Юлия Александровна Лавряшина

Кто эта женщина?

© Лавряшина Ю., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Часть первая

Машина выскочила из мрака прямо на нее.

По глазам резанул свет фар, и Кира, не успев испугаться, зажмурилась. Ноги приросли к земле.

Удивительно, что кроме нее, Киры Максимовой, ни одного человека на аллее не оказалось. Оглушенная внезапностью нападения, через секунду она открыла глаза. Ослепляющие лучи метнулись вбок, выхватив из ранней южной темноты мощные стволы деревьев, искривленные ветви, аккуратные ряды кустов.

Кира не распознала марки машины, хотя разбиралась в автомобилях. Тем более не увидела номера. Правда, когда она вгляделась, ей показалось, будто она уже знала его – три семерки. Вот оно – абсолютное счастье! Гибель пронеслась от нее в полуметре… В двух местах снесло металлическую ограду аллеи и кирпичную башенку над канализационным люком – а ведь башенка эта казалась бетонным бункером. И так легко сломалась…

Взрыв подушек безопасности в машине оглушил Киру, в голове поплыло, будто ее контузило ударом и грохотом. Уродливо вмятая – так над куклами забавлялись в детстве, вдавливая им то подбородки, то лбы, – морда автомобиля застыла на расстоянии ее вытянутой руки. Она выдохнула дым, бессильно захлебнувшись бензинной слюной.

Что вот-вот может рвануть, Кире в голову не пришло… Но какие-то мысли ожили: она начала искать телефон, силясь вспомнить, на какой номер нужно звонить, чтобы позвать на помощь.

Кажется, в этот момент Кира и поймала его взгляд. Она не сразу поняла, что на перекрестке действительно стоит человек. На ум пришло: Черный Человек… Он стоял молча и смотрел на изуродованную машину, в которой, может быть, никого не осталось в живых… За душами пришел?

Удар ножа в машине отсек страшное: подушка с шипением сдалась кромсающей ее руке. Кире все слышалось глухо, как будто это она была заперта внутри, с берушами страха. Дверца распахнулась, мелькнуло лицо, показавшееся ей желтым под белесым мочалом кудрявых волос. Водитель скользнул по ней мутным взглядом: жива? Выскочил и обежал автомобиль сзади, отпечатавшись в Кирином мозгу клетчатым пятном рубашки.

«Там пассажир?!» Она бросилась следом. Обогнула машину, поскользнувшись на слякотных плитках, ухватилась за ручку задней двери и только тогда увидела: клетчатое пятно колотилось о землю. Кира не поняла, что происходит, сердце провалилось от страха, но кричать ей показалось неловким, даром что никого вокруг не было.

Как никого? Она обернулась. Черный Человек стоял на «зебре», точно вырос из темной ее полосы. Это выглядело так ненатурально, что могло быть только галлюцинацией. Разве реальный человек способен вот так спокойно взирать на то, как кто-то рядом бьется в конвульсиях? Или ему с «зебры» не видно?

– Здесь человеку плохо! Вы поможете? – крикнула Кира больше от отчаяния, чем поверив в реальность мужчины.

Но тень неожиданно двинулась, приблизилась, с каждым шагом обрастая плотью, и обернулась живым человеком. Вглядываться в лицо, прикрытое длинным козырьком бейсболки, было некогда, да и неудобно, так что Кира не разобралась толком – молод он или стар. Бывшие хиппи тоже носят бейсболки и джинсы…

– Что с ним, а? – Она не была трусихой, но не могла заставить себя коснуться чужой крови.

Ответ прозвучал безразлично, будто они смотрели сюжет новостей, а не стояли над корчившимся у их ног человеком:

– Похоже на приступ эпилепсии…

– А… И что с этим делать?

– Ничего. Скоро пройдет. Дайте-ка… вон!

Схватив с верхушки куста указанный ей небольшой обломанный конец ветки, Кира протянула его мужчине, не понимая, чего хочет этот странный человек. А он, улучив момент, когда больной застонал, ловко сунул распорку между его челюстями и придержал, дожидаясь, пока зубы не стиснут древесную палочку.

– Чтоб язык не откусил… – Мужчина сдернул наброшенный на плечи темный пуловер и комком сунул его под голову пострадавшего. – Затылок еще разобьет… Вы «Скорую» вызвали? Так вызывайте. И полицию. А я, пожалуй, пойду.

– Куда?! – Кира вцепилась ему в локоть. – Я не останусь тут с ним! Я не знаю, что делать!

Он отвернулся, пряча лицо:

– Больше ничего и не сделаешь. Надо ждать медиков.

– Давайте ждать вместе! Я… Я боюсь… А вы видели, что произошло, вы должны… как это… Дать показания!

Опустив голову так, что Кира видела один козырек, мужчина быстро спросил:

– А вы поняли, что произошло?

– Он вылетел на меня… Я даже…

– А почему, по-вашему, он вылетел на аллею?

Кира потрясла головой. Пока «Ниссан» ехал по дороге, она не обратила на него внимания. В те минуты ее занимало одно: хотелось рассеять по уголкам незнакомого города всю тяжесть, какую она привезла с собой. Эту тяжесть быстро сдуло бы ночным бризом – крымским городкам не привыкать принимать людские горести и освобождаться от всего, что привозят с собой люди, весь год мечтающие выплакаться на груди моря.

– Этот ублюдок свернул, потому что я стоял на переходе, – произнес Черный Человек так ласково, будто говорил о любви.

Кире стало не по себе:

– Почему – ублюдок? А вы… Почему вы там стояли?

– Он несся как сумасшедший. Такую кирпичную дуру не снести просто так… Бетонную балку видите?

– Но вы видели, как он несется, и стояли? Вы что – хотели, чтоб он врезался?

– Лучше в нее, чем в толпу подростков. За поворотом – ночной клуб. В это время отдыхающие туда валом валят.

«Отдыхающие?! Значит, он местный, раз так говорит», – промелькнуло в Кириной голове.

– Наверное, тоже ублюдки еще те, но их мне почему-то больше жалко.

– Так вы… – У нее пересохло в горле, голос осип. – Специально, что ли?!

Кажется, он улыбнулся: подбородок, выглядывавший из-под бейсболки, дрогнул:

– Будем считать, я его остановил. И благодаря мне он не стал убийцей. Очнется, спасибо скажет.

– Думаете, он что-нибудь вспомнит? – с сомнением пробормотала Кира.

– Память – штука причудливая. Заранее не угадаешь, что в ней останется. Столько всякой ерунды помнится!

– Но он мог вас убить! Сбить насмерть…

– Да, убить, убить… Нет, не мог. Главная история моей жизни еще не началась.

– Вы о чем? Я вас не понимаю…

Из-за поворота показались синие проблесковые огоньки «Скорой», сирену ночью включать не стали. Кира обрадованно рванулась навстречу, замахала руками.

– Сюда! Скорее! Как быстро приехали, да? – Она оглянулась.

Мужчины не было. Только несчастный эпилептик лежал распластанный на траве рядом с побитой машиной.

* * *

Куда он делся?! Пока врачи укладывали раненого на носилки, грузили в «Скорую», пока подъехавшие гаишники выясняли у нее, как все произошло, Кира неотступно думала о Черном Человеке.

– Свитер ваш? – Молодой инспектор протянул ей комок. – Придется хорошенько его постирать…

– Ничего, – кивнула она.

И сунула пуловер в пакет, отыскавшийся в сумке. На всякий случай она всегда носила с собой пакет, как ее прабабушки в свое время прихватывали перед выходом из дому авоську. И вот – пакет пригодился!

– Вас подвезти? – поигрывая бровями, спросил инспектор.

Кира испуганно отказалась:

– Нет-нет! Мне надо пройтись. Успокоиться.

– Вы осторожней, – протянул инспектор разочарованно. – Если что, номерочек ваш у меня имеется…

«Если – что?» – неприязненно подумала Кира, но уточнять не стала. Ей хотелось поскорее уйти от этих людей в форме, от разбитой машины, от сбежавшихся зевак – наверное, тех, кого и спас тот человек на перекрестке. Она не могла понять, почему ни словом не обмолвилась о нем инспектору… По ее словам было записано, будто машину просто вынесло на аллею. Водитель не справился с управлением… Возможно, спьяну. Скорее всего, именно так все и произошло. А если, очнувшись, эпилептик даст другие показания… Что ж, она вполне могла и не заметить никакого Черного Человека!

Ей стало легче от того, что все в мыслях ее упорядочилось. Осталось только решить для себя: кто же тот парень, что растворился в воздухе? Благородный спаситель подростков или псих, который ловит ночами адреналиновый кайф?

Ноги несли ее неудержимо, и Кира начала задыхаться от быстрой ходьбы. До нее не сразу дошло, что идет она не туда – дом на горе, в котором она сняла комнату, остался не то позади, не то в стороне. Заставив себя остановиться, Кира прислушалась. Шум прибоя терялся в хаосе звуков, рвущихся из дверей ресторанов и кафе. Проводить там вечера ее совсем не тянуло.

«Да никто особенно и не предлагал! – напомнила она себе. – Станислав? Да он удавился бы… Интересно, почему он так любит, чтобы его называли полным именем? Никакого Стаса или Славы… Пафос во всем. Как там, в «Евгении Онегине»? Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог. Что-то вроде того. Хотя, если точнее, во времена Пушкина в этой фразе подразумевалось соблюдение родными светских приличий…»

Ее саму удивило, что в памяти всплыли пушкинские строчки – она не была такой уж любительницей стихов. Но какие-то обрывки иногда вспоминались ей весьма кстати, вот как образ есенинского Черного Человека сейчас, и некоторым она казалась вполне начитанной девушкой. И ей действительно нравилось провести вечер с книгой, но только не со сборником стихов. Уж скорее она взяла бы европейский триллер из серии «Интеллектуальный бестселлер». Кире как-то попался один… Открыла она книгу с опаской, но чтение оказалось отнюдь не занудным, а довольно-таки увлекательным. И это подняло ее самооценку, которую Станислав столь упорно занижал…

– Не думать о нем, – пробормотала она как заклятие.

Затем и приехала сюда, чтобы очиститься ото всех воспоминаний. Родительский дом остался за полторы тысячи километров от Крыма, но Кира еще не успела соскучиться. В ее возрасте пора было обзавестись собственным жильем, но Станислав этого так и не предложил, они жили с ним в съемной квартире. Сейчас Кира не могла понять, ждала ли она предложения от него или боялась этого?

В Подмосковье в такой час тихо пели кузнечики, а здесь – взахлеб! – огромные южные цикады. Тут все было ярче, сильнее, звезд на небе – в два раза больше! Кира чувствовала, как быстрее бежит кровь, и хочется мчаться куда-то, карабкаться в горы, прыгнуть в волну со скалы… Кажется, впервые в жизни Кира делала все, о чем мечтала, и никто не натягивал вожжи: «Куда?! Шею сломать захотела?» Ладно бы мама… Но и Станислав не давал ей сделать и шагу… Просто не верил, что Кира сможет не раздавить при этом половину земного шара или не переломать ноги.

Он диктовал ей каждое действие, каждый вздох: «Что ты смотришь? Ну как можно смотреть такую чушь?! И не клади сюда телефон – кто-нибудь на него сядет». Они жили вдвоем – кто мог сесть на диван рядом с ней? Обычно Станислав садился в кресло напротив, сверлил ее холодным взглядом и с наслаждением забрасывал удочку с крючком-придиркой, а Кира обязана была поймать. Почему никто не замечает, что рот у нее порван – в кровь?

По его разумению, она все делала не так. Да и сама не дотягивала: слишком высок лоб, не прикрытый темными волосами, спускавшимися до плеч, – хорошо бы челочку выстричь… Сложена, как долговязая девочка-подросток, груди совсем нет! Не любит губы подкрашивать… Да и брови нынче в моде более темные… Ее синие глаза, которые всем так нравились, и то вызывали в нем чувство протеста: «Ты как будто в цветных линзах… Они у тебя неестественно яркие! А сама вечно бледная…»

Почему она все терпела? Она, которая в детстве была драчуньей и в институте могла постоять за себя.

– Ты дерзкая, – заметил Станислав в их первую встречу, когда Кира наотрез отказалась с ним выпить. – Это мне нравится.

И начал планомерно выдавливать из нее дерзость… А когда не осталось ни капли, потерял к ней интерес и ушел к другой. Ведь, кроме той самой дерзости, в Кире не оказалось ничего, достойного доброго слова: диплом пищевого института не стал защитой – Станислав все равно чуть ли не плевался от всего, что она готовила. И каждый вечер вспоминал, как вкусно кормила его бабушка, когда он приезжал на каникулы. Про мать не говорил, наверное, ей тоже от него доставалось, решила Кира. Узнать наверняка не довелось: Станислав так и не представил ее родителям. Теперь-то Кира понимала, что изначально была для него проходным вариантом.

Он был недоволен тем, как она стирает и гладит, делает уборку и ведет себя в постели. Находил грязь на кухне и в туалете, даже если Кира только закончила оттирать кафель… Порой ей казалось, что Станислав еле сдерживает бешенство, в котором она просто захлебнулась бы, если б хоть раз он дал ему выход. Почему он не ушел раньше? Три года пытки – зачем? И как оба они не сошли с ума? Он не дурак и, конечно, сразу же понял, насколько далека Кира от выпестованного им образа… И не смог простить ей того. Мучил и себя и ее, уже молившуюся ночами, чтобы он влюбился в кого-нибудь и сам захотел уйти. Ее он не любил совершенно, не жалел, не баловал, ею не восхищался…

Но и не истязал в том смысле, как это понимают в полиции, куда женщина может обратиться, только зафиксировав следы побоев. Кровоточащее сердце не видно никому.

Дернув ремешок сумочки, как поводок, Кира в голос усмехнулась: последняя фраза – уже перебор! Это из слезоточивых романов, которых она никогда не читала. Ей нравились триллеры… Вот жизнь и наполнилась ужасом. То, что человек читает, похоже, моделирует его жизнь.

Она спустилась к морю настолько, что стало слышно его дыхание, и утраченное было успокоение начало потихоньку к ней возвращаться. Улыбнувшись, Кира подумала с облегчением: «Здесь у меня начнется другая жизнь. Я же мечтала поселиться у моря! Что мне мешает?» Сомнения и страхи еще опутывали ее, и не отпускало ощущение, будто она рвет их с каждым шагом, а они нарастают снова.

Хотелось поскорее освободиться от силков прошлого, но настоящее тоже подбрасывало ловушки – один Черный Человек чего стоил! Мелкий озноб пробегал по спине волнами, и Кире хотелось поскорее окунуться в теплую черную воду, в которой купались звезды и отсветы дальних фонарей.

На пляже в это время почти никого не было, на что она и надеялась. Невдалеке играли девушка с собакой, кажется, родезийским риджбеком, но в темноте невозможно было разглядеть, есть ли на спине особая встречная полоска шерсти, которой отличается эта порода. Собак Кира никогда не боялась, и, если б тот пес бросился за ней в воду, она бы только обрадовалась. Побороться с такой псиной на мелководье – вот это забава!

Но риджбек лишь принюхался, вытянув красивую гладкую шею, запомнил новый запах и вернулся к хозяйке.

У каждого, кто ищет любви, должна быть собака.

* * *

Ничего бы дальше не произошло, если б не крот.

Он лежал у самой тропинки. Кира катила на велосипеде, и просто чудо, что она заметила это маленькое тельце в траве. Удивительно, но Кира Максимова еще ни разу не видела кротов живьем, только в детстве – в чешском мультфильме. Но тут ее почему-то чуть не выбросило из седла: «Кротик!»

Он был мертв. А над ним печально колыхался юный папоротник, не закрывавший тельца, но ласкающий его легкой тенью. Наверное, зверек угодил в ловушку смерти недавно, потому что выглядел совсем как живой. Его темная шкурка в прорезях тени поблескивала на июньском солнце, и крот точно в безмятежности спал, да так крепко, что не почувствовал, как Кира перевернула его палочкой. Теперь крошечные передние лапки были подняты вверх, а задние вытянуты, будто он сладко потягивался.

Присев над ним, Кира вздохнула:

– Ах ты, бедный…

Ей хотелось думать, будто кротик умер счастливым. Вот только она понятия не имела, что может сделать счастливым зверька, который всю жизнь проводит в кромешной тьме. Может, этот родился бунтарем и решил переломить судьбу? Выбрался на солнце и задохнулся от восторга… Как и она сама, перебравшись к морю. С той разницей, что она собиралась жить, а не умирать.

Одному только морю Кира могла доверить зализать свои раны. Пересчитывать их казалось ей делом неблагодарным, но набралось их достаточно: ночами боль сводила ее с ума. Ей грезилось, будто море вылечит все в считаные дни, но не отпустило до сих пор… И Кира начала сомневаться, стоило ли бежать из Подмосковья.

Почему-то такие раны называют душевными, но она страдала физически. Ее корчило в постели так, что приходилось плестись на кухню и глотать за один прием и обезболивающее и снотворное. Тогда к рассвету сну удавалось успокоить ее, и она просыпалась к полудню, проклиная себя за то, что потеряла еще один день и не отправилась на поиски работы. А деньги кончались… И Кира клялась себе выпить таблетки еще до ужина, чтобы успели подействовать. Пора было менять режим. Пора было менять все.

Выбрав палку покрепче, Кира выкопала ямку под кустом земляничника. Потом, не найдя лопуха, которым хотела, как саваном, обернуть кротика, сорвала несколько листьев каштана, выбирая из них покрупнее, и перекатила мертвое тельце. И вдруг увидела на земле телефон.

На секунду Кира замешкалась, решая, похоронить ли сперва зверька, а потом поднять телефон, или сделать наоборот. И все же решила, что телефон никуда не денется, а кротика лучше поскорее предать земле. Не то чтобы ей мерещился запах или что-то мешало, но хотелось сделать все по-человечески, ведь речь шла о смерти. А к ней нужно относиться уважительно.

Она перенесла крота и бережно уложила его в могилку, укрыв листьями каштана. «Хоть он и конский, но кротику не навредит». Кира сгребла выкопанную землю ладонями и засыпала ямку.

– Ты жил в земле… уж не знаю, нравилось тебе это… или нет, – бормотала она вполголоса. – В земле нашел и последний приют. Надеюсь, тебе будет здесь хорошо… Если рай для животных все же существует, пусть тебе отыщется там хорошее местечко.

Сделав небольшой бугорок, она зачем-то опустила на него руку, словно крот мог ощутить эту последнюю ласку. Зверек ничего для нее не значил, и все же у Киры отчего-то тоскливо сдавило сердце…

«А если б я наткнулась на какой-нибудь острый сучок здесь, в лесу? – подумалось ей. – Прямо в сердце… Кто похоронил бы меня? Ни одного знакомого человека в Крыму… Кроме квартирной хозяйки, которая за порог не выходит. Я так и валялась бы под кустом?»

Болезненно усмехнувшись, она тщательно отряхнула ладонь. Велосипед послушно ждал ее под кипарисом. Кира взялась было за руль, но вспомнила про найденный телефон. То, что он оказался недорогим, кнопочным («Кто сейчас еще пользуется такими?»), сразу освободило ее от угрызений совести – невелика потеря! Хозяин наверняка успел купить себе другой, разыскивать его и смысла нет…

– А мне ты зачем? – проговорила она вслух и смущенно хмыкнула, оглянувшись.

Но в пригородном лесу никого не было в этот час – отдыхающие сюда не забредали, а у местных рабочий день был в разгаре. Никто не увидел того, как Кира нажала кнопку и пролистала телефонную книгу. Все, как у всех: мама, папа и несколько безымянных номеров. Зато в альбоме обнаружилась фотография. Всего одна: молодой мужчина в темной футболке сидел за столиком, за его спиной растопырила листья пальма в кадке, а за окном… Море? Значит, фотография была сделана здесь.

– Привет! – Кира улыбнулась, разглядывая лицо. Выражение его было немного застенчивым. – Ты загорелый… Местный, да? Мне казалось, что парни в приморских городах… посвободнее, что ли. У тебя темные волосы или просто снимок некачественный? Как тебя зовут?

Немного поколебавшись, она открыла отправленные сообщения – в них могла найтись какая-нибудь зацепка. Зачем-то необходимая… Нет, обычное любопытство тоже давало о себе знать, но было нечто еще, чего Кира пока не могла определить словом. Почему у нее подрагивали руки и замирало сердце? Она не знала.

«Не обижайся на то, что я наговорила».

У нее дрогнул усмешкой рот: так телефон принадлежал женщине! Как это знакомо – пытаться помириться с помощью сообщения. Адресовано Илюше. Видимо, парень на снимке и есть Илюша. И еще ему же: «Вернись, умоляю тебя!»

– О, да он умеет заставить страдать! Только с виду такой милый? А тут уже целое письмо…

Усевшись на траву рядом с велосипедом, Кира начала читать, цепенея с каждой секундой: «Я мечтаю, чтобы эта ночь стала для меня последней. Но я не могу этого сделать… Не могу. Если ты не вернешься, я пойму, что больше не нужна тебе. Я уйду. Совсем. Но ты ни в чем себя не вини».

– Неужели с собой покончила?! – вырвалось у Киры.

Опустив телефон, она уставилась в пространство, не замечая, как тяжело дышит. В ее руке лежало упакованное в мертвый пластик живое человеческое горе. Эта женщина, имени которой она не знала, могла уже быть мертва, как тот крот, которого Кира только что похоронила.

Она помертвела: этот зверек стал посланцем из мира мертвых. Та несчастная отправила его, чтобы привлечь внимание к телефону, который она… Выбросила? Потеряла? Или этот чертов Илюша небрежно избавился от него после похорон, просто швырнув в траву?

Кира заторопилась:

– Что он ответил ей?

В тот вечер, когда женщина писала прощальные слова, ответа не пришло.

– Вот гад! – не сдержалась Кира. – Так, а это днем раньше. Ого, в шесть утра? «Открой». Пил он, что ли, всю ночь?

Ей показалось странным, почему Илья набрал пусть краткое, но сообщение, а не позвонил, ведь спьяну одну кнопку найти куда проще, чем нажать несколько… Почему? Боялся, что она не возьмет трубку?

«Прости, все кончено».

Несколько раз перечитав эту фразу, Кира попыталась представить, что должна была испытывать женщина, получившая такое сообщение. Если любила… Ей-то Станислав в лицо сказал, что уходит. За минуту до тех слов Кира не сомневалась, что ждет их, а теперь сходила с ума от боли. Каково же той, которая любит? Разве продохнешь такую муку? Как же она с этим справилась? Она… Кто она? Как ее звали?

Кира спохватилась: «Ох, почему – звали… Может быть, обошлось, и она живет себе преспокойно. Что-нибудь еще он писал ей в тот день?»

Вдруг телефон чуть не выпал у Киры из рук: тот день, это же… август.

– Так это было почти год назад? Сейчас только июль. Если она умерла… Боже.

Мысли вспыхивали молниями и обрывались, заставляя Киру вздрагивать то от страха, то от догадок, которые она тут же и отметала. Позвонить ее матери? Номер есть. И что спросить? Ваша дочь действительно умерла? Да зачем ей все это?! Своих забот – не разгрести…

Вскочив, она сунула телефон в висевшую через плечо сумку – не бросать же его снова! – и оседлала велосипед. Но прежний задор куда-то ушел, хотя Кира любила и спорт, и скорость.

«Не думать о них. Не думать».

Она попыталась вытеснить этих виртуальных людей вполне реальным, только погребенным кротом, который потянул за собой целую череду воспоминаний о животных, похороненных в разных городах. Отец Киры был военным, и они часто переезжали. Но только в один город она все эти годы мечтала вернуться… И вот наконец это случилось. Она прилетела в свой Зурбаган. Правда, на самом деле он назывался иначе…

Грин был не то чтобы любимым писателем Киры, а скорее единственным, чьи книги она приняла душой еще в детстве. После него любая проза казалась ей блеклой, мертвой, скучной… Увлекали лишь триллеры, которыми она щекотала нервы. Но после них Кира опять возвращалась к рассказам о Лиссе, чтобы вдохнуть настоящего волшебства.

Люди, бесстрашно выбиравшиеся из-под обложек книг Грина в ее мир, казались Кире более живыми, чем одноклассники или соседи. Жажда жизни героев заставляла ее задыхаться от восторга и отчаяния, ведь она понимала, что ей не суждено стать такой, как гриновские персонажи, подчас жуликоватые, злые, но такие яркие… Влюбиться в такого – и жизнь удалась. Принесет ли это счастье? Сомнительно. Зато переживаний такой роман доставит целую палитру! Не то что со Станиславом…

Почему-то ни разу она не примерила к себе образ Ассоль, даже в пору смутных мечтаний о несбыточном. Кире всегда было страшно стать девочкой, над которой смеются. К подвигу Ассоль, сумевшей пронести свою мечту живой сквозь град камней, летящих со всех сторон, Кира была не способна. Одно дело ввязаться в потасовку с мальчишками, спасая кошку, которую те подвязали за хвост к дереву, и совсем другое – раскрыть перед всеми себя истинную. И вот такой, можно сказать, обнаженной, пройти сквозь толпу.

Ей легче было спрятать сокровища, вызревшие в душе, в собственные глубины, чем предъявить их враждебному миру.

* * *

Пока извилистыми улочками, закованными в прохладные каменные ограды, которых так приятно было касаться ладонью, Кира возвращалась к маленькому домику, где сняла комнату, ей вспомнился ее первый пес. Тогда они жили в сибирском поселке, где она и родилась, и пошла в школу. Там не принято было провожать детей, крепко держа за руку, даже в первый класс: каждый знал каждого, и любой мог поклясться, что негодяев среди его соседей нет.

Поэтому Кира одна ходила в школу. И вот однажды по пути встретила этого рыжего пса. После него были и другие собаки и кошки, но тот оказался первым, и Кира всегда вспоминала его, если речь шла о ее питомце. У него были солнечные глаза и самая улыбчивая пасть в мире. Если между человеком и собакой бывает любовь с первого взгляда, это как раз такой случай. Кира рыдала в ногах у матери, умоляя пустить ее лучшего друга Ржавчика в дом, пока отец не вернулся со службы и не проговорил, по обыкновению, так тихо, что все вокруг замирали и вслушивались:

– Не шмотку модную клянчит. Не телефон новый. Живое существо. Это хорошо, мать… Надо пустить.

Три года с Ржавчиком были полны радостного света. Пес встречал ее из школы, и они наперегонки неслись по поселку. Выскакивали на высокий, крутой берег и по торчавшим из сыпучей земли корням сосен сбегали к любимой, в их местах еще широкой Томи, чтобы проверить – все ли рыбаки целы? А заодно угоститься, если кто окажется с хорошим уловом. Угощался, конечно, Ржавчик, а Кира сидела на камнях и болтала с рыбаками, делясь школьными новостями. Она и теперь не сомневалась, что им было интересно.

Но однажды Ржавчик не появился после уроков. Вместе с матерью Кира обегала все окрестности, потом и отец подключился, даже своих солдат погнал на поиски…

И они нашли.

Пес лежал под высокой елью, вытянув лапы совсем, как этот кротик, только на боку, а не на спине. Его солнечная шерсть показалась Кире грязно-коричневой… Почему-то она в первую же секунду поняла, что это кровь, много крови. Коленки она разбивала, конечно, локти обдирала, но там крови было немного. А из Ржавчика она вытекла, кажется, вся.

Потом, уже взрослой, Кира пыталась понять: зачем отец показал ей, десятилетней, убитую собаку? Мог же похоронить сам, солдат запрячь… Но он взял Киру за руку и подвел к той ели.

С тех пор в их доме не ставили новогодних елок, она видеть их не могла. Станислав притащил искусственную, хотя она просила не делать этого. Весь праздник кололась воспоминаниями… Капли крови Ржавчика поблескивали на мертвых ветвях. В полночь Кира загадала: «Я хочу, чтобы мы расстались с ним в этом году… Пусть отвяжется от меня!»

Желание сбылось. Почему же теперь было так пакостно на душе? Хотя Кира точно знала, что возвращения Станислава она не желает. И поставить елку ему больше не позволит… Для нее это дерево было куда более траурным, чем кипарис, с которым ничего плохого в ее жизни не связано. Как раз к кипарисам, в Крым, отца и перевели через месяц после смерти Ржавчика, и Кира до сих пор была благодарна морю за то, что оно исцелило ее тогда.

Прошлое рыжего цвета так утянуло Киру, что мельтешащие перед глазами солнечные пятна сгустились, как занавесом задернув реальность. Что там оказалось на дороге? Выбоина в асфальте, которым несть числа? Или камень попал под колесо? Велосипед споткнулся, пошел юзом и рухнул на асфальт вместе с Кирой, не успевшей нажать на тормоз.

Отключилась она на какой-то момент? Или это ей лишь почудилось, потому что от боли в колене потемнело в глазах? Когда в голове прояснилось, Кире показалось, будто она очнулась в другой реальности… Эта улица здорово походила на уже знакомую ей – проходила тут пару раз. Кажется, это крыльцо с витыми перилами, заманивающее в какое-то кафе или магазинчик, уже видела прежде. И этот старый инжир, росший посреди тротуара…

Надо было добраться до него, уползти с проезжей части, пока ее вдобавок не переехали… Но не успела она приподняться, как чьи-то руки подхватили ее под мышками, протащили немного и усадили на бордюр.

– Вот так, милая… Сейчас.

От боли еще мутилось в глазах, но Кира смогла разглядеть невысокую худенькую женщину, храбро выскочившую на дорогу и поднявшую велосипед. Встряхнув, как будто приводила в чувство, она вывела его на тротуар и прислонила к стене. Потом снова склонилась к Кире, и лицо ее сморщилось от жалости:

– Встать сможете? Впрочем, нет. Сидите здесь, я принесу…

Что принесет – женщина не договорила и опять куда-то убежала. В дверном проеме вспыхнули каштановые волосы, не закрывавшие длинной шеи, мелькнула светлая хлопковая рубашка. Кира прищурилась: над входом выбившаяся из клубка пряжи нить закручивалась вывеской «Кошачье царство». А следы кошачьих лап отпечатали на старой, очень похожей на корабельную, доске – «Музей-кафе».

«Я попала в царство кошек? Вовремя! Говорят, они залечивают раны…» Она разглядела колено, ободранное, как в детстве, чуть не до кости. Попыталась согнуть ногу и застонала.

– Вам помочь?

Остановившиеся рядом кроссовки были большими. Это оказалось единственным, что она могла сказать о них определенно. Когда-то они были, кажется, белыми…

Кира подняла глаза:

– Спасибо. Мне, кажется, помогают. Наверное, она… эта женщина… за аптечкой убежала.

И указала подбородком на ведущие к двери кафе кошачьи следы, нанесенные краской на асфальт. Высокий парень, улыбавшийся ей сверху, оглянулся:

– Мама уже успела? Она у нас шустрая.

– Мама?! Мне показалось… моя ровесница.

Парень мгновенно театрально расшаркался, не обращая внимания на прохожих:

– Я передам ей комплимент.

«А ему-то лет двадцать? – попыталась определить Кира. – Какой рыжий! Смешным не выглядит, вот странно. Наверное, потому, что черты – правильные. Веснушек нет. И глаза – темные».

Он вдруг смело коснулся ее ноги:

– Вас сбили?

– А? – Кира чуть дернулась от прикосновения. Больно. – Не трогайте. Нет… Это все кротик…

– Кролик? Белый? Так вот ты какая, Алиса! Не признал…

– Да нет, кротик… Крот. В общем, я… просто задумалась. Наверное, в какую-то яму угодила колесом.

За его спиной прозвучал знакомый голос:

– Там тротуарная плитка валялась, я убрала.

Отступив, парень сделал жест руками, уступая матери дорогу:

– Прошу, доктор! Пациентка ваша.

– Шут гороховый. – Женщина беззлобно усмехнулась и поставила на тротуар большую холщовую сумку с красным крестом. – Уверяю вас, рана не смертельна. Сейчас промоем и заклеим. А потом я отвезу вас в травмпункт.

– Я сам отвезу.

– В травмпункт? Но…

– Я отвезу!

– Хорошо. А потом Антон отвезет вас в травмпункт.

Поверх ее плеча показалась голова сына:

– Если что, Антон – это я. А мою мамочку зовут Лариса. Она о-очень хорошая! Хоть и не рыжая. Это я в папочку!

– Уймись. – Лариса толкнула его локтем. – Иди готовь машину.

– А чего ее готовить? Вон стоит.

Невольно проследив, куда он указал, Кира попыталась угадать, на которой ей предстоит поехать. Но, заметив насмешливый взгляд Антона, быстро опустила глаза.

Лариса полила ее рану перекисью водорода, и белая пена вовсю пузырилась, смешиваясь с кровью. Больно не было, но Кира поморщилась – жуткое зрелище!

Антон, склонившись над ними, прищелкнул языком:

– Красиво, черт возьми! Вполне в духе современной живописи. Как вас зовут? Кира? А давайте, Кира, вместе делать деньги? Вы будете разбивать колени, мама поливать вас перекисью, а я объяснять зрителю концептуальность этой инсталляции!

– Я тебе рот пластырем заклею, – пообещала Лариса. – Вот такое чудище я произвела на свет…

– Тогда надо и руки бинтом связать, чтобы я не расклеился. А как же я без рук буду машину вести? А мамочка у нас глупенькая, она машину до сих пор не научилась водить. Но она все равно о-очень хорошая!

Выдав идиотский смешок, развеселивший Киру, он погладил мать по волосам. Она дернула головой:

– Сын, сгинь!

– Звучит, как заклинание. – Антон испуганно прижал пальцы к губам. – Мамочка-ведьма?

– Да ты уйдешь или нет?!

Его глаза округлились и увлажнились слезой:

– Ты меня не любишь, мама? Ладно, ладно, не бей. Пошел выводить коня из стойла. Кира, вы сидите пока тут, я вернусь за вами.

Невольно потянувшись за ним взглядом, Кира заметила, что он немного прихрамывает, но не решилась выяснять у Ларисы причину. Осторожно прижав к ее ране марлевый квадратик, та аккуратно прикрепила его пластырем и большими пальцами разгладила полоски.

– Забавный у вас сын, – сказала Кира, надеясь, что это не прозвучит обидно.

– Замечательный, – охотно подхватила Лариса. – На него во всем можно положиться. Это он от смущения дурачится. Видимо, вы произвели на него впечатление…

У нее были такие же правильные черты, как у сына, только гораздо мельче, изящнее. Вокруг миндалевидных карих глаз прорисовались морщинки, но Кире они показались прелестными. Лариса была из тех женщин, которые и после сорока притягивают взгляды, хотя в ней не ощущалось и намека на показную сексуальность, восхваляемую «глянцем». О такой женщине хотелось сказать: леди.

Разглядев ее исподтишка, Кира решила, что такого лица она в жизни не видела. Точеное, им хотелось любоваться и любоваться – просто потому, что вот такой и бывает истинная красота…

– А я только что кротика похоронила, – вырвалось вдруг у Киры.

Ловкие Ларисины руки замерли:

– Где?

– Там, в лесу.

– Это вы из-за него так расстроились?

Кира невольно вздохнула:

– Да нет. Не только… Своего пса вспомнила…

– Понятно… Наши мертвые никуда не уходят.

Она встала, но, заметив, что Кира тоже пытается подняться, быстро удержала ее за плечи:

– Сидите, сидите, Антон поможет!

Кира смутилась:

– Но это как-то…

– Удобно. Он крепкий парень. Правда… А вот и он – тут как тут!

«Она хотела рассказать мне, что у него с ногой, – догадалась Кира. – Интересно зачем?»

Вынырнув из-за большого джипа, Антон развел руками, изобразив восторг:

– Совсем как новенькая!

– А зачем в травмпункт? – захныкала Кира. – Вы же так хорошо все сделали. Может быть, не надо?

Беззвучно рассмеявшись, Лариса покачала головой:

– Я же не врач. Возможно, требуется швы наложить. Не бойтесь, Антон побудет с вами и потом отвезет домой.

Нахмурившись, Антон закатил глаза, что-то высчитывая:

– Это будет стоить…

– Сын, прекрати! Кира, я покараулю ваш велосипед. У нас он будет в безопасности.

– В вашем музее? Или это все же кафе?

– А вы приходите потом – мы вам все покажем и расскажем. Вас ждет увлекательное путешествие…

– В кошачье царство? Уже хочу! Спасибо вам.

– Да не за что…

Антон не выдержал:

– Данке шон! Битте шон! Ах-ах! Все, погнали. – И наклонился к Кире. – Цепляйтесь за шею.

– Антон! – вскрикнула Лариса и, опомнившись, добавила скороговоркой: – Может быть, Кира сама?

– Я справлюсь! – отрезал он.

«Значит, у него что-то серьезное, не просто так хромает, раз она всполошилась».

Кира хотела было уверить его, что прекрасно допрыгает до машины на одной ноге, но Антон подхватил ее на руки и понес к стоявшему поодаль кофейного цвета «Фольксвагену Поло». Передняя дверца была гостеприимно открыта, а сиденье откинуто, чтобы она могла ехать полулежа.

– Нормально?

Он навис над ней, но в этой позе не было угрозы – и глаза, и губы улыбались. Никакого напряжения в лице, будто ему и впрямь было совершенно нетрудно ее перенести. От Антона шло тепло, которое хотелось потрогать.

У Киры слегка сбилось сердце от этой живой солнечной волны, накрывшей ее с головой. Она поймала себя на мысли, что впервые со времен знакомства со Станиславом другому человеку удалось смутить ее своей близостью.

– У вас глаза цвета моря – не синие, не зеленые. Морские. Вы должны были приехать сюда, – неожиданно проговорил Антон. – Бог вас пометил… Вы же останетесь?

– Не знаю. Хотелось бы…

– Что мешает?

– Пока у меня ни жилья, ни работы.

– А нам как раз нужен администратор!

Она усмехнулась:

– Это ты сейчас придумал?

Рука, натянувшая ремень безопасности, замерла над ней:

– А я только хотел предложить перейти на «ты»!

Кира засмеялась:

– Ну, пристегни же ремень!

Он потянул широкую лямку:

– Любишь опережать события?

Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча, потом он усмехнулся:

– Глупость брякнул. Больше не повторится.

«Никогда?!» – чуть не вырвалось у нее.

Устроившись за рулем, Антон произнес уже весело:

– Если б мы не спешили спасать твою коленку, я покатал бы тебя по городу. Он заслуживает персональной экскурсии.

Кира собралась с духом:

– А что, если как-нибудь потом? Когда моя нога заживет…

– Устроим! – оживился он. – Отлично! Я тебе расскажу все местные легенды.

Вел он мягко и уверенно, на поворотах Кира ни разу не поморщилась от боли. Чтобы не коситься на Антона, она поглядывала в окно, пытаясь запоминать названия улиц. В ее подмосковном городке тоже была Садовая, как и в Москве, но, конечно, не было Скалистой, Орлиной и проезда Теплой Бухты. Кира невольно улыбалась, вслушиваясь в их звучание: «Я нашла свой Зурбаган…»

Ей нравилось, что улочки змеились, путая приезжих, пытались заманить старыми каменными лестницами в полусумрак чужих дворов, где шла тайная жизнь, которую нестерпимо хотелось подсмотреть. Все эти дни здесь Кира этим и занималась: на цыпочках поднималась и спускалась, цепляясь за стены, слепленные из камней разной формы и величины еще, казалось, в Средние века. А возможно, так оно и было.

Кира ни у кого не выясняла, сколько лет этому маленькому городу и кем он основан, для нее каждый переулок возникал на глазах, вырастая прямо под ее ногами. То, что она жила здесь в детстве с родителями, не имело значения, ведь те воспоминания затерлись в памяти и больше походили на сны. Забылись и потоки запахов, и целый оркестр звуков, в котором диссонировали резкие кошачьи вопли и гудки автомобилей.

Последние были точно из другой жизни… Здесь хотелось ходить пешком, с одной лишь бутылкой воды в сумке – больше ничего и не нужно! Впитывать взглядом смешные вывески над кафешками и магазинчиками – в Москве таких не увидишь. Столичная парадность чужда крымским городкам, которые кому-то могут показаться захолустными, но Кира наслаждалась их живой прелестью. Ее красота была под стать этим местам – естественная, не отшлифованная в салонах. Кира не отдавала себе в том отчета, но чувствовала себя своей на этом солнечном берегу.

Впрочем, не хуже ей было и у родителей в Подмосковье, которое отличал налет провинциальности в сравнении со столицей, куда на время переселил ее Станислав. Кира искренне восхищалась Москвой, но всегда понимала, что там она – гостья. Столица была для нее великовата…

* * *

В коридоре травмпункта было темно и зябко, точно за порогом и не веселилось солнце. Как-то отец рассказывал Кире, что под наркозом, когда ему удаляли половину желудка, он блуждал в похожем же коридоре, залитом мертвенным светом. Там было пусто, гулко и холодно. Даже в забытьи он ощущал, как его пробирает озноб, и, выходя из наркоза, стучал зубами, так что безжалостная старая санитарка, всаживавшая клизму, укрыла его дополнительным одеялом.

Антон усадил Киру на больничную скамейку без спинки, ласково подвинув толстую тетку с окровавленным большим пальцем ноги. Ей и одной явно не хватало этой скамьи, но он как-то ухитрился впихнуть Киру, и тетка не возмутилась. Он просто улыбнулся ей…

«Этот рыжий умеет очаровывать людей», – отметила Кира, но не поняла с ходу – одобряет это или нет. Ей самой это никогда не удавалось, она была слишком застенчива. Людей, с кем Кира сразу чувствовала себя свободно, можно было пересчитать по пальцам. За три года Станислав так и не вошел в их число…

От ледяной стены по спине разбежались мурашки, и девушка отклонилась, чтобы ко всему прочему не простудиться. Где-то позвякивали хирургические инструменты, и всякий раз Кира содрогалась от этих звуков. Ей хотелось зажать уши руками или запеть во весь голос. Но она знала, что никогда не позволит себе ни того ни другого.

Наклонившись, Антон шкодливо ухмыльнулся:

– Зрелище не для слабонервных…

Напротив маялся старый бомж, поддерживая одной рукой другую. Узкий коридор не мог поглотить исходившего от старика запаха, и Кира едва удерживалась от того, чтобы не зажать нос. Но наверняка старик заметил бы это, а она давно дала себе слово никого не обижать без особой необходимости. У нее не хватило духу сказать Станиславу, когда тот уходил, что без него ей станет легче дышать. А стоило бы… Все эти годы с ним Кира изо дня в день ощущала, какая давящая сила исходит от этого недоброго человека.

Она огляделась: сюда, в травмпункт, обращался кто-нибудь со ссадиной на душе?

Справа молодой татарин держал на коленях маленького мальчика с распухшей лодыжкой. Заметив Кирин взгляд, он сказал, хотя она ни о чем и не спрашивала:

– Со шкафа на кровать прыгал. Всегда – ловко. А тут…

И поцеловал черную макушку сына.

Антон шепнул:

– Я тоже тут побывал однажды…

Вздрогнув («я и забыла о нем!»), Кира повернулась:

– А с тобой что случилось?

Спросила больше из вежливости. В этом сумрачном месте ее охватила необъяснимая апатия. Не хотелось ни разговаривать, ни думать.

– Голову расшиб, – охотно пояснил он. – Хотел срезать через парк, уж не помню, куда несся… Нырнул в дырку в ограде – сто раз же там лазил! А тут не рассчитал и башкой о металлический штырь – бабах! Кровищи… И, главное, я так растерялся! Стою и не могу сообразить, что делать.

Очнувшись от нахлынувшего на нее безразличия, Кира содрогнулась:

– Ужас… И как же ты?

Антон едва заметно кивнул на старика:

– Вот такие друзья помогли. Они там в развалинах ресторана распивали… Не поверишь, у всех бомжей, оказывается, есть аптечки, им Красный Крест раздает или кто-то вроде него. Целой толпой кинулись меня спасать! И рану промыли и перебинтовали, чтоб я смог до травмпункта дотопать… Спасли, можно сказать. А ты говоришь – запах…

– Я не говорила! – возмутилась Кира и ужаснулась: «Неужели произнесла вслух?»

– У тебя на лице написано, – невозмутимо пояснил он. – В общем, уже здесь меня заштопали и бинтами заново так замотали, что мама, когда меня увидела, первое, что сказала: «Шариков…» Даже мама! Представляешь, как я выглядел?

«А про ногу ничего и не сказал… Это не связано с травмой? Или настолько серьезно, что не хочет рассказывать?»

Опустив глаза, чтобы не выдать любопытства, она осторожно спросила:

– А вы с Ларисой вдвоем живете?

– Почему? Еще бабушка с нами. Хочешь спросить, где мой рыжий папочка? Ушел в закат…

Она ахнула:

– Умер?

– Нет, живехонек. Удрал на Запад. Где-то в Германии сейчас вроде. Под немца косит. Они же бывают рыжими… Да ты не делай такие глаза, это сто лет назад было, еще в девяностые. Тогда все в Европу пытались просочиться. А теперь назад побежали. Многие наши немцы в Крыму строятся. Вон несколько деревень отгрохали.

– А там чем хуже?

– Угадай! У нас триста солнечных дней в году, а там – шестьдесят, что ли… Немцы же тоже люди.

Она подавилась смешком:

– Не сомневаюсь!

Оглянувшись, Антон состроил виноватое выражение:

– Очередь что-то не движется. Слушай, я выскочу ненадолго… Может, тебе принести чего-нибудь? Воды? Шоколадку?

– А ты куда? – забеспокоилась она.

– Да курить хочется…

– Ты куришь? – Это почему-то ее удивило.

– Никак не брошу, – признался он покаянно. – Мама мне мозг точит… У меня дед от рака легких умер, есть предпосылки.

– Да ну тебя! – Кира почувствовала, что испугалась всерьез. – Не надо думать о таком, а то притянешь еще…

Когда Антон вышел, несколько раз оглянувшись и помахав ей на пороге, грузная соседка прохрипела:

– Ишь, какой молоденький, а заботливый. Поди сыщи такого…

Кира не удержалась:

– А видно, что моложе?

– А как ты думаешь?

«А вот это обидно, – насупилась она. И спохватилась: – Да о чем я?! Кто мы друг другу?..»

Но слова проросли… Да так стремительно, что пока Антона не было, Кира покрылась гранитом, о который разбиваются даже самые настойчивые волны. Он вернулся вовремя: толстая соседка как раз уковыляла в кабинет врача, и никто еще не успел занять место рядом с Кирой.

Закинув длинную ногу на ногу, он оглядел коридор:

– Не поверишь, но я всегда последний в очереди. Передо мной – толпа, а за мной – никого.

– Ну, очередь-то я занимала… Ты не торопишься? Необязательно сидеть тут со мной. Я могу вызвать такси.

Он удивленно захлопал ресницами:

– Ты меня спроваживаешь?

– Нет, но…

– Значит, да. Я тебе надоел?

– Да нет же! – Ей стало неловко. – Я тебе страшно благодарна. Мне просто неудобно отнимать у тебя время.

От того, что его глаза перестали улыбаться, Кира чувствовала себя так, будто ни с того ни с сего пнула доброго пса. Он просто хотел быть рядом и ничего не требовал взамен, а получил под ребра…

Вдохнув всей грудью, она решительно накрыла его руку своей:

– Если можешь – останься. С тобой мне не так страшно.

– Квест только вечером, – ответил он. – У меня еще куча времени.

– Квест?

Его губы расползлись в улыбке удовольствия.

– «Кошки и книжки».

– Ух ты…

– Догадываешься, кто будет шустрым рыжим котом?

– Ты?

Он дурашливо захлопал в ладоши:

– Угадала! Угадала!

Подавившись смехом, Кира боязливо оглянулась на кабинет врача:

– Тише ты… Нас сейчас выгонят отсюда.

– Тогда я сам тебя заштопаю, – обнадежил он. – Думаешь, мне слабо?

Она прислушалась к себе и удивилась:

– Нет. Не думаю. Тебе, похоже, все нипочем. Ты – крутой пацан, да?

– Пацан?! Думаешь, я младше тебя?

– А то нет! Сколько тебе? Двадцать… два?

– Двадцать шесть.

– А мне тридцать. – Кира постаралась произнести это без уныния в голосе. – Юбилейный год.

– Подумаешь, разница-то…

Ответить она не успела. Дверь кабинета врача отворилась, и оттуда, охая и, кажется, матерясь вполголоса, выползла толстуха. Ее взгляд скользнул мимо Киры, но на лице Антона задержался:

– Подержи-ка…

Ее сумка плюхнулась ему в руки. Мгновенно скорчившись, как Квазимодо, он шепеляво пропищал:

– Что мне с этим делать, богиня? Прикажете поднести?

– Артист, что ли? – хмыкнула она. – Хорошенький… Ну-ка, доведи меня до машины, пока твою… барышню… обрабатывают.

«А вдруг он не вернется за мной?» – испуг обжег лишь на миг, но из кабинета потянуло лекарственным запахом и, как показалось Кире, запахом крови… Это отвлекло, и она не стала провожать взглядом Антона, даже не присевшего под весом «богини», облапившей его плечи.

– Что у вас? – спросил молодой врач, не отрываясь от записей.

– Колено, – отозвалась Кира с порога и похромала к стулу. – Упала с велосипеда.

Она не стала добавлять, что все произошло на пороге «Кошачьего царства».

– Полис с собой?

– Полис! – покаянно спохватилась она. – Он дома. Я могу привезти потом.

Травматолог вздохнул:

– Ладно. На кушетку.

Не сразу сообразив, что это было сказано ей, Кира медлила, и доктор наконец поднял глаза. И вдруг улыбнулся:

– Да что вы так боитесь?

– Заметно? – Она сконфуженно усмехнулась.

– Укольчик сделаю, больно не будет.

Раскладывавшая новые инструменты пожилая медсестра обернулась от изумления. Видно, обещания укольчика звучали здесь крайне редко.

– Спасибо, – проникновенно произнесла Кира. – А ходить я смогу?

Он насмешливо ухмыльнулся.

* * *

– Далековато от нас, – заметил Антон, остановив машину у одного из домиков, налепившихся друг на друга на склоне горы.

Здесь Кира сняла комнату у полной, одышливой пенсионерки с удивительно розовым лицом, увенчанным серебристым пушком. Каждое утро Киру будили ласковые причитания Людмилы Васильевны, разыскивавшей в саду своих кошек:

– Кысы-кысы-кысы, куда же вы спрятались? Кушать пора.

Бандитского вида тощие кошки держали Киру в страхе. Какая-нибудь из них обязательно сваливалась под ноги в самый неожиданный момент и жмурилась от удовольствия, наслаждаясь страхом навязанной им соседки. Как призраки ночи, кошки бесшумно передвигались по переплетеньям виноградных лоз, по металлической крыше, по ветвям старого инжира, возвышавшегося над домом. Они все видели, для них не оставалось секретов.

Однажды, проснувшись ночью, Кира вскрикнула от ужаса, увидев на открытом окне темную фигурку, наблюдавшую за ней. Желтые глаза светились тревожными маячками.

– Что тебе нужно? – прошипела Кира, надеясь напугать кошку. – Пш-шла вон!

Откровенно фыркнув, зверюга спрыгнула во двор и пропала в темноте. А Кира с тех пор на ночь закрывала окно, оставляя только небольшую щель. Хотя девушка не особенно удивилась бы, если б одна из кошек все равно сумела бы просочиться в комнату…

– Тебе помочь подняться? – спросил Антон, остановившись у тропинки, ведущей к калитке дома.

Оценив подъем, Кира вздохнула:

– Хорошо бы…

– Без вопросов!

– Но спросил же. Торопишься?

– Не настолько… Просто подумал, что тебе может быть неудобно. Ну, знаешь – некоторые хозяйки не любят, когда постояльцы водят гостей. Твоя как?

– Не знаю…

У Киры не появилось тут ни друзей, ни даже знакомых, она никого не приглашала в гости. Оказалось, одиночество в чужом городе завораживает, как новая книга. Каждый день Кира открывала новые переулки и скверы, дикие пляжи и маленькие кафе на окраине. Ее тянуло бродить по улицам, наблюдая за людьми, прислушиваясь к разговорам. И в каждом уголке города находить запах моря… Ни один аромат не несет в себе столько смысла и такой сонм историй и воспоминаний. Все они оседали в душе – и пришедшие на память, и придумавшиеся, ведь Кире не с кем было поговорить, кроме себя самой. Это было внове, но казалось ей не просто удивительным, но и прекрасным.

Последние года два Кира так часто представляла себе день, когда поселится на морском берегу, что, оказавшись здесь, погрузилась в состояние полусна, полубреда. В первый же день, выбежав за порог, поняла – вот такое утро ей виделось бессчетное количество раз: она скользит по еще сонной солнечной улочке, одетой в каменные изгороди, а счастье идет за ней по пятам. Они спускаются к морю, отыскивая его по голосу… Их встреча становится той самой – единственно важной, – ради которой она и прожила три десятка лет.

– Думаю, можно рискнуть, – ответила она Антону. – Если не пустит тебя, значит, не судьба.

Его широкие брови поползли вверх.

– Не судьба?! А ты веришь в судьбу?

Она пожала плечами:

– Я всю жизнь чувствовала, что должна жить у моря. Здесь мое место. И вот я тут. Разве это нельзя назвать судьбой?

– Нет. Ты просто взяла и приехала сюда. При чем тут судьба? Вот если б ты выиграла в лотерею дом у моря, это можно было бы назвать судьбой.

– Дома нет, – засмеялась она. – Только этот – кошкин дом…

– Крым вообще кошачий полуостров. Ты заметила?

– Да, они тут повсюду.

Он беззвучно рассмеялся:

– Больше только на Тасиро.

– Где?

– Ты не слышала про такой японский остров? Его еще называют Кошачий остров. Их там больше, чем людей.

– Не слышала… – озадаченно призналась Кира.

– Темноватенькая ты. – Он вдруг погладил пальцем ее щеку. – Но это не страшно. У тебя ведь теперь есть я – умный и красивый.

– Нахал! – рассмеялась она, ткнувшись лбом в его плечо. Оно было крепкое и теплое. – Ну что, пойдем?

Еще раз смерив взглядом расстояние до калитки, Антон демонстративно размял плечи:

– Прыгай на руки. Я тебя занесу, а то крутовато здесь. Еще швы разойдутся…

– Не должны. Доктор сказал, что я могу ходить. Но…

Она неуверенно обвила рукой его шею:

– Поехали?

Обезболивающее пока действовало, и другие ощущения, которых Кира не улавливала час назад, дали о себе знать. Ладони Антона были горячими. И напрасно он поворачивался так, что лицо его оказывалось чересчур близко: один неровный шаг, и уткнется губами ей в щеку…

– Да не напрягайся ты, – выдохнул он. – Я не собираюсь…

– Чего не собираешься?

– Ничего. Просто донесу тебя до комнаты и уйду.

Они с трудом справились с массивной металлической калиткой, чуть не застряли на маленькой веранде, столкнувшись с хозяйкой, привычно запричитавшей:

– Ой, да что это с вами приключилось, Кирочка? Чем вам помочь?

– Накормить и спать уложить, – вместо нее отозвался Антон. – Завтра будет как новенькая.

Кира возмутилась:

– Завтра?! Да мне только через неделю швы снимать!

– А-а, шалунья! – Он хитро прищурился. – Поболеть хочешь? Чтобы за тобой поухаживали?

– Так некому же, – ответила она в тон.

– А я на что?

– А при чем здесь ты?

Сказала – и куснула губу до боли: «Черт! Как я могла такое…»

На его месте она просто разжала бы руки – вались на пол, разбивай второе колено! И ушла бы, чтоб больше никогда не возвращаться. Нельзя прощать хамство, даже едва проклюнувшееся, иначе оно вымахает выше тебя, как крапива, сожжет до костей – и человека, угодившего в него, и тебя самого. Она знала это наверняка, вытерпев три года со Станиславом…

Но Антон не сделал ничего из того, что пришло ей на ум. Остановив хозяйку: «Не включайте свет! В глаза будет бить…» – он осторожно опустил Киру на постель в полутемной комнате и выпрямился. Мельком взглянул на Людмилу Васильевну, и – чудо! – она исчезла.

– Ты испепелил ее взглядом, – усмехнулась она. – Теперь за меня возьмешься?

На его лбу блестела испарина, и Кира с опозданием догадалась, как же Антону больно было тащить ее наверх, если с ногой у него что-то не так… Зачем надрывался? Уж она доковыляла бы как-нибудь…

Вытереть ему лоб Кира не решилась, пусть думает, будто она ничего не заметила. Ухватившись за деревянное, красиво изогнутое изголовье старой кровати, он слегка склонился, изучающе вглядываясь в ее лицо, точно пытался прочесть нечто важное. Кира замерла: «Поцелует?» Ее сердце громко отсчитывало секунды…

– Отдыхай, – шепнул Антон. – Если я понадоблюсь, вот визитка. Звони в любое время.

Положив карточку на подоконник, он постоял немного, постукивая по нему ладонью, и шагнул к порогу:

– Ну, пока!

– Без тебя здесь станет совсем темно.

Она проговорила это совсем тихо, но Антон услышал. И отозвался:

– Это то, что тебе сейчас нужно. Темнота. Покой. Сон. А завтра… Будет завтра!

Его смешок растаял за дверью, которая тут же снова скрипнула, впустив Людмилу Васильевну, державшую в руках потемневший от времени серебристый поднос, на котором кроме чашки с чаем стояли вазочка с печеньем и розетка с вареньем.

– Ну что вы, зачем? – вяло воспротивилась Кира.

– Покушайте, деточка, – проворковала хозяйка. – А потом спать, спать… Лучше сна лекарства еще не придумано.

Но сразу уснуть не получилось. Рановато было, хотя за окнами по-южному давно сгустилась тьма, монотонно звучащая голосами цикад. Почему-то они не убаюкивали, а завораживали, хотелось слушать и слушать их, лежа с открытыми глазами. Из темноты наплывали неяркие вспышки прошедшего дня: больница, велосипед на дороге, кротик…

«Телефон! – внезапно вспомнила Кира. – Я его не потеряла?»

Надо было всего лишь сползти с постели и взять сумку, брошенную на стуле у двери… Но оказалось – сделать это лень. Никуда же он не денется до утра, если еще там! Только сейчас Кире пришло в голову, что найденный в лесу телефон был потерян кем-то если не сегодня, то накануне, ведь заряд до сих пор не кончился. И, может быть, женщина, писавшая те полные отчаяния послания, пока жива…

У нее засаднило в душе: «Если б я не грохнулась с велика, могла бы найти ее! Остановить. Хоть через Илюшу этого…»

Правда, не очень верилось, что она решилась бы позвонить незнакомому человеку, да еще задать странный вопрос о женщине, даже имени которой не знала. О чем можно было спросить? «Та, которую вы разлюбили, еще жива?»

– Да он понятия не имеет, если бросил ее, – прошептала Кира в темноту. – Это так и бывает: человек уходит, и ты перестаешь для него существовать. Как им только удается стирать все воспоминания?

Отозвались лишь цикады – бесстрастно, как всегда. Способно ли что-нибудь взволновать этих уродливых, но прекрасных музыкантов? Кира вдруг засомневалась: с чего она взяла, что цикады уродливы? Она же ни разу не видела их… Откуда это знание? Может быть, ошибочное.

Вопросы мешали окончательно обмякнуть и незаметно уплыть из этой реальности. Почему ей не дают покоя иллюзорные люди, живущие в памяти телефона? Что ей до их проблем? Со своими бы разобраться…

Она попыталась подумать об Антоне, о том, не слишком ли груба была с ним, но этот большой, веселый человек ускользал из ее мыслей, вытесняемый маленьким телефоном. Кира вертелась в постели, каждый раз морщась от боли – анестезия перестала действовать. А что, если в эти минуты в женскую ладонь высыпалась целая горсть таблеток? Или пальцы стиснули острое лезвие? А может быть, та женщина решит уйти в море? Или такая смерть – табу для местных? Что угодно, только море не осквернять… Сама Кира не сделала бы этого ни за что, хотя родилась далеко от этого берега.

– Гадство! – вырвалось у нее.

Рывком отбросив покрывало, она села на постели, спустила на пол здоровую ногу, потом – осторожно! – больную. В колене дергало и ныло, но это было вполне терпимо. Наверное, начало работать обезболивающее, которое принесла Людмила Васильевна. По пути в туалет Кира позабавилась мыслью, как безропотно проглотила таблетку, принесенную ей хозяйкой. А в детективах часто такие милые старушки с розовыми лицами оказываются безжалостными убийцами.

На обратном пути Кира прихватила сумку и нашла в ней телефон. Рука нащупала его не сразу, и момент испуга она успела пережить: «Потерялся?!» Но телефон был тут и даже не разрядился окончательно. И все так же застенчиво улыбался со снимка Илья…

– Красивый, – прошептала она, глядя на тусклую фотографию. – Понятно, почему она сходит с ума по тебе…

Было около одиннадцати – поздновато для звонка, но вряд ли молодой парень уже лег спать. Набрав его номер на своем телефоне, Кира несколько мгновений боролась со страхом, оглушенная собственным сердцем, потом решительно нажала кнопку. От его голоса в трубке у нее свело в животе.

– Илья? – выдавила она.

– Да, – равнодушно ответил он. И добавил: – Слушаю вас.

– Простите за поздний звонок. У меня к вам срочное дело. Предложение…

– Съемка для портфолио или мероприятие?

На миг она замешкалась: «Какая съемка?!» Но тут же сообразила: да он – фотограф!

– Ме… Мероприятие.

– Детское? Свадьба?

– Детское. Мы можем с вами встретиться и… И все обсудить?

– Если только утром. В одиннадцать устроит? Потом у меня съемка. Где вам удобно?

Мысли панически заметались, и как-то само вырвалось:

– В «Кошачьем царстве». Это…

Послышалось нечто похожее то ли на смешок, то ли на сдавленный возглас удивления.

– Знаю, – откликнулся он. – До завтра.

И первым нажал «отбой». А Кира еще некоторое время сидела в оцепенении, прижимая трубку к уху, оглушенная совершенным. Затем тяжело откинулась на подушку и замерла. Дыхание срывалось, точно она пробежала стометровку – это у нее неплохо получалось в школе.

«Вот это я вляпалась, – пульсировало в голове. – Что я ему скажу?! Как можно вообще заговорить о таком?»

До утра надо что-то придумать, решила она, глядя на кипарис, смотревший на нее сквозь незавешенное окно. Утро рассыпало по резным ветвям солнечные искры, но сейчас дерево выглядело черной пирамидой – мрачным стражем ее сна.

«Если усну», – Кира попыталась слегка подвинуть ногу и замерла. Показалось – кожа лопается, а швы рвутся в лохмотья от каждого движения. Если б Станислав был рядом, он погладил бы ее по голове, промычал бы колыбельную без слов… Такие минуты бывали у них – они и удерживали Киру. А его не смогли. Если бы он снова оказался рядом, спел бы ей? Конечно, сфальшивил бы, как всегда, но это неважно – в песне. Он сфальшивил в главном – вот отчего и внутри ее все было в лохмотьях. С той девушкой, подогнавшей себя под желанный ему стандарт, счастлив?

Не давало покоя, почему только через три года открылось, что Кира не заслуживает его сердца? Нос у нее вздернутый… И форма бровей не модная. Да и грудь не помешало бы увеличить… Это могло бы сделать его счастливым? Почему, когда они встретились, Станислав не заметил всего этого? Ведь нос и тогда был не идеальным…

– Ты не захотела меняться ради меня, – бросил он, собирая вещи. – Любящие женщины на все готовы ради мужчин.

Это означало: нужно было ложиться под нож пластического хирурга снова и снова, потому что все в ее теле было несовершенно. Кира не могла поверить тому, что слышит – случалось, они вместе хохотали над «девушками-барби». Что должно было случиться, чтоб ему стали нравиться губы «уточкой»?

– Фу, какой примитив, – поморщилась мама, когда Кира выплакала горе ей в плечо. – И ты потратила на него три года своей жизни? Плюнь и забудь.

Кира кивала, вытирая слезы. И была согласна в душе с тем, что лишь последний кретин может требовать от любимого человека подобного. Но почему-то ей никак не удавалось изгнать этого кретина из своих мыслей и из души…

Ночь обещала быть длинной.

* * *

Вернулся Антон сам не свой. Лариса угадала это сразу и внутренне сжалась от понимания: произошло то, чего она так ждала и боялась – ее сын влюбился. Так, как была способна и она сама, – только чиркнув взглядом.

Потом наступало время открытий, не всегда приятных, влекущих разочарование… Пора отторжения и расставания, иногда затягивавшегося на месяцы, если не на годы. Но когда все ее существо было околдовано кем-то еще загадочным и от того безупречно-прекрасным, Лариса теряла голову и готова была шагнуть в любой омут – лишь бы с ним. За ним…

Вот почему первой ее реакцией, когда она увидела искрящийся туман в глазах Антона, был страх. Она боялась за него всегда. Панически, безотчетно… И жизнь показала, что инстинкт не обманывал – бояться стоило. Еще как.

Наступило время, когда мать не может быть рядом каждую минуту, и беда поймала Антона в сети. Конечно, Лариса всю энергию своего маленького тела направила на то, чтобы вытащить сына из черной депрессии, утянувшей его, как трясина. Но когда он угодил в это горе, о котором они старались не вспоминать, ее не оказалось поблизости. И Лариса до сих пор не могла простить себе этого.

Младенцем Антон спал с ней в одной кровати – было спокойней, когда она слышала его дыхание, чувствовала копошение под боком. «Приспать» ребенка, как говорили соседки, Лариса никогда не боялась. Для нее не составляло труда проснуться мгновенно, едва сын начинал кряхтеть, словно старичок, поначалу такой же лысенький и сморщенный.

– Ты такой красивый, – шептала она, восхищенно разглядывая красные, морщинистые ступни и покрытые диатезными чешуйками ручки. – Самый чудесный мальчик…

То, что рыженький малыш походил на отца, ничуть не огорчало ее – тогда она любила мужа со всей страстью, на какую была способна. А возможности ее в этом оказались велики. Уже после его отъезда в Германию Ларису еще раз накрыло любовью по десятибалльной шкале, и она до сих пор благодарила Бога, что выбралась из этого испытания живой. Ведь она еще была нужна сыну.

До этого дня – просто необходима…

Но когда он вернулся домой, сопроводив Киру в травмпункт, Лариса сразу увидела, что ее собственному отражению больше нет места в любимых глазах. Хотя Антон старался казаться беспечным, как всегда… Чего это стоило ему уже не первый год, никто, кроме матери, не подозревал. Другие могли догадываться, но только Лариса видела его рыдающим, отчаявшимся, полным ненависти ко всему миру. И сумела излечить душу сына… По крайней мере, исцелить до того состояния, когда Антон стал способен надевать маску жизнерадостности самостоятельно.

Теперь он мог выжить без матери.

– Ты доставил девушку домой? – зачем-то спросила она, слегка растерявшись от его нового взгляда.

Это и так было очевидно. Антон не способен бросить попавшего в беду. Хотя его в тот год бросили все, кроме матери. Но Лариса скорее вырвала бы себе язык, чем позволила себе напомнить сыну, чем он ей обязан.

Медленно повернув голову, точно требовалось проникнуть в привычный мир через защитную пелену, Антон кивнул:

– Теперь я знаю, где она живет.

– Кира, правильно? У нее удивительные глаза.

– Она вообще удивительная.

«А вдруг это действительно – та самая девушка?» – вместо ревности, которую приписывают матерям, Лариса ощутила прилив ликования. Если нашлась единственная, способная заменить ее сыну мать, это же настоящее счастье! Наконец-то ее душа станет спокойна за сына, и не потребуется больше просыпаться каждую ночь, чтобы прокрасться к его комнате и вслушаться – спит ли? Все ли в порядке? Она перельет свое гигантское чувство ответственности в душу его жены и сможет вздохнуть спокойно. Может быть, даже заживет своей жизнью… Вот только что это такое – жизнь вне проблем и интересов сына – Лариса пока представить себе не могла.

– Что-то у нас пусто сегодня, – заметил он, окончательно вернувшись к реальности.

– Слава богу, – легко отозвалась Лариса. – А то я не справилась бы без тебя.

Антон покачал головой:

– Справилась бы… Ты с чем угодно справишься.

– Если ты так пытаешься подготовить меня к тому, что скоро я могу остаться одна, не старайся! К этому я давно готова. – Она улыбнулась, чтобы сын не заподозрил бравады на грани слез. Их ведь не было, даже в глубине души не созрели.

Присев за столик, он посмотрел на нее исподлобья:

– Мам?

– Что такое? Думаешь, я кривлю душой? Ничего подобного. Я люблю тебя. Понимаешь, что это значит? Я хочу, чтобы ты был счастлив. Все. И никаких условий… Ты голоден? Ужин давно готов, я сейчас принесу.

– Бабушка спит?

– Конечно. Посмотри на часы!

Скрывшись на кухне, Лариса беззвучно рассмеялась: «Смешной!» Кажется, он не до конца ей поверил. Фрейд со товарищи задурили головы целым поколениям, внушили всякие мерзости… А материнская любовь проста: отдать ребенку последний глоток кислорода. Лишь бы жил. Требовать отдачи – значит расписаться в ущербности своей любви. В ее корыстности. Лариса любила сына бескорыстно.

На ужин она приготовила картофельные ватрушки, и хотя было уже поздновато наедаться, они все же дали себе волю. Антон был голоден от волнений, которые теперь выплескивал на мать:

– Она испугалась, что я воспользуюсь ее беспомощностью, представляешь? Я по глазам увидел… Это что же за уроды ей попадались до сих пор?!

– О, таких полным-полно. – Задумавшись, Лариса вертела перед глазами сочный кусочек помидора, с которого капало красное. – Жаль, что девочке пришлось столкнуться с подобным… Впрочем, мы еще ничего о ней не знаем.

У нее непроизвольно выскочило это «мы» – до сих пор они с сыном всегда были заодно. Лариса взглянула на него вопросительно, но, кажется, Антон не обратил внимания. Он был слишком занят мыслями о Кире. Его крупные губы подрагивали, будто их разговор продолжался…

Лариса попыталась поймать его взгляд:

– Или она успела что-нибудь рассказать о себе?

Продолжая жевать с аппетитом, что она всегда так любила в сыне, Антон мотнул головой:

– Кира не болтлива.

– И это хорошо. Только не заговори ее до смерти.

Хмыкнув с набитым ртом, Антон промычал:

– Я постараюсь.

Салфеткой сняв картофельную крошку с уголка его рта, Лариса спросила:

– Она придет к нам?

Он громко сглотнул и посмотрел на мать серьезно:

– Я очень на это надеюсь.

– Она придет.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы я на новом месте встретила хороших людей, то не упустила бы их.

– Это мы-то – хорошие люди?

Лариса опешила:

– Разве нет?

– Шучу-шучу! Конечно, мы – хорошие. Особенно я. Опять шучу. Особенно – ты. Вот это уже всерьез.

– Думаю, я и вправду – неплохой человек. – Лариса рассмеялась. – Твой отец звонил.

Перед ее глазами мелькнула вилка:

– Ого! С чего это вдруг?

– Спрашивал, как ты… Живописал красоты Баварии.

– Там и вправду ничего.

– Ты тоже покопался в Интернете?

– И ты? Ну, это объяснимо, правда? Он наконец нашел работу?

Теперь ей стало по-настоящему смешно:

– Все еще живет на пособие! И считает, что неплохо устроился. Не понимаю я этих немцев: зачем они пустили в страну столько дармоедов?

– У них комплекс вины после Второй мировой. – Антон отправил в рот последний кусок ватрушки и закатил глаза. – М-м… Вкусно, мам. Они грехи замаливают всей нацией. Разве не так?

Она промокнула со стола каплю помидорного сока:

– Ну, перед Россией понятно. А при чем тут, простите, страны третьего мира?

Выпучив глаза, Антон произнес по слогам:

– То-ле-рант-ность.

– То есть терпимость. Если вспомнить, что бордели называли домами терпимости, это слово приобретает иной оттенок.

– Мама! – протянул он с упреком и поцокал языком. – Откуда ты знаешь о таких вещах? Кто тебе рассказал?

– Да ну тебя! – усмехнулась она и бросила взгляд на окно, за которым давно сгустилась темнота. – Мы – полуночники. Если так пойдет, скоро сами превратимся в кошек.

Его мысли опять улетели к окну Киры:

– У ее квартирной хозяйки тоже куча кошек. Не своих, как я понял, она их подкармливает. Почему одинокие женщины обзаводятся не детьми, а животными?

– Ответственности меньше? – произнесла Лариса полувопросительно. – К тому же никто не позволит одинокой женщине усыновить ребенка.

– Я имел в виду своих детей.

– А если не от кого родить?

У него внезапно вытянулось лицо:

– Это ты про себя?

– Что ты! – испугалась она. – Я и не собираюсь никого рожать! Зачем? У меня есть сын. Надеюсь, скоро будут внуки.

Он часто заморгал:

– Ты… Ты готова к роли бабушки?

– Всегда готова! – Лариса вскинула руку в пионерском салюте. – Жду не дождусь.

– Ты серьезно?

– Вполне.

Антон все равно смотрел на нее с недоверием:

– Но это же… Это слово… Оно звучит… по-старушечьи, – пробормотал он.

Стрекот цикад за окном зазвучал тревожно. Лариса покачала головой и улыбнулась:

– Это смотря кто его произносит… Когда любимый малыш, оно звучит, как песня.

Однажды Лариса действительно задумалась над этим. Еще в то время, когда Антон был здоров и рвался покорить все вершины в мире. Вокруг него всегда вились красавицы, хотя богатым наследником его не назвать. Но в нем чувствовалась такая энергия радости, которая притягивала, точно источник жизни и вечной молодости. Наверное, его подружки чувствовали себя с ним, как под лучами летнего солнца, и не могли отказаться от этого.

Когда сияние внезапно угасло, они бросились врассыпную… И мысли о будущих внуках тоже погасли, как маленькие искры. Но Лариса успела представить себя в окружении рыженьких малышей – ползающих, играющих пирамидками и собирающих из «Лего» за2мки. Это были и ее малыши тоже, ведь в каждом текла частичка ее крови. И горячая капля тянула неудержимо…

Та померкнувшая со временем картинка была моделью ее счастья. Ничего более прекрасного Лариса так и не сумела вообразить.

«Бабушка, – шептала она ночами. – Я хочу стать бабушкой. Это звучит так нежно…»

В то время ей едва исполнилось сорок.

* * *

Первое, что Кира увидела в «Кошачьем царстве», был закручивающийся спиралью слоган: «Расслабься и созерцай».

Под ним на пуфике восседала зеленоглазая царица Кошка – изящная, дымчато-серая, с маленькой золотистой короной между ушами. Кира хотела присесть на корточки, чтобы получше разглядеть, из чего она сделана, но вовремя вспомнила про больное колено.

Рядом с кошкой поблескивала зеленая вазочка с печеньем, похожим на подушечки кошачьего корма.

– Внутри – пожелания детям.

Она обернулась на голос, ничуть не удивившись. Кого еще она могла встретить тут первым?

– А ты совсем не хромаешь, – одобрительно заметил Антон. – Я увидел тебя из окна.

«Не сердится». – Она с облегчением улыбнулась.

– Но велосипед я пока не осилю. Можно он еще поживет у вас?

– Пусть поживет. Могу его усыновить!

– Нет уж! Он мне самой пригодится.

– Ладно, – легко согласился он. – Возьми печенинку с пожеланием.

Кира попыталась было возразить, дескать, объедать детей не в ее правилах, но Антон протянул ей вазочку. Сдавшись, она взяла печенье, торчавшее сбоку, и аккуратно разломила. Антон подсказал:

– Одну половинку – в рот, а записку читай.

– Вкусно, – промычала она, распробовав овсяный привкус. И развернула бумажку.

На маленьком листке значилось: «Сегодня ты попадешь в сказку!» Она усмехнулась:

– Я уже попала в сказочное царство кошек…

– Нет-нет! – Антон быстро покачал пальцем. – Это не про то… Тебя ждет настоящая сказка. Какая у тебя была любимой?

Вспоминать не пришлось.

– «Русалочка».

– А повеселее не было? – нахмурился он.

– Не помню. Вроде, нет.

– Поэтому ты приехала к морю?

Она рассмеялась:

– Чтобы обратиться морской пеной? Не, не хотелось бы!

– Тогда ладно. Пойдем? Покажу тебе наши владения.

Указав на слоган, Кира усмехнулась:

– Это сейчас мне подходит…

– А, я забыл! – Антон сжал ее локоть. – Ты пока только посетитель, так что должна соблюдать правила.

Кира спохватилась:

– Ах да. – И полезла за кошельком.

Схватив ее за руку, Антон поморщился:

– Да я не о том! Как ты могла подумать… Ты должна угадать слово дня на букву «к». «Кошка» не считается! Видишь эти окошечки? Вставь буквы. Каждый день количество букв в слове меняется, сегодня их шесть. Зато вариант можно использовать любой!

– Слово на «к»? Кошмар.

– Кошмар? – переспросил он. – Это твое состояние?

«Ну да, – уныло ответила она про себя. – Вдруг я сейчас войду в зал, а этот Илюша уже там? И что мне делать?»

– Не кактус? Король, карлик, кисель, капель, кирпич, китаец…

– Хватит, хватит. Просто первым пришло на ум!

– Ничего не бывает просто так. – Антон назидательно покачал перед ее носом длинным пальцем. – Ты должна была выбрать именно наш город. И упасть с велосипеда точно в этом месте. А я должен был оказаться на работе, хотя мы с ребятами собирались выйти под парусом.

– Он уже морочит вам голову? – донесся из зала насмешливый голос Ларисы. – Сын, оставь девушку в покое! Кира, проходите сюда. Мы тут кофейничаем…

Еще не осмыслив этого «мы», Кира шагнула мимо хвостатой царицы и остолбенела на пороге небольшого веселого зала, уставленного диванчиками, на которых развалились кошки-подушки. Со стен смеялись детские лица, такие счастливые, что невозможно было не улыбнуться в ответ. А на подоконнике сидела живая копия той зеленоглазой кошки, что встретила Киру в фойе, и с достоинством вылизывала переднюю лапу. Завидев Киру, она устремила на нее недоверчивый взгляд: показалось, будто кошка сканирует гостью, вытягивая нужную информацию. Хотя что в простой девушке могло заинтересовать царицу?

Но замерла Кира не от этого: за круглым столиком рядом с Ларисой сидел Илья. Точно такой, как на снимке. Кажется, и черная футболка было все та же… Наверняка он заметил, как она вошла, но безразличие на его лице не сменилось приветливостью. Хотя бы показной…

У Киры подкосились колени, рука сама нашла локоть Антона. Он тут же приобнял ее:

– Что? Больно?

Услышала она не сразу, но взглянула на него с благодарностью:

– Спасибо тебе. Я ведь еще не сказала.

– Да было бы за что! – отозвался он беспечно. – К вашим услугам!

Лариса махнула рукой:

– Кира! Идите к нам. Рада вас видеть.

«К нам, – повторила Кира ошеломленно. – Так это она?! Та женщина… Ее телефон? Или нет? Что тут делает Илья? Он явно чувствует себя, как дома…»

В углу зала перед телевизором, не шевелясь, сидела полная женщина с седой косой, закрученной на макушке. Голубой шелковый халат был усеян зеленоватыми лилиями. Издали она казалась декоративной цветочной горкой…

Когда Кира вошла, она даже не повернула головы. Но Антон шепнул:

– Это моя бабушка. Она немного не в себе… Ничего, не обращай внимания. Она же не знает, кто ты…

– А кто я? – машинально спросила Кира.

Он только ухмыльнулся, подвел ее к столику и отодвинул стул. С салфетки, лежавшей на столе, на Киру весело взглянул котенок. Эти животные были повсюду, и Киру внезапно охватила легкая паника, точно она попала в кошачий плен. Ни аллергией, ни астмой она не страдала, но сейчас почувствовала, как свело горло, и невозможно стало вдохнуть полной грудью. Да еще и усадили ее прямо напротив Ильи, и пришлось опуститься на стул чуть боком, чтобы смотреть не на него, а на Ларису. Сегодня она выглядела оживленнее и свежее – совсем тургеневская девушка в белом легком платье.

– Знакомьтесь, это Илья – наш замечательный фотограф. – Широким взмахом Лариса обвела рукой детские фотографии на стенах. – Это его шедевры.

– Дети – сами по себе шедевры, – отозвался он с таким выражением, будто говорил о тараканах.

– Не скромничай! Ты умеешь поймать кадр.

Вот теперь улыбнулся, отметила Кира. Его сдержанная улыбка показалась ей слепком той, что она видела на фотографии. Только выглядел он старше… Или просто казался усталым? Невыспавшимся? Взгляд не светился.

«Это из-за их недавней ссоры? Совесть мучает?» – ей хотелось разглядеть его как следует, но было неловко. Поэтому Кира только скосила на Илью глаза и уставилась на фотографии.

И сразу стало как-то легче… Глаза малышей блестели такой радостью, будто они жили в идеальном мире, где не было ни войн, ни болезней. И за их Крым не разгоралась драка между серьезными взрослыми дядьками, которые меньше всего думали об этих малышах. Ей вдруг пришло в голову жутковатое: может быть, и нет никакой трагедии, когда ты умираешь ребенком? Еще не перестрадавшим, не разочаровавшимся, любящим жизнь… Уходишь абсолютно счастливым. Разве это плохо?

– Теперь попробуй сфотографируй ребенка! – посетовал Илья, обращаясь только к Ларисе. – Нужно заручиться письменным разрешением родителей, а то в суд побегут. Хотя я же только лица снимаю…

– Боже!..

– Не шучу. Я таскаю с собой целую пачку бланков!

Они обменивались репликами, будто, кроме их двоих, никого не было в зале. Затаив дыхание, Кира следила за каждым движением Ларисиных губ, пытаясь поймать гримасу горечи. Кому легко дается общение с бывшим… Возлюбленным? Любовником? Для Киры это были разные понятия. Но сейчас важнее было понять, о чем думала и что чувствовала Лариса…

Ладонь Антона скользнула по ее плечу:

– Все хорошо?

– Конечно, – произнесла Кира машинально. – Хорошо тут у вас!

«Я не успокоюсь, пока не выясню все. – От ощущения собственной обреченности сдавило сердце и пришлось поглубже вдохнуть. – Не знаю – зачем, но мне нужно знать правду».

Не подозревая, скольких людей сгубило навязчивое желание высветить то, что должно быть покрыто мраком, Кира достала телефон (тот самый!) и, держа его так, чтобы увидел даже слепой, громко провозгласила:

– Я, конечно, не фотограф… Но можно я вас щелкну на память?

И направила стеклянный глаз камеры на Илью. От неожиданности он смутился, неловко усмехнулся и закрылся, скрестив на груди руки. Кира быстро нажала кнопку:

– Отлично! Готово. Сейчас гляну…

– Теперь все играют в фотографов, – усмехнулась Лариса, обращаясь к Илье. – Благо техника позволяет.

– У меня старенький. – Кира повертела телефоном чуть не у ее носа.

Без интереса скользнув взглядом, та заговорила о том, какими снимками хорошо бы оформить музейный зал. Не узнать собственный телефон Лариса не могла. Или она настолько выше мира вещей? Да и аппаратик совсем простенький, потерять такой – и не вспомнить. Если бы не сообщения и фотография…

Илья слушал Ларису и согласно кивал, но Кире показалось, что все они для него – не более чем смутные силуэты, по которым взгляд скользит, но не различает. С его лица, от которого трудно было отвести взгляд, не сходило скучающее выражение, словно его вынуждали общаться с обитателями богадельни.

Ощутив естественную досаду, Кира открыла в телефоне фотоальбом и почувствовала, как у нее леденеют пальцы. В папке «Сохраненные» была только одна фотография. Та самая, которую она обнаружила в лесу. Но снята она была на этом вот месте и прямо сейчас… Кира подняла глаза: вот же – этот угол с пальмой в кадке у Ильи за спиной… Море за окном. И он в той же черной футболке, и руки… И скованная улыбка…

У нее потемнело в глазах.

– Тебе что-нибудь принести? – наклонившись, спросил Антон.

– А?

Он все еще стоял у нее за спиной, как слуга или охранник. Запрокинув голову, Кира несколько мгновений непонимающе смотрела на него. И вдруг порывисто, будто ища защиты, схватила его за руку. Антон наклонился:

– Ты что?

– Ты веришь в совпадения? – прошептала она.

– Как твое велосипедокрушение возле нашего крыльца?

– Вроде того…

Присев рядом, Антон тихо произнес:

– Мой дед… А он был далеко не дурак! Так вот он говорил мне, когда я был еще пацаном, что в жизни случаются такие вещи, которых не родит ни одно воображение.

«Верил в чудеса, а умер от рака». Кира отвела глаза.

– И в этом нет никакой… мистики?

– Я не знаю, о чем ты, но с мистикой я в этом мире не сталкивался. Да, всякие невероятные вещи происходили… Здесь у нас, например, живет домовой…

– Ты шутишь?

– Нет. На кухне стоит на подоконнике чашка с молоком и вазочка с печеньем – это для него. Раньше он шалил тут… Стучал поварешками… Да я клянусь тебе! Мам, скажи!

«Ее не смущает, что такой взрослый парень называет ее мамой при этом Илье? А как он должен ее звать? Ларой? Глупо. А может быть, это все же… не она?» С уверенностью Кира могла сказать только одно: Илья был тем самым человеком, который не ответил женщине, прощавшейся и с ним, и с жизнью. Что же ее спасло? Какой крючок удержал над пропастью?

После ухода Станислава для нее таким крючком стала болезнь отца: ему сделали операцию, нужно было ухаживать, и стало как-то не до своих переживаний. А когда вновь появилось время, Кира обнаружила: боль притупилась, и можно дышать, не опасаясь, будто в груди что-то лопнет, как ей казалось в те первые дни одиночества. Отец спас ее, а ведь она думала, будто вытягивает его… В человеческих отношениях такие перевертыши – обычное дело.

– Домовой действительно существует, – невозмутимо подтвердила Лариса. – Думаю, это еще домовенок – шалун невероятный! Пугал меня до обморока… Теперь задабриваю его свежим молочком. Кажется, мы поладили!

– Особенно он любит сладкую колбасу! – Антон поднялся. – Знаешь такую?

– Конечно, – улыбнулась Кира. – Кто же ее не знает?

– А любишь? Мы называем ее «Кошачья колбаска». Дети ее просто обожают! Честно. Слышала бы ты, как они визжат!

Лариса прикусила губу, сдерживая смех:

– Да ладно тебе…

– Мама сама делает. Хочешь попробовать?

– И нам с Ильей принеси, пожалуйста, – попросила Лариса.

Глядя на сына, она каждый раз улыбалась с такой нежностью, будто ему все еще было три года.

Кира невольно отметила: «При посторонних она не называет этого парня Илюшей… Это разумно. Необязательно же всех посвящать! Я для нее чужой человек. Черт! Но как же получился этот фокус с фотографией?!»

В какой момент ускользнул Антон, она не заметила… Обернулась, почувствовав, как подуло в спину из окна, – защита исчезла. На мгновение получилось, будто она зависла в вакууме в центре Вселенной. Полное одиночество… Откуда взялось это видение?

Незаметно тряхнув головой, Кира попыталась вникнуть в разговор, начатый до нее: Илья делился планами новой выставки. На нее он не смотрел, но Кира не могла избавиться от внутренней судороги, заставлявшей ее прямо держать спину и тянуть шею. Чужой телефон в ее сумке подавал сигналы бедствия: «Вдруг это не Лариса? С ней-то вроде все в порядке… Что, если другая женщина умерла из-за него? Или умирает сейчас… Прямо в этот момент».

За головой Ильи, отделенная стеклом, мерно шевелила длинными щупальцами пальма, неожиданно напомнившая Кире дикий испанский ананас, возле которого она присела, чтобы Станислав ее сфотографировал. В их первое, самое солнечное лето… Этот снимок ей нравился, хотя с недавних пор Кира видеть не могла собственное лицо. Слишком несовершенное… Но на той фотографии она еще казалась себе морской принцессой, всплывающей из таинственной пучины на золотисто-зеленом осьминоге.

Воспоминание отозвалось улыбкой… Поймав ее, Илья удивленно приподнял брови, но не улыбнулся в ответ.

«Проклятие! – испугалась Кира и опустила ресницы. – Интересно, что он вообразил?»

– Прошу! – Антон поставил на стол круглый поднос с четырьмя чашками и блюдом с кружочками сладкой колбасы.

– Почему не в форме рыбки?

Все замолчали и уставились на нее. В ушах зашумело, и Кира еле расслышала свой голос:

– Поднос. У вас же все тут связано с кошками… Рыбка оказалась бы в самый раз.

Лариса приподняла брови, похожие на прямые стрелы.

– Вам это кажется перебором?

Взявшись за края белого блюдца, она поставила чашку перед Ильей, и тот ответил улыбкой, от которой, наверное, ее сердце и замерло впервые. Если, конечно, это она… Кира проследила за ними исподлобья, потом ответила:

– Нет, у вас тут здорово!

– Ты еще игровой зал не видела, – сказал Антон, усевшись сбоку. – Там у нас мягкий тоннель для малышей, который ведет в открытый космос. Дети обожают по нему ползать. Внутри его сидят маленькие игрушки, чтобы малыши не пугались замкнутого пространства. А то еще описаются там…

– А космос при чем?

Лариса улыбнулась:

– Они попадают в литературную галактику. У нас же не просто кафе, но главное – музей. Каждая планета – это писатель, какое-то время живший в Крыму. Практически каждый из них хоть что-то написал о кошках. Мандельштам, Цветаева, Ахматова, Бродский…

– Грин, – проронила Кира.

Подавшись к ней, Лариса заглянула в лицо:

– Кто?

– Александр Грин. У него есть рассказ «Игрушка»…

– О-о. – Лариса откинулась на спинку стула, и лицо ее потемнело. – Жестокий рассказ.

– Просветите? – без особого интереса спросил Илья.

Не сводя с Киры глаз, Лариса медленно проговорила:

– Это эпизод о мальчишках, пытавшихся повесить котенка. Они играли в казнь. Виселицу построили…

Антон дернул головой:

– Веселые же книжки ты читаешь! Ты начинаешь меня пугать…

– Я люблю Грина, – ответила Кира с вызовом.

– Даже такое?

– Он же спас котенка!

– В рассказе, – заметил Илья. – А как там было в жизни – кто знает?

Кажется, в первый раз Кира решилась взглянуть ему в глаза:

– Мальчики часто бывают жестокими.

Он удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Вместо него, как обычно слегка дурачась, заговорил Антон:

– Не, виселицу мы в игровом зале решили не строить. А то еще разгуляются, казнят всех наших кошек! А потом ищи-свищи – разъедутся по разным городам…

– Хватит об этом, – поморщилась Лариса. – Я всего лишь пыталась сказать, что через кошек детям легче воспринять информацию о писателе…

«Я разозлила ее, – удрученно отметила Кира. – Теперь она точно не даст мне работу…»

Антон подхватил слова матери:

– Не так занудно! Мы им там мультики показываем, которые по книгам этих авторов сняты. Или анимацию нашей студии. Вот этот товарищ, – он указал на Илью, – ведет у нас воскресную студию «Мультик за час».

Кира решилась взглянуть на Илью:

– Можно снять мультик за час?

Он только пожал плечами, ответил за него Антон:

– Еще какой! Они там такое творят!

– В зале, конечно, об их книгах можно узнать, и личные вещи есть, иллюстрации… Но это родителям интереснее.

– Мама – наш главный экскурсовод.

У Ильи вдруг просветлело лицо:

– Лариса – просто сгусток энергии. Если бы не она, я ни за что не взялся бы вести эту студию.

– Каждому нужен моторчик, – заметил Антон. – Особенно если своей энергии не хватает.

«Мне тоже не хватает, – признала Кира. – Как я вообще оказалась тут? Решилась на такое… Я же не кошка, а настоящая улитка – забиться бы в раковину и притаиться там…»

Но вслух она заговорила о другом:

– Родители тоже заползают в музей по трубе?

Быстро переглянувшись, мать с сыном рассмеялись, и Антон помотал головой:

– Не… До такого мы не дошли. Они как люди входят – через дверь.

– А в клубном зале для спокойных ребятишек есть зона с детскими столиками. Мы заказали целую партию глиняных кошек – не раскрашенных. И дети сами могут проявить фантазию. Ой, каких только расцветок мы не повидали!

Она рассмеялась, быстро переведя взгляд с Кириного лица на Илью. В этом не было ничего особенного, она ведь рассказывала им обоим, но Кире сейчас во всем мерещились знаки.

– Потом устраиваем благотворительные аукционы, продаем этих кошек, а деньги переводим в детскую больницу. Там дети с…

– И еще там в зале куча настольных игр, – перебил Антон. – Я тебя всем обучу, не сомневайся… Кстати, Илюха, мы же там еще уголок под выставку выделили, ты видел? Типа фотостирки… Только мы детские рисунки развешиваем на веревке.

– Хорошо, – отозвался тот рассеянно и взглянул на часы.

– Не идет твоя заказчица? Съешь еще колбаски, а то работать же весь день. – Лариса подвинула ему блюдо.

– Просто свинство, – буркнул Илья и дернул носом, как пес, раздраженный запахом. – Могла бы позвонить и отменить встречу.

Он вдруг достал айфон, и Кира похолодела: «А если он сейчас перезвонит мне?! Надо было выключить звук смартфона…»

Но Илья только проверил – не было ли звонка. Кира с облегчением выдохнула, сунув под колени задрожавшие руки.

– Хоть бы сообщение прислала, – проворчал он.

Даже когда Илья хмурился, на него хотелось смотреть, с удивлением отметила Кира, однако обычно мрачные лица ее пугали – слишком хотелось оттянуть кверху уголки рта угрюмца. Чтобы не выдать своего любопытства, она завертела головой, разглядывая стены.

Проследив за ней, Лариса спросила:

– Кира, вам действительно у нас нравится? Это хорошо. Я уже говорила, кажется… Нам нужен администратор.

Кира быстро вытащила руки, чтобы не выглядеть туповатым переростком. Работу получают взрослые люди…

– Кто-то совершенно очаровательный, как вы, должен встречать наших гостей.

Смутившись, Кира совсем по-детски прижала ладони к покрасневшим щекам и рассмеялась. И вдруг заметила внимательный взгляд Ильи… Опустив руки, она посмотрела на него холодно и повернулась к Ларисе:

– Я с удовольствием. Мне очень нужна работа. Надеюсь, у меня получится.

– Вы раньше-то чем занимались?

Ей сразу захотелось спрятаться под стол, ведь стыдно было признаваться:

– Да ничем особенным… Продавцом работала. Менеджером в одной фирме. Мы торговали бытовой техникой… Это неинтересно.

Ровный голос Ильи заставил ее окончательно стушеваться:

– У вас удивительные глаза… Я еще не видел радужку такого цвета. С удовольствием поработал бы с вами… как с моделью.

Наверное, это было обманчивое ощущение, но Кира физически почувствовала, как ее взгляд засветился от этих слов. Она смотрела на Илью и больше не видела в нем хмурого брюзгу. Чуть склонив к плечу голову, он рассматривал ее с… Что было в его взгляде? Неподдельное восхищение или профессиональный интерес?

Взмах ресниц дался ей с усилием. Сморгнув наваждение, Кира опустила глаза.

– Отвали, – буркнул Антон. – У тебя целый полк моделей, обойдешься.

Не глядя на него, Илья бесстрастно возразил:

– В моем предложении нет ничего непристойного. А уж если вам нужны деньги, тем более…

– Кстати, о финансах. – Лариса встала. – Кира, пойдемте ко мне в кабинет. Обсудим эти вопросы.

«А ее задели его слова, – отметила Кира, следуя за хозяйкой кафе и стараясь не хромать. – Значит, это все-таки она?»

* * *

Телефон беззвучно пульсировал в сумке и просился наружу. Аж пальцы покалывало – так хотелось достать его, как бы невзначай положить на стол, чтобы Лариса скользнула взглядом. Узнает? Может, не разглядела как следует, пока Кира фотографировала Илью? Или прикинется, будто впервые видит, ведь ясно же, что Кира изучила его вдоль и поперек, и все тайны перестали быть тайнами… А кто удержался бы?

Кира так волновалась, представляя этот момент, что слова тонули в окутавшем ее гуле. Очнулась она от вопроса:

– Такая зарплата вас устроит?

«Какая?! Черт… Я пропустила главное?»

Но переспрашивать было неловко. Чтобы ее сочли витающей в облаках идиоткой? Нет уж… И она ответила с равнодушным видом:

– Да, вполне.

Себя утешила тем, что пусть лучше Лариса считает, будто деньги для нее не главное. А если день зарплаты принесет разочарование, то можно уволиться. Не станут же мать с сыном держать ее силой в этом «Кошачьем царстве»!

Хуже было то, что она прослушала и свои обязанности, каковые Лариса, судя по всему, уже перечислила. С усилием сглотнув – от волнения у нее всегда пересыхало в горле, – Кира уцепилась за мысль об Антоне. Он-то наверняка знает, чем должен заниматься администратор музея-кафе.

– Как ваша нога? Завтра сможете приступить? Нам очень тяжело разрываться, мы ведь, по сути, вдвоем работаем… Нужно и хоть что-то приготовить для гостей, и проводить игры, и документации гора, а я часто в разъездах. Кто-то постоянно должен быть на месте. Здесь вам много ходить как раз не придется, только добраться до нас. Антон может заезжать за вами утром.

– Я сама, – твердо отвела предложение Кира.

Ей не хотелось быть даже временным балластом для кого бы то ни было.

Лариса устремила на нее внимательный взгляд:

– Вы крепче, чем кажетесь…

– Надеюсь… – Что еще ответить на это, Кира не нашлась.

Лариса улыбнулась:

– Хорошо. У вас паспорт с собой? Давайте я сниму копию, чтобы подготовить приказ.

Киру пробрала дрожь: вот удобный момент. Кивнув, она принялась рыться в сумке, делая вид, что не может найти паспорт, и стала выкладывать на маленький стол, за которым они сидели, всякие мелочи: массажную щетку, блокнот, кошелек, телефон… Она быстро подняла глаза, но Лариса терпеливо ждала, глядя в окно сбоку, за которым пенилась розовой дымкой цветущая магнолия. В ее тонком профиле было нечто боттичеллиевское, только каштановые волосы не вились, коротким каре обрамляя лицо. Сейчас ее обычная энергичность, поразившая Киру, стихла, и проступила печаль…

«Как ей удается скрывать тоску? Это из-за Ильи? Или…» – Кира смахнула в сумку телефон и пододвинула паспорт.

– Вот. Нашелся.

– Спасибо… – Лариса очнулась. – Сейчас скопирую.

Она включила сканер, и Кира спросила:

– Давно у вас это кафе?

– Это музей-кафе, – уточнила Лариса и улыбнулась ей через плечо. – Единственное заведение такого рода в городе! Мы открылись полгода назад, так что, можно сказать, мы еще котята… Это ваш Мышкин натолкнул меня на мысль.

– Почему – мой?

– Ну, он же где-то в ваших местах…

– Мышкин – в Ярославской области. А я из Подмосковья.

– Да, в самом деле… Это все так далеко от нас! Но идея долетела, как видите, и я подумала: раз Мышкин так успешно зарабатывает на своих мышах, почему бы нам не создать некий культ крымской кошки? Вы заметили? Они тут повсюду…

– Как их не заметишь! Они правда какие-то особенные.

Вернувшись к столу, Лариса протянула ей паспорт и присела напротив, но как-то с краешка стула, точно давая понять, что на долгий разговор лучше не рассчитывать.

– Мне хотелось, чтобы наш город не воспринимали только как пляж… У нас ведь богатейшее литературное прошлое – кто здесь только не бывал! И ведь не просто отдыхали – писали стихи. Я уже называла имена, и еще многих можно вспомнить. Но детям скучно выслушивать лекцию о творчестве… Фу, занудство какое! Им нужна сказка. И кошки могут послужить отличными проводниками! Почти у каждого поэта найдутся стихи о кошке. Вот это мы и использовали.

Вцепившись в сумку, Кира слушала, забывая дышать. Ей чудилось, будто и она сама ступает на тропу, ведущую в сказку. Разве не об этом мечталось? Кто-то сильный и мудрый берет ее за руку и вводит в мир, свободный от унылого быта, полный чудес и чистых чувств… Почему бы Ларисе не стать таким проводником?

«Да что за детство? – оборвала себя Кира. – Что я выдумываю? Это такой же бизнес, как и любой другой. Они зарабатывают на кошках и… детях. Никакой сказки…»

Но вслух произнесла:

– Это просто здорово!

– Да и кошки ведь очень красивы…

– Как вы, – удивив себя, брякнула Кира.

Точеное Ларисино лицо просияло:

– Я? Вы вправду так думаете? Приятно. Спасибо. Давно никто не называл меня красивой…

«Илья не называл? – Ее рука опять потянулась к сумке с телефоном. – Если б они были любовниками, наверное, говорил бы что-нибудь в этом роде… Нет, это не она. Все-таки не она».

И неожиданно ощутила облегчение…

Когда Кира вернулась в зал, Ильи там не оказалось. Опустевший столик был убран и ждал других гостей. Впервые ей пришло в голову, что кафе сродни поезду – судьба сводит здесь людей ненадолго, давая шанс открыть друг другу душу. Некоторые им пользуются…

Она не успела. И не была уверена, что решится на откровенность: Кира являлась замкнутым человеком, рассказывать о себе было для нее мучительно. Институтские подруги исчезли как-то сами собой, потому что Станиславу не нравилось, даже если Кира секретничала с матерью. Ему всегда мерещилось, будто они сплетничают о нем, и отчасти был прав. Ее родителям он никогда не нравился, и каждый из них мог объяснить свою неприязнь, расписав по пунктам… Но сильнее всего обоих оскорбляло то, что за три года Станислав так и не сделал их дочери предложение.

«Опять он! – сердито подумала Кира и кольнула ногтями ладонь, пытаясь привести себя в чувство. – Когда уже он перестанет лезть в мои мысли?!»

Антон подправлял что-то на входе в детский лабиринт. Издали он показался Кире крупным ребенком, увлеченно играющим в одиночестве. Она сама была такой когда-то: выросла уже к третьему классу, а потом больше не прибавила ни сантиметра. Одноклассники потешались над «дылдой», и Кира растеряла и тех подруг, которых надеялась держаться с первого класса и до самого выпуска. Правда, это все равно не вышло бы – их семья часто переезжала из-за отцовской службы, и Кира не успевала хорошенько узнать тех, кто учился с ней вместе. Какая там дружба!

Поэтому, после того как они уехали из сибирского поселка на берегу Томи, Кира всегда играла одна, и это ей даже нравилось. Никто не диктовал свои правила, не подрезал крылья ее фантазии. Куклы исполняли те роли, какие она им придумывала, и по ее велению могли в любую секунду стать другими персонажами.

Да, это ей нравилось… Но не людям, с которыми сводила ее судьба.

– Ты одиночка. Тебе никто не нужен. И я в том числе. Ты просто не способна любить другого человека. – Станислав произнес это уже на пороге. – Ты ничего не сделала для того, чтобы я чувствовал себя счастливым.

Раньше Кира не подозревала, что слова могут сбить с ног, но когда дверь за ним закрылась, упала как подкошенная. Не плакала, нет… Но и сил подняться не находила. А потом не могла вспомнить, сколько пролежала так, блуждая взглядом по узорам ламината.

Ее мир перевернулся в один миг. Оказалось, она плоха не тем, что можно подрезать или накачать, а чем-то глубинным, являющимся самой ее сутью. И как изменить это, Кира не представляла… Может быть, она и в самом деле не любила его? Мечтала ведь о свободе… Почему же его уход в буквальном смысле сбил ее с ног?

– Кира, я здесь!

Голос Антона заставил ее очнуться. Он махнул рукой:

– Иди сюда. Сейчас я отвезу тебя домой. Погоди минутку.

– Не надо! – вырвалось у нее.

Домой совершенно не хотелось. Но и признаться в том, что хочет просто посидеть на набережной и надышаться воздухом вечности, мгновения которой приносили волны, Кира тоже не могла. Антон обязательно увязался бы с ней, а она уже настолько пристрастилась к одиночеству, что не могла принести его в жертву случайному человеку.

«Хороший мальчишка, – думала она об Антоне, – но разве я обязана его нянчить?»

И все же, когда он поднял полные обиды глаза, у нее протяжно заныло сердце. Часто заморгав, Антон отвел взгляд:

– Как хочешь. На чем вы договорились?

– Я выхожу завтра.

– Серьезно? – обрадовался он. – Тебя все устраивает?

Кира вспомнила, что так и не узнала, сколько ей будут платить. И все же ответила:

– Ну да… Что там с лабиринтом?

Он повертел длинной иглой:

– Зашиваю. Похоже, кто-то лапой зацепился…

– В смысле – ногой?

– У маленьких детей – лапы, – проворчал Антон. – И они ими все ломают и рвут… А с Ильей ты что решила?

Кира задохнулась:

– Что… А что я… должна была решить?!

– Он же тоже предложил тебе работу.

– А. – У нее отлегло от сердца. – Ну да… Только это совсем не мое.

– Ты не будешь у него сниматься?

От того, как Антон просиял, ей захотелось погладить рыжие волоски, торчащие у него на макушке.

– Не буду, я же сказала. Не хочу никому позировать. Да и куда мне…

Решив искупить вину откровенностью, Кира выпалила:

– Если б я умела, то лучше снимала бы сама. Не селфи! Я хотела бы делать настоящие снимки. – Она оглянулась на портреты детей, смеявшихся на стенах. – Вот такие…

– В этом Илюха – мастер, – признал Антон и поднялся. Кире показалось – через силу. – Готово.

Воткнув иглу в катушку ниток, он направился к девушке, заметно прихрамывая, но остановился в нескольких шагах.

– Значит, уходишь?

– Увидимся завтра, – твердо сказала она.

– Конечно. Как скажешь… Ой! – Он выдернул иголку из пальца и слизнул крошечную каплю крови.

Кира оглянулась на дверь Ларисиного кабинета.

– Слушай, я правильно поняла? Просто чтобы не попасть впросак! Твоя мама и этот Илья… У них… Отношения?

Рот Антона насмешливо дрогнул.

– Отношения? Какие-то отношения у них, конечно, есть. Он же ее племянник.

– Племянник?!

– Мой двоюродный брат. Кузен. Так понятней?

«Значит, это не ее телефон. – Кире показалось, что он пискнул в сумке. – Но хотя бы Илья – тот самый!»

– Тебе стало легче? Путь свободен?

– О чем ты?!

– Он у нас красавчик, – вздохнул Антон. – И даже не дурак. Все очень плохо…

«Иду ва-банк», – решилась Кира и вытащила найденный телефон.

– Ты давно видел такие?

Он взглянул без интереса:

– Ты до сих пор пользуешься кнопочным?

– Я его нашла. Не знаешь – чей?

– Здесь нашла? – встревожился Антон. – Кто-то из ребятишек посеял?

– Нет. В лесу валялся.

– Откуда ж мне тогда знать, кто потерял?

Кира сунула телефон в сумку:

– Ну, мало ли…

Уже по дороге, медленно продвигаясь к набережной по светлой кривой улочке, улыбающейся румяными черепицами крыш, она пыталась понять, почему не рассказала Антону всего? Не показала фотографию в телефоне… Если они родня, он вполне может знать, с кем Илья встречался. Жива ли та женщина… И все закончилось бы, можно было успокоиться.

«Или как раз этого я и не хочу? – заподозрила Кира. – В моей жизни в кои-то веки появилась тайна… Настоящая загадка. Мне будет обидно, если она решится так быстро? Стоп. Но ведь речь о жизни человека!»

Быстро развернувшись, она поспешила назад, потом опомнилась и позвонила Антону.

– Есть минутка? Мне опять нужна твоя помощь…

* * *

Антон расхаживал вокруг нее, размахивая длинными руками. От этого мельтешения день дробился на мелкие части, точно он, как живая мельница, перемалывал его. Каждый фрагмент таил в себе открытие или откровение, но в одно целое они никак не складывались.

– Да ты в своем уме?! Как ты могла подумать такое о маме? Она кто, по-твоему?!

– Женщина, – вставила Кира. – Очень красивая.

Она следила за передвижениями Антона, сидя на светлой скамье, спрятанной в глубине набережной и окруженной мощными каштанами, на которых покачивались зеленые шипастые плоды, похожие на глубоководные мины. В этих деревьях чувствовалось не уходящее после периода грандиозного цветения спокойное торжество красоты, осознающей свою силу. Кира задумалась: есть ли в Ларисе это осознание? Не похоже. Если, конечно, это действительно она писала те сообщения, полные мольбы о любви… Эта мысль опять змеей вползла в сознание: разве невозможно влюбиться в собственного племянника? Ужасно, конечно, но чего не бывает…

Хотелось поразмыслить над тем, часто ли красота становится залогом счастья, но отвлекал Антон. Он заполнял собой весь пятачок, огороженный кустами лавра. Отдыхающие сюда не заглядывали, их притягивало море. Если бы Кира была одна, тоже выбрала бы другое место – откуда видно голубую дымку горизонта.

– Порядочная женщина! – выкрикнул Антон запальчиво.

Она пробормотала:

– Я не сомневаюсь. Но Лариса – живой человек. И он… Илья – тоже.

– Да ты не слышишь меня?! Он ее племянник! Она, может, ему попу в детстве подтирала!

– Правда? – удивилась Кира. – А на сколько лет Лариса старше? Ему ведь за тридцать?

– Да какая разница?! – опять взорвался Антон. – Это просто немыслимо, говорю я тебе!

Его волосы пламенели на солнце. И весь он, охваченный чистым гневом, показался ей похожим на юного Фаэтона, готового в азарте спалить всю Землю. Не он ли, с его откровенным неприятием греха и нечистоты, вызвал Всемирный потоп? И погиб сам… Эту легенду Кира прочла в самолете, пока летела до Симферополя. Журнал поджидал ее в сетчатом кармане стоявшего впереди кресла.

У нее сжалось сердце:

– Прости. Я и не думала оскорбить твою маму… То есть не думала, что ты воспримешь это как оскорбление. Сейчас многие женщины гордятся молодыми любо…

– Не произноси этого слова! – завопил он, воздев руки. – Ты говоришь о моей семье!

– Прости, прости, – поспешно повторила Кира. – Наверное, я зря втянула тебя в это… Но мне нужен был ответ, понимаешь?

Нависнув над ней, Антон все еще тяжело дышал, однако взгляд его больше не был безумным. Поведя головой, точно отгоняя наваждение, он проговорил чуть ли не по слогам:

– Это не ее телефон. Точка.

– Прекрасно! – искренне сказала Кира. – Честно – я ужасно рада, что не Ларисе пришлось пережить такое… Но ты же понимаешь, загадка не решена. Какая-то женщина может погибнуть из-за Ильи… Или уже…

Присев рядом, Антон взял из ее рук телефон.

– А если просто позвонить? Например, ее матери?

– А если она покончила с собой?

– А если нет? – Его лицо просветлело. – Надо позвонить с него и послушать, что она скажет! Если назовет дочь по имени… или как-нибудь! Зайка, там… Значит, с ней все в порядке. Может, она просто выкинула этот телефон в сердцах и решила плюнуть на Илью?

Кира вздохнула:

– Хорошо бы… А ее мать не подумает, что кто-то над ней издевается? Ну, если все-таки…

– Я звоню. – Антон решительно заработал большим пальцем, отыскивая нужный номер.

– Может быть, лучше отцу? – пискнула Кира, но он отмахнулся и поднес трубку к уху.

Дожидаясь ответа, Антон смотрел ей в глаза, и Кира чувствовала, как с каждым сигналом сердце ее колотится все быстрее. Ей казалось, сознание может покинуть ее в любой момент… Она не сумела расслышать голос, прозвучавший в трубке.

– Добрый день! – бодро произнес Антон. – Похоже, я нашел телефон вашей дочери. Он же определился у вас? Я звоню с него. Как можно его вернуть?

Выслушав ответ, он пробормотал «извините» и нажал отбой. Замерев, Кира ждала объяснений, но Антон в оцепенении смотрел прямо перед собой.

– Что она сказала?!

– Она… – Он перевел взгляд на Киру, – у ее дочери никогда не было такого номера. И она живет в другом городе…

– А… А может, дочь просто не сообщила новый номер?

Антон повертел телефоном у нее перед носом:

– Похоже, что он новый?

От его гнева не осталось и следа. Он был озадачен, сбит с толку, но только не сердит.

– Да что мы… – Антон оборвал себя и задумался. Потом начал заново: – Хорош мучиться! Я просто спрошу у него, и все.

– А он ответит? – засомневалась Кира.

Его рот дрогнул сомнением.

– Тоже верно… Илья вполне может сказать: не лезь не в свое дело. Это в его духе.

– Еще подумает, что это она разболтала…

– А кто она, мы не знаем, – с нажимом на «она» произнес Антон.

И Кира покорно подтвердила:

– Нет.

Сейчас происходящее вокруг этого телефона напоминало запутанную фантасмагорию, и разгадать ее смысл Кире было не под силу. Но сдаваться она не собиралась, хотя теперь абсолютно не представляла, каким будет следующий шаг. Лариса не узнала телефон… Или не обратила внимания? Антон уверяет, что такого у его матери не было. Но, может, она завела телефон для связи только с одним человеком? Тогда зачем там номера родителей? Кира снова и снова возвращалась к мысли еще раз показать телефон Илье… Так же – будто невзначай. В воскресенье он придет вести студию «Мультик за час».

– Жаль, сейчас каникулы, – ответил Антон на ее мысль. – Илья редко появляется летом…

– Каникулы! – спохватилась Кира. – Забыла совсем.

– Отдыхающие не клюют на мультики, им бы только солнце впитать…

– Где-нибудь в Питере или в Подмосковье можно на этих запасах протянуть зиму…

Почему-то при этих словах ей опять вспомнился мертвый кротик. Наверное, он тоже запасался всякой всячиной, чтобы не голодать под землей… Или? А чем вообще питаются кроты?

– А при чем тут… – удивился Антон, когда она спросила об этом, и вдруг вспомнил сам: – А, тот! Насколько я помню из детской энциклопедии…

Она фыркнула, но он невозмутимо продолжил:

– …кроты – хищники. Они жрут всяких жуков, муравьев, червей, личинки… Никакого вегетарианства! Так что не такие уж они милые, эти кротики.

«Мертвый хищник… С виду такой милый и безобидный. Почему он попался мне в тот день? Это был какой-то знак? Ангел-хранитель пытался предупредить меня? О чем?» – Она силилась вызвать в памяти лицо Ильи. Достаточно было открыть его фотографию, но почему-то сделать это при Антоне казалось невозможным.

Ей хотелось остаться одной – Антон занимал слишком много пространства вокруг и внутри ее. Не удавалось собраться… Кира подумала, что этот рыжий и ее перемолол на части своими длиннющими руками, попробуй теперь склей.

– Пойдем. – Он вдруг встал и протянул ей руку.

– Куда? – испугалась она. – К Илье?

– К морю. Рядом с ним все мысли становятся…

Он опять не договорил, наверное, это было его манерой, Кира до сих пор не могла сказать, будто знает его. Большая рука попыталась поймать ее пальцы, но Кира уклонилась. Просто хорошие знакомые не ходят, держась за руки…

У нее мелькнуло опасение, что сейчас Антон обидится, но он лишь спросил:

– Нога болит?

– Немного.

Невольно взглянув на свое забинтованное колено, Кира вдруг заметила, что, в отличие от всех местных, Антон ходит не в шортах, а в джинсах. Что там у него с ногой? Ему-то самому не больно идти? Несется как угорелый! Хоть и прихрамывает…

Точно услышав ее мысли, Антон замедлил шаг:

– Мы слишком быстро идем.

– Нет-нет, все в порядке.

– Может, понести тебя?

– Ты что?! – Кира даже остановилась. – Я же не настолько беспомощна.

Он с усмешкой заглянул ей в глаза:

– Боишься показаться слабой?

– А я и есть самый слабый человек, – отозвалась Кира с горечью. – Мама дала мне имя с буквой «р», чтобы оно придавало мне силы. И потом царь Кир… Помнишь? Первый правитель, несущий греческие добродетели. Видишь, я выучила, чтобы не забыть! Только это все не обо мне. Наверное, что-то пошло не так… Я ничего не решаю мечом. Просто сбегаю от трудностей, когда они возникают. Надо как-то сопротивляться, а мне проще поменять город.

Слушая ее, Антон смотрел перед собой, и, не видя его глаз, Кира не могла угадать, чем отзываются в нем эти слова. И все же, к собственному удивлению, продолжала говорить. Она не спрашивала себя, зачем приоткрывает ему свою жизнь. Было в нем что-то… родное. Как будто они росли вместе, а потом их насильно разлучили. Но теперь он опять нашелся. Не брат, но друг.

– Я всегда была такой… После школы выбрала факультет, где был самый низкий проходной балл – страшно боялась не поступить вообще. Остаться без диплома? Родителей удар хватил бы!

Она думала, Антон спросит об институте, но он сказал:

– А у меня нет диплома.

– Нет?

«А для меня самой это имеет значение?» – растерялась Кира. И вынудила себя признаться, что она такая же, как ее мать… Ей тоже хотелось, чтобы все шло «правильно». Как у людей… Парень без образования – не лучший вариант.

Конечно, она и раньше подозревала в себе это, и сейчас не была так уж поражена тем, как крепко засел в ней обыватель, учитывавший «корочки», доходы, недвижимость… Люди называли это здравым смыслом. Считалось, что обладать им очень даже неплохо, и многие старательно вскармливали это существо с суетливыми ручками, которое всегда первым подавало голос. Кто просил его вмешиваться сейчас?

– У вас свой бизнес, тебе это и не нужно, – заглушая противные визгливые причитания, сказала Кира.

– Теперь – нет, – согласился Антон.

– Конечно, нет. Какой толк в том, что я пять лет училась? Зато родителям не было за меня стыдно.

Самой стало неприятно, что она все свалила на родителей, но поток самооправданий понес ее.

– Им еще было важно, чтобы я вышла замуж, как все… Но вот тут не заладилось. Мы расстались… Точнее, он бросил меня. Станислав.

Произносить имя было не нужно, она поняла это тотчас. Оно будто материализовало Станислава, и он встал рядом. Нет, прямо между ними… Нервно дернув головой, словно тоже ощутил чужое присутствие, Антон хотел что-то сказать, но только сжал ее руку. На этот раз Кира не отняла ее. Слова вскипали в горле. Кажется, впервые в жизни ей не терпелось выплеснуть их, словно таким образом можно избавиться от Станислава. И в это действительно верилось. Рана должна была очиститься… А потом морская вода залечит боль.

Кира внушала это себе, продолжая рассказывать, как скулила в четырех стенах, пока не увидела выход и не купила билет до Симферополя. А оттуда автобусом сюда – в свое детство.

– Мы с родителями жили на Ясной, знаешь?

Он лишь кивнул. Лицо его было сосредоточенно, почти угрюмо, но Кира не сомневалась, что Антон ее не осуждает. Да и за что? За жизнь?

– Отцу в каждом городе давали служебную квартиру. Я их почти не помню, только некоторые места… И море, конечно. Тогда я его впервые увидела. Представляешь, расплакалась! Мама потом часто это вспоминала. Говорила: все дети прыгают в воде, брызгаются, а ты стоишь на берегу, вытянулась в струнку, смотришь куда-то вдаль, а по щекам – слезы. Двадцать лет прошло, представляешь? А я и на этот раз не удержалась. Смотрю на него и плачу. Наверное, всегда хочется плакать, когда сбывается мечта…

– Не знаю, – бросил он коротко. – Мои мечты не сбылись.

Кира заглянула ему в лицо:

– А о чем ты мечтал?

Остановившись, Антон посмотрел ей в глаза, потом повернул ее лицом к морю:

– Пришли. В этом месте никого не бывает.

Этим местом владели валуны. Голубоватые, серые, изумрудные, они невозмутимо позволяли волнам омывать себя, а длинным водорослям – щекотать бока кончиками зеленых волос. И вода в этом месте была зеленоватой, не такой синей, как везде.

– Вот о чем я говорил, – произнес Антон за ее спиной. – Твои глаза… такого цвета.

«Точно, он сказал об этом первым, – вспомнилось Кире. – Потом уже Илья. Но разве очередность имеет значение?»

В радужку своих глаз Кира никогда особенно не всматривалась, но не верить оснований не было… Не зря же Антон вел ее сюда, где кончалась набережная и спуск к воде не был обустроен. Кира с тревогой подумала: позволит ли колено спуститься? Хотелось хотя бы намочить ладони, чтобы на коже остался этот самый волнующий в мире запах…

– Спустимся?

– А у меня получится? – разволновалась Кира.

Ей было страшно поскользнуться и разбередить свою рану. Но море притягивало… Оно казалось прекрасным хищником, которого неудержимо хочется погладить, хотя тот может откусить тебе руку.

– Не бойся, – сказал Антон. – Я не дам тебе упасть.

* * *

Через неделю ей сняли швы, но забирать велосипед из «Кошачьего царства» Кира не торопилась. Не то чтобы она стала побаиваться ездить, но ей больше нравилось ходить пешком по городу, в который девушка стремилась вжиться как можно быстрее. Вечерами изучала карту, чтобы не выглядеть «туристкой», и уже несколько раз сумела подсказать дорогу отдыхающим, испытав веселое чувство гордости.

Иногда Кира незаметно подсаживалась к компаниям старичков, игравших во дворах в домино, совсем как в старых советских фильмах. И вслушивалась в разговоры, чтобы понять, чем тут живут люди. Иногда на нее косились, но еще ни разу не прогнали. Киру защищало забинтованное колено, которое она принималась поглаживать, демонстративно морщась от боли.

Вскоре стало ясно, что любая беседа рано или поздно каким-то образом сворачивает к теме присоединения полуострова к России. Раньше Киру это не особенно волновало. После крымского референдума она лишь обрадовалась, что теперь сможет перебраться в город, о котором мечтала с детства. Но сейчас ей стало интересно, как к изменениям относятся те, для кого это был вопрос жизни и смерти.

Сейчас на колене бинта не было, только нашлепка лейкопластыря – на всякий случай, но в этом дворике, прикрытом гигантским зеленым зонтом сосны пинии, игроки лишь мельком взглянули на нее и вернулись к беседе. На этот раз самым разговорчивым оказался кряжистый дед с настоящей боцманской трубкой во рту. Правда, вместо тельняшки на нем была обычная футболка оливкового цвета, но Кира все равно мгновенно приписала ему морское прошлое.

– Да пока на местах это жулье не разгонят, один черт, ничего не изменится, – ворчал он. – Путину порезче с ними надо!

– А то он не резкий! С ним только попробуй свяжись… – возражал маленький смуглый старичок с круглым лицом, густо заросшим седой щетиной.

– Да руки у него, поди, до всего не доходят. Страна-то какая? Это ж гигантский кит, а не страна!

– В Севастополе погнали этого черта в Сибирь, и нашего пора туда же. А то гляди: дороги – мама не горюй! Всю подвеску оставишь, если выедешь за порог.

Высокий и очень худой старик хмыкнул:

– Да куда ты ездишь-то?

– Куда надо. Вот мост построят, может, в Москву напоследок скатаюсь. Я там был-то в последний раз… Да уж лет сорок назад! Всю, матушку, тогда своими двоими исходил.

– Так уж и всю? Поди, центр только?

– А ты прям следил за мной, ага?

– Скатаешься скоро. Если доскрипим…

– В мост Россия уже миллиарды вбухала… Да трассу еще строят. На остальные, поди, денег не хватает.

Вокруг самодельного стола прямо на бетонной площадке двора и на каменной изгороди лежали кошки всех мастей. В Крыму они наблюдали за людьми с любой крыши и ограды, невозмутимые южные сфинксы, которых абсолютно не волновало, кому из людей принадлежит власть… Они-то наверняка знали, что господствуют в этом мире!

Кира хотела погладить полосатую с рыжиной кошку, сидевшую на другом конце скамейки, но та презрительно фыркнула и ушла.

«Никто меня не любит, вот и кошки…» – Мысль эта лишь звучала тоскливо, но отозвалась в ее душе неожиданной легкостью.

Кира и сама не уловила, в какой момент в одиночестве, холодным комом лежавшем на сердце до приезда сюда, внезапно проклюнулись ростки, обещавшие обернуться ощущением свободы. Она словно открыла, что жизнь тянет ее за собой, вовлекая в свои перемены и проблемы вместе со всем полуостровом, и это оказывается интересно!

Как и новое дело, которое Кира потихоньку осваивала, с увлечением общаясь с детьми. Оказалось, что у нее неплохо получается – маленькие туристы не стеснялись ее, сразу принимая за свою. А их матерей Кира не раздражала, ведь в ней не было и налета той откровенной сексуальности, которая только мешает в работе с малышами. Не подозревая того, она больше походила на сказочную фею, чем на девушку из сферы бизнеса. Впрочем, ей он и не принадлежал…

Четвертый игрок, которого Кира окрестила про себя «коком», полный и одышливый, тяжело выдохнул:

– Зато электричество провели… Уже забыли, как без света сидели, когда хохлы нам блокаду устроили?

Голос у него неожиданно оказался таким слабым и сиплым, что Кира едва расслышала.

– Вот это верно.

Смуглый старичок вставил:

– А все ж при хохлах почище было…

Но на него сразу набросились:

– А ты не гадь под себя, вот и будет чисто! Кто за тобой убирать должен? Путин?

Даже всем недовольный «боцман» сердито махнул трубкой:

– Уж с такой-то мелочовкой на местах можно разобраться! Но менять начальство надо… Однозначно. Не справляются!

– Зато никто не запретит мне теперь с портретом отца пройти в День Победы, – негромко заметил худой, и все разом замолчали.

Потом «боцман» крякнул:

– Верно. А в Киеве в мае георгиевские ленточки с ветеранов срывали… Дрянь фашистская!

Промокнув лицо большим платком, худой заметил:

– Мой зятек все бухтит, что при России трудно стало бизнес вести – все по закону приходится делать. Раньше, мол, чиновнику дал на лапу – и дело сделано, а теперь не проходит.

– Да куда там! Прям уж, в России взятками давятся? – хохотнул «боцман».

Худой старик согласился:

– При Салтыкове-Щедрине брали и всегда брать будут. Эту беду не искоренить…

– И дороги…

– И дураков! – «Боцман» громко стукнул костяшкой домино о стол. – Рыба!

«Прошла эйфория, – подумала Кира, выбравшись из двора на улицу. – Но и сожалений особенных нет! В любом российском городе то же самое можно услышать. Может, мы никогда и не будем жить богато… Я – точно не буду. Но я никогда и не жила так! Даже с родителями. Со Станиславом… И ничуть не страдала! Мне весело сейчас… Небо такое высокое! И впереди – море. У меня все есть для счастья!»

Она закинула на плечо большую сумку, в которой лежал первый аванс, выданный Ларисой, и быстро зашагала к своему музею-кафе. Уже несколько дней Кира встречала посетителей, предлагая им придумать «слово дня» на букву «к». Сегодня были заготовлены семь пустых окошек – сложное задание! Красота. Кентавр. Котлета. Она провожала гостей в зал, выдавала настольные игры детям и пароль от вай-фая подросткам и родителям. И возвращалась к своей стойке у входа – в зале дежурил Антон.

Оказалось, он дивный аниматор. Кира покатывалась со смеху, наблюдая, как нарядившийся гигантским котом Антон забавляется с детьми в игровом зале. В его голосе появлялись настоящие кошачьи нотки и завывания. В такие моменты Кира следила за происходящим за столиками, приносила кофе и чай, меняла игры. А некоторым объясняла правила – в первый день пришлось прочитать все вкладыши: большая часть игр была ей незнакома.

Вокруг все весело мельтешило, горланило, приплясывало. И Кире, затосковавшей в одиночестве, нравилось, что жизнь наконец закипела, а она оказалась в самой гуще. Только одна фигура оставалась неподвижной, погруженной в свой смутный мир, что ни происходило бы за спиной. Кира уже знала, что бабушку Антона зовут Зинаида Андреевна и в прошлом году она перенесла инсульт. После этого ее реальность ограничилась пределами телеэкрана…

Трудно было понять – замечает ли Зинаида Андреевна что-либо вне экрана телевизора, но этим утром она неожиданно повернулась, когда Кира подошла поправить кремового цвета жалюзи. Так медленно, что боковой взгляд не уловил движения…

– Пусть солнце немного пробивается. Не закрывай совсем, милая, – попросила она, и Кира обмерла, впервые услышав ее голос.

Рука испуганно отдернулась, точно ее поймали на краже солнца. Повернувшись на голос, она робко улыбнулась:

– Конечно. Пусть светит… Я Кира. Я теперь тут работаю.

Последние слова не достигли цели. Она догадалась об этом, услышав:

– Мой мальчик… Он очень хороший. Не обижай его.

– Хороший, правда. Тоже… солнечный, – ответила Кира искренне.

– В детстве мы звали его Лисенком. Да. Слишком солнечно. Закрой, пожалуйста.

Не позволив себе удивиться и уж тем более выразить неудовольствие, Кира быстро поддернула шнур, и угол возле телевизора погрузился в полумрак. Зинаида Андреевна откинулась в кресле, сжав подлокотники:

– Вот. Хорошо. Слишком солнечно.

«А ведь Антон похож на нее, – заметила Кира. – Такие же крупные черты лица. Только он – рыжий, а она – седая. Похоже, она была красивой… Глаза до сих пор большие».

– В Крыму всегда так, – отозвалась она, не зная, как еще поддержать разговор.

– Мы были с Петей в Крыму, – оживилась Зинаида Андреевна и опять подалась вперед. – Мы мечтали построить там дом.

Опустив сухие веки, она завороженно улыбнулась и покачала головой, словно разглядывала сквозь время дом своей мечты. От окна на ее лицо падали мелкие быстрые тени от листьев, которыми забавлялся ветер, и казалось, будто это проскальзывают из прошлого дни, прожитые куда веселее, чем это.

– Вы его построили… дом.

Совсем не выцветшие серые глаза распахнулись.

– Правда? И где он?

– Прямо здесь. Это кафе – пристройка к вашему дому. У вас очень хороший дом…

– У нас была очень хорошая жизнь. – Она смотрела перед собой и слегка улыбалась, разглядывая в полумраке оттенки разворачивающейся перед ней пестрой ленты судьбы.

Где Петя сейчас – Кира догадывалась. В этом городе было много стариков, но дед Антона, видно, не дожил до поры домино во дворе. Это он умер от рака легких? Как жаль…

– Пусть и у вас с Лисенком будет такая жизнь, – совсем некстати добавила Зинаида Андреевна и устремила взгляд на экран.

Кира кивнула и улыбнулась, больше сама себе, но вздохнула: «Не будет. Не с Антошкой…»

– Бабушка разговаривала с тобой? – недоверчиво спросил он, когда Кира вернулась за стойку. – Или мне почудилось?

– Она вспомнила, как они с твоим дедом впервые приехали в Крым. Твоя мама родилась здесь?

– Мама? Нет. Нет-нет! Она – мать моего отца.

– Ты хочешь сказать, Зинаида Андреевна – Ларисина свекровь?! И твоя мама за ней ухаживает?

– А что здесь такого? Отец бросил нас всех, и бабушку в том числе. Считаешь, нам стоило поступить так же? Дед тогда уже умер. Она осталась бы совсем одна.

– Святые люди! – вырвалось у Киры.

Антон скорчил гримасу:

– Мы – нормальные люди. Так и должно быть. Разве нет?

Сглотнув внезапно возникшую горечь, Кира кивнула и подумала: самое трудное на свете – это оставаться нормальным человеком. Таким, каким тебя задумал Бог. Он хотел для людей простой и радостной жизни, они сами все осквернили и усложнили. Казалось бы, чего проще: заботиться друг о друге, любить друг друга и не обижать… Да что там – в заповедях все записано, только соблюдай! Даже это оказалось не под силу…

– Кто прозвал тебя Лисенком? – очнулась она.

– Меня? – Антон медленно покачал головой. – Никто. Моего отца так звали. Бабушка рассказывала, когда еще была… в общем, до инсульта. А что? Она вспомнила его?

«Она забыла тебя…»

Отогнав эту неприятную догадку, Кира понизила голос:

– Знаешь что… Я так рада, что встретила вас. Таких вот… нормальных.

* * *

Кира уже знала, куда поедет, когда после работы решилась впервые со дня травмы вывести велосипед. Зачем-то ей нужно было убедиться, что никто не тронул могилку в лесу. И заодно проверить, а вдруг в том месте валялось что-то еще кроме телефона? В прошлый раз она могла не заметить.

Первые минуты Кира напряженно прислушивалась к ощущениям в колене. Медсестра, снимавшая швы, заверила, что они не разойдутся.

– Да ты что? – хохотнула она, услышав боязливый Кирин вопрос. – На тебе заросло все, как на собаке! Танцуй на здоровье.

Танцевать она не собиралась – никогда не умела. А вот без велосипеда заскучала. Правда, полюбила ходить пешком. Велосипед же оставался единственной вещью, которую Кира позволила себе купить, когда переехала в этот город.

Все остальное было хозяйским, и это ее устраивало. Какой смысл обживаться в доме, если он тебе не принадлежит? Правда, Кира сильно сомневалась, что у нее когда-нибудь появится собственное жилье – слишком дорогое удовольствие! Разве что удастся найти мужа с квартирой… Но такое предположение априори было ей неприятно. Легче сжиться с мыслью, что рано или поздно придется привыкать к съемному – до конца дней.

Узкая тропинка вела вверх, Кира давила на педали, удивляясь, как быстро выбивается из сил. Тело отвыкло от движения за какую-то неделю… Но ей нужно было попасть в тот лес. Не ради кротика, разумеется. Хотелось убедиться, что все случившееся тогда – не наваждение. И телефон, который всегда лежал в сумке, ей не мерещится.

Вся ее сегодняшняя жизнь, неожиданно наполнившаяся весельем и разноцветными впечатлениями, похожими на детские сны, казалась Кире неправдоподобной настолько, что порой приходилось щипать себя за руку: «А вдруг я погибла тогда на дороге? Или сейчас мое тело пребывает в коматозном сне, и мне только привиделось, как Лариса утаскивает меня из-под колес, а ее сын на руках доносит до постели… И телефон тот мне померещился… И Илья…»

Его имя неожиданно прорвалось вскриком:

– Илья!

Он проскочил мимо на мощном скоростном байке. И затормозил в нескольких метрах от нее. Поднял и нацепил на макушку солнцезащитные очки…

«И как я только его узнала?!»

– А, привет… э-э…

– Кира, – подсказала она, ощутив легкую досаду.

– Да, – кивнул Илья без энтузиазма и ладонью отер вспотевшее лицо. – Конечно, Кира. Я помню. Просто не ожидал увидеть вас здесь.

– Я тоже. Вы любите погонять?

И взглянула на его загорелые ноги, не закрытые шортами, – крепкие, как у настоящего спортсмена. Может, он и был им… Что она, в сущности, о нем знала?

– Да, – отозвался он так же скупо. – Кира… Вы ехали куда-то? В смысле, с целью или так просто катаетесь?

Кира в момент отреклась от своих планов:

– Никакой цели! Просто катаюсь.

Илья вежливо поинтересовался, глядя куда-то поверх ее головы:

– В одиночестве? Не боитесь?

Ее потянуло обернуться, чтобы проследить за его взглядом, но она догадывалась: ему неловко смотреть ей в глаза. Не то чтобы имелась причина, но встречаются такие люди…

– Здесь никого, кроме нас, – ответила она и покраснела, уловив в этой фразе скрытый смысл, который не собиралась вкладывать в свои слова.

Но Илья, похоже, пропустил ее оправдание мимо ушей:

– Колено не беспокоит?

«Да плевать тебе на мое колено! – едва не вырвалось у нее. – Ты меня даже не видишь…»

Понаблюдав, как он тщательно счищает травяную пыльцу с черных «велосипедок», Кира буркнула:

– Я почти забыла о нем.

– О ком?.. – рассеянно уточнил Илья.

– О колене.

Кира стиснула руль: «Ему неинтересно, что я отвечу… Он пытается любезно поддерживать разговор, но видно же, как ему не терпится уехать!»

– А хотите, я покажу вам чудо чудесное? – На нее напал вдруг азарт в надежде пробить броню его равнодушия.

– Чудо? – недоверчиво протянул он. – Вряд ли в окрестностях остались чудеса, каких я не видел. И не снимал…

Она широко улыбнулась:

– Я покажу! Поехали!

Соглашаться он не спешил. Разглядывал ее, сдвинув брови, точно пытался увидеть больше, чем позволяли глаза. Потом медленно опустил темные очки на нос:

– Ладно. Поехали.

Рванув с места, Кира решила, что непременно наведается сюда в другой день. Если снова… Нет, дважды такие случайности не происходят. В том, что Илья встретился ей почти на том же месте, где она впервые увидела его лицо на экране телефона, было нечто мистическое. Будто лес управлял их жизнями, приближая к только ему известному финалу. А им оставалось, не сопротивляясь, брести путаными тропинками к…

К чему?

У Киры обмирало сердце, когда она задумывалась об этом всерьез. Она тут же напоминала себе, что несет бред, и не о чем тут размышлять… Додумать она не успела, потому что лес внезапно кончился, как и в тот раз, когда она оказалась здесь одна. Ее взгляд окунулся в невероятное фиолетовое свечение.

Илья спрыгнул с седла и опустил байк на землю, а она застыла, держа одну ногу на педали. Живое поле взволнованно дышало перед ними, одурманивая ароматом. Кира вбирала неземную красоту глазами и боялась моргнуть.

– Чудо чудесное, – прошептала она.

– Лаванда, – эхом отозвался Илья.

Черный хищник парил над светящейся красотой, картинно застывая и снова воспаряя ввысь.

– Это орел?

Приложив ладонь козырьком ко лбу, он всмотрелся:

– Больше похож на сокола. Здесь недалеко гнездо сапсанов.

– Они недавно поселились на эмгэушной башне в Москве! – оживилась Кира, будто от крыльев этой птицы повеяло чем-то родным, хотя никогда она не считала Москву своим городом. Это было бы чересчур самонадеянно – не росла там и жила совсем недолго…

Илья с сожалением прищелкнул языком:

– Камеры с собой нет…

– Может быть, на телефон снять? – встрепенулась Кира.

Он охладил ее:

– Это извращение… Тем более на такой, как у вас.

– Вы, наверное, давно такого старья не видели?

Она замерла в ожидании ответа, но Илья опять пропустил ее слова мимо ушей. Только пробормотал, разглядывая поле с таким выражением, будто пытался увидеть в нем то, зачем Кира привезла его сюда:

– Красиво. Вы правы.

– Но я вас не удивила…

– Вы всерьез думали, что я не видел этой цветущей лаванды?

– А я не видела, – не удержалась она от вздоха. – То есть, возможно, и видела – в детстве… Но я не помню этого.

Кира все еще стояла, держа велосипед, очарованная космическим отсветом этого земного уголка. Было страшно моргнуть, чтобы видение не исчезло. И, кажется, Илья понял это: он снял ее руку с руля, чтобы Кира отдала ему велосипед, и опустил его на траву, позволив ей не разрывать невидимой нити, натянувшейся между ней и крымской фантастической реальностью, в которой он жил. И посетовал:

– Фотография не передает… Сколько раз сюда приезжал, и так снимал, и этак. Не то…

– Да! Это невероятно!

– Ну все, не говори больше ничего, – попросил он.

Она поняла. И повернулась к нему:

– А ты всегда не особенно разговорчив?

Он дернул плечом и потрепал свои короткие волосы, точно сушил их на ветру:

– По-разному… Смотря о чем речь. Отдохнем?

– Да, – выдохнула Кира с облегчением.

Колено несильно напоминало о себе. Ей вдруг вспомнилась подруга матери, работавшая редактором в детском издательстве. «Головы, глаза, ноги и прочие части тела в текстах часто живут своей жизнью». – Она усмехалась, привычно покусывая кончик шариковой ручки. – Каково, а? «Губы прекратили хаотичное движение…»! Или: «Он стоял на груди со сложенными руками»… Йог, что ли?! И таких перлов – пруд пруди!»

Усевшись на краю поля, Кира наспех пересказала это Илье, ожидая, что он расхохочется вместе с нею, но тот лишь едва заметно приподнял левый уголок рта. Ей стало обидно: «А вот Антон рассмеялся бы! – Она спохватилась: – О чем это я? Антошка же ребенок! Рыжий жеребенок. Как можно их сравнивать?»

– У тебя есть знакомые редакторы. – Илья сделал недоверчивую гримасу. – Ты любишь читать?

– Люблю. Только здесь у меня нет книг… В библиотеку, что ли, записаться?

Она ожидала, что Илья как-то поддержит разговор, но он промолчал. Сидя вполуоборот к ней, он смотрел на светящуюся на солнце лаванду, от запаха которой у Киры мутилось в голове. Его лицо было серьезно и так красиво в этот момент, что она невольно засмотрелась: «Ох, какой…» И опять подумалось о Ларисе: трудно остаться непорочной, если у тебя такой племянник…

– А я не люблю читать.

– Что?!

– Не люблю. Хотя много прочел. Ну, наверное, кто-то и больше… В детстве я запоем читал! А сейчас не тянет. Удивлена? А почему я должен верить тому, что придумал совершенно незнакомый мне человек? Будь тот хоть Лев Толстой! С какой стати мне принимать его мысли как непреложную истину?

Кира растерянно пробормотала:

– Да почему? С автором можно и поспорить.

– Я не люблю спорить.

– Что же ты любишь? – не удержалась она.

– Ты знаешь, – уголок его рта уже знакомо дрогнул.

– Ты о фотографии?

– Снимки не врут. Они всегда правдивы.

– Ну конечно! – с иронией воскликнула Кира. – А фотошоп? Из престарелых актрис мастер делает юных красоток, и все этому верят…

Илья поморщился:

– Это не фотография, а извращение. Ты же не станешь отрицать любовь только потому, что существуют педофилы и прочие?

Отметив, как часто Илья произносит слово «извращение», чем выдает себя, Кира призналась:

– Знаешь, с любовью мне как-то не особенно везло… Не думаю, что могу быть экспертом в этой области.

Его кривая усмешка стала казаться ей милой.

– Экспертом и не надо. Упаси бог!

Потянувшись, он надломил стебель лаванды, помедлил и оторвал ее. Неожиданно шумно втянул запах… И от этого почти звериного порыва Кире стало вдруг страшно.

«Я боюсь его? Глупость какая… – попыталась она урезонить себя. – Наверное, я зря начала критиковать его фотодело, вот он и завелся…»

То, как она старается оправдать Илью, странным Кире не показалось.

* * *

От поблескивающего на солнце плеча исходил жар, ей чудилось – она улавливает его запах. На майке сзади зависла хвоинка, притягивая взгляд. Тянуло снять ее, но Кира не могла решиться.

– Ты здесь родился? – спросила она, чтобы отвлечь себя. – Или…

– Родился. И умру. Я так решил.

– Как можно быть уверенным в том, что произойдет через… полвека? Все может измениться.

– Все уже изменилось. Крым стал российским. Моя бывшая жена с моим сыном и с моими родителями уехала во Львов. А я остался. И они мне даже не звонят.

– Почему?

– Разве не очевидно?

– Нет, – растерянно призналась она.

– Считают меня предателем. Для отца я теперь вроде Павлика Морозова. Слышала о таком?

– Но это же они уехали от тебя!

Его пальцы медленно обрывали мелкие лиловые лепестки, осыпавшиеся на черные «велосипедки», точно Илья на ее глазах делал инсталляцию, просившуюся в кадр. Кире подумалось: наверное, художники непроизвольно преображают действительность, чтобы она цепляла. Ей трудно было отвести взгляд от этого сухого дождя, рождаемого его руками…

Илья несогласно повел головой:

– Я предпочел своей семье этот город. Наше море. Не знаю, правильно ли это… Разве человек не дороже любого места на земном шаре? Жена поняла, что слишком мало значит для меня, раз я не готов ради нее отказаться от всего этого…

«Телефон не его жены, это точно, – решила Кира. – Сколько уже Крым наш? А телефон потеряли совсем недавно».

– У тебя ведь вся жизнь связана с этим городом. – Она произнесла это больше из вежливости, чем из желания помочь ему оправдаться.

Можно было что-то ответить на это или хотя бы кивнуть, но Илья молчал. Жалел, что завел этот разговор? Откровения хороши с самым близким или совершенно незнакомым человеком, который никогда больше не встретится и не заставит тебя пожалеть о минутной слабости. Но Кира не была для Ильи ни тем ни другим.

– Наверное, весело расти у моря? – выдавила она, краснея.

Ей вовсе не нравилось вытягивать из него слова. Она и сама всегда тяготилась необходимостью общения. Но раз уж позвала его с собой…

Но Илья вдруг точно проснулся, глаза заблестели:

– Еще как! Детство у меня было… Ну, таким и должно быть мальчишеское детство, понимаешь? Я своему сыну хотел бы того же.

Швырнув ободранный стебель лаванды, он процедил сквозь зубы:

– Теперь я даже не узнаю, каким он растет. Может, и не увижу никогда…

– Разве украинцы летом не приезжают в Крым?

– Еще как приезжают! Только она не приедет.

– Сейчас у пацанов другие игры, – осторожно заметила Кира.

– Верно. И другие мечты.

Почему-то у нее мелко затрепетало сердце:

– А ты о чем мечтал?

– Конечно же стать капитаном, – усмехнулся Илья. – Обойти под парусом весь мир. Хлебнуть рому в каждом порту. Влюбить в себя первую красавицу. А потом обязательно вернуться к этому берегу.

– Влюбить в себя? – выхватила Кира. – А влюбляться ты не планировал?

И удивилась, как важно оказалось услышать ответ. Но Илья вдруг поднялся:

– Проводить тебя домой? Или еще хочется чудес?

– Еще, – протянула она каким-то глуповатым девчачьим тоном. Сама не ожидала от себя такого…

На секунду Илья задумался, а потом произнес так, точно говорил о религии, – серьезно и чуть возвышенно:

– Главное земное чудо ты уже видела. Я не об этом поле…

– Море?

У него дрогнули губы:

– Искупаемся?

– Но я без…

– Догадываюсь. Клянусь, не буду подглядывать, пока ты не войдешь вот так. – Его рука чиркнула по горлу, и Кире стало смешно. Обычно этот жест изображал совсем другое.

Она решила предупредить:

– Плаваю я хуже, чем катаюсь.

– А я и не собираюсь устраивать заплыв в Турцию! Нет, если не хочешь…

– Хочу! – вырвалось у нее.

Захотелось прикусить себе язык: слишком откровенно прозвучало это «хочу». Неуместно откровенно.

Двусмысленностей Кира не любила… В ее жизни все должно было складываться просто и ясно, тогда она была довольна. Поэтому тайна телефона, спрятанного в сумке, так ее мучила. Обычно загадки Кира старалась решать на месте, а эта никак не давалась. Ее рука потянулась к замочку: достать? Показать ему все сообщения, загадочный снимок и спросить напрямик? Чего проще?

Воображение одним штрихом нарисовало эту сцену, и она явственно увидела, как Илья уезжает от нее. Скорее всего, ничего не рассказав. Даже спина его казалась сердитой в ее видении…

Кира отдернула руку.

Ничего не заметив, Илья поднял велосипед и подкатил к ней. Она поблагодарила кивком – горло перехватило. И это показалось ей удивительным: ну, уедет… ну, не расскажет. Что с того? Тогда она имеет полное право поставить крест на этой истории, ведь Илья-то уже будет знать, какая опасность грозит той женщине. Если он не полная скотина, то сам спасет ее…

– Вперед? – крикнул он и вскочил в седло байка.

Это прозвучало полувопросом, будто и в его душе бродили сомнения, Кире пока неизвестные. Точнее, которые никогда ей не откроются… В этом предположении не должно было ощущаться горького привкуса, но Кира его чувствовала. Этот человек нес в себе некую тайну, какой ее жизнь была лишена. И сейчас Киру мучило не только любопытство, но – подозревала она! – отголоски зависти. Объяснений этому не находилось.

Хотелось разогнать досаду движением, и Кира изо всех сил давила на педали. Физическая усталость начала делать свое дело: мысли стали короче и проще, да и думалось больше о прохладной воде, в которую не терпелось окунуться, чем о трагедии человека, ехавшего впереди. Угнаться за ним было непросто, но Кира решила не сдаваться, хотя колено ныло от напряжения.

Море распахнулось всей бездонной ширью, когда остался позади лес, который они проехали насквозь, вернувшись той же тропой. Изо дня в день это чудо заставало Киру врасплох, ей никак не удавалось привыкнуть к морю. Она была уверена, что если б даже родилась здесь, все так же потрясенно замирала бы каждое утро.

– Вы хорошо чувствуете красоту, – поглядев на нее, заметил Илья. – Вы чем занимаетесь? Вообще по жизни. Я не о работе администратором в «Кошачьем царстве».

Они остановились на небольшой скале, угловатые выступы которой прыжками спускались к морю. Илья решил, что здесь они оставят своих «коней» – спускаться лучше было налегке. Но оба медлили…

– Мы опять на «вы»? – удивилась Кира.

Он тоже удивился:

– Правда? Это само как-то… У тебя было такое лицо.

Она глянула на него вскользь. Трудно было оторвать взгляд от дышащей стихии, заполнившей все пространство до горизонта. Из-под блестящей пленки проглядывала жизнь во всем ее диковинном многообразии, и Кира с тоской подумала, что хотела бы однажды очутиться среди этих первобытных созданий, чуждых людских страстей. Чем они ей так близки? Может быть, Станислав не так уж и ошибался, когда сравнил ее с холодной рыбой?

«Не думать об этом. Не думать!» – в который раз пресекла Кира бег непослушных мыслей, норовивших вырваться из-под контроля.

– По жизни, – повторила она его выражение. – Знаешь, мне все время кажется, что ее еще не было – этой жизни. Словно все это время я к ней только готовилась, а вот теперь все началось. Слишком долго я раскачивалась, понимаю.

Она издала виноватый смешок, стараясь смягчить свой неуместный трагизм. И вдруг поняла, что не сможет добавить ни слова. Это Антону она могла рассказать все о себе, и слова изливались легко. Сейчас же казалось невозможным признаться, как часто она называет себя тюленем… И только пытается найти свое предназначение, но из этого пока ничего не получается. Возможно, она всегда действовала не слишком активно? Потому и выпала, еще толком не вписавшись, из вихря московской жизни, полной неутомимых поисков своего места под солнцем, ведь она ничего не искала, а ждала, что все само как-нибудь образуется. Внезапно откроется природный талант, не дававший о себе знать тридцать лет… Или кто-то более умный поможет ей разглядеть в самой себе неожиданные способности.

– Оплакиваешь себя? – Илья наконец повернулся и посмотрел на нее, будто лишь такая – жалкая – она представляла для него интерес.

И все в ней восстало: «Я не какое-то там ничтожество! Не надо любить меня из жалости! – Она испугалась пришедшего на ум слова. – Любить?! При чем здесь любовь?»

И она зачастила, путаясь:

– Да нет, у меня все хорошо… Просто прекрасно. И так повезло сразу встретить Ларису… Я не знала, что вы с ней родня… – Она решилась взглянуть на него из-под ресниц – сердце опять так и сжалось: «Ох, какой…»

Слегка прищурившись, Илья проговорил так, будто сдерживал смех:

– Откуда ж ты могла это знать? В новостях первого канала об этом не сообщали.

– Она очень красивая, – забросила Кира пробный шар. Мало ли…

– Не очень. – Он опять отвернулся к морю, словно разговор начал ему докучать. – Но в Ларе есть шарм. У нее тип европейской женщины…

Почему-то Кире стало обидно:

– А русские женщины тебе не нравятся?

Илья выпустил усмешку:

– Как они могут не нравиться? Русские женщины нравятся всему миру. – И, заглянув ей в лицо, добавил: – Такие, как ты…

К щекам прихлынул жар, только на этот раз Кира не стала закрываться ладонями. И постаралась не отвести взгляда, хотя ей всегда становилось не по себе, когда ее так пристально рассматривали.

– Кстати, ты подумала над моим предложением? Хочешь поработать моделью?

– Нет, – вырвалось у нее. – Я не смогу. Не сумею раскрепоститься перед камерой.

– Ты стесняешься? – удивился он. – Чего? С твоим-то лицом!

Тронув ее подбородок, отчего ей в голову ударило жаркой волной, Илья медленно проговорил:

– Я сумел бы показать миру твою красоту.

* * *

«Это не из моей жизни», – подумала она, забравшись под легкое покрывало, выделенное квартирной хозяйкой.

За окном вкрадчиво звучали голоса ночи, изредка прерываемые возбужденным женским смехом, который казался Кире отвратительным, потому что она сама хохотала так же, когда Илья подплыл к ней и принялся брызгаться, ловя блики закатного солнца. Неожиданно он начал вести себя как мальчишка, но Кира ни на миг не могла забыть, что рядом, касаясь вскользь, кружит мужчина. И знает, что на ней нет одежды. И она знает это о нем.

Кира все смеялась и кружилась на месте, не чувствуя под собой дна, а Илья, точно акула, нарезал круги, становившиеся все меньше в диаметре. Его загорелые плечи рядом с ее бледной кожей вызывали мысли о мавре, подкараулившем Дездемону, еще не подозревающую, что ее ждет.

«А он мог бы задушить? Вдруг он убил ту женщину? Там, в лесу… И не заметил, что телефон выпал из ее сумки, когда труп перетаскивал… Нет! Это бред какой-то», – но сердце у нее заколотилось от того, как близка была опасность. И как же притягивала…

Кира ничего толком не знала об этом человеке, кроме одного: неведомой женщине невмоготу стало жить без него. Но почему-то это волновало так, что хотелось обхватить руками его шею, рвануть к себе, завладеть этим мужчиной целиком. Как желание вырвалось из мыслей, и все произошло на самом деле, Кира потом не могла вспомнить. Провал в памяти – и она уже целует Илью так жадно, словно тосковала по нему годами. А он ни разу даже не улыбнулся ей по-настоящему…

Как обезумевшие спруты, они обвивали друг друга конечностями и сжимали так крепко, словно пытались убить. Возможно, так и было на самом деле? Он ведь убил ту женщину… И если она своей рукой вскрыла себе вены, все равно это он ее убил… Он… Только он…

А ночью, оставшись в постели одна, Кира твердила: «Это была не я. Такое не могло произойти со мной». И не понимала, как теперь жить дальше.

Вдобавок ко всему Кира обнаружила, что потеряла смартфон. Наверное, обронила его там же в лесу или на берегу, где вела себя как пьяная, и теперь не могла вспомнить деталей. В ее памяти прожитый день змеился разноцветной спиралью – от фиолетового до солнечно-желтого. Внутри до сих пор звучали отголоски ощущений, таких же текучих и мягко скручивающих внутренности – до наслаждения! – но невозможно было различить штрихи.

Тяжело дыша и неотрывно глядя в потолок, давивший на грудь, как крышка гроба, Кира подумала – это был самый невероятный день в ее жизни, и смартфон был невеликим откупом за то потрясение, какое ей довелось пережить. В сумке остался лишь тот злополучный простенький телефон, от которого ей хотелось избавиться. Но до зарплаты было еще далеко…

– Придется пока довольствоваться этим… Значит, теперь вы оба вошли в мою жизнь? – прошептала она, глядя на поцарапанный дисплей, с которого улыбался Илья. – Как это случилось?

Конечно она знала как. Но не могла до конца принять того, до чего изменилась ее реальность. Необходимо было вживаться в нее, а каким образом, Кира пока не понимала. Позвонить Илье утром – с этого самого телефона? Или ждать звонка?

«Я должна позвонить сама. Нужно услышать, какое имя он назовет…»

Из темноты вдруг высунулся крот. Тот самый, которого Кира не успела проведать. Он фыркал и толкал ее носом. А потом побежал куда-то, да так быстро – она бросилась следом, но потеряла его из виду, ведь передвигаться можно было только на четвереньках.

Во сне Кира не вспомнила о больном колене, но все равно двигаться было трудно: земляные тоннели становились все уже, и она еле протискивалась. Крот все бежал – до нее доносилось пофыркивание, а в лицо летела пыль и мелкие сухие комки земли.

«Я как Алиса. Только мне не десять лет, а тридцать. И вместо кролика – кротик. Одна буква не совпала… Интересно, куда это может завести? Мне не отрубят голову?»

Рыхлая земля вдруг начала покрываться маленькими светлячками. То есть это в первый момент Кире показалось, будто наружу выползли светящиеся букашки… Но, тронув пальцем, она поняла: это лаванда пробивается сквозь взрыхленную кротом почву! И чем быстрее Кира ползла, тем стремительнее росла душистая трава. И подземный коридор наполнялся ее светом.

А крот стремительно убегал от него, как черт от ладана.

– Подожди! – кричала ему Кира. – Не выходи наверх – погибнешь! Ты что – лаванды испугался? Она же не так опасна, как солнце!

Но, не замедлив бега, зверек скрылся за поворотом, а когда она сама свернула туда, то от неожиданности упала грудью на землю и взвыла от боли. Крота не было – это Илья бежал прочь от синего душистого света, прогнавшего тьму. Он обернулся, и Кира увидела, что лицо его перекошено ужасом… Раскрытый рот хватал воздух, которого двоим было мало. За его головой маячило закатное солнце. Метнувшаяся чайка на миг застыла на фоне красного светила, сделав его похожим на знак «стоп».

– Почему? – прошептала Кира.

От резкого выдоха взметнулась сухая пыль, набилась в ноздри, запорошила глаза. Перевернувшись на спину, она замотала головой, пытаясь стряхнуть противную завесу. Но как ни терла веки, больше не могла разглядеть Илью…

– Он – солнечный…

Открыв глаза, Кира не сразу вспомнила, чей голос услышала во сне. Потом из-под спуда дней, переполненных событиями, медленно всплыло: бабушка говорила это об Антоне… Только ведь Кире привиделся Илья, что за путаница? Солнце кричало ей: «Стоп».

– Сосед опять набрался с утра, – услышала она за окном, выходившим во дворик, голос Людмилы Васильевны. – И орет на всю округу: «Слава Украине!» Я ему говорю: а чего ж ты в Киев не едешь, если уж так Украину любишь? Не хочет! Не понять мне таких людей… Живет в России и грязью ее поливает. Все равно что семью свою ходить и позорить прилюдно! Почему не уехать, если так уж все тут не нравится? Дом с руками оторвут…

– Верно, – отозвалась Кира, не вставая. – Желающие найдутся.

«Сама купила бы, только денег нет… Ни денег, ни дома, ни семьи», – еще вчера это казалось ей свободой. От пустоты даже весело позвякивало внутри. «Что изменилось?» – попыталась понять Кира… Такие вещи, как вчерашнее, время от времени случаются со взрослыми. Особенно в курортных городах. Не стоит преувеличивать, ничего особенного не произошло. И уж точно это никак не может сказаться на ее жизни. А на жизни Ильи – тем более.

Казалось бы, после такого приключения она должна была испытать прилив веселой энергии, вскочить с постели, с наслаждением плеснуть в лицо ледяной водой, чтобы дух захватило! Но Кира чувствовала себя разбитой, как после вечеринки, где все оказалось чересчур. Еле сползла с кровати, поленившись застегнуть наброшенный халат, медленно выбралась во двор.

И не сразу осознала, чем изменился мир… Он стал другим – унылым, почти лишенным красок. Оказалось, небо затянули тучи. В Подмосковье это было обыденностью, а здесь ужаснуло, будто все хорошее осталось за этой безрадостной пеленой. Возможно, тучи ушли бы, морской бриз прогнал бы их прочь, но они оказались слишком низкими, и горы преградили им путь. Оставалось висеть над городом и ронять редкие слезы.

Раньше Кира думала, что таких тягостных дождей здесь не бывает, только тропические ливни – шумные, нахрапистые, но никак не тоскливые. Теперь она почувствовала себя обманутой. По жестяной крыше сарая капли стучали монотонно, заунывно… Она попыталась заглушить их кипением чайника, но его пришлось выключить после свистка, а дождь продолжился. Нервно позвякивая ложкой, Кира развела кофе и села к окну, чтобы привыкнуть к звукам подкрадывающейся осени. Август еще только начался, и рано было его хоронить.

«Захочется ли мне его вспоминать? – размышляла она, поеживаясь от холода. – Что я вчера сделала? Все испортила? Или… Может быть, ничего плохого и не произошло? По крайней мере, Илья меня не убил… Надеюсь, ее тоже».

Допив кофе, Кира почувствовала себя лучше. А помыв чашку, услышала… тишину! Дождь затих, будто уснул, и стало жаль этого редкого, робкого гостя, которому никто не обрадовался. А стоило бы – жара держалась слишком долго, капли даже толком не смочили землю…

На работу Кире нужно было приходить к полудню, у нее еще оставалась пара часов. И она решила излечиться от хандры старым проверенным способом: ей всегда нравилось в одиночестве бродить по городу. Любому. Но здесь каждая прогулка становилась путешествием в мир будущего: разглядывая дома, построенные другими, Кира представляла свой – с балкончиком под крышей, покрытой красной черепицей.

По каменным оградам и разноцветным фасадам она пыталась угадать, что за люди здесь живут, придумать их историю. Дома встречались несуразные и смешные, утонченные и вычурные. Кире было интересно: а бывает ли так, что порядочный и умный человек строит себе нелепый дом? И каково потом ему живется в этом строении?

Ссохшиеся от зноя листья, не впитавшие дождя, корчились под ногами, напоминая об увядании, которое не щадит даже этот рай. И Кира совсем было приуныла, но тут заметила кота, похожего на старую, с рыжиной, кроличью шапку. Кот валялся на пыльной крыше гаража и не поднял головы на нее: «Кис-кис!» Неожиданно это ее развеселило. Никогда не знаешь, что откликнется в тебе улыбкой.

В соседнем закоулке на трансформаторной будке Кира увидела абрис старой «Волги», нанесенный неизвестным граффитчиком, и остановилась, засмотревшись. Почудилось: отец выезжает из ее детства на своей любимой ласточке… Тогда уже появлялись хорошие иномарки, но он оставался верен своей первой машине.

Она достала чужой телефон и на память набрала номер отца. На дисплее неожиданно высветилось: «Папа».

– Когда я успела? – пробормотала Кира. Но, услышав его голос, забыла обо всем: – Пап, привет! Я просто так… У вас все хорошо?

* * *

– Выставочным залом это не назовешь, – меланхолично заметил Илья. – Но кое-что посмотреть можно.

Мансардный этаж его дома был увешан снимками. Детских лиц, какие она видела в «Кошачьем царстве», Кира тут не нашла, это были совсем другие работы. То фонтанирующие цветом, то зажатые в рамки черного и белого. Неожиданные мрачные арки, уводящие к неизбежности… И тут же желтая пушистая гусеница, заползающая на листок! Белая часовня, крест которой парил в пятнистом от облаков небе, напомнила о городке, где остались ее родители, и Кира снова наспех удивилась тому, как безотчетно занесла в память телефона их номера. Но – отвлеклась, увидев полные слез собачьи глаза, глядевшие из-за сетки… Смертник?

«Какие у него разные снимки… Наверное, это и называется – искать себя… Свою тему. Хотя почему она должна быть одна? – заспорила Кира сама с собой. – Разве настоящему художнику не бывает интересно все в мире? Весь как есть мир – и есть главная тема…»

Ей подумалось, что если б она стала… не художником, конечно же, нет! Рисовать Кира не умела совсем, только примитивный домик вычерчивала на полях конспектов, когда лекция бывала совсем скучной. То есть практически на каждой… Но вот если б она, допустим, стала… писателем. Хотя и это было из области неправдоподобного… Но вдруг сбылось бы! Тогда главной темой Кириных книг стало бы море. С детства оно переливалось перед ее внутренним взором глобальной мечтой, к нему Кира стремилась, мыслями о нем утешалась в самые паршивые моменты своей жизни: «Вот когда я поселюсь у моря, все будет иначе…»

А сейчас, глядя на откровенные метания Ильи, запечатленные в снимках, Кира внезапно поняла: если человек надеется чего-то достичь в творчестве, мечта не должна сбываться. Только несбывшееся, но желанное наполняет душу энергией, которой питается творчество. Фантазии о возможном будущем, как правило, поэтизированы, лишены житейских деталей и потому неуязвимы. А реальность неизбежно разочаровывает, опуская мечту на бытовой уровень. И все – нет ни мечты, ни творчества.

Нет, Кира вовсе не пожалела о переезде к морю. Но она пока и не прониклась ощущением, что это – навсегда. У нее не было якоря, способного удержать ее на этом берегу. Ни дома, ни семьи, ни такой работы, которую принято считать перспективной. Пока она оставалась вроде отдыхающей, и даже вспыхнувший роман с Ильей носил все признаки курортного…

Это тяготило ее, но как исправить ситуацию, Кира пока не понимала. И поэтому ликование первых дней заметно поугасло, будто подернулось серой пеленой, какую она притащила из Подмосковья.

В работах Ильи тоже было немного выплесков восторга. Пожалуй, та солнечная гусеница являлась самым ярким штрихом в изображении мира. Фотограф не скрывал недостатков любимого города: давно потрескавшийся асфальт, облупившиеся двухэтажные дома, вокруг которых все заросло лопухами и бурьяном (Кира таких и не видела здесь, но похожие были в каждом российском городе), тетки в халатах, лузгающие семечки. То ли он совсем не снимал молодых и красивых особ, заполнявших отдельные пляжи возле дорогих отелей, то ли выставил в другом месте, но Кира не нашла ни одной подобной фотографии.

– Тебе никогда не хотелось уехать? – спросила она, разглядывая фотографию. На снимке был старый пьяный моряк. Он сидел на тротуаре с небогатым уловом. Рыба слегка подвяла – отдыхающие не спешили ее купить.

– Уехать? – удивился Илья. – Куда?

– Куда едут все… В Москву.

– Нет. Зачем?

– Обычно за успехом.

– Я не амбициозен. Меня все устраивает. Что ты так смотришь? Я занимаюсь любимым делом, живу в прекрасном приморском городе… Есть дом, есть друзья.

Ее он не упомянул в этом перечне, а Кире вдруг жгуче захотелось войти в него. Она понимала, что еще не проникла в него так глубоко, чтобы стать частью его жизни, но мог бы сказать из вежливости… Не сказал.

– Разве это не залог счастья – когда человеку всего хватает?

– Ты прав, – уныло отозвалась она.

И сделала зарубку в памяти: ему всего хватает и без любви.

– Ты ничего не скажешь?

Голос у него стал напряженным, и Кира с удивлением обернулась: на что он злится? И содрогнулась… Илья стоял в тени, лицо его смазал полумрак, и внезапно он показался ей похожим на того ночного Черного Человека… А если это действительно был Илья? Сумасшедший. Опасный.

– Сказать, – пробормотала она. – О чем?

– О! Чудесно… я показываю тебе свои работы!

Ее бросило в жар:

– Ох, прости-прости! Мои мысли убежали… Ты превосходный фотограф!

– Это все, что ты можешь сказать?

«А он любит, чтоб его похвалили», – отметила Кира и попыталась подобрать слова:

– Мне нравится, что ты не стараешься приукрасить свой город, но видно, как ты его любишь. Каждый дворик кажется твоим родным… Как будто ты жил и в этом доме, и в том… Ты видишь лица! И умеешь показать людей. Даже эти вот тетки… Они точно такие, каких я встречала. Но тебе как-то удается поймать моменты, когда лица рассказывают истории. Вот эта, например… На кого она косится? Может быть, мимо проходит молоденькая соседка, к которой захаживает ее муж. Рыбак. Да, он рыбак. Он выходит на сейнере в плавание, и стареющая жена ждет его месяцами. А вернувшись, он ускользает из ее постели, чтобы оказаться в той – за стенкой. И этой женщине все известно, но она решила, что будет скрывать свою боль, иначе он уйдет совсем. А без него, без этого тягостного ожидания, жизнь вообще опустеет… Дети давно выросли и уехали, а пенсия не позволяет навестить внуков. Из ежедневных занятий только телевизор и болтовня с такими же старыми, безмужними, никому не интересными тетками. Среди них эта женщина считается счастливицей… Вот она и молчит. Только взгляд выдает ее. И ты поймал этот взгляд.

Замолчав, она посмотрела на него вопросительно.

– Ого… – протянул Илья пораженно. – Мне такое и в голову не приходило… Вот это воображение!

Кире показалось, будто взгляд, устремленный на нее, изменился. Из случайной девушки, которая от возбуждения и страха смеется, как ненормальная, она превратилась в человека, способного придумывать целые судьбы. Илье было невдомек, что такое случилось впервые, и Кира сама поражена не меньше. Откуда вырвался этот поток? Ей всегда нравилось заглядывать в окна чужой жизни и воображать, какие разворачиваются драмы в четырех стенах, но еще никогда она не рассказывала об этом вслух.

– Почему ты не попыталась развить это?

– Что? – не поняла Кира.

– Способность сочинять!

– Да нет у меня никаких способностей! – Она вздохнула. – Я как-то попробовала записать – полная ерунда получилась…

– Жаль. Может быть, еще попробовать? – Кажется, он произнес это искренне.

– А зачем? Писателей и без меня хватает.

– Фотографов еще больше…

– Да, но ты сумел показать свой мир!

– Ты могла бы сделать то же самое.

Кира скованно засмеялась:

– Не думаю. Да и зачем мне это? Меня никогда не тянуло писать книги. Разве что – придумывать по случаю, на ходу… Но кому это интересно, кроме меня?

– Возможно, ты и права…

Только когда он произнес эти слова, Кира ощутила, до чего же ей хотелось, чтобы Илья ее переубедил. Заставил поверить, будто она тоже способна на нечто большее, чем питаться крохами чужих судеб. Он отступил слишком поспешно… Как будто спохватился: «Что я несу?! Зачем пытаюсь внушить этой заурядной девице веру в себя? Графоманов плодить? Увольте!»

– Мне пора на работу, – проговорила Кира, постаравшись не выдать обиды.

Он взглянул на часы:

– Да уже…

«И не остановит? Не предложит плюнуть на все?» От обиды так защипало в носу, что Кира бросилась к лестнице. Не нужно Илье видеть даже отблеска ее слез. Ему это может быть интересно только как профессионалу. Снимет и забудет… Фотографии той женщины – где они? Уничтожил? Хранит в Гугле? Кира слышала, многие сейчас так делают. Семейные альбомы сменились сетевыми. Другое время, другие ценности…

Сбежав по ступеням, Кира принялась озираться в поисках выхода – не успела запомнить, как устроен его большой дом. Он был совершенно не похож на большинство строений в этом городе, прилепившихся к подножиям гор, вскарабкавшихся на плечи друг друга. Такой был у Ларисы с сыном… Нижняя его часть выходила на улицу, и в ней был музей, а жили они в узкой двухэтажной части, к которой сверху пристроились соседи.

Илья же (или его родители?) построил свое жилище на ровном месте, и с соседями его объединяла только каменная ограда. Поскольку никто не наступал на его крышу, дом был спланирован с высокой мансардой, откуда только что спустилась Кира.

– Погоди! – окликнул Илья, когда она уже была на пороге. – Куда ты бежишь? Я отвезу тебя.

Кира рванула дверь:

– Не надо. Я люблю ходить.

– Когда ты вернешься? Зайдешь после работы?

– Зачем?

И тут же пожалела, что произнесла это. Получалось – напрашивалась на признание. На такой вопрос можно было ответить только всерьез.

Но Илья увильнул:

– Сходим куда-нибудь.

– Например, в кафе? Я там работаю.

Он быстро приблизился и стиснул ее локоть:

– В чем дело? Я тебя обидел?

– Ну что ты… Мне просто пора.

– Пора бывает разной. Разве сейчас не настала пора любви?

Прижав ее к двери, Илья зубами потянул завязку на ее сарафане, а натянулось что-то внутри ее, да так пронзительно, что Кира напряглась и замерла: только бы не отпускало… Его руки скользнули под воздушный подол, и она поняла, что никуда не уйдет, пока Илья не завершит свое колдовство. Может быть, на этот раз оно не обернется опустошением…

Но из его дома Кира вышла будто лишенная кожи: мягкий солоноватый ветер причинял ей боль. Знакомой легкости, какую в первое время она испытывала после близости со Станиславом, не было. То, что совершал Илья, казалось ей мрачным обрядом торжества силы, и она не могла противостоять ей. И вместе с тем в душе нарастал темный восторг сопричастности с той скрытой от большинства, пугающей стороной жизни, куда Илья постепенно ее втягивал. Презирая себя, она не могла не признаться, что ее уже тянет прийти к нему снова…

«Вот что случилось с той женщиной, – подумала Кира, не замечая, куда идет, не видя вокруг ничего. – Он так же околдовал ее. Погубил. Черт! Что происходит со мной?! Зачем мне это?»

Она понимала, как безбожно опаздывает, и все же бросилась к морю: окунуться хоть раз, смыть скверну… Чтобы вечером опять погрузиться в нее с головой.

Пренебрегая болью в колене, Кира со всех ног бежала к тому месту на берегу, которое открыл ей Антон. Там не бывает отдыхающих… Там она сможет избавиться от ощущения греховности, налипшего на кожу. Невозможно принести его в уютное «Кошачье царство». Откуда оно взялось? Не ханжа ведь, не школьница… Кира не помнила, чтобы такая брезгливость по отношению к себе возникала у нее хотя бы с одним из мужчин ее жизни. Илья не заставлял ее делать ничего омерзительного, почему же ее передергивало от накатывающих телесных впечатлений? Или все дело в тех сообщениях, хранившихся в памяти телефона? И если б она не подозревала, как совсем недавно страдала другая женщина, то не было бы и этого отторжения?

Кира поймала себя на последнем слове и машинально повторила вслух:

– Отторжение?

И поняла, что как раз этого-то и не чувствует. Илья пугал ее, но не отталкивал. Скорее, наоборот, ее тянуло к нему так, будто она попала в эмоциональное рабство. Ему стоило только щелкнуть пальцами. И самым непоправимым казалось то, что ей ничуть не хотелось вырваться на свободу. Но это казалось неправильным, пагубным, она твердила про себя, что должна сопротивляться подобной зависимости…

– Он же не любит меня, – пожаловалась она морю и подставила лицо по-июньски прохладной волне. – Я должна остановить все это… Пока не поздно. Та… что была до меня… она не сумела сделать это вовремя. Но я-то предупреждена. Я точно знаю, куда это все заведет.

Теперь Кира была склонна считать, что найденный в лесу телефон был послан ей ради спасения не той неведомой женщины, а себя.

«Это мой ангел-хранитель подкинул, – думала она благодарно и казнила себя: – А я не прислушалась. И продолжаю не повиноваться…»

Ей не давали покоя мысли о том странном и страшном вечере, когда на ее глазах разбилась машина, а того безумца, вставшего посреди дороги, Кира даже не разглядела. И голоса его теперь не помнила… Мог ли там быть Илья? Мог. Почему нет? Есть в нем нечто темное…

Кира понимала, что все ее измышления насчет опасности, скрытой в этом человеке, могут оказаться полым бредом. Не всегда стоит опасаться того, кто пугает с первого взгляда. К тому же она не могла утаить от себя, до чего оказался приятен вкус риска…

– Может быть, Станислав слишком приучил меня к страху? – прошептала она, в очередной раз вынырнув из мягкой волны.

Неужели теперь она подсознательно ищет того, кто заставит ее то и дело замирать от ужаса? Кира ударила по воде ладонью:

– Но это же ненормально!

Ей больше не хотелось такой жизни, она не обманывала себя. Разве сюда, к этому морю, она ехала не за радостью и ощущением свободы, которым пропитан соленый ветер? Она снова нырнула и быстро поплыла ко дну, потом наверх и еще раз погрузилась в глубину. Ей хотелось вымотать себя физически, чтобы избавиться от телесных воспоминаний…

На берег вышла, чувствуя себя обновленной. Мелкая галька, налипшая на ступни, усиливала ощущение реальности происходящего. Сев у воды, Кира по одному сняла с кожи разноцветные пятнышки и сложила на большом сером камне, чтобы перед уходом вернуть их морю.

И поклялась себе больше не приближаться к дому Ильи.

* * *

– Всего пять букв, – подбадривала Кира толстую девочку, угрюмо смотревшую на нее исподлобья. – Ну? На букву «к» очень много слов, вспомни, пожалуйста.

«Кровь, – пришло ей на ум. – Казнь…»

– Кошка, – буркнула девочка к ее радости.

– Вот! Кошка. Замечательное слово. Мы же с тобой в «Кошачьем царстве!»

Пухлый палец ткнулся в игрушечную зеленоглазую царевну:

– Вон сидит. Чего тут думать?

– Можно и так, – согласилась Кира. – Давай-ка вставим буквы в окошечки.

– Дурацкая игра. Для мелких…

Ее пухлая тоже мама, невысокая, с темными свалявшимися кудряшками, подоткнула пальцем очки. Губы ее кривились от неудовольствия.

– Абсолютно дурацкая. Могли бы придумать что-нибудь более интеллектуальное.

Выпрямившись, Кира взглянула на посетительницу сверху вниз. В левом уголке рта-подковки помада была размазана, и стоило бы сказать об этом… Но Кира только выжала приветливую улыбку:

– Интеллектуальных игр у нас много – проходите в зал. Это просто забавная разминка.

– Ничего забавного, – отрезала женщина.

– А я? Я – забавный?

Из-за дверного косяка высунулся громадный рыжий кот с глазами Антона и улыбнулся так, что девочка-толстушка кинулась к нему, раскинув руки:

– Котяра!

«Затопчет сейчас!» – Кира благодарно улыбнулась ему. Уже со счета сбилась, в который раз Антон пришел ей на помощь.

Она искоса взглянула на мать девчушки и убедилась, что и та – надо же! – оттаяла, услышав громкое урчание рыжего. Следуя за котом по пятам, они скрылись в зале, и Кира с облегчением выдохнула. Лариса предупреждала: не все посетители будут приятными и веселыми. Особенно среди молодых мам почему-то все больше таких, кто недоволен всем на свете. Но и с ними приходится работать, чтобы не побежали с жалобами.

– Не поверишь, но некоторые сразу Путину пишут! – смешно тараща честные-честные глаза, уверял Антон.

– Врешь!

– Правда, – ответила за него Лариса. – Понимаешь, Кира, когда маленькие, ни на что не способные человечки чуют возможность досадить тому, кто пытается изменить этот мир к лучшему, они пользуются этим. И тем самым доказывают собственное могущество. Это сплошная фикция, конечно! Но им-то чудится, что они и в самом деле всесильны, раз могут сломать жизнь другого человека…

Когда Кира с опозданием в полчаса ворвалась в кафе, Лариса сидела на ее месте и проверяла книгу учета, в которую нужно было записывать посетителей из местных, чтобы приглашать их на мероприятия.

– Простите, – часто дыша от бега, выдохнула Кира. – Это не повторится.

Несколько секунд Лариса смотрела на нее, будто не узнавая, потом улыбнулась:

– Бывает. Я понимаю, с ним теряешь счет времени…

«Ей это известно… Так это все-таки она?!» – ужаснулась Кира и пролепетала:

– С кем?

– С морем, – откликнулась Лариса удивленно. – Ты же с моря? Волосы мокрые…

Кира быстро закивала, потом пробормотала:

– Просто вы так сказали… Как о живом человеке.

– А оно – живое, – спокойно возразила Лариса. – Ты еще не до конца это прочувствовала… Если останешься тут, поймешь.

Кира обмерла:

– Если?

– Многие приезжают, полагая, будто здесь рай… Потом сталкиваются с теми же, а то еще и большими трудностями. И бегут отсюда, возвращаются на материк, чтобы наведываться к морю только летом. Ты знаешь, что зимой тут жуткие ветра?

– Я читала…

– Читала? В Интернете? – Она усмехнулась, но сдержанно, чтобы не обидеть. – С ног сбивает… А зимой легкий морозец покажется тебе двадцатиградусным. И сервис далеко не московский…

– Меня это мало волнует!

Лариса прищурилась:

– Тебя уже что-то здесь держит?

«Так я тебе и сказала!»

Кира широко раскинула руки.

– «Кошачье царство». Разве можно добровольно покинуть сказку?

Перевернув страницу журнала, Лариса невнятно проговорила:

– Сказки бывают и страшными. – И вдруг вспомнила: – Да! Я же хотела попросить тебя: сможешь часа два подежурить здесь одна? Нам с Антоном нужно съездить в банк и еще кое-куда. Сейчас он с этими закончит… Я без него сегодня не справлюсь.

– Это вы-то? – улыбнувшись, не поверила Кира. – Мне кажется, вы справитесь с чем угодно.

Лариса закрыла журнал и поднялась, уступая ей место:

– Это лишь видимость. Точно так же, как Антошкина легкость создает обманчивое впечатление его несерьезности. А он очень надежный парень!

– Я в этом убедилась.

– И во многих вещах разбирается лучше меня.

– С возрастом он станет насто…

Лариса перебила ее:

– Возраст – относительное понятие. На некоторых и в сорок лет нельзя положиться.

Кира попыталась угадать: «Это об Илье? Кажется, ему еще нет сорока… Но неважно. Почему возник этот разговор? Ей что-то известно? В маленьких городках тайну не утаишь?» И попыталась свести все к шутке:

– Надеюсь, вы меня не сватаете?

– А почему нет? Я была бы рада такой невестке! – ответила Лариса ей в тон. И засмеялась: – Не пугайся. Ты хорошая девушка, но я, знаешь, не лезу в чужие дела. Даже если они касаются моего сына… Так ты продержишься тут без нас пару часов?

– Ох… Постараюсь, – ответила Кира с опаской.

Ей и вправду было страшновато один на один остаться с такими, как та толстая девочка и ее ворчливая мама. Погладив ее плечо, Лариса улыбнулась:

– Все не так страшно. В обеденное время посетителей не бывает, но я тебя на всякий случай проинструктирую. Главное, про нашу бабушку не забывай, вдруг ей что-то понадобится? В последнее время у нее часто кружится голова… Ты проводи ее в туалет, если будет надо, ладно? И подожди у двери. Я понимаю, что неловко просить тебя об этом, но Зинаида Андреевна панически боится умереть в туалете. Ей страшно представить, что ее найдут в некрасивом виде. И она запомнится нам такой.

Резким жестом заправив волосы за ухо – очень маленькое, прильнувшее к голове, – Лариса виновато поджала губы:

– Знаешь, наверное, я тоже со временем начну бояться того же… Возможно, такой страх настигает каждого. Представь, ты всю жизнь старалась скрашивать всем жизнь, а запомнишься перепачканной старухой, свалившейся на пол со спущенными трусами…

Кира поспешила ее успокоить:

– Не волнуйтесь! Я за ней прослежу. А вам еще рано так думать!

– Никто не знает, когда истекает его время.

– Не знает. И это ведь хорошо, правда? А то и остаток жизни был бы отравлен.

– Ты не хотела бы заранее выяснить, когда пробьет твой час?

– Нет уж! А то я спутала бы Богу все планы – скончалась бы от страха еще раньше.

Рассмеявшись, Лариса обеими руками сжала ее локти:

– Тебе еще жить да жить!

– И вам. Лариса, я хотела сказать… Это так… необычно, что вы заботитесь о свекрови.

Слегка нахмурившись, та качнула головой:

– Ничего необычного. Зинаида Андреевна всегда была очень добра ко мне. И об Антошке все детство заботилась.

– А сейчас не помнит его…

– Помнит. То есть иногда вспоминает. Вчера вот спросила про его ногу… Видела бы ты, как он радуется в такие минуты!

«Другого случая может и не представиться», – сообразила Кира. И хотя ей всегда было неловко совать нос в чужие дела, быстро спросила:

– А что у него с ногой?

Взгляд Ларисиных глаз потускнел, будто она что-то переключила внутри усилием мысли.

– А он не рассказывал? Тогда не стоит и спрашивать. Это слишком тяжело для Антоши.

– Авария? – сделала Кира последнюю попытку.

Но Лариса ушла от ответа, спрятавшись за натужной улыбкой:

– А пойдем-ка выпьем с Зинаидой Андреевной чаю, чтобы она попривыкла к тебе?

Кира оглянулась на входную дверь:

– А если придет кто-нибудь?

– У нас же есть сторож! Наша рында. – Лариса указала на медный колокол над дверью, увенчанный кошачьей головой.

«Мне нужно завести такой внутренний колокол, – подумала Кира. – Чтобы предупреждал об опасности… А то я, похоже, не улавливаю ее приближения. Или я… наговариваю на Илью? И ничего страшного с той женщиной не случилось?»

За столом, поднеся к лицу чашку дымящегося чая, пахнущего ягодами, она спросила, опустив ресницы:

– Лариса, вы говорили, что ваш племянник, Илья, ведет здесь студию? И у него получается? Он не похож на человека, который любит возиться с детьми.

Лариса устремила на нее внимательный взгляд:

– Он и не любит. Это я его уговорила. Илья согласился только потому, что считает, будто обязан мне чем-то… Хотя это бред, конечно.

– Обязан? – уцепилась Кира.

– У него были небольшие проблемки… с законом. Я уладила это дело.

– Он… убил кого-то?

– Бог с тобой! – Лариса испуганно звякнула чашкой. – Чуть чай не пролила… Ты что? Неужели наш Илюшка похож на человека, способного убить?

«Еще как похож…»

– Мне кажется, в некоторых… ситуациях любой способен…

– Я тебя умоляю! – воскликнула Лариса. – Может быть, мы не будем говорить за чаем о таких вещах?

И она указала глазами на Зинаиду Андреевну, безмолвно макавшую в чашку печенье. Сухие пальцы казались совсем белыми, будто в них вовсе не осталось жизни. У нее был сосредоточенный и вместе с тем отрешенный вид, казалось, мозг не совсем осознавал то, что творила рука.

«Зачем она это делает? – удивилась Кира. – У нее же сохранились зубы…»

Подвинув свекрови вазочку, Лариса устремила на нее долгий взгляд. Раньше Кира была уверена, что с такой нежностью можно смотреть лишь на постаревшую мать.

– Зинаида Андреевна пекла самое вкусное печенье, какое только можно представить… Что там мои колбаски! Тортики, рулеты – все таяло во рту. Если б не… – Лариса проглотила слово «инсульт», – мы могли бы открыть настоящее домашнее кафе. Отбою не было бы от посетителей! Но я такое не потяну.

– А я потяну, – вырвалось у Киры.

– В смысле? – Лариса подалась к ней. – Ты хорошо печешь?

– Я же технолог кондитерского производства. Так у меня в дипломе написано. Но я и до диплома любила заниматься выпечкой.

– А что ж ты молчала?!

Кира пожала плечами:

– У вас же музей. И это здорово.

– Но мы же можем расширить ассортимент! В чем твой конек?

– Конек? – Кира задумалась. – Даже не знаю. Можно напридумывать каких-нибудь кошачьих «фишечек»… Те же эклеры делать маленькими, как детские сосиски.

– На один укус!

– Пирожные «Мышки». Маком посыпать или шоколадом полить, чтобы черненькими казались. «Кошачьи мячики»… Чем там они еще играют?

– Да-да-да! – У Ларисы светилось лицо. – Давай продумаем это. Если ты возьмешься за производство, посетителей у нас прибавится. А то мы еле сводим концы с концами… Грандиозно! Теперь у нас начнется новая жизнь.

* * *

Когда Лариса с Антоном уехали, а Зинаида Андреевна вернулась к телевизору, Кира не спеша обошла небольшое царство. Все оборачивалось так, что она могла стать здесь не случайной гостьей и не наемной работницей, а вполне законной жительницей. Причем в истинном смысле слова: Лариса предложила ей перебраться к ним, когда они наладят производство. Ясно было, что хозяйке просто удобнее, если все под рукой, и Лариса больше печется о деле, чем о Кириных трудностях, но одно никак не исключало другого.

И все же… Поселиться с ними под одной крышей? Это слишком смахивало на семью.

«А ведь все это может стать моим, – непрошеная мысль сперва оттолкнула ее, потом медленно начала притягивать. – Антон был бы не против, стоит мне лишь захотеть… Лариса, кажется, тоже. Они хорошие… Мы действительно могли бы стать настоящей семьей. Развить дело, за которое не стыдно. Это же просто сказка какая-то!»

Отыскав в подсобной кладовке разноцветную щетку для пыли, Кира уже по-хозяйски обмела все кошачьи портреты – выжженные на досках и чеканки. С них свешивались «колбаски» со стихами, стихи эти она помнила с детства. Поймав рукой одну, Кира прочла вслух:

– Плачет киска в коридоре… – И улыбнулась от радости, будто увидела самого Заходера.

В детстве у нее была книжка его стихов и сказок – толстая, в темно-синем матерчатом переплете. Кира перечитывала ее много раз… Неужели русский папа Винни-Пуха тоже бывал в этом городе?

Смеющиеся малыши с одобрением наблюдали за ней с фотографий на стенах. И впервые Кире пришло в голову, что среди этих детей наверняка есть сын Ильи, но как угадать – который…

– Не думать об этом, – проговорила она вслух, не стесняясь Зинаиды Андреевны, пребывающей в другой реальности. – Вообще не думать о нем! Если уж я решила…

До конца Кира и сама не понимала, на что же такое она решилась, но ею овладело желание навести полный порядок в том мире, с которым она подумывала породниться. Почему бы нет? Разве она нужна кому-нибудь в этом городе, кроме этих двоих? Илья? Смешно даже думать об этом…

– Он из меня всю кровь выпил бы…

Поправив хвостатые игрушки, Кира проверила – не порвалась ли труба, выводившая в космос. Внутри ее все ликовало от мысли, что в ее жизни может появиться стабильность, которой недоставало. И она наконец обретет дом не на пару лет, а навсегда. Детство прошло в скитаниях, пусть хоть оставшаяся жизнь порадует привязанностью к одному месту.

– Да еще такому чудесному! – прошептала она и юркнула в трубу.

Ей не терпелось узнать в «Кошачьем царстве» все – каждый закоулочек.

В матерчатом тоннеле оказалось тесновато, и трудно было дышать, но Кира проползла весь путь, улыбаясь аппликациям кошек и маленьким мягким игрушкам. А вынырнув в музее, внезапно уткнулась головой в чьи-то колени и вскрикнула от испуга.

– Тихо. – Илья присел и помог ей выбраться. – Ты чем это тут занимаешься?

– Как ты здесь оказался? – пролепетала она, чувствуя знакомое неодолимое оцепенение. И неловкими движениями поправила сарафан, пряча колени.

Он повел плечами:

– Обычно. Через дверь.

– Но колокол…

– Наверное, ты не расслышала его в своей трубе. Решила почувствовать себя маленькой девочкой? – Илья вдруг сгреб ее в охапку. – Хочешь, я тебя понянчу?

Собрав остаток сил, Кира резко высвободилась, потому что желание возникло мгновенно, и это напугало ее еще сильнее, чем внезапное появление Ильи.

– Лариса может вернуться в любой момент…

Он скользнул губами по ее шее, по уху, и под волосами пробежал озноб. Нужно было цепляться за свое будущее, а глаза уже закрывались, против воли подталкивая Киру к течению, способному унести ее в противоположную сторону.

– Они поехали в банк? Не волнуйся, это надолго. У нас все работают очень неспешно. Уж эта южная расслабленность… А мы быстро, – шепнул он с таким озорством, что у Киры отлегло от сердца: ей только мерещилась тьма во взгляде…

– Что ты со мной делаешь? – прошептала она, понимая, что и на этот раз не найдет в себе сил сопротивляться.

– Учу тебя быть счастливой…

Он рывком стянул с себя футболку, на этот раз темно-зеленую, и Киру притянуло его теплом, вырвавшимся наружу.

На груди у Ильи был широкий шрам, словно кто-то пытался его убить. Кира заметила его еще в море, но потом забыла выяснить, что же произошло. Но спрашивать об этом сейчас – значило все испортить, наверняка воспоминание не могло быть приятным. И Кира с легкостью решила отложить разговор. Не в этот момент, когда в голове так гулко и мутно, вести беседы о прошлом или задумываться о будущем. Они проживали свое настоящее.

Стон, который Кира не смогла удержать, внезапно отозвался другим звуком где-то в глубине кафе. Она испуганно отпрянула:

– Кто там?

– Тсс! – Илья прислушался. – Погоди, я отдышусь.

Она опустила и расправила сарафан. В груди сумасшедше колотилось сердце, охваченное одновременно радостью наслаждения и испугом. Илья торопливо застегнул шорты, натянул футболку и подмигнул Кире:

– Успели!

Машинально проследив, как он завернул презерватив в несколько листочков, приготовленных на случай, если детям захочется что-то записать, и бросил в корзинку для бумаг, Кира шепнула:

– Думаешь, это они вернулись?

– Говори нормально, мы ведь уже… Скорее, это посетители. Хочешь, останься здесь, я проверю.

Она благодарно кивнула, но когда Илья спокойно вышел из зала, ей захотелось взвыть от отчаяния. Стиснув кулаки, она до боли сжала их у груди: «Да что со мной творится?! Я же не такая… Только что мечтала стать своей в этом «Кошачьем царстве», а он – руку протянул, и у меня все из головы вылетело! Ну почему? Колдовство какое-то…»

Откуда-то послышался шум, раздались быстрые шаги, и, прижимая к уху телефон, в зал влетел Илья. Глаза у него были дикие. У Киры похолодело в груди.

– Бабушка, – выдохнул Илья и начал кричать в трубку.

«Какая бабушка?» – не поняла сперва Кира.

В ее сознании все связанное с Ильей за последние дни стало так чуждо всему находившемуся внутри «Кошачьего царства», точно он был их заклятым врагом, пытавшимся разрушить маленький, уютный мир. И уж совершенно забылось, что Антон с Ильей – двоюродные братья и у них одна бабушка на двоих. Сероглазая женщина, забывшая свою жизнь.

У Киры на грани слез вырвалось:

– Что с ней?

Не понимая слов, которые произносил Илья, обращаясь в пространство, она бросилась в соседний зал к телевизору, хотя ноги мешали бежать – они сделались ватными от страха. Стиснув зубы, Кира подтаскивала их, заставляя себя спешить. В голове отдавалось болью: «Я забыла про нее! Бросила. Лариса просила…»

Широкое кресло перед телевизором оказалось пустым. Обмерев, Кира метнулась к туалету. В глазах у нее темнело от страха: она уже знала, что увидит сейчас… Бедная… Она так боялась…

Как ни чудовищно это звучало, но Кира испытала облегчение, увидев, что Зинаида Андреевна не дошла до уборной нескольких шагов. Избежала посмертного позора…

О смерти подумалось сразу и уверенно. Тело лежало лицом вниз в узком коридорчике, головой к двери туалета. Кира сползла по стенке, села рядом на корточках. Нужно было заставить себя нащупать пульс, но ей страшно было прикоснуться к той, что совсем недавно просила ее не обижать Лисенка.

«Он не простит меня, – подумала она об Антоне и с силой зажмурилась. – Лариса не простит…»

И вдруг поняла, что должна бежать отсюда, пока они не вернулись. Быстро собрать вещи и навсегда уехать из этого города, чтобы только не видеть разочарования в глазах тех, кого уже считала своей семьей.

Она вскочила.

Часть вторая

«А была ли девочка?»

С этой мыслью Илья проснулся наутро после похорон. Мрачная фантасмагория последних дней была окончена, занавес задернут. Он потерял сразу двух женщин: одну предали земле, другая исчезла. И в этом была некая пугающая закономерность, точно он вынужденно заплатил за грех, и теперь можно было жить дальше.

Одиночество давно стало обыденностью. В двухэтажном доме с мансардой, который строился (из ракушечника, само собой!) как семейное гнездо для нескольких поколений, остался только он. Попытка наполнить комнаты теплом, заклеив стены фотографиями, не удалась: Илья был профессионалом и не путал работу с жизнью. От слепков чужих судеб, которые он считывал через камеру, не трепетало в груди, когда он за полночь возвращался домой. Точнее, просто переночевать, потому что утратил ощущение дома как такового.

А потом появилась Кира с ее невероятными глазами, пугавшими его и притягивающими… В точности как море, в котором Илья пару раз чуть не утонул, однажды получив гарпуном в грудь от ревнивого мужа. Это случилось после отъезда семьи, выхаживали его после операции Лариса с Антоном.

– Видеть тебя не хочу, ублюдок, – процедил рыжий брат, когда они вышли с кладбища. Там стояли по разные стороны бабушкиной могилы, а Лариса застыла у нее в ногах.

«Вот странно, – подумал Илья, ленясь встать с постели, – все понимали, что бабушка скоро умрет… Она и жила-то уже лишь наполовину в этом мире. Но всех ее уход подкосил… Как будто она была последним, что нас объединяло…»

С кладбища Илья прямиком отправился к морю. Начинал тосковать, если хоть день его не видел. Достаточно было между съемками пусть на пять минут заскочить в любимую бухту Крошку, чтобы поглубже втянуть запах вечной жизни, и можно было жить дальше. Купаться каждый день не получалось: он был нарасхват. И это радовало – львиную долю заработанного он переводил сыну и родителям. Пусть живут в иллюзии, будто их мечта о европейской жизни сбылась. Смешные…

Но с Кирой он все же вошел в воду. И выбрался на берег, точно после крещения, улавливая, как проклюнулась в душе надежда на реанимацию чувств. Не к этой девушке, конечно, тут все было внове. Но к самой жизни… К еще не отвернувшимся от него в тот момент Антошке и Ларисе – осколкам того большого семейства, что некогда собиралось за овальным столом на веранде. И Муся, его бывшая жена, сверкая зубами, выносила огромную супницу с украинским борщом…

Теперь казалось, что все уперлось в этот чертов борщ! Муся ревела, заголив крупные, смуглые колени, упершись в них локтями:

– Они ж не дадут мне на моей родной мове теперь говорить! Борщ украинский запретят готовить!

Илья не мог поверить, что она говорит это всерьез:

– Что за истерика? Ты же двух слов на своей мове связать не можешь… А борщ при чем? Кто будет к тебе в кастрюлю заглядывать?

И он утихомирил бы свою вчерашнюю пэтэушницу, если б не его мать, внезапно решившая, что заслужила «на старости лет» пожить в «цивилизованной Европе». Образумить ее – «Где Европа, а где Украина?!» – Илья не пытался: она сразу хваталась за сердце и требовала вызвать «Скорую».

– Скажи им… Москаль душит… – хрипела она, пока отец искал телефон.

– Да вы все тут лишились последнего разума? – заводился Илья. – То есть вы все – хохлы, а я, ваш сын, – москаль? Это как понимать?

На него никто не обращал внимания, и он уходил из дому, чтобы только не слышать ни рева, ни бреда. А однажды вернулся в пустой дом.

Нет, они, конечно, двадцать раз говорили ему, какого числа уезжают… И настойчиво звали с собой: «Сынок, тебе кто дороже – я или Путин?!» Но это все отдавало таким фарсом, что Илья не допускал мысли, будто родители говорят всерьез. Даже специально ушел из дому на рассвете, чтобы никто не успел его перехватить. Он был уверен: они не смогут уехать, с ним не простившись.

И внезапно остался в тишине…

Сегодня дом молчал так же осуждающе, как в тот день, когда Илья впервые проснулся в одиночестве. Но тогда, по крайней мере, никто не умер. Не то чтобы он часто проведывал бабушку, но бывал же в «Кошачьем царстве» и наспех касался губами седых волос. Узнаёт ли она его или каждый раз неприятно удивляется фамильярности молодого человека, Илья старался не задумываться. Если верить Кире, Антона их бабушка забыла, с чего бы Илье остаться в ее памяти? Вот только можно ли верить Кире…

Накануне он с трудом заставил себя поцеловать мертвый лед бабушкиного лба. Освежившись после кладбища бризом, Илья вернулся в «Кошачье царство», хотя Антон велел ему не показываться на глаза. И они втроем тяжко напились, надеясь, что простая водка смоет все сложности, возникшие между ними.

Но через полчаса Антон уже орал на него, ударяя кулаками по столу:

– Ты – сволочь! Она ушла из-за тебя! Как мне теперь жить?

Спьяну Илья не мог разобрать, о ком твердит брат – о бабушке или о Кире, которая сгинула, как нечистая сила, пока он вызывал «Скорую». А ему пришлось остаться и принять удар на себя… В прямом смысле – Антон двинул ему в челюсть так, что Илья пролетел мимо пары столиков. А Лариса и не подумала остановить сына.

«Как они догадались, что между нами произошло? Или у меня на роже все было написано? Любовью пахло?» – Илья лежал с открытыми глазами, а с подвесного потолка на него глядел смутный призрак. Единственный, кто поджидал его в постели.

Впрочем, было несправедливо так гнусно думать о Кире, но в ее исчезновении было нечто если и не потустороннее, то уж точно мистическое. Будто она только и дожидалась, чью жизнь бы забрать, и покинула их мир, получив желаемое. Пришелица. Конечно… Разве в истинной реальности встречаются девушки с такими глазами?

Теперь Илье мерещилась неодолимая ведьмовская сила в том, как легко Кира взволновала его, притянула и взяла все, что хотела. А ведь на съемках он видел девушек и покрасивее, с эталонными формами и пухлыми влажными губами. Но смотрел на них только профессиональным взглядом, не мужским, хотя Муся, помнится, и бесилась от ревности. Правда, запретить ему работу с моделями не могла – больно жирный кусок начал приносить домой муж, подвизаясь на поприще «глянца».

– Кира-Кира, – пробормотал он и перекатился к краю постели. – Откуда ж ты взялась на мою голову? Куда делась?

Жизнь в одиночестве отучает от манер – Илья разгуливал по дому в трусах, пока не наступал час отправляться на работу. Налив стакан вишневого сока, который обожал, он жадно сделал несколько глотков, спускаясь по лестнице, и – на ее изгибе – содрогнулся всем телом: на диване внизу сидела Кира.

Его нога скользнула мимо очередной ступеньки, влажный холодный стакан выскользнул из пальцев. По инерции рванувшись за ним, Илья попытался ухватиться за перила, но промахнулся, плашмя ударился о ступени и скатился вниз, сквозь шум, вскипевший в голове, расслышав испуганное восклицание.

«Ведьма! Теперь за мной явилась?!» – Он застонал от боли, скорчившись на полу.

Легкими, птичьими прикосновениями Кира уже оглаживала все его тело:

– Прости! Прости! Напугала? Ты не закрыл дверь. Я решила не будить тебя…

– Лучше б разбудила, – простонал он. – Черт! Отойди от меня.

Она отползла немного и села на полу, по-турецки скрестив ноги, не прикрытые джинсовыми шортами. Выражения обиды и вины попеременно вытесняли друг друга: она то надувала губы, то поджимала их.

– Теперь ты поранил колено…

– Да какое колено, я все себе переломал!

– Может быть, «Скорую» вызвать?

– Отстань! Отстань от меня.

– Как хочешь.

Кира вдруг легко поднялась и ушла в кухню, оставив его корчиться в одиночестве. От этого Илья пришел в себя и осторожно разогнул ноги, покрутил плечами, проверил – все ли пальцы слушаются, ощупал голову. Самому не верилось, но, кажется, все работало не хуже, чем раньше. Только в голове стоял мутный гул, но такое всегда бывало с похмелья.

«Ладно, хоть не стошнило при ней», – с ухмылкой подумал он, чувствуя, как снижается накал бешенства, выплеснувшегося на Киру.

Звуки из кухни подсказывали, что она зажгла газ, набрала воды в чайник и поставила на огонь. Открыла какой-то шкафчик… Как будто имела на это право! Илья оборвал себя: разве женщина, с которой ты был близок, не вправе хоть ненадолго почувствовать себя хозяйкой в твоем доме? Затянуться хозяйничанью он не позволит. Но пусть она отведет душу, позвенит посудой, если ее тянет к этому…

Он усомнился: может быть, и не тянет вовсе, ему мало что известно о ней! Откуда взялась эта Кира? Почему не уехала до сих пор? Ведь наверняка планировала вернуться на материк, сбежав от Ларисы… Нашалила – и в кусты!

Поморщившись, Илья сжал голову: что за малодушный бред?! Нашалили-то они вместе, если уж на то пошло. И не шалость это… Далеко не шалость, раз бабушка умерла по их вине. Никогда он не простит себе этого… А ей? Простит? Разве человеку не проще оправдать себя, какую гнусность он ни совершил бы? Всему найдется объяснение… Простить то же самое другому – куда сложнее.

Но размышлять об этом с головой, полной расплавленного чугуна, было тяжко. Решив, что еще вернется к этому, Илья медленно поднялся, ухватившись за лестничные перила, прислушался к тому, как воспринял это организм и, убедившись, что тот стерпит, пошел в кухню. Остановившись в дверном проеме, он оторопело уставился на стол, накрытый к завтраку в лучших семейных традициях: тут тебе и пара бананов, и маленькие, вкусные даже на вид булочки, треугольнички сыра, масло, молоко и густой запах чая витает над столом.

– Откуда все это? – вырвалось у него.

Стало досадно, что он не смог скрыть изумления.

– Я принесла с собой, – отозвалась Кира с радостью. – Купила по дороге. Булочки совсем свежие! Из той пекарни на углу, знаешь?

– Я-то, конечно, знаю…

Она заботливо отодвинула стул:

– Садись.

Сопротивляться Илья не стал: какой в этом смысл? Придвинувшись к столу, он с удовольствием отпил крепкого чаю и подумал, что одной чашкой не обойдется. Усевшись сбоку, Кира подвинула ему масленку из темного стекла. Лицо у нее сияло, точно она вернулась домой, где ее ждали и где ей рады.

«А я ведь не ждал, – подумал он мрачно. – Но я же и не против ее видеть! Вроде бы… Если б я не навернулся с лестницы, встреча оказалась бы более радостной. Наверняка мы сейчас уже были бы в постели, а не за столом».

И вдруг поймал себя на том, что как раз этого ему совсем не хочется. Так славно было сидеть солнечным утром вдвоем за таким уютным завтраком, что на мгновение Илья допустил мысль: а может быть, оставить ее? Но тут же испугался этого очередного испытания – потом и эта сбежит, разлучит с сыном, будет тянуть деньги… Одну обеспечить бы!

* * *

Оказалось, она удрала уже до самой Керчи. И твердо была намерена сесть на паром: «Видишь, и билет купила». Кире было куда вернуться, родители были бы рады.

Только на паром она так и не поднялась…

– Я стояла там и смотрела на море. Посадка заканчивалась. А я никак не могла решиться… Мне все казалось, что здесь остается самое важное, самое интересное, что только может произойти со мной в жизни! А я убегаю от этого… И я подумала: ну да, мы виноваты – не уследили за Зинаидой Андреевной. Но если прийти к Ларисе с повинной, разве она не поймет меня? Знаешь, я была готова к тому, что она отвесит мне пощечину… Несколько раз в голове прокрутила, как это произойдет. И сжилась с этим. Заслужила – получи.

– Антон врезал мне…

– Правда?! Ох…

– Не страшно.

– Вот и я не обижусь, если она…

– Лариса не ударит. Она слишком интеллигентна.

– Ты… Ты ее любил?

– Почему – любил? Я и сейчас ее люблю. Она же моя тетка.

– Тетка… Ну да. Извини. Я как-то забываю об этом! Она молодая совсем.

– Собственно, не то чтобы тетка… Она жена моего дяди. Была. Наши с Антоном отцы – родные братья, поэтому у нас общая бабушка. Была. Кажется, все уже в прошедшем времени.

– Прости.

– А ты-то при чем? Я виноват. Сбил тебя с пути истинного. Я помню: ты не хотела рисковать в тот день. Так что это ты меня прости.

– Значит, Лариса тебе – не родная…

– Ну, как же не родная! Они с Антоном – мои единственные родственники.

Они сидели в плетеных креслах на маленьком белом балкончике второго этажа и поверх акаций смотрели на размытую синеву моря. Между ними стоял стеклянный столик с опустевшими чашками. В них не было кофейной гущи, чтобы предсказать будущее… Да они и не хотели его знать. Судьба уже подала знак: когда Кира стояла там, на берегу Керченского пролива, перистые облака над ее головой нанесли белыми штрихами по голубому его имя – Илья. Она уверяла, что это и заставило ее вернуться.

Поглядывая на неправильный, но веселый профиль Киры, он не мог решить – верит ли ее словам? Но пока перебирал тонкие пальцы руки, лежавшей на прозрачной столешнице, чувствовал, что не хочет отпускать эту женщину. Ему было хорошо… Просто хорошо, без экзальтации и страсти, которые туманят разум и загоняют в тупик. Хотя их общение исчислялось чуть ли не минутами, Илье казалось, будто они уже пережили это и обрели счастливое равновесие, способное наполнить радостью каждое мгновение.

Мысли тонули в умиротворении: они пришли к дружбе, какой Илья не обрел в браке. Его шумная жена была кем угодно, только не тем человеком, с которым пойдешь в разведку и в горы. Прежде он уговаривал себя, что от женщины этого и не требуется. Борща и постели – более чем достаточно. Разве Муся могла разглядеть красоту в обычной лаванде? Только нарвала бы охапку – от моли. Вот и все…

И Кира тоже не обрела друга в том парне, о котором рассказала только сейчас. Станислав был ей всего лишь любовником, потому и требовал, чтобы Кира творила с собой немыслимое, подгоняя тело под параметры, угодные ему. Впрочем, вдруг подумал Илья, находятся и те, кто способен бросить друга. Или забыть, что в соседней комнате беспомощный человек…

Его пальцы едва шевельнулись, но Кира вскинулась, словно у него сбился пульс:

– Они нас никогда не простят?

– Зачем так мрачно? Уже простили. Завтра… Нет, сегодня вечером Антошка прибежит мириться. Уверен. А Лариса наверняка на стену лезет без твоей помощи!

– Думаешь, я могу вернуться на работу? – У нее засветились глаза.

– А ты так рвешься там работать?

Она вопросительно склонила голову набок:

– Конечно. Мне же нужно платить за комнату…

Незаметно втянув воздух, Илья выдохнул:

– Необязательно. Ты можешь жить здесь.

Оглянувшись на раскрытые двери, ведущие в спальню, Кира неуверенно улыбнулась краешком рта:

– Здесь?

– Тебе решать. Комнат полно, выбирай любую.

– Спасибо, – отозвалась она серьезно.

– И я буду рад, если… Знаешь, ты классная. Это, конечно, не то слово, но я не силен в признаниях… Если хочешь, я сфотографирую тебя. Сделаю целую серию. Портреты говорят лучше слов.

Немного подумав, Кира кивнула:

– Наверное, я хотела бы…

– А как насчет работы моделью? Помнишь, я предлагал? Журналы хорошо платят.

– Ох, нет, – испугалась она и протестующе выпрямила спину. – Я не настолько в себе уверена… Одно дело – показаться тебе. Но всем… Нет. Нет!

Он успокаивающе похлопал по ее тонкой руке:

– Нет так нет. Успокойся. Твои фотографии буду видеть только я. Пока ты этого хочешь…

И вдруг понял, как ему необходимо услышать: «Я всегда буду желать только этого». Он затаил дыхание, дожидаясь, чтобы она так сказала… Прошла секунда, другая…

Откинувшись на спинку кресла, от которого на спине оставались размытые полосы, Кира пробормотала:

– Боюсь, я не решусь вернуться в «Кошачье царство».

– И необязательно, – разочарованно протянул Илья. Но заставил себя признать, что никто не обязан предугадывать его желания и читать мысли. – Если не хочешь, ни Лариса, ни Антон не узнают, что ты вернулась. Ко мне в гости они редко ходят. Я сам то и дело к ним забегаю.

Она быстро повернулась к нему:

– Зачем? Сейчас ведь нет занятий… Почему тебя так тянет туда?

– Почему? – удивился он. – Странный вопрос. Я же говорил: они тоже часть моей семьи. Единственные оставшиеся осколки.

– Да-да-да, – заторопилась Кира. – Это я глупость сморозила… Я все понимаю. Прости.

«Как ты можешь понять это? – подумал он, отведя взгляд. – Твои родители постоянно звонят. И никто не отрывал от тебя ребенка. Черт с ней – с женой! Но вот эти трое нужны мне. Нужны».

К синему горизонту уже опускался неяркий солнечный диск, день заканчивался, а Илья не мог вспомнить, как он прошел. Пару часов они провели в постели, изнуряя друг друга все новыми причудами. Ему показалось, что сегодня Кира была другой – жадной и свободной, точно вырвавшейся из плена стеснительности. Казалось, увидев в небе его имя, она отпустила вожжи, которые так старательно натягивала.

«Разве? – удивился он собственным мыслям. – Да она ведь и в первый раз была не против… Зажглась от одного касания…»

Ему не понравились эти мысли, в них проступало высокомерие. Но содержалась и доля истины, которую раздувало обычное внутреннее противоречие мужчины, мечтающего о воплощении в одной женщине весталки и вакханки. И хотя Илья понимал, что так не бывает, то, как быстро досталась ему и эта девушка, заставляло его отсекать мысли о ее уникальности. Кира была обычной. Не особенно умной, совсем не юной, не такой уж красивой, лишенной какого бы то ни было таланта… Илья не обманывался на ее счет, как ни было ему с ней хорошо.

И все же он предпочел ее десяткам других – после ухода жены Кира была первой, кому он предложил остаться в его доме. Он любил его и гостей пускал сюда неохотно.

Профессия то и дело бросала Илью в гущу народа, и это было мучительно для него. Он относился к тому типу людей, которых после знакомства с «Шерлоком» стали называть социопатами. С большей радостью Илья снимал город или уголки природы, ну детей еще куда ни шло… Но заработать удавалось только на работе с моделями для «глянца» или на свадьбах, которые он терпеть не мог. Счастье напоказ вызывало у него отторжение. Илья был уверен, что если когда-нибудь решится жениться снова, то никакой пьянки устраивать не будет. Просто снимет яхту и хотя бы на день увезет свою женщину подальше от всей этой мировой суеты с дележом территорий, грызней за «высокие» кресла, бесконечным враньем…

Незаметно скосив на Киру глаза, он спросил себя: может ли она стать той самой женщиной? Ответа пока он не находил. Было в ней что-то странное… Некоторые ее вопросы смущали его, как тот – про Ларису. Неужели можно такое подумать? Впервые и он задумался об этом всерьез: будь Лариса моложе лет на десять, она могла бы стать той самой… С ее утонченностью и теплотой – да, вполне. Может быть, в другой жизни?

Он вздрогнул, когда имя прозвучало вслух.

– Лариса…

– Что?!

Кира повернулась к нему:

– Ты задремал?

– Нет. Что ты хотела сказать?

– Лариса рассказала мне легенду, как родился ваш город. Вспомнила вдруг потому, что звезды появились. Ты, конечно, слышал ее…

– Давно. Расскажи.

– Наверное, у меня не получится, как у нее, – засомневалась Кира.

– Ты тоже хорошая рассказчица.

«Зачем она сама заронила мне в голову эту мысль о Ларисе? – неожиданно разозлился Илья. – Теперь все в Кире будет казаться мне вторичным… Вот что я сказал: «Ты тоже хорошая рассказчица…» То есть – после Ларисы. Тоже отличная хозяйка, но не такая, как… И ты тоже очень милая, но, сама понимаешь… Нет. Надо избавиться от этой пошлости… Тетя и племянник? Дешевый фарс!»

Рассердившись на себя, он произнес слишком резко, но спохватился, когда слова уже прозвучали:

– Давай рассказывай. Не заставляй уговаривать себя.

Ее голос дрогнул.

– Я и не заставляю… Просто пытаюсь вспомнить. Кажется, там было так: жили среди звезд прекрасные боги, которые свободно перелетали из одной галактики в другую. Всем хватало места в бесконечной Вселенной, и только один запрет существовал для них: не спускаться на Землю и не показываться людям. Но эта планета манила их, как оазис притягивает путников в пустыне. Особенно тянуло к Земле звездную Деву и Стрельца, который любил ее и оберегал от всех. Он был храбрым и сильным, и она доверяла ему всецело…

«А Муська не доверяла мне, – подумал Илья и рывком переменил положение в кресле. – Боялась, что я не смогу защитить ее, хохлушку, в России. Дурочка… Так вся Россия и охотилась бы за ней!»

– И вот однажды они решились… Когда начался звездный дождь, они вдвоем ускользнули из общего потока и устремились к Земле. Никто не предупредил их, что земная атмосфера губительна для жителей неба. Они умерли вместе… Но успели уловить дыхание океана, увидеть золото пустынь, услышать голоса тайги. И это обоим показалось прекраснее всего, что они видели до сих пор… Их восторг, переплавившись в раскаленном воздухе, превратился в фантастические субстанции: осыпавшись на землю, сильный юноша обернулся крутыми скалами, а прекрасная девушка – цветущим садом на морском берегу. Пустовал он недолго. Вскоре туда пришли люди и построили город. Этот город. Наш…

* * *

Она замолчала, но Илья все еще боялся шевельнуться, пытаясь понять, что произошло с ним за последние две минуты? Влюбился он, что ли, в ее голос? Или в легенду, ею лишь пересказанную? А может быть, в глубину моря, светившегося в глазах Киры? В движение губ, подрагивающих обещанием чуда… Только что Илья не ощущал в себе этого, в его мысли то и дело заглядывали другие женщины, но сейчас он смотрел на Киру, а в груди теснило все сильнее. Ворожба какая-то…

Такую же боль, аж дышать было трудно, он однажды испытывал. Как-то, еще в девятом классе, он ждал у подъезда одну девочку. Считалось, что они встречаются, но со школьной дискотеки она ушла с бывшим выпускником, и никак не возвращалась домой. Илья ждал всю ночь. И прекрасно понимал, что в это время происходит с его девочкой. Он мечтал только об одном: пусть это чертово сердце наконец разорвется… Тогда все станет ему безразлично.

Но сейчас, сейчас все было по-другому. Пожалуй, как никогда, или уж точно – давно, Илье захотелось жить. И чувствовать себя живым.

Он был потрясен этим открытием, объяснения которому не находил. Да и существовало ли оно? Кира была все той же, что и пять минут назад. И он сам ничуть не изменился. Иным стало напряжение между ними. Не плотское – оно-то как раз возникло с самого начала, еще там, на лавандовом поле… Но в последние минуты на свет явилось нечто другое, живое и вместе с тем бестелесное, рожденное ими вместе. Не зная его имени, Илья уже дорожил им так, что не решался подать голос, только бы не нарушить паутинной прелести волшебства.

Заметив, как изменился его взгляд, Кира улыбнулась:

– Что?

Он покачал головой и приложил палец к губам. Ему хотелось, чтобы она без слов поняла ценность молчания. Коротко кивнув, Кира протянула узкую руку, и он принял ее в ладонь. Пальцы были тоненькими, прохладными, Илья прижал их к щеке, ко лбу, к губам. Не поцеловал даже, просто держал ее ладонь, точно пил силу из пригоршни. Силу, которую ему еще только предстояло узнать, ведь в этой девушке каждый миг проступало нечто новое…

– Ты останешься?

Он с трудом проговорил это, когда прошла уже целая вечность. Минута – для Девы со Стрельцом. И как ни саднило в горле от каждого слова, Илья заставил себя продолжить:

– Я могу просить тебя не просто остаться? А…

У него вдруг пропал голос. Кашлянув, он быстро взглянул на нее исподлобья: «Да что за наваждение? С чего я взял, что не смогу выжить без нее?!» Но ощущение, неведомое Илье прежде, не исчезало, ему было страшно выпустить ее руку, точно Кира держала его над пропастью. Так легко…

– Останься. Не просто в этом доме. Со мной. Если можешь – навсегда.

Он с ужасом осознал: «Я сказал это…»

И вдруг его окатило такой жаркой радостью, что пересохло во рту. А Кира не произнесла ни слова… Что, если откажется? За какой-то миг восторг от собственной решимости сменился ужасом: сейчас ее пальцы разожмутся и… Падение. Боль. Смерть. До дна бездны лететь можно десятки лет, но это все равно падение.

Ввысь только с ней. Почему? Господи, с чего он взял это?! Но это было то знание, которое нисходит свыше и принимается как абсолютное. Чтобы прийти к нему, Илье не понадобились ни годы, ни даже месяцы. Та Вселенная, о которой только что рассказывала Кира, отпустила на Землю не только Деву и Стрельца, из праха которых возник их город, но и маленькую искру, способную изменить его собственное звездное небо. Теперь и он мог разглядеть на нем четыре буквы, точно так же, как Кире привиделось его имя в росчерках облаков.

– Я останусь, – ответила она так просто и убежденно, что ему обожгло веки.

Илья сердито подумал: «Еще не хватало расплакаться у нее на глазах! Но этого-то мне сейчас и хочется».

Чтобы проверить себя, он представил Ларису, образ которой смутил его несколько минут назад, и на этот раз не ощутил ничего, кроме теплой симпатии. Это порадовало его, будто он прошел свой внутренний детектор лжи. Его охватило ощущение свободы – эта девушка, сидящая с ним рядом, ничуть не ограничивала ее. Напротив, неким загадочным образом Кира усиливала его свободу, ему казалось, что с ней ранних звезд над головой стало в два раза больше, а вечернее небо вдвое расширилось.

Сейчас Илья не мог вспомнить, почему злился на нее весь день. Как можно на нее злиться?! Догадывался: внутреннее спокойствие и гармония, которыми он наслаждался, возникли оттого, что удалось одним махом избавиться от всех терзаний и принять решение. Нет ничего более мучительного, чем сомнения… Но как пришла к нему эта ясность, в чем ее исток, Илья до конца не понимал. Не старая легенда же всему причиной?

Они молчали, но в этой тишине не было ничего неловкого. Цикады с готовностью заполняли ее захлебывающимся стрекотом. Время от времени из соседних дворов доносился истошный кошачий вопль, иногда – призывный женский смех… А за этими звуками вечным фоном слышалось дыхание моря, которому были смешны суетные человеческие страдания.

Между пирамидами кипарисов на них глядела яркая луна, и сегодня на ней были хорошо различимы темные загогулины, точно нарисованные ребенком. Прищурившись, Илья долго разглядывал их, потом негромко произнес то, что за эти минуты созрело и оформилось в его душе:

– Пусть у нас родится ребенок…

Громко всхлипнув, Кира заплакала, отняв у него руку и закрыв лицо. Он испугался, метнулся к ней, присел рядом на корточки, быстрыми движениями поглаживая ее колени:

– Ты что?! Я что-то не то сказал?

– То! – выдавила она. – То!

Он улыбнулся:

– Что ж ты плачешь?

– Не знаю. – Она влажно всхлипнула и отерла щеки ладонями. – Я так мечтала об этом…

– О ребенке?

– О ребенке. О таких словах. О тебе.

– Обо мне? Ты не знала меня.

– Но я знала, что ты… такой, как ты… должен существовать. Иначе что это за мир? Без такого, как ты…

Илья ткнулся лбом в ее колени:

– Утром я вел себя как свинья.

Тонкие пальцы скользнули в его густые волосы, разделили пряди, проделали длинные дорожки. Он замер, вслушиваясь в незнакомые ощущения.

– Я понимаю, – прошептала она убаюкивающим тоном. – Столько всего произошло…

– А сколько еще произойдет!

Сжав его голову, она чуть отклонила ее и посмотрела Илье в глаза:

– Ты уверен?

– Да.

Он решил, что добавлять к этому ничего не стоит. И Кира внутренне согласилась с этим, разжала руки, снова огладила его волосы. Теплые пальцы скользили по его коже, творя некое таинство, которое Илья боялся разрушить даже дыханием. У него возникло ощущение, будто Кира снимает с него прошлое – слой за слоем… И хотя вечер, как обычно, был наполнен глубокой тьмой, мерещилось, будто становится светлее. Или только внутри его?

«Вот какую женщину я искал! – понял вдруг он. – Ту, которая вернет мне меня прежнего… Воскресит мальчишку, которого все называли солнечным. Любили все… Как я позволил себе загубить его? Почти загубить, слава богу, воскрешение еще возможно. Она изгонит из меня все темное, что накопилось за эти годы. Я вырос мизантропом. Может, поэтому я не могу стать большим художником? Я не люблю людей… Только детей немного… Кажется, в каждой мордашке пытаюсь разглядеть себя – того, маленького, улыбчивого. Она видит во мне его?»

Вспомнив, о чем только что попросил Киру, он задумался: желание родить ребенка – разве это не попытка переписать жизнь? Создать свое подобие, но сделать все, чтобы твой сын вырос другим – лучше? А мальчики вырастают и становятся похожими на своих отцов, даже если ненавидели их в детстве. А девочки – на матерей…

Илья прервал себя: «Чушь. Разве я чем-то напоминаю собственного отца? Он… никакой. Я и описать-то его не могу. Замкнутый, унылый, безвольный… Разве я такой? Или как раз такой?»

Металлический лязг вырвал его из оцепенения, в которое погрузили Кирины пальцы. Она отдернула руки:

– Кто-то пришел?

– Антошка, – догадался Илья и встал. – Я же говорил, что уже вечером…

– Может быть, мне лучше…

Он удержал:

– Сиди. Мы же не собираемся вечно таиться от всех.

В эту минуту он и не вспомнил, что сам недавно предлагал это. Перегнувшись через перила балкона, Илья вгляделся в темноту:

– Антон, мы здесь! Поднимайся.

– Вижу, – донеслось снизу. – Ты не один? Может быть, я…

– Поднимайся, я говорю. Все в порядке.

Когда внизу стукнула входная дверь, Илья покаянно пробормотал:

– Черт, все время забываю… Надо было нам самим спуститься.

– Забываешь – о чем?

– О его протезе. Ему ж тяжело ходить по лестницам.

– Протезе?! – опешила Кира.

Он приложил палец к губам:

– Тише. Ты не знала? Только не спрашивай его об этом.

– Само собой…

* * *

Ей стало не по себе, точно вечер вывернули наизнанку. Так вот почему Антон все время прихрамывает… Как же он носил ее на руках? Каких усилий ему это стоило? С ее-то пустяшной травмой…

«Я же не догадывалась, – начала она судорожно оправдываться перед собой. – Как неудобно-то… Почему Лариса не предупредила меня?»

И получила ответ на этот вопрос в ту минуту, когда Антон вышел к ним на балкон: он никому не позволит себя жалеть. И маска Рыжего этому очень помогает… Когда ты постоянно смеешься, редкий человек догадается, что внутри тебя все стонет от боли. Кира оказалась не таким человеком…

Но в первую минуту Антон выронил маску смеха. Он был ошеломлен так, что не смог этого скрыть.

– Ты? Здесь?

Кира только кивнула и попыталась улыбнуться. Вышло не очень…

Его взгляд потрясенно метался по лицам сидящих в креслах, но это длилось несколько секунд, не дольше. Взяв себя в руки, Антон сморгнул изумление, и черты его расправились, губы расползлись в знакомой улыбке.

– Ну, слава богу! А то я уж решил, что ты удрала на материк.

– Я пыталась, – не стала скрывать Кира.

Антон кивнул на брата:

– Он тебя выловил?

– Нет, я сама вернулась.

Произнеся это признание, Кира осознала, как жестоко оно звучит. Из них двоих она выбрала Илью. Сама выбрала. Антон о ней заботился, а она предпочла того, кто вызывал у нее страх. Утром, пока Илья спал, Кира попыталась найти в его компьютере фотографии той неведомой женщины, мысли о которой не отпускали ее до сих пор. Ничего не вышло. Снимков не было. Или он хорошо их спрятал.

У Антона слегка дернулся подбородок, но проговорил он весело:

– Отлично. А на работу выйдешь?

– Не думаю, – начал было Илья, но Кира перебила его:

– А вы еще никого не нашли на мое место?

– Да мы пока и не искали…

– Тогда я завтра приду.

Илья медленно повернулся к ней:

– Ты так решила? Мы же, кажется, хотели другого. – И вдруг гаркнул на Антона: – Да сядешь ты или нет?! Что ты навис над нами? Карающий ангел нашелся…

Кира потянулась к его руке, но взгляд Антона, заметившего это движение, остановил ее. Она только негромко проговорила:

– Одно другому не мешает.

– В самом деле? – спросил Илья холодно.

От пустоты, внезапно образовавшейся вокруг сердца, ему захотелось взвыть. Минуту назад его жизнь была наполнена новым смыслом и надеждой на то самое, неопределенное, о чем мечтает каждый. Но явился рыжий и одним махом развалил воздушный замок, который Илья даже не успел достроить до конца. Почему Кира позволила ему это сделать?

– Мы поговорим об этом потом, – сказала она со строгостью, еще незнакомой ему.

Илья и не подозревал, что в ее голосе могут прозвучать эти металлические нотки.

Антон расслышал свое:

– Я вам мешаю? Пардон! Я удаляюсь.

– Подожди! – Кира вскочила, но он шагнул к двери.

– Где находится «Кошачье царство», ты знаешь…

Ухватив его за руку, она виновато залепетала:

– Погоди, я еще не сказала, как мне жаль… Как я виновата…

– Вот только этого не надо. – Антон без усилий высвободился. – Никто никого не винит. Ясно? Мама тоже не упрекнет тебя ни словом.

«А мне-то в челюсть досталось», – усмехнулся Илья про себя. То, что брат пришел к нему первым, могло засчитываться как извинение.

Уронив руки, Кира смотрела сверху: Антон пересекает двор… не оглянувшись, открывает калитку, выходит… За воротами пронзительно взвизгнула резко стартовавшая машина. Илья фыркнул сердито:

– Теперь будет всю ночь гонять по трассе! Адреналинщик хренов…

Она оглянулась:

– Что это значит?

– А ты не знаешь этого слова?

Кира пожала плечами:

– Догадываюсь о его смысле… Он любит риск?

– Еще как. Просто подсажен на это!

– Странно. Я не замечала за ним…

В усмешке Ильи скользнуло что-то недоброе. Или ей показалось?

– А ты так хорошо его знаешь? Вот ты не догадывалась, что у него ноги нет!

Вернувшись к креслу, она присела так, чтобы видеть Илью. Это было необходимо, чтобы вытеснить из памяти потрясенное лицо Антона – ей до сих пор жгло глаза…

– Это из-за… чего?

– Слышала про клаймбинг? Экстремальный альпинизм. Покорение вертикальных вершин без страховки. А точнее – игра со смертью. Здесь же есть где полазить! Вот этим Антон и занимался… Не помню, как долго, несколько лет. Пока не сорвался… И здоровенный кусок скалы свалился ему на ногу. На левую… А откатиться он не успел – оглушило ударом… Хорошо, только ноге досталось. Эй, ты плачешь?!

Соскользнув с кресла, Илья присел перед ней и согнутым пальцем подхватил слезу, катившуюся по щеке. И вдруг, как отец когда-то, слизнул ее:

– Соленая!

У нее вырвался смешок:

– Илюшка!

– Он тебе нравится, да? Рыжий черт!

– Конечно, он мне нравится. И Лариса тоже. Они – чудесные… Господи, я же ничего не знала! И еще им горя добавила…

– Мы вместе добавили. – Он сжал ее щеки и заглянул в глаза. – Мы вместе?

– Разумеется! – удивленно отозвалась Кира. – Разве что-то могло измениться?

– Мне показалось…

– Что?

– Тебе было жаль его.

– А это ненормально?

Помолчав, Илья рассмеялся:

– Конечно это нормально. Ты права. Это я – ненормальный! Ты во всем права: одно другому не мешает. Я не собираюсь держать тебя под замком. Если тебе хочется вернуться в «Кошачье царство» – твое право. А знаешь, – он прищурился, – ты сама немного похожа на кошку! Сиамскую – синеглазую. Тебя поэтому туда тянет?

Они прижались лбами, и Кира прошептала ему в губы:

– Когда он родится, я буду заниматься только им.

Илья с силой зажмурился: «Она не сказала – если родится… Для нее это данность?» И с такой силой ему захотелось, чтоб их ребенок уже в этот самый момент жил в ней… Отпрянув, он встал на колени и прижался ухом к ее животу. Но услышал лишь смех:

– Илюша, это невозможно! Так быстро не бывает.

– У обычных людей не бывает, – отозвался он и снова закрыл глаза. – А с нами все время творится что-то необъяснимое… Помнишь, как мы встретились в лесу? Мы ведь ничего еще не значили друг для друга.

Кира едва удержала вздох: «Это я для него ничего не значила. А он занимал все мои мысли… из-за этого телефона».

– А расставались близкими людьми. Дело в сексе! Не так уж он и сближает. А иногда, наоборот, – отталкивает. Но с нами что-то произошло в море… Я не знаю что!

– Мы прошли очищение водой, – подхватила Кира. – Море смыло с нас прошлое, и мы снова стали невинны.

«Дурочка, – усмехнулся Илья про себя, забыв, что и сам недавно думал о том же. – Как это пафосно…»

– Наши жизни смешались в гигантском сосуде и слились в одну. Только мы не сразу это поняли, – добавила она справедливости ради.

– Не сразу. Зато теперь я это знаю. Еще до прихода Антона знал… Но теперь – уверен абсолютно. Я никогда в жизни никого так не ревновал, как тебя сейчас…

– Ревновал?!

– В тот момент, когда ты сказала, что готова вернуться к нему.

Она ужаснулась:

– Не к нему! Что ты? Я говорила только о работе…

– Но я услышал другое. У меня чуть сердце не остановилось. Зато теперь я точно знаю, что ты – единственная, кто мне нужен. Я и жену-то никогда не ревновал. Только одну девочку… очень давно…

По тону уловив, что сейчас Илье не хочется воскрешать тень из прошлого, Кира погладила его по волосам, по спине:

– Я больше не заставлю тебя ревновать. Хочу, чтобы твое сердце не останавливалось никогда. Не при моей жизни.

Приподняв голову, Илья улыбнулся:

– Я старше, девочка моя. Мужчины долго не задерживаются в нашей стране.

– Вы – хитрые, – приняла она его тон. – Быстрее сбегаете в лучший мир.

– Я буду ждать тебя там…

– Я не заставлю тебя ждать долго.

Ранняя южная ночь еще долго слушала переплетения обещаний и признаний, из которых эти двое пытались соткать прочную сеть, способную поймать обоих, если судьба попытается столкнуть их с едва обжитой ими вершины. Но Кира так и не решилась спросить у него о той женщине, что написала ему прощальное сообщение. Телефон по-прежнему лежал в ее сумке.

* * *

Она подозревала, что будет волноваться, но ее руки стали дрожать, стоило ей взяться за ручку двери, ведущей в «Кошачье царство». Как вернуться туда, где она посеяла смерть, разочарование, боль? Зайти как ни в чем не бывало, послать улыбку, прикрыться обыденностью и приняться за повседневные дела – немыслимо!

По пути в кафе Кира прокрутила в уме с десяток вариантов своего появления, но ни один не был достоин Ларисы.

«Нужно сказать ей что-то… – терзалась Кира. – Нельзя делать вид, будто ничего не произошло. Даже если она будет вести себя непринужденно… Она тактичная. Антон и то прикинулся, что рад меня видеть… Это у Ильи-то!»

Проснувшись ночью с бьющимся сердцем, Кира долго смотрела в темноту, согреваемую дыханием Ильи, и думала о том, чего стоило Антону сохранить самообладание. Ведь взрывной же! С такой злостью ударил брата – опухоль потемнела… А ее не задел и упреком.

У Киры протяжно заныло в груди: не с кем поговорить о нем, о его беде… Илья слушать не захочет, в нем мгновенно вспыхивает ревность. Разве объяснишь, что она просто сострадает этому милому рыжему мальчику, изувечившему свою жизнь? Антон был так добр к ней, столько раз приходил ей на выручку, и чем она отплатила ему?

Постель обжигала, Кира вертелась, не находя покоя. А Илья спал… Ей хотелось растолкать его, прокричать в лицо:

– Мы с тобой – убийцы! Как ты можешь спокойно спать?!

Это было не совсем справедливо… Зинаида Андреевна умерла не по их вине, предотвратить второй инсульт они не смогли бы, даже если б сидели подле нее. Или тогда ей не потребовались бы такие усилия, чтобы встать с места? Может быть, она что-то уронила, наклонилась поднять и уже не выпрямилась?

Они просто недосмотрели… Кира свернулась калачиком: где-то в Сетях ей встречались правила первой помощи при инсульте, но она пролистнула их с безразличием, не запомнила ни одного. Если не сталкиваешься с подобным с детства, кажется, что такие вещи происходят с другими, незнакомыми тебе людьми, реальность которых никак не пересекается с твоей. Но внезапно параллельные жизни пересекаются…

Застонав, Кира с головой укуталась в легкое покрывало: «Я сбила ее с ног и понеслась дальше – вот что произошло. Я наслаждаюсь любовью и солнцем, а ее столкнула во тьму. Что с того, что она целые дни просиживала у телевизора? Может быть, ей виделось совсем не то, что появлялось на экране. Она жила в своих воспоминаниях, и ей было там хорошо. Как она говорила, что они с Петей бывали в Крыму… Как будто это было вчера, хотя после этого целая жизнь прошла. Но для нее те дни были явью. А я лишила ее и этого».

На пороге «Кошачьего царства» Кира ощутила холодок: кошки… Кажется, их называют проводниками в потусторонний мир? Что-то она слышала об этом… Они и увели с собой Зинаиду Андреевну. Перед глазами заскользили серые тени, невесомые, безликие… Ловя друг друга цепкими лапами, они стремительно сплелись сетью, подобной паутине, пронеслись над городом, впитывая узкими зрачками образы и слепки судеб… Чья пора наступила?

Она помотала головой: что за бред?! Пытаешься свалить свою вину на кошек? На мертвого кротика, подсунувшего тот телефон… На кого еще?

Стеклянная дверь, в которую врос прозрачный силуэт кошки, внезапно открылась. Отдернув руку, Кира взглянула на Антона почти с ужасом. Нужно было что-то сказать, хотя бы поздороваться, но ее вдруг охватил такой страх – слова смерзались горошинами и проваливались в забытье, так и не прозвучав.

– Ты долго собираешься тут стоять? – проворчал Антон, и у нее сразу отлегло от сердца. – Заходи! Первые посетители пришли, а тебя все нет.

И день завертелся. Лица наслаивались одно на другое и тут же стирались из памяти – такого наплыва посетителей она не помнила! Показалось, половине города сегодня приспичило все узнать о писателях, любивших кошек. Только успевай выдавай билеты, меняй слово дня из четырех букв: крот, кома, креп… Нет-нет, дети придумывали другие: кеды, клей, коза. Даже пытались всунуть «клас», но Кира пресекла.

Первые полчаса ее еще то и дело настигало ощущение, будто все происходит во сне: даже сама обстановка, отчего-то забывшаяся за несколько дней, казалась нереальной… И то, как улыбалась Лариса, встретившая ее так, словно они не виделись всего лишь с вечера и ничего страшного не произошло… И дети, веселившиеся вокруг огромного рыжего кота… Но самым ирреальным казался кот, с легкостью перепрыгивавший из одного конца зала в другой.

«Как? – недоумевала она. – Без ноги-то… Или Илья наврал?»

Эта мысль продолжалась естественным образом: «А я – я верю ему? Ни слова ведь до сих пор не сказал про ту женщину – владелицу телефона…»

Оправдания находились сами собой: ему хочется забыть о ней, вот и не рассказывает. Да и зачем? Если все в прошлом, нужно ли его ворошить? Ей ведь тоже хочется изгнать Станислава из воспоминаний. Ничего доброго не всплывает в памяти, хотя было! Наверняка было…

– Обед! – провозгласила Лариса и устало осела на пуф у входа в зал. – Закрывай.

Кира метнулась к двери, щелкнула замком и обмерла, застигнутая пониманием: вот теперь-то и начнется… Невозможно просто обойти случившееся, как грязь на дороге, и устремиться дальше, дружно взявшись за руки. Не тот случай. Ее ногти впились в ладони: «Лучше я сама».

Медленно повернувшись, Кира направилась к хозяйке кафе, ощущая раздражающую пустоту в голове. Нужно было произнести что-то убедительное, нелегковесное, чтобы Лариса поверила и простила, но никак не удавалось выудить эти слова. Да и знала ли их Кира? Ноги сделались такими слабыми, будто она отсидела сразу обе, и они отказывались служить. А она упорно переставляла их, с каждым шагом приближаясь к вершине своей Голгофы.

Приподняв голову, Лариса следила за девушкой молча, не пытаясь облегчить ей задачу, хотя могла бы остановить жестом: не надо, ничего не говори. Короткая минута растянулась эластичной петлей, готовой резко сдавить шею, когда на то будет воля той, в чьей власти Кира сейчас оказалась.

– Значит, ты теперь живешь с Ильей?

Не сумев сделать следующего шага, Кира застыла на входе в зал. Не этих слов она ожидала… У нее упало сердце: «Значит, это все-таки была Лариса?! Ревность в голосе. Антон орал, что такого просто быть не может… Он ничего не знает о матери».

– Да, – ответила она. Нужно же было сказать хоть что-то. – Правда, вещи еще там… На съемной квартире. Надо забрать.

– Зачем?

– За… То есть как?

– Разве ты его любишь?

Кира замялась.

– Почему? Что в нем кажется тебе достойным любви? – наступала Лариса.

Кира неуверенно пожала плечами:

– Разве можно это… определить?

– Верно, нельзя, – кивнула Лариса. – Но что в нем такого, чего нет в моем сыне?

Будто волна отхлынула – так это материнская ревность, не женская! И она зачастила, хватаясь за первые пришедшие на ум слова:

– Нет-нет, он ничем не лучше! И не хуже… Не в этом дело… Я не знаю. Это как-то само собой… Необъяснимо.

– Илья, конечно, очень хорош, с этим не поспоришь, – проговорила Лариса задумчиво. – И всегда таким был. Девочки рыдали по нему класса с третьего… Если не раньше. Но тебе не кажется, что в нем маловато жизни? Огня не хватает…

«Этот огонь стоил Антону ноги, – мрачно подумала Кира. – А она еще и довольна тем, что он в нем не угас? Сидел бы ее сын дома – был бы целее…»

– Илья – талантливый фотограф, – заметила она осторожно.

Невольно взглянув на стену, увешанную снимками, Лариса кивнула:

– Этого не отнять. Но ты не сойдешь с ума от ревности? Его жена этого не выдержала. Ежеминутная конкуренция с юными, красивыми девушками, которых он сни… фотографирует. Испытание не самое легкое…

Кире показалось, будто по спине у нее пробежали ледяные струйки, захотелось выгнуться от неприятного ощущения.

– Разве его жена уехала не после крымского референдума? Она же не захотела жить в России…

– Шутишь? – Лариса искренне рассмеялась. – Много ты видела женщин, которые уходят от любимых по политическим соображениям? Это Илья убедил тебя в этом?

– Он говорил об этом…

По-мальчишески шлепнув ладонями по коленям, Лариса легко встала, продолжая смеяться:

– Ай, молодец Илюшка! Какой, однако, фантазер… Я и не придумала бы такого. Может быть, он еще и сам в это верит?

Кира не нашлась, что ответить. Отчего-то ей стало стыдно – до того, что слезы обожгли веки… Но не за себя вовсе, хотя минуту назад она собиралась каяться, а за Илью, поставившего ее в такое дурацкое положение. Зачем нужно было придумывать эту отговорку, приплетать к человеческим отношениям целые страны? Она ведь не спрашивала, из-за чего он развелся…

– Прошу к столу! – донесся спасительный зов Антона, и у Киры благодарно задрожали губы.

Кажется, Лариса заметила это. Уголок ее тонких губ дрогнул:

– Твой Бэтмен опять прилетел к тебе на выручку… Уже идем! – крикнула она, чуть повернув голову в сторону кухни.

– Он очень хороший, – прошептала Кира, не выдержав испытующего взгляда.

Как заставить другого человека поверить в твою искренность?

– Но инвалид, – жестко произнесла Лариса. – В этом все дело?

– Нет! – вскрикнула Кира. – Я не знала об этом!

– Илья поставил тебя в известность?

Возразить на это было нечего, она согласно опустила голову. И вздрогнула, ощутив, как теплая ладонь прошлась по ее волосам.

– Ничего, девочка… Я тебя понимаю. В твоем возрасте еще хочется все – или ничего. То, что абсолютно не имеет значения, как человек выглядит, понимаешь позднее. Невозможно вечно восхищаться тем, что у твоего мужчины есть обе ноги… А вот добротой, легкостью характера…

Кира выпалила:

– Легкостью? А вы знаете, что Антон ударил Илью?

– Я же не имела в виду мягкотелость, – отозвалась Лариса невозмутимо. – Мужчина должен уметь иногда и в морду дать. Я его этому научила.

– Вы?!

– Интеллигентному человеку нужно находить в себе силы противостоять шариковым.

Вспыхнув, Кира процедила сквозь зубы:

– Илья – не Шариков.

– Илья – нет, – согласилась Лариса. – По большому счету – нет. Но порой Шариков может проснуться в любом из нас. Не голубых, чай, кровей…

* * *

Он сразу заметил в ее глазах страх. Не глубинный, который не искоренить до конца жизни, но некоторую опаску: Кира не понимала, чего теперь от него ожидать. И никак не могла выбрать верный тон – за обедом больше отмалчивалась, бросая на Антона вопросительные взгляды. Любой, как в сеть, попадался в его улыбку. И с каждым разом в ее удивительных глазах отражалось все больше радости, точно веселая рыжина заставляла Киру оттаивать.

Во дворике позади музея вопили дети, родители которых забыли о перерыве и привели их не вовремя. Антон сам выбирал самый безопасный веревочный парк, в котором дети могли бы почувствовать себя котятами, и они сразу оценили лесенки, «тарзанки» и гамачки, пустовавшие разве что под дождем. Огромная пустотелая конструкция очертаниями напоминала кота, по которому в любое время дня кто-то ползал. Даже качели здесь были обручами с сетками веревок, и малыши часто усаживались в них по-турецки и мерно покачивались, как маленькие Будды.

Антон втайне гордился тем, какой нашел «городок».

– Ты в этом больше смыслишь, чем я, – с легкостью уступила ему Лариса. – Выбирай сам.

Он всегда знал, что ему повезло с матерью. Лишь раз, в то лето, которое едва не сломало ему жизнь, был момент, когда Антон проорал ей в лицо:

– Почему ты в детстве не запретила мне заниматься этим чертовым клаймбингом?! Не жалко было? А если б тот камень мне на башку рухнул?

Через несколько секунд он просил у нее прощения и клялся, что на самом деле не думает так и ему не в чем упрекнуть мать. Но понимал, что они никогда не забудут эту минуту, застрявшую в памяти гниющей занозой. Конечно, Лариса простила его за тот понятный срыв и ни разу не напомнила, как Антон пытался перечеркнуть всю ее жизнь, раз его собственная стала неполноценной…

Изо дня в день после ампутации Лариса массировала щеточкой саднящую кожу его культи – не произнося этого уродливого слова. Они оба всегда говорили «нога», хотя ноги ниже колена не было. Не жалея сил, мать растирала зажившие шрамы жестким полотенцем, следила за состоянием кожи, смазывала кремом. Вместе они занимались лечебной физкультурой, ведь ее Антон не стыдился. А теперь понимал, что лишь усилия матери спасли его от фантомных болей, которые мучают многих ампутантов.

И к протезу он привык довольно быстро – Лариса приобрела самый лучший… Удобный настолько, что порой Антон сам забывал, что у него больше нет левой ноги. Особенно играя с детьми, которые не желали знать о существовании боли и отчаяния…

И все же по-настоящему избавиться от гнетущих воспоминаний им с матерью не удалось.

А с Кирой не было связано ничего плохого. Вообще ничего – никакого прошлого. Чистый лист. Зато тепло ее взгляда было сродни материнскому, потому Антон и потянулся к ней уже в тот момент, когда увидел сидящей на тротуаре с окровавленным коленом. Нечто символическое померещилось ему в том, что он, обезноженный, помог девушке, поранившей ногу. И собственная, уже пережитая, боль померкла перед ее, свежей, к которой Кира еще не успела привыкнуть.

Антон никак не ожидал, что Кира заставит его страдать. Кошмарное наваждение настигало не только когда он ложился в постель и опущенные веки превращались в крошечные экраны, на которых мелькали тени прошедших дней. Он и днем то и дело замирал, пронзенный навылет видением: в пустом зале кафе мечется полуголый Илья, в коридоре на полу лежит бабушка, некрасиво раскинув ноги, и зияет тьмой пустота, оставленная Кирой…

Кажется, и Антон, и Лариса все поняли одномоментно. Никаких объяснений не требовалось, хотя до той минуты они и не подозревали, что Кира с Ильей связаны большим, чем шапочное знакомство. Куда большим… Единственное, что Антон ощутил в тот момент, – это как рука матери стиснула его локоть. Остальное онемело, будто его тело вросло в ледяную глыбу.

Сколько понадобилось времени, чтобы тепло ее ладони превратило лед в ярость? Как ударил брата, Антон помнил настолько смутно, что готов был бы поверить, будто этого не было вовсе. Но краешек сознания все же удержал ту сцену: голова Ильи запрокидывается от его удара, он отлетает и падает на спину. И какое-то время лежит, распростершись в форме стрелы, указующей на тело бабушки, которое никто из них еще не посмел тронуть… Поднялся Илья не сразу. Не потому, что Антон способен отправить в нокаут… Он понимал: брата оглушило все произошедшее, а не только его кулак. И потребовалось несколько минут на возвращение к реальности, которой Илья и не знал… Никто из них не знал.

А вскоре оказалось, что это было еще не самое страшное. Но уже не для Ильи. Когда Антон, измучившись от угрызений совести («На брата руку поднял!»), пришел к нему, всю дорогу пестуя объяснение: «Она была случайной девчонкой в нашей жизни, а мы-то – братья навсегда», и застал там Киру, явно заглянувшую не на минутку, он понял, каково это, когда земля уходит из-под ног. И все пошло совсем не так, как он напридумывал по дороге, увлеченный идеей всепрощения.

Примирения не вышло. Хотя формально они «навели мосты», и вот уже Кира вернулась на работу в «Кошачье царство»… Но каждый из них чувствовал: глубинное непонимание продолжает питать обиду, и она не позволит им снова стать друзьями.

«Да мы и не были ими. – Антон сглатывал горечь, пытаясь принять очевидное. – Балбес! Я просто нафантазировал невесть что… А она увидела Илью, и я перестал существовать. А может, с самого начала был в ее глазах только ничтожным рыжим калекой…»

Чтобы подавить и расплющить жалость к себе, он быстро влез в жаркий костюм кота и выскочил на площадку на заднем дворе, где с каждой веревки свешивался ребенок. Покрытие было таким мягким, что даже тот, кто срывался, еще ни разу не ушибся по-настоящему. Хотя нытики попадались, и Антону случалось утешать малышей, чьи мамы предпочитали оставаться в прохладе кафе. Курить там не разрешалось, и некоторые выходили на улицу – через другую дверь. Раньше Антон и не подозревал, как много курящих женщин, но это не раздражало его. А вот то, что Кира не выносила сигаретного дыма, почему-то оказалось приятно.

Правда, Антон и поддел себя по этому поводу: «Начинаю рассуждать, как старик…» И спиной ощутил холодок – а годы-то, черт возьми, идут! А что он успел сделать? Скакать с детьми и веселить их, преодолевая боль, – велика ли заслуга? Он размышлял об этом и раньше, но Лариса однажды сказала:

– А вдруг ты – единственный взрослый, который дарит радость этому малышу? Знаешь, сколько родителей, и не умеющих, и не желающих сделать такой малости для своих детей? Вот и вырастают «мертвые души», потому что никто не разбудил в них любви к миру… Ты можешь спасти их.

С тех пор Антон цеплялся за эту мысль, как чужие мальчишки и девчонки цеплялись за него, точно выпрашивая толику любви. Погладить кого-нибудь из детей по головке он себе не позволял – мало ли в чем могут заподозрить те самые женщины с мертвыми душами и грязью в мыслях? А если дети гроздьями повисали на гигантском кошаке, так не сбрасывать же их с себя? К счастью, пока ни одной претензии от посетителей не поступало. В их деле черный пиар не срабатывал, будь заведение сомнительным, его сразу прикрыли бы.

– А где мои котята? Кто хочет покидаться клубками? – издал Антон клич, и они тут же посыпались с веревок на землю.

Клубки были мягкие, никаких синяков, даже если прилетит в лоб. Но бросали их малыши с азартом, хохоча во все горло и прыгая на месте от восторга. Их потные мордашки сияли от счастья, когда кот извивался и повизгивал, получая мячиком. Но когда все выдохлись, Антон усадил их кружком прямо на зеленом покрытии и провел обычную в этой игре беседу о том, что игра игрой, а в настоящих кошек нельзя бросаться ни камешками, ни палками.

– А почему? – Он обвел их строгим взглядом.

– Потому что они – живые, – первой ответила девочка с торчащими хвостиками, и остальные одобрительно закивали.

Личико у нее было светлым – явно из отдыхающих. Поэтому Антон уверенно спросил:

– В твоем городе много кошек?

Она задумалась, скосив глаза на верхушку кипариса, сторожившего угол их музея. Потом жалобно протянула:

– Посчитать?

– Нет, не надо! – Антон рассмеялся. – Просто скажи – много или нет?

– Очень много. Они у нас в подвале живут, и от них блохи по всему дому скачут.

– М-м… Блохи – это… Не очень хорошо, да?

– Они кусаются, – вздохнула девочка. – У мамы все ноги искусаны. И у меня.

Приспустив носочек, она показала поджившие расчесы. Антону почудилось, будто у него тоже зачесались ноги. Причем обе…

– А папу блохи не кусают, и он нам не верит! Говорит, мы все придумываем…

– А твои ножки он видел?

Девочка кивнула, мотнув хвостиками, но больше ничего не добавила.

– Ну ладно, – решил Антон закрыть тему. – Море тебя вылечит. Оно всем помогает.

«Кроме меня…»

Из окна музейного зала высунулась Лариса, напомнив ему старушку-сказительницу из советских фильмов, и тоном ярмарочного зазывалы воскликнула:

– Пришло время стихов о кошках! Кто любит котиков, похлопайте в ладоши!

«Пока они все любят и кошек и собак, – на миг оглохнув от аплодисментов, подумал Антон. – А через несколько лет начнут вымещать на них свою обиду на родителей, которые даже сейчас не рядом с ними… В старости матери очнутся, начнут требовать какой-то немыслимой отдачи… За что? За нелюбовь? Почему сейчас на площадке всего одна мама? Другим не в радость посмотреть, как играют их дети?»

Из дверей выскочила Кира, обдав его потоком свежести и света. У него перехватило дыхание: никогда… Вскользь улыбнувшись ему, она собрала ребятишек и увела их на экскурсию, а Антон остался в веревочном городке, точно гигантская муха, угодившая в паутину. Ему захотелось немного побыть одному, снять кошачью шкуру, вытянуться на искусственном газоне… Хотя лучше было бы на живом, но покидать «Кошачье царство», когда по нему шныряла гурьба детей, было нельзя.

Теперь в сеть угодило небо. Едва уловимый ветер покачивал сплетения веревок, Антон лениво следил за ними, погружаясь в транс. В одном из ромбиков летел самолет, в другом внезапно возник непокорный листок, вопреки законам природы полетевший вверх.

«Догонит?» – родилась у него шальная мысль. И сердце вдруг заныло: в мире существуют невозможные вещи…

– На что ты смотришь?

Он не ожидал, что Кира вернется. Первым позывом было встать при появлении женщины, но это могло выйти неуклюже, и Антон лишь заложил руки за голову.

– Просто отдыхаю. – Он решил не делиться с ней досадой на слабость маленького листочка.

– А я запомнила стихотворение, которое Лариса сейчас читала детям, – похвасталась Кира совсем по-детски.

«Она ведь обычная девчонка, – подумал Антон отстраненно. – Даже не знаю, любит ли она читать… И что именно, если да? С какой стати я схожу по ней с ума?!»

Почему-то ему не хотелось, чтобы Кира повторяла стихи за его матерью – Лариса читала прекрасно, вряд ли Кира сумеет лучше. Но знакомые строки Хармса уже зазвучали:

Несчастная кошка порезала лапу,

Сидит и ни шагу не может ступить…

Антону показалось, будто у него остановилось сердце.

– Это что? – выдавил он. – Ты издеваешься?

Сияние ее улыбки погасло:

– Почему? Ой… Ты что, подумал… Нет! – У Киры вспыхнули щеки. – Это совсем не про тебя! Я же себя представила этой кошкой, поранившей лапу… И не в колене было дело, понимаешь? Я вся была подранена. А вы с Ларисой подарили мне воздушные шарики. И я снова научилась ходить. Еще лучше, чем раньше!

– Поздравляю. Теперь у тебя есть куда более надежный провожатый, нежели я.

Ее лицо болезненно покривилось.

– Не надо так. Разве мы не можем все быть… одной семьей? Вы же братья!

– Нет, ты все же издеваешься…

– Да нет же! – Она присела рядом на веревочные качели.

Повернув голову, Антон посмотрел на ее ноги – загорелые и… здоровые. С такой девушкой можно было бы забраться на самую неприступную вершину, чтобы напоить душу высотой. Что он пообещал ей однажды? «Я не дам тебе упасть…»? И не удержал.

– Я очень хочу, чтобы мы снова стали друзьями. Я только с тобой могла разговаривать о… обо всем…

– А Илья тебя не слушает?

– У меня не получается с ним разговаривать…

– В постели не до того? – не удержался он. И обругал себя за пошлость.

Она приняла упрек стоически:

– Не надо так.

– Прости, – вздохнул Антон и сел у ее ног. – Ты никогда не играла в театре? А я занимался в студии. В детстве, конечно…

– Вот почему ты так здорово изображаешь кота!

– Ну да… Так что я хотел сказать? Когда размечтаешься сыграть главного героя, роль второго плана уже не устраивает. – Он усмехнулся и стер ладонью ухмылку. – Но это гордыня, я понимаю. И я справлюсь, не беспокойся. Постараюсь справиться…

* * *

Теперь никак не удавалось забыть: у Антона были глаза бездомной дворняги, которая понимает, что не нужна человеку и он даже не погладит ее, но все равно на что-то надеется. Такие он бросал взгляды – виноватые, ускользающие… В чем винил себя?

От бессилия сводило спину: «Антон – одна сплошная радость… Я от него столько добра видела. Только добро. Это же я должна глаза прятать!»

Но ощущение счастья, вскипавшее в ней от скрытых источников, защищало Киру, делая неуязвимой для укоров и осуждения. И она искренне не понимала, в чем ее можно упрекнуть? Даже могилу Зинаиды Андреевны она проведала, чтобы попросить прощения… Если все же есть ее вина в этой смерти.

Антон сам, по ее просьбе, отвез Киру на кладбище, когда «Кошачье царство» закрылось. Уже темнело, но она не испытывала страха с ним рядом. И голоса вездесущих цикад звучали бесконечной колыбельной так умиротворяюще… На свежей могиле стоял простой деревянный крест: Антон сказал, что они уже заказали памятник.

– Ей все равно, – заметила Кира и подумала: «Банальность ляпнула».

Никогда Киру не оставляло подозрение, что окружающие (да и она сама!) считают ее не особенно умной, плохо образованной, выдающей сплошные штампы вместо мыслей, которыми можно заинтересовать, удержать. С первой минуты она опасалась разочаровать Илью, увидеть усмешку Ларисы… Больше ведь от страха выдала она ту тираду насчет его таланта! Поразить захотелось, и, похоже, это ей удалось… Возможно, Илья до сих пор считает, будто для нее такое – в порядке вещей? Понимает ли он, что в тот момент Кира не была самой собой? И поверил ли, что становиться писательницей она никогда не собиралась…

Только когда Кира оставалась с Антоном, всякий страх исчезал, точно они были одной крови, и ему все становилось понятно и без слов, которые ей не так-то легко было подобрать.

– Ты веришь в то, что он есть? – спросил Антон, облокотившись на могильную оградку.

– Кто?

– Что… Загробный мир. Царство Божие. Веришь, что бабушка сейчас там? Или она… нигде? От этого жутковато, правда?

Присев у могилы, Кира невольно сжалась, мгновенно вообразив себя старухой, у которой отказывают и ноги, и разум, и сердце… И ничего не поделать с тем, что вот-вот она просто исчезнет, будто ее и не было. Все, чем Кира живет сейчас, тогда просто теряет смысл, ведь ее-то не будет уже нигде. Даже осознания – правильно ли жила? – не наступит, потому что нечем будет это понять…

Если никакой души не существует и продолжения земной жизни нет, значит, нет и смысла чураться греха и можно позволить себе все – любую мерзость, ведь грязь перегниет с тобой вместе. Раз никто не накажет за это, почему нельзя убить того, кто мешает тебе в земной жизни? Единственной. Зачем отказываться от того, чего страстно вожделеешь, если заповеди даны вовсе не Богом? Кто мешает испробовать все, если запретить это пытается всего лишь такой же человек? Какое право он имеет распоряжаться твоей короткой жизнью, совершенно бессмысленной, поскольку все заканчивается могильными червями?

Читала бы она Достоевского, вспомнила бы сейчас: «Если Бога нет, значит, все можно?» Но Кира добралась до этой мысли своим путем… И отпрянула в ужасе.

– Нет, – вырвалось у нее. – Не может такого быть. Я не хочу…

– Не хочешь поверить в свою смертность?

– Да… Ох, пожалуйста, давай не будем об этом!

– Почему?

– Потому что веселым ты нравишься мне больше.

Он жестко усмехнулся:

– Я должен стараться тебе понравиться? Ты сделала свой выбор. Тебя не должно волновать – какой я.

– Но меня волнует! Не спрашивай почему…

– Почему?

– Я не знаю. Как это объяснить? Просто чувствую в тебе родного человека.

– А, ну да, – насмешливо протянул Антон, – ты же теперь для меня вроде кузины.

Поднявшись, она отряхнула край платья:

– Не порти все! Я только подумала, как мне с тобой спокойно и хорошо.

– Как с любящим братом…

– Любящим?

Ей хотелось обернуть все легкой игрой, но у Антона внезапно дрогнули губы, и он сморщился так болезненно, будто Кира хлестнула по живому. Он с трудом выдавил:

– Ты же сама это знаешь, правда?

– Что? – обмерла она.

И мысленно взмолилась: «Не говори этого! Только не произноси вслух!»

– Я люблю тебя.

Слова прозвучали глухо, точно комки земли ударились о крышку гроба. «Так и есть, – у Киры руки обвисли от бессилия, – он похоронил наши отношения. Больше они не могут оставаться прежними… Так хорошо и просто уже не будет!»

– Зачем ты это сказал? – пробормотала она.

– Ты же и сама это знала.

Лицо у него стало таким напряженным, точно он готовился к прыжку. Или к очередному восхождению на высоту. И ждал: решится ли Кира отправиться с ним? Или ему опять придется рисковать одному…

– Мало ли что я знала. – Ей хотелось захныкать от отчаяния, но это было бы совсем уж глупо. – Ты не должен был… Что я могу ответить? Ты меня в угол загнал!

Несколько мгновений Антон продолжал вглядываться в ее лицо, точно пытаясь прочесть нечто скрытое от других, потом опустил глаза. Кире показалось, будто в нем что-то померкло… Но ей нечем было зажечь это снова.

– Прости, – шепнула она.

– Глупости. Не за что тебе извиняться! Ты права, я не должен был заводить этот разговор… Сам же все знаю. Это, наверное, перед лицом смерти меня прорвало. Извини.

В его взгляде опять светились солнечные искры, как будто лицо и не сводило минуту назад судорогой боли. Кира не верила, что сможет забыть ее когда-нибудь. Но и помнить не хотелось… Такой Антон, как в эту секунду, дурашливый и надежный одновременно, нравился ей куда больше. Хотя она догадывалась, каких усилий стоило ему высечь эти искры, чтобы Кире полегчало.

– Ты никогда не гуляла по кладбищам? – спросил он знакомым беззаботным тоном.

– Ночью?! – ужаснулась Кира.

– В восемь часов.

– Ничего же не разглядишь…

– А у меня есть фонарик, я – запасливый.

Она боязливо огляделась:

– Прогулка с призраками?

– Нет. Только со мной. Я же не похож на призрака? Давай лапу, а то еще свалишься в могилу…

Вцепившись в его руку, Кира нервно засмеялась:

– В могилу?! Думаешь, тут есть открытые?

– Нет, конечно! – расхохотался он.

Она шлепнула его по руке:

– Что ты меня пугаешь?

– Ты сама себя пугаешь. Смотри. – Узкий луч высветил медальон на стареньком металлическом памятнике. – Она родилась в позапрошлом веке!

– А дожила до моего рождения… Вот это долголетие!

Сбоку заглянув ей в лицо, Антон тихо спросил:

– Ты хочешь жить так же долго?

– Хочу, – призналась Кира. – Почему бы нет? Если без болезней и всяких проблем…

– Так не бывает.

Она вздохнула:

– Все равно хочу. Мне интересно…

– Тогда…

Его большие ладони вдруг сжали ее голову, и Кира почувствовала, как сквозь волосы и кожу просачивается тепло. Не обычное человеческое, какое она только что впитывала из его руки, а приятно покалывающее. Ее потянуло закрыть глаза и отдаться этим ощущениям, погружающим в транс, будто Антон проводил сеанс гипноза, которого Кира не просила, но и не могла от него отказаться.

– Ты будешь жить долго и счастливо, – прозвучал где-то рядом незнакомый голос, в котором лишь слегка угадывались знакомые интонации. – И уход твой из этого мира будет легким.

«Откуда ты знаешь?» – хотелось спросить ей, но казалось глупым показать Антону, что она воспринимает происходящее всерьез. Впрочем, ему можно, решила она.

– Откуда ты знаешь?

– Я – твой ангел-хранитель, – отозвался он серьезно, и на какой-то миг Кира восприняла это как данность.

Потом усмехнулась:

– А ведь можно и так сказать. Сколько раз ты уже мне помог?

– А сколько еще нам предстоит, – шепнул он ей в самое ухо, мимолетно тронув мочку губами.

Кира быстро открыла глаза. Внутри ее все так и сжалось от ужаса: касание его губ отозвалось таким пронзительным желанием, что она едва не потеряла сознание.

– Пойдем отсюда, – пробормотала она.

И первой бросилась по тропинке, ведущей к воротам кладбища.

– Ты боишься поверить? – крикнул Антон ей вслед.

– Во что? – отозвалась она, не оборачиваясь.

Его голос прозвучал так тихо, что Кира не расслышала. Но каким-то чудом угадала слова:

– Ты знаешь…

* * *

Илья чувствовал, как Киру утягивает «Кошачье царство». Эти хвостатые дьявольские создания, столь любимые его теткой и братом, никогда не сдаются. Околдовывать, подчинять своей воле – это они умеют. Парализуют волю и вытянут душу… Уловит ли он момент, когда Кира вернется совсем другой?

Что-то произошло уже в тот первый день, когда она снова вышла на работу и задержалась там чуть ли не до самой ночи, а Илья метался по дому, не позволяя себе набрать ее номер. Нет, он поверил в то, что Кира была на кладбище, хотя звучало это чудовищно. Но Антон, с его извращенной тягой к острым ощущениям, вполне был способен предложить девушке прогуляться среди могил! Поверил. Но небольшой холодок остался в душе, точно Илья сам коснулся могильного камня.

Самым неприятным было то, что теперь каждую ночь ему снились кошки. Бесшумная армия тьмы проникала в подсознание и пугала до противного пота, в котором Илья просыпался среди ночи. Кошки не творили ничего дурного, часто просто сидели вокруг и смотрели на него, бесстрастные, как сфинксы. Но само их присутствие вселяло ужас… Казалось, животные предупреждают о чем-то, а Илье никак не удавалось прочесть их мысленный посыл.

От этого каждое утро становилось недобрым. Еще не открыв глаза, он слышал, как внизу жужжит кофемолка. Должно быть, этот звук изо дня в день и возвращал его к жизни. Потом доползал запах… Кира просыпалась раньше, и сложилось так, что она приносит кофе в постель. Ничего против этого Илья не имел, хотя в первый раз ему стало неловко. Но привычка сложилась быстро, и теперь он с радостью принимал кремового цвета чашечку, в которой колыхалось несколько глотков бодрости.

Кофе действовал безотказно: горячее волнение разбегалось по крови, впивалось в мозг, заставляя Илью проснуться. И через секунду ему хотелось схватить камеру, пробежаться по улицам, еще только освещенным, но не прогретым солнцем. В этой ранней прохладе Илья чувствовал себя Ихтиандром, попавшим в родную стихию. Зрение становилось зорче, и он замечал детали, которые помогали увидеть мир неожиданным, слегка волшебным: будто вырезанная фигурными ножницами половинка листка зависла в пустоте на уровне глаз – длинная серебристая нить уцепилась за черенок; деловитый жук, поблескивающий жесткими изумрудными крыльями, перебегает дорогу; ребенок восторженными глазами следит за глянцевым черным доберманом, который с тем же выражением смотрит на него, улыбаясь во всю пасть…

Такие зрительные открытия происходили только ранним утром. Потом изо всех домов вываливали отдыхающие, громко переговариваясь, шлепали к морю, чтобы получить желанную порцию ультрафиолета. Город наполнялся чужой жизнью, суетой, гомоном. И становился чужим – до следующего утра.

– Спасибо, что поднимаешь меня пораньше, – сказал он Кире, разглядывая кофейные узоры на донышке чашки.

Кажется, нарисовалось сердце, только неровное – одна половинка больше другой. Что бы это значило? Илье вдруг вспомнилось, что в одном из журналов была рубрика, призывающая сочинить подпись к фотографии. Это ему никогда не давалось, названий своим снимкам Илья не придумывал. За каждым зрителем он оставлял право разглядеть нечто свое… Зачем подрезать крылья фантазии?

– Что ты сегодня снимаешь?

Кира сидела на своей половине постели, поджав ногу, и на него глядело ее колено, блестящее, как омытый камень. Хотелось потрогать его, но Илья понимал, чем это кончится, а ему не терпелось выскочить из дому.

– Сегодня – глянец, – отозвался он без удовольствия. – В полдень нужно быть на месте. Пляжные съемки.

Это была та самая сторона его работы, которая и кормила, и убивала. Бывшая жена отказывалась поверить, что Илья не вожделеет каждую из тех красивых, юных девушек, что снимались для журналов на кромке прибоя. А ему были не особенно интересны такие съемки, ведь задача, ставившаяся заказчиком, всегда была одна и та же. Позы одни и те же. А порой ему чудилось – даже лица…

В такие дни Илья работал на автомате, но рука уже была набита, глаз точен, и снимки получались удачными. Не гениальными, но шедевров и не требовалось. А Илья не пытался протестовать, принимая правила игры, поэтому его приглашали снова и снова.

Пока Кира не высказывалась по этому поводу.

– Хорошо, – отозвалась она и просияла. – А я сегодня попробую испечь китайские маффины.

Илья поморщился:

– Почему – маффины? Всю жизнь их называли кексами.

У нее мгновенно погасли глаза и дрогнули губы. Упрекнув себя за то, что придрался к пустяку, Илья попытался отвлечь ее:

– А почему – китайские?

– А тебе интересно?

«Разозлилась», – отметил он удрученно. Следовало бы приласкать ее и успокоить, но солнце неумолимо поднималось, нужно было бежать…

Илья выбрался из-под летнего покрывала:

– В них есть какой-то секрет?

– Я делаю их с голубикой, – слегка оттаяла Кира. – Знаешь, она просто взрывается внутри! И получается маленький фонтанчик сока.

– Обалдеть, – пробормотал Илья, натягивая шорты. – Стащишь один для меня?

Кира только кивнула, и он понял, что обида все же засела в ее душе. Но возиться с Кирой сейчас было некогда… Нырнув в белую майку, приготовленную ею, Илья коснулся губами ее высокого лба и отступил к двери.

– Не скучай!

Кажется, она ничего не ответила. Впрочем, Илья скатился по лестнице так быстро… Закинул на плечо кофр, подобно верному псу дожидавшийся у двери, натянул сандалии и выскочил за порог.

Утро сразу окатило прозрачными лучами, птичьей радостью и запахами, которые живут лишь в южных городах.

– Как я люблю тебя, – выдохнул Илья.

В тот момент он думал только о своем городе.

Вслух Илья не признавался, но твердо знал, что ни одна женщина не может сравниться с местом, где он родился и прожил всю жизнь. Не существовало на свете той, особенной, ради которой ему захотелось бы уехать отсюда.

Оставалось надеяться, что Кира не станет задумываться над этим… Она была красивой и доброй, но в мыслители явно не годилась. Впрочем, как и его бывшая жена. И это вполне устраивало: Илья признавал, что подсознательно выбирает не слишком умных женщин, рассчитывая не выглядеть на их фоне дураком. Такую, как Лариса, он бы не потянул… А может, и заскучал бы, ведь «многие знания – многие печали», а его тянуло к веселью и радости.

«Нет, я наговариваю на нее, – подумал он о Ларисе. – В ней тоже полно радости жизни. Как ей до сих пор удается находить чему бы удивиться? При этом она еще не глупа. Это и пугает… Пора признать: я сам не семи пядей во лбу, вот и сторонюсь умных женщин. Комплексую перед ними. Все просто…»

Как раз в нем самом гнездилась грусть, которой Илья не находил объяснения. Вся его жизнь прошла в тепле и красоте, и все же он как будто постоянно ждал беды… Ее черная тень закрывала солнце, которое Илья так любил.

– Ты смотришь на меня, будто подвоха ждешь, – как-то сказала Кира.

Он не стал спорить – она угодила в цель. В каждой ее фразе Илья невольно искал скрытый смысл. Сам не понимал, что заставляет его делать это… Кира казалась (и он пытался уверить себя, что и была в самом деле!) открытой душой, а ему мерещились скрытые сущности, таившиеся в ее уголках.

Илья пытался понять, не дует ли на воду, обжегшись на молоке… Но предательство жены не так сильно его ранило – к тому времени что-то уже надломилось в их отношениях, и одиночество он воспринял скорее освобождением.

Пока Илья не мог разобраться, как воспринимает то, что опять появилась женщина, неспешно опутывающая его энергетическими нитями. В течение дня его отношение к этому менялось по нескольку раз… То он хватался за телефон, чтобы услышать ее голос, в котором всегда дрожала улыбка, и забрасывал Киру вопросами:

– Ты здесь? Ты никуда не исчезла?

А то вдруг сообщение от нее отзывалось его раздражением: «Да что она все забрасывает крючки?! Достала…» Через час он опять набирал номер Киры, холодея от страха: а вдруг не ответит?

В музей-кафе Илья пока не решался зайти. Минутка нашлась бы, хотя он действительно был нарасхват с утра до вечера: фотосессии, съемки детских праздников, свадеб, юбилеев, экскурсий – бесконечный поток событий чужих жизней нес его с такой скоростью, что не всегда удавалось вдохнуть полной грудью. Илья жил среди незнакомых лиц, недоступной радости, любви, которой с ним никто не делился… Ему доверяли только делать слепки жизни, проходившей мимо. И процесс этот был бесконечен.

И все же Илья выкроил бы полчаса, чтобы заехать в «Кошачье царство», если б не слышал до сих пор визг шин автомобиля, уносившего Антона от его дома. Не слишком ладно прошло примирение… И было боязно увидеть пустоту в глазах, которые раньше сияли ему навстречу. А еще страшнее казалось встретиться с Ларисой.

Когда-то она сказала ему – уже забылось, по какому поводу:

– Твоя душа – сосуд, в котором слишком много намешано. Не позволяй выплескиваться всему без разбора. Отравишь ближнего своего…

Откуда она так хорошо его знала? Он не был ее кровным родственником, и виделись они не так уж часто. Даже в те дни, когда Илья вел у них студию мультиков, им особенно некогда было общаться, перебрасывались приветствиями, реже – успевали вместе выпить кофе.

Порой Илья ловил себя на том, что ему все труднее даются разговоры с людьми. И в Кире нравилось то, как она немногословна. Вечерами они или прогуливались по городу, или купались в море, которое на несколько часов действительно становилось черным. Или, если ему нужно было срочно обработать фотографии, Кира молча возилась рядом, занимаясь своим делом – искала или изобретала новые рецепты, выписывала из Сети смешные или любопытные факты, связанные с кошками.

Илья не позволял себе думать, что ему просто не о чем с ней разговаривать…

* * *

– В жизни не ел ничего вкуснее! – промычал Антон, еще не проглотив первый маффин с голубикой. – Объедение!

И в истоме закатил глаза, рассмешив Киру. К его зубам прилипли черные кусочки, но Антон никогда не стеснялся быть смешным.

«Илья себе такого не позволяет». – Она отогнала эту мысль, так и не разобравшись: нравится ей это или нет.

Все утро до открытия кафе она старательно рисовала на кексах усатые мордочки, но не кошачьи, а мышиные – это показалось правильнее. И Антон поддержал:

– Не котят же жрать в «Кошачьем царстве»!

– Жрать? – Лариса округлила глаза.

Но он лишь махнул рукой:

– Меня сейчас никто не слышит.

– А мы?

– Я оскорбил ваш слух? Простите. Исправляюсь: ничего более изысканного и воздушного я не пробовал в своей жизни! Так потянет?

И схватил второй маффин, который исчез у него во рту быстрее, чем Лариса успела крикнуть:

– Оставь детям!

– Я тоже твой деть…

– И не разговаривай с набитым ртом.

– Но другого же у меня нет. – Антон с чувством сглотнул и просиял. – Кира, я должен тебе признаться… Ты гений.

Подобравшись поближе, Лариса принюхалась:

– Это правда – так вкусно?

– А ты попробуй.

– Их мало…

Кира с готовностью подскочила:

– Там еще выпекаются.

– Правда? Тогда… Должна же я, как хозяйка кафе, принять продукцию. – И она рассмеялась, быстро оглядев обоих: не приняли ее слова всерьез?

Антон подвинул ей блюдо:

– Угощайтесь, мадам.

Осторожно взяв маффин двумя пальцами, Лариса откусила чуть-чуть, медленно прожевала, сделала большие глаза и куснула еще раз.

– А? – обрадовался Антон. – Что я говорил?

– Бесподобно! – простонала Лариса и откусила еще.

Но Кира не успела подпрыгнуть от радости – за ее спиной звякнул колокольчик, и пришлось бежать на его зов. Она перелетела зал, ощущая себя счастливой птицей, которая нашла в бесконечном небе верный путь к своей стае. А ведь могла заблудиться и погибнуть…

Выскочив в фойе, она увидела, что это зашел старый сосед Федор Васильевич, который продолжал заглядывать к ним и после смерти Зинаиды Андреевны. Когда-то они были дружны с ее мужем, потом сосед проведывал вдову и до сих пор не мог отделаться от привычки заходить в кафе, где никогда ничего не заказывал, потому что его здесь угощали.

Кира провела старика в зал, где витал запах кексов. На пороге Федор Васильевич поправил спадавшие сзади на плечи жидкие седые волосы. «Может быть, он художник?» – почему-то раньше это не приходило в голову. А вот подумалось, и сразу руки его, похожие на слегка скрюченные ветки дерева, показались другими. Кисть вполне уместно смотрелась бы в этих темных пальцах.

Он бросил короткий взгляд на то место, где раньше стояло продавленное кресло перед телевизором. Куда его убрали, Кира не спросила. Но ей не хотелось думать, будто оно отправилось на свалку… В ее воображении мгновенно возникла история: начинающий художник влюблен в молодую жену соседа, но и с ним дружен, поэтому может позволить себе лишь рисовать Зинаиду. Втайне, конечно… И она остается на его полотнах юной, веселой. Может быть, все эти годы он продолжал видеть ее таковой сквозь неприглядную оболочку старости?

У Киры даже сердце защемило. Схватив старика за руку, она потащила его к столу:

– Угощайтесь, прошу вас! Это я сама испекла.

– Федор Васильевич! – радостно воскликнула Лариса. – Что ж вы так поздно? Мы тут чуть все не съели без вас.

Усаживаясь за столик, он с важностью пояснил:

– Был срочный заказ. У одной мадамы по дороге на пляж отлетела подошва. Пришлось приладить. Кто лучше Федора Васильевича сделает?

«Так он сапожник?» – Ненарисованные полотна осыпались с тихим шорохом. Разочарование показалось постыдным, но возникло так быстро, что Кира не успела его подавить. Лишь постаралась, чтобы тон не выдал ее:

– Вам чаю или кофе?

– Милая какая, – неспешно произнес он, когда Кира убежала на кухню за чайником. – Если б я еще мог рисовать, сделал бы ее портрет. Тебе.

Старик ткнул пальцем в плечо Антона. Тот поперхнулся кексом.

– Мне?

– Впрочем, зачем тебе? Она и так у тебя перед глазами. Я для себя нарисовал бы.

– Старый ловелас! – рассмеялась Лариса. – Годы вас не меняют.

Он удовлетворенно ухмыльнулся и тыльной стороной загорелой руки потер плохо выбритую щеку.

– Твой-то портрет, Ларочка, у меня имеется.

– Я помню.

– Забери после моей смерти. Чужим ни к чему его видеть.

– Ну, зачем вы…

– Да что уж тут? Все ушли. Вот и она. – Федор Васильевич оглянулся на притихший телевизор. И повторил: – Что уж тут…

Осмотрев маффины, он выбрал тот, на котором не было мышиной мордочки – Кира надеялась, что этот пойдет на пробу, но его обошли. Откусив добрую половину, старик неспешно пережевал его, довольно кивнул и подтолкнул Антона:

– Зато вон какая девочка у вас появилась! Еще и руки из правильного места растут.

– Она просто работает у нас, – вяло отозвался Антон. – Ничего больше.

– А что так? Не по вкусу?

– Это я ей не по вкусу. – Он поднялся. – Пойду готовиться, скоро дети сбегутся. Вы тут…

Не закончив фразу, Антон скрылся в коридорчике, из которого выходили служебные комнаты. Старик проводил его взглядом и обернулся к Ларисе:

– Зацепила его девчонка, ага?

– Она с Ильей жи… встречается, с племянником моим, – скороговоркой произнесла Лариса, завидев Киру, выскочившую с чайником в одной руке и вазочкой со свежими маффинами – в другой. – Так что…

– А-а, – понимающе протянул он и тяжело задумался, откинувшись на спинку стула. – «Но я другому отдана и буду век ему верна».

– И «…никогда в церковной тишине не пропоют над нами: аллилуйя!»

– Стихи читаете? – удивилась Кира, поставив вазу. – Я думала, это не так делают.

Лариса только приподняла брови: внутри ее всегда звучали стихи. Уместные строки всплывали в памяти, переплетаясь с собственными мыслями, и порой она ловила себя на том, что думает стихами. Поэтому ей так легко было вести экскурсии, она вся была пропитана строками тех, о ком рассказывала детям.

Заметив ее недоумение, Кира простодушно пояснила:

– Ну, свечи, полумрак, все такое…

– Это всего лишь антураж. Стихи в нем не нуждаются. Люди создают его, если не находят в себе почвы для того, чтобы слова проросли сами. Свечи – это своего рода удобрение.

Смущенно усмехнувшись, Кира наполнила толстостенную чашку, какие обычно закупают для детских кафе, и с надеждой спросила старика:

– И как? Вкусно?

– А? – очнулся Федор Васильевич. – Вкусно… Не то слово! Объедение.

Она рассмеялась от радости:

– Антон тоже так сказал!

– Антону можно верить.

– Я знаю. – Кира посмотрела на него с удивлением.

Поспешив вмешаться, Лариса поднесла руки к вазочке:

– Еще теплые… Правда, как мышки, маленькие такие. Детям не жалко будет их есть?

– Можно нарисовать что-то… Цветочек…

– Вот еще – жалко! – фыркнул старик. – Слопают за милую душу.

– Федор Васильевич детей не особенно жалует, – пояснила Лариса с усмешкой.

Она поглядывала то на старика, то на девушку, удивляясь тому, как они сразу потянулись друг к другу.

«Кира – еще понятно, открытая душа, – признала Лариса. – А дед-то наш еще тот мизантроп! А тут, надо же… Оценил. Интересно почему?»

Украдкой всмотревшись в лицо Киры, которая увлеченно объясняла Федору Васильевичу отличие маффина от обычного кекса (что его совершенно не интересовало!), Лариса внезапно поняла: глаза. Если верить его старым живописным работам, у Зинаиды Андреевны в молодости были такие же огромные, завораживающие глаза. С годами выцвели и сделались меньше, но художник-то помнил их все такими же, вот как у Киры сейчас, – полными жизни и морского волнения. Стоит заглянуть в них – и уже ясно, какое у этой девушки смятение в душе.

Лариса обвела кончиками пальцев узор на скатерти: «Отчего же? Разве она не счастлива? Хотя что это – счастье? Разве – покой? И может ли воцариться покой в душах людей, живущих у моря – самого смятенного из всего, что есть в мире… Оно влияет на нас. Мы уже рождаемся с тоской о дальних плаваниях, о неведомых берегах и невероятных приключениях. Наверное, в какой-то степени мы всю жизнь остаемся детьми, ведь нас не пришибают унылые будни мегаполиса. Мы не начинаем день, спускаясь под землю в серой, угрюмой толпе… И не выползаем с нею же вечером, когда уже не остается сил на радость. Даже если крымчане и сидят в офисах, за нашими окнами идет жизнь. Да что там идет – кипит! И мы хотя бы зрительно оказываемся втянуты в нее. Каждый из нас хлебнул горя… Я – хлебнула. И все равно остаюсь девчонкой в душе. Не могу поверить, что скоро мне пятьдесят… Это даже звучит чудовищно! Без пяти минут пенсионерка. Но почему же тогда мне все еще весело жить? Болтать с детьми, придумывать новые игры… Может, я просто не очень умна? Инфантилизм и любовь к жизни – синонимы? Взрослый человек не может избежать разочарования?»

Лариса машинально взглянула на сына, вернувшегося в зал в костюме кота, и ощутила укол в сердце: «Бедный ты мой… Изувечил ты свою жизнь…» Ей хотелось думать, что всеми этими кошачьими уловками она вытягивает Антона из мрака, в который он погрузился, сорвавшись с той скалы. Ведь выглядел он вполне жизнерадостно!

Но ни разу Лариса не позволила себе без стука заглянуть в комнату сына, и не только из врожденного такта… Было страшно обнаружить своего мальчика в отчаянии скорчившегося на полу. Тогда вся их жизнь, которую Лариса так тщательно выстраивала, рухнула бы разом, как карточный домик. И она не была уверена, что у нее хватит сил восстановить разрушенное.

* * *

– Ты называешь это борщом?

– Не вкусно?

Кира улыбнулась так виновато, что Илью бросило в жар. Но от стыда не за себя, а за нее. Эти ее ускользающие собачьи взгляды…

«Если она еще хоть раз сделает такие глаза, я ее ударю». – Он подумал об этом спокойно, не ужаснувшись самой этой возможности.

– Тебе еще учиться да учиться. Настоящий украинский борщ готовят со шпиком и чесночком. Толченым.

– У нас нет шпика… Что это? Сало?

– Свиное сало. Неужели ты никогда не пробовала?

– Ты скучаешь по жене?

– Господи, при чем тут моя жена?!

– Ты говорил, она здорово варила борщи…

– Да не в борще дело, что ты к нему прицепилась?! – разозлился Илья.

– Я? Это я прицепилась? По-моему, это ты цепляешься ко всему, что я делаю! Даже в постели.

– Разве?

– Ты сам не замечаешь! Все время твердишь: не так… Давай вот так. Но ты ни разу не спросил, что нравится мне.

– То есть тебе не нравится…

– Этого я не сказала.

– Отлично! Значит, тебе плохо со мной в постели?

– Да не говорила я этого!

– А все началось с плохого борща…

– А, так он все-таки тебе не нравится?

– Теперь я его точно не стану есть.

Специально отодвинув тарелку так резко, чтобы багровая жижа выплеснулась на стол, Илья встал и поднялся на второй этаж. Не спеша, чтобы Кира не подумала, будто он бежит с поля боя…

«Боя? – удивился он. – Я сражаюсь с женщиной?»

Ему захотелось внезапно оглянуться, чтобы застать на лице Киры выражение, какое не предназначалось ему. Интересно, как она смотрела на него в такие моменты? Но Илья удержался. Иногда лучше не знать того, что о тебе думают на самом деле, если не готов перекраивать жизнь. А он пока не чувствовал в себе готовности…

Вторую половину дня предстояло провести с семьей бизнес-леди, которая знала толк в фотографии и понимала, чем профессиональный снимок отличается от селфи. Такое встречалось нечасто, да и торговаться она не стала. Илья должен был сопровождать их на экскурсии в Херсонес, и пора было выезжать, чтобы прибыть на место раньше заказчиков. Им всем это нравилось. Хотя он-то отлично знал, что между пунктуальностью и мастерством нет ничего общего. Лучшим фотографом Илья считал первого пьянчужку их города, который в перерывах между запоями творил настоящие чудеса. С полгода назад его не стало…

Прихватив кофр, Илья вышел через черный ход, но Кира заметила это – он спиной почувствовал ее взгляд из окна. Стоило оглянуться и помахать рукой, и ссора рассеялась бы. У него заломило в затылке, так напряглась шея, но Илья удержался и вышел со двора, не обернувшись.

«Я ухожу, а она остается в моем доме». – Он усмехнулся, подивившись тому, как чудно складывается жизнь. Кира уже предъявляет претензии… Через месяц начнет пилить его, как Муся. Или тихо плакать по углам – еще неизвестно, что хуже.

Перекинув тяжелый кофр на другое плечо, Илья запнулся и схватился за ствол магнолии, росшей прямо посреди тротуара. Видно, рабочие пожалели мощное, красивое дерево… Вокруг него плотно обвилось другое, тонкое и гибкое, и при взгляде на них Илье внезапно открылось, что так бесило его в жене и начинает раздражать в Кире: обе слишком зависели от него. Он знал: некоторым мужчинам приятно ощущать, как нуждается в них женщина. Но Илья предпочел бы, чтоб она росла рядом, не опираясь на него.

Сперва Кира и показалась ему такой – уверенной в себе, свободной, когда он повстречал ее одну в лесу. На подобную прогулку надо решиться… Но каждый новый день доказывал: он ошибся. Кира была лианой, ищущей опору, а не сосной, вольно рвущейся к солнцу. «Как Лариса», – подумал он и точно обжегся об это имя. Почему она ему вспомнилась? Разве не было других женщин, способных сражаться с трудностями в одиночку? Илья покосился на медноволосую заказчицу, суховатую и словно пропеченную солнцем, и вдруг сообразил, что совершенно не помнит, как добрался до Херсонеса, как встретился с семьей этой Валентины, – так утянули его мысли о Кире. А ведь нащелкал прилично…

Валентина разбрасывала распоряжения:

– Миша, не смотри в камеру! Все должно выглядеть естественно. Кристина, улыбайся и делай вид, что слушаешь папу. Сынок, дай я тебя приобниму. А теперь – вон к тем развалинам.

Ее веер так мельтешил перед камерой, что Илья захотел вырвать его. Вялые мочки ушей оттягивали тяжелые бриллианты – это с хлопковым-то сарафаном в цветочек и сандалиями! Перед его глазами словно возникла тончайшая пленка – узкие темные Ларисины глаза смотрели строго, не позволяя смеяться над женщиной, обделенной хорошим вкусом. Ей самой не доводилось попасть впросак…

Илья попытался припомнить, какие серьги носит Кира, и не смог. Кажется, никаких… Или? Ему вдруг стало не по себе: никак не удавалось представить ее лицо. Оно ускользало, размывалось, точно было нарисовано на холсте, который невидимый художник пытался очистить в эту минуту. А вот Ларисино, хоть и виделось слегка прозрачным, было прорисовано четко – Илья различал каждую морщинку…

«Зачем я втянул ее в свою жизнь?» – подумал он о Кире, продолжая отстреливать кадры счастливого семейства, отец которого становился все более апатичным и взмокшим. Он не был толстым, но все в его теле казалось каким-то рыхлым, и это объясняло, зачем ему понадобилась жена-воин. Рассматривая острые темные скулы через объектив, Илья пытался понять – разве такая, более чем самостоятельная женщина больше подошла бы ему, чем мягкая, податливая Кира? Правда, сегодня она вдруг заявила о своих желаниях, и это рассердило его… Он на мгновение зажмурился: «Валентина – это другая крайность. Такого я тем более не хочу. И никому не пожелаю…»

– Не отставайте! – зычно позвала Валентина, выглянув из-за античного угла.

– Я в двух шагах…

– Лучше не спорьте, – негромко заметил Михаил, поравнявшись с ним. – Целее будете.

Илья процедил сквозь зубы:

– Ваш девиз? Не тяжко так жить?

– Да что вы? – удивился тот. – Это ж так удобно… Никакой ответственности. Она все решает сама. Даже пахать меня не гонит… Ей же в кайф то, что она зарабатывает больше меня.

– А вам?

– А я люблю собак. – Он улыбнулся так открыто, что Илья неожиданно увидел, какое у него доброе лицо. – Она позволяет мне содержать при доме небольшой приют… У меня семь дворняг. Чудесных! Они меня любят, понимаете? Безо всяких условий.

– Кажется, да, понимаю.

– У вас есть собака?

– Нет. – Впервые Илья пожалел об этом. – Думаете, стоит завести?

Из-за угла опять высунулось свирепое узкое лицо:

– Вы там передохли, что ли?!

– И вы еще спрашиваете? – прошептал Михаил, подталкивая Илью.

«Не нужна мне собака. – Он опять представил сидящую у его ног Киру. – Я хочу, чтобы меня любила женщина. Или… не любил никто».

– С кем же ваши собаки сейчас? – спросил Илья, пытаясь не отставать от широко вышагивающей впереди Валентины.

Она была похожа на завоевательницу. Казалось, она замеряет шагами площадь, чтобы соорудить на отвоеванной территории памятник самой себе.

Михаил пробормотал:

– Ох, не травите душу… С ними осталась ее сестра.

– Боитесь, что недосмотрит? – предположил Илья.

И увидел серьезные, полные страдания глаза.

– Нет, что вы! Я боюсь, что они к ней привяжутся…

* * *

«Почему я здесь?»

Этот вопрос застал его врасплох на пустом берегу. Чернильное море купало светящиеся штрихи – отражения звезд, растекшиеся в мелких волнах, наперебой рассказывающих немудреные новости дня. Илья слушал их, не замечая, что улыбается, как обычно любящие родители внимают лепету малышей.

«Я здесь потому, что люблю… Это море, это небо. Я люблю это место на земном шаре. И может быть, больше не люблю ничего…» Хоть Илья не добавил «и никого…», но поймал себя на том, что это признание сверкнуло в сознании молнией. И не погасло… Застряло где-то в памяти, высветив его человеческую непригодность.

В каменную нишу меж двух доползших до воды скал никто не заглядывал, уединение не могло быть нарушено. И от этого Илья испытывал особое умиротворение, точно вернулся в колыбель, из которой, казалось бы, давно вырос, а она всякий раз оказывалась ему впору.

Здесь не было места никому другому, хотя сюда свободно вместилось бы человек десять. Но Илья ни разу никого не приводил сюда и ни с кем не столкнулся тут за всю жизнь, потому и считал себя владельцем этого клочка суши. Его не интересовали учения об энергиях, источники которых адепты готовы были найти где угодно. И все же на этом берегу Илья ощущал особую благодать. Он возвращался в город, чувствуя прилив сил – веселых и немного буйных.

Но сейчас его не тянуло вернуться, и от этого было не по себе, ведь Илья любил и свой дом тоже. Вопрос всегда оборачивался единственным ответом, который был неприятен ему… И все же с каждым днем необходимость признать эту правду становилась все более явственной: «Я поторопился». Схватился за Киру, как за спасательный круг, а теперь начал им тяготиться.

Нужно было пожить одному. Насладиться собственным обществом. Понять – в тягость ему это или в радость. А он поспешил впустить в свою жизнь человека, которого почти не знал. Теперь же, узнавая, все более отдалялся от него и замыкался.

Подняв за шиворот, он погнал себя к дому. Ветер, внезапно проснувшийся с наступлением вечера, попытался его удержать, но Илья корил себя за то, что опять так задержался и не отвечал на Кирины звонки и сообщения. Ей было скучно одной, хотя с его приходом не становилось веселее… Илья подозревал: она и сама уже понимала это.

Та тягостная меланхолия, к которой он всегда был склонен, недавно вернулась и подавила его настолько, что не хотелось просыпаться по утрам. Но Кира приносила в постель чашечку кофе, и приходилось открывать глаза. То лицо, которое Илья видел перед собой, нравилось ему… И Кира по-прежнему вызывала в нем желание. Но он предпочел бы, чтоб она уходила после того, как они предадутся любви, и возвращалась по звонку, а не как к себе домой.

Эти желания казались ему омерзительными, и уж конечно, Илья не высказывал их Кире. Они копились в нем и окаменевали, спрессовываясь. Он таскал эту тяжесть в себе и ощущал, как стремительно он стареет – такова плата за жизнь с нелюбимым человеком.

Остановившись у калитки своего дома, Илья взглянул на окна второго этажа: в спальне горел свет. Кира ждала его. Может быть, приготовила сюрприз, чем-нибудь украсив свое тело… Впрочем, прекраснее всего оно было в естественной наготе.

Внезапно к горлу подкатила тошнота, и он не успел подавить ее. Илью вырвало прямо на газон, как подвыпившего отдыхающего. Он с отвращением сплюнул и вытерся влажной салфеткой. Закинул в рот подушечку жвачки, поморщившись, сглотнул слюну. «Да что со мной происходит?!»

– Перебрал, Илюха?

Не узнав голос, он обернулся. Сосед по улице был его бывшим одноклассником, но Илья не сразу вспомнил его имя. В школе они не общались и вместе домой не ходили. Правда, их матери время от времени останавливались поболтать…

– Есть малость, – холодно отозвался Илья. – Чего ты тут вынюхиваешь?

– Очень мне надо. Я с работы иду, – буркнул сосед и насупился.

«Валерка, – вдруг всплыло в памяти. – Как же его… Тищенко?»

– Долго работаешь, – заметил Илья мягче.

– Так девчонок же кормить надо… Кто, кроме папки, в клювике принесет?

Он хохотнул, довольный своей шуткой.

– И сколько их у тебя? Девчонок…

– Трое. Жена и две дочки. Ты не в курсе, что ли? А твоя, говорят…

– Да.

Бросив взгляд на светящееся окно спальни, Валерка опять ухмыльнулся:

– Свято место пусто не бывает, ага?

– Вроде того…

– Я ее видел, – доверительно сообщил сосед. – Красивая.

– Красивая, – согласился Илья. – Я пойду. Она ждет…

И, конечно же, он не ошибся: Кира ждала. И с ужином, и с ласками.

Потом Илья опять уселся за компьютер – нужно было срочно обработать отснятые фотографии. А Кира устроилась с ним рядом на полу и раскладывала тканевые аппликации для новой ширмы, которую они придумали с Ларисой.

Время от времени Илья поглядывал, как она склоняется то вправо, то влево, точно дерево на ветру, и мысль, что Кира больше относится к миру природы, чем к роду людскому, овладела им. Недаром она любила просто сидеть на траве, обычно прижавшись плечом к стволу персика или инжира, и слушала их голоса. Илья не удивился бы, если б оказалось, что она понимает их.

И в доме Кира все время устраивалась, как домашний питомец: спала, свернувшись клубком, усаживалась обязательно на полу…

– Почему ты все время сидишь у моих ног, как собака? – не выдержал Илья. – И ради бога, не пой ты эту дурацкую песню!

Она вскинула голову:

– Разве я что-то пела? Извини. Это… машинально.

«В этом-то и беда, – подумал он. – Когда она не контролирует себя, из нее так и лезет безвкусица…»

Илья не мог объяснить себе, почему в последние дни в присутствии Киры его одолевает какое-то внутреннее раздражение. Так бывало в детстве, если случались приступы аллергии на амброзию, и он просто не мог найти себе места. Со временем болезнь прошла, а сейчас вдруг напомнила о себе. На что возникла реакция? На пошлую песенку – из тех, что становятся хитами? Или на саму Киру?

Нет, это ничуть не ужаснуло его. То, что в человеческих отношениях бывают периоды не просто охлаждения, а лютой ненависти, вскоре вскипающей страстью, ему давно было известно. Сколько раз Илье хотелось задушить Мусю, порвать ее на клочки, и каждый раз это приводило обоих в постель…

Только сейчас никакого накала не было, а протест нарастал – на пустом месте. Илья понимал: злиться не на что, все сложилось так, как ему хотелось. Это и не давало покоя.

Назло себе он произнес полностью противоположное тому, чего хотел на самом деле:

– Ты проводишь там слишком много времени.

Не поверив своим ушам, Кира переспросила, и он повторил. Она напомнила очевидное:

– Но я же работаю.

Не отрывая взгляда от дисплея, на котором возникали незнакомые лица, снятые им, Илья спросил:

– А зачем тебе эта работа?

– То есть? А кому не нужна работа?

– Тебе. Я зарабатываю достаточно. На кусок хлеба с маслом точно хватит. На цацки тоже…

– Не нужны мне цацки! – огрызнулась Кира.

– А что нужно? Может, тебе просто понравилось проводить время с Антоном?

Оранжевый кусок, который должен был превратиться в кошачий хвост, завис в воздухе. Когда Кира выходила из себя, у нее начинало мелко дрожать внутри, и ее пугали эти признаки.

– Мы уже говорили об этом, – холодно напомнила она. – Ты хочешь поссориться?

– А ты способна со мной поссориться?

Удивление Ильи было непритворным, и это разозлило Киру еще больше. Кажется, он даже мысли не допускал, что может вызывать в людях не только любовь и восхищение. У нее уши заложило от гнева.

– Еще как могу! Знаешь, кто ты? Да ты – чертов эгоист!

Илья развернулся к ней:

– О как!

– Почему ты не способен понять, что мне нравится там?!

Он фыркнул:

– Открывать двери и сдувать пылинки?

– Я этим не занимаюсь.

– Ах да, я забыл… Ты же кухарка.

– А ты-то кто?! – Она швырнула в него кошачьим хвостом. – Большой художник? Леонардо? Что ты выпендриваешься, если способен только снимать уже существующее. Ты ничего не создаешь! Ты… Ты… никто!

Ничего не ответив, Илья встал и, не выключив компьютер, быстро вышел из комнаты. Похолодев, Кира прослушала, как его шаги затихли в коридоре, хлопнула входная дверь, потом скрипнула калитка, которую Илья все забывал смазать. И вернулась тишина, измучившая ее за долгие вечера ожидания.

– Дура, что я…

Отчего-то стало так страшно в этом все еще чужом, пустом доме, что Кира схватилась за телефон. Хотела позвонить, но вряд ли он ответил бы… Тогда она быстро набрала: «Не обижайся на то, что я наговорила». Сообщение было доставлено мгновенно, телефон Илья не выключил. Но ответа не пришло.

Бросив аппликации, Кира слонялась по дому с телефоном в руке и твердила:

– Ну, позвони мне… Ну, ответь…

От ожидания и страха ее начало знобить, и она забралась в постель. Укутавшись так, чтобы холод не пробрался под одеяло, Кира нырнула в тепло с головой и набрала на ощупь: «Вернись, умоляю тебя!» И заплакала.

Захлебываясь слезами, она снова схватила телефон и набрала длинное сообщение, которое только на первый взгляд звучало как прощальное, а на деле было призывом к любви и состраданию: «Я мечтаю, чтобы эта ночь стала для меня последней. Но я не могу этого сделать… Не могу. Если ты не вернешься, я пойму, что больше не нужна тебе. Я уйду. Совсем. Но ты ни в чем себя не вини».

Ответа не было так долго, что успело наступить утро. Как уснула, Кира не помнила… Ее разбудил знакомый сигнал телефона – пришло сообщение. Вынырнув из-под одеяла, Кира сперва в изумлении уставилась на освещенное солнцем окно, потом на маленький исцарапанный дисплей. Илья просил открыть ему дверь…

– Он здесь? – Ее подбросило на кровати. – Ключи потерял?

Кира метнулась к лестнице, скатилась, прыгая через ступеньки. Но перед дверью все же успела заглянуть в зеркало и пригладила руками взлохмаченные темные волосы: «А то на ведьму похожа…»

Илья спал, сидя на крыльце. Ключей в его руке не было, зато телефон он держал крепко. От него неприятно пахло, но это Киру не смутило. Сжав ладонями его лицо, она легонько похлопала по щекам:

– Илюша, милый, проснись!

Ее голос не смог пробиться к сознанию спящего, и Кире пришлось затаскивать его в дом. Это оказалось непросто и получилось не сразу, но она справилась. Правда, поднять Илью на второй этаж было немыслимо, Кира отказалась от этого сразу.

Оставив его на полу, она сбегала в спальню и принесла пару одеял и подушку: «Проспится – тогда переберется в постель». Стараясь не шуметь, она выпила кофе, не спуская глаз с Ильи, хотя было маловероятно, чтобы он смог куда-нибудь сбежать.

За все время, пока она наводила порядок в спальне, завтракала и собиралась на работу, Илья не шевельнулся, и Киру то и дело охватывала тревога. Подкрадываясь на цыпочках, она прислушивалась к его дыханию и с облегчением улыбалась. А с порога послала ему воздушный поцелуй, который он был не в состоянии отвергнуть.

– Вечером мы помиримся, – прошептала Кира, сбегая к калитке.

Она всегда верила, что произнесенное вслух обретает особую силу.

* * *

– Думаю, это одна из тех вечных проблем, которые каждый решает для себя: искать свою вторую половинку или находить способ слиться в единое целое с любимым человеком? Даже если вы не во всем подходите друг другу. Так бывает! Тогда приходится ежедневно шлифовать собственные углы, мешающие этому единству. В идеале – тот, второй, так же работает над собой. К сожалению, чаще старается кто-то один, и тогда дуэт не складывается. Ты готов меняться ради Киры? Мне кажется, она более пластична в этом смысле…

В Ларисином взгляде не было ни строгости, ни укоризны. Илья понимал: она и не думает наставлять его, просто хочет помочь. Ведь зачем-то же он приполз к ней, едва проспавшись с похмелья. Подумал о Ларисе, еще не разлепив глаза, как будто видел ее во сне… Правда, в этом Илья не был уверен – пьяные сны обычно бывали тяжелыми и мрачными. Вроде не пустыми, но потом никак не удавалось вспомнить привидевшееся.

– Меняться? – пробормотал он, пряча красные, слезящиеся глаза. – Не думаю… А как насчет того, что нас должны принять такими, какие мы есть?

Лариса взмахнула рукой, будто поймала его вопрос:

– Принять – да! Она вполне может это сделать. Но ты сам обязан подстраиваться под нее, если чувствуешь несовпадение. Характеров, душ, привычек… А она тоже начнет меняться, чтобы доставить тебе радость.

– Радость… Что-то я не чувствую никакой радости. Лучше б я собаку завел, честное слово. Она так же сидела бы и молчала. Да еще и не орала бы, что я – эгоист хренов.

– Она так и сказала?

– Именно этими словами… Нет, кажется, она сказала «чертов». Точно не помню.

С сомнением качнув головой, Лариса спросила:

– Чем же ты довел ее до того?

Он заглянул в чашку:

– Можно еще кофе?

– Не перестарайся, как бы давление не скакнуло, – предупредила Лариса, но чашку наполнила – кофейник стоял на маленьком стеклянном столике между ними.

Поверхность его была натерта до блеска: Илье вдруг представилось, как Лариса в домашних шортах и майке энергично натирает стекло, воображая, как неведомый гость увидит сквозь него маленькие сборники стихов, лежащие на нижней полке. И захочет прочесть…

«Нет, – прервал он себя. – Это не показуха, ей необходимо, чтобы эти книги всегда были под рукой. Я знаю. Интересно, хоть раз Лара видела меня в роли этого гостя?»

Так Илья называл ее только про себя, ей не хотелось никаких ассоциаций с Пастернаком. Не потому, что Лариса не любила его, скорее наоборот… Но вторичность образа не могла доставить ей радости, она хотела быть собой и как-то сказала Илье об этом, когда он впервые назвал ее Ларой.

И сама рассмеялась:

– Правда, остается Лариса Огудалова… «Бесприданница»!

Хотя Илья лучше помнил фильм по этой пьесе, но этого было достаточно, чтобы у него тогда заныло сердце, будто прозвучало недоброе предсказание. Кажется, тогда она еще была замужем…

В ее доме, в отличие от кафе, не было никаких кошек, только зелень и свет. Кресла, в которых они сидели, тоже были обиты светлой тканью в мелкий цветочек, и на Ларисе было надето что-то светлое – от этого Илье казалось, будто он купается в солнечном луче, выросшем в объеме. Или это он сам уменьшился до того, что стал мошкой, ожившей от капли света. Или они вместе угодили в каплю золотистой смолы, которая с годами могла превратиться в янтарь? Даже на светло-каштановых волосах Ларисы поблескивали искры, излучавшие тепло.

– Они там справляются без тебя? – кивнул Илья на видневшееся из окна маленькое здание музея.

– Не сомневайся. Они понимают друг друга с полувзгляда. – На этот раз она посмотрела на него внимательно, точно оценивала, как отзовутся эти слова.

Он процедил:

– Еще бы. Говорить-то с ней не о чем…

– С Антоном им не приходится искать темы.

– Правда?

– И с посетителями Кира легко находит общий язык. Может быть, она тебя побаивается?

– Неужели ты думаешь, что я способен держать кого-то в страхе? – возмутился Илья, но даже ему самому показалось, что не слишком убедительно.

Лариса продолжала рассматривать его с любопытством:

– Или она слишком боится тебя потерять… Сболтнуть лишнее. Разочаровать. Я помню, как это было у меня с отцом.

– У тебя?!

– Именно. В его присутствии у меня просто отнимался язык.

– Не может быть… У тебя!

– Поверь. Мои родители не жили вместе, отец уехал на материк с одной… девушкой из отдыхающих. Поэтому я не успевала к нему привыкнуть за месяц отпуска.

– Он проводил его у вас? Высокие отношения!

Она пожала плечами:

– Ничего особенного. Мама сдавала ему комнату, как любому другому. Не могу сказать, что он очень стремился найти со мной общий язык… Теперь-то догадываюсь – он сам стеснялся меня! Наверное, думал, будто я его ненавижу. Считаю предателем. А я просто ужасно неловко чувствовала себя в его присутствии… Он был профессором, преподавал философию. Для меня это был темный лес!

– Он приезжал без своей… девушки?

– Без. До сих пор не знаю, куда она исчезла. Потом появилась другая девушка, и отец перестал приезжать. Но мама этого уже не узнала.

– Ох, прости…

– Нет, ничего. Я люблю вспоминать ее. Она была удивительной. Думаешь, почему я так хорошо знаю город? Каждый двор, любой переулок. Мы с ней весь исходили пешком. Мама придумывала такие задания… Сейчас это назвали бы квестом. Например, пройти к морю, ни разу не пересекая Весенний бульвар. Это не так просто, между прочим.

– Покажешь как?

Илья спросил об этом больше из вежливости, но ее щеки внезапно порозовели.

– А пойдем сейчас?

– Сейчас?

Он прислушался к происходящему в желудке – выдержит ли? Аспирин Илья с утра уже выпил, после того, как с полчаса провисел над унитазом. И, похоже, организм начинал оживать… По крайней мере, прогулка вряд ли сильно ему навредит.

И он решился:

– А пойдем! Ты предупредишь Антона?

– Зачем? Он знает, что я с тобой. Позвонит, если что-то понадобится.

По его спине прошел озноб. Что это значит – «я с тобой»? Прозвучало как-то двусмысленно… Или она даже не заметила этого?

Почти не замечая, куда идет, он двинулся за Ларисой, легко шагавшей по улице, убегающей вниз. Мелкие тени мелькали на ее лице, губы произносили какие-то слова, но Илья упорно повторял про себя: «Я с тобой».

Они могли звучать дружески… Наверняка с этой интонацией Лариса их и произнесла… Чем они так заворожили его? Эти легкие взмахи маленьких рук, рисующие в воздухе картинки того времени, когда Ильи еще не было на свете. Но это не отталкивало, а, напротив, пленяло его своей тайной. Ему хотелось проникнуть в прошлое, когда Лариса была девчонкой в ситцевом сарафанчике, безжалостно загорелой, как все местные, угловатой и стеснительной.

Сейчас на ней была длинная светлая с едва заметным розовым оттенком юбка, довольно широкая, и матроска с длинными рукавами. Сочетание казалось немыслимым, но ей такой наряд удивительно шел. Илья сказал об этом, и Ларисино лицо просияло.

Но заговорила она о другом:

– Видишь тот платан? За ним стояла наша школа. Очень старая, ее давно снесли. За этим деревом мы прятались, когда сбегали с уроков.

Илья вдруг поймал себя на том, что отчетливо видит в этой утонченной женщине и ту самую девчонку и девушку со смешной прической – девушку, которой дядя представил его, десятилетнего. Разве тот мальчишка, каким он себя помнил, не влюбился в Ларису еще тогда? Почему заставил себя забыть об этом? Заслонил ее хрупкую фигурку сочным Мусиным телом…

«Она всегда была чужой женой, – вспомнил он. – Не просто чужой – дядиной. А он казался хорошим мужиком… Да и кем я был тогда? Ребенком. Она мне ссадины на коленях мазала, я помню».

Ему вдруг мучительно захотелось подхватить Ларису на руки и прижать, но очень нежно, чтобы не причинить боли или неудобства. Илья прислушался к себе: ни страха, ни недоумения не возникло… Внутри было тепло и спокойно, словно ему наконец удалось найти свое место в мире. И оно было рядом с этой женщиной.

«Десять лет? – подумал Илья о возрастной разнице между ними. – Она подарит мне целых десять лет жизни, которой я не знал. Разрисует в деталях. Это же… великолепно, черт возьми! Невероятно прекрасно!»

Он поймал ее руку, продолжавшую украшать воздух письменами:

– Погоди… Есть одно место, о котором даже ты не знаешь.

– Правда? Уже интересно.

– Я никому его не показывал.

Быстро взглянув ему прямо в глаза, она опустила ресницы и прикусила губу. Илья ощутил, как горячеет ее рука в его ладони.

– Звучит многообещающе…

– Нет, – сказал он. – Я не хочу ничего обещать. Пусть будет то… что будет.

* * *

Странно, что ему приснились все улочки и дворики, которыми Лариса водила его. И хотя почти в каждом Илья раньше бывал, рядом с ней он увидел их другими глазами – женскими. Начал замечать кошек, грациозно свешивавшихся с каждой крыши… Переплетения виноградных вьюнков, которые тянулись от одного дома, похожего на курятник, к другому… Пышные кусты роз – Лариса приостанавливалась у каждого и втягивала аромат.

Грубая каменная лепка старых заборов стала казаться древними письменами тавров, в которых сокрыты легенды о любви. Хотя умом Илья понимал, что этим постройкам всего-то несколько десятков лет, поток воображения нес их по городу, и фантазии, не имевшие ничего общего с реальностью, возникали сами собой.

– Почему мы никогда не гуляли с тобой раньше? – спросил он, проводив Ларису к порогу ее дома.

Ночные цикады пели так громко, что едва не заглушили его голос. Но Лариса расслышала и улыбнулась, легонько сжав его локоть:

– Ты же понимаешь почему.

– Да, Муська потом устроила бы нам…

– Кира – более вменяемый человек.

У него дернулось все лицо.

– Кира… Она еще здесь?

Убрав руку, Лариса оглянулась на темные окна музея, над крышей которого зависла ослепительная долька луны:

– Не думаю. Уже поздно. Почему ты не встречаешь ее по вечерам? Она может заблудиться. Она-то плохо знает наш город.

«Наш город, – повторил Илья про себя. – Кира – чужая ему… А мне?»

– С ней ничего не случится. Прожила ведь она тут месяц – или сколько? – до нашего знакомства.

– Но теперь у нее есть ты.

– Не уверен…

Ее улыбка погасла.

– Что это значит?

– Я – не у нее. Я сам по себе. И она тоже.

– Прости за прямоту, – не сразу отозвалась Лариса, – но ты считаешь, это естественным – жить с женщиной и при этом считать себя свободным человеком?

Он удивился:

– Но мы ведь не женаты!

Ее легкий смех заставил его смутиться:

– Вот итог любых разговоров о свободе! Все решает, оказывается, штамп в паспорте.

Одними пальцами коснувшись плеча, Лариса чуть подтолкнула его:

– Беги к ней. Думаю, Кире все равно – женаты вы или нет. Она любит тебя.

– Не уверен, – повторил он. – По-моему, она просто не умеет любить. Она очень многого не умеет. Вот у тебя все получается превосходно!

– Я старше ее на целое поколение, – напомнила Лариса сдержанно. – В любом случае Кира кажется мне редкой девушкой. В ней есть цельность.

Не успев испугаться того, что делает, Илья ладонью зажал ей рот:

– Не говори о ней. Такой хороший вечер был.

Мотнув головой, Лариса вывернулась. Глаза ее сверкнули.

– Не делай так больше.

Он всполошился:

– Прости! Правда, прости… Что на меня нашло? Я знаю, ты не из тех женщин, с которыми можно так.

– Ни с кем нельзя так. Пока ты это не усвоишь, будешь пребывать в заблуждении, что тебе встречаются не те женщины.

Она отчеканила это так жестко, что Илья почувствовал себя провинившимся учеником. И неожиданно такая роль ему понравилась. Никто никогда не пытался наставлять его, даже родители избегали воспитательных моментов, точно стеснялись.

– Думаешь, дело во мне?

– Уверена. Кира, конечно, грубовато выразилась, но очень близко к сути…

– Насчет моего чертова эгоизма?

– Да. Перестань считать себя центром вселенной, и тебе самому станет легче жить. Тебе никто ничего не должен. Время от времени хорошо бы каждому повторять это…

– Ты так делаешь? – хмыкнул Илья.

– Постоянно. И чувствую себя вполне счастливой.

– Тебя не… донимает одиночество?

Лариса ответила уклончиво:

– Я практически не бываю одна.

– Ты понимаешь, о чем я…

– И я о том же. Одиночество – это всего лишь самоощущение. Один человек страдает от него, другой – наслаждается им. А ты что испытывал, пока жил один?

Припомнив, Илья проговорил, медленно подбирая слова:

– Когда они все уехали… я точно завис в межвременье. Я, конечно, работал, что-то смотрел, с кем-то общался. Но будто постоянно ждал. Сам не знаю чего…

– Ты дождался.

– Пока нет. Я по-прежнему жду.

Помолчав, Лариса вздохнула:

– Довольно обидно быть проходным вариантом… Мне жаль девочку.

– Она не страдает, – буркнул он. – Знаешь, если играть в ассоциации, Кира – это водоросль.

– О господи! – у Ларисы вырвался смешок. – Почему?!

– Она обовьется вокруг тебя и утянет в пучину. Такая гибкая и… холодная. С этими глазами-омутами.

– «Играет, плещется волною, хохочет, плачет, как дитя…»

– Вот-вот. В ней есть какая-то недоразвитость. Что-то детское.

– Иногда то же самое я думаю о себе…

Он удивился:

– Нет! Ты – настоящая женщина. Лучшая из них.

Сейчас, когда они стояли так близко, ему были отчетливо видны сухие морщинки возле миндалевидных карих глаз и около едва тронутого помадой рта. Она никогда не скрывала, сколько ей лет, и не пыталась насильно вогнать юность под кожу, и это казалось Илье восхитительным.

– Ох, – рассмеялась она, – давно я такого не слышала. Надеюсь, ты понимаешь, что Кира вполне может услышать нечто подобное от другого мужчины?

– Кира?

– Да что с тобой?! – Лариса потрясла его за плечи. – Ты притворяешься или вправду не видишь, как она хороша собой? Да всем хороша! Добрая, милая девушка. Не избалованная, сердечная. Даже наш сосед-ворчун сразу ее оценил, теперь каждый день захаживает на чай… Зачем ты вообще… начал с ней отношения, если она так уж тебя не устраивает.

Илья покаянно вздохнул:

– Сам не понимаю. Я будто проснулся сейчас, а она – рядом. И я не могу вспомнить, откуда она взялась.

– Очень хитро…

– Ты меня презираешь?

– Это ты одержим презрением! Помнишь, как сказал Моруа? «Людям свойственно презирать то, что идет к ним в руки, и цепляться за то, что ускользает».

– Умно…

Внезапно приблизив лицо, Лариса прошептала, цепляя его испытующим взглядом:

– А если она ускользнет от тебя?

– Не поверишь, – отозвался он тоже шепотом, – я буду только рад…

Илья не лукавил. Каждый вечер, подходя к дому, он с надеждой глядел на окна, но до сих пор хотя бы в одном из них горел свет. Кира еще не устала ждать его. Отказывалась признавать очевидное: они оба ошиблись, ухватившись друг за друга. Каждый увидел перед собой канат, способный вытащить к свету, а получил петлю с камнем на шею.

Впрочем, был момент, когда ему показалось, что Кира – та самая… В тот единственный вечер что-то снизошло на нее, и она хвалила его фотографии так вдохновенно – Илья аж забывал дышать от восторга. Если б она продолжала в том же духе, возможно, он был бы вполне счастлив в объятиях водоросли… Но больше Кира ни разу не произносила таких речей и все чаще отмалчивалась. Не мог же он напрашиваться на похвалу!

Лариса тоже не хвалила его. Но от нее Илья почему-то готов был принять укоризну, даже хотел ее. Это было необъяснимо… Он не сомневался: дело совсем не в возрасте. И не в том, насколько она умнее… Хотя и это добавляло штрихов к ее образу, как и каждая прочитанная ею книга, от которых он отказался. В детстве ему казалось, что Лариса шагнула со страниц какого-то европейского романа – в его окружении не было никого похожего на нее. В голове не укладывалось, как эта изящная женщина готовила обеды, стирала белье, занималась с сыном, а потом еще и поставила его на ноги после ампутации…

Вдобавок Лариса развивала свой бизнес, пусть и не совсем серьезный, на взгляд Ильи, довольно дамский, но, главное, они с Антоном не голодали. Глядя на желтое окно своей спальни, Илья думал о женщине, которой там не было, и от самих мыслей стало так приятно, словно кто-то нежно подул ему в макушку. Захотелось закрыть глаза и шаг за шагом снова пройти маршрутом их вечера.

Он отвел ее в свое тайное убежище среди скал… Это значило больше, чем признание в любви. Поняла ли это Лариса? Не могла не догадаться, когда Илья сказал:

– Я еще никого сюда не приводил.

И хотя она ничего не ответила, пока стояла у кромки воды и рукой придерживала короткие медовые волосы, которые ветер пытался взлохматить, Илья был уверен, что эти слова Ларисе запомнятся. У него дрожали руки – так хотелось обнять ее.

Илья не сумел бы объяснить, но это вполне телесное желание было незнакомым. С Кирой он испытывал другое… Не то чтобы Лариса вызывала в нем благоговение, а Кира животную страсть! Нет, в Ларе он тоже чувствовал прежде всего женщину. Он себя с ней ощущал другим.

Было что-то собачье в том, как хотелось ему бежать за ней следом, заглядывать в глаза, ища одобрения, ловить любые интонации, даже если Лариса ругала его. Да пусть хоть поводком отхлестала бы! Кире он этого не позволил бы…

* * *

– Ты правда хочешь ее увидеть? Не испугаешься?

Они сидели вдвоем среди почерневших после захода солнца кустов, и Антон изо всех сил кусал губу, чтобы не рассмеяться.

– Она жуткая, поверь мне.

Его забавляло упорство, с каким Кира хотела посмотреть на цикаду. Их стрекот завораживал, и она отказывалась поверить, что ночные певцы уродливы, как пришельцы в дешевых фантастических фильмах.

– Но они же так красиво поют, – твердила она. – Послушай!

И чуть запрокидывала лицо, чтобы видеть звезды, которые ярче проявлялись над садом, где не было фонарей. Антон смотрел на ее приоткрытые губы, которые всегда улыбались, а сейчас точно ждали чего-то, и думал: «Я хочу ее поцеловать. Просто поцеловать». Но он знал, что не сделает этого. Тогда она просто встанет и уйдет. И больше не появится в их доме. Потому что в ее жизни есть мужчина, ради которого она претерпела стыд, значит, для нее Илья – особенный.

«У нее так же сжимается сердце, когда она видит его лицо?» – Антон постарался продохнуть боль и спокойно пояснил Кире:

– Вряд ли это может считаться пением… У них есть мембраны, такие специальные, и с их помощью цикады издают эти звуки. В отличие от кузнечиков, они не трут лапки, чтобы получался стрекот. А звучат цикады намного сильнее – аж до ста двадцати децибел доходит!

– Правда?!

– Клянусь! Их можно расслышать почти за километр. Ну, понятно, если ночь тихая…

– Как сейчас? – Она опустила голову и улыбнулась ему.

У Антона опять стиснуло сердце: «Хочу ее поцеловать…» Он торопливо продолжил:

– А ты знаешь, что басня «Стрекоза и муравей» написана про цикаду? Наш Крылов неправильно перевел… Он ведь, как известно, только пересказывал басни Эзопа. А у того речь шла как раз о цикаде. Стрекозы не умеют ни петь, ни прыгать. А цикады как раз очень даже…

– Откуда ты все это знаешь?

– Точно не вспомню. Наверное, мама мне рассказала когда-то. Видела, сколько у нее книжек?

– Да, книжек у нее море… Или лучше сказать – горы? – Кира помолчала секунду. – Так ты поймаешь цикаду? Мы сразу отпустим ее, я только посмотрю.

– Да не на что там смотреть! Гигантская уродливая муха.

– Все равно…

– Ну, если дама желает! Только замри.

Вытянув из кармана телефон, он посветил на ствол ближайшей сосны:

– Есть шанс, что она прискачет к лучу. Я видел, как цикады летели на свет фонаря. Насекомые всегда тянутся к свету…

– Люди тоже.

– В нем есть свет? – вырвалось у Антона, и он тут же в отчаянии прикусил губу.

Кира могла бы сделать вид, что не поняла, о ком идет речь. Или прикинуться, будто не расслышала вопроса. Но она не стала играть, только взгляд отвела:

– В нем есть тайна.

– В Илюхе? – удивился Антон. – Вот уж не подозревал… А тебе это нравится? Я всегда думал, что это в женщине должна быть загадка.

Она усмехнулась:

– Потому что кто-то об этом спел?

«Я смешон, – подумал Антон с горечью. – Куда я лезу со своей культяпкой?! Такая девушка…»

– Сейчас, – заверил он, – я поймаю тебе цикаду…

И это в самом деле ему удалось, правда, прождали они несколько минут, и все это время Антон боролся с сердцем, которое сбивалось с ритма, шалея от желания. Он боялся, что Кира заметит, как он задыхается, и старался вообще не дышать, отчего в голове мутилось еще больше.

«Табу, – твердил он, уставившись на корявые узоры сосны. – Я не должен думать об этом…»

Его спасла цикада. Когда она впрыгнула в кружок света, Антон разом очнулся и резко схватил ее двумя пальцами за бока. Кира тихонько взвизгнула, но насекомое уже оказалось у него в руке, и он почувствовал себя победителем. Прозрачные крылья лихорадочно бились в мольбе о пощаде, но Антон держал крепко.

– Смотри. – Он высветил огромные навыкате глаза и лапы, похожие на шипы. – Вот она… Собственной персоной. Страшная?

– Я думала, будет хуже…

– Тебя не напугаешь, храбрейшая из храбрейших! А ты знаешь, что цикада – воплощение бессмертия?

– Серьезно?

– Вполне. Была одна богиня… Забыл, как ее звали! В общем, она полюбила Титана, но не смогла подарить ему вечную молодость. Он старел, как все мы, грешные… И богиня не придумала ничего лучшего, как превратить его в цикаду, чтобы тот жил вечно.

Откуда он это знает, выяснять Кира не стала. Спросила о другом:

– То есть ей было все равно, как он выглядит?

– Она же любила его. – Антон опять ощутил, как кольнуло сердце. – Вспомнил! Она была богиней утренней зари.

– Наверное, это действительно должно быть безразлично… Внешность…

– Только не людям. Если б Илья был уродом, ты не влюбилась бы в него.

Она промолчала, и Антон упрекнул себя за то, что произнес это. Прозвучало осуждающе… Будто он сам потерял голову, увидев не глаза Киры, а ее светлую душу! Ненужные, лишние слова часто вырывались против его воли, потом он корил себя за это и грыз часами. Но память Киры уже было не очистить от услышанного…

– Отпусти цикаду, – попросила она. – Я увидела ее. Спасибо.

Послушно разжав пальцы, Антон усмехнулся: насекомое словно растворилось в воздухе, он не успел заметить, куда оно делось. Он поскреб пальцами, счищая следы цикады, и остановился, заметив, как внимательно Кира наблюдает за ним.

– Тебе не было противно?

– Противно? С чего бы? Это же природа…

И вдруг обожгло: это ей противно касаться его! Она о себе говорит, а переводит все на него. И так будет всегда, нужно избавиться от наваждения. Он сам лишил себя шанса быть равным среди людей, обижаться не на кого. Нужно просто смириться и знать свое место. Вот только смирению Антон никак не мог научиться.

Поднявшись, он хотел было подать ей руку, но та же мысль о ее скрытом отвращении к нему успела проскочить прежде, чем Антон сделал это. Кире пришлось вставать самой, и она не смогла скрыть, как удивлена этим. И он сразу почувствовал стыд за себя: да она вовсе не брезгует им, а он это выдумал…

– Я провожу тебя, – проговорил он полувопросительно.

– Хорошо, – отозвалась Кира, но как-то сдержанно, будто была обижена на него.

«А если взять и спросить?» – у него перехватило дыхание от простоты этой мысли. От доступности полного откровения, которого он жаждал и боялся до дрожи.

И все же пошел ва-банк:

– Скажи честно, тебе неприятно, когда я касаюсь тебя? Только не ври! Я должен знать.

Антон ожидал, что она бросится в оправдания, станет его заверять, что ничего подобного не испытывала и считает его полноценным человеком и все в таком роде… Наверное, и он на ее месте твердил бы что-то подобное. Хотя знал, сколь мала цена таких «правильных» слов.

Но Кира с ответом медлила. То опуская ресницы, то боязливо поглядывая на него, она явно подбирала слова, и от этого у Антона похолодело внутри – вот сейчас он получит ту откровенность, которой просил… И что дальше? Продолжать жить с клеймом прокаженного? Нацепить колокольчик на балахон, чтобы впредь невинные девушки не обманывались на его счет и разбегались при одном лишь его появлении?

– Ладно, – уронила Кира тихонько, и он совсем перестал дышать. – Я скажу тебе честно.

Антон напрягся.

– Мне страшно, когда ты меня касаешься, – еще более тихим голосом закончила Кира.

Голову больно сдавило: «Вот и все. Раскололась. Ты этого добивался?» Как той цикаде, ему захотелось прыгнуть во тьму и слиться с нею, чтобы никто из смертных больше не видел его уродства. Нужно жить среди подобных себе… В доме инвалидов, что ли…

– Мне страшно, – повторила Кира. – Потому что это все неправильно… Твои прикосновения не должны меня волновать. Но я ничего не могу с этим поделать!

У него совсем потемнело перед глазами:

– Что?!

– Да! – выкрикнула она, и подбородок ее задергался от назревавшего плача. – Ты хотел правды? Вот такая она. Есть Илья. И есть ты. И это ужасно! То, что я так тороплюсь сюда по утрам, просто бегу, чтобы поскорее тебя увидеть. Как будто без тебя я… Господи, как же это сказать? Не целая, что ли… Но ведь не ты же должен быть моей половиной! Почему, когда я вижу тебя, у меня сразу поднимается настроение?

– Возможно, потому что я шут, – пробормотал он, боясь поднять на нее глаза.

Она мотнула головой:

– Вовсе нет! Ты – артист, а не шут. Настоящий артист. Но у меня в душе все поет не поэтому… Сама не знаю почему. – Кира тяжело вздохнула. – Как это все неправильно. У меня не должно мутиться в голове, когда ты меня касаешься…

– Ты…

Кира перебила его:

– Так никогда не было. У меня… В моей жизни всегда был кто-то один.

Прижав к лицу сложенные «лодочкой» руки, она смотрела на него такими несчастными глазами – у Антона от сострадания заныло сердце. Он готов был на все, лишь бы сделать ее счастливой, но не мог поверить, что Кира хочет того же. Ее душа разрывалась, и Антон впервые физически ощутил боль другого человека.

И только поэтому, ничего не страшась и не анализируя в этот момент, он протянул к ней руки и прижал ее дрожащее тело к себе так крепко, что она сразу затихла. Больше не имело смысла скрывать, как ему хочется не просто любоваться ею, но ласкать и нежить ее, дарить радость и получать в ответ. Их щеки прижимались одна к другой с такой силой, что оба застонали от нестерпимости желания, перетекавшего сквозь увлажнившуюся кожу.

Как вобрал ее губы в свои, Антон почти не запомнил… Они целовались яростно, чувствуя, как растет ненасытность, требующая большего. И оба понимали: сейчас произойдет то, что изменит всю их жизнь. Антон только этого и хотел, и притягивал ее с такой силой – что в ушах зазвенело от напряжения. Он держал в ладонях свое счастье и, как ни странно, осознавал это даже в момент, когда в голове было мутно и горячо.

Но Кира вдруг извернулась и выскользнула из его рук, так что он какое-то время обнимал пустоту. Отскочив, она прижалась к той самой сосне, приманившей цикаду, и пробормотала:

– Не надо… Не надо.

И вдруг зарыдала в голос и сползла по стволу.

Обхватив себя за колени, Кира плакала так долго и так безутешно, что Антон не смог дождаться конца ее плача. Он оперся о дерево и медленно встал перед ней на колени, понимая ее трагедию. Бережно поцеловав ее волосы, он замер: желание не умерло в нем, но утихло перед благоговением, родившимся в его душе.

– Не плачь, – попросил он. – Я не заставлю тебя страдать. И никогда ничего не потребую. Все зависит лишь от тебя. Я буду счастлив, конечно, если ты… Но я пойму и… Не плачь.

Он гладил ее склоненную голову, вытягивал на себя ее боль, и Кира постепенно затихла.

– Уже поздно. Я провожу тебя… к нему.

«Раз он тебя не встречает», – этого Антон не позволил себе сказать вслух. И не узнал, что Кира подумала так же.

* * *

«Пусть день сегодня будет особенный…»

С этой мыслью Илья проснулся, но глаза не открыл. Накануне он так утомился на съемках, что уснул, не дождавшись Киры, и теперь не мог заставить себя повернуть голову и разлепить ресницы. Что, если постель пуста? Вдруг она вчера не вернулась?

Нервная дрожь сердца, сбившегося с ритма, была знакома Илье. Только родилась она сейчас не из страха, что Киры нет рядом. Он не испугался этого. Он подумал об этом с надеждой…

А вот это уже настораживало, ведь не было ни малейшего повода мечтать об освобождении. Никто и не сковывал его воли на этот раз. Кажется, Кира попросту не умела закатывать сцены ревности или устраивать допрос с пристрастием – его жена была в этом мастером.

«Бывшая жена», – поправился он и снова напомнил себе, как ликовал, избавившись от ее назойливого прессинга.

Теперь ему встретилась женщина, в сознании которой мир оставался таким, каким и был в действительности, не преображаясь в отвратительную фантасмагорию, где он, Илья, представал похотливым лгуном, снующим по чужим спальням в поисках запретных наслаждений. Никогда он не был таким, но жена отказывалась это признать. Своему воображению она верила больше, чем заверениям мужа.

«Бывшего мужа!»

Кира, можно сказать, оказалась по-детски доверчива… Точнее, она не видела смысла в выстраивании умозрительных конструкций, подтачивающих реальность. Как догадывался Илья, это казалось ей утомительным, глупым. Он признавал разумность ее позиции, но почему-то она представлялась ему неправильной…

Все еще боясь шевельнуться, Илья старался уловить: дышит ли кто-нибудь рядом? Стоило открыть глаза или протянуть руку, и он понял бы, в каком он мире. Но торопиться ему не хотелось, ему хотелось помедлить. Потешить себя иллюзией, будто он снова остался один в этом доме…

«Неужели мне это нравилось? Разве пустота не угнетала меня? Не может быть… Почему я не помню этого?» – мысли текли медленно, околдовывая.

Взгляд блуждал в недавнем прошлом, неожиданно подернувшемся туманом. Где таится исток его тяжких сомнений? Несколько дней назад ему казалось, что он абсолютно счастлив. И наслаждался всем: близостью Киры, глубиной ее взгляда, легкостью нрава, которая так быстро стала казаться ему легковесностью. Почему? Разве могло ему всерьез нравиться жить в том непреходящем напряжении, которым была его семейная жизнь?

Боязливо, точно опасаясь обжечься, Илья мысленно потянул завесу, которой он отгородил свое прошлое. И Муся сразу выскочила из-за шторки, вцепилась когтями ему в плечо:

– Ах ты, шкода! Улизнуть от меня думал? Не-ет, муженек, не спрячешься, никакие проливы тебя не спасут!

«Дура! – мысленно взвыл Илья и открыл глаза. – Какого черта?! Она же настоящая халда… Да Кира против нее – принцесса наследная!»

Он быстро повернул голову: даже во сне губы Киры улыбались и уголки подрагивали так чутко, словно наружу пробивались живые ростки. Та любовь, которой было переполнено все ее существо, не замирала на ночь, только, притихнув, сворачивалась клубком, уютная и теплая, как кошка. Ему захотелось погладить Киру, и рука уже потянулась к теплому плечу, к темным волосам, разметавшимся по подушке. Но тут Илья сообразил, что это первое утро, когда он проснулся первым.

Стараясь двигаться бесшумно, он выбрался из постели и на цыпочках вышел из спальни. Он не замечал того, что улыбается, спускаясь вниз, умываясь, заваривая кофе… Отсвет улыбки спящей в его постели девушки тихо вошел в него и поселился в душе.

Наполнив две чашки, Илья несколько мгновений смотрел на глянцевые горячие круги и вдруг понял: ему по-настоящему хочется этого – чтобы на подносе всегда стояла кофейная пара. А все эти бредни насчет истинности лишь того, что приносит страдание, нужно просто смывать по утрам, как страшный сон…

– Ты? Принес мне кофе?!

Кира часто моргала, силясь проснуться. И боялась – вдруг то прекрасное, что разбудило ее, исчезнет, когда реальность встряхнется от последних ночных видений.

– Это всего лишь кофе, – заметил Илья.

И признался себе, как приятно ее изумление: эта девушка знала свое место и понимала, кто кому должен служить. Возможно, он и не настоящий художник, но все же не администратор в кафе… Жена всегда подавала обед так, точно делала ему одолжение. Вероятно, это происходило безотчетно, но Мусины губы кривились презрением, и потому Илья чувствовал себя обязанным отрабатывать – в постели, за камерой…

Нет, сейчас ему не хотелось реванша, но его самолюбие тешило то, с каким восторгом Кира воспринимает любое проявление заботы с его стороны. И как старается порадовать его всем, чем может.

– А поедем кататься на лодке? Тебе же тоже сегодня никуда не надо идти? И я не работаю! Я ни разу не выходила в море на лодке…

Представив, как придется грести под палящим солнцем, Илья затосковал. Раз уж у них выходной, ему больше хотелось бы посидеть на террасе с бокалом вина – он любил белое. Но Кира чуть не подпрыгивала на постели:

– Поедем-поедем!

– Хорошо, – сдался он. – Раз тебе хочется…

Она замерла:

– А тебе? Тебе нет?

– Я не думал об этом, – выкрутился Илья. – Но когда ты предложила, мне тоже захотелось.

«Вот оно – начинается, – подумал он с неудовольствием. – Просьбы, капризы, требования, шантаж… Пока она делает это так мило, что отказать невозможно. Но первый этап проходит быстро. Скоро и она начнет давить…»

Кира сияла:

– А ты дашь мне погрести? Ни разу не пробовала.

– Конечно, – вяло согласился Илья. – Почему нет?

И она в самом деле схватилась за весла, едва они отплыли от берега. Илья догадался: «Выждала, чтобы не ставить меня в неловкое положение». Но не испытал благодарности, хотя умом понимал, что Кира проявила такт. Необъяснимое раздражение нарастало в нем, пока он наблюдал, как она старается, правильно выкручивая запястья, вовремя откидываться назад и расправлять грудь, как он ей показал. Она слишком хотела ему понравиться, и от этого ему снова захотелось ударить ее. Сбросить в воду, чтобы привести в чувство. А еще лучше скормить акулам…

– Нет! – вырвалось у него.

Весла застыли над водой.

– Не так?

– Все так, – буркнул Илья.

Все было правильно, это-то и выводило его из себя.

– Ты злишься? – Кира выдавила одну из тех жалких своих улыбок, которые ему хотелось стереть с ее лица.

– Злюсь? С чего бы мне злиться?

– Не знаю. – Покрасневшее от солнца плечо с лямкой от топика озадаченно приподнялось. – Тебе не очень хотелось выходить в море… Надо было просто сказать.

Он огрызнулся:

– Зачем говорить, если ты и так догадалась?

Опустив весла, Кира смотрела ему в глаза, и ему захотелось брызнуть в нее соленой водой, чтобы зажмурилась.

– Я поняла это только сейчас.

«Тупая сука!» – Он ужаснулся. Откуда всплыла эта гадость? Из каких темных глубин? Илья испугался так, будто произнес это вслух… Или все-таки произнес?

Он быстро заговорил:

– Я… Я действительно хотел просто побыть дома… Знаешь, иногда хочется просто поваляться.

– Знаю. Надо было сказать. Разве я потащила бы тебя против твоей воли?

У него зашумело в ушах.

– Ты не сделаешь ничего, если я этого не захочу? Ты что – мой робот?! Я тебя запрограммировал? Или ты гейша? Отрабатываешь проживание?

– Что?!

Ее лицо помертвело. Не в силах дальше выдерживать все это и даже не вспомнив, лежит ли в кармане у него телефон, много ли с собой денег, Илья вскочил и бросился в воду. Ему хотелось лишь одного – скрыться от взгляда Киры. Чайки-попрошайки, горланившие вокруг лодки, бросились врассыпную, испуганные неожиданным маневром человека.

Через секунду Илья размашистыми саженками поплыл к берегу – расстояние было небольшим, бывало, он заплывал много дальше. На лодку он ни разу не обернулся, но не сомневался, что Кира тоже повернет назад.

«Что со мной происходит? – сплевывая горечь вместе с соленой водой, терзался он. – А как же две чашки кофе? Или просто… вторая – не для нее?»

Когда Илья вышел на берег близ лодочной станции и украдкой бросил взгляд через плечо, рассчитав, что его лица Кира с такого расстояния не разглядит, то ахнул, обнаружив: лодка не двинулась с места.

– Черт возьми, что ты творишь! – пробормотал он и сам не понял до конца, кому адресовал эти слова – Кире или себе?

* * *

Оставшись одна посреди моря, Кира не слишком испугалась. Сил догрести до берега у нее хватит, решила сразу и перестала беспокоиться об этом. Она была обескуражена. Во взгляде Ильи, который он бросил на нее прежде, чем прыгнуть в воду, было столько ненависти, что ее просто пригвоздило к банке – откуда-то ей было известно, как называются скамеечки в лодке.

Пока Илья не добрался до берега, Кира держала его взглядом и пыталась понять, чем привела этого человека в такое неистовство. Ему не в новинку море, он хотел остаться дома – это было ясно. Но не объясняло, отчего все в нем раскалилось добела…

Она проследила, как Илья вышел из воды, миновал лодочную станцию и, поднявшись на набережную, смешался с толпой. Наверное, никого не удивило, что с него течет в три ручья: среди туристов и не такое можно увидеть. А если кто-нибудь и заподозрит неладное, вмешиваться точно не станет – не у себя дома!

– Ладно, – проговорила Кира вслух, чтобы рассеять тревогу. – Если я тебе так неприятна, то просто уеду. Не надо мне было и возвращаться, тем более что билет на паром купила…

Самым досадным было то, что она не находила, в чем себя упрекнуть. И такое случалось с ней не впервые, значит, могло повторяться. Неужели ей суждено вызывать лишь мгновенное желание, а потом беспричинное отторжение? И ей опять придется бежать куда глаза глядят от мужского гнева, причин которого Кира объяснить не могла. Что в ней довело до белого каления сначала Станислава, а теперь вот Илью?

Из-за влажного ветра она не заметила, как заплакала. Потом громко всхлипнула и зарыдала так громко, что сама испугалась: а вдруг купающиеся на мелководье услышат? Ей не хотелось, чтобы кто-то приставал к ней с расспросами, и она повела лодку вдоль берега – повела за скалы, куда не забредали отдыхающие, и можно было выплакаться вволю.

С непривычки саднило ладони, уже и плечи горели – она не додумалась взять полотенце, чтобы прикрыть их. И солнцезащитный крем не захватила, ведь загорать не собиралась.

«Я все делаю неправильно, – думала Кира, шмыгая носом. – Я просто ничтожество… Это его и бесит. Всех бесит…»

Скалы уже скрыли пляж, и теперь казалось, будто она осталась одна наедине с морем, которому тоже не за что было ее жалеть. Нужно вернуться к родителям, твердила себе Кира, уж они-то любят ее. Единственные в целом мире, кого она не раздражает – их дочь, простушка. Ей вспомнилась поговорка о простоте, которая хуже воровства… «Я кажусь ему примитивом. На лодке вздумала покататься. Может, он ждал, что я предложу ему послушать симфонию? А я ни разу ни одной и не слышала. А он-то сам разве аристократ голубых кровей, чтобы презирать меня за это? Просто он… не любит меня».

Слова, вскипавшие в горле, звучали над морем не один миллион раз: «Никто не любит меня!» Случалось, они тонули в волнах вместе с теми, кто их произносил… Но Кира и не думала расставаться с жизнью, какой бы гадостной она ни казалась ей в эти минуты. Любовь ко всему, что составляло мир, наполняла ее и была больше чувства к мужчине, бросившему ее одну среди морских волн.

Но ей было больно… До того больно, что дыхание давалось с трудом, и она то и дело вытягивалась всем телом, хватая ртом воздух.

В такую-то минуту Кира и увидела распластавшегося на волнах сапсана. Нет, она, конечно, не узнала эту самую быструю птицу на свете и даже не определила, что это сокол, – потом уже в Интернете нашла картинку и сличила со своими сумбурными воспоминаниями. Увидела же она распластавшиеся на воде огромные крылья – с полметра, не меньше. И полные отчаяния черные глаза…

Вскрикнув от неожиданности, Кира прикусила губу: не стоит пугать его еще больше. Похоже, сапсан увлекся охотой и, не рассчитав, вонзился в воду.

«Наверное, у него намокли перья, и он не может взлететь, – неуверенно предположила Кира. – Или ранен? Кто это? Орел? Ястреб? В общем, хищник – раздерет когтями, если начну вытаскивать… Что же с ним делать?»

Но мысли ее лихорадочно метались не дольше минуты, потом вдруг решение проступило из общей сумятицы – ясное и единственно верное. Сделав пару гребков, Кира подвела лодку как можно ближе к барахтавшейся в воде птице. Бросив одно весло, она медленно, чтобы не испугать сокола, обеими руками подвела второе весло под его брюхо.

– Ну, цепляйся!

Она смотрела прямо в его строгие глаза и пыталась внушить ему, что делать. И продолжала с ним говорить, чтобы по тону он догадался: этот человек не представляет собой угрозы.

– У тебя же, наверное, здоровенные когти… Давай, я посажу тебя в лодку, подсохнешь. А если ты ранен, я отвезу тебя к ветеринару. Правда, не знаю, как тебя дотащить…

Почему-то мысль о телефонном звонке и просьбе о помощи откликнулась именем Антона. Об Илье не подумалось – разве он шевельнется, чтобы помочь какой-то там птице? Ему и на нее-то плевать…

«Позвоню потом, – решила Кира. – Сначала надо затащить его в лодку».

Изредка сапсан дергал крыльями, и Кира замирала – а вдруг взлетит? Но он продолжал беспомощно покачиваться на волнах вместе с лодкой и лишь метал суровые взгляды. Наверное, ему хотелось показать, что он все равно остается хозяином положения и просто прилег отдохнуть на прохладной глади моря.

– Давай, дурень, – Кира повела весло кверху, чтобы оно коснулось лап сокола.

Ощутив опору, он встрепенулся, заелозил по лопасти, несколько раз соскользнул, стукнулся клювом, но вскарабкался на весло. Оно сразу ощутимо просело под весом мокрой птицы, и Кира едва не выпустила его из рук. Навалившись животом, она держала рукоять изо всех сил, опустив голову, чтобы сапсан не порвал лицо, если вздумает перебраться на ее волосы, приняв их за гнездо.

Но сокол не торопился что-либо предпринять. Расправив крылья, он гордо поглядывал вокруг, а Кира на него поглядывала украдкой – из-под завесы волос. То и дело встряхиваясь, птица сушила перья, не обращая внимания на человека, сжавшегося рядом в комок.

Перебравшись повыше, сапсан теперь сидел, как на жердочке, обхватив ее мощными когтями. Загнутый клюв гордо вспыхивал на солнце, когда он поворачивал голову, пристально осматривая округу. В отдалении перекрикивались чайки, которые, наверное, заметили хищника и больше не решались подлететь к лодке. Или поняли, что Кире нечем порадовать их.

«Черт, у меня силы кончаются, – простонала она про себя, боясь спугнуть сапсана раньше времени. – Скорей бы взлетел…»

Сколько прошло времени, прежде чем сокол набрался уверенности для рывка, Кира не смогла оценить. Ей казалось, она удерживала весло целую вечность… Из глаз у нее текли слезы и смешивались с каплями пота. Губы пересохли и, казалось, вот-вот начнут трескаться, а поясница и плечи мучительно болели.

Они покачивались на волнах, которые то и дело, точно жалея, орошали Кирину кожу брызгами. Из-под лодки доносились смешные плюхающие звуки, а в отдалении раздавались вопли чаек, и это почему-то воспринималось Кирой так, будто все вокруг ее подбадривало. Мир был на ее стороне, значит, нуждался в ней, и эта мысль поддерживала силы.

И все же они заметно иссякали… Задыхаясь от усталости, Кира упрямо спасала птицу – по сути, убийцу, кормящуюся сородичами поменьше.

«Я тоже не веганка, – возразила она себе. – Мы все едим друг друга… Охота – это одно. А он сейчас попал в беду…»

И вот невероятное облегчение – сокол взлетел. Весло, от которого он оттолкнулся, ушло под воду, и в первый момент у Киры екнуло сердце, а шум крыльев слегка оглушил ее. Но она быстро пришла в себя и крикнула взмывшему к облакам сапсану:

– Живи долго, птиц!

Ей послышалось, будто он ответил ей на своем птичьем языке.

– Лети…

Она смотрела вслед соколу и думала: «Я должна отпустить Илью. Уехать. Или хотя бы уйти. Он – одиночка. Ему нужен свободный полет».

Хотелось поверить, что она в состоянии вернуться и забрать вещи. Впрочем, большая часть вещей до сих пор оставалась в съемной комнате, которую Кира оплатила до сентября. Можно было и не заходить к нему…

«Я оставила запасной вариант? – удивилась она. – Неужели я могу быть расчетливой?»

Злость на то, что Илья бросил ее в открытом море, сменила обиду и вытеснила презрение к себе, лишавшее сил. Ей не терпелось выплеснуть на Илью поток ярости, вскипевшей под сердцем, когда усталость немного отпустила ее.

Кира в замешательстве подумала, а может быть, погибающий сокол был послан ей неспроста? Вытащив птицу, она каким-то сложным путем обрела веру в себя, которой ей всегда не хватало? Раз она смогла спасти чью-то жизнь, значит, чего-то стоит?

«Я просто опять влюбилась в человека, который ни во что меня не ставит. Карма такая? Илья ничем не лучше Станислава… Только красивее. Мягче. И не такой деспот… Но он… Совсем не любит меня!»

* * *

Когда Илья вошел в кафе в непросохшей мятой одежде и со спутанными волосами, в первый момент Лариса его не узнала. Лицо его было точно сведено судорогой, а взгляд казался диким, почти безумным.

– Что с тобой?! – Она бросилась к нему, ожидая услышать самое страшное.

– Я… Я должен поговорить с тобой. – Илья с трудом сосредоточил на ней взгляд.

– Хорошо. Пойдем в кабинет.

– А можно… в дом?

Она огляделась: посетителей было всего двое – воскресный папа с дочкой, которые заходили сюда раз в неделю и чинно поедали сладкую колбаску – кружок за кружком. Их вполне можно было оставить одних, пока Антон развлекал остальных в игровой комнате.

Поманив Илью движением головы, Лариса быстро вышла из музея, пересекла залитый бетоном дворик и взбежала на крыльцо дома. Сердце у нее тревожно замирало, предчувствуя недоброе. Она слышала шаги за спиной, но ни разу не обернулась на Илью: так пугал его взгляд.

«Сбил кого-то? На него охотятся бандиты?» – Лариса быстро перебирала в уме разные варианты и быстро находила решения. Жизнь давно научила ее, что не существует неразрешимых проблем, кроме смерти. И она готова была помочь Илье чем угодно: ссудить денег, спрятать от полиции, тайком переправить на материк – да хоть в багажнике машины, если понадобится!

Но того, что он произнес, Лариса не ожидала.

В доме она провела Илью в маленькую гостиную, где стоял светлый диван с витыми ножками и набивными, в цветочек, подушками. Он будто скрывался в уголке сада – столько вокруг было зелени, от которой Лариса набиралась энергии в те месяцы, когда вытягивала сына к жизни. Кроме дивана здесь был только телевизор, хотя передачи она не смотрела, лишь любимые фильмы в записи.

– Садись, – предложила она и хотела было опуститься на диван, но Илья схватил ее локти и сжал так сильно, что Лариса негромко вскрикнула: – Да что случилось?

– Я… – опять начал он и громко сглотнул. – Я понял одну вещь. Очень ясно понял… Наверное, это тебя напугает. Меня тоже напугало. Но с этим ничего не поделаешь. Я люблю тебя.

Оцепенев, она молча смотрела в его глаза, которые теперь вовсе не казались ей сумасшедшими, только измученными. И понимала, как отчетливо Илья видит сейчас ее морщинки и первые признаки дряблости кожи, которые будут лишь усиливаться с каждым годом, и седые корни отросших волос – не успевала подкрашивать… Все это не пугало его и не вызывало в нем отторжения, и Лариса понимала почему: он работал с красотой и знал, каким образом та создается. Она не представляла для Ильи особенной ценности.

«Интересно, он помнит те слова Экзюпери? Что самого главного глазами не увидишь?» – Лариса подумала сначала об этом, и уже потом о другом: как вырвавшееся у Ильи признание меняет жизнь сразу нескольких человек. Главное – жизнь ее сына…

Но все же это звучало дико. И она ответила:

– Ты не в себе. Что произошло? Вы поссорились с Кирой?

– Не говори о ней, – взмолился он, поглаживая большими пальцами ее голые локти. – Никакой Киры для меня не существует. Ее больше нет.

У Ларисы свело губы:

– Что ты с ней сделал?!

– Ничего. Она жива-здорова. Где-то плавает себе на лодке…

– Ты бросил ее одну в море?

Реальность затуманилась в тот момент, когда то, о чем Лариса только подумала, произнес голос Антона. Но это действительно был он – вошел в дом, наверное отыскивая ее, а они не услышали этого. К Ларисиным щекам прихлынул жар: с какого момента сын слышал их разговор?!

Разжав руки, Илья обернулся к брату:

– Ничего с ней не случится. Она сумеет управиться с веслами.

Он не успел договорить. Лариса рванулась вперед, закрыла Илью собой. «Сейчас Антошка его убьет!» Губы Антона побелели – она видела его таким всего несколько раз в жизни, но помнила, чем это кончается.

– Одну? – повторил он. – В море?

Кажется, теперь и до Ильи дошло, что он натворил. Чуть запрокинув голову, Лариса заглянула ему в лицо – брови дрогнули тревогой. Он хотел что-то сказать, но она опередила:

– Беги к ней. – Она простерла к сыну руку, точно на расстоянии уперлась ладонью ему в грудь – остановила. – Спасай.

Угадал ли Антон, что стояло за этими простыми словами, но, посмотрев в глаза матери, шагнул назад и быстро вышел из дома, прихрамывая сильнее обычного. Когда он волновался, нога начинала болеть, Лариса знала это.

– Теперь она будет считать его спасителем. – От кривой усмешки лицо Ильи стало вдруг некрасивым, точно он собирался заплакать.

И это внезапно тронуло Ларису – мужская красота всегда пугала ее. Илья приблизился к простым смертным, и от этого все стало возможно…

«Но десять лет разницы! – спохватилась она. – И не в мою пользу…»

– Ревность может заставить тебя очнуться.

Он сдвинул брови:

– Очнуться? От чего?

– От наваждения. Такое случается иногда. Присядем?

Ей неловко было стоять рядом с ним посреди комнаты, будто они собирались потанцевать. Лариса первой юркнула в уголок дивана и обняла подушку, чтобы отгородиться. Присев на самый край, Илья хмуро проговорил:

– Я так и знал, что ты не воспримешь мои слова всерьез.

– Мальчик мой…

– Я не мальчик. – Он резко дернул подушку и притянул Ларису к себе. – И ты мне не тетушка. Ты просто была женой моего дяди, так что никакого кровосмешения.

– Но разницы в возрасте не сотрешь, – прошептала она, пьянея от того, как он задыхался.

– Плевать мне на это… Я люблю тебя. Я столько думал в последнее время… Пытался бороться с собой. И об этой чертовой разнице в возрасте сто раз себе напоминал… За Киру цеплялся. Даже несуществующего ребенка начал придумывать…

– Ребенка?!

– Да нет никакого ребенка! Я воображал его, чтобы смириться с существованием Киры. Но мне нужна только ты. Вторая чашка кофе может быть только для тебя…

Не переспрашивая, что значит последняя, не совсем понятная фраза, Лариса приняла ее как данность. Каждый находит свою формулу счастья. Для Ильи в нее вписывалась эта гипотетическая вторая чашка…

– Но я-то никогда не допускала даже мысли о тебе, – призналась она.

– А я не тороплю, – отозвался Илья, но рук не разжал.

Лариса попыталась все обратить в шутку – ирония способна рассеять любое наваждение:

– Значит, пара секунд у меня есть?

– У тебя столько времени, сколько тебе понадобится, – прошептал он, касаясь губами ее уха, отчего Ларисе захотелось закрыть глаза и забыть обо всех сомнениях и принципах.

«А сколько у меня осталось жизни? – Эта мысль оказалась тягучей и ничуть не испугала, хотя обычно Лариса старалась не думать ни о старости, ни о смерти. – Почему бы не подарить себе немного радости?»

Будто в стороне маячило осознание того, что тем самым она заодно расчистит дорогу сыну, но это казалось Ларисе неблагородным по отношению к Илье – такая позиция граничила с обманом. Но у нее почти не было сомнений: если сейчас она отвергнет его, он опять вернется к Кире и без труда заполучит ее. Лариса до сих пор не понимала, как у его жены хватило сил оторваться от такой красоты, такого жара… Да еще и уехать за тридевять земель. А может быть, потому и удалось справиться с собой, что Муся уехала.

«А я здесь… И я не справляюсь…» – глубоко вздохнув, точно собиралась нырнуть со скалы, Лариса чуть повернула лицо и коснулась его губ. Они мгновенно ожили, слились с ее губами, начали ласкать их торопливо и нежно. Ее удивило, какой у него сладкий вкус, хотя он курил. Бросил? Или был так уверен, что все получится, и пожевал что-то перед тем, как войти сюда? Но это не вызвало досады, Ларисе нравились мужчины, нацеленные на победу.

Желание, которое она подавляла так долго, прошлось по телу волной, до того скрутило все внутри, что Лариса застонала от удовольствия и отчаяния: теперь не получится от него отказаться. Никаких глобальных решений принимать сейчас она была не способна, мысли растворялись, не успев приобрести форму. Остались одни ощущения – его рук, которые смело исследовали ее тело, губ, продолжавших баловать ее лишенные ласки губы, обнаженной груди, покрывшейся испариной возбуждения.

Она и забыла, как это происходит… После отъезда мужа у нее был роман, но с тех пор прошло несколько лет, которые она посвятила сыну и «Кошачьему царству». Кажется, они теперь в полном порядке…

Успев подумать, что вот-вот ее мальчик спасет свою любовь и будет счастлив, Лариса закрыла глаза и отдалась ощущению покачивания волн, которое так нравилось ей когда-то… Волны уносили ее в иллюзию возвращения юности.

* * *

Когда Антон позвонил и нарочито спокойным тоном спросил, где сейчас ее лодка, Кира первым делом подумала: «Решил воспользоваться моментом… Хочет, чтобы я чувствовала себя обязанной ему». Но, как умела, объяснила, где ее искать.

Отключив телефон, она укорила себя за такие мысли. Чем Антон заслужил, чтобы его подозревали в коварстве? Наверняка он просто испугался за нее, узнав…

А откуда он, кстати, узнал?

«Илья побежал к ним? Зачем? Нажаловаться? Рассказать, какая я плохая? Но чем? Чем я так плоха для него?!» – ей опять захотелось плакать, но слез уже не было, похоже, истощился весь годовой запас.

Оставалось просто дождаться Антона, хотя она не сомневалась, что и сама смогла бы добраться до берега. Слегка запрокинув голову, Кира всмотрелась в небо, выискивая своего сапсана, и подумала, что хотела бы превратиться в такую стремительную птицу и улететь куда-нибудь далеко-далеко. Но следом посетовала: какие детские мысли… Илья и без того считает ее инфантильной. Или – считал? Он уже – был? Слился с прошлым, в котором не так-то много случалось хорошего… И он не стал радостным воспоминанием.

Опустив голову, она проговорила, обращаясь к морю:

– Вот так… Столько лет я рвалась к тебе. Мечта сбылась, а счастья что-то не чувствуется… Наверное, и не нужно было мечте сбываться, пусть бы оставалась мечтой.

Телефон в сумочке робко пиликнул – пришло сообщение. Кира встрепенулась: пошел на мировую? Просит прощения? Не задумавшись, готова ли она простить Илью и сделать еще одну попытку построить разваливающийся воздушный замок, она выхватила телефон и изо всей силы вдавила кнопку.

«Прости, все кончено».

Кира долго смотрела на неумолимый дисплей, прежде чем смысл короткой фразы дошел до нее – первым шло «прости», и ей показалось, будто это как раз и есть те слова, которых она ждала. К тому же ее охватило необъяснимое ощущение дежавю, тоже сбившее ее с толку. Но продолжалось это недолго…

Внезапно фонтаном вскипела злость, и, вскочив, она размахнулась и зашвырнула телефон на глубину:

– Вот тебе! Ненавижу!

Кажется, она кричала что-то еще, потом не смогла вспомнить что. Ее крутило и ломало от ярости, да так, что лодка накренилась, и Кира, отчаянно взмахнув руками, вывалилась за борт. Вода мгновенно остудила ее гнев, заставив отплевываться и сморкаться. Серьезная опасность Кире не угрожала – она тут же схватилась за борт, но даже намек на борьбу за жизнь привел ее в чувство.

Заряд соли неожиданно прояснил мысли, и то смутное, чего она не могла понять минуту назад, вдруг проступило с такой очевидностью, что ее передернуло. Это сообщение… Она уже читала его когда-то!

– Черт! – вырвалось у нее. – Как это…

Плохо соображая, что делает, Кира нырнула и поплыла в ту сторону, где утонул телефон. Она погружалась все глубже, хотя и начала понимать, что ей никогда не достичь дна. Телефон наверняка утянуло в песок…

Кира взглянула вверх: перед глазами колыхалась такая масса зеленоватой воды, что от страха у нее помутился рассудок. Ее охватила паника – почудилось, будто она заключена в стеклянный шар, из которого нет выхода. И ей суждено медленно плавать от края к краю до тех пор, пока чья-то гигантская рука не начнет его переворачивать.

В эти мгновения перестала существовать и Кира Максимова, и Илья, и Антон… Не было никакого «Кошачьего царства», и Лариса, распахнув объятия, не встречала в нем никаких детей. Земля обезлюдела… Оставалось лишь солоноватое безмолвие, взявшее ее в плен.

Кажется, в какой-то момент она потеряла сознание. Захлебнулась и, очнувшись, отчаянно забарахталась. Ужас просачивался сквозь поры тела, тянул ко дну… Зачем она стремилась туда? Как оказалась в море? Этого Кира не помнила, и от этого паника стискивала ей горло все крепче.

И вдруг Кира увидела солнце. Оно проступило мутным пятном, но этого оказалось достаточно, чтобы она сообразила, куда ей плыть. Собрав последние силы, она устремилась к размытому водой свету и через несколько секунд вырвалась из казавшегося замкнутым шара.

На ее счастье, рядом дрейфовала какая-то лодка… Уцепившись за борт, Кира долго отплевывалась и судорожно вдыхала воздух, не в силах надышаться. Как же это, оказывается, прекрасно – просто дышать! Ей хотелось смеяться от радости, но на это ее сил не хватило.

А лодка была пуста.

«Может, это я на ней приплыла?» – Кира удивилась, что не помнит этого, но не особенно испугалась.

После пережитого кошмара все казалось ей мелким, неважным. Сердце не могло успокоиться и неистово колотилось, от чего никак не восстанавливалось дыхание, руки мелко тряслись. Ясно было одно: нужно поскорее вернуться на берег. На суше она почувствует себя уверенней, и ей удастся собраться с мыслями.

Забраться в лодку получилось не сразу, пару раз Кира сорвалась, но, передохнув, она перетащила непослушное тело за борт. Свалившись на дно, она со стоном расслабилась и наконец смогла улыбнуться солнцу – спасителю своему. Потом закрыла глаза и долго лежала, покачиваясь на мелких волнах. Было так хорошо, что не хотелось браться за весла и отдавать им последние силы. Бессвязные мысли ее обрывались, она не успевала додумать из них ни одну.

Как ее относит к скалам, Кира не замечала, да ее и не беспокоило это. Равно как и ничто другое. Она слышала мужской голос, кричавший «Кира!», и усмехнулась: какое странное имя… Но не попыталась вспомнить собственное. Было лень думать. Лень грести веслами. Лень шевелиться.

Задремав, она не увидела, как лодка забилась в расщелину между огромными камнями, похожими на знаменитые Адалары. Правда, эти стояли друг к другу почти вплотную – лишь узкая лодчонка и смогла чудом протиснуться в эту щель. Киру прикрыла тень, и она не обгорела, пока спала. А очнувшись, обнаружила себя в каменном плену. Он был не таким страшным, как водный, и потому у нее только вырвалось:

– Ух ты!

Сейчас Кира чувствовала себя бодрой и полной сил, только спина побаливала от жестких досок, на которых она спала. И в голове было все так же мутно: где она и как здесь оказалась? Но нужно было действовать, если она не собиралась оставаться в этой расщелине навечно…

Поднявшись, Кира изо всех сил уперлась в каменные стены и вытолкала лодку, перехватывая по камню руками. Огляделась и обнаружила, что солнце заметно опустилось к горизонту, значит, проспала она довольно долго. В сознании забродили смутные сомнения: торопилась ли она куда-то, не упустила ли чего? Как занесло ее в море?

«Я ведь живу в Подмосковье, – вспомнила она с облегчением. – С родителями. Слава богу – вспомнила! Кира… Это же мое имя! Надо же… Кто-то звал меня или это приснилось мне? Что я делаю в… Это какой город? Какая страна?!»

Пока она была уверена в одном – это Черное море. Его фантастический цвет Кира любила и не спутала бы с другим… Средиземное разочаровало ее, показавшись каким-то сереньким… Вдруг вспомнилось: «Я была там со Станиславом! Но это же не оно… А Станислав? Он-то где?»

Казалось странным, что она решилась выйти в открытое море в одиночку. Хотя в детстве решилась бы не раздумывая. Как ей удалось растерять свою храбрость?

Воспоминания всплывали точно со дна моря – неспешно, одно за другим. Вот стало очевидно: это Станислав сделал ее зависимой от него настолько, что она стала опасаться каждого шага в одиночку…

– Сейчас я все вспомню, – проговорила Кира вслух и взялась за весла.

Берег оказался недалеко, Кира вытащила лодку на гальку минут через десять. Кроме нее, здесь никого не было, но это ее обрадовало – можно посидеть и подумать. Невнятные воспоминания продолжали всплывать: она приехала сюда одна, поселилась у старушки с кошками… Как ее звать… Людмила Васильевна! У Киры отлегло от сердца, когда она вспомнила адрес, где сняла комнату. По крайней мере, она в России, и вернуться домой не составит труда. Вспомнился и номер маминого телефона, по которому надо будет ей позвонить, как только она доберется до сумки с вещами – ведь телефон там? Кира надеялась, что телефон остался в комнате – в лодке его не было.

Правда, до сих пор не удавалось вспомнить, как она решилась взять лодку и выйти в море… И чем занималась она в этом городе? Мысли как в стену утыкались в день, когда ей пришлось хоронить мертвого крота…

«Это было сегодня? – пыталась она сообразить. – А как же я оказалась в море? Если – не сегодня, то почему я не помню, чем занималась в другие дни?»

В конце концов Кира пришла к мысли, что не так уж все и плохо, даже если какой-то временной кусок и выпал из ее памяти. Наверное, с ней не случилось ничего важного, раз это так легко забылось… Оставив лодку, она пошагала вдоль берега и обнаружила тропинку, ведущую наверх, где должна была проходить дорога.

Все хорошо, твердила она и чувствовала себя абсолютно счастливой. Все хорошо. Она не утонула – это главное. Хватило сил добраться до берега. Вот только лодку она не вернула в прокат… Наверняка же в прокате взяла?

– Там должен остаться мой паспорт! – сообразила Кира и слегка обеспокоилась.

Но потом решила, что найти прокат лодок не составит труда. Даже если таких в городе несколько, она обойдет все, объяснит ситуацию, покажет, где осталась лодка, и заберет документ. Все хорошо.

Взобравшись по склону, Кира увидела шоссе, до которого оставалось не более двухсот метров. Все складывалось удачно!

* * *

Лариса не находила себе места, пытаясь освободиться от чувства вины. Когда сын вернулся поздним вечером, на нем лица не было, и сразу стало ясно, что Кира попала в беду.

– Как можно исчезнуть в море вместе с лодкой? – бормотал Илья, пряча глаза.

Лариса не сомневалась: в эти минуты он чувствовал себя убийцей. Конечно, Антон застал их уже не в постели, но каким-то звериным чутьем угадал, что произошло в доме в его отсутствие. И не попытался удержать гнев. Он орал на Илью так, что Ларису распластало по стене звуковой волной:

– Ты, подонок чертов! Тебе в каждую постель залезть надо?! Никого пропустить не можешь?

Крыть Илье было нечем, защищаться он не пытался. Лариса хотела было вступиться за него, но сын пригвоздил ее взглядом:

– Молчи… Как ты могла?!

«Он разочаровался во мне. – Ей стало холодно от этой мысли. – Вряд ли сын возненавидит меня, но вот будет ли уважать? Любовь безотчетна, необъяснима, а уважение нужно еще заслужить. В том числе и от своих детей…»

Необходимо стряхнуть оцепенение, организовать поиски, у нее были знакомства в службе спасения. Но ей не удавалось заставить себя врасти в изменившуюся реальность. Протягивая Илье руку, она была уверена: сын убежал за своим счастьем, а оказалось – угодил в черное отчаяние.

Ей хотелось бы заверить его, что Кира жива и обязательно вернется, но она и сама не очень верила в это. Правда, утонуть вместе с лодкой в штиль было совершенно немыслимо, и, скорее всего, о гибели речь действительно не идет. Но куда-то же исчезла эта несчастная девочка… Пираты в их водах не промышляли, но от богатых идиотов на яхтах никто не застрахован. Любой из них мог похитить красивую девушку, а лодку затопить, чтоб не осталось следов.

С сыном Лариса не стала делиться этими опасениями, но Илье выложила – нужно же было разработать какие-то версии. Правда, толку от этого оказалось немного: у него были совершенно сумасшедшие глаза, губы тряслись – Лариса с трудом понимала, о чем он говорит. Да и особенного смысла в его словах не было… Он твердил, что приносит всем только несчастье, и ей нужно гнать его, гнать, гнать, гнать…

– Сиди здесь, – приказала она. – Ты будешь наш штаб. А мы с Антоном пойдем на поиски.

Оставлять их наедине вдвоем было безумием.

Первым делом Лариса решила проверить самую естественную версию – Кира вернулась домой, а телефон выключила, чтобы не слышать жалких оправданий Ильи. Это было правдоподобно, но, к сожалению, не подтвердилось. Дом Ильи оказался пуст…

Лариса позвала Киру с порога, но никто не откликнулся. Тогда они с Антоном быстро обошли все комнаты, даже заглянули в котельную и кладовую, но Киры не было нигде. Войдя в спальню, Антон остановился возле постели, оставшейся неубранной, и Ларисе показалось, будто он сейчас порвет на клочки простыни, так яростно раздулись его ноздри. В глаза ему она побоялась взглянуть, но не сомневалась, что они покраснели от полопавшихся сосудов.

– Пойдем, – тихо позвала она сына. – Ее здесь нет.

– Ее нет нигде, – глухо отозвался Антон. – Я потерял ее. Я это чувствую.

Лариса одернула его с нарочитой грубостью:

– Перестань молоть чушь! А я вот чувствую, что Кира жива-здорова. Просто никого из нас видеть не хочет. Согласись, ее можно понять.

– Согласиться? – переспросил Антон, не глядя на мать. – С чем? С тем, что моя мать спит с моим братом? И девушка, которую я люблю, тоже? Или с чем, мама? С тем, что я – убогий инвалид, которому просто нет места в этом чертовом мире?

Ларисина рука потянулась к его плечу – и отдернулась, Антон наверняка оттолкнул бы ее. Лучше не доводить до такого… Матери не должны заводить детей в точку невозврата.

Она убежденно проговорила:

– Ты самый лучший парень в этом мире.

– Это я-то лучший?! – У него вырвался злой смешок. – А ты знаешь, как я впервые увидел Киру? Ее едва не сбила машина, которую я пытался разбить.

– В каком смысле? – пролепетала Лариса.

Теперь она видела его глаза. Холодные, злые.

– Ночами я иногда выхожу на перекрестки и пугаю автомобилистов. Ты не знала?

– Пугаешь? Как?

– Просто встаю у них на пути. Многие любят погонять в темноте… Но когда перед ними на дороге возникает Черный Человек, некоторые пугаются и сворачивают в сторону. Кое-кто разбивается. Но туда им и дорога…

– Что ты несешь…

– Это правда, мама. Кира оказалась на пути машины, которую я заставил свернуть на аллею. Я не заметил ее, а то, конечно, не сделал бы этого… Кира уже тогда чуть не погибла из-за меня! И снова оказалась возле нашего музея. Чертов велосипед… Мы не спасли ее тогда, мама. Мы добили ее. Потому что она куда лучше нас. Таким не место в нашем мире. Красивым, добрым, чистым…

Еще за секунду до того, как сын замолчал, Лариса догадалась, что сейчас он зарыдает. Мешать не стала – ему необходимо было выплакать свое горе. Да и ей хотелось остаться одной, чтобы попытаться хотя бы наспех осмыслить услышанное.

Спустившись вниз, Лариса села у кухонного стола, откуда была видна входная дверь, чтобы не упустить Антона, если ему вздумается сбежать без нее. «Мой сын – преступник», – сказала она себе и не ужаснулась. Кем бы ни был Антон, он все равно оставался ее сыном. Конечно, потом они еще поговорят о его безумных ночных вылазках, и Лариса знала, что сделает все, лишь бы этого больше не происходило.

У нее все сильнее ломило во лбу, и она ожесточенно потерла его. Это та же зависимость от адреналина дала о себе знать? Когда-то она погнала Антона в горы. Теперь на перекресток… Что за дикая страсть к острым ощущениям? Или он вообразил, будто таким образом наводит в городе порядок? Наказывает лихачей? Благородный рыцарь ночи… Какая чушь!

Но сейчас у Ларисы не было желания упрекать его, даже мысленно, в чем бы то ни было. Ее мальчику требовалась поддержка, потому что его срубили под корень. И только у матери достанет сил пересадить его на новую почву и терпеливо вливать в него собственные силы, чтобы Антон вернулся к жизни. Это удалось ей, когда он лишился ноги. Удастся и теперь, когда он лишился любви…

Меньше всего ее сейчас заботил Илья, хотя еще час назад все в ее душе пело от восторга. Казалось, юность вернулась к ней вместе с любовью этого невероятного парня, которого она никогда не воспринимала как племянника. Он входил в ближний круг – и только-то… Правда, раньше она старалась не думать, почему ей так трудно отвести взгляд от его лица. А иногда в присутствии Ильи у нее путались мысли… Но – не более того. Могло стать – более. Но Лариса не позволяла себе этого.

До сегодняшнего дня, когда ее закрутило смерчем эмоций и унесло в иной мир, где разрешалось все, если дарило счастье. Кажется, никогда прежде Лариса и не была по-женски так счастлива… Материнское счастье узнала, когда родился Антошка, и до сих пор помнилось, как она летала с коляской по городу, желая со всеми поделиться радостью. У кого еще есть такой чудный мальчик? Да ни у кого нет!

Если бы в то время существовали социальные сети, Лариса без боязни выкладывала бы младенческие снимки Антошки, как делала сейчас одна знакомая по «Фейсбуку», упивающаяся поздним материнством. И никто не крутил у виска: зачем – сглазят же?! Ларисиных сил тоже хватило бы, чтоб окружить малыша защитным экраном, напитанным ее энергетикой. Что может быть прочнее материнской любви?

«Я подвела его. – Она кусала губы, чтобы тоже не разреветься в голос, чего не позволяла себе вот уже много лет. – Нам же было так хорошо вдвоем… Я попыталась ухватить иллюзию и лишилась почвы под ногами. Грех – вот за что я наказана. Веками же твердят о невозможности построить счастье на чужом несчастье! Но каждый надеется, будто его это не коснется… И я туда же. И на старуху бывает проруха…»

Было понятно, что именно боязнь почувствовать себя старухой подтолкнула ее к Илье. Захотелось кожей впитать его молодость, подзарядиться не увядшей еще красотой. А получилось – выставила себя на посмешище, как все эти популярные дивы, пьющие кровь молодых любовников ради бессмертия. Правда, пока всем вокруг нее было не до смеха, но если б Кира не пропала, ситуация могла показаться Антону потешной. Что может быть непригляднее, чем роль комической старухи?!

Лариса нехотя возразила себе: «Ну, почему же? Лучше уж быть смешной, чем лютой… Смех здоровее ненависти». И поморщилась: все одинаково противно. Сама мысль о старости противна. Конечно, сейчас, когда временные границы заметно сдвинулись и шестидесятилетние женщины причисляли себя к среднему возрасту, Ларисе было рано пугаться дряхлости. И эти мысли родились единственно от желания отхлестать себя плетьми… Но удержаться от самобичевания было непросто, и Лариса с наслаждением причиняла себе боль. Как будто это могло как-то облегчить страдания сына…

– Только не казни себя, – услышала она его голос и очнулась.

Глядя на мать с верхней ступеньки лестницы, Антон покачал головой:

– Не бойся, никаких больше истерик. Я во всем виноват. Не надо было уступать Илье. Я должен был биться за нее…

У Ларисы радостно затрепетало в груди.

– Еще не поздно! Теперь – тем более…

Пояснять последние слова она не стала, это было выше ее сил. Антон и сам все понял. Но сказал о другом:

– Она ведь дала мне понять, что не будь Ильи, я мог бы надеяться… Теперь его как бы нет…

– …а она есть, – уверенно подхватила Лариса и встала. – И мы найдем ее.

Сын усмехнулся – как-то вбок, то ли сомневаясь, то ли жалея ее. И у нее сразу закололо в висках: «Найдем, а что дальше? Разве Кира справится с собой, если Илья всегда будет рядом? Они изведутся все… И я тоже».

Но, спускаясь, Антон произнес слова, от которых повеяло жизнью:

– Знаешь, мам, а я ведь не так уж привязан к этому городу… Мне не составит труда перебраться и в Подмосковье…

– А знаешь, что я тебе скажу, сын. – Она остановила его, удержав за плечо, и серьезно проговорила, впервые за долгое время глядя на Антона сверху. – Мы ошиблись, выбирая тебе роль. Ты не кот. Ты настоящий пес – в лучшем смысле этого слова. Потому что ты умеешь любить…

* * *

Отвоевав паспорт, Кира подумала: «Ну вот, уже есть чем гордиться!»

На катерке прокатчиков она съездила в сопровождении одного из них к тем скалам, где осталась одинокая лодка. Солнце уже коснулось воды, и море покрылось красноватой рябью. Свободно и жадно дыша всей грудью, Кира незаметно для себя вытянула шею навстречу закату: ей вдруг почудилось, что солнце проводит сегодняшний обряд специально для нее. Загадочный вчерашний день уходит в прошлое, а завтра взойдет новая реальность, омытая морскими волнами.

Ее вдруг охватил такой восторг, даже петь захотелось! И если бы катером не управлял краснолицый Боцман, как она окрестила его про себя, наверное, Кира решилась бы… Но она уже выслушала от него тираду о неумехах, которые воображают себя пиратками, а потом теряют судно – не хватало еще терзать его слух. Обижаться было не на что, Кира понимала это и улыбалась старику, который заметно размяк за время их короткого путешествия. И когда они, взяв лодку на буксир, возвращались в город, травил байки про своего кота, который выходил с ним в море на рыбалку.

– Веришь – нет, когтищами прямо с крючка срывает! Пока не нажрется – никакого улова.

Кира хохотала, слушая его, а прощаясь, чмокнула обветренную щеку:

– Привет вашему котику!

Что-то связанное с кошачьим племенем мелькнуло в памяти… Показалось – очень важное. Но Кира не успела ухватить это воспоминание, и оно ускользнуло, оставив лишь смутную тревогу. Но отделаться от нее не составило труда, ведь с паспортом в руках она обрела полную уверенность в том, что сможет вернуться домой. Уж деньги ей родители вышлют, если в комнате не найдется набитого кошелька.

И его действительно не нашлось… Наверное, сумка была с ней в лодке, только осталась в море.

– Зачем я потащила с собой все деньги? – пробормотала она озадаченно. – И как ухитрилась вывалиться за борт с сумкой?

Этого вспомнить никак не удавалось, но Кира не паниковала – в памяти проступило уже достаточно деталей ее мира, и пазлы сложились. Забывшимся можно и пренебречь… Правда, Киру озадачило, что квартирную хозяйку удивило ее возвращение, и весь вечер Людмила Васильевна обращалась с ней как с больной, сочувственно подсовывая то персик – «прямо с веточки!», – то миску с виноградом.

«По мне так заметно, что я чуть не стала утопленницей?» – на Киру накатил смех, ведь чувствовала она себя отлично. Вот только непонятно, откуда на коленке шрам… Но она всегда так мало заботилась о внешности, что не особенно расстроилась.

Зато прояснилось, почему ее так зацепила мысль о кошках: по двору Людмилы Васильевны их слонялось несколько. Одни возлежали на каменном заборе, другие свешивались с деревьев, точно плоды разных расцветок.

– Настоящее кошачье царство! – воскликнула Кира и поймала себя на ощущении, что уже произносила это когда-то.

– А как же, – откликнулась хозяйка. – Царевны и есть… Кисоньки мои. Уже откушали – отдыхают. Вы, Кирочка, наверное, тоже прилечь хотите?

– Хочу, – неожиданно обнаружила она. – Глаза слипаются. Хотя днем я вроде вздремнула.

– Ложитесь-ложитесь. Сон все лечит. И физические недуги, и душевные. Меня вот когда в блокаду из города вывезли, я, говорят, круглые сутки спала…

Кира застыла на пороге:

– Из Ленинграда?!

– Оттуда, девочка моя… Откуда же еще? И мамочку мою успели вывезти. А сестренка там осталась. Прямо в нашей комнате – у мамочки уже сил не было ее похоронить. До конца дней ее это мучило.

Внезапно оборвав себя, Людмила Васильевна сделала испуганные глаза: светло-голубые, они показались совсем белыми.

– Ой, что это я вам ужасы на ночь глядя? У вас и своих переживаний хватает…

Кира махнула рукой:

– Да какие там переживания! Деньги посеяла…

– Да что вы?!

– Но с вами же я расплатилась?

– Да! Со мной полностью. Я еще хотела вернуть, когда вы…

Она замялась, потом заметила, как Кира зевнула, прижав к лицу ладони, сложенные «лодочкой», и опять затараторила высоким, немного неестественным голосом:

– Спать-спать! Сладких снов вам, милая.

«Я – милая», – лениво повторила Кира, вытягиваясь в постели. Если б она увидела себя со стороны, то удивилась бы тому, что можно уснуть с улыбкой. И еще наверняка подумала бы: «Вот абсолютно счастливая девушка!»

В этот момент Кира уже забыла свое недоумение по поводу отсутствия дорожной сумки, главное – в шкафу еще было полно вещей, явно принадлежавших ей. Зародившееся было подозрение, что сумку стащила Людмила Васильевна, возмутило ее: «Блокадница?! Да никогда!» Решив, что сумка тоже угодила в провал памяти следом за кошельком и телефоном и нечего сваливать вину на хороших людей, Кира спокойно уснула.

А утром ее разбудили незнакомые голоса. Не открывая глаз, Кира долго лежала, пытаясь разобрать, о чем мужчина и женщина беседуют с Людмилой Васильевной. Их реплики звучали невнятно, и только высокий голос хозяйки прорывался отдельными фразами:

– …как будто утром виделись!

– Нет, что вы…

– …раньше таких странностей…

– Ну, о чем вы говорите!

Разрозненные слова не складывались в нечто цельное, уловить общий смысл разговора не удавалось, и Кира перестала вслушиваться. Монотонный гул беседы звучал, как жужжание пчел…

Видимо, Кира снова задремала – ей увиделся солнечный луг, по которому бегала рыжая собака. Они общались с ней на одном языке, но не собака пользовалась словами, а Кира заливисто лаяла.

«Почему я гавкаю?» – от удивления она снова очнулась и поняла, что прошли какие-то минуты: разговор еще не окончился.

Уставившись в набухший трещинами потолок, Кира изо всех сил пыталась удержать ускользающий сон: «Ржавчик, это ты ко мне приходил?!» Только что привидевшийся ей пес был таким же рыжим, как тот – первым заставивший ее плакать от боли. И все же Кире казалось, будто оттенок солнечной шерсти был другим… И ободок вокруг глаз… Этот пес не умер. Ему было весело, он вовсю радовался жизни! И она вместе с ним – иначе не залаяла бы во сне.

– Я не позволю тебе умереть! – неожиданно вырвалось у нее, и Кира сама удивилась этим словам. Кому она обещала это? Сновидению?

Она попыталась вскочить, но острая боль в колене пригвоздила к постели. Откинув одеяло, Кира уставилась на бинт: он был совсем свежим, а посередине темнело подсохшее пятнышко крови.

– Вот черт! – ахнула она. – Как меня угораздило?

В мыслях проскользнуло: мертвый кротик… рыжий пес… руль велосипеда, вырвавшийся из рук… Ничего другого вспомнить не удалось, но Кира и не стала пытаться. Ей было больно и так одиноко, что захотелось немедленно вернуться домой… Глупо было так сразу скисать и сдаваться, но уже суеверно подумалось: даже в приморском раю жизнь, начавшаяся с боли, не принесет счастья…

Чем заняться дома, сейчас решать не хотелось… Она помнила главное: со Станиславом они расстались, и ощущение свободы ее будоражило, как если б ей кто-то внезапно признался в любви. Впрочем, таковых Кира не могла припомнить. Даже в школе никто не подкладывал ей в портфель записочек, потому что тогда она была долговязой и слишком худой. С мальчишками чаще играла в футбол, чем бегала на танцы, и, наверное, им не удавалось разглядеть в ней девочку. Лучше было и оставаться такой, тогда Станислав не посмел бы вытирать о нее ноги… Почему ей так хотелось во всем ему угождать? Разве любила она его, если теперь нарадоваться не может, что от него избавилась?

Голоса во дворе затихли, и Кира села на кровати. Скоро она услышит совсем другой голос, любимый – мамин. В Подмосковье сейчас не так жарко, как здесь. Хорошо… Неужели ей действительно хотелось поселиться у моря? Зачем? Оно тревожное. Здесь невозможно обрести покой, который окутывал на берегу маленькой, родной Учи…

«Вернусь и посижу на ее бережку», – Кира вскочила, заторопилась, натягивая сарафан. Обнаружив бутылочку яблочного сока, который предпочитала всем другим, с жадностью выпила ее, закусывая печеньем, похоже, открытым далеко не вчера. В сумке Кира наткнулась на чужой телефон и удивилась: «Откуда?!» Попыталась вспомнить и не смогла. Оставила его на столике, рассудив, что это хозяйка случайно перепутала сумки. И решив, что такого завтрака вполне достаточно, осторожно наступая на больную ногу, выбралась из дома.

Сидевший на скамеечке возле ограды рыжеватый парень поднял голову, и лицо его просияло. Он подался ей навстречу, будто хотел вскочить, но на коленях у него спала полосатая кошка. Кире понравилось, что он остановился, пожалев серую…

– Доброе утро, – вежливо поздоровалась она. – Вы к Людмиле Васильевне? Комнату ищете? Я, кстати, наверное, освобожу сегодня, так что можете занимать. Если подождете до вечера, мне нужно… Ну, неважно.

Он смотрел на нее так по-детски восторженно, что Кира смутилась, неловко усмехнулась и пошла к калитке.

– Погодите! – окликнул вдруг он ее.

Обернувшись, Кира проследила, как рыжий осторожно переложил кошку на солнечное пятно и, чуть прихрамывая, быстро зашагал к ней. В его вопросительном взгляде ей почудилось нечто знакомое, но Кира могла поклясться, что они никогда не встречались. Такое лицо она бы запомнила…

– А можно я… вас провожу? – неуверенно произнес он. – Меня зовут Антон.

Улыбнувшись, она протянула ему руку.

2017 г.

Content

Юлия Александровна Лавряшина
Кто эта женщина?

Часть первая

Часть вторая