Я, колдунья и полосатый кот

Глава 1

Отец однажды сказал, что если бы в мире проводились соревнования на самую бездарно прожитую жизнь, то я бы стал абсолютным чемпионом на столетия вперёд. Самое обидное, мама с ним согласилась.

А ещё мы вчера поругались. Хотел взять денег, чтобы выплатить долг за аренду квартиры, но папаня внезапно встал в позу. Сказал, что его достало оплачивать жизнь неудачника. Ночного сторожа! Прямо так и сказал — найди нормальную работу. И плевать, что я не сторож, а инженер. Ночной инженер-диспетчер. Контролирую ход суточных экспериментов на магнитных плазменных ловушках. Красиво звучит? Вот то-то. Хотя по факту, я всю ночь сижу перед монитором и смотрю, чтобы пики на графиках оставались в зелёной зоне. А если вдруг они начнут за неё выходить, у меня есть ОЧЕНЬ СТРАШНЫЙ ТУМБЛЕР, которым выключается экспериментальная установка и ОЧЕНЬ КРАСНАЯ КНОПКА, которой вызывается на объект аварийная бригада.

Пять лет работаю этим самым ночным сторожем... тьфу, инженером. И ни разу ещё не довелось мне воспользоваться ни тумблером, ни кнопкой.

С деньгами вот только беда. На последние купил VR-шлем и несколько игр. Шлем подержанный, но какая разница? Важно не то, что снаружи, а то, что внутри. А внутри него — потрясающие миры. В них я герой, а не инженер-неудачник. Сидеть же тут, в лаборатории, среди графиков, вслушиваясь в мерный писк системы звукового оповещения, мне было очень одиноко. Порой даже хотелось нажать эту дурацкую кнопку, просто чтобы в лабораторию приехали люди.

Кнопку я, конечно, нажимать не стал, вместо этого потащился к холодильнику. Там обнаружил, что эти гады из дневной смены раздербанили полагавшийся мне ужин. Пошарив по полкам, нашел только пару кусочков просроченного сыра и одно яйцо. Могли бы хоть шоколадку оставить...

Пока я раздумывал, в чём сварить яйцо, звуки системы оповещения изменились. Повысилась тональность и ускорился ритм. Я удивился, но решил не дергаться, сейчас всё придет в норму. Пошарил по шкафчикам, задумался, не сходить ли в соседний зал, вдруг там есть ещё какая-то еда. Потоптался у двери, но выйти не решился. Медленно, нога за ногу, вернулся к своему монитору и замер. Все графики вышли из зелёной зоны. Пики дошли до границы координатной сетки, и обрезались. Кинув взгляд на числовые значения, я присвистнул. Вот, похоже, и пришло время очень страшного тумблера.

Я потёр руки, снова посмотрел на графики, прислушался к трелям системы оповещения. Что же, основания дёргать тумблер у меня есть. По технике безопасности я сначала должен был встать на резиновый коврик и надеть резиновые перчатки. Но на коврике давно стояла здоровенная кадка с пальмой, а где искать перчатки я даже не представлял. Отодвинув стопку бумаг, я добрался до тумблера. Рядом с ним стояла фотография пушистого кота в рамке. «Сибирский или персидский?» — некстати подумал я.

И с этой мыслью рванул тумблер на себя.

Со всех сторон полетели искры, лабораторию стало заволакивать дымом. Красная кнопка пропала из поля зрения, и я ткнул куда-то наугад. Судя по всему, промазал. Ткнул ещё раз и рука моя провалилась в абсолютную пустоту.

Система оповещения тоже затихла, и даже звуков искрящего оборудования больше не было. Только тишина. Неприятная, звонкая тишина.

***

Я лежал. Навзничь, раскинув руки как крылья. Ладони горели огнём, часть лица, к слову сказать, тоже. Вокруг была странная, заполненная неясным багровым туманом темнота, по которой перекатывались размытые тени. Спина, как и шея, затекла. Надо бы пошевелиться, размять мышцы, посмотреть, почему так болят ладони. Но идея казалась плохой. И я лежал, оттягивая момент, когда придется не только пошевелиться, но и вспомнить то, что вспоминать не хотелось. Судя по всему, катастрофа случилась, и не исключено, что именно я в ней виноват.

Прислушиваясь к шорохам, я ощущал легкие прикосновения к своему лицу... Стоп! Прикосновения? Крысы!

Внутри себя я громко заорал от страха и, распахнув глаза, резко сел, оглядываясь по сторонам.

Надо мной раскинулось небо. Голубое, украшенное легкими перистыми облачками. Красивое. Как в детстве. Взрослые не успевают смотреть на небо, носятся по своим важным делам, смотрят под ноги, чтобы не споткнуться. Я вот тоже давно не видел неба.

Ещё раз вздохнув, решился и скосил глаза в ту сторону, где особенно сильно чувствовал прикосновения. И заржал. Страшная, страшная сила меня трогала! Ой, боюсь — не могу. Я провел рукой по мягким кончикам ковыля. Вокруг, куда только хватало глаз, простиралось поле. Тёплый, летний ветерок создавал на нем волны, и оно словно плыло к горизонту.

— Смешно, — сказал я вслух. — Где лаборатория-то? Где город? Я что, взорвал всё настолько капитально, что — вон, даже ковыль вырасти успел?

Ну правда же, смешно! Видимо, действительно взорвал. И сам, то ли при смерти, то ли вообще умер, и вот это бесконечное небо и бесконечный ковыль — и есть тот самый свет в конце туннеля.

Шагов за спиной я не услышал, поэтому на звук голоса подскочил как ужаленный.

— О, очухался, молодяжнек.

За моей спиной стояла симпатичная деваха. Невысокая, в светлых холщовых штанах и такой же рубахе широкого кроя, невпопад украшенной вышивкой. Как-будто рубаху не вышивали, а испачкали нитками яркого цвета. Русые волосы были завязаны в тугой узел. Голубые глаза на загорелом лице светились, словно два драгоценных камня.

— Што молчишь? Не разумеешь меня? — деваха вздернула брови. — Али калечный?

— Ничего я не калечный, — встав, я стряхнул с одежды траву и землю. — Где мы вообще, что это за место?

— Тю-ю-ю, — протянула она. — А говоришь не калечный. Слободка це ж. А ты откель?

— Из города.

— Города? — деваха удивленно вскинула брови. — Не знаю за Город. Пешком тут только до Слободки можно податься. Коли с паромщиком столкуешься, то до Новосёлки, или вон Вёска за болотами. Города не знаю.

— Ла-а-адно...

Я огляделся. Черт! Кругом ковыль, куда идти?

— Слышь, молодяжнек, как кличут-то тебя?

— Юра, — автоматически ответил я.

— Юра, — деваха расхохоталась. — И имя у тебя калечное. А я Агриппина. Пойдём-ка до хоромы. Мазь наложу, пока рубцы не образовались.

Только тут я вспомнил, как сильно болят руки. Развернув ладони вверх, уставился на ожоги. До обугливания дело не дошло, но волдыри, похоже, заработал. Неприятно.

— Пойдём, — деваха махнула рукой и скользнула на едва заметную в траве тропку.

Оставаться в поле было бессмысленно, впрочем, как и идти самому куда глаза глядят. Поплелся за ней.

— Эй, Агриппина, — окликнул её, когда вдалеке показались деревенские срубы. — А не боишься меня в хоромы-то вести? Вдруг я злодей какой, убью, ограблю?

— Меня? — с интересом уточнила деваха. — Ну, попробуй. Ещё не бывало у нас, чтобы на травницу кто-то нападал. Да и Василий, если что, подсобит. Не тебе.

Показав мне длинный язык, она прибавила шаг.

«Ах, у нас там ещё и Василий», — пробурчал я себе под нос.

Ковыльное поле закончилось, после него обычная трава казалась жиденькой и унылой. Но идти сразу стало легче. Домик травницы ютился на самом краю деревеньки. С одной стороны его огибал ковыль, с другой — подступал лес. Настолько густой и мрачный, что казалось, именно в нём рождаются сумерки, только потом выплескиваясь на небо. Тёмные стволы, тёмные кроны. Деревья выглядели незнакомыми, но, правда, глубоких познаний в ботанике у меня никогда не было. Не ёлки и не березы, в общем.

Пока я разглядывал окрестности, не заметил, как подошли к дому. Без всяких приглашений травница дернула меня за руку и почти потащила внутрь. «Как баба Яга, на съедение», — подумал я, проваливаясь в тёмный дверной проем.

Глава 2

Первым пришёл запах. Глаза не успели перестроиться, носу же свет не требовался. Он ведь нюхает, а не смотрит. Меня словно ударили, и я непроизвольно отшатнулся. Даже в маминой аптеке, на складе которой я иногда бывал, не стояло такого мощного и плотного аромата. Складывалось впечатление, что кто-то взял поле, где я недавно очнулся, каким-то образом выжал из него концентрат всех трав, а потом запихнул получившееся в небольшие сени. Голова закружилась. Я закашлялся.

— Муха в рот попала? — ехидно спросила Агриппина.

Я промолчал, бросив на деваху суровый взгляд. Глаза чуть привыкли к полутьме, но очертания её лица ещё плыли, сливаясь в пятно.

Послышался шорох, и я успел заметить метнувшуюся в горницу серую тень. «В горницу»? Интересно, давно я стал мыслить, словно сказочный герой? И кто это был? Может, деваха двортерьера блохастого приютила? Им меня и пугала. Только не тянет как-то Василий на грозного защитника. Хоть побрехал бы для приличия. Обидно, право слово.

Я осмотрелся. Под потолком сушились вязанки цветов и трав. С острыми листьями и круглыми, длинными и короткими, колючими и не очень. Соцветия яркие — синие, жёлтые, красные, малиновые. Краски такие насыщенные, что даже темноте не удаётся их полностью поглотить. При свете дня, наверное, красота неописуемая! Интересно, названия у них такие же полнотелые, как и внешний вид? Например, «пламяцвет луговой душистый» или «лазурит лекарственный бирюзовый».

Я опознал только пижму. С ней у меня связана неприятная история из детства. Решил я Дашку из 6В закадрить. Ничего лучше не придумал, чем подарить цветов. Девчонки на них падкие, вот сердце красавицы сразу и растает. В расчётах одна ошибка обнаружилась: дыра в бюджете. Все деньги давно в любимой игрухе спущены, родители лишних не дадут. Знают, что потрачу туда же. Тогда меня и посетила гениальная мысль: у соседки с первого этажа, Маргариты Львовны, под окнами палисадничек. Так, для души. Другие жильцы не возражали, управляйка претензий не предъявляла. Возится себе человек, зачем мешать?! Эстетически цветник посреди бетонных коробок гораздо лучше безликой газонки.

Несложно догадаться, что задумал я ту клумбу проредить слегка. Тут цветочек, там цветочек, уже и букет готов. Дождался ночи, прокрался, начал вершить своё преступление. А за день до этого тётя Рита прополку делала, всякие сорняки и прочие дикорастущие травы выдёргивала, чтоб питомцам её жилось вольготнее. Вырванное из земли рядом с клумбой сложила подсохнуть. Или убрать забыла, не помню.

Тянусь я, значит, за очередной розой, вдруг слышу: «Попался, скотина!» Поворачиваюсь и получаю по мордасам пучком тех самых трав, которые в куче лежали. Потом — ещё, ещё и ещё. Бросился бежать, а всё равно ещё и по заднице успел отхватить. Шустрая соседка оказалась, метров сто за мной гналась. Слава богу, лица не разглядела.

Название-то я почему запомнил: она потом моей маме рассказывала, что, обнаружив воришку, набрала охапку пижмы... Дальше вы знаете, пересказывать не нужно.

По центру стен Агриппина (или таинственный Василий?) приладила полки, загромоздив их всевозможными горшками, кувшинами и другой глиняной посудой. Ниже стояли высокие плетёные корзины, закрытые тканью, и пузатые бочки, перетянутые железными обручами. Я подобные в музее народного творчества видел. Занесло же меня в сельскую глушь!

— Уснул? — деваха помахала у меня перед лицом рукой. — Поспи, поспи, опехтий, чай, лечить тебя не надобно, зелья да мази твоим ранам не требуются!

Я тряхнул головой, последовав за Агриппиной. Жилая часть избы словно сошла с картинок к сборникам русских народных сказок: слегка подкопчённая печь, где тлели слабые угли, поддерживая температуру поставленного рядом с ними чугунка, ухват, снова полки с посудой и утварью, массивный стол, напоминавший самку неведомого зверя, под брюхом которой спрятались два детёныша-табурета, лавка у окна, прялка. Осталось обнаружить в углу лягушачью шкуру, чтобы совсем умом тронуться.

Деваха указала на лавку. Я послушно уселся. Она же взяла ступу, вышла в сени, потом вернулась и принялась толочь то, что туда только что набросала, потёртым пестиком, мурлыча себе под нос то ли заговоры, то ли собственные мысли. Последнее казалось более вероятным: мне удалось разобрать обрывки фраз про «ощипанного сокола» и «молодяжнечка блаженного». Очень хотелось в неё чем-нибудь запустить, но в ответ легко прилетит ступа, так что лучше посижу, презрительно отвернувшись к окну.

— Давай грабли свои увечные, — сказала она наконец, — исцелять тебя будем!

Я протянул ей руки. Несмотря на то, что Агриппина надо мной постоянно подтрунивала, действовала она чётко, профессионально и со всей осторожностью. Прикосновения аккуратные, почти нежные, никакой боли или дискомфорта... Я зажмурился и разомлел. Но буквально через минуту завопил, ощутив, что, судя по всему, в кисти впился иглозубый рукогрыз из семейства человекоистязателей.

— А-а-а!!!

— Чего вопишь-то, как малявка некормленая?! Мазь твою боль высасывает, здоровьем тебя наполняет!

Я посмотрел на ладони, ожидая увидеть обугленные кости, но с удивлением обнаружил, что волдыри и покраснение практически пропали. Уж насколько у нас развита медицина, а подобное я встречаю впервые.

— Ты волшебница? — поинтересовался я.

— Говорю же, травница! Наперво запомнить сложно? Я тебе пяток-десяток раз повторю, с меня не убудет!

Не обратив внимания на колкость, я хлопнул себя по лбу. Поморщился. Боль ещё отдавалась. Важно другое! Телефон-то в кармане! Вот я болван! Вытащил его, разблокировал. Нет сети. Хорошо, что заряжал недавно. Батарея всего наполовину разряжена.

— Слушай, — обратился я к девахе, — а у тебя вай-фая нет случайно? Сеть не ловит почему-то, наверное, зона покрытия у моего оператора тут отсутствует. Я бы подрубился, по картам геолокацию определил, а потом такси бы вызвал, чтоб до города добраться.

— Ты с кем разговаривал-то сейчас? — Агриппина потрогала мой лоб. — Не горячий. Бредить не должен. Или по-заморски болтаешь, или слова на лету выдумываешь. «Вай-фая»! У нас через дом Федька-дурачок живёт. Тоже всякое бормочет. Наверняка лучшими друзьями с ним станете!

Взяла ухват, подцепила чугунок, изящно перекинув его на стол. Почему изящно? Не знаю. В её простых движениях была необъяснимая грация, не встречавшаяся мне ранее у других людей. Большинство из нас делает что-то не задумываясь, на автомате, когда тело само выбирает, как приложить минимум усилий для достижения оптимального результата. Девушка же... Да, теперь язык не поворачивался назвать её «девахой», похоже, наоборот, просчитывала, как сделать красиво, но максимально естественно, дабы не оказаться заподозренной в нарочитости.

— Подкрепись. Репа пареная. Хватай, не робей! Она не горячая. Тёплая.

Я ухватил один из золотистых клубней, надкусил... М-м-м! Вкуснотища! Я никогда раньше не пробовал репу. На вкус похоже на сладкую картошку. Нет!

— Напоминает батат! — воскликнул я.

Агриппина взяла ложку и треснула меня по лбу.

— Когда я ем, я глух и нем! — назидательно проговорила она.

— Ну да, — пробурчал я. — Закрой рот и ешь суп.

— Што? — то ли не расслышала, то ли прикинулась глухой травница.

Болтать больше не хотелось. Доедал я молча. Добавки себе прихватил. Тянул время: надо решить, что делать дальше. Оставаться на ночь мне никто не предлагал. Подлечили, накормили, а дальше выставят за порог. И куда мне, назад в ковыль возвращаться, следы своей лаборатории разыскивать? Бесперспективняк. А ночевать под открытым небом страшно. Поле ещё ничего, а лес зловещий.

Попроситься самому на ночь остаться? Это нарваться на очередные насмешки. «Вот молодяжнеки пошли, лес им страшный!» Как пить дать, так и скажет. Василия своего наконец-то позовет, чтобы вместе ржать.

— Ну, што надумал, калечный? Мысль-то смотрю посещала тебя, — Агриппина, уткнув руки в бока, насмешливо вскинула брови.

— Переночевать можно? — взмолился я, на всякий случай протягивая руку к чугунку с репой. — Пожалуйста.

— Можно, — легко согласилась девушка. — В кладовке тебя запру, штоб по хороме не шастал.

Я ошеломлённо заморгал.

— Испужался? — засмеялась Агриппина. — Не запру. Ты ж у меня там все припасы сожрёшь. Вон, репу уже по карманам распихал, не успела отвернуться. На лавке спать постелю. А Василий за тобой присмотрит.

Глава 3

Если вы подумали, что за ночлег не пришлось платить, то я вас разочарую. Не успела ещё магия доброты рассеяться, как мне вручили два ведра и, задумайтесь, коромысло!

— Дров нарубить не наказываю, пусть раны заживут, а водицы натаскать, тут и дитятя справится. И поленьев потом приволоки. Снеди разной наготовлю, коль постояльцы у нас завелись.

Травница подтолкнула меня к двери.

— Што встал-то?! Топай. За плетень выйдешь, полверсты на восход махнёшь, там колодец и обнаружишь. Токмо не сверзнись туда, вылавливать не стану.

Я уныло поплёлся выполнять задание. Возникало ощущение, что я сейчас играю в РПГ, где мне ещё долго предстоит качать своего перса, выполняя нелепые задания для получения нищенских очков опыта. Нормальный квест ещё нескоро дадут. Вряд ли раньше пятого уровня.

Слава богу, дом Агриппины стоял на краю поселения. Никто на меня не таращился, собаки не лаяли, а дети не кидались залепушными яблоками. Или вообще какой-нибудь плечистый парняга мог бы подвалить да поинтересоваться — кого в деревне знаю, и как в избу правильно входить нужно... Нет уж, нет уж. Знакомиться с селянами я не спешил. Явно живут по собственному укладу, в котором я не разбираюсь. Нарушу что-нибудь — башку отшибут. Пожалуй, пусть меня травница дальше за дебила держит. Глядишь, ни у кого на меня рука не поднимется.

Под невесёлые мысли я добрался до колодца, чтобы покрыть себя несмываемым позором.

Несчастные два ведра я принёс только с пятой попытки. То плохо крепил на коромысле, то спотыкался, разливая воду на себя и пыльную дорогу. Увидев меня, измазанного и промокшего, Агриппина закатилась таким смехом, что возникли подозрения относительно трав, которые она собирает. Уж не покуривает ли втихаря запрещёночку? Вот сдам её участковому, будет знать!

Девушка, продолжая похрюкивать, вытерла выступившие от хохота слезы.

— Ты как до стольких лет дожил, горе луковое? — она подхватила коромысло и вызволила меня из-под его тяжести. — На печи сидел, а мамка с тятькой петушками сахарными угощали, крендельками потчевали, пылинки с чадушки сдували? Эх... Помощник из тебя, што из кутьки — дудка. Хорошо, топор не дала. Убился бы махом. Иди в дом, кафтан свой у печки разложи, пусть сушится. Ой, сызнова сомом таращится да пастью хлопает! Дам я тебе тряпок срам прикрыть! Нешто мне им любоваться приятно будет!

***

Одежда сохла. Я сидел у окна, закутавшись в выданную мне дерюгу и глядя на наползающие сумерки. Солнце уже провалилось за горизонт, но ещё не потухло, подсвечивая облака оранжевым. В воздухе плясали комары-толкунчики. Я всегда поражался их танцам, наглядно демонстрировавшим броуновское движение частиц. Конечно, насекомые — не молекулы, но объяснить на их примере школотрону нудятину из физики вполне реально.

— А почему они в избу не залетают? — спросил я. — Ни комары, ни мухи, ни прочая гадость с крылышками. Ты даже ставни не прикрываешь. Занавески раздвинуты, опять же.

— Заговор наложила, — пояснила Агриппина. — Вот и не суются.

Она устроилась за прялкой, ловко перебирая пальцами, превращавшими всклокоченную шерсть в лохматую нить, которую девушка потом наматывала на веретено.

— Я... — травница умолкла, прислушавшись.

Скрипнула дверь, затем в сенях что-то глухо стукнуло. Секундой позже раздался грохот падающей посуды, сопровождавшийся чьими-то неразборчивыми ругательствами.

— Явился не запылился! — воскликнула Агриппина и выбежала из горницы.

— Агриппинушка, голубка моя! — пробубнил заплетающийся бас. — Вот и Васютка нагрянул!

— Опять нажрался, окаянный?! — в голосе девушки появились мерзкие сварливые ноты. — Скотина ты безрогая! Всю жизнь мне испоганил! Когда ж это закончится?!

— Не могу я, понимаешь, не могу! Мочи больше нет! Раньше-то красавиц был, статный, крепкий, взгляд пылает! А сейчас гляну на своё отражение, и утопиться хочется.

— Смотрю, ты и утопился. Сколько? Бочку опорожнил аль две?!

— Не бранись, хозяюшка! Единственную капельку на язык капнул да кружку понюхал.

Что-то опять загремело. Я замер, вслушиваясь в аудиоспектакль под названием «семейная драма». Васян, оказывается, пьянь редкостная! Нужно у Агриппины узнать, где в деревне выпивку достать можно. Он завтра с похмелья проснётся, я же ему пивка холодненького подгоню или сидра. Сразу и подружимся.

Вернулась травница. Растрёпанная, раскрасневшаяся. Взор потупила. С чего б, интересно?

— Ты, молодяжнек, не подумай лишнего, — глаз не подняла, говорит заискивающе, — Василий хороший. Держится строго три луны, на четвёртую срывается. Тяжко ему. Смириться с потерей не желает. Вот и пьёт иногда. А мне по утрам слушай: «Лебёдушка моя, снеси водицы студёной доброму молодцу перед смертью! Пришёл час расставания! Схорони меня под дубом столетним, навещай по праздникам!»

— Юрой меня зовут, — напомнил я. — Где, говоришь, кладовка у тебя?

— Кладовка?.. — не поняла девушка.

— Василий-то в слюни упоролся. Сторожить меня некому, запирай на ночь.

— Упоролся в слюни... Метко подмечено, запомню... Юра... Ты на печку полезай. Перина мягкая, уснёшь быстро. Мне она в ночь не надобна. До зорьки с пропойцей на сеновале проторчу. А ты почивай. Лучину загаси обязательно, а не то пожар учинишь!

Ушла. Я задул лучину, потом влез на печь. Не обманула. Перина оказалась необычайно мягкой, буквально засасывающей в себя. От неё пахло сдобой, сегодняшней репой, пряными травами... А ещё сюда примешивался едва уловимый запах женского тела. Он оказался настолько приятным, почти родным, что я зарылся лицом в мягкие складки и мгновенно провалился в сон.

Глазам предстала картинка, напоминавшая кат-сцену. Несуществующая камера ходила из стороны в сторону, показывая тёмное помещение. Вот лежит моё тело, вот печка, вот стол табуреты и лавка... Постойте, кто же стоит посреди горницы?! Мама! Я видел её со спины, но сразу узнал. Обрадовался, будто ребёнок, хотя всё ещё в глубине души дулся на то, что она поддержала отца, назвавшего меня неудачником. Волосы матери странно шевелились. Нет, не на ветру или от сквозняка. В движениях присутствовало нечто неестественное. Я крутанул колесо несуществующей мышки, приблизив картинку, всмотрелся и заорал. В маминых волосах, оказавшихся спутанными клочками паутины, копошились крупные лоснящиеся пауки. Каждый раз, когда они шевелились, раздавался звук, напоминавший металлический скрежет по стеклу.

Разбуженный собственным криком я подпрыгнул, свалился с печи, и в тот же момент «камера» вновь вернулась к виду от первого лица. Я вытер пот, успокоил дыхание. Приснится же дрянь! Потом взглянул в окно и потерял дар речи. Там, едва подсвечиваемый луной, клокотал и перекатывался густой туман. Он не подступал к самому дому, словно чего-то опасаясь, и между избой и границей мглы колыхалась полупрозрачная дымка. Дальше всё утопало в белёсом мареве, поглотившем окрестности.

Мной овладело необъяснимое любопытство. Даже не пытаясь воспользоваться дверью, я вылез в окно, приземлившись босыми ногами на мокрую землю. Повёл плечами. Холодно! Расстояние до «облака», по моим прикидкам, составляло метров семь. Я посмотрел наверх. Нет, это не облако. Колодец тумана, края которого теряются в ночных небесах.

Шаг, другой... Внезапно стена тумана придвинулась, или это я неведомым образом перенёсся в пространстве, ткнувшись носом во что-то плотное и пружинящее. Провёл ладонью по поверхности, убедившись, что так и есть. Мглу будто покрывала влажная плёнка, отталкивавшая руку назад. Я надавил сильнее, пальцы ощутили сопротивление, тем не менее, начали погружаться внутрь. Хлюпнуло. Рука провалилась по локоть. Лишь бы никто не пожал. Иначе инфаркт гарантирован.

Её не пожали. Облизнули. Чей-то язык, полностью накрывший ладонь и выступивший за её пределы, медленно прошёлся по поверхности кожи, давая возможность каждому сосочку насладиться вкусом соли и пота. «Как куском тухлого мяса провели», — мелькнула мысль. Вслед за ней в глубине тумана кто-то сладко причмокнул.

Я ощутил резкую боль в гортани. Её разрывало и жгло. И лишь потом до меня дошло, что я ору на пределах возможностей голосовых связок. Во рту появился привкус крови, уши заложило, в глазах помутнело. В спину ударило, я ощутил, как меня волочёт вглубь тумана.

Темнота.

Глава 4

Вокруг перекатывался многоголосый рык. Низкий, утробный, достающий вибрациями до самых костей. Раздавался жуткой музыкой, сотрясая меня всего. Рык вытряхивал меня из тела. Требовал, чтобы я немедленно покинул его, и стал бесплотным духом. Он тянул во тьму, в небытие. Не позволял вспомнить, кто я. И что я есть.

Тьма разрывала на части, потрошила, выворачивала наизнанку. Бурлила вокруг вздохами, шёпотом, скрипами, скрежетом миллиардов паучьих лапок.

Но вдруг знакомый травяной запах ударил в нос. Я ухватился за него, как за соломинку, сосредоточился. Что же так пахло совсем недавно? Один из запахов в сенях у травницы — сплетённый с огромным числом других, — сейчас расплетался из этой толстой сложной косы, чтобы потянуть меня за собой, тончайшей нитью.

Я держался за этот терпкий, дразнящий аромат, и словно шёл за ним. Хотя не мог пока ни вернуть ощущение тела, ни увидеть что-то. Звуки стали слабеть, рык теперь не пробивал череп, пытаясь добраться до мозга. Меня перестало рвать на части, и воспоминания, кружась, залистопадили перед глазами.

Лаборатория, дежурство, спёрли ужин, тревога, кадка на коврике, рубильник... Твою же котью мать! В голове закружило сильнее: Агриппина с её травами и загадочным забулдыгой Василием, дом на краю села, сон на печи, кошмар и туман...

Туман, в который меня понесло — в одних трусах, за каким-то лысым чёртом. Нет, ладно бы, действительно за чёртом погнался! Зачем же я сюда полез?

В глазах чуть прояснилось. Вокруг сиреневатый туман, сквозь густые клубы с трудом пробивается намёк на лунный свет. Вижу траву под босыми ногами, ручей впереди, несколько валунов, отбрасывающих неверные, еле заметные тени.

Руку, которой проверял туман на ощупь, неприятно щипало. Взглянув на неё, я поморщился. Толком не видно, но она будто в слизи. Чертыхнувшись, вытер о траву, как смог. Ногти грызть сегодня точно не буду.

Звуки стихли, но не исчезли. Со всех сторон доносился бессвязный шепоток, тихий шелест и на грани слуха — скрежетание паучьих лапок из моего кошмара. Странно, в таком густом тумане звуки распространяться не должны. Может, это у меня в голове?

Передёрнув плечами, я ощутил, как мурашки дыбят волосы на затылке и руках. Как бы дорогу к дому отыскать? И поглубже закопать воспоминание о языке, облизнувшем мою руку, хотя бы до момента, когда вернусь в дом травницы. Найдётся же у неё чего покрепче, нервишки в порядок привести? Напиться, как Василий, и забыться на печи.

Покрутившись, понял, что визуальная информация сейчас бесполезна. Вокруг туман, сквозь который видно не дальше метра. Слух тоже не помощник, наоборот. От звуков морозная жуть пробирает до костей. Да ещё и холод ночной.

— Ну а что тут у нас под ногами? — шёпотом поинтересовался я, чтобы собственный голос отвлек от страха.

Получилось не очень, уж больно странно он прозвучал. Заткнулся, дальше действуя молча. Разглядел в паре шагов следы волочения — как в детективных сериалах говорят. Пошёл по ним, нервно оглядываясь и прислушиваясь.

И чуть не врезался лбом в ствол дерева. Ощупал, понял, что крупное, руками не охватить. Походил вокруг. Похоже, я в лесу. Деревья хвойные и лиственные, ковер из еловых иголок под ногами. Как я его сразу не заметил? Почувствовав подступающую панику — я в лесной чаще, — глубоко вздохнул, успокаивая дыхание. Отставить. Паника мне сейчас точно не поможет. Возвращаюсь к следу.

Дальше шёл по лесу довольно долго. Неглубокие овражики, ручьи, камни, кочки. Если какая-то тварь столько меня тащила, да по пересечённой местности, на теле живого места быть не должно. Странно, что ничего не болит. Логичный вопрос, почему я не сожран, оставлю для попойки. Теперь не сомневаюсь — она у меня будет. И собутыльник найдется. Будет Агриппина потом нас обоих веником охаживать да по избе гонять.

Хруст! Я быстро глянул туда, откуда он раздался, и на пределе видимости в густом тумане различил мелькнувшую фигурку. Знакомую грацией движений и одеждой. Травница?!

Хотел позвать её, но вдруг остановился. Что она делает в лесу? Я-то понятно — меня скотина какая-то утащила против воли. Секунда — и девушка исчезла в клочьях тумана. Теперь поздно звать, даже если решусь.

Что ж, может, её тоже утащили, а она отбилась и теперь ищет дорогу к дому? Почему же идет в обратную сторону? И довольно уверенно. Ладно, она местная. Здесь эти туманы могут быть обычным явлением. Что, если она свои травы колдовские таким манером собирает? Вот вернусь и расспрошу её, пока будет меня отпаивать настойками да самогоном.

В мечтах я зазевался и споткнулся обо что-то мягкое. Почти упал, но успел выставить руки. Поднялся, обернувшись, и обмер. Коровья туша! Местами обглодана до костей, местами — остатки потрохов, мяса, шкуры. Вокруг по земле разлилось тёмное пятно. Кровь? К горлу подкатил тошнотный ком. С трудом удержавшись, я попятился. Провел ладонями по лицу, пытаясь избавиться от ощущения онемения в губах.

На ладонях осталось что-то мокрое, и я вытер их о трусы. Наверное, запачкал в крови, когда коснулся земли. Чёрт! Это ж я лицо только что в кровище измазал. Умыться бы. Огляделся, нашел след волочения, убедился, что не иду туда, где уже был. Пошёл снова по следу, теперь внимательно смотря под ноги и не забывая оглядываться. Если эта тварь сожрала корову, я ей на один зубок. Может, это меня и спасло? Но терять бдительность не стоит.

Издалека послышались приглушённые голоса. А посторонние звуки — бессвязный шёпот, скрежет, шелест, — почти исчезли. Я и не заметил, в какой момент. Людские голоса слышны будто сквозь вату, но по интонациям понятно, что кричат и суетятся. Наверное, я рядом с селом. Почти дошёл! Теперь бы в таком виде ни с кем не познакомиться. А то народ сейчас напуган, встревожен. С вилами, небось, вышли скотину защищать. Не то, что я — труселя вместо оружия.

Ух ты, везение какое! Ещё ручей. Я отошёл в сторону от следа, склонился над тихо журчащей водой. Отражение подтвердило: морда вся измазана чем-то тёмным. В тусклом лунном свете цвет не виден, но понятно, что кровь. Да, выходить из тумана, не умывшись, будет ошибкой. Напряженно рассмеявшись, я обмыл лицо и руки.

Пройдя несколько шагов, с облегчением увидел, что след оборвался, а колышущееся марево рассеивается. Вышел из него — словно вынырнул с глубины. Возникло ощущение перепада давления в ушах. Даже захотелось продуться. Но, помня о том, что на руках моих и слизь была, и кровь, решил, что не стану трогать сейчас лицо. Сначала их стоит обработать спиртом или местным аналогом. Чем-то же Василий остаканивался?

Из прозрачной дымки проступили очертания дома, через окно которого я неосмотрительно выскочил в туман. Стоп. Кажется, рядом с крыльцом стояла бочка с дождевой водой. Умоюсь и руки помою по второму кругу. Здесь посветлее. Луна ещё ярка, и судя по небу — скоро восход. Я пошёл вокруг дома, выглянул из-за угла и застыл.

Агриппина, что-то нашёптывая себе под нос, мылась прямо в бочке. По телу ее гуляли лунные блики, высвечивая то красивую грудь, то плавный изгиб плеч, то гладкую спину. Игра теней и света на её коже заворожила так, что я не заметил, как зародился рассвет. Узкая красная полоса возникла на горизонте, луна побледнела, а в небе разлилось розоватое свечение, меняя цвет облаков. Девушка выбралась из бочки ко мне спиной и подхватила с лавки мягкую ткань, обтереться.

Быстро же она обернулась, и как-то мимо меня вперёд прошла. Впрочем, в таком тумане...

Крадучись, я направился в обратную сторону, к окну. Но надеть высохшие брюки, и забраться не замеченным на печь мне не дали.

Глава 5

— В окошко ходить — это дело, гость незваный. Одобряю. Сам люблю, в окошко-то.

Бас не заплетался так сильно, как накануне, но звучал всё ещё нетрезво. Я замер у окна. Только успел влезть, глаза к полумраку не привыкли. Ох, Василий, не вовремя ты и не к месту. Отсыпался бы на сеновале.

Раздалось хлюпанье, словно кто-то глотал жидкость. Шумный выдох. И опять слегка нетрезвый бас:

— Вкусный же рассол у Агриппинушки родимой! Аки водица спасительная льётся по истерзанному горлу, к жизни возвращая.

Обладатель голоса тихо хрюкнул, икнул и продолжил шумно возвращаться к жизни. А ко мне вернулось зрение, и я старательно всматривался в темноту над печью, откуда доносились все эти звуки.

— Вот скажи мне, добрый молодец, пошто кривда окаянная в мире творится?! Чтобы я — писаный красавец, огонь в глазах, да в такую скотину превратился! А добрая моя хозяюшка-голубушка терпит меня. Душой — ангелица, право слово! Хоть и любит приложить катанками для порядку.

Кажется, знакомство плавно переходит в исповедь, а я до сих пор не вижу владельца басовитого голоса. Пьяные нотки ослабели, им на смену пришли интонации вины и чистосердечного раскаяния. Так искренне раскаиваются только алкоголики, пьющие с завидной регулярностью. И с не менее завидной регулярностью каждый раз обещающие родным, что вот этот был — точно последний.

Нащупав брюки, я присел на скамью и надел их. Накинул сверху рубашку. Так-то лучше. Не светить же грязным бельём после приключений в тумане. Одевшись, подошёл к печи поближе. Пора рассмотреть страдальца.

Серый упитанный кот, сидящий на печи совершенно по-человечески, свесив задние лапы, держал в передних глиняный кувшин. Чуть окосевшим взглядом осмотрел меня с ног до головы. Дёрнул ухом. Громко икнул.

Я вздрогнул. До меня никак не доходило: это ОН со мной говорит?

Словно затем, чтобы развеять сомнения или добить окончательно, кошачья пасть зашевелилась в такт словам:

— Рассольчику хочешь? — лапы протянули мне кувшин.

Я машинально взял посудину, зачем-то заглянул внутрь, убедившись, что и впрямь — рассол. А потом в глазах потемнело, послышался грохот, вскрик, и всё накрыло тьмой.

Спустя какое-то время из темноты донеслись звуки. Сначала бессвязные. Потом разделились на два голоса — сварливый женский и оправдывающийся басовитый.

— Свинёнок ты окаянный! Што ты гостю казал, почему он обеспамятовал?!

— Голубка моя! Рассольчику только предложил, от души оторвал, угостить хотел!

— А кровь откель у него на лице? Поцарапал?!

— Ни единым коготком не тронул, хозяюшка! Да разве ж это когти? Где ж мои коготочки-то прежние-е-е...

Послышались всхлипывания и короткие подвывания. Кто-то всплеснул ладонями.

— Да что ж это творится! Один в беспамятстве мне половицы вытирает, второй ревёт аки дитятя! До вас ли мне теперь, когда беда такая!

Раздалось шуршание, полилась вода, до меня дошел приятный травяной запах. Траву заварила, меня в чувство приводить?

— А што за беда, Агриппинушка? — сквозь всхлипы и икоту вопросил бас.

— Ты совсем разум потерял, окаянный, за своим пьянством! Не чуешь нешто?!

— Каюсь, ангелица моя долготерпеливая! Только глазоньки раскрыл, дополз до горницы, рассольчику отыскал, добра молодца приветил, покуда он в окошко-то лез. Большего не знаю, не чую!

Молчание. Мое лицо ощупывают нежные пальцы. В голосе слышно напряжение.

— В окошко лез?

— В самое что ни на есть, красавица моя!

— Это откель же он в окошко лез, где ходил, пока я... — Агриппина перешла на шёпот, и я перестал различать слова.

Кажется, она отошла. Я уже совсем пришёл в себя и раздумывал, стоит ли теперь открывать глаза или лучше прикидываться обморочным дальше. Как-то не понравились мне интонации колдуньи в последней фразе.

— А-а-а-а-а!

Ледяная вода плеснула в лицо, вырвав из раздумий. Я резко сел, оглядываясь и закрываясь руками.

— Полно почивать, молодяжнек, — строго пояснила Агриппина, возвышаясь надо мной, сжимая деревянное ведёрко.

Я осмотрел себя — снова всё сушить. Стряхнул воду с рук.

— Дам тебе сухое, не егошись. Только расскажи сначала, где носило тебя, Юра? Откель кровь на лице?

Вот сейчас её голос совсем суровым стал. Куда делся ставший привычным юморной настрой? Ох, надо придумать что-то безобидное, но объясняющее всё. Сказать часть правды — это ведь не ложь? Надеюсь, у нее нет травы — сыворотки правды?

А кот этот? Говорящий. Может, меня проглючило после тумана? Поднял взгляд — нет, не глюк это был. Сидит на скамье за столом, смотрит на меня умильно всё ещё косоватыми глазами. Подпёр лапой морду, усы топорщит, ушами шевелит. Размером — с мейн-куна здорового. Но на вид, самый обычный Васька: серый, в тёмную полоску, глаза ярко-зелёные. И взгляд — разумный, осмысленный. Звери так не смотрят.

Я встал, продолжил отряхиваться от воды и рассола. Пролил на себя, когда упал на радостях от знакомства с говорящим котом.

— Ты с ответом не тяни, Юра. Шибко не люблю я маяться в ожидании, — с угрозой протянула Агриппина, нахмурившись.

— А что отвечать? Ничего такого, проснулся ночью от кошмара, язык прикусил. Кровь растеклась по губе, не глядя вытер, след остался. Темно же. А потом смотрю — туманище! Вышел в окошко, чтобы дверями не скрипеть. Полюбовался, вокруг дома походил. Потом крики услышал из села. И решил, что лучше вернуться. Обратно вошёл так же, через окно. С Василием, вот, познакомился.

— Василием Восьмым Солнцеликим! — важно добавил кот.

Я развел руками, изобразив на лице самое простодушное выражение, на которое был способен. С таким же буду пояснять начальству, почему нажал на рубильник, коврик не подстелив. Кадка, пальма, все дела.

— А в беспамятство пошто упал? Половицы все рассолом залил.

— Так, неожиданно, кота говорящего встретить. Не справился с радостью! Эмоции захлестнули.

Агриппина удивлённо подняла брови. Зато угрожающее выражение сошло с лица.

— Тоже мне, нежданность. Кот говорящий. А пошто б ему не говорить?

Травница прошла в кладовку, вернулась оттуда с тряпичным ворохом и дерюгой.

— Пойди во двор, обмойся. Там вода дождевая в кадке у крыльца. Держи ковш. Этим утрёшься, — она протянула мне деревянный ковш и дерюгу, — а вот сухое, — сунула в руки льняную одежду.

Спрашивать, откуда у неё мужская косоворотка и широкие штаны с ремнём, явно ей не по размеру, я не стал. Схватил всё в охапку, и, радуясь тому, что допрос прекратился, выскочил в сени.

Меня не смутило предложение помыться водой, в которой мылась травница. Даже в голову не пришло подумать о каких-то заразных болезнях. Колдунья была так прекрасна в лунном свете, о чём волноваться? Она болезнь любую излечит, если вдруг угораздит.

У бочки меня всё же ожидал сюрприз. Вода в ней оказалась кристально чистой. Видно древесные узоры и каждую дощечку. Свалив чистую одежду с дерюгой на лавку, я разделся. Начал черпать ковшом воду и поливать себя, оттираясь подобием мочалки из чего-то похожего на спутанные волокна древесной коры.

Солнце встало уже высоко, но до полудня время было. Лето здесь не очень жаркое. Ветерок обдувал мокрое тело, мурашки гуляли по рукам, только чувство облегчения после чистой воды перебить было невозможно. Я уже почти закончил, когда захотелось обмакнуть голову целиком в воду. Взялся за края бочки, наклонился и отдёрнул руку, почувствовав пальцами что-то склизкое.

Пальцы стало печь. Слабо, но заметно. С недоумением осмотрев их, я почувствовал холодок в желудке. Слизь, по ощущениям та же самая, что осталась на руке после облизывания тварью из тумана. Цвет я ночью не разглядел, но на ощупь похожа! Да и бесцветная она оказалась. Я поспешно вытер руку, помыл, начал вытираться насухо дерюгой. Заодно осматривая бочку со всех сторон, внутри и снаружи. Других следов слизи не обнаружил.

Интересно, как эта субстанция оказалась на бочонке, в котором мылась наша с Василием хозяюшка? Она с этой тварью из тумана дружит? Вряд ли побывала у неё в пасти, на травнице ни одной царапинки не разглядел, когда она меня водой поливала. Или следы тщательно скрыла. Раненой она точно не выглядела. Так расспрашивала меня, что я делал за окном... Может, испугалась, что я её видел?

Размышления мои были прерваны самым неожиданным образом. Послышался гомон издалека, я глянул в ту сторону. И обмер. Сюда шла толпа селян. Пока далеко, но рядом с избой травницы других домов не стояло. Значит, все эти люди идут либо к ней, либо дальше — к лесу. В любом случае, если не изменят траекторию, пройдут впритык к ограде.

Я быстренько оделся, собрал шмотье и нырнул в сени. Запнулся о какой-то горшок, ругнулся, и в темноте нащупал дверь в горницу. Открыв её, чуть не столкнулся лбом с Агриппиной, та стремилась выйти наружу. Усмехнулась, пропустила меня, и велела:

— Сиди тут, во двор не суйся, я с ними погутарю.

Глава 6

Оказавшись внутри, я бросил взгляд на Василия. Кот скромно, совершенно по-кошачьи, сидел на лавке и пырил в меня честные зеленые глаза. Рука сама дернулась почесать за ушком, но я вовремя опомнился. Василий Восьмой Солнцеликий, чтоб его!

Швырнув грязную одежду кучкой у входа, я еще раз бросил взгляд на кота и полез в окно. Василий что-то хмыкнул, однако останавливать не стал. Более того, выпрыгнул вслед за мной. Надо же, такая упитанная туша, а приземлилась без единого звука.

Обойдя дом, мы спрятались за кустом, недалеко от калитки. Ладно я, кот-то чего из себя партизана изображает? Или он того, следит за мной? На всякий случай я отодвинулся от него подальше. Кот лишь зыркнул, но с места не сдвинулся.

А между тем, у калитки во всей красе разворачивался народный бунт. Пока только бессмысленный.

— Корову загубили! — стенал какой-то мужик, здоровый, бородатый. Встретил бы такого на улице, даже днем испугался бы.

— Козы все пропали, прямо со двора, — вторила ему бабенка, простоватая на лицо, но ладная фигурой.

— И у меня скотину увели! — сокрушался невысокий дедок, расталкивая локтями толпу.

— Тише вам, — примирительно произнесла травница, — Нече егошиться. Странное ночью случилось, не спорю. Не видали такого ранее, а сейчас есть. Будем разбираться. Скотину свою запирайте лучше. И сами ночью никуда не ходите.

Однако селяне продолжали ныть, пока вдруг той самой бабенке не пришло в голову тему сменить. Она с вызовом ткнула рукой в Агриппину и заголосила так, что умудрилась переорать всю толпу:

— Дролю твоего, к слову, ночью в лесу засекли. Парни сказовали, шлялся в исподнем. Не он ли скотину нашу забил?

Агриппина расхохоталась. Да так обидно, что невыносимо захотелось в нее чем-нибудь кинуть.

— Дро-о-о-оля-то поди себя раньше забьет, чем до скотины доберется, — насмешливо протянула травница. — Немощь он калечная. Не надо наговоров, Машка. Идите с миром, разберуся я.

Бабенка хотела продолжить спор, даже руки в бока уперла, набычилась. Того и гляди лбом на травницу пойдет. Но немного успокоенная толпа начала рассасываться. А без зрителей, оказалось, биться неинтересно, и бабенка сникла.

Некоторое время травница стояла у калитки, провожая людей взглядом, а потом резко развернулась к кустам, в которых мы с Василием засели.

— Сказано тебе, Юра, что было? В хороме сидеть!

Не дождавшись от меня ответа, Агриппина раздраженно развернулась и пошла в дом. Уже у крыльца, обернувшись к кусту, окликнула:

— Васька, идешь? Побаять надо.

Очень хотелось подслушать, о чем они там баять собрались, но я шкурой чувствовал, что выйдет мне это боком. Значит в дом пока соваться не стоит. Продолжать сидеть в кустах тоже было бессмысленно. Кстати, что это за кусты? Вон какие ягоды аппетитные... Бегло оглядев свое укрытие, я не опознал в нем ни смородину, ни крыжовник. Пробовать ягоды не рискнул, хотя они так и просились в рот — вытянутые, красные, гроздями свисающие с тонких, черных как смоль веточек.

С кустов взгляд сам собой перескочил на лес, стоявший за избой. Все такой же мрачный и темный, словно дневной свет туда не пускают. Поднявшись с земли и отряхнув зад, я обошел дом. Нашел то место, с которого вчера разглядывал туман. Ага, вот и калиточка в заборе неприметная отыскалась... Эх, была не была. Нечисти положено шляться по ночам, а сейчас, днем, она должна отсыпаться. Пойду-ка, пройдусь, посмотрю, может, следы какие увижу. Или саму нечисть в овраге найду.

Оглянувшись на дом и убедившись, что никому не нужен, никто не пытается меня остановить, я полез в подлесок. Продрался сквозь кусты и очутился среди темных стволов высоченных деревьев. Лес был мне не рад. Он словно еще больше нахмурился и зароптал, хотя, конечно, это всего лишь ветер раскачивал кроны деревьев. В испуге я оглянулся было назад, но вспомнив обидное «немощь калечная», двинулся вперед, ища следы своего ночного волочения и блуждания.

Лес разговаривал со мной. «Уходи, уходи, уходи», — шептали кроны. Я невольно вздрагивал от каждого звука, чувствуя, как холодок пробирается по позвоночнику.

Солнечные лучи не пробивались к земле, и, казалось бы, теням взяться неоткуда. Но они все равно выглядывали из кустов, лезли из оврагов, плескались в болотине, уходящей вглубь лесной чащи. Я старался не наступать на них. Казалось, что тени только того и ждут, чтобы снова меня куда-то утащить. В итоге, вместо поиска следов, я шел куда глаза глядят, не разбирая дороги, прислушиваясь к каждому шороху. Но даже это не спасло меня, когда, шарахнувшись от очередной тени, я споткнулся и чуть не слетел в овраг. Только тут спохватился, что сюда я пришел совсем не бояться. Огляделся, пытаясь определить, где нахожусь. Однако ничего знакомого вокруг не было!

Выругавшись, я развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел назад. Выйти бы хоть на какое-то понятное место, а оттуда уже можно заняться следами. Но нет, не получалось. Более того, лес начал густеть. Он словно обступал меня, тянулся, затягивал в свою чащу. Уткнувшись в непроходимый бурелом, я остановился. И тут заметил слизь. Ведь та самая! Лежала грязной кляксой на траве, у самого пролеска, склизкой лужей затекая под кусты. Был бы я дома, набрал бы сейчас этой слизи и отнес на анализ в какую-нибудь лабораторию. А здесь что с ней делать?

Присев на корточки, я попробовал слизь понюхать. Никакого специфичного запаха от нее не шло. Трогать лужу не хотелось. Итак, цель достигнута, следы я нашел. Большой молодец, «немощь калечная»! И что теперь с этими следами делать? В карман слизи наложить, или в ладошке в дом нести? А кстати, где дом?..

За спиной что-то хрустнуло, и я подскочил, как ужаленный. Чудом не заорал, вот стыдно бы было вновь опозориться.

Агриппина стояла, подбоченясь, взгляд недобрый. Всю ироничность словно лесным ветром выдуло. Ни одной смешинки в голубых глазах не осталось, лишь колкие сердитые льдинки.

— Ну и? — она вздернула нос, отчего стала казаться выше. — Што кругами по лесу шляешься?

— Погулять вышел. Воздухом подышать. Породы этих... деревьев изучить!

«Зачем я вру?»

В панике я смотрел, как глаза травницы превращаются в узкие щелочки. Как пить дать знает, что вру.

— И што, изучил? — фыркнула она.

Как кошка. Сейчас лапу с когтями достанет — и по лицу.

— Нет, — честно признался я. — Не узнаю деревьев ваших. К другим привык, а эти чужие.

— А там што за лужа? — травница кивнула в сторону слизи.

Стояла все еще напряженная, готовая к броску, но я снова не дал повода. Честно признался:

— Не знаю. Увидел вот, решил посмотреть поближе. Слизняк может оставил?

Травница хмыкнула. И вроде ее отпустило. Поза стала расслабленная и глаза не такие колючие.

— Ладно, пошли, неча по лесу шмыгать. Три круга накрутил и будет.

Агриппина свернула налево, я за ней. И почти сразу оказался возле нашей избушки. Как так-то? Я же тут не один час по лесу ходил, а получается ни в какую чащу не забрел, так и топтался у... хоромы.

Василий бессовестно валялся на полянке перед крыльцом, вытянув длинные лапы и прищурив глаза. Но завидев нас, выгнул спину и, потянувшись, сел.

— Нагулялись? — спросил он так, будто мы на свидание ходили.

Травница зыркнула на Василия глазищами, но ничего не ответила. Вместо этого развернулась ко мне и протянула:

— Ну што, молодяжнек...

Ох, точно, совсем мне не понравится, то, что она сейчас скажет. Хотелось приставными шагами зайти за Василия и прикрыться им. Разве можно в эту умильную морду гадости говорить? Хотя... Она может. Вспомнил я их разговорчики.

— Пора тебе и честь знать, — травница шмыгнула носом. — Времена у нас непростые пришли, не до тебя мне. Так што давай котомку соберем и ступай, Город свой ищи. Али еще чего, што в голову придет.

Кот все так и сидел, не меняя позы и тараща на меня свои честные глаза. К гадалке не ходи, сговор у них. И еще неясно, кто же меня из дому выставляет, Агриппина, или животное это блохастое.

— Никуда я не пойду, — уперся я, лихорадочно соображая, что делать.

Делать-то что?! Да, пригрелся. Нормально мне здесь. И идти некуда. Я бы пожил тут еще немного, а там, глядишь, меня бы отыскали. За рубильник я, конечно, отхвачу по первое число. Но меня с детства учили — не отходить далеко от места, в котором потерялся! А я вполне себе потерялся!

— Что значит — не пойду? — снова прищурилась травница.

— Пожалуйста, — я сделал самые несчастные глаза, на которые артистизма хватило, — Можно я тут еще поживу?

— Не-а.

Развернувшись, травница почесала к крыльцу.

— Мы будем скучать, — издевательски пробасил Василий.

— Я еще пока не ушел, — отфыркнулся я.

И поплелся в дом.

Глава 7

Котомочку Агриппина собрала от души. И еды туда сложила, и водицы. Даже какую-то одежду запихала про запас. Я молча наблюдал, как она суетится. После взял протянутую котомку... и поставил ее на пол у стола.

— Спасибо, душенька, — завел ласково, — Но никуда я не пойду.

— Это моя хата, ты можешь здесь находиться только с дозволения. А я больше не дозволяю.

— С этим надо что-то делать, — кивнул я.

— Счас кота закличу, — пригрозила Агриппина.

— Очень боюсь, — поддержал я угрозу. — Но время пришло. Так что, Агришка, давай, выкладываем карты на стол.

— О чем ты? — травница невинно вскинула брови.

— Туман этот в лесу... Странный, говоришь, не видели его раньше? И какие у тебя мысли? Что это может быть?

— А это не твоего ума дело, — довольно резко ответила Агриппина.

Я серьезно задумался, не выложить ли мне первому все, что я видел и запомнил в лесу. Но тут травница тряхнула головой и сказала с упреком:

— Пока ты тут не появился, никаких туманов у нас не было. Не знаю, што ты такое, но эта деревня под моей защитой. Так што — бери котомочку и ищи себе другое пристанище. Там и твори свои непотребства.

— Ух, — неприятно удивился я. — Даже так?

Кота я услышал. Мягко ступая, он прошелся за моей спиной, обозначая свое присутствие. Кот — алкоголик, Агриппина — лгунья. Дурацкий сельский мир. Как же мне хотелось домой! Может, правда, к черту эту хорому с ее незамысловатым уютом, который затягивает. И бабу дурную! Я скользнул глазами по симпатичному личику, ладной фигурке, давя вздох сожаления. Нужно вернуться через ковыль на холм, где деваха меня подобрала. Вдруг там уже наши суетятся.

— Ладно, — я подхватил котомку. — Бывайте.

Уверенно пошел к выходу. Краем глаза успел заметить, как на лице травницы промелькнуло удивление, и усмехнулся, радуясь, что усмешку она не видит.

За калиткой сразу направился в сторону ковыльного поля. Несколько раз оглянувшись, пришел к выводу, что слежки нет и решительно свернул от поля в сторону пролеска. Там в кустах, пристроил котомку — может и сгодится еще. Глянул на небо. Вечерело, но до заката время еще есть. Вот и отличненько. Достал из мешка пирог. Как его Агриппина называла? Загибенник, во. Надломил, глянуть на начинку — сытная, мясо с картошкой и какой-то зеленью.

Надо бы составить план действий, а то я вечно сначала делаю, потом думаю. Но план в голову приходить отказывался. Пирожки закончились. Над полем вставала полная луна. Еще не стемнело, но ее это не смущало. Я глянул в сторону леса. Тумана не было, значит, еще рано.

Нащупал в котомке свою старую одежду, сунул руку в карман джинсов и нашел телефон. Я его выключил, еще когда обнаружил отсутствие вай-фая и розеток, чтобы сберечь заряд аккумулятора. Но сегодня телефон мне нужен. Включил, убедился, что все работает, и переложил в карман штанов.

Бросил взгляд на небо и обомлел. Над полем вставала вторая луна. «Етить-колотить», — промелькнуло в голове.

Темнеть стало быстрее. Я аккуратно, кустами, вернулся к дому травницы.

Кот валялся на окне, помахивая пушистым серым хвостом. То ли злился, то ли сон отгонял, пойди пойми. Агриппина во дворе намазывалась какой-то мазью. Лицо, волосы, все открытые части тела покрывала ею на совесть, по одежде же сделала лишь несколько мазков.

Кот вскинул пушистую морду и уставился сквозь забор прямо на меня. Вот скотина полосатая. Хотя я не был уверен, что он меня видит, все-таки показал коту кулак, и хвост заходил ходуном с удвоенной силой.

— Я ушла, — крикнула травница коту, поставив банку с мазью на крыльцо. — Сторожи хорому!

Глянув, как она скользнула в сторону леса, я прямо перед мордой кота перемахнул через забор.

Василий зашипел и встопорщил шерсть. Ну что твой тигр лютый.

— Да брось, Васька, — миролюбиво произнес я. — Холодает вечером. Я попросить пришел. Нет ли настойки или наливочки какой для согрева?

Кот моргнул. Раз, другой. Потом очень по-человечески пожал плечами.

— Думаю, Агриппинушка, ангелица моя, не будет возражать, если отжалею тебе бутылочку, — пробасил Василий Солнцеликий. И спрыгнул с окна в дом.

Этого-то я и добивался. Следом за котом влез в хату, на цыпочках прошел к входу в подпол. Убедился, что кот спрыгнул вниз и закрыл за ним крышку, защелкнув ее на оба крепеньких металлических шпингалета.

— Прости, Василий, — пробормотал я, выходя на крыльцо.

Не знаю, что за мазь использовала Агриппина, но полагаю, если она хороша для травницы, то и мне не повредит. Открыв оставленную на крыльце баночку, я смачно обмазался ее содержимым. По консистенции мазь напоминала пену для бритья. Ложилась пышной массой на кожу, через некоторое время оседала, впитывалась и истаивала так, что увидеть ее уже было невозможно. От мази исходил тонкий запах каких-то трав, но распознать состав я не мог.

Из леса показались первые клочья тумана и, закончив обмазываться, я уверенно пошел им навстречу.

Туман был как живой. Он клубился, вздрагивал, дышал. Через пару минут наблюдений я подумал, что его движение словно подчиняется биению сердца. Протянув руку, коснулся рваных серых клочьев на уровне груди. Туман потянулся к руке, но замер, будто натолкнувшись на преграду, и, подрагивая, разошелся от нее в стороны. Ага... Я сделал шаг, другой. Туман расступался, обтекал меня и вновь начинал смыкаться сразу за спиной. Вон, значит, как.

Уже более уверенно преодолев пролесок, я вступил в сам лес. И замер, пораженный увиденным. Лес тоже был живым. Более того, несмотря на ночь и туман, видимость оказалась вполне приемлемой. На земле светились гнилушки и разбросанные островки какого-то мха. Красивыми штрихами с гудением туман прорезали светляки. Сильно крупнее тех, что я видал в детстве. И светили при этом как полноценные фонарики.

Туман стоял невысоко, жался к низинам — овражкам и болотине. Глянув на болотину, я вздрогнул и поежился. Она вся была усыпана блуждающими огнями. «Плохая примета», — мелькнуло в голове. Но тут я услышал голоса и о болоте моментально забыл. Рванул вперед, и буквально через несколько шагов туман поднялся снова до уровня моего лица. Загустел, стал похож на вязкий кисель, хотя и продолжал уступать дорогу. Мне начало казаться, что в нем я вижу лица. Нечеткие, размытые. Контуры тел. Руки. Черные пустые провалы глазниц. Туман разворачивался этими глазницами ко мне и шептал, шептал, шептал, не разобрать что. А впереди нарастал голос Агриппины.

Выскочив на опушку, я замер. Травница стояла на пригорке, приложив руки к груди, закрыв глаза и размеренно, речитативом, произнося какие-то непонятные слова. А ее окружали тени. Они двигались, наступали, вытягивались из плотного киселя тумана. Тени тянули к травнице руки, их волосы трепетали на ветру, а гнилушки под ногами подсвечивали легкие, гибкие фигуры, создавая поистине инфернальную картину. Если впереди между травницей и призрачными тенями оставалось какое-то пространство, то за спиной тени наступали сильнее и вот-вот должны были коснуться ее.

Пока я колебался, то ли подойти ближе, то ли остаться там, где стою, под ногой хрустнула ветка. Травница будто и не услышала, а вот туман всколыхнулся, все призрачные лица повернулись в мою сторону, трепеща на ветру. От ужаса я, кажется, перестал даже дышать. А туман уже менял направление, первые фигуры начали появляться из него в непосредственной близости от меня. Я схватил телефон, проверил, что вспышка отключена, и сделал несколько кадров происходящего. Почему-то от телефона тени шарахнулись сильнее, чем от мази травницы. Продолжая держать его в руках, я бросился к Агриппине. Чтобы она там ни читала, хоть магическое заклинание, оно явно не работает. А проверять, что будет, когда тени коснутся ее своими призрачными руками, я не хотел.

Взлетел на пригорок. Тени раздались в стороны. И замерли. Смотрели на меня пустыми глазницами. Ждали. Чего, черт возьми? Я ухватил травницу за плечи и как следует встряхнул, выводя из транса. Она распахнула глаза, которые оказались совершенно нереальными. Вместо привычных, человеческих зрачков на меня смотрели два головокружительных омута глубокого синего цвета, словно две галактики, сверкающие искорками звезд. Агриппина продолжала говорить на своем непонятном языке, и от этого мороз по коже пробирал сильнее, чем от столпившихся вокруг туманных теней. Теряя самообладание, я отвесил травнице оплеуху. Ожидал чего угодно: что она ответит мне тем же, наорет, вернет себе нормальные глаза в конце концов. Но Агриппина, замолчав, медленно осела на землю.

Цензурных слов не было. Я подхватил ее, мешком взвалил на плечо и, продолжая размахивать телефоном, направился туда, откуда пришел. По крайней мере, надеялся, что именно туда, а не кругами как днем.

Туман расступался. Тени теряли форму. Да господи, это просто лес, просто туман, просто дурная девица! Сам себе ужасов придумал, сам же иду, боюсь. Яростно отшвырнув какую-то ветку, я оглянулся. Туман снова втянулся в низины и пульсировал там привычным серым облаком. Впереди показался пролесок. Я перехватил травницу так, чтобы не раздвигать кусты ее головой, попа для этого подходила гораздо лучше. Хорошая, кстати, попа. И только вывалился на дорогу, как мне под ноги кинулось что-то шипящее.

— Васька, уймись, — рявкнул я. — Вон, хозяйке нашей поплохело, давай ее, что ли, в бочку окунем.

Я действительно думал сунуть Агриппину в бочку головой, но кот, все еще шипя и скалясь, бросил:

— В хорому неси.

Я послушно сменил направление. Сгрузил травницу на лавку и молча смотрел, как кот суетится, обтирая ее водой и подсовывая какую-то травную понюшку.

Телефон я продолжал сжимать в руке. Открыл галерею, посмотреть, чего же наснимал.

— Вась, — голос меня подвел, сорвавшись на фальцет. — Смотри.

Запрыгнув на стол, кот подошел ко мне. Я развернул телефон экраном к нему.

Один из кадров особенно удался. На нем травницу окружал какой-то светящийся ореол, но даже не это главное. Напротив нее стояла призрачная женщина с копной вьющихся волос. Ее голову украшала кособокая, не то сломанная, не то креативно исполненная корона. Женщина выглядела... живой. Казалось, между ней и травницей идет диалог. Рядом с ней стоял мужчина, с такой же короной на голове, и смотрел прямо в кадр. Ироничная улыбка изломила тени его губ, а пустые глазницы светились.

Отшвырнув лапой телефон, кот зашипел.

— Давай, приводи Агришку в сознание, нам всем есть о чем поговорить, — скомандовал я, правда, все еще фальцетом.

Подобрал телефон и смахнул от греха с экрана галерею.

Глава 8

Вспоминая ночной рык, доносившийся тогда, когда меня уволокло в туман, я испытывал подобие ностальгии. Послушал бы его снова, лишь бы в ушах перестали дребезжать вопли травницы. Иногда, казалось, она переходила на ультразвук или какой ещё нечеловеческий диапазон, отчего и голова, и перепонки едва выдерживали.

— Борщёвка ядоносная! Дуботолка скудоумная! Рыло б твоё окаянное напазадирать да пакли выдернуть! — Агриппина явно обзывалась и угрожала, только я и половины не понимал. — За коим лысым бесом сунулся?! Аль просил кто?!

— Вот и разгадка твоего имени обнаружилась! — буркнул я. — Агришься знатно, зачёт! Я её спас, значит, а она меня последними словами полощет! «Спасибо» говорить не приучена?

— Спас?! — травница аж поперхнулась. — Меня?! Ты?! Потетеня глупомордый?! Василий, слышал?

Солнцеликий захихикал, уткнувшись в лапы, затем поднял на меня глаза, зыркнув сквозь прищур так, как умеют исключительно коты. Вроде, просто смотрят, а ощущаешь себя мелким ничтожеством на фоне их хвостатого величества.

— Што хайло захлопнул? Уразумел, што чушь сморозил?

Агриппина подступила ко мне почти вплотную. Ещё чуть-чуть, и носами столкнёмся. Щёки алые, залитые гневным румянцем, рот скалится, выплёвывая упрёки и ругательства, руки сжаты в кулаки. Дураку понятно: сейчас будет бить. Радует, что ухватом не догадалась вооружиться. Или его время не пришло...

Я сделал шаг назад. Без боя не сдамся! Но лучше переместиться поближе к двери: тактическое отступление — это же не поражение, просто один из методов противостояния с противником. Отойду, соберусь с силами, потом как... Дальше я ещё не придумал. Сказал, проигнорировав два предыдущих вопроса:

— Да. Тебя. Я. Из тумана еле живую выволок, иначе бы там и осталась!

Первую оплеуху я пропустил. Перед глазами вспыхнуло, щёку обожгло, в носу почему-то возник запах пижмы. Крепко приложила! Хорошо, не кулаком! Впрочем, один — один, я же ей тоже вмазал в лесу.

— Сильнее травницы себя возомнил! Как язык твой поганый повернулся-то такое ляпнуть?! — Агриппина продолжала меня лупить, ловко пробивая неумелую защиту. — Я верх брала, заклятие читала! Влез, изгадил всё! Што приключится вдругорядь, не ведаю!

Треснула напоследок и, громко топая, выбежала из избы. Не выгнала. Уже радует. Василий метнулся за травницей. То ли успокоить решил, то ли что-то коварное замыслил. Не для хозяйки, само собой. Для меня. Захотел посовещаться, придумать, как меня уморить поизысканнее. Самое гадкое в том, что ни уйти, ни остаться не могу. Пропаду. Прав папаня, хоть признавать это стыдно.

За окном раздался тихий плеск. Видать, в бочку занырнула. Правильно, остудись, красавица! Смой с себя злобу. И мазь заодно.

Внезапно я ощутил, что меня трясёт. Крупно так, рывками, словно я за провода под напряжением схватился. Догнало. В лесу-то испугаться не успел. Слишком стремительно развивались события, для страха времени не оставалось. Оно появилось сейчас. Грудь перестала вдыхать воздух, в горле возникла невидимая пробка, ноги отказались слушаться. Я с размаху плюхнулся на пол, от души приложившись задницей. Боль взбодрила.

Мне срочно нужно выпить, понял я. Где, говорите, у Агриппины бар с хмельными напитками? В подполе? Завалившись набок, пополз к источнику забвения и вдруг увидел то, отчего пропало желание вести себя в доме травницы без должного уважения: крышка подпола была вырвана с мясом. Не помогли ни петли, ни шпингалеты. Я не спросил Василия, как он умудрился выбраться, теперь вопрос снялся сам собой. Появился другой: что же это за тварь в обличии кота, у которой хватило дури вынести крышку, судя по всему, без особого труда?! Царапин и других подобных повреждений на ней незаметно. Выходит, вышиб одним ударом.

К счастью, от дурных мыслей меня отвлекли голоса в сенях. Возвращаются мои мучители!

— ...да он, он, правильно молвишь! — шептал Василий. — Знаю я тощих. Жрут, аки не в себя, жиром не зарастают ни капельки. Ему корову умять — раз плюнуть! Ещё и добавки попросит...

— Што предпримем? Домыслы к обвинению не приштопаешь. На чистую воду б его вывести, признание вытягнуть. На сходе выложим, покумекаем, как змея извести, пока он сызнова тенью не перекинулся и мрак за собой не покликал.

— Есть думка одна, — довольно промурлыкал кот.

Я представил его хитрую рожу, и мои пальцы потянулись к воображаемому горлу. Вот же мурло шерстяное!

— Давай-ка его подпоим! — продолжил Василий. — Я к хмелю стоек, молодяжнек же окосеет знатно, язык развяжется...

— Мнится мне, Васютка, — засомневалась Агриппина, — помыслы твои корыстные. Опять желаешь за воротник заложить да в слюни упороться...

— Помилуй, матушка! — возмутился кот. — Об общем благе радею! Воротника у меня отродясь не водилось! Хлебал горькую, грех не признать, бо на душе кручина лютая. Но нынче, в лихую годину, позволь мой порок позорный на службу селению нашему поставить!

Травница промолчала.

— Я с ним побаю, мол, то да сё, горлица наша осерчала шибко, погорячилась, повиниться желает. Ты ж на стол снеди метни, садовины разной, мерник перевары сыченой, четверть настоек душистых. Ни слова не молви, будто стыдно тебе говорить с Юрой этим. Разомлеет, оклякнет, тады я его в лапки-то и заграбастаю.

Я нахмурился. Вот так, да? Окей, поиграем по вашим правилам! Сделаю вид, что ничего не слышал. Тем более, выпить предложат, накормят, а после я уже Васяна разводить начну. Не верю, что котяра умнее меня.

***

Когда все формальности утрясли и я сделал вид, что повёлся, мы с котом плюхнулись за стол, ожидая, пока Агриппина, порхавшая туда-сюда, организует нам попойку. За околицей надрывался петух. До меня дошло, что наступило утро. Время суток перемешалось с событиями, я потерялся. Как там говорят? С утра выпил — весь день свободен? Отлично!

На белоснежную скатерть запрыгнули глиняные тарелки с росписью, наполненные ягодами, которые я не рискнул есть в саду, молодыми яблочками, зеленью, свежей репой и нарубленной кольцами морковью. Появилась мисочка с маринованными грибами. Шляпки мелкие, ножки тоненькие. Есть жалко. Персонально Василию травница презентовала блюдо с сырой рыбой. Передо мной плюхнула мясное желе или студень. Внутри него я увидел кусочки чего-то белого, предположительно, чеснока. Запах приятный, обязательно попробую. По центру, на потёртую дощечку, Агриппина поставила шкварчащую сковороду, откуда поплёвывалась кипящим жиром яичница с салом. Довершили прекрасный натюрморт три запотевшие литровые бутыли с настойками и бочонок объёмом с ведро, о содержимом которого я не догадывался.

— Я в холодную, — бросила травница. — Кличьте, коль понадоблюсь.

— Юра, плескани-ка мне пенного, — попросил кот, придвинув две кружки и указав на бочонок. — Сам не могу: у меня лапки.

Я наполнил ёмкости, уловив сладковатый запах мёда. Мы чокнулись. Василий влил в себя всю кружку, крякнул, облизнул нос с усами, где осели пузырьки пены. Я пригубил и... Последовал примеру собутыльника, вылакав медовуху до дна. Сахарная, чуть кисловатая, приправленная чем-то похожим на мяту, освежающая и бодрящая.

— Закусим! — безапелляционно приказал кот. — Иначе к полудню под стол повалимся.

Вилок почему-то не было. Я взял ложку, выковырнул кусок яичницы, отправил в рот. Василий привстал, погрузил морду в миску и, урча, втянул несколько долек рыбного филе. Прянул ушами, муркнул, постучал когтем по кружке. Алкаш усатый! Я налил, мы снова выпили, закусили, повторили процедуру. Тело расслабилось. Ни странные тени, ни мордобой с Агриппиной не казались чем-то из ряда вон выходящим. Подумаешь, колдунья... Или призраки какие-то! Может, к ней мама с папой в гости приезжали, я же семейную идиллию разрушил, вмешавшись... Некрасиво!

— А раскрой-ка, Юрок, тайну, — кот приступил к допросу, — откель ты нам на голову свалился?

— Понятия не имею, — признался я. — Точнее, «откель»-то знаю. Из города. Вот как, загадка.

— «Огород» ведаю, «город» — нет... — Василий почесался. — Энто место какое-то, верно?

— Поселение громадное, — пояснил я. — Там автомобилей много, дома высокие, по двадцать пять этажей... Ну, ярусов таких, будто избы друг на друга поставили.

— Двадцать пять?! — кот встрепенулся, едва не свалившись с табурета. — На кой столько?! Мы подклет за ненадобностью не строим, подполом обходимся, бо по вёснам водицей не подтапливает, а у вас хоромами в небеса тычут... Брешешь, поди.

— Доказать могу.

Я достал телефон, порылся в фотках, нашёл селфи на фоне нашего квартала.

— Вот!

Василий посмотрел на экран, отшатнулся, зашипев, и выпустил когти.

— Эй, полегче! — крикнул я. — Расслабься!

— Ты, значится, колдун! — прорычал кот.

— Почему?!

— А как ты посередь штуковины неведомой оказался?

Вон оно что! Испугался селфака моего! Мне, наоборот, он нравится. Классный вышел. Больше всего лайков на него накидали.

— Это просто фотография... — принялся объяснять я. — Как картина. У вас никто разве портреты себе не заказывает? Облик свой не запечатляет на холсте или бумаге?

— Смекаю, про што ты, — Василий успокоился. — Токмо у нас вышивают аль на лубке малюют.

Я приподнял бутылку настойки. Кивок с противоположной стороны стола подтвердил готовность квасить дальше. Бочонок мы уже опустошили, пора повышать градус. Плеснул в глиняные чарки, одну из них придвинул коту. Заворожено наблюдал, как он раскрывает лапу, выпускает из неё здоровенные когти, затем резким движением сжимает, надёжно фиксируя стакан. Интересно, он сразу так умел или из-за пьянства научился?

— Слушай, Васян, — я подлил в мгновенно опустевшую чарку, — почему меня деревенские не тронули? Чужака же первого на вилы поднимают, когда беда случается... Люди напуганы, не знают, что делать, а тут есть отличная возможность выпустить пар... И ей никто не воспользовался. Агри-то, похоже, лишь прикидывается простухой.

— Будем здравы, молодяжнек! — Василий закинулся настойкой и закусил грибочком. — Дело в равновесии, што травницы поддерживают. Испарится оно, и каюк нам! В стужень морозы не лютуют да уброда много, озимые укрывающего. В половодень все луга водицей умываются, а в деревне её ровно столько, штоб огороды не иссохли. Цветень наступает — зелено вокруг, плодородно. Жатень приходит с урожаем богатым. Но энто вкруг селенья нашего. Вёрст пять протопай, сразу в степь плешивую попадёшь. Ни лесов, ни рек, ни ручьёв. Дураков нет себе могилу рыть.

— Неужели все безропотно правила приняли? Вообще никто бунтовать не пробовал?

Я поднёс чарку к губам, выдохнул, выпил. Ожидал горечи или обжигающего вкуса, характерного для спирта. Ничего. Словно ледяной колодезной воды хлебнул. Мгновение спустя во рту начало возникать сложное послевкусие, ягодно-травянистое. Настойка провалилась в желудок, распространяя за собой тепло. Я довольно замычал, схватил бутылку и накатил нам добавки.

— Пытались, да. Годков десять тому. На левом берегу, окромя Новосёлки, Ковыльники стояли. Тамошние возжелали поперёк своей травницы пойти, грозились хату подпалить, коль перечить вздумает. Та молча в короб одёжу попихала, припасов собрала, дворнягу свою прихватила да отчалила неведомо куда. Меньше года прошло, сгинули Ковыльники. Лядо на их месте. Едва остовы изб разглядеть можно. Кто поумнее, по другим селениям успел разбежаться. Самые упрямые ворон с крысами накормили.

Кот помолчал, доедая рыбу.

— Аще травница кого в хорому пустила, он её гостем почитается. Трогать нельзя. За околицей, правда, могли поколотить, кабы поймали до разговора. Теперича пальцем не тронут.

— Зачем, кстати, вы несколькими деревнями живёте? — спросил я. — Собрались бы в одном месте, удобнее же! И поля обрабатывать, и скотину пасти, и растить всякое для пропитания. Колдуний, опять же, сразу три штуки. Магия мощнее.

— Што ты, дурень! — замахал лапами Василий. — Нельзя чары в одном месте накапливать! Беда случится! Там, откуда мы пришли, живых не осталось, бо меры колдовства никто не ведал!

«Интересно, — подумал я, — получается, здесь все неместные?»

Кот, тем временем, приложил коготь к губам, спрыгнул на пол и покрался к печке. Подковырнул половицу рядом с ней, приподнял, вытащил две бутылки. Такие же, как на столе.

— У меня под мостиной тайничок, — шёпотом объяснил Василий. — Давай сюда полные, а пустые ставь рядом с початой.

Я повиновался. Кот приладил половицу на место, вскарабкался на табурет, пробасил:

— Агриппинушка, нам бы добавки снести!

Травница появилась почти сразу. Явно уши под дверью грела. Глянула на стол, ахнула:

— Вы почти три штофа вылакали?!

— Это Юрец всё! — нагло соврал Василий. — Охоч до выпивки оказался, нешто мишка до малины.

Агриппина вздохнула и выставила нам ещё две бутылки.

***

Накидались мы знатно. Только-только по первой приняли, а уже сидим, обнявшись, на лавке. Я не удержался, почесал подбородок коту. Тот зажмурился, потом ткнулся в ладонь носом, протяжно замурчав.

— Понимаешь, — мой язык заплетался, а мысли путались, — я же спас её! Попёрся в лес, пытаясь тайну тумана разгадать, а там голубка наша погибает! Тени жуткие вокруг, лица, глазницы! Того и гляди сожрут... Ну, я в гущу сражения бросился, принялся смартфоном, как мечом-кладенцом, размахивать! Смотрю, отступают. Хватаю Агриппину, тащу сюда, а она мне — по мордасам, обзывает по-всякому... Где благодарность-то?!

— В чащу ты пошто полез? — донеслось из моей ладони.

Усы Василия при разговоре шевелились, щекоча руку. Я хихикнул.

— Меня предыдущей ночью что-то в туман утащило, — я решил, что пора открывать карты. — Очнулся в одних труселях, темно, деревья страшные...

— Потому сызнова отправился? — из-под пальцев выглянул глаз, с подозрением уставившийся на меня.

— Будто вариантов — вагон и маленькая тележка! Из хоромы выгнали, в поле холодно, в лесу жутко. Не увидел бы, что Агри туда же отправилась, наверное, и не дёрнулся бы... Кстати, есть мысли про призраков? Я тебе их показывал на фотографии.

— Шут их знает! — ответил кот. — В себе бы разобраться, не до чертовщины мне...

— С тобой-то что не так?

— Хошь, верь, хошь, нет, Василий Восьмой Солнцеликий раньше тигром был...

— А котом ты для души работаешь? — не удержался я.

Подколка осталась непонятой.

— В теле блохастом заперли, — всхлипнул Василий, — красоты и могущества лишили...

Кот пошарил по столу, не с первого раза нащупав чарку. Мы выпили.

— Ты студнем из лизуна-то заешь. Изумительное лакомство!

— Из чего?! — я пьяно захлопал глазами.

— Из лизуна. Которым муконька рогатенькая муравушку на выпасе в рот сгребает.

Судя по-всему, речь про корову. Блин, вроде, буквы русские используют, а такие слова из них складывают...

Желейная масса на тарелке слегка подтаяла, образовав мелкие капли и микроскопические лужицы. Я с любопытством притронулся к одной из них и еле сдержал крик. Под пальцем было так же склизко, как и в тот раз, когда мою руку облизали в тумане. В голову ударил поток мыслей, образов, догадок... Корова, большой язык, странная слизь, лес, растерзанная туша... Вдруг травница права, и это я убил ни в чём не повинную бурёнку? Не знаю, каким образом, но...

— Давай-ка, Юрок, состязание учиним! — предложил Василий, оборвав мои думы. — Бери бутыль да разливай её по двум кружкам. Кто быстрее выпьет, тому почёт со славой полагаются!

Я поддержал. Загоняться на неприятную мне тему совсем не хотелось. Поэтому я приложился к кружке, заглатывая настойку и пытаясь обогнать соперника. Кто выиграл, я не знаю. Беспамятство накрыло меня раньше.

Глава 9

Я разлепил веки. Голова трещит, сушняк терзает, ещё и дышать тяжело. Щёку кольнуло. Василий! Растянулся на мне во всю длину, передние лапы уложил на плечи, а морду пристроил в районе шеи. Вот почему мне в пьяном бреду казалось, что меня кто-то душит! Такая туша на грудь навалилась! Из того сна мне запомнился один яркий момент: Агриппина, напялившая на себя костюм пчелы, порхает над лугом, собирая нектар в туесок...

Тихо охнув, я перевёл взгляд направо. Обнаружил ведро с водой и ковш. Близко, почти тянуться не надо.

— Коль ты зенки продрал, черпани водицы, — прохрипел кот, не открывая глаз.

Я наполнил ковш, поставил на грудь. Похмельнорожий Василий, язык не поворачивался назвать его Солнцеликим, погрузил туда морду, с усилием лакая. Тяжко бедному! Сам я тоже приподнялся, присосавшись к ковшу. Обнаружив конкурента, кот упёрся лапой мне в лоб, попытавшись отпихнуть. Ага, сейчас! Никому не удастся одолеть Юрия Первого Бодуноголового!

— Што, пропойцы, оклемались?

Мы замерли. Травница стояла вне поля зрения, но я уже неплохо изучил её поведение, чтобы представить выражение лица и позу.

— Ироды окаянные! Скоты безрогие! Синяки косорылые!

— Лебёдушка наша, — застонал я, — позволь добрым молодцам воды студёной перед смертью напиться! Пришёл час расставания! Схорони нас под дубом столетним, навещай по праздникам!

— Я вас схороню, гололытки синерожие! Поначалу в бочонке-то утоплю, своими руками, а потом схороню, штобы мало не казалось!

Ой, ну завелась, лесопилка колдовская. А как голова трещит! Никогда в жизни я так не напивался. На что только не пойдёшь ради крупицы информации. Что-то я узнал, но голова разламывается, и способность думать почти отшибло. Даже не могу собрать воедино всё то интересное, что поведал мне Василий безро... Солнцеликий.

— Агриппинушка, соловушка звонкоголосая! Так кричишь — словно поёшь, аки горлица небесная, — Василий чуть раздвинул узкие щёлочки глаз и повернул голову в её сторону, продолжая возлежать на мне тушей килограммов двенадцать, — Смилуйся, свет очей моих, принеси твоего рассольчику душеспасительного!

Отличная идея! Я невольно зауважал котяру ещё больше. После обнаружения выломанного люка в подпол я больше не мог относиться к нему, как к блохастому недоразумению. Когда Василий признался, что в прошлом был тигром, тем более. А уж после мужественной просьбы о рассоле — за это только памятник при жизни!

В нас полетело что-то нетяжёлое, скорее, обидное: какие-то мокрые тряпки, лапти, куски бересты, пустые корзинки. Агриппина рычала и металась по хороме львицей. Я аж залюбовался, успевая закрывать лицо от обстрела.

Наконец, она выдохлась. Вышла в кладовку и вернулась с запотевшим бутылём прозрачной зеленоватой жидкости. Бухнула им об стол.

— Сами по чаркам разлейте! Хоть не лакайте в однорожье из горла. А мне надобно в травах побаракаться, мазь моя закончилась.

С этими словами травница дунула вверх, подняв челку надо лбом, горделиво вздёрнула подбородок и вышла в сени. Скрипнула дверь, значит, на улицу отправилась.

Мы с Восьмым Солнцеликим, не сговариваясь, подскочили с пола и рванули к столу с рассолом. Чуть лбами не треснулись над бутылём. Схватились за горлышко одновременно. Василий угрожающе зарычал, показав клыки. Один оказался обломанным.

— Не рыкай, Васисуалий, ты уже не тигр, хоть и могёшь из подпола сбежать!

Я рванул бутыль на себя. Изумленно, будто в замедленной съемке, пронаблюдал, как мгновенно вышли когти из лапы, обнявшей горлышко. Словно металлические, они скользнули по стеклу, издав запредельно мерзкий звук, и удержали вожделённый предмет под контролем кота.

— Эм-м, ладно, убедил.

Я убрал руку. Солнцеликий выдернул пробку, изготовившись влить содержимое бутыля в пасть, но я поднял указательный палец, привлекая внимание. Один зеленый глаз зыркнул, следя за ним. Котики такие котики.

— Давай, все же, вспомним о цивилизованности. Коль уж упились по-свински хоть похмеляться будем по-человечески. Разольём продукт высшего качества от Агриппинушки по чаркам. Не будем расстраивать нашу хозяюшку. А?

Вася задумался на секунду, продолжил было движение бутылки к пасти, но аргументы, видимо, оказались весомыми. Вернул её на стол и лапой указал мне на буфет в углу. Догадавшись, что нужно делать, я взял из него глиняные кружки. Не пивные, поменьше, поизящнее. Как раз для рассола.

Разлив драгоценную жидкость, мы молча глотали ее, мыча по очереди от удовольствия. Стянувший голову железный обруч отпускал. Начала восстанавливаться способность к мыслительной деятельности.

Что мне удалось узнать к настоящему моменту? Агри считает, что брала верх над призраками, читала заклятие. А я ей, якобы, помешал. Вот до сих пор в этом не уверен. Городов они отродясь не видели. Привыкли жить небольшими поселениями, где колдуньи-травницы исполняют роли то ли шаманок, то ли защитниц. А может и всех сразу. Умеют так управляться с природой, что можно жить даже на неплодородной земле.

А ведь нехилая власть у них, на самом деле. Не только над людьми. Попробуй настолько сбалансированно влиять на окружающую среду, чтобы пустыню или болото превратить в плодородные пахотные земли, леса, реки, ручьи. Весь этот экологический цикл требовал и знаний, и сил немалых. Мы, в двадцать первом веке, со всеми технологическими достижениями на климат влиять пока не особо научились. Погоду-то предсказывать так себе получается.

И главное! То, что я не смог оценить сразу должным образом из-за хмеля в голове. Агриппина, ее тигрокот и все селяне пришли в этот мир из другого! Из мира, где почти все погибли из-за того, что меры колдовства не знали. Я вспомнил слова Васьки дословно. Остатки населения переместились сюда каким-то образом, и теперь селились так, чтобы на один квадратный метр приходилось не больше одной десятой Агришки.

Интересно, а тигр в кота превратился почему? Прямо в момент перехода и превратился или как? Глянул я на кота и вздрогнул. Оказывается, пока был в раздумьях, тот долакал свою порцию рассола и теперь, не мигая, смотрел на меня. Тяжесть котьего взгляда слегка облегчали поникшие усы. Но, в целом, выглядел он внушительно.

— Васенька, не бережёшь ты себя, — промямлил я, — вон, усы висят как грустно.

Потянулся к его морде и попытался привести вибриссы в полагающуюся им позицию. Кот вытянул один коготь и аккуратно, не поцарапав, отодвинул мою ладонь.

— Баешь, тени жуткие Агриппинушку обступали в чаще лесной, в тумане мгляном? Чего же жаждают, мары окаянные?

Ого, а ведь запомнил, хоть и упитый был уже в поросёнка.

— Не знаю, чего хотят! Расспросил бы ты ее, Василий. О чем она с ними говорила?

— Побаю с ней. Токмо опосля полудня. Ежели взялась она мазь варить, негоже беспокоить ее в такой час. Сходи-ка в кладовую, снеси нам вчерашних закусей. Осталось поди што. Я не могу, у меня лапки.

Василий выразительно посмотрел на лапы, повернув их к себе подушечками. Выдвинул когти, втянул, икнул. Я вздохнул и пошел за остатками былой роскоши.

Пока баловались снедью, я умудрился задремать, положив лоб на руки. Так с куском маринованного грибочка в зубах и проснулся. Кинув взгляд в окошко, понял, что наступают сумерки. Обнаружил тигра на лавке у печи. Вася трогательно свернулся клубком, очень захотелось почесать ему за ушком. Это я и сделал. Кот ожил, открыв щелочки глаз. Приподнял голову, глянул на меня обморочным взглядом.

— Вась! Ты с Агри поговорил? Обещал же!

— Побаял, да...

— И что она сказала? Про мар этих призрачных?

— Што им тут любо. Жаждут мясо да сукровицу обрести, ожить, селения отстроить. Утомились они блудить за пределом.

— Где блудить?!

— За пределом.

— А? Вась?! — я потеребил котью тушку, но бесполезно.

Кототигр снова спал беспробудным сном. Вот же алкаш! И Агриппины нет до сих пор. Выглянул в окно, успел заметить, что эта упрямая снова прётся в лес. Сумерки быстро сгущаются. Скоро туман поползет из низин и болотин. Ругнувшись, я схватил смартфон, проверил заряд — тридцать процентов, — и ломанулся следом. Скрытно, чтобы не заметила.

Только подбежав к перелеску сообразил, что в этот раз мазь не применил. Что же делать? Агри далеко ушла, еле вижу ее. Пока вернусь, пока намажусь... А! Была не была! Махнул рукой и продолжил передвигаться крадучись по траве, переходящей в хвойный ковер из высохших игл.

Показались первые языки тумана, нащупывающие себе дорогу из оврагов. Проклюнулись первые светлячки, и гнилушки добавили зеленоватый подсвет. Лес зашептал, убаюкивая, усыпляя. Начал покачивать еловыми лапами без ветра. Осыпать сухими листьями, словно одеялом. Сейчас он не хочет меня напугать? Лишь усыпить? А зачем?

Я не сразу заметил, что травницы не видно, но откуда-то знал, куда идти, чтобы найти ее. Чувствовал ее запах? Усмехнувшись, я остановился, наклонившись над землей, принюхался. И каким-то новым «зрением» не увидел, а почуял след. Так-то лучше. Теперь могу идти без риска наткнуться на нее неожиданно или потерять из вида.

Шел по следу минут двадцать, туман уже сомкнулся над головой. Вдруг он стал странно петлять, уходить в сторону и возвращаться, наворачивать окружности. Заблудилась? Агри? Да не может быть, с чего бы? Я завертелся вокруг себя, пытаясь понять, что случилось. Может, ей опасность угрожает? Помимо теней из тумана и твари, сжевавшей бурёнку?

Шорох! Обернулся и мельком увидел Агриппину, с гневным взглядом сурово хмурящую брови. А потом она подняла ко рту ладонь, дунула, и в мою сторону пыхнуло зеленое облачко. Я не успел задержать дыхание, носоглотку обожгло. А потом земля начала заваливаться и ударила меня по затылку.

***

Лечу над лесом. Не очень высоко, между верхушками вековых сосен и высоких дубов. Вижу, как растекается туман по земле, как он обволакивает ветви, дымными волнами переваливает через верхушки, погребая под собой все большую площадь леса, уходящего за горизонт.

Постепенно туман стал для меня будто прозрачным. Я понял, что он по-прежнему густой, не дающий видеть дальше пары шагов. Но заметил сверху тех, кто его населяет. Призрачные тени с пустыми провалами глазниц, колыхались, плыли, перетекали, искали. Движение сотен, а может тысяч призраков подчинялось какому-то ритму, чьим-то командам. Словно косяки рыб, они метались в разных направлениях сразу, в поисках чего-то важного для них.

Почуял и тех, от кого исходили команды. Их властные голоса звучали для меня враждебной песней. Песней, призывающей сковать меня, подчинить, уничтожить. Призрачные король и королева летали над лесом и своими подданными, простирая руки и направляя туманные клочья во всё новые чащобы, туда, куда туман раньше не дотягивался.

Что они ищут?

Как только я задал себе этот вопрос, меня потянуло на северо-запад, быстрее, быстрее! Замелькали в глазах еловые лапы, ветви дубов. Несколько раз я пролетел сквозь! Летел долго, лес все не кончался. И замедлился у нескольких скал, очень странно расположившихся посреди лесной чащи. Скалы смотрелись здесь чужеродно, их словно вырвало из другого места и перенесло сюда.

Да только не это меня поразило. Скалы выстроились полукругом вокруг чего-то, висящего прямо в воздухе. Поначалу показалось, что это чёрное веретено, высотой метра два. Я подлетел ближе и опустился на землю. Не озаботившись вопросом, почему не вижу своего тела.

То, что выглядело как веретено, при приближении обрело новую форму. Развернулось ко мне плоской поверхностью. Теперь похоже на ромбоид с неравными сторонами и обтекаемыми углами. Оно висело в метре над землей и медленно поворачивалось вокруг своей оси. Черная поверхность ничего не отражала и была абсолютно матовой. Мне даже показалось, что внутри клубится мрак. Но присмотревшись, я засомневался. Эта штука притягивала взгляд, а вот касаться ее не хотелось. Даже не существующим сейчас телом.

Секундочку. Так это ответ на вопрос? Призраки ищут вот это? Я захотел приблизиться, но меня потянуло обратно. Свист ветра, ветки, стволы, листья, трава...

Я вздрогнул, сел, открыл глаза. Сижу на земле, на еловой подстилке, в лесу. Там, где уложила меня разгневанная травница. Чем дунула в лицо? От её травы галлюцинации забористые? Или я видел что-то на самом деле?

Нащупал смартфон в кармане. Эх-х! Толку! Светает, однако. Что там с Агрюшкой, в порядке ли? Как теперь узнать? Я попробовал принюхаться, чтобы снова поймать ее след. Но его уже развеяло. Последние клочья тумана уползали в свои прибежища. Вернуться домой? Я развернулся, не сомневаясь в правильном выборе направления. Пошагал к селению. Хмыкнул, осознав, что назвал избу Агриппины домом.

По дороге крепко думал. Если принять, что я видел не сон и не галлюцинацию, то что именно? Висящая над землей штуковина не страдала от законов притяжения, гравитация ей неведома. Никаких подпорок, удерживающих ее креплений, канатов, нитей я не заметил. Да и что-то мне подсказывало, что оно и впрямь висит над землей. Что подсказывало? Почему внутри неприятный холодок узнавания? Будто я уже сталкивался с чем-то подобным. Во снах? В детских кошмарах? Вроде бы нет. Но как я могу утверждать? Из детских снов запомнились несколько, но ничего подобного в них я не видел. А сколько забытых осталось в глубинах памяти?

Довольно бодро шагая, я незаметно для себя вышел из леса, преодолев перелесок, и уперся взглядом в одинокую избу на пригорке. Хорома травницы стояла поодаль от остальных сельских домиков, жавшихся друг к дружке заборами и плодовыми садами.

Интересно, если все местные — не местные, могут они вернуть меня обратно, в мой мир? Странно, что только сейчас мне это в голову пришло. Ведь давно очевидно, что я оказался не за городом, а в каком-то неведомом месте, в другой вселенной или реальности. При мысли о возвращении вдруг тоскливо засосало в желудке. Представил, что больше никогда не увижу Агриппину, не услышу ее голос, не увижу глаз, не прикоснусь к ее... Так, стоп!

Огорошенный мыслями, я прошел в избу, даже не озаботившись риском получить новых звездюлей от колдуньи. Чем она незамедлительно воспользовалась. В меня метнули мокрым полотенцем, следом полетели валенки, веник и ведро. Спасибо, что небольшое и пустое. Отвернувшись и переждав беззвучное на этот раз извержение вулкана, я умиротворяюще поднял руки перед собой и ласково произнес:

— Агрюшка, хорош блажить! Побаять надо! Видел я диво дивное в лесу. И хотел бы уразуметь, какой травой ты меня уложила отдыхать. Из-за травы твоей я это видел или сам по себе?

Травница замахнулась, чтобы метнуть в меня глиняный горшок, но притормозила. Бровями повела, горшок на стол поставила.

— Не должно было ничего видеться тебе от моей травы-муравы. Только сон сморить мог, а большего не ведаю. Што видел-то?

— Если бы знал, «што», — пробормотал я, раздумывая, как много можно открыть Агриппине, и не подумает ли она обо мне дурного.

— Чудо чудное, диво дивное? — с иронией уточнила колдунья, улыбнувшись.

Это она мне впервые улыбнулась только что?! В груди тепло стало, будто солнышко крохотное там поселилось. Да что ж со мной творится! Я ведь так и вправду не захочу обратно возвращаться. И чихать на туман этот и на жрущих бурёнок тварей со склизкими языками. Впрочем, язык-то как раз был коровушкин, наверное.

— Давай, Юрашка. Поведай нам, што видел, — лениво разнёсся голос с печи.

— Оклемался, котик? — поинтересовался я в надежде отодвинуть начало серьезного разговора.

— Ежели жаждешь, штобы мы с Агриппинушкой не отдали тебя марам из тумана на съедение, то выкладывай всё. Больно нам не любо на поводу у чуждых тварей идти. Но, без сказа твоего, помочь чем, не ведаем.

Глава 10

Куда хватало глаз — везде вокруг меня текли волны ковыля. Они завораживали. Наверное, я мог бы сидеть так вот, на взгорке, вечность. Сидеть и тупить, глядя на ковыль.

«Не из этого мира, ты, Юра, и не из нашего. Ты чужое, беду нам принёс!»

«Нельзя его выгонять, Агриша, на глазах он должен быть, натворит што-нить».

«Этот калечный? Натворит? Ха-ха! Натворил уже, што смог».

Я с размаху саданул кулаком о землю и взвыл. Кто сказал, что земля мягкая? Дурак, не иначе. Рука от удара согнулась в запястье, там что-то хрустнуло, волна боли мгновенно выветрила из головы все разговоры, которые навязчиво крутились там больше часа.

К черту все. Этот мир, или реальность, или что это вообще такое — заставлял меня меняться. Дом я себе нашел, ага! Сортир на улице, интернета нет. Сколько я тут? Даже посчитать не могу! Без VR-игр, без фильмов, без чатов с друзьями. Шарахаюсь по лесу то в слизи, то в беспамятстве. Меня лупят, мне хамят, в чем-то подозревают. Когда я успел стать мазохистом-то?

Пусть катятся в свой лес сами. И травница, и кот ее. И деревня вся с машками и коровами.

Я лег на спину, подставив лицо небу.

Могу пойти куда глаза глядят. Вдруг набреду на другую деревню, с более вменяемыми людьми. Или остаться здесь? Ведь меня ищут в моем мире. Ищут же, да? Не может быть, чтобы не искали. Хотя бы затем, чтобы выговор сделать за несоблюдение техники безопасности. Взыскание в трудовую написать. Уволить. С позором.

Или... Я вскочил и завертел головой. Скалы! Агриппина уперлась, что видения у меня не от ее травы. Значит, они могут быть настоящими? А вдруг это как в «Portal Stories» — находишь портал и попадаешь на следующий уровень. В хороме унитаз появляется, травница добреет. Кот бухать перестает.

Я глупо хихикнул.

С моего взгорка прямо вот чтобы скал было не видать. Но какое-то возвышение в лесу я разглядел. Делать мне все равно нечего, и, хоть от леса уже порядком тошнит, вполне могу прогуляться — посмотреть, что за веретено мне привиделось.

По полю разнесся голос Агриппины. Звала меня. Обиженно фыркнув, я нырнул в ковыль. Если кота по следу не пустила, пересижу поиски, затем пойду искать портал.

Кот был при ней, как же еще. Но чем хорош кот, это абсолютно не собака-ищейка. Толстый, раскормленный Василий порядком запыхался, преследуя травницу и уговаривая ее находу:

— Агриппинушка, солнышко ты мое, ну куда ты так бежишь. Ушел и ушел гость наш незваный. Баба с воза...

— Да пропадет он!

Ох, какая улыбка растянулась у меня на лице от тона травницы. Неужто переживает?

Кот фыркнул, но спорить не стал.

Агриппина поднялась на взгорок, огляделась.

— Смотри, был здесь. Натоптано.

Они долго стояли, вглядывались в море из ковыля. Травница несколько раз меня звала, только отзываться я не собирался. Поздно, Агришка, слишком поздно ты стала за меня переживать. Я успел скинуть с себя весь морок «дома». Не здесь мой дом, и никогда его здесь не будет.

Они ушли. Травница — с поникшими плечами, кот — с одышкой, но гордо задранным хвостом. Я подождал еще какое-то время и, закинув котомку на спину, пошел в сторону леса. Вечер близился, вот бы дойти до странных скал засветло. А если не получится, придется ночевать в лесу.

В котомку я успел накидать всякой снеди, пока Агриппина костерила меня и беды, что я принес в ее мир. Сейчас на ходу, вытащил пирожок. Идти сразу стало веселее.

Лес обступил меня привычными темными стволами. Как родной. Направление движения я зафиксировал в телефоне и сейчас, сверившись, правильно ли иду, с грустью посмотрел на двадцать четыре процента зарядки. До скал должно хватить, а дальше придется учиться определять направления по звездам. Чужим для меня звездам.

Засветло я, естественно, никуда толком не дошел. Но и лес меня больше не пугал. Не иначе кухарка насовала в пирожки какой-нибудь храбро-травы.

Стемнело. Начали разгораться гнилушки, и, выйдя на очередную лесную опушку, я решил переночевать здесь. Тумана не было, погода стояла ясная и теплая. Я плюхнулся на землю возле огромного корявого пня на краю поляны. Поесть успел, пока шел, а вот пить сильно хотелось. Хорошо, что воды с собой прихватил, не надо бегать по лесу в поисках озерца или ручья какого. Сделал несколько глотков, заткнул бутылку, сунул ее назад в сумку. Сумку же подложил под голову.

Над опушкой кроны деревьев размыкались, открывая кусочек неба, усеянного звездами. Надо же, фонари в городе делали засветку. Звезды обычно плохо видно, и все они тусклые, словно выгоревшие. А гнилушки хоть и прилично освещали лес, звездам совершенно не мешали.

Я лежал на полянке в лесу, глядя вверх, удивительным образом ощущая себя... на месте. Что-то менялось во мне.

Туман я не услышал — почувствовал. Неспешно сел, повернулся в ту сторону, откуда показалась первая призрачная фигура. Из серой массы этих фигур выбралось пять. Три мужских, две женских. Беззвучно приблизились ко мне, выстроились полукругом и замерли.

— Что надо? — грубовато поинтересовался я, снова откидываясь на сумку.

— Наш господин, — прошелестела первая тень, — Время навести порядок. Начались раздоры, нужно это прекратить.

— Прекращайте, — милостиво позволил я.

Тени затрепетали. То ли от негодования, то ли от ветра.

— Без вашего участия, наш господин, это совершенно невозможно, — тени подобострастно склонили головы. Все пятеро, хотя говорил со мной один. Ну как говорил. Я его слышал и понимал, но не поручился бы, что он издает какие-то звуки.

— Среди нас появились те, кто желает власти. Но нет никого, кто объединил бы нас и довел наконец до желанной цели.

— Что за цель?

— Как же, наш господин, — тени взволновались, затрепетали. Я чувствовал их растерянность и... уязвимость. — Вы освободили нас, привели в материальный мир. Но не даете нам материальных тел. Время, дозволенное оставаться в пограничном состоянии, скоро закончится, и хаос заберет нас назад. Вам нужно привести нас к зерну. Ведь если это сделают Элара и Магнус, вы потеряете все.

Внутри меня зрела злость. Подчиняясь ей, я вскочил на ноги. Почему-то я казался себе выше, чем был на самом деле. Теперь я даже возвышался над тенями.

— Потеряю все? — рявкнул я так, что с деревьев полетели листья.

И через секунду, сменив тон, вкрадчиво, склоняясь над тенями, уточнил:

— Что — все?

— Вашу жизнь и вашу свободу, наш господин, — подобострастно ответила все та же тень. — Элара не считает вас достойным предводителем. Она думает, вы не знаете, какая роль на вас лежит. Что вы не готовы. И если она найдет зерно раньше, то отправит вас в Хаос, скитаться тенью между мирами.

— А вам-то что за дело?

— Элара жестока, наш господин. Ее примут воины. А мы — обычные селяне. Хотим спокойной мирной жизни.

— А с чего вы решили, что я не жесток? — изумился я.

— Мы так чувствуем, наш господин, — тени склонились в почтительном поклоне. — Отведите нас к зерну, пока еще есть время.

Почему я такой большой? Почему смотрю на них сверху вниз? И голос, это не мой голос.

— Отведу. Позже.

Я терял в росте и в момент, когда сделал на теней изгоняющий жест, уже сравнялся с ними.

— Не тяните, наш господин, — они снова поклонились и стали возвращаться к туману.

Я проводил просителей взглядом. Понаблюдал, как туман отступает в лес. Столько вопросов после этой встречи, но почему я ни один не задал? Почему вел себя так странно?

Запоздалый мороз продрал по коже. Я сжался в комок, пытаясь не впасть в панику. Со мной что-то не то. Во-первых, почему я так спокойно отреагировал на господина? Какой, к лешему, «господин»? Во-вторых, мой рост, мой голос, мои мысли — не мои вовсе! Зря ушел из деревни. Агриппина бы разобралась, что за зерно я должен найти. И чей я господин.

Я сидел, закрыв лицо руками, почти наслаждаясь охватившим меня ужасом. Раскачивался из стороны в сторону. Смаковал свой страх. Правда, через несколько минут почувствовал, как ужас уходит. Нужно просто двигаться вперед. Найти скалы. Причем сделать это прямо сейчас.

Я начал вставать, в процессе снова набирая рост и силу. Подхватил котомку и рванул в лес, уже не глядя на телефон. Я точно знал, где находятся скалы, и несся туда с невероятной скоростью, сминая все на своем пути. Потрясающее чувство переполнявшей меня силушки богатырской создавало иллюзию неуязвимости. Я несся, без оглядки на туман, не разбирая дороги, не прислушиваясь к голосам ночного леса.

И добегался. Дорогу мне заступили две тени в креативных коронах. Видимо, вот они, Элара и Магнус.

— Ты принимаешь верную форму, повелитель, — отвесила мне издевательский поклон Элара. — Не хочешь кровью поделиться со своими подданными?

Ее вьющиеся волосы, темным ореолом окружавшие голову и плечи, шевелились на ветру, как живые. Почему-то мне подумалось, что в материальном мире Элара будет огненно-рыжая. В провалах глаз сиял огонь, не сулящий ничего хорошего, лишь боль и страдания. Но при этом меня тянуло к ней. Хотелось обвить ее своим телом. Приложиться клыками к туманной шее, впитать жизненную силу.

Стоп, ЧТО?!

Офигев от собственных мыслей, я внезапно снова начал меняться в размерах.

— О-о-о, — протянула Элара. — Так точно будет проще.

Еще пара секунд, и я перестал смотреть на нее сверху вниз, оказавшись теперь выше совсем на чуть-чуть.

— Иди ко мне, — она протянула руки, призывая.

Меня охватило сильнейшее желание податься зову, сделать шаг, оказаться в ее объятьях.

Магнус ухмылялся. Его глаза огнем не горели, темнели пустыми провалами глазниц. Но мне хватало света от гнилушек, чтобы разглядеть эту ухмылку.

— Ну же, — прошелестела Элара, — Иди. Ты же хочешь этого, иди ко мне.

Я сделал шаг. Еще один. Сердце в груди почти перестало биться.

— Ближе, — шептала Элара, — Коснись меня.

Я сделал еще один шаг. Сейчас, если бы она захотела, могла и сама меня коснуться. Только она ждала. Как паук в паутине ждет свою добычу. Зов, исходящий от нее, перебороть было невозможно. Для того чтобы оказаться в ее руках, мне осталось сделать всего лишь шаг. Последний.

— Я жду, — шептала Элара. — Ну же...

Все. С меня хватит!

Сделав странный прыжок в сторону, я бросился в лес наутек, совершенно не задумываясь о том, как жалко, наверное, выгляжу. Достал меня этот лес и вся хтонь, что тут происходит. Я хочу домой. Домой, к Агриппине!

От этой мысли я споткнулся и кувырком слетел в овраг. Ушиб, кажется, все тело целиком. Пожалел себя, повздыхал. Удивительно, что никто меня не догонял. Почему бы это?

Направление на скалы я совершенно потерял, но надеялся, что телефон сориентируется. Ха, на что? На волшебные спутники или магические вышки связи? По инерции потянулся к нему и внезапно снова ощутил, как меня начинает наполнять странная сила. Инстинктивно я переключил телефон на камеру, кольцо чехла зацепил на первую попавшуюся ветку, из которой вышла отличная селфи-палка.

Я рос, рос, рос. Деревья уменьшались. Наполняющая меня сила вернула на маршрут и, держа палку перед собой, я снова ломанулся через лес. В этот раз мне никто не мешал и за час до рассвета (откуда я это знал?), вырвавшись на очередную опушку, я увидел скальный полукруг. Двигаться дальше не получалось. От странного, похожего на алтарь места, меня отделяла невидимая преграда. Да не преграда даже. А непринятое решение. Словно я, как яблоко в конце июля, еще кислое и зеленое, не дозрел до того, чтобы зайти в этот полукруг.

Сила иссякала, я опадал вместе с ней. Спохватился, что заряда на телефоне совсем мало, снял мобильник с палки. Так и есть, четыре процента всего осталось. Но перед тем как его выключить, я таки ткнул в галерею, посмотреть видео. Кажется, глаза меня обманывали. Даже выступили слезы от попыток развидеть все, что телефон успел наснимать. Какой бред. Этого просто не может быть! Не со мной!

Справившись с трясущимися руками, я выключил телефон и засунул его поглубже в котомку. Надо возвращаться к Агриппине. Один я не разберусь, только дров наломаю. Нужно идти, сдаваться, просить помощи, валяться в ногах, если потребуется. Уж точно не приближаться к скалам и этой черной штуке около них. Не сейчас. Возможно — и не потом.

Я задумчиво посмотрел на небо. Дождаться рассвета? Но днем, в своем... э... в своем обличье, я вряд ли смогу найти дорогу в деревню. Попытаться успеть сейчас? Скорее всего, смогу, но при этом есть риск нарваться на злобную парочку. Получится ли у них причинить мне вред, пока я — не я?

«А вот давай и проверим», — хохотнуло нечто внутри меня.

Я зажмурился, вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух. Черное зерно откликнулось на мой вдох. Я ощутил биение его сердца. Живое. Теплое.

Теперь я понимал, во что я расту, что происходит со мной. И стало легче отдаться этому. А потом нестись через лес, ориентируясь там, словно в черепушку встроена карта, а на каждой елке по gps маячку. «Следы волочения», — почему-то горько вспомнилось мне. Ага, они самые. Остаются сзади за мной.

Рассвет начал высветлять небо. Я, правда, все равно его не видел за плотными кронами деревьев, но гнилушки затухали. А следом за ними и сила, питающая меня. До деревни осталось недалеко, дойду и своими ногами, если что. Сейчас только сделаю последний рывок.

Но не успел. Ощутил Элару в буквальном смысле шкурой. Останавливаясь, дернулся всем телом. Умудрился не расплескать остатки силы, не обернуться человеком.

— А ты хорош, — промурлыкала Элара. — Вместе мы могли бы захватить весь этот мир. Хочешь его, милый?

Я хотел. Но не его.

Когда она станет рыжей, будет абсолютно сногсшибательной. Хотя и сейчас она достаточно хороша. Я щелкнул зубами. Элара подошла почти вплотную, провела туманной рукой по моему торсу. Я не ожидал ощутить какое-либо прикосновение, ведь Элара — лишь порождение тумана. Но ощутил. Прохладное, словно ветерок, пробравшее меня до самого сердца.

— Ты же будешь моим, повелитель? — прошелестела Элара, касаясь меня уже не только руками.

— Буду, — безвольно выдохнул я, тая в ее призрачных объятиях.

Сила уходила. Скоро я стану человеком, но нужен ли буду ей в виде человека?

— Дай мне своей крови, повелитель, — шепнула Элара.

Клыками я рванул... нет, не ее шею, свое запястье. Капли крови полетели в стороны, несколько попало на волосы Элары, и они полыхнули рыжим.

Плотно прижавшись ко мне, Элара потянулась губами к прокушенной руке. Я ощутил едва заметное прикосновение, от чего меня словно пронзило током.

И тут какая-то тень, серая, но намного более материальная, чем Элара, кинулась на меня, сбила с ног. Элара зашипела, почти как кошка. Развернулась к тени оскалившись. Огонь в ее глазах разгорелся ярче окрашенных кровью рыжих прядей.

А я падал, падал. Как Алиса в нору кролика. Никак не достигая земли. Лишь усиливалось ощущение полета. И таял.

Агриппина что-то кричала. Сначала я расслышал ее голос. Потом увидел уже совершенно утреннее небо над головой. Странно, ведь в лесу не может быть неба, его прячут деревья. А я лежу и смотрю в голубую высь.

— Да живой он, — басил Василий. — Видишь, оклемался почти.

— Так и знала, што один пропадет. Еще долго продержался, до утра почти.

— Отравление сходит. Эй, молодяжнек, рукой шевельни, — кот к сантиментам и угрызениям совести явно был не склонен.

— Отвяжись, а? — неубедительно отгавкнулся я.

Хотелось просто лежать. Но тут я вспомнил про телефон и рывком сел. Прокушенная рука шевелилась плохо, счастье, что левая. Черт с ней, до свадьбы доживет. Я лихорадочно огляделся. Повезло: котомка была при мне, и телефон оказался ровно там, куда я его запихивал.

— Агри, глянь, что это такое, — я включил телефон, скользнул взглядом по четырем процентам зарядки и запустил видео.

Травница побледнела, но глаз не отвела. Смотрела, как завороженная. Пока телефон не сел и не выключился окончательно.

— Это, — я махнул бесполезным уже телефоном, — Можно как-то исправить?

Агриппина, потупившись, молчала.

— А ты говорила, пропадет, — фыркнул Васька, вставая и потягиваясь.

— Агри, это можно исправить? — более настойчиво повторил я.

— Нет, — бесцветно ответила травница.

— Можно, — не согласился кот.

— Нет! — резко обернувшись к нему, рявкнула Агриппина. — Не такой ценой! Слышишь? Я не позволю!

Василий лукаво сверкнул глазами и пошел в сторону дома. Травница стояла, опустив голову так, что лица я ее не видел.

— Мне можно... домой? — спросил я, поднимаясь с земли.

— Можно, — едва заметно кивнула Агриппина.

А потом кинулась мне на шею, обхватила меня руками, чуть не уронив на землю.

— Мне так жаль, Юра. Очень-очень жаль, — шептала она, уткнувшись в мою грудь.

Глава 11

Мы расположились в саду. В избу идти пока не хотелось. Свежий воздух, сдобренный смесью лесных и луговых запахов, прочищал мозги, хоть и не снимал проблемы. Большой такой, выше деревьев. Фиг с ней! Не хочу ни о чём думать!

Только теперь я понял, почему дом травницы стоит именно в этом месте. Ароматы и с полей, и из леса в равной степени достигали подворья, и Агриппина по каким-то параметрам могла определять, что созрело, что пора собирать, успеет ли пополнить запасы... Или её компаньон. У него нюхало с кулак размером. Что хочешь учует!

Сколько бы я ни пытался отлынивать, забивать себе голову чепухой, а разговор отложить не получится.

— Ну, — сказал я, — балакайте, што там можно да нельзя, всё-таки можно, но не такой ценой... Внемлю вам с исключительным вниманием.

Василий прекратил умываться, покосился на Агриппину. Та смолчала.

— Тут, значится, дело такое, — кот совершенно по-человечески пригладил шерсть на голове. — Приволок ты в ентот мир зерно хаоса. Кем ты у себя был, раз оно тебя выбрало, не ведаю, токмо связано оно теперича с твоей тёмной стороной, будто мамка с лялькой — пуповиной. Семя тьмы — суть начало, а тот, в кого ты обращаешься, — его продолжение.

— Про тлен и безысходность уразумел. Делать-то што?

— Ништо! — буркнула травница. — Чар не ведаешь, махом окочуришься!

— А ежели у меня та баба рыжая всю кровь вылакает, оно мне здравия прибавит?!

Внезапно пришло осознание, что я общаюсь с собеседниками в их манере — архаичном просторечном стиле. Я не ёрничал, не язвил. Слова лились изо рта сами собой, складываясь в нетипичные для меня фразы.

— Я ж, Юрец, подсобить способен...

Договорить Василий не успел. Впервые за время моего нахождения в загадочном мире Агриппина его ударила. Наотмашь, хлёстко, по затылку. На удивление, кот не зашипел, не оцарапал, не убежал. Понурил голову, опустил усы, пошевелил носом, словно собирался им шмыгнуть.

Спохватившись, травница обхватила его за шею, прижалась щекой, зашептала, вытирая другой рукой хлынувшие слёзы:

— Нельзя мне ещё и тебя потерять, солнцеликий мой! После тех невзгод... Хочешь меня одну одинёшеньку оставить, лишь бы месть свершить?!

Такой я её никогда не видел. Происходящее не давало мне абсолютно никаких ответов, запутывая сильнее и сильнее.

— Покажи ему, — предложил Василий. — Пускай узрит минувшее, поймёт, што с нами стряслось, самолично решение вынесет.

Агриппина выпрямилась. Думает, взвешивает, определилась. Потёрла ладони друг о друга, брызнув зеленоватыми искрами, пробормотала неразборчиво, развела руки в сторону, всем телом излучая неяркое сияние. Я вновь увидел те глаза-вселенные. Меня подхватила неведомая сила и поволокла, как тогда, в тумане. Не в лес, внутрь зрачков, вокруг которых бушевали синие потоки. Секунда, и я провалился туда.

***

Электрическое жужжание, вспышки, приглушённые взрывы... Неужели я вернулся домой? В свой изначальный мир? К кадке с пальмой, картинке с котом, сожранному коллегами ужину? Предположение влепило по мозгам похлеще знаменитой Агриппининой оплеухи. Я осознал, что не хочу обратно. Ни к ОЧЕНЬ СТРАШНОМУ ТУМБЛЕРУ, ни к ОЧЕНЬ КРАСНОЙ КНОПКЕ. Даже интернет, шлем и любимые игрушки больше не имели для меня ни малейшего значения. Хватит, нет, ни за что!

Я упал на твёрдое и колючее. Открыл глаза, приподнялся, осмотрелся... И зачарованно замер. Домом и не пахло. Вокруг простиралось огромное поле, покрытое остовами сгоревшей растительности. Освещение постоянно менялось, становясь то красным, то синим, то зелёным, а то и вообще пропадая, после чего всё обволакивало колышущейся тьмой. Наэлектризованный воздух гудел, вспышки молний слепили, грохот доносился со всех сторон, оглушая, поглощая другие звуки.

Что-то изменилось. Ещё не понимая, что именно, я повернулся и увидел их. Два десятка чёрных ромбоидов медленно плыли над полем, источая тёмную дымку, принимавшую узнаваемые очертания. Очертания меня. Того, каким я становился по ночам. Длинный змеиный хвост перетекал в бочкообразное туловище, увенчанное маленькой вытянутой головкой с зубастой пастью и белёсыми глазками. Зато её размеры компенсировались здоровенными ручищами, пальцы которых заканчивались внушительными когтями.

За спиной прокатился рык. Я снова повернулся. На другом конце поля стояло семеро. Почему-то я знал их имена. Агриппина, Весняна, Дубрава, Лада, Горислава, Радмила и, разумеется, Василий Солнцеликий. Им я с чистой совестью залюбовался, потому что тигр умудрялся заслонить своей красотой даже девичью. Густая ярко-рыжая шерсть, чётко прорисованные полоски, раскидистые вибриссы, выступающие за губы клыки — все четыре, кстати, на месте, — горящие глаза, прижатые уши... Когтистые лапы нетерпеливо терзали землю, мощная грудь вздымалась и опадала, а хвост яростно лупил по бокам. Вот тебе и Васька-алкаш, да...

Травницы... Нет, это были не травницы. Настоящие колдуньи. Я понял, почему воспринимал Агриппину довольно легкомысленно: я никогда не видел её истинного облика. Если байкам кота я практически поверил после истории с люком в подпол, то силы травницы я ни разу не ощутил. Разве что по мордасам хлестала умело. Теперь же я понимал, какая мощь таилась внутри неё.

Позади каждой из колдуний и прибавившего в габаритах Василия тоже висели ромбоиды. От тех, что летели сюда вместе с моими копиями, их отличал цвет. Огненный, небесно-голубой, молочно-белый, изумрудно-зелёный, тёмно-коричневый, жёлто-золотистый. Значит, не только зёрна хаоса связаны со своими проекциями, но и семена других сил.

Несмотря на грядущее столкновение, которое грозило разнести всю округу, я не сводил глаз со своей чародейки. Своей?! Эк я резво заскочил: сватов не заслал, а ужо на полати карабкаюсь! Твою мать! Думать тоже начал, аки селянин неотёсанный. Сто-о-оп! Нешто умом тронулся, коль словеса знакомые молвить разучился? А-а-а! Выньте это из меня!

За собственной истерикой я не заметил, как стороны сошлись. И только когда рядом со мной рухнула тёмная туша, которую Весняна молотила возникавшими в её руках ледяными глыбами, я обнаружил, что битва в самом разгаре. В небе, игнорируя законы физики, носился рычащий тигр, окружённый вихрями огня, лупил когтями чёрные морды, плевался пламенем, грыз, кусал, опрокидывал нападавших навзничь. Лада подхватывала их смерчами, раскручивала и швыряла вниз с огромной высоты, передавая Дубраве, топившей недругов во внезапно разверзшихся трясинах. Твари визжали, бессмысленно размахивая лапами, но их проблемы и не думали заканчиваться.

Агриппина вознеслась над землёй, взмахнув рукавами платья. Чёрт! Вот что меня притягивало и завораживало! Я никогда не видел её в другой одежде. Туника, штаны... Не девушка, а пацанка. Сейчас колдунья выглядела иначе. Льняной подол с подбоем из расшитых красных лент колыхался, иногда открывая бледные ноги, резко контрастировавшие по цвету с осмуглевшим на солнце лицом. Да, мне приходилось наблюдать её голой, но не целиком. Из бочки она вылезла так, словно знала, что за ней подглядывают. То, что я увидел ниже пояса, пускай и не всё, понравилось мне ничуть не меньше всего остального. В груди что-то зашевелилось... Буду откровенен, не только в ней... Поэтому я едва не прозевал произошедшее дальше.

Из левого рукава колдуньи, крутясь и рассекая воздух, вырвались длинные лозы с острыми шипами, принявшиеся оплетать врагов, лишая их подвижности. Из правого же золотистым дождём хлынули пчёлы. Их поток, казалось, не закончится никогда. Они неслись на тварей, пулями пробивая дыры в их нестабильных телах, возвращались, снова атаковали до тех пор, пока жалам не удавалось нащупать кусок сформировавшейся плоти. Тогда они впивались в мясо монстров и взрывались.

«Пчёлы не то, чем кажутся», — подумалось мне.

Битва подходила к концу. Очевидно, что наши победили. Осталось накатить с Васяном по паре бочек, раз он раскабанеть успел.

Вой едва не разорвал барабанные перепонки. Чёрные ромбоиды запульсировали. Потом мощная волна чего-то невидимого обрушилась на защитников мира. Их сбило с ног, поволокло по земле и отбросило далеко назад. Твари, напротив, поднялись, расправили плечи, обнажили неровные зубы. Я понял, кого они мне напоминали. Нагов! С той разницей, что эти были бесполыми.

Первым очухался тигр. Зыркнул по сторонам, оценил обстановку. Глубоко вдохнул, выдохнул из носа две струи пламени. Прищурился, посмотрел на чёрные ромбоиды, а потом взвился ввысь и понёсся к одному из них.

— Нет! — заорала пришедшая в себя Агриппина, сообразив, что он собирается сделать.

Поздно. Василий врезался в цель, испепеляя её окружавшим его огнём. Тело тигра, нелепо размахивая лапами, полетело вниз. Одновременно с этим один из «нагов» странно задёргался. Дымчатый след, ранее связывавший его с зерном хаоса, развеялся.

Другие колдуньи тоже очнулись. Горислава нагребла горсть земли, подкинула вверх, сжала руку в кулак. По её повелению с неба, завывая и шипя, посыпались раскалённые болиды, дубася обессилившую тварь, дробя ей кости и выжигая внутренности. Будучи в прошлом инженером, пусть не самым квалифицированным, я не понимал, каким образом «нагам» удаётся быть одновременно во плоти и в полупризрачном состоянии. Главное, что «снаряды» достигли цели, уничтожив врага. Тело убитого затряслось, задёргалось, уменьшаясь в размерах. Вскоре оно приобрело человеческий облик, превратившись в изувеченный труп мужчины, прикрывавшего лицо обгоревшими конечностями.

Тигр встал, тряхнул головой. Жив! Хотя, конечно, глядя на события из прошлого и зная настоящее, глупо было ожидать иного, но, тем не менее, я переживал. Василий вздыбил шерсть, выбросив вокруг себя облако искр, прыгнул. Агриппина в этот раз ничего не кричала. То ли смирилась с неизбежным, то ли поняла, что тигр выживет после уничтожения ромбоида. Вокруг неё кружились бирюзовые сгустки, наэлектризованные волосы разлетелись в разные стороны, тело оплетали травы, сформировавшие подобие брони или панциря.

Колдуньи изготовились. «Наги» неслись в их сторону, периодически теряя одного из собратьев. Василий продолжал выбивать ромбоиды, и очередную лишённую сил тварь уничтожали, не приближаясь. Мужчин и женщин в итоге среди трупов оказалось поровну. Правда, с каждым разом тигру требовалось всё больше времени, чтобы прийти в себя. Если вначале на это уходило секунд двадцать, то после седьмой атаки он провалялся минут пять.

Честно говоря, я не понимал, что происходит с пространством. Оно то схлопывалось, сокращая расстояние между противниками до считанных метров, то растягивалось, разнося противоборствующие стороны на километры друг от друга. Колдовство, многомерность, искривление под воздействием множества магических сил? Неважно.

Поняв, что найдено эффективное средство их уничтожения, «наги» сменили тактику. Они остановились, принявшись напитываться тёмной энергией из зёрен хаоса. Клокотавшая вокруг них дымка уплотнялась, а сами твари увеличивались в размерах. Когти удлинялись, зубы росли. Из спин с плечами зазмеились уродливые отростки, шевелившиеся, словно живые.

Василий лежал на земле. Взмыленные бока ходили ходуном, по подбородку стекала слюна. Похоже, вымотан настолько, что выбыл из боя. Это видел не только я, но и колдуньи. Пользуясь возникшей передышкой, Лада подхватила тигра вихрем и перенесла к ногам Агриппины. Та кинулась к нему, приложила ладони к голове, почувствовала нечто, недоступное взгляду, помрачнела.

— Надобно уходить, — бросила она. — Не сдюжим мы. Они числом возьмут. Наших чар супротив зёрен хаоса не хватит. Лишь Солнцеликому то по силам, а он едва живой.

Колдуньи переглянулись.

— Согласна, — подтвердила Весняна. — Бежать пора.

— И бросить наш дом?! — воскликнула Дубрава.

— Што того дома-то осталось? — возразила Лада. — Одно поле обгорелое, остальное тьма пожрала.

— Создавайте разрыв! — приказала Агриппина.

Они запели. Тягуче, заунывно, непонятно. Ромбоиды за спинами колдуний принялись источать слепящий свет, плюясь лучами в одну конкретную точку, где реальность начала плавиться, расходиться в стороны, трещать по швам. В образовывавшейся дыре я различил знакомый мне луг с колышущимся на ветру ковылём. Портал разросся, став достаточным, чтобы туда можно было пройти.

Весняна подошла к нему, шагнула вперёд и зависла, так и не сумев опустить ногу.

— Не получается... — жалобно проговорила она.

Я присмотрелся и увидел, что еле различимая нить между ней и зерном её силы натянулась, удерживая колдунью в старом мире.

— Рвите связь! — с трудом сказал Василий. — Иначе никак.

— И што нам тогда останется?!

Весняна разрыдалась.

— Жизнь! — ответил тигр.

Колдунья всхлипнула, сжала воздух в районе затылка, рванула и со стоном провалилась в портал.

В ту же секунду раздался многоголосый рёв. «Наги» закончили трансформацию, превратившись из мерзких тварей в циклопических монстров. Позади них накатывала тьма, пожирая поле. Два десятка лап взмахнули, выпуская из себя сгустки мрака, метнули их в отступавших. При столкновении с землёй они проедали неровные дыры, в которых отсутствовало вообще всё. Материя испарялась. Враги били, что называется, по площадям, не целясь, стремясь накрыть наибольшую территорию, разрушить последнее, что осталось.

— Тикайте! — Радмила убрала руку от головы. — Я задержу их!

Агриппина в нерешительности остановилась.

— Шевелись, дурёха! Я за вами следом!

Всё ещё колеблясь, колдунья пропустила перед собой Василия, затем сама прыгнула в ковыль. Перед глазами у меня закрутилось, запрыгало, засверкало. Я плюхнулся на задницу, вновь оказавшись на лугу. Внутри портала Радмила безуспешно пыталась установить связь с брошенными колдуньями ромбоидами. Хотела увеличить силы. Ход разумный, но не своевременный. Я понимал, что ей не спастись. Впрочем, она тоже.

Справа кто-то протяжно завыл. Василий. Познакомился со своим новым обликом. Не знал, что коты воют. Хотя Солнцеликий и не обычный котофей. Особенный.

Глаза Агриппины увлажнились, в уголках набухали слёзы. Не понимая, как это произошло, я очутился внутри одной из них, скатился по щеке колдуньи, ударился о метёлку ковыля... И пришёл в себя в том же садике, где сидел в начале путешествия в минувшее.

***

Мы помолчали. Я поднялся, разминая затёкшее тело. Неудивительно. Уже смеркалось. Целый день у меня ушёл на трип по воспоминаниям. Толком света белого не вижу последнее время. То с Васяном нахлещусь, то передачи познавательные из головы травницы смотрю. А ведь летом-то человек должен побольше на солнце находиться, витамин D впитывать!

— Каково? — поинтересовался кот, пододвинув ко мне лапой замотанный в сукно горшок. — Подкрепись чутка, Агриппинушка каши наварила.

Я задумался. Сначала ответить, а потом пожрать, или наоборот? Есть хотелось дико. Пожалуй, подождёт Василий, не обломается. В горшке оказалась ещё тёплая гречка, обильно сдобренная маслом и посыпанная свежим лучком. С детства её не любил, а тут не заметил, как смолотил всё, соскрёб со стенок прилипшие остатки, облизал ложку и расплылся в сытой улыбке. Хорошо!

— Каково? — повторил кот.

— Чуть штаны не обмочил, — признался я. — Лютый у вас замес был, повезло, что спаслись.

— Не все... — печально констатировала Агриппина.

— Радмила дала вам время. По-другому бы не вышло.

— Знаю. Токмо корить себя не перестаю. Што скажешь, Юра, готов судьбу попытать? Аще моё мнение надобно, то супротив я. Васька же на рожон лезет, хорохорится, лапы протянуть желает.

— Не желаю! — огрызнулся Василий. — Выбора нет. Али Юрца мрак поработит, али шуты в коронах до зерна доберутся. Куда не кинь, везде клин. Как там молодяжнек наш баял? Тлен и безысходность.

Прикидывая, что им ответить, я бросил взгляд за околицу на пролесок. Туман-то сегодня рано. Неспроста, ох, неспроста. Травница повернула голову, вскочила...

— Сиди! — прикрикнул я. — Разберусь!

Почему-то прыгнул вперед и, ещё не коснувшись земли, начал расти. Вышло само собой. Похоже, натренировался. Пронёсся вперёд, перемахнул через забор. Те же пятеро просителей. Подобострастно смотрят, нервно теребят полы дымчатой одежды, переминаются с ноги на ногу.

— Что?

Мой вопрос эхом раскатился по опушке.

— Беда, господин, беда! Элара приказала готовиться к сражению. Всем. Даже нам. Ослушавшихся грозится предать вечным мукам!

Я не знал, в силах ли она или просто запугивает наивных простофиль. В любом случае, вопрос поставлен ребром, нужно его решать.

— Сколько тех, кто против войны?

— Двадцать душ, господин.

Моё тёмное тело шумно вздохнуло. Получилось громко и угрожающе. Тени вздрогнули, втянув полупрозрачные головы в такие же плечи.

— Зовите всех! — я повелительно взмахнул рукой. Или лапой?

Из-за деревьев показались остальные. Нервные, зашуганные. Неудивительно, что рвутся под мою защиту. Я хоть большой да страшный, но не пытаюсь их кошмарить. Давно поняв, как поступить, я не знал, стоит ли толкнуть речь или же молча сделать то, что от меня требуется. Нашёлся компромисс.

— Наделяю вас жизнью, дети мои! — протрубил я, вскрывая когтями вены на руках.

Брызнула кровь. Точнее, она словно дымилась, поднимаясь облачками из ран. Отдельные капельки собирались в шарики, как будто в невесомости. Я протянул теням руки. Дважды предлагать не пришлось. Они принялись лакать кровь. Молча. Без суеты и драк. По очереди. Те, кто ждал, иногда ловили ртом пролетавшие мимо капли, но никто ни разу никого не отпихнул.

За околицей вскрикнули. Агриппина! Любопытно стало, или переживает за доброго молодца?

— Да я вас сейчас...

Переживает. Несмотря на то, что у меня было совсем другое тело, я ощутил тепло.

— Этих не тронь! — приказал, не поворачиваясь. — Они за нас. Следи, чтоб из леса другие не полезли. Тех хоть на куски разбери, слова поперёк не молвлю.

Блин, опять меня заносит со словечками деревенскими. Скоро нормальную речь напрочь забуду!

Тени менялись, обретая плоть. Не так, как рыжая стерва, не пятнами. Мягко, равномерно, потихоньку. Все уже насытились, поэтому я принялся озираться в поисках того, чем замотать разрезы. Пошатнулся. В голове зашумело резко, сразу, без подготовки. Глаза перестали видеть. Хвост подкосился, и я в который раз вырубился.

Глава 12

Меня окружали терпкие запахи трав и шёпот. Голос то звучал разборчиво, то стихал. Долетали обрывки странных рифмованных фраз. Заговор травница моя читает? Неужто ей лечить меня приходится? Что ж я развалиной такой стал? Подумаешь, стаканом крови поделился с неимущим населением. Вставать надо! Некогда разлёживаться, пока злодеи в призрачных коронах к битве готовятся.

Я попытался открыть глаза и дёрнулся, казалось, всем телом. Да не тут-то было. Тьма сгустилась. Шёпот Агриппины отдалился, зато откуда-то из глубины послышался другой:

— А хочеш-ш-шь ли ты вновь стать слабым и смертным, муж? Та сила, что к тебе приш-ш-шла, может остаться навсегда! Станешь сильнее во сто крат! Никто не посмеет супротив тебя пойти, ш-ш-ш...

Голос шипел змеёй, тёк из темноты, обволакивая, свивая вокруг меня удавьи кольца. И начало казаться, что я всегда хотел могущества и власти, недоступной человеку. Воспоминания детства и юности превратились в колоду карт, развернувшуюся веером перед взором. Невидимая рука начала тасовать их, заменяя светлые тёплые воспоминания на обидные, тёмные, несчастливые.

Безысходность охватила меня всего. Стало пусто и тоскливо. Так сильно захотелось наполнить пустоту чем-то ярким, сильным, перебившим бы тоску. Власть! Мощь! Пусть все меня боятся! Пусть падут ниц!

Стоп! Чего это я поддаюсь? Сейчас меня злая сила хочет перетянуть на свою сторону. Соблазняет чепухой разной. А я и уши развесил. Жизнь у меня нормальная была. Не особо счастливая, но без всего этого тлена. А теперь, когда Агриппину встретил и Василия — кота с сюрпризом, имею шанс стать чертовски счастливым. Нешто я упущу его?!

— Отвали, хтонь! — я не сказал это голосом, подумал. Но хтонь услышала.

Удавьи кольца дёрнулись, сдавив сильнее, и ослабли. Вокруг что-то колыхнулось и исчезло, уступив место обычной темноте и шёпоту колдуньи. Лишь издалека долетело:

— Я вернус-с-сь! Тебе не победить! Слишком много человечес-с-ского...

— Течёт берёзовица с дерева да коло леса, течёт молоко от муконьки да в кадку, а кровь течёт в молодяжнике этом да здравия ему прибавляет, — голос стал чётким, сильнее запахло травами.

Я открыл глаза, узрел избу, утренний свет из окошка и травницу, склонившуюся надо мной. Почувствовал, что запястья чешутся. Поднял руки, чтобы одновременно почесать обе, но Агриппина схватила меня за предплечья. Улыбнулась радостно. Поэтому строгий наказ, который она тут же изрекла, особо меня не огорчил.

— Не егошись, пока катанками не отметелила! Кровь он раздает свою направо да налево!

— Так надо было, Агриппинушка. А вот руки чешутся нестерпимо!

— Терпи! Не можно чесать — заживают. Вот, выпей отвару травяного, сил прибавит.

Я приподнялся на локте, взял чарку, исходящую паром и одуряющим запахом. Мужественно вылакал горький отвар, сумев не скривиться. Оглядел хорому. Что-то Васьки не видать.

— Где наш Солнцеликий?

— Ушел кликать травниц, которых ты в видении моем лицезрел.

— М-м-м, хорошая идея. Они нам помогут?

— Токмо всей нашей дружиной можно пробовать одолеть ворога лютого.

Агриппина потерла красные глаза. Плакала?

Я встал, обнял ее. Почувствовал сначала легкое сопротивление, а потом она обмякла, обняла в ответ.

— Всё будет хорошо! — классическое мужское обещание женщине, когда понимаешь, что полная жопа, но не можешь сказать ничего иного. Ведь ты мужик, должен дать опору, а не пугать еще больше.

Агриппина и ее подруги-травницы в своем мире были мощными колдуньями. А Василий так вообще — мифическое усатое полубожество в полоску. Но сила их осталась там. А здесь — жалкие крохи. Против воинства теней и зерна хаоса. Что если ему удастся победить меня, сделав врагом для своих? Я мотнул головой, отгоняя назойливые страхи. Чёрт рогатый! Если я дам слабину внутри себя, сам себе не прощу. И не важно, что в таком случае стану тёмным властелином и сожру здешние селения, включая муконек и травниц. Все равно не прощу!

Я помогал Агри прибирать разбросанные по всему столу травы, веточки, засушенные плоды и ягоды. В глаза явственно бросалось, что готовила отвар и повязки с мазью для порезов в спешке. Уборка была в разгаре, когда послышался многоголосый говор, и из сеней в горницу вошли четыре девицы. Одна в обнимку с Василием. На удивление, трезвым.

Я узнал их всех: та, что с котом — Горислава, наверное, это она ушла из взбунтовавшегося селения. Лада, Весняна и Дубрава были печальны и взбудоражены одновременно. В руках у каждой немаленькие баулы, какая-то утварь, туески, коробы болтаются на широких ремнях, обвивающих талию. В удобной одежде, в какой здесь ходила и Агри — льняные сорочки, штаны, заправленные в сапоги. Четыре посоха — почернённых, отполированных до блеска, дружно облокотили о печь. В нос шибануло разнотравьем, но я быстро принюхался.

— Здрав будь, молодяжнек! — четыре колдуньи вразноголосицу обратились ко мне, откланялись, приветливо заулыбавшись.

Я аж смутился. Ведь из-за меня им придётся сражаться с хтонью, которую я притащил на хвосте в этот мир. Туда, куда они сбежали с таким трудом, жертвами, потеряв почти всё.

— Полно бедой упиваться, будем всем миром спасаться! — громогласно провозгласила Горислава, подошла ко мне и хлопнула по плечу.

Она на полголовы выше остальных травниц, шире в плечах, с низким бархатистым голосом. Наверное, старшая среди них. Сразу стало легче, словно мне грехи отпустили. Кивнув с благодарностью, развел руками — мол, говорите, чего делать, я весь ваш.

Закипело! Мы с Василием только успевали выполнять указания да бегать на посылках. К столу подвинули лавки, все заставили корзинками, туесками, ступами, горшками. Печь пыхала жаром, ухват так и мелькал. Раскаленные горшки остужались в холодной воде с чарами — чтобы не полопались. Что-то варилось, жарилось, дымилось, месилось, измельчалось, распылялось. Мелькали руки, ножи, песты, доски, да мешочки с небольшими коробами, куда отправлялись порошки, варево, мази, медальоны из спрессованного былья и даже дым.

Потом настала очередь доспехов. Кольчуги из металла, даже будь они в мирных селениях, ни разу ни с кем здесь не воевавших, не спасли бы от смертельного удара. Ведь бой будет идти не на мечах. Прутья, собранные в кулак, напитывались дымом от курящихся трав, наговаривались заговорами, окроплялись зачарованной водой. Гнулись в кольца, соединялись между собой, сплетались в кольчуги. И снова дым, заунывные песни, искры от пальцев, чертящих магические символы в воздухе.

Когда пять кольчуг были готовы — нам с Василием они могли помешать, — от них исходило еле заметное тёплое свечение. Я оглядел избу: горница похожа на место битвы, а ведь мы еще не начинали. Немного мельтешения рук, и обозначилось место относительного порядка. Туда складывали всё наше вооружение, тактическое и стратегическое. Агриппина и Горислава по-очереди рассказывали остальным, какой у нас план. А я слушал их и себя: не наблюдает ли за нашими сборами тьма внутри?

В окне замелькали селяне — десятки взрослых и подростков в разливающихся сумерках бежали к лесу. Вернее, к его подступам. Чтобы по доступной им окружности с подветренной стороны разжечь костры. К ним вышла Лада, раздать мешочки с перемолотыми травами, которые будут сыпать в костры наученные ею женщины, да подкрепить заговором направление ветра — в лес.

Наконец, пришла пора экипироваться и выходить. Травницы распускали волосы, заплетая в них обережные травы. Надевали и закрепляли друг на друге прутовые кольчуги. Обматывали ладони пропитанными в отварах кусками льняной ткани. Закрепляли на себе мешочки с зельями, заговорёнными камешками, туески с дымом, медальонами, шариками из сухой травы. Обмазывались мазью, вплоть до подошв сапог.

Это меня и торкнуло. Вспомнил всю путаницу с загадочной слизью в лесу и на бочке после купавшейся в ней Агриппины. То, как мазь защищала ее от тумана и теней. Мазь и слизь отличались, но почему-то увидев первую, я вспомнил о второй.

— Агриппина, а поведай мне, откель тем утром на бочке после твоего купания слизь взялась из леса? — я отвлек травницу от завязывания очередного мешочка на поясе.

— Так в лесу измазалась, вступила в лужу склизкую, что осталась после тебя, молодяжнек, — иронично пожала она плечами.

Вот как просто ларчик открывался. А я тогда решил, что это она — главная тварь из тумана. Сейчас-то понятно, кто тут тварь.

— А почему я во второй раз в лесу не оборотился в это... ну...

— Мазью моей обмазался о ту пору, дуботолк ты наш! Чары мои тебя не пустили в темень лютую.

Агри привычно повела бровями, упёрла руки в боки и усмехнулась. Махнула травницам, и меня обступили: обвязали запястья свежими повязками с заживляющим снадобьем, на ремень подвязали мешочки с травами так, чтобы было легко их сбросить. Большего мне, как не ведающему чар, не полагалось. Только обереги, помогающие удержаться в человеческой ипостаси до нужного момента. Потом я нужен сильным. А устою ли от соблазнов хаоса — зависит исключительно от меня.

Только закончили со мной, Василий встопорщил усы и хлопнул лапой по столу:

— Всё, пора марам рыла напаздирать! Скоро солнце за хребет земли зайдёт. Посидим на лавках перед дорогой. Не ведаю, увижу ли кого из вас аще.

Агриппина громко всхлипнула, но сдержалась. Молча села рядом с котом, обняла.

***

Мы вошли в лес под прикрытием дыма костров, что обступили его со стороны селений. Сумерки плавно переливались в ночь. От травниц исходило слабое свечение, слабее, чем от светлячков, которые начали изредка проноситься мимо. Гнилушки разгорались под ногами колдовскими огоньками. Туман шептал откуда-то из глубины леса, в этот раз не спеша приближаться. А лес молчал. Не слышно пения птиц, щёлканья белок, уханья филинов, стрёкота сверчков. Над лесом развернулось покрывало неестественной тишины.

Мы шли в направлении зерна. Нет смысла наворачивать круги, чтобы сбить с толку Элару и Магнуса. Они найдут его с нами или без нас. Я чувствовал, что армия теней уже совсем рядом с кусочком хаоса.

Мы с Василием держались в середине круга колдуний, так было уговорено. Нас нужно беречь пока, у нас свои задачи. Я сжимал зубы в бессильном волнении за девушек, особенно за мою Агри. Только безобидными они не казались.

Начало атаки теней почувствовал за несколько секунд: внутри всё сжалось, повеяло ледяным мраком. Успел упреждающе крикнуть, и земля ушла из-под ног. Деревья надвинулись со всех сторон, меж ветвями завыло — страшно, тоскливо. Шепот множества голосов запорхал бабочками вокруг, проникая в уши липкими звуками. Холмы изогнулись, став оврагами, болотины забулькали, выплёскивая вонючую жижу. Посыпались листья, превращаясь в тонкие лезвия, закружились светлячки, сбиваясь в ослепляющие смерчи.

С трудом встав на ноги — земля шевелилась, волновалась словно море, — я постарался увидеть сразу все. И получилось. Будто наблюдая со стороны, увидел себя. Все еще человек. Стою, покачиваясь, раскинув руки и удерживая равновесие на шаткой почве. Кот рядом, шипит, оглядывается, дыбит шерсть. Пять травниц разошлись полукругом, прикрывая нас, хватаются за мешочки на поясах, рассыпают, раздувают травную пыль, разбрасывают заговорённые камешки под ноги.

Земля под нашими ногами твердеет, деревья перестают ветвями хватать за руки, смерчи из светляков рассыпаются. Шёпот стихает, но продолжает попытки просочиться в мозг. Лес вздыхает мощно, гулко. Клочья мглы выглядывают из-за вековых сосен, тянут к нам языки, густеют. И мы ныряем в туман, заставляя расползаться в стороны, обволакивая пространство за нами.

Внешнее зрение рассыпалось мотыльками, и я снова видел лишь то, что перед глазами. А вот и первые марные воины. Волна неживых призрачных фигур с тёмными провалами глазниц накатила на нас, мешая идти вперед. Они простирали к нам руки в попытке ослепить, устрашить, запутать, лишить памяти. Дымные струи от их пальцев щупальцами тянулись к нашим глазам, ушам, сердцам, заставляя видеть тьму, слышать мертвые голоса, сбиваться с ритма.

Колдуньи запели, тянуче, с переливами, в разноголосицу. Сообразно ритму песни, полетели прямо в призраков пучки сухоцветов, дымные струи, травная пыль, камешки с символами. Мары зашипели, заголосили, тонко завывая, отступили. Продолжали лететь поодаль, стеная, когда кто-то из травниц отпугивал их посохом да новым песенным куплетом. Так они обступали нас и расступались, волна за волной, а мы продвигались в чаще, заговорами ускоряя шаг.

Зерно было еще далеко, когда я почуял его зов. В затылке появилось холодное скребущее ощущение, будто что-то впивается в него и тянет, зовёт. И сразу же предводители теней рванулись из своего укрытия на подступах к полукружью скал. Думали встретить нас там, не ожидали, что моя связь с зерном проявится так рано.

Я слышал рычащий смех, набирал силу, рос. Сбрасывать обереги с пояса не пришлось: они мгновенно сгорели, рассеявшись искрами. Когда на поляну, где застала нас перемена, ворвались серые вихри в коронах, обрушившие на травниц поток ненависти, высасывающей жизнь — я закрыл их. Ледяная лавина, устоять против которой даже в расцвете магических сил было бы нелегко, врезалась в меня. И я принял клокочущую ненависть, в миг остановившую бы моё человеческое сердце. Только теперь она стала большей силой для меня.

Тьма внутри загрохотала смехом, заухала, всколыхнулась, разворачиваясь беззвездной ночью внутри. Расправила крылья над лесом, над миром.

— Я же молвил — вернус-с-сь! — зашипело во мне.

— Юра! Помни, што ты хочешь! — голос Агриппины был так далёк, так слаб.

— Отдай мне свою кровь, подари жизнь, как тем трусам, что убежали от боя! — вопль Элары заледенил бы сердце зимней стужей, но разве у меня есть сердце?

— Не тебе она, королева пепла, — загрохотал я, вздымая стаи птиц над лесом, — Ты свое растеряла, сожгла, разменяла на всепожирающий огонь, а потом на ледяное дыхание мрака.

Элара воздела ко мне руки, губы ее зашептали заклятия, отнимающие кровь. Ледяные иглы полетели к моим рукам, чтобы впиться, но растаяли, коснувшись обмотанных запястий. Мазь и заговоренные полосы льняной ткани оказались крепче оберегов. И удержались на руках, утративших человеческий вид.

Королева обернулась на Магнуса, рыкнула ему что-то, и тот начал подступать к Агриппине. Улыбаясь скользко, ядовито, всасывая свет луны провалами глазниц. Заговорил с ней шепотком, что сочился словно отрава между губ. Так, чтобы слышала лишь она. Травница качнулась к нему, потянулась рукой, но подруги обступили ее, удержали. Выставили вокруг посохи. А затем и Агриппина помотала головой, стряхивая с себя чары, подняла посох, крикнув:

— Отступитесь! Возвращайтесь туда, откель пришли! Здесь нет вам жизни, не согреет вас солнце, не напоит дождь!

Тени взвыли, заметались вокруг, Элара и Магнус пытались вновь одолеть силой травниц. Те ощетинились посохами, амулетами, обступив дыбящего шерсть кота.

Во мне всё время, начиная с появления королевы и короля, шла борьба. Тьма шептала мне, грохотала разными голосами, лебезила, угрожала, душила, предлагала силу, власть, бессмертие, вечность. Поначалу я вслушивался, спорил, соглашался, снова спорил. Постепенно в этом круговороте слов проступил рисунок. Что бы ни предлагал мне хаос, чем бы ни угрожал, всё одно выходило — смерть. Любви, жизни, дружбы, человеческого тепла, таинственности волшбы, не пройденных путей, не прозвучавших разговоров, не рожденных детей, не спасенных миров. Соглашусь — и ничего не станет. А взамен — вечность. Смерти.

Я распрямился во весь свой чудовищный рост. Набрал в грудь воздуха, который клубился в лёгких, превращаясь в марную отраву. И выдохнул. Минуя травниц и Василия, облако пара из моей пасти окутывало призраков, клубилось дальше, разрасталось. И они развеивались на ветру, тяжко вздыхая, опадали дымными клочьями. Исчезали навсегда.

Травницы и кот взобрались на мой хвост, и я пополз к зерну на огромной скорости, какой они не смогли бы достичь с помощью трав и заговоров. Скалы словно ждали нас, расступаясь. А я возвращался в человеческий облик по мере приближения к ним. Вот и оно — зерно хаоса. В затылке ныло, тянуло, держало. Дымная струя, волнообразно текущая по воздуху к черному ромбу, обрела видимость.

Зерно загудело, от него пошла вибрация, постепенно преодолевающая защитные чары колдуний. По бледнеющим лицам, струйкам крови из носов и ушей, стало понятно, что долго они не продержатся. Пора покончить с этим.

Очередь Солнцеликого. Я сглотнул, стараясь не думать о возможности его гибели. Только сердце сжалось, стало трудно дышать. Травницы через силу, преодолевая боль, завели речитатив заговора, осыпали кота пылью из трав, отчего в его глазах начал разгораться огонь. Когти забликовали золотом, а шерсть наэлектризовалась. Он словно стал больше, мощнее.

Я посмотрел на зерно, и почувствовал, как оно пытается удержать мой взгляд, подчинить волю. Вдохнул, выдохнул и твердо проговорил без звука, одними губами:

— Я не твой. И мир этот — не твой. Я отказываюсь от всего, что ты предлагаешь. Буду жить, как человек. Сколько отмеряно.

Затылок скрутило невыносимой болью, выворачивающей мозг. Я охнул, упал на колени, от боли зрение сузилось до размеров узкого тоннеля. С трудом сквозь навалившуюся темноту я видел, как взметнулся в воздух Солнцеликий.

Когти на миг стали огромными, сверкнули слепящими лезвиями. Полоснули черноту ромба, оставив горящие разрезы. Кот словно провалился внутрь, но не до конца. Мелькали в утробе тьмы лапы, клыки, изумруды хищных глаз. А потом зерно разорвалось. Из него повалил черный едкий дым, потекла черная слизь. Ромб громыхнул протяжным стоном, распался на клочья тумана, развеялся. А кот рухнул на землю.

Затылок отпустило и зрение вернулось. Не в силах встать, я подполз к Ваське.

— Жив ли?! — руки Агриппины ощупали мое лицо, губы впились в мои. Оторвалась, оглядывая меня отчаянно, с радостью и страхом одновременно.

Отвернулась, склонилась над котом вместе с другими. Они хотели потормошить зверя, проверить биение сердца, но он шевельнулся. Все замерли. Василий приподнял морду, взглянув в нашу сторону невидящими глазами с мертвенной поволокой, еле слышно вздохнул и уронил голову, испустив дух. Вокруг начало формироваться облако тьмы, постепенно скрывая усопшего.

— Васька, Солнцеликий мой! — вскрикнула Агриппина надрывно, — Ну удержись! Останься!

Я молча встал. Слезы катились по щекам. Что же я наделал?

Погоревать не успел. Разъярённая травница бросилась ко мне, принялась беспорядочно лупить руками, крича и рыдая.

— Всё из-за тебя, окаянный! Его больше нет! Помер Васенька!

Била слабо, просто выплёскивала горе наружу. Я поймал её за кисти, притянул к себе, несмотря на сопротивление, сдавил в объятьях, не давая вырваться.

— Его больше нет! — шёпотом повторила Агриппина и уткнулась мне в плечо.

Глава 13

Рассвет выкрашивал небо словно художник. Наносил нежные мазки маслом, высветлял небесную высь, прятал звезды. И безжалостно освещал поле брани, вскрывая все неприглядные подробности произошедшего.

Травницы ходили по поляне. Собирали то, что осталось от использованных в бою артефактов. Что-то складывали в котомки, что-то кидали в костер, который развели тут же, недалеко от скал. Переговаривались тихо, словно боясь нарушить сгустившуюся печаль.

Агриппина сидела у костра, поджав колени к подбородку, обхватив их руками. Уже не плакала. Я несколько раз хотел подойти, сесть рядом, обнять ее. И всякий раз что-то меня останавливало. В итоге махнул рукой и пошел смотреть, что осталось от зерна хаоса.

На месте, где раньше был черный ромбоид, как и над останками кота, клубилась тьма. Более рыхлая, чем над Василием, но касаться ее все равно не хотелось. А внутри темного облака, на изнанке этого мира, я по-прежнему чувствовал зерно. Хотя не совсем по-прежнему... Сейчас оно ощущалось как-то иначе. Зерно не умерло, а стало... неактивным. Ничто уже не могло проникнуть из хаоса в этот мир. Скорее всего, путь отсюда в хаос тоже был закрыт. Но зерно слабо дышало, откликаясь на мой интерес к нему.

Обойдя по кругу воронку тьмы, я скользнул взглядом по кустам у скал и замер. Среди треугольных листьев подлеска промелькнуло что-то рыжее. Или, может быть, показалось...

Позвать Агриппину я не решился. Оглянувшись на травниц, убедился, что все они чем-то заняты. Так что ничего не оставалось, как пойти на разведку самому.

Лесные шорохи вернулись сразу, как только битва закончилась. Лес снова ожил: ветер играл листвой, в подлеске копошились какие-то мелкие животные, высоко в кронах деревьев, радуясь новому утру, перекликались птицы. Никаких посторонних звуков, нарушающих привычную жизнь, из кустов не раздавалось. Я некоторое время прислушивался, готовясь в случае чего позвать на помощь. Нет, всё нормально, лес был спокоен. Наконец, решившись, я двумя руками раздвинул ветки и шагнул в заросли.

Элара лежала, скорчившись на боку, абсолютно голая. Волосы рыжим ореолом разметались по земле, запутавшись в ветках ближайших кустов. Глаза были закрыты, но грудь вздымалась при дыхании. Я с трудом заставил себя отвести взгляд от этой груди. В человеческом теле Элара выглядела гораздо моложе, чем в призрачном обличии. Худенькая, совсем девчонка. Из-за этого нового облика ненавидеть ее не получалось. Вздохнув, я продрался сквозь кусты и присел возле нее на корточки. Потрепал по щекам, пытаясь привести в чувство. Положил ладонь ей на лоб, проверяя температуру. И тут Элара открыла глаза. Глубокие, зеленые, обрамленные длинными ресницами. Губы дрогнули, но девушка не произнесла ни звука, просто продолжая смотреть на меня. Зато на бледных щеках появился румянец. Я поднялся, протягивая Эларе руку.

— Вставай, замерзнешь.

Что-то промелькнуло в ее глазах. Я не распознал, а после подумал, что и не хочу ничего распознавать. Элара коснулась моей руки, но встала легко, сама. К боку, на котором она лежала, прилипли земля и листья, но отряхивать девушку я не решился. Как бы не приняла за домогательства. Вместо этого, быстро сняв с себя рубашку, накинул ее на рыжую.

Сзади послышались шаги.

— Что ты... — начала было Агриппина и тут увидела, Элару.

— Стоп! — рявкнул я, отталкивая травницу. — Не трогай ее.

— Што? — Агри сузила глаза. — ЕЕ не трогать?

На шум потянулись другие травницы.

— Убить эту стерву надобно! — воскликнула Горислава, как только поняла, что происходит. — Чего стоишь, молодяжнек!

— Никто никого убивать не будет, — спокойно ответил я, на всякий случай закрывая собой Элару. — На сегодняшнюю ночь убийств достаточно.

— Ты шутишь? — Агри, кажется, даже злиться перестала от удивления. На две эмоции разом ее не хватало.

— Не знаю, как получилось, что она выжила, только разбираться с этим будем без убийств. Сейчас Элара нам расскажет...

Закончить я не успел. Что-то сбило меня с ног, и рыжий вихрь попытался проскочить между травницами. Агри в красивом прыжке ухватила Элару за волосы, но на ногах не удержалась, так что они обе кубарем полетели на землю.

— А ну, прекратите, и одна, и вторая! — рявкнул я.

Агриппина вскочила, с ненавистью глядя на Элару. Та осталась лежать на земле в обманчиво беззащитной позе.

— Агри, дай сам с ней поговорю, — я помог Эларе подняться.

Травницы переглянулись и отступили, увлекая с собой зло глядевшую на меня Агриппину.

— Что, Юра, — издевательски поинтересовалась Элара. — Не поздно ли ты решил принять предложение остаться со мной?

— Дура, — беззлобно ответил я. — Просто помочь тебе хочу. Так что хорош выпендриваться, веди себя нормально. Войско ваше полегло, ничего у тебя не осталось.

Элара фыркнула.

— Все, что надо, у меня есть. Осталось от вас сбежать в какую-нибудь деревеньку и наделаю новое войско.

— А зачем?

— Крови хочется, — Элара подошла ко мне вплотную, не отводя глаз. — Человеческой.

— Хорош придуриваться, вампирша недоделанная, — тряхнул я ее за плечо. — С нами в деревню пойдешь, там и решим, что с тобой делать.

— А котика своего тут бросите? — невинно распахнув глазки, кивнула Элара в сторону облака тьмы, скрывавшего труп Василия.

— А что, есть варианты? — сухо уточнил я, не настроенный шутить про кота.

— Варианты всегда есть, — промурлыкала Элара. — Только должен ты будешь мне за них. Жизнью расплатишься?

— Значит так, — я снова тряхнул ее за плечо. — Ты не в том положении, чтобы торговаться. Можешь помочь коту — помогай. Нет, так не трепи языком.

— Ух, какие мы сердитые, — Элара выдернула руку и подошла к темному облаку.

Протянула к нему ладони. Синие хлесткие молнии вырвались из ее пальцев и прорезали тьму. Та затрепетала и начала сворачиваться в более плотные клубы, а потом оседать, прижимаясь к земле.

Агриппина с кулаками кинулась к Эларе, но я перехватил травницу за талию и крепко прижал к себе, не давая двигаться. Остальные девушки к нам не приближались, хотя по напряженным взглядам можно было понять, что бросятся, не раздумывая, если почувствуют опасность.

Тьма между тем свернулась в плотный сгусток, а потом вдруг с глухим хлопком лопнула и почти мгновенно растворилась. Вздрогнув, Элара махнула руками, словно избавляясь от молний, и глядя мне в глаза требовательно произнесла:

— Вот он, твой кот. А теперь отпусти меня.

Я покачал головой. Переведя взгляд на место, где должен был лежать труп Василия, обомлел. Кота там не было. На земле, нелепо распластавшись, валялся самый настоящий тигр. Только не огненно-рыжий, а черный, в тонкую рыжую полоску. Глаза его все еще были закрыты, но мертвым он больше не выглядел.

— Вася, Василий, — Агриппина вырвалась из моих рук и упала рядом с ним на колени.

Провела рукой по густой шерсти, схватила и потрясла за ухо. От такой наглости тигр вздернулся, вскочил на все четыре лапы и, оскалившись, зарычал.

Я даже попятился от ужаса. Кто его знает, Василий ли вернулся, или в этой шкуре дикое животное сидит. Судя по рыку, злое и голодное.

А вот Агриппина, похоже, совершенно не сомневалась в том, кто перед ней. Протянула руки, обхватила тигра за шею, прижав к себе рычащую морду.

— Вернулся, Васенька, — шептала она. — Вернулся.

Элара попыталась бочком двинуться в сторону деревьев, но ее поймала Горислава. Завела руки за спину и крепко связала веревкой, которую уже некоторое время держала в руках.

— Зачем? — попытался протестовать я.

— Не видишь, колдунья она! — резко вскинулась Горислава. — Нельзя ей руки свободными оставлять, не дойдем до деревни.

— Вот, у меня еще тряпки заговоренные остались, — Весняна протянула Гориславе несколько невзрачных тряпиц. — Ладони свободными тоже не оставляй.

Элара злобно взвыла и попыталась вырваться из рук травниц.

— Я же кота вам спасла, отпустите меня!

— Ни за што, — холодно отозвалась Агриппина. — Ты дел тут наделаешь, новое войско соберешь, нам за тобой не разгрести. А у Василия все жизни потрачены, ни одной не осталось, беречь его надобно.

Развернувшись ко мне, Элара уставилась прямо в глаза не мигая. Я примирительно поднял руки.

— Дойдем до деревни, перекусим и решим, что делать. А пока не маши руками, ради общего спокойствия.

До деревни шли в тишине. Самое странное было в том, что молчал Василий. Нагнав меня по пути, он ткнулся косматой башкой в руку и пошел рядом. Я тоже боялся заговорить с ним: вдруг в ответ услышу лишь рычание?

Агриппина откровенно обиделась. Причем в этот раз всерьез. Обычно она шумно реагировала на любую нашу размолвку, ругалась, кидалась чем непопадя. Сейчас же замкнулась в себе, и в холодных голубых глазах застыла не злость, а разочарование.

Травницы оказались намного более жестокими, чем я о них думал. Эларе нацепили собачий ошейник и пристегнули в палисаднике на цепь, которую Агриппина одолжила у кого-то из селян. Сами же пошли в избу.

День собирался быть теплым, поэтому формально Эларе ничто не угрожало, но цепь... Я сходил в дом и, выпросив у Агриппины одежду, отнес пленнице. Под присмотром увязавшейся за мной Весняны, развязал рыжей руки и помог одеться. А свою рубашку, стряхнув с нее налипшую землю, забрал назад.

Элара молча уселась на траву и закрыла глаза. Я надеялся, что она просто устала. Мы все, честно говоря, устали. Если бы с ней было что-то не так — сказала бы. Наверное.

В избе уже накрыли поляну. Не праздновали. Просто ели, перекидываясь короткими репликами. Васька лежал на полу, не особо проявляя интерес к происходящему. Я сел рядом с ним. Рискнув остаться без пальцев, протянул руку, почесал загривок и спросил:

— Как ты, тигр лютый?

Он поднял на меня грустную морду, пошевелил усами, а потом странным чужим голосом скрипуче просипел:

— Настраиваюсь.

— В смысле, настраиваешься? — не понял я.

— На габариты, — кот повозился, замолчав на некоторое время. Потом продолжил:

— Тело другое, а мозг прежний. Растит новые нейронные связи.

— Чего?

— Болею я! — рыкнул тигр. — Чарку бы лучше поднес с медовухой, раз заботливый такой.

Я расхохотался. Так-с, у этого все будет в порядке. Не поленившись, сходил за чаркой. Размениваться на кружки не стал, взял суповую миску, туда и налил. Габариты у него! Слова-то такие откуда знает? Надо будет спросить, как оклемается. После набрал еды и вышел в палисадник.

Элара спала, прислонившись к забору. Будить не хотелось, хотя, с другой стороны, поесть ей тоже было нужно. Я мягко тронул рыжую за плечо. Она мгновенно подскочила и вытаращилась на меня, готовая дорого продать свою жизнь.

Развязывать ей руки мне строго запретили. Так что пришлось кормить с ложечки. Я ждал каких-то ехидных комментариев, но Элара молча, быстро поела и снова привалилась к забору. Не иначе тоже на габариты настраивается. Хотя ей, наверное, даже тяжелей, чем коту. Сколько там она в туманном виде времени провела? Как должна сейчас ощущать себя в нормальном телесном обличье?

Травницы закончили трапезу, но убирать со стола не торопились. Разговоры тоже затихли, в избе повисла расслабленная тишина. Глядя, как я крадусь к пирожкам, Агриппина прервала затянувшуюся паузу:

— Што, Юра, с пленницей твоей делать будем? Оставлять ее в этом мире нельзя. Не уследим.

— И какие варианты?

— Убить, — Агриппина сказала это так просто, словно речь шла о походе на речку.

— А еще? — поборов пробравшую дрожь, продолжил выяснять я.

— Развоплотить и вернуть в хаос, — пожала плечами Горислава.

— А теперь что-нибудь более гуманное? — сдаваться я не собирался.

— Она враг! — взвилась Агриппина.

— Конечно. А еще она девчонка молоденькая, пусть и с дурным воспитанием. К тому же, может, и не в воспитании дело, а в хаосе вашем. У всех должна быть возможность исправить свои ошибки. У нее тоже.

— Можно вернуть в мир, откуда она родом, — перебила Агриппину Весняна, не давая завязать со мной спор.

— Тут есть проблема, — вмешалась Горислава. — Мы усыпили зерно, печать хаоса с Элары стерта. Теперь не определишь, какой мир ее. Так что можешь просто швырнуть в любой ближайший.

Я посмотрел на Весняну. Судя по всему, только из нее и можно что-то вытянуть, остальные травницы помогать Эларе совершенно не собирались.

— Можно просто ходить из мира в мир, — тихо произнесла Весняна. — Пока нужный не найдете.

— Всю жизнь проищешь, — фыркнула Горислава.

— Нет, — Весняна подняла на нее глаза и едва заметно улыбнулась. — Ты же знаешь. Печать хоть и стерлась, но она все равно влияет на выбор. С первого раза, может, и не попадут куда надо, но не так уж много миров перебрать придется.

— Вот и отличненько, — я подхватил со стола два пирожка.

Встав, Агриппина раздраженно стала собирать грязные тарелки, но я бесцеремонно прервал это занятие. Перехватил за руку, отобрал посуду, а затем кивнул травницам:

— Извините, отлучимся ненадолго.

И потащил Агриппину за собой. Она не особо сопротивлялась, хотя и радости не выказывала. В палисаднике спит Элара, в доме суету наводят травницы, куда податься двоим людям, чтобы побыть одним? Сказки я в детстве читал, а вот случая проверить, так ли все там написано, раньше не было.

— Что мы здесь делаем? — Агриппина ступила за мной внутрь сарая, большую часть которого занимало сено.

— Непотребством занимаемся, — я провел рукой по ее волосам.

Разговаривать не хотелось. Не силен я во всех этих выяснениях отношений. То ли повода обучиться этому виду искусства не находилось, то ли таланта. Поэтому просто молча обхватил Агриппину за талию, привлек к себе и поцеловал. Она уперлась мне в грудь ладошками, будто хотела оттолкнуть. Но секунд через двадцать, наоборот, ухватила за ворот и притянула к себе сильнее. Я чувствовал, как колотится ее сердце. А еще, как она тает в моих руках.

Что вы думаете про сеновалы? Перина из мягкого душистого сена? Деревенская романтика? Тогда обязательно найдите сеновал. Иначе так и не узнаете, насколько колюча эта душистая перина. Еще — что у вас аллергия на ромашку, а сено окажется абсолютно везде, даже в очень неожиданных местах. Хотя все это вместе придает удивительную пикантность романтическим отношениям.

Мы лежали обнявшись. Хотелось максимально продлить это ощущение тепла. Но, вздохнув, я уткнулся Агриппине в макушку и прошептал:

— Попасть в ваш мир, это, пожалуй, лучшее, что было у меня в жизни.

— Ты можешь вернуться домой, — тихо ответила она.

— Мой дом — здесь, — я отстранился и посмотрел травнице в лицо. — Можно вернуться сюда, когда отведу Элару куда следует?

В глазах Агриппины на секунду проскочило раздражение. Я даже приготовился к отказу, но она придвинулась ко мне и, прикоснувшись теплыми губами к уху, тихо сказала:

— Можно.

Так весь день мы и провели на дурацком сеновале. Когда в чердачное оконце заглянула первая луна, я аккуратно высвободился из объятий заснувшей Агри. Какое-то время постоял, глядя на нее. Оделся и тихо вышел.

Походную котомку собрала, видимо, Весняна. Потому что именно она, поджидая меня, стояла с ней на крыльце.

— Будь аккуратнее, молодяжнек. Сдохнешь, Агри не простит. Найдет и колотушкой отдубасит.

— Как пить дать, — я благодарно кивнул травнице, принимая котомку.

Проводив удаляющуюся девушку взглядом, я вдруг осознал, что в доме слишком тихо. Неужели ушли все? Шагнул в сени, как в первый раз поразившись терпкому травному запаху, заглянул в избу.

Василий дрых на печи, свесив тяжелые лапы вниз. Дом был прибран, а от гостей не осталось даже духа. Я дернул тигра за лапу, от чего он подскочил и ощерился.

— Давай прощаться, Васька. Скучать будешь?

— Вот уж нет. С тобой одни приключения, — пробасил тигр. — А я стар уже. Мне бы, вот, печь, да еды вдоволь. А не по лесу за туманом гоняться.

Я хмыкнул. Обнял противную лохматую голову, а затем рывком сдернул тигра с печи. Он, конечно, поддался, сам бы я такую тушу с места не сдвинул. Но мне было приятно.

— Там Агриппина на сеновале спит, иди, сторожи хозяйку. А мне пора.

— Вернешься?

— Вернусь, конечно. Куда я теперь без вас.

Василий кивнул и, мягко ступая, направился к выходу. Я еще некоторое время постоял в избе, запоминая, как висят под потолком вязанки цветов и трав, как на полках стоят горшки и кувшины. Окинул взглядом плетеные корзины, закрытые тканью, и пузатые бочки, перетянутые железными обручами. Печку, на которой так уютно спалось. Вдохнул запах. Трав, еды, любимой женщины, лохматого полосатого кота.

Да, я не лукавил. Здесь мой дом и другого мне не нужно.

Вышел на улицу. Элара уже проснулась и сидела, глядя на небо. Однако услышав шаги, перевела взгляд на меня. Я подошел, молча отстегнул ошейник и помог ей встать.

— Пошли.

— Куда? — мне показалось, что в ее голосе проскользнул страх.

— Мир твой искать.

— В хаос меня швырнешь? — ощетинилась Элара.

— Не швырну.

Подтолкнув рыжую к калитке в лес, я в последний раз окинул взглядом хозяйство Агриппины и зашагал следом.

Идти к месту недавнего сражения ночью оказалось не слишком удачной идеей. Мы сделали два привала на перекус и отдых. Уже занимался рассвет, когда, стоя перед остатками зерна, я пытался ощутить нашу с ним связь, настроить на поиск настоящего мира Элары. Спустя примерно полчаса над зерном вызрела темная воронка. Видимо, туда нам и было надо. Одним движением ножа разрезав веревки на руках рыжей, я крепко ухватил ее за локоть и вместе с ней шагнул в клубящуюся темноту.

Content

Я, колдунья и полосатый кот

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13