Мира Тэрада

Заложница страны Свободы. 888 дней в американской тюрьме

© Тэрада М., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Посвящение

Эта книга посвящена храбрости, которая живет в сердце каждого человека. Людям, которые когда-либо задумывались о смысле своего существования и обрели его. Тем, кто несправедливо пострадал от рук других или храбро стоял за тех и за то, во что они верили, любили и ценили выше всех благ.

Она посвящена людям, которые не дошли до конца предназначенного пути.

Тем, кто пережил страшный опыт и сохранил веру в себя и людей, надежду и любовь – не сломался, не ушел, не предал свои идеалы. Людям, которые заплатили высокую цену за известные нам права и свободы, но остались с высоко поднятой головой.

Я посвящаю эти слова, строки и мысли людям, чьи имена могут быть неизвестны по эту сторону вечности, но которые мужественно боролись за правосудие, справедливость, права и свободы, веря, что жизнь – это дар. Любая жизнь. Каждая жизнь.

Я посвящаю эту книгу тем, кто не чужд сочувствию, кто умеет разглядеть душу в человеке, что бы ни скрывалось за внешним фасадом. Тем, кто увидит за описанием порой не самых приятных вещей в этой книге Веру, Надежду и Любовь, а также тягу к справедливости – на этих трех китах она и стоит, и зиждется вся жизнь…

Эта книга посвящена тебе, читатель!

Она посвящается всем тем, кто сопереживал, поддерживал, молился и ждал! Тем, кто ушел в ожидании… Тем, кто дождался, но ушел, так и не прочитав ее…

Я выражаю особую благодарность российскому Министерству иностранных дел и его представителям, Марии Бутиной и ее семье, Елене Волковой, Евгению Викторовичу Пригожину, Максиму Шугалею и его команде Фонда защиты национальных ценностей, Ивану Мельникову, Алексею Геннадьевичу Демину, Денису Васильевичу Майданову, Игорю Викторовичу! Моим родным, близким, друзьям! И конечно же, спасибо самым дорогим и любимым женщинам в моей жизни – бабушке и маме!

Вместе мы сила!

Введение

Мы не видим вещи такими, какими они являются.

Мы видим их такими, какими являемся мы.

Анаис Нин

Я провела в молчании семь лет: практически пять лет из них – в «молчаливом» браке; два с половиной года – в тюремном заключении, из них более года – в тюремном изоляторе наедине с собой. Место, где я посмотрела в лицо всем страхам, всей боли, узнала истинные веру, надежду, любовь прошлого и настоящего. Место, где я боролась за свою жизнь: за каждый новый день, за каждый вздох. Место, где я постигла все самые тайные уголки разума и души.

Прежде всего, под всем и среди всех историй скрывается тишина – просторная, безграничная и таинственная в своем существовании. Она всегда присутствует. Мы боимся полной тишины, поскольку она напоминает о состоянии смерти, и все же жаждем ее в качестве нашего обновления. Она невидима, но существенна, так как ее нельзя уничтожить. Ее можно не заметить или покрыть шумом внутренних и внешних образов и мыслей, но она остается здесь после того, как все остальное пришло и ушло. Ей нельзя научиться, потому что это область, в которой все знания возникают и исчезают. Безмолвное осознание – неизменная составляющая тишины.

Когда язык используется для передачи тишины, слов не может быть достаточно…

Некоторые из нас не выбирают молчание. Меня заставили замолчать. Ранее мне отказали в возможности высказаться, отказали в помощи. Моя способность справиться с полученным опытом подавлялась… Я получала повторную травму каждый раз, когда меня заставляли замолчать.

Опыт голоса для меня, как правило, заключался в том, что слова ранее использовались обидчиками и воспринимались как оружие. Слова использовались для разделения и принижения меня, а не для соединения и расширения возможностей. Я опасалась, что меня накажут только за слова – любые слова. Однако я поняла, что сам факт того, что я чего-то боялась, являлся твердым доказательством того, что этого не происходило.

Если мы не будем рассказывать свои истории, другие расскажут их за нас; истории могут понять превратно; рассказы о нас будут использованы во вред. Говорят, что есть два способа быть обманутыми: один – верить в то, что неправда; другой – отказаться верить в правду.

У меня есть реалии моего прошлого – реалии не только семьи, работы, любви, но и реалии мужественно перенесенных страданий. «Если не умеешь летать – беги. Если не умеешь бегать – иди. Если не можешь ходить – ползи, но что бы ты ни делал, ты должен продолжать двигаться вперед»[1]. И я двигалась вперед. Вперед, к своей свободе! К свободе своих тела, духа и души!

Мы, пережившие ужас – надругательства, физическое насилие, психологические пытки, эмоциональные манипуляции или пренебрежение, плен… – не первое поколение выживших. Мы не первое поколение, чьи знакомые, родные, близкие, супруги или посторонние сочли нас достойными жестокого обращения. Никто не сказал нам прямо, как выжить: это знание хранится в глубокой наследственной памяти, в тех клетках, которые знают, как выжить, когда все остальное говорит о смерти. Мы – люди с прожилками правды, которые прошли через что-то ужасное только для того, чтобы прожить остаток своей жизни, неся эти воспоминания в своем теле, в своем дыхании.

Работа избранных – жить и процветать после насилия, – медленная и прекрасная, часто остается совершенно незамеченной. Это работа семени, которое извергает дыхание под землей. Я осознала, что «человек должен искать то, что есть, а не то, что, по его мнению, должно быть»[2].

События, которые произошли в моей жизни, помогли найти то, что есть. Помогли мне найти себя и выбрать свой путь. Расскажу притчу.

Однажды человек пришел к пророку Элиасу. Пытаясь узнать самое важное, человек попросил:

– Я бы хотел увидеть Рай и Ад.

Элиас взял человека за руку и подвел его к двум дверям. Открыв одну, они увидели большой круглый стол с огромной чашей в центре. Чаша была наполнена пищей, которая пахла настолько аппетитно, что заставляла рот наполняться слюной. Вокруг стола сидели люди – казалось, что они были обессилены, больны или умирали от голода. У каждого к руке была прикреплена ложка с длинной-предлинной ручкой. Они легко могли достать еду, но не могли поднести ложку ко рту. Вид их несчастья просто поражал.

– Только что ты видел Ад, – сказал пророк.

Они подошли ко второй двери. Открыв ее, они увидели такой же круглый огромный стол, такую же большую чашу, наполненную вкусной едой. И даже у людей вокруг стола были точно такие же ложки. Но все выглядели довольными, сытыми и счастливыми.

– Я не понимаю, – сказал человек.

– Это просто, – ответил Элиас. – Эти люди научились кормить друг друга. Те же думают только о себе.

Я выбрала свой путь – путь помощи людям! Надеюсь, эта книга откроет ваши глаза не только на мою жизнь, но и на вашу жизнь и жизнь других людей, а также поможет объединить наши пути!

Финляндия

15 декабря 2018 года

Санкт-Петербург, Россия. Аэропорт Пулково. Я и мама летим в Барселону с пересадкой в Хельсинки. В аэропорту Ванта в Финляндии к нам подходят два сотрудника аэропорта. Они запрашивают наши паспорта и просят следовать за ними, что мы и делаем. Мы оказываемся в пограничной зоне, где пассажиры проходят регистрацию для пересечения границы. Наши паспорта передаются сотрудниками аэропорта пограничникам, в них ставятся штампы о въезде в страну. Не совсем понятно, зачем это нужно. Далее нам говорят проследовать за сотрудниками аэропорта. Маму оставляют в комнате ожидания, я следую за сотрудниками аэропорта. Меня приводят в комнату для допросов. Без окон. Белую. Со столом и стулом, приваренными к полу. Мои вещи забирают для досмотра. Я остаюсь в пустой комнате со своими мыслями наедине. Почему я здесь? Может, это какая-то ошибка? Да нет же, это точно какая-то ошибка!

В комнату для допросов заходят двое мужчин в коричневых пальто. Будто из ларца. Они говорят, что являются сотрудниками криминальной полиции Хельсинки. Говорят, что это обычная проверка. Говорят, чтобы я не нервничала и что вскоре я смогу продолжить свой путь. Говорят, говорят. Следует вопрос:

– Нарушали ли вы когда-нибудь закон в странах Европейского союза?

– Насколько мне известно, нет, – отвечаю я, понимая, будучи сама юристом, что существуют разночтения в законодательных системах.

Они покидают комнату. Минуты тянутся мучительно долго. Я теряюсь в догадках, почему меня задержали. Когда тебе ничего не объясняют, ты начинаешь сама додумывать, это вполне естественно. Вариант 1 – моя работа. Я работаю в международной IT-компании. У нас есть довольно крупные заказчики как за рубежом, так и в нашей стране. Я отвечаю за финансовую сторону вопроса. Конечно, везде есть свои неофициальные законы – tricks of trade, как говорится, – но ни с чем незаконным я не связана. И не могу быть связана. Официальная зарплата. Официальные сделки. Явно не вариант.

Вариант 2 – я что-то не то сотворила за границей. Я посетила более двадцати стран. Но у меня даже штрафов за переход в неположенном месте не было.

Вариант 3 – мой бывший жених. Вспомнилась история. Однажды я летела на конференцию в Швейцарию. Конференция проходила в Цюрихе. Я опоздала на самолет, и мой вылет был перенесен на следующее утро. Я поехала ночевать к своему жениху. Мы были помолвлены уже порядка двух лет, но вместе не проживали, так как он был сотрудником американского посольства и гражданином Америки. Назовем его мистер Смит. Мы познакомились в США, когда я там проживала. В этот же период мистер Смит подавал документы для получения работы на американское правительство. Работу он получил, и по контракту его направили на два года в Москву работать в американском посольстве. Он предложил поехать вместе в Россию. Я согласилась. Москва – это город, где я училась и жила до своего отъезда в Америку и где на тот момент проживала моя семья. Однако по приезде в Россию оказалось, что я и мистер Смит не можем проживать совместно. Это было запрещено условиями его контракта. Мы могли видеться три раза в неделю. Этот факт, конечно же, меня расстроил, однако мистер Смит убедил меня, что время пролетит незаметно. Сотрудники американского посольства на тот момент проживали не только на территории посольства, но и в отдельно стоящем огороженном поселке. Мой мистер Смит проживал как раз в поселке. Туда я и поехала ночевать, потому что оттуда мне было ближе добираться до аэропорта. Дом находился на берегу озера. Где-то недалеко начался пожар. Всю ночь вертолет МЧС летал к озеру и черпал воду из него для борьбы с пожаром. Всю ночь в доме тряслись стекла. Всю ночь я не могла заснуть. Первым рейсом до Швейцарии я вылетала в Цюрих с пересадкой в Женеве. С собой у меня были ручная кладь с женскими мелочами, один комплект одежды на смену и более ста карт памяти, где была записана презентация моей компании, которую я представляла на тот момент. На паспортном контроле сотрудница пограничной службы, открыв мой паспорт, не поверила, что это я. На фотографии в паспорте я выглядела свежо. Реальность оказалась куда более суровой. Бессонная ночь оставила отпечаток на моем лице.

Женщина начала задавать мне вопросы, выказывая сомнение в том, что я владелица паспорта. Паспорт был биометрическим, и я попросила, чтобы была отсканирована сетчатка моего глаза. На это сотрудница аэропорта сообщила, что сканер не работает. В тот момент я не знала, что делать, и предположила, что именно таким образом может чувствовать себя преступник, пойманный с поличным. Дальше – больше. Открыв мою сумку, сотрудники аэропорта обнаружили карты памяти. Начались бесконечные вопросы: что я везу, зачем и почему в таких количествах? Разумеется, в 04.00 мое начальство спало крепким сном. Поэтому я приступила к решению вопроса самостоятельно. Я начала показывать сайт компании, в которой я работала на тот момент, рассказывать, чем мы занимаемся, и вкратце декламировать всю презентацию, которая была записана на картах памяти. Далее я предложила посмотреть любую из карт памяти, где они могут сверить презентацию. Безусловно, в 04.00 сотрудники аэропорта, как и мое начальство, тоже хотели спать. Поэтому, поверив мне на слово, любезно пропустили меня на посадку. Это был один из самых неприятных и напряженных инцидентов в моей жизни, связанных с аэропортом.

Неужели мистер Смит оказался в чем-то замешан? И меня хотят вызвать как свидетеля? Ведь он занимал довольно высокую должность, а на войне все свидетели хороши? Впрочем, я знаю, что он сейчас в Бельгии, мы не так давно переписывались.

Вариант 4 – муж. Муж?..

Июнь, 2014 год. Вашингтон, DC. Я на крыше одного из лучших ночных заведений в центре города на Коннектикут-авеню. Странное чувство… Оборачиваюсь. На меня смотрит мужчина. Он азиат, его мускулатура развита, стрижка идеальна, одет с иголочки. В его осанке видны дисциплина и военная выправка. Его глаза темные, глубокие, грустные и серьезные, взгляд загадочный и магнетичный…

Июнь, 2014 год. Вашингтон, DC. Джорджтаун. Исторический район, расположенный на северо-западе Вашингтона, округ Колумбия, М-стрит. Эта улица является одним из основных торговых коридоров Джорджтауна, где расположены брендовые магазины, бары, рестораны. Моя подруга пригласила меня на ужин в один из этих ресторанов в кругу ее знакомых.

В мягком свете ресторана нас встречает он – мужчина с загадочным взглядом.

– Джо, – он озарил нас улыбкой Чеширского кота, а в его глазах зажглись искорки…

Муж?.. Возможно, причина в его родословной. Семья мужа принадлежит к королевским кровям, и им пришлось в свое время бежать из Лаоса в период коммунистической революции. Он прошел тяготы бомбежек, бегства и постоянного преследования. В конце концов Америка открыла двери для особ голубой крови. Однако вся его семья не может покидать Америку, несмотря на то что они являются ее гражданами. А он покинул. И поехал ко мне в Россию.

Я перебираю и раскладываю по косточкам все варианты. Каждый факт может оказаться возможностью. Причиной. Открывается дверь. Мужчина в коричневом пальто возвращается в комнату для допросов.

– Нарушали ли вы когда-нибудь закон в Соединенных Штатах Америки?

– Скажите, что на самом деле происходит, – прошу я.

– У нас есть запрос на ваш арест, – мужчина словно чеканит заученный текст.

– Что за запрос? Покажите, пожалуйста, документ, на основании которого вы меня задержали, – я стою на своем.

– Следуйте за мной, – говорит мужчина в пальто, будто не слыша моего вопроса.

Я следую за ним по длинным серым коридорам аэропорта. Мы приходим в большую комнату. Компьютеры, факсы и множество людей, корпящих над ними. Здесь же на большом столе разложены мои вещи. И большой яркий оранжевый мандарин. «Господи! Я не задекларировала еду, – моя первая мысль. – Какие здесь законы? Могут ли они счесть, что мой яркий сочный мандарин является биологическим оружием?» Под ложечкой щекочет. Не знаю, почему я думаю об этом; вроде бы глупость, но кажется, что важно.

Ко мне подходит другой сотрудник и выдает очередь из вопросов:

– Как вас зовут? Ваш рост? Вес? Цвет глаз? Цвет волос?

Это вызывает во мне раздражение, потому что цвета волос и глаз очевидны, а рост и вес я не проверяла уже долгое время. Я подозреваю, что они пытаются переложить любую ответственность на меня: записывать все с моих слов и в случае предоставления неточной информации обвинить меня во лжи. Но по какому поводу? Почему мне никто ничего не объясняет? Это сбивает меня с толку.

– Следуйте за мной, – говорит мужчина в коричневом пальто.

– А можно я возьму с собой мандарин? – вдруг неожиданно для себя выпаливаю я.

– Да, конечно, – так же неожиданно для меня говорит он.

Я беру мандарин и следую за мужчиной в коричневом пальто. Я неосознанно сжимаю его в руке, как некий талисман. Мужчина вновь приводит меня в комнату, в которой я находилась ранее.

Я прошу его разрешить повидаться с мамой.

– Не положено, – монотонно бубнит он.

– Могу ли я где-то покурить? – спрашиваю я, помня, что видела комнату ожидания рядом с курилкой, когда меня вели по катакомбам. Моя мама должна быть в комнате ожидания. Да, вот мой шанс с ней увидеться и передать мою просьбу.

– Да, конечно.

– У вас есть сигареты?

– Сейчас принесу.

Спустя несколько минут он возвращается с сигаретой в руках.

Я оказалась права. Я вижу маму в стеклянном помещении. Она меня тоже видит. Она понимает не больше моего. Спрашивает меня, что происходит. Мне нечего ей ответить. Прошу ее срочно связаться с посольством России. Я вижу ее растерянное лицо, ее глаза, наполненные страхом, болью, переживаниями. Я хочу поддержать ее, но не знаю как.

Курить меня больше не отпускают. Я сижу в комнате с прибитыми к полу столом и стулом уже два часа. Без обоснований. Без оглашенных причин. На моем столе лежит яркий оранжевый мандарин. Я смотрю на него, кручу в руках, нюхаю. И думаю о грядущем Новом годе, о грядущем Рождестве. О празднике в кругу близких, хоть и круг наш небольшой, но всегда такой близкий и родной.

Через два часа дверь открывается. В комнату для допросов заходят двое мужчин в синей униформе. На униформе светится надпись «Интерпол». Международная полиция. Что все это значит, непонятно. Никаких документов мне не предоставляют. Мужчины держат по автомату наперевес.

– Вы задержаны на основания Red Notice, выписанной Интерполом Вашингтона Соединенных Штатов Америки. Вы подозреваетесь в совершении преступления – продаже наркотических средств, – говорит один из офицеров Интерпола на ломаном английском. Приехали…

Я в курсе, что это. Red Notice («красное уведомление») – это запрос в правоохранительные органы по всему миру по местонахождению некоего лица и прошение о его временном аресте. Если верить сайту Интерпола, то это только уведомление, но ни в коем случае не ордер на арест. Там также указано, что причиной розыска обычно являются убийство, изнасилование, жестокое обращение, домогательство к детям или вооруженное ограбление. Как юрист, я знаю об этих «уведомлениях». Но это же тот случай, когда знание предмета только укрепляет мой страх и непонимание происходящего. Почему я? Я непричастна ни к одной из этих мерзостей!

Наверное, это как раз тот момент моей жизни, когда у меня было самое шокированное выражение лица. Сердце не то что в пятки ушло – оно вообще существовало отдельно. И забилось в конвульсиях. Что происходит?!

– Покажите мне, пожалуйста, документ, – прошу я.

– Сейчас мы повезем вас в тюрьму, где вы будете находиться до вынесения решения о вашей экстрадиции, – сообщает офицер, игнорируя мою просьбу.

– Я не поеду.

– Это был не вопрос, – спокойно говорит офицер, поглаживая свой автомат.

– Я не поеду, пока не увижу официального документа. Потому что сейчас это выглядит как похищение гражданина России.

– Когда вы приедете в тюрьму, вам покажут все документы. Вы поедете либо по-хорошему, либо по-плохому.

– Я хочу попрощаться с мамой.

– Не положено.

– Можно я возьму с собой мандарин?

– Берите.

Под конвоем меня провожают через весь аэропорт. На улице нас ожидает темно-синий автомобиль с надписью «Интерпол». Открыв заднюю дверь, меня погружают в тесное пространство – багажник для перевозки заключенных. В этом багажнике 1 1 метр на метр я вижу две пластиковые скамьи по левую и правую стороны шириной не более 25 см. Меня и водителя с другим офицером, которые сели на передние стандартные сидения автомобиля, разделяют толстое стекло и черная металлическая решетка. Мы стоим возле аэропорта еще некоторое время. Они будто издеваются. Я бьюсь в этом крохотном пространстве, как загнанный зверь. Плачу. Кричу. Зову на помощь. Я не могу поверить в происходящее. И с чем это все вообще связано? Перед глазами всплывают страшные картинки того, что происходит с мамой и что будет происходить со мной. Через 15–20 минут мы подъезжаем к мужской тюрьме Вантаа.

Финские записи

– Я?? За что?! – вопрос, миллионы и миллионы раз повторенный еще до нас и никогда не получивший ответа.

Арест – это мгновенный разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое. По долгой кривой улице нашей жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то заборов, заборов, заборов – гнилых деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунных оград. Мы не задумывались – что за ними? Ни глазом, ни разумением мы не пытались за них заглянуть – а там-то и начинается страна ГУЛАГ, совсем рядом, в двух метрах от нас. И еще мы не замечали в этих заборах несметного числа плотно подогнанных, хорошо замаскированных дверок, калиток. Все, все эти калитки были приготовлены для нас! – и вот распахнулась быстро роковая одна, и четыре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют нас за ногу, за руку, за воротник, за шапку, за ухо – вволакивают, как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую жизнь, захлопывают навсегда. Все! Вы арестованы! И нич-ч-чего вы не находитесь на это ответить, кроме ягнячьего блеяния:

– Я-а?? За что??

Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим. И все. И ничего больше вы не способны усвоить ни в первый час, ни в первые даже сутки. Еще померцает вам в вашем отчаянии цирковая игрушечная луна: «Это ошибка! Разберутся!»

А. Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ»

1

Вантаа

Декабрь 2018 года

Первая неделя прошла… наверное, странно. Не знаю, как еще описать. Когда тебе никто не объясняет, что и почему происходит, невольно теряешь ориентацию в пространстве. Тем более в таком. Меня поместили в travel cell – «комнату путешественников», или «путешествия». Есть в этом какая-то злая ирония. Через три дня мне разрешили позвонить маме. Я старалась держать голос ровным, чтобы она еще больше не расстраивалась. Взять себя в руки. «Да, мама, все хорошо. Нет, я пока не знаю, за что. Да, я здорова, как ты? Не беспокойся за меня, пожалуйста. Это недоразумение скоро разрешится. Да, я уверена. Люблю тебя». Мне сложно, крайне сложно описать всю гамму эмоций, которую я чувствовала тогда. Слишком много всего. Туман в голове. Поэтому мне легче описать свои непонятные эмоции через своих соседок.

Когда я зашла в камеру, я увидела две двухъярусные кровати, на одной из которых лежала коротко стриженная шатенка с «ленивым» глазом и при этом с очень мягкими и женственными чертами лица, но плохими зубами. Она была не очень общительна. Но потихоньку мне удалось ее «разговорить». В кавычках, потому что наши беседы были весьма специфическими. Русского она не знала. Мы общались жестами. Худо-бедно справлялись.

Как выяснилось через несколько дней, она принимала какой-то седативный наркотик. В тюрьму она загремела за неуплату счетов. И это Финляндия – страна, входящая в столь желанный для многих россиян Евросоюз. Что за дикость? Как помогает государству пребывание должников в тюрьмах? Эдакий круговорот денежных средств в природе финского бюджета. Заключенных нужно кормить, одевать, обслуживать. И государство выделяет немалые средства на это! Однако в каком количестве они доходят до заключенных? Да если бы у нас сажали за долги, 90 % страны сидели бы. Во всем этом мне еще только предстояло разобраться.

Елене 34 года. У нее какое-то интересное двойное имя, но запомнилась мне только вторая часть – Елена. Так я ее и называла. Оказалось, что она знает одну резкую фразу по-английски: «Я ненавижу это место». Она повторяла ее несколько раз в день. Продолжили общаться жестами, звуками, «наскальными» рисунками и всеми сподручными способами. Она мне показывала первые приемы выживания. Я не уверена, что они мне понадобятся, – ведь скоро выяснится, что все это жуткая ошибка. И я уже буду рядом с родными. Но я вежливо слушала и кивала в ответ. А в последний день нашего совместного нахождения она сообщила, что, возможно, беременна.

Второе знакомство было практически мимолетным. Имени ее я не запомнила. Привезли трех заключенных в разное время. Два отсеялись в неизвестном направлении на следующий день, а этот персонаж задержался на пару дней. Почему персонаж? Короткая стрижка, походка, жестикуляция и даже кепи. Да-да, такая типичная гоп-стоп кепи. Она походила на иллюстрацию мальчиша-плохиша из соседнего двора, который «сидит на кортах и семки грызет». В общем, пока у нее была публика, именно мальчишом-плохишом она и была. Но когда публику удалили на следующий день, она тут же превратилась во вполне приятную девушку и даже заговорила по-английски. Хотя поначалу делала вид, что говорит только на финском. Общение один на один творит чудеса! Возможно, такое вызывающе агрессивное поведение было некой защитной реакцией. Возможно, это было простое позерство. Именно от нее я узнала, что спать на верхней лежанке двухъярусной кровати не круто. Поэтому в первую ночь она расположилась на полу на матрасе у моих ног. Видимо, такой подход (а точнее, «подлег») считался более «козырным». Наши с ней представления о «крутости» явно различались…

Первая встреча с назначенным мне адвокатом Йоханной Карвинен. Она сразу заявила, что меня экстрадируют, потому что других прецедентов еще не было. Волшебно. Такой настрой едва ли может вдохновить.

Завтра я отправлюсь на суд, где наконец-то выяснится хоть что-то. Я уже устала сидеть в неведении. Я с хмурой улыбкой вспоминаю тех соотечественников, которые не устают с пеной у рта кричать о «богатой, разумной и цивилизованной Европе». Но у каждой фигуры есть разные стороны и грани. Увы, сокрытие от меня информации о деле я не считаю признаком цивилизованного обращения.

2

Прошел первый суд в Хельсинки. Там решался вопрос о возможном освобождении до принятия решения о моей экстрадиции. Мой адвокат не впечатлила ни меня, ни суд. Впрочем, это только первое слушание; может, она долго раскачивается, а потом выдаст монолог в стиле голливудских фильмов? Верится с трудом. Но нельзя опускать руки. Для продления пребывания на территории Финляндии, причем под домашним арестом, а не в камере, мне необходимо иметь хотя бы работу в этой стране. Хорошо, буду работать над этим.

Мне до сих пор не выдали никаких документов по делу. Это меня дико напрягает. Я смогла узнать, что в соответствии с Соглашением об экстрадиции между Финляндией и США Финляндия предоставляет 45 дней на то, чтобы США предоставили документы по делу, на основании которого сделан запрос об экстрадиции. И я не могу понять: то ли Америка собирается оттягивать выдачу документов до последнего, то ли Финляндия умышленно мне их не передает. Я не понимаю мотивов.

Но я стараюсь не отчаиваться и находить хоть что-то хорошее. К примеру, кормят неплохо, хотя все граждане Финляндии жалуются. Я поняла систему. Первые два дня меня кормили лишь дважды – и я опасалась, что у них так всегда заведено. Но оказалось, что по будням тут трехразовое питание. А в выходные, видимо, можно и попоститься – обойтись двумя приемами пищи. Завтрак – в 7.30, обед – в 12.00, ужин – в 15.00. После 15.00 удастся поесть, если только что-то имеется в своих закромах. Или откладывать что-то от предыдущих приемов пищи. Или же пить воду, которая здесь обильно поставляется из-под крана. Вспомнилось выражение: «Хочешь есть – попей водички!» В моем случае работает безотказно. Но тем не менее, при всех моих интеллигентности и такте, честно будет сказать одно: иногда вечерами жрать хотелось дико. Вот широко так, по-русски, от души наесться.

«Текучка кадров» в моей камере продолжается. Казалось, только я осталась одна. В первые десять дней у меня сформировалась примета: вымоешь камеру и всё в ней – жди сокамерников. Поэтому я решила все вылизать, так как одиночество начало одолевать. Убравшись и приведя себя в порядок, насколько это вообще возможно в данной ситуации и условиях, я неожиданно для себя начала получать удовольствие от своего одиночества. Вдруг послышался знакомый звук. Ключ в замочной скважине. Дверь открылась, и зашла испуганная девушка. Она поздоровалась на финском. Я сказала, что говорю только на русском, украинском, испанском, немного французском и немецком, английском, спасибо работе, немного на тайском, спасибо мужу, слегка понимаю вьетнамский – так сказать, тюремный полиглот. Она, помедлив, бросилась передо мной на колени. «Боже, неужели я в своих очках библиотекаря внушаю столько страха?» – подумала я. Затем она попросила обнять ее. «А-а-а-а-а! Это не страх! Я внушаю доверие! Отличная новость!» – подумала я. Девушка была эстонкой и, как выяснилось, прекрасно говорила, естественно, на эстонском, финском, английском и русском языках. «Два сапога пара», как говорится, – встретились два «лингвиста». Звали ее Кайди – Катя, по-нашему, как она сама сказала. Кате оказалось 34 года. Выглядела она на 24. Да и по развитию походила на двадцатичетырехлетнюю легкомысленную девушку.

В Эстонии у нее был двенадцатилетний сын, который жил со своим отцом. Катя была абсолютно уморительной. Это был первый день с момента ареста, когда я улыбалась и даже смеялась. Она была крайне наивной для своих лет, очень романтичной, немного сумасшедшей из-за своей рискованности и глубокой влюбленности в молодого эстонского парня по имени Робин. Именно эта влюбленность и привела ее на неверный путь. С Робином они жили в одном и том же эстонском городке еще до Катиного переезда в Финляндию. У Кати был другой мужчина. Робин подрастал и был просто симпатичным мальчиком. Отношения у Кати не заладились. Мужчина над ней издевался, избивал. Она от него убегала, меняла место жительства. Он ее находил, и все продолжалось. «Смотрю в тебя, как в зеркало», – думалось мне. В один прекрасный день Катя решилась на переезд в другую страну. Я прекрасно представляю, насколько сильно нужно бояться человека, чтобы сбежать от него в другую страну. Но не представляю размер страха, который сподвиг ее убежать от всех близких, включая родного сына! Она начала выстраивать свою жизнь в Финляндии и спустя какое-то время встретила в Хельсинки возмужавшего Робина. Начался бурный роман. Влюбленные поселились вместе. Однако работа не входила в планы Робина, потому что он «слишком умный и слишком красивый» для работы, с его собственных слов. И потом, работа отнимает уйму времени, а влюбленным так не хотелось расставаться даже на минуточку. Поэтому «умный и красивый» Робин вместе с несколькими друзьями придумали хитрый план: покупать за очень маленькие деньги электронные товары в магазинах, а потом их перепродавать по более высокой цене. Некоторое время эта схема действительно работала. Ребята сняли себе большую квартиру, затеяли там ремонт. Пока они занимались обустройством своего любовного гнездышка, магазин проводил свое расследование – фото молодых людей были разосланы по всем магазинам электротоваров. Приближалось католическое Рождество – 25 декабря. Ребята запланировали праздники в Эстонии, а перед этим хотели съездить в романтическое путешествие в Швецию. Оплатив каникулы, ощутили опустевшие карманы и решили сходить на «последнее дело». Катя всегда отказывалась «ходить по магазинам» с Робином и его командой, но в этот раз он очень настаивал. Естественно, «ослепленная любовью», как она сказала (хотя, на мой взгляд, это страсть и откровенное отчаяние на грани с глупостью), Катя пошла «на дело» вместе с любимым. Через два часа они были арестованы в своем новом гнездышке во время покраски стен. Голубые стены новой квартиры сменились серыми стенами тюрьмы.

Мы проговорили почти всю ночь. Катя много плакала, вспоминала, как Робин через следователя передал ей 50 евро, на которых написал, что скучает. Она очень скучала по Робину и боялась, что они могут еще долго не увидеться. То, что она, возможно, еще не скоро увидит своего сына, ее не беспокоило… Любовь может быть страшным оружием. Она может забрать целиком сердце, голову, свободу и даже жизнь…

Следующей соседкой с непростой и криминальной историей оказалась Cара. Привлекательная кареглазая брюнетка с потрясающе мощной энергетикой и острым умом. Сара оказалась очень хозяйственной и невероятно доброй. Она стала моей сокамерницей всего на одну ночь, так как тюремная система поместила ее сюда для переезда из тюрьмы Хя́меэнли́нна в открытую тюрьму. Говорят, открытая тюрьма – самое лучшее место для заключения, но попадают туда не в каждом случае. И уж точно не в моем… В этом месте можно достаточно свободно перемещаться, ездить на работу с заработной платой не менее 1000 евро, пользоваться телефоном, интернетом и прочими благами нормальной, цивилизованной жизни. Это была не первая «ходка» для Сары в места не столь отдаленные. Первый раз ее осудили на шесть лет. Однако по финским законам, если ты «новобранец», срок уменьшают в два раза. Отсидев три года и выйдя на свободу, Сара затеяла «интересный проект».

Она придумала, как забирать у серьезных финских финансовых институтов, автомобильных салонов, а также агентств недвижимости крупные суммы денег, премиум-авто и недвижимость. Честно признаюсь, такого я никогда не слышала. Что удивительно, она не была арестована, потому что полиция не смогла ее обнаружить и доказать ее виновность, но близкий человек предал Сару. Просто заложил с потрохами, а к потрохам и с доказательствами. На этот раз Сара получила пять лет.

Сара свалилась на мою голову, как Санта-Клаус с подарками. Обходятся продукты в тюрьме недешево. Я спросила Сару: жалеет ли она о том, что сделала? Она рассмеялась и сказала, что нет – ведь она обеспечила будущее своей семьи. Сара может купить всё, что хочет, в тюрьме. Абсолютно всё. Дальше последовали рассказы, как это возможно в тюрьме организовать. Мною овладел настоящий ужас. Люди так много говорят о коррупции в России. А ведь другие страны не менее коррумпированы, если не более. Но трава же всегда зеленее там, где нас нет.

Я попросила Сару рассказать о своей семье. Она с удовольствием начала делиться. Сара была в браке четыре раза. Последний брак состоялся в тюрьме. У нее трое детей. Последний был рожден в заключении. В Финляндии в заключении допускаются редкие уединенные встречи супругов на несколько часов. О детях заботятся ее родители, братья и сестры, а также все мужья. Удивительно, как ей удалось создать и, главное, сохранить такую большую дружную семью. Я спросила Сару: остановится ли она после освобождения и наконец заживет ли нормальной жизнью? Но тут ее лицо изменилось, она перестала улыбаться. Какой-то дьявольский огонек сверкнул в ее глазах. Она сказала, что все эти годы много думала. У нее появилась еще более гениальная идея. Но на этот раз она не будет никому доверять и «пригревать змей на груди», которые пользуются ее добротой и щедростью, пока она им нужна. Это было потрясением для меня! Ведь она действительно очень любит своих детей, родных и близких. Для чего ей это? У нее есть достаточно денег, дома, автомобили – все обеспечены. Сара ответила: это то, что она умеет и любит! «А как же твои родные? – спросила я. – Что будет, если тебя опять арестуют?» Она ответила, указав на пространство камеры: «Все это – мой мир…» Сара легла спать. А я еще очень долго не могла заснуть после этого разговора…

3

После отъезда Сары гостей не было пару дней, поэтому я снова затеяла генеральную уборку. В очередной раз я убедилась, что этот метод работает безотказно. Не прошло и часа, как я поставила швабру в угол, и в камеру привели девочку-Дюймовочку – маленькую, худенькую голубоглазую блондинку. Ее волосы были девственны и первородны… В смысле, расческа их не касалась многие дни. Они сбились в колтуны. Ее звали Катя-София. Ей было 24 года. Катины дедушка и бабушка были из России. Это оказалось самое длительное сожительство за период моего заключения – долгие десять дней. Первые шесть дней стали настоящей катастрофой. Я пожалела, что взяла в руки злополучную швабру. Катя оказалась наркоманкой. Хотя в ее жизни это было не менее кошмарно. Она страдала от жутких героиновых ломок. Ей все время давали какие-то таблетки, чтобы облегчить ее страдания. Она жила от приема этих лекарств до следующего приема. Пока лекарства действовали, Катя была весьма говорлива.

Первые два дня она все время куталась в одеяла и практически не вставала. На третий день мне удалось уговорить ее принять душ. Ох, каким же она была чумазоидом. Такого бардака я никогда не видела: окурки на столе и на полу, на кровати и под ней, кругом пепел. Целыми днями я драила камеру и заботилась о ней, как только могла. Спустя шесть дней появились первые признаки жизни. Катя пришла в себя и начала есть, причем не прекращая. Хлебцы с маслом были единственным, что можно было получить в неограниченном количестве во время подачи пищи… Я перешла к следующим действиям в борьбе с ее зависимостью. Трудотерапия! Я не ошиблась. Мы вместе убирались, ходили каждый день на получасовыее прогулки, смотрели телевизор, много болтали о жизни в России и Европе, слушали музыку. Катя начала поправляться, кожа порозовела, глаза начали блестеть. Я была рада видеть такие перемены.

Она была арестована за неуплату штрафа, ей дали две недели тюрьмы. 30 декабря Катю выпустили на свободу. Я снова осталась одна.

Но нет. Наверное, не так. Не одна, а с багажом новых знаний. Каждая из тех, кто задерживалась более чем на день, чему-то меня научила. И, учитывая, что мое дело движется с минусовой скоростью, вполне вероятно, что эти навыки и знания мне понадобятся… Я думаю. Анализирую. Рационализирую. У меня много времени, чтобы подумать обо всем на свете. Чаще всего люди мучаются от навязчивых мыслей перед сном, порой даже физически машут руками, чтобы их отогнать. А здесь они со мной весь день. И маха руки они не боятся. Я хочу узнать, в чем же дело, почему я оказалась здесь. Я хочу дышать свежим воздухом на свободе. Я хочу увидеть маму, в конце концов! Я пытаюсь оставаться в тонусе, но боюсь, что у меня опустятся руки.

Я постоянно вспоминаю этот день, 15 декабря, когда меня забрали из аэропорта. Каждое событие, даже самое незначительное. Я решила вывезти маму в короткий отпуск на четыре дня в Барселону, так как чуть более месяца назад скоропостижно ушел из жизни прекрасный человек, любимый муж, брат, отец и по совместительству мой отчим. Это был удар для нашей семьи. Семья с трудом справлялась с этой трагедией, а параллельно – с оформлением ипотеки. Мы были измотаны, и нужно было срочно отвлечь маму, потому что она все больше погружалась в горе, одиночество, страхи и прочие переживания, на которые больше не было сил смотреть. Когда я видела такую боль, страдания, печаль у самого родного человека в мире, я понимала, что нужно как-то ей помочь. И вот чем все обернулось. Я беспокоюсь о ее здоровье. Она ведь осталась одна. Совсем одна. Как и я.

Рождество мы провели с Катей, а Новый год я встречала уже одна. Меня перевели в одиночную камеру, что в целом достаточно терпимо. Мне удалось раздобыть несколько книг. В камере есть отдельные душ и унитаз, а также телевизор и даже кофе-машина. Кофе я не пью, да и нет его у меня. А вот для подогрева воды, так как тут холодрыга порой страшная, она мне вполне подошла. Раз в день можно выходить в небольшой дворик с промерзшим асфальтом и бетонными стенами на прогулку на целый час. Так как это декабрь, а одежда в тюрьме худая, я ходила всего пару раз на 30 минут. Но это разнообразие меня радует. Остальное же время я сижу в гордом одиночестве за чтением моих книг-спасателей. Если бы не они, думаю, легко можно сойти с ума, находясь в трехметровой коробке 24 часа в сутки. Новый год я встретила в одиночестве, стараясь не думать обо всем известной примете – как Новый год встретишь, так его и проведешь… Так как мужская тюрьма Вантаа находилась практически в черте города, я слышала задорные крики детей, взрывающиеся фейерверки – дразнящие вспышки. И я испытала смешанные чувства. Вроде бы я слышу отголоски всеобщего праздника, они чуть ли не касаются меня, но сама я нахожусь вне его границ. Радость, обильно сдобренная горечью.

Я узнала, что мои условия содержания могли бы быть в разы лучше. Но при одном условии. Если бы я совершила преступление на территории Финляндии. Если бы я стянула конфетку в магазине аэропорта. Или бы дала пинка пограничнику. Тогда я бы могла претендовать на социальную защиту как заключенная. А так как я содержалась там в качестве… в качестве кого, интересно? Резидентки? Путешественницы – в честь названия моей камеры? Пленницы? Начали рождаться мысли о написании книги. Как я назову свое произведение? «Русская пленница»? По аналогии с советским фильмом «Кавказская пленница»? Нет, моя история далека от комедии. А может, «Чужая среди своих и своя среди чужих»? Учитывая то, как добры ко мне были все мои предыдущие сокамерницы… В любом случае, мне практически ничего не полагалось. Смешные, конечно, рассуждения. Но и они мелькают в голове.

Я решила вопрос с работой. Слава богу, я работаю в международной IT-компании, которая вошла в мое положение и официально может подтвердить, что я вольна работать на них из Финляндии. Теперь у меня есть аргумент в суде. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

4

Хя́меэнли́нна

Январь 2019 года

Безнадежность, на которую вовеки обречены справедливость и сострадание: им суждено снова и снова разбиваться об эгоизм, равнодушие и страх.

Эрих Мария Ремарк, «Время жить и время умирать»

Я пишу эти строки дрожащими от холода руками уже не в Вантаа. Меня перевели в женскую тюрьму Хя́меэнли́нна. По сообщениям из средств массовой информации, тюрьма была закрыта на реконструкцию ввиду заражения плесневым грибком. Однако на самом деле тюрьма открыта, и в ней нахожусь я и еще 12 других заключенных женщин. Большую часть времени я провожу в запертой комнате. Единственное развлечение – ежедневные прогулки. В исключительно волшебном антураже. Январь. Тюрьма расположена в лесу. 7.00 – это глубокая ночь. Полярная. Крепкий мороз. Снег по пояс. При наличии боевого настроя можно выдержать на улице час. В противном случае прогулка ограничивается 30 минутами. Я натягиваю на себя всю возможную казенную одежду: трикотажный костюм, огромный ватник, шарф, шапку и варежки. Вокруг меня – бесконечный темный лес. И вишенкой на торте – вой рыскающих где-то там волков. Мы с «коллегами» делали все, чтобы согреться. Мы раскидывали лопатами снег, чтобы прорубить хоть какую дорожку к единственной беседке перед лесом. И ходили вокруг нее. А наверху – целый купол из темных ветвей вековых сосен. Если долго смотреть, то начинает кружиться голова. Периметр был, конечно, огорожен, но даже если бы нет… Честно. Здраво. У какого разумного человека возникнет мысль плыть через океан снега в собачий холод в темный лес, где воют голодные волки? Порой у меня проскальзывало четкое ощущение того, что я нахожусь в другом времени. 1930–1940-е годы. Война. Я в плену, в этой старой, тяжеленной одежде. И столько вроде бы простора вокруг. И в то же время как же тесно, как неуютно. По возвращении в камеру начинается вся развлекуха: необходимо раздобыть горячую воду и где-то просушить промокшую и промерзшую одежду, которую, если осторожно выбраться из нее, можно ставить в угол. Где-то к часу дня можно наконец-то согреться. Рамы на окне старые и деревянные, снаружи обрамленные старыми, проржавевшими металлическими решетками. Ветер гуляет по комнате, подпевая в унисон оголодавшим волкам. Ощущение, что я на краю мира, вне времени и пространства.

Иногда, во время совместных прогулок, я общаюсь с другими заключенными. Кто-то любит рассказывать про себя, кто-то более сдержан. Я слушаю, но не пропускаю через себя, как делала в Вантаа. У меня не так много тепла, чтобы впускать в себя холод их историй и боль переживаний. К тому же, находясь в этом диком холоде, особо долго не поговоришь. Среди всех заключенных выделяется одна очень красивая женщина. Она много курит, остра на язык, у нее низкий хрипловатый голос. Ее зовут Присцилла, она цыганка. Даже среди нас, одинаково одетых матрешек, она выделяется некой статью и гонором. Кажется, будто бы сюда она заехала погостить по собственной воле – и никто ей не хозяин, не закон. Я невольно даже восхитилась ей. К сожалению, спустя несколько дней ее перевели в другую тюрьму… А мне так хотелось понять ее загадку, в чем ее сила.

Перед переездом в Хя́меэнли́нну я успела побывать на втором заседании суда о возможном освобождении до принятия решения по экстрадиции. Конечно, все не слава богу. Мое заявление о наличии работы в Финляндии со скрипом приняли, но выдвинули следующее требование – у меня должно быть жилье в стране. Я не понимаю, почему нельзя было сразу огласить эти два пункта. Если на следующем заседании они объявят, что требуется еще что-то, то это уже балаган какой-то. Я не то чтобы теряю веру в своего адвоката. Нет. Я ей уже просто не доверяю. Я склоняюсь к мысли, что стоит от нее отказаться и самой защищать себя в суде. Учитывая, что у меня есть юридическое образование, для меня открыта эта опция. Но языковой барьер. И отсутствие всяческой документации. Отсутствие необходимых инструментов для своей защиты… Это сбивает меня с толку. Я чувствую, что нахожусь на грани закипания.

В Хя́меэнли́нне я встретила свою первую соседку – Елену. Мы были знакомы всего несколько дней, но у меня было четкое ощущение, что я встретила старую знакомую. Удивительно, что друзья по несчастью зачастую намного ближе друзей по счастью. И в то же время как много людей готовы нам посочувствовать, но искренне порадоваться нашим успехам готовы, в сущности, немногие. Мне было крайне радостно встретить ее и узнать, что ее предположения подтвердились: она действительно беременна. Мы обе были на улице, в лютый холод, обнялись с большим трудом – в этих наших громоздких одеждах мы, наверное, были похожи на борцов сумо, пытающихся побороть равного по габаритам соперника. Тюрьма тюрьмой, но мы по-прежнему женщины. Дети для нас святое! К сожалению, беременность не делает тебя священной коровой в тюрьме. Беременность – не болезнь. Срок свой отбывать нужно по всем внутренним правилам, без исключений. Я даже не думала, что такая радостная новость, как беременность, может одновременно стать такой грустной. У меня просто не укладывалось в голове, как можно провести все девять месяцев в комнатке в три квадратных метра 23 часа в сутки семь дней в неделю. Да еще с таким скудным для беременных питанием!

Впрочем, есть и хорошие вести. Мне написал Яли Райта, работник финского МИДа в отставке, дипломат. Он летел в Лондон, увидел в журнале публикацию об этом деле и по приезде домой сразу же связался со мной 8 января. Он представляет общественную организацию с явно гуманистическими взглядами. Они продвигают идею о том, что ни один российский гражданин не должен подвергаться экстрадиции в Финляндии, согласно мирному Парижскому соглашению 1947 года. В 1972 году правительством было принято Соглашение об экстрадиции с США, но из-за размытости формулировок многие разумные люди считают его нелегитимным. После того как он узнал все подробности, он сразу же посоветовал мне отказаться от адвоката. Меня очень вдохновил разговор с ним. Не знаю почему, но я верю ему. Или хочу верить. Обычно между этими двумя понятиями огромная разница. Часто – целая пропасть… Но сейчас мне все равно. Надеюсь, он сможет мне помочь.

5

Все. Я дошла до точки кипения. Такого отношения к себе больше нельзя терпеть. Я уволила своего адвоката. Финские власти явно не торопятся с решением по моему делу. И мой адвокат тоже явно пренебрегала «лишней суетой». Ключевым моментом, когда я окончательно решила отказаться от ее услуг, стала следующая ситуация. Когда она проявила изящное и наиболее подходящее участие к моей ситуации.

Сидя на скамье суда, молюсь.

– Что ты делаешь? – спрашивает адвокат.

– Прошу Бога о помощи, – отвечаю я.

– Здесь не Господь решает, а судья, – отвечает адвокат.

В случае ее увольнения просьбы к высшим инстанциям не потребовалось. Потребовались лишь мой разум и логика. Адвокат должен помогать. Ходатайствовать. Поддерживать. А не обильно поливать тормозной жидкостью все мои порывы. В соответствии с финским законодательством при наличии юридического образования я сама могу представлять свои интересы. Для этого необходимо было судебное решение. На судебном заседании после обстоятельной беседы с судьей было принято решение о назначении меня моим же представителем по делу об экстрадиции. Моя маленькая победа. Здесь я учусь радоваться даже самым маленьким, казалось бы, незначительным достижениям.

Пришла часть документов. Сначала я обрадовалась, как ребенок. Но моя реакция была преждевременной. Я знаю ряд языков. Но финский – увы, нет. Во всяком случае, пока нет… Эти жалкие несколько листов – и всё на финском. Я не понимаю ни слова. Я прошу переводчика, но нет. Простите-извините, пока нет. Это какое-то изощренное издевательство.

Вновь общались с Яли. Он все еще крайне удивлен, что я нахожусь в Хя́меэнли́нне. Ведь официально тюрьма закрыта. Он сказал, что СМИ потеряли меня – немудрено, кто догадается искать в официально закрытом по документам заведении. Тем не менее наша чертова дюжина заключенных здесь. Он одобрил мое расставание с адвокатом. И пообещал помочь в вопросе жилья. Честно говоря, я чуть не заплакала. Потому что мысль о том, что кто-то готов мне бескорыстно помочь, меня безумно растрогала.

Но я разумный человек. Я четко осознаю, что Яли – не добрый волшебник, прилетевший на лондонском вертолете. Он заинтересован в первую очередь не во мне лично, а в гуманности и правомерности всей системы. Важно создать прецедент. Показать, что справедливость возможна. И должна существовать без всяких экивоков. Есть в мире вещи, которые просто должны существовать. Справедливость. Вера. И любовь. Любовь…

Июль, 2014 год. Воскресенье, 10 утра. Вашингтон, DC. Я на крыше городского бассейна с друзьями. Он снова недалеко в компании своих друзей…

Июль, 2014 год. Среда, утро. Вашингтон, DC. Мне звонит друг – владелец конефермы, где готовят лошадей для скачек. Ферма находится в 4 часах езды от Вашингтона, поэтому визиты друга в столицу редки. Однако друг сообщает, что он в Вашингтоне, и предлагает встретиться. Место встречи – в центре города, буквально в 20 минутах ходьбы от Белого дома. Подъезжаю, дом жилой – апартаменты.

Внизу меня встречает Джо – мужчина с загадочным взглядом и улыбкой Чеширского кота…

В этот день у нас состоялся первый длительный диалог… Мы сидели друг напротив друга, нас разделял стол, смотрели друг другу в глаза… Он сел на угол стола, тем самым сократив дистанцию. Вблизи он мне нравился еще больше… Я чувствовала запах его туалетной воды и чистой одежды… Мы говорили наперебой: об искусстве, о религии, философии и об истории, о путешествиях, людях, морали и принципах, семейных ценностях, трудностях, с которыми я сталкиваюсь в стране, где у меня нет родных и близких… Его голос был таким глубоким, успокаивающим, гипнотичным… Рядом с его грудой мышц я чувствовала себя в полной безопасности… Джо работал персональным тренером в одном из лучших спортклубов Вашингтона, а также давал частные тренировки ММА, преимущественно тайский бокс, которым он занимался с пяти лет.

Институт брака и семью он ценил. Разводы в его культуре и семье недопустимы – это унижение. Ориентированный на семью, харизматичный, спортивный, глубокомысленный, духовный, успешный… Он ни разу не дотронулся до меня. Он только смотрел своим загадочным взглядом с улыбкой Чеширского кота и говорил…

Пришло время уезжать. Он вызвал такси, взял мой номер и проводил.

Спустя минуту получила в такси эсэмэс от Джо: «Привет, жена. Апартаменты пусты без тебя. Когда ты вернешься?»

Мы продолжили наше общение. Джо был заботлив. Он был человеком действия. Жил по принципу «проблема – решение». Все мои трудности Джо взял на себя. Он взял на себя все! Даже то, что меня не обременяло, – например, выбор еды, одежды… Джо выбирал мой круг общения. Точнее, он его разумно сужал… Я прислушивалась к нему, ведь, как Джо сам говорил, он «не желал мне зла, любил меня, заботился и хотел для меня лучшего». Я верила Джо. Я любила. А любовь для меня «долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает…»

6

Турку

Январь – февраль 2019 года

Меня перевели из заиндевевшей, якобы закрытой тюрьмы в тюрьму Турку. Вполне себе действующую мужскую тюрьму строгого режима. И «лучшую» по условиям содержания. Хотя, наверное, все лучше, чем продуваемые насквозь застенки тюрьмы Хя́меэнли́нна. Я наконец получила еще часть документов с материалами дела на английском языке. Американское правительство отнеслось ко мне с благосклонностью и не стало тянуть до максимального срока из 45 дней. Так что они прислали их всего… через 43 дня. Спасибо и на этом. Интересно, когда я получу наконец полный комплект? Но даже эта часть успела меня напугать. Я не узнала себя в описании этих дел, будто бы речь в них шла о некой посторонней хищной, беспринципной даме. Но второй важный пункт просто вбил меня в пол. Оказывается, что спустя четыре дня после моего ареста, 19 декабря 2018 года, судом в США была выписана еще одна жалоба – о предварительном сговоре в отмывании денежных средств. Документ, на котором отсутствует печать! Он же нелегитимен! В итоге мне был обещан срок до… 60 лет. 40 лет – за предварительный сговор с целью продажи наркотических средств, 20 лет – за предварительный сговор в отмывании денежных средств. Я уверена, что финны также испугались, что у них на территории страны находится столь «опасная преступница», которой грозит, по сути, пожизненное. Потому и послали меня в заведение строгого режима. Кабы чего не вышло.

Единственное, что мне постоянно во всех тюрьмах приходилось выбивать с боем, – это подходящее питание. И здесь так же. Я вегетарианка, и это не блажь или некий закидон. И в Вантаа, и в Хя́меэнли́нне первые недели мне приходилось недоедать, чтобы начальство тюрьмы получило необходимые документы. Недостаточно просто сказать, что ты не ешь свинину по религиозным соображениям, – нужно подтверждение религиозного департамента. Нельзя просто сказать, что ты вегетарианка, – нужно подтверждение медицинского департамента. И так далее. Конечно же, бюрократия всему голова. И Великий шелковый путь – по разным инстанциям необходимые бумаги проходят не по щелчку пальца. Я видела заключенных, которые пытались прикидываться евреями, потому что кошерное питание в тюрьмах – самое лучшее. Голь на выдумки хитра, не иначе. Так что я жду очередного разрешения на подходящее для меня питание. А немного голодать я уже привыкла. Еще чуть-чуть – и все будет хорошо. И сытно.

Ко мне приезжал Яли. Переговорная комната со стеклом и трубкой. Но это было неважно. Самое важное – это увидеть вживую человека, первого человека, который искренне хотел мне помочь. Вызволить из этих серых сумрачных стен. И я была вновь поражена. Он пообещал помочь с жильем в Финляндии. Он сравнивает мою ситуацию с историей Джулиана Ассанжа и удивляется, почему его дело получило огромную огласку и поддержку в СМИ, а мое – нет. Он уже написал множество писем в различные государственные инстанции, добиваясь отсрочки моей экстрадиции. И не собирается останавливаться на этом. Он собирается взяться за дело со всеми силами. Я спросила, может ли он представлять мои интересы в суде. К сожалению, у него нет юридического образования, чтобы стать моим адвокатом. Но, учитывая его огромный опыт в дипломатических делах, он станет мне незаменимым соратником. После встречи с ним я заплакала. Потому что впервые со времени заключения столкнулась с такими теплотой и участием.

Как ни удивительно, но такой же радостью и эмоциями, как и встреча с Яли, меня наполнило одно, казалось бы, незначительное событие. Когда меня поместили в камеру, я сразу же подошла к окну. Там было огромное, практически панорамное окно. Толстые пуленепробиваемые стекла. Конечно же, окно не открывалось, но там была узкая металлическая створка. Она открывалась. За ней была железная вставка с множеством маленьких дырочек для поступления свежего воздуха. В предыдущих моих тюрьмах подобного не было. И это было большим подспорьем и успокоением для глаз. И вот, подойдя к окну, чтобы в очередной раз насладиться видом такой близкой и далекой свободы, прямо под окном я увидела его… Там сидел огромный сероватый заяц с пушистой шерсткой. Он шевелил усиками и обнюхивал воздух. И тут меня пробило. Я плакала и не могла остановиться. От всего. От горя, от счастья, от всего, что со мной происходит. После всех этих ужасных историй моих сокамерниц и равнодушия со стороны всех и вся для меня было сладким наслаждением увидеть это создание. Наивное, невинное, невероятно милое, чистейшее существо. Если бы я в тот момент имела возможность прикоснуться к нему, погладить за ушками, не было бы цены моему счастью! Но в моем положении это и так было чудом. И я радовалась ему.

Возможно, это инфантильно. Неразумно. Глупо. И по-детски. Но я почему-то верю, что этот заяц – предвестник чего-то хорошего. С улыбкой на лице и зайцем за окном я отправляюсь спать.

7

Я была права! Заяц все-таки принес мне хорошие вести! Мне дали работу, и теперь я могу покидать пределы своих четырех стен не на жалкий час в день. И помогла этому, как ни странно, моя бабушка. Она была педагогом по трудовому обучению – и она научила меня вязать, печь блины и прочим житейским, женским, полезным навыкам и радостям.

Скрежет ключа в железной двери, дверь открылась, в камеру зашла тюремный надзиратель.

– Хочешь работать?

– Что нужно делать? – спрашиваю я, стараясь сдержать крик: «Да все что угодно, только выпустите меня из этого места на подольше!»

– Вязать умеешь?

– Да, пойдемте, чем вязать – спицы, крючок – все могу! – Тут я уже не сдерживаюсь.

И теперь я могу проводить вне камеры целых 6 часов в день! Я готова пуститься в пляс. Работа позволяет здорово сократить постоянные приступы самоедства, самокопания и одиночества.

После работы я сижу в общем помещении и собираю пазлы. В тюрьме с развлечениями негусто – а как иначе, если подумать. Увеселительным заведением это не назовешь. Есть еще карты и скрабл. И все. Я обычно тихонько сижу, копаясь в пазлах. Это меня успокаивает и отвлекает от всего на свете. Никогда ими особо не увлекалась, но здесь открыла для себя их истинную ценность.

Яли продолжает мне помогать. Он помог с жильем в Финляндии. Я передаю ему часть прав, чтобы он мог представлять и защищать мои интересы. Он становится моим доверенным лицом. В полном смысле этого выражения. Тем человеком, который мне так необходим в это время. Следующее судебное заседание будет проходить уже онлайн. Но я буду к нему готова. Я надеюсь получить допуск в библиотеку, чтобы начать штудировать международное законодательство. В особенности меня интересует Европейская конвенция по защите прав человека…

Я начала учить финский язык. Иначе никак. Так как учебников никто мне выдавать не собирается, я слушаю. Впитываю. Повторяю. Мне необходимо самой понимать, что в тех документах, которые мне выдали на финском языке. Хотя Яли мне и объяснил, но я хочу знать сама. Не то чтобы я ему не доверяю, нет. Мне важно знать самой – в этом все дело. Шаг за шагом одерживать маленькие победы, завоевывать кусочки махонького счастья. Тогда я ощущаю, что я живу не зря, что я борюсь за саму себя. У меня был момент отчаяния в Хя́меэнли́нне. Когда я сидела и дрожала в холодной облезлой камере. За окном – беспросветная темнота леса, за дверью – стены, покрытые плесенью и грибком, из звуков – завывания волков. И я, окруженная всем этим. И в один момент мне стало страшно потерять себя. Холод стен, заиндевелость потолка, мрачность окон с железными решетками, жесткость кровати, а где же я во всем этом? Не потеряюсь ли? Не сломаюсь ли? Нет, конечно, я не думала о том, чтобы лечь, замерзнуть и не просыпаться больше. Малодушием я никогда не страдала. Но страх – не самое рациональное ощущение, он настигает исподволь. Порой совсем нежданно и беспричинно. И ему чуть не удалось меня накрыть брезентовым одеялом. Даже сейчас я вспоминаю этот момент – и у меня гуси ходят по коже.

8

Я нашла для себя еще один источник надежды. И нашла я его в себе. Теперь каждый день после работы, в 15.00, когда нас закрывают в камеры и уже не предвидится приемов пищи до завтра, я начинаю убираться в комнате и петь гимн. Гимн России. Начинаю чуть тихо, потом голос усиливается – и уже на втором куплете я пою во всю ивановскую. Громко, с чувством, с толком, с расстановкой. Каждый день я даю эти концерты. Не знаю почему, но от них я ощущаю в себе некую силу. Я патриотка и сама с уважением отношусь к людям, которые горой стоят за свою землю, независимо от того, какую страну они представляют. Рационально я понимаю, что это просто песня. Но на глубинном уровне это же и символ, причем работающий. Культурная ценность. Я задумываюсь о том, как нашим спортсменам на соревнованиях порой отказывают во включении гимна. Может, он и на них действует так же волшебно, как и на меня? Подстегивает волю. Может, это некая память предков – сколько уже поколений слушает и поет этот гимн. Слова менялись, но музыка осталась. Как-то я невольно подслушала диалог между тюремными надзирателями:

– Слушай, кто это поет?

– Да русская.

– А что это за песня?

– Да гимн российский.

– А почему она так громко его поет? – удивленно спросил первый охранник.

– Наверное, хочет, чтобы ее в Кремле услышали, – резюмировал второй.

Я убираюсь каждый день. Для меня это важно. Особенно здесь. Когда попадаешь в новую камеру, там находишь не только пыль и грязь. Сам воздух там чужой – я это чувствую, в тюрьме вообще обостряются все чувства. И энергетика чужая. И порой благоухающие сюрпризы в неожиданных местах от предыдущих заключенных. Прошло уже несколько недель, а я только пару дней назад ощутила здесь немного «собой», мной созданное пространство. Неважно, где и насколько я остаюсь на проживание. Я должна присвоить это место, чтобы засыпать спокойно, зная, что это пространство мое, оно безопасно, оно создано мной и не таит в себе угрозы. Или хотя бы просто верить в это…

Я заметила за собой, что мне до сих пор трудно называть мое помещение камерой. Вслух я его постоянно называю по-разному. «Комната». «Апартаменты». «Номер». «Квартира». «Жилище». И даже «дом». Сначала мне казалось это забавным, ироничным. А сейчас, как мне кажется, я осознаю, что просто отгораживаюсь от прямого названия. Как от чумы шарахаюсь. И потому ставлю подобный словесный барьер. А может, и нет. Но я еще подумаю о причинах.

Почему-то в голове появилась и крутится строчка из Достоевского – «Время не предмет, а идея». Не могу понять, почему. Может, потому что тут у меня слишком много времени наедине с собой и без действий? Я сумела попасть в библиотеку. Нашла русско-финский словарь. И учу слова. Самые важные. Самые нужные.

Kuuma – жарко.

Kulma – холодно.

Marka – мокро.

Joo, kylla – да, да.

Odotta – подождите.

Ole hyvaa – пожалуйста.

Anteeksi – извините, могу ли я…

Ma haluan soittaa – я хочу позвонить.

Vapaus – свобода.

Vapaus – свобода.

Vapaus – свобода.

9

Март – апрель 2019 года

Меня переводят в другую секцию, которая называется Vapaus – «Свобода». Туда обычно переводят тех, кого вот-вот должны выпустить, или тех, кто отличается тишайшим и спокойным нравом. И я попала в другой лучик солнца. Сама тюрьма в Турку по своей форме выглядит как солнце. Круглые коридоры, от которых расходятся лучи-крылья. И в этих крыльях может располагаться несколько крупных помещений, в каждом из которых по 10–12 заключенных. В моей новой камере даже есть телевизор, с помощью которого я смогу лучше подтянуть свой финский. Общее помещение на первом этаже, куда заключенных выпускают проводить свой досуг, соседствует с отдельным спортзалом. Дальше – больше. Тут есть свой отдельный выход на задний двор – я смогу дышать свежим воздухом. Все-таки решение быть спокойной, тихой и не поддаваться на провокации было самым верным.

Конечно, первым делом я принялась за уборку. Как говорится, встала, умылась, привела сначала себя в порядок, а потом и свою планету. А затем еще и облачилась в свою одежду. В предыдущих тюрьмах была обязательна униформа, а здесь позволяют ходить и в своей одежде. Привычный антрацитовый оттенок сменялся теплом и уютом своей «рубашки, что ближе к телу». И в этом тоже есть проявление некой свободы. Никогда раньше об этом не задумывалась. Я будто восстановила потерянный кусочек своей индивидуальности. А затем – 8 часов вне камеры, новая работа с электрикой, которую я резво освоила, и отдых в общем помещении. Сначала я обрадовалась, а сейчас задумалась. У меня выходит меньше времени на подготовку своей защиты. Тем более что на последнем заседании суда онлайн-цирк продолжался вместе со всеми клоунами.

– Вот, посмотрите, у меня есть документ о том, что я могу работать, даже находясь в Финляндии.

– Хм, хм, но у вас нет тут жилья.

– Хорошо, вот, читайте, тут написано, что я арендую жилье в Финляндии.

– Хм, хм, ясно… А теперь нам нужен поручитель!

– Кто?

– Знакомое лицо – гражданин Финляндии.

– И это имеется. Яли Райта. Пожалуйста.

– Ага, так… А теперь нам нужны доказательства того, что вы не сбежите в Россию, если мы вас переведем на домашний арест. Как так, мы вам разве не говорили?

– …

Я уже даже не гадаю, какие будут следующие новые пункты. Я просто знаю, что они будут.

Меня тут взяли на поруки. Моя знакомая из Хя́меэнли́нны, цыганка Присцилла. Теперь уже у меня была возможность разглядеть ее во всей красе, а не в нашей «капустной» одежде на колком морозе. Красивая статная женщина чуть за 40 с очень длинными черными вьющимися волосами. Образ дополняют национальные одежды – все эти невероятные юбки, гипюр, множество украшений, непременно золотых, драгоценные камни. Как я узнала, цыганская диаспора в Финляндии пользуется очень большим уважением, и потому им полагаются подобные привилегии. Если бы в природе и существовало олицетворение повзрослевшей Эсмеральды или дикарки Кармен, то это была бы Присцилла. Единственное, что меня удивляет, – при всей ее стати и грации… у нее просто-таки нереально огромные руки свекольного цвета. Красные-красные, будто у нее нарушен кровоток или она только что вышла из обильно напаренной бани. Присциллу все боятся, нрав у нее, конечно, крутой, но ко мне она прониклась какой-то чуть ли не материнской симпатией. Она искусный повар, готовит на общей кухне просто какие-то невероятные шедевры. Она следит, чтобы я была постоянно сыта, говорит: «Давай-давай, ешь как следует». Но что уж тут, стеснению в этой ситуации не место – отказывать в разделении трапезы уважаемой зэчке нельзя, благо мяса она мне не предлагает.

Яли продолжает меня поддерживать. Он помогает мне финансово – присылает деньги на мой тюремный счет, чтобы я могла не ограничивать себя в питании и средствах гигиены. Учитывая мои проблемы со здоровьем и необходимую диету, это для меня огромное подспорье. В финских тюрьмах можно заказать еду. Теперь, когда я начала чуть-чуть понимать отдельные фразы и слова по-фински, я могу уже не тыкать пальцем в небо при заказе. Конечно же, это не ресторан и привезут нужное минимум через неделю. Но это уже неплохо. Главное, что можно заказать свежие фрукты – яблоки, бананы, мандарины. Да, конечно же, можно не гадать, какой фрукт я заказала первым делом. Собрата моего единственного спутника при задержании. Я не суеверна, но бывают символы, которые сильно врезаются в память. Очень жду его.

10

Мы с Яли выцыганили (учитывая присутствие магической Присциллы рядом) допотопную печатную машинку мне в камеру, чтобы я могла печатать заявления, оправдательные речи и тезисы своей защиты. Если бы мне кто-то сказал заранее, что в XXI веке, в 2019 году, я буду что-то печатать на машинке, то я бы вволю посмеялась. Но тут как-то не до смеха было. Учитывая, что даже этот музейный экспонат мы с Яли вырвали боем. Он также привлекает правозащитников из своей общественной организации, они помогут мне разобраться в хитросплетениях финского законодательства. Встречи с консульством регулярны. Всегда рада видеть представителя, возможности почувствовать родную русскую душу, поговорить на родном языке… Однако эти встречи не приносят ни обещаний, ни предложений активной помощи в деле. И этот вечно ускользающий взгляд куда-то чуть в сторону. Консул привез конверты для переписок и марки, которые на вес золота в тюрьме, являясь «местной валютой», а также фотографии, которые мне передавала мама. Я с каким-то детским удовольствием и возней разбирала эти фотографии. Каждая фотография – история. Это прекрасно, что у нас есть облачные хранилища, смартфоны и компьютеры с кучей памяти. Но есть в распечатанных фотографиях своя прелесть. Они несут в себе частичку духа того времени, того момента, который никогда не повторится. Я обклеила ими всю стену. Теперь у меня уютно.

А еще я больше не одна в камере. Потому что в моем доме поселился замечательный сосед – паук. Совершенно не представляю, каким образом он сюда попал. Тут нет никакой трубы или вентиляции, чтобы он мог свободно построить маршрут. Но вот же, нашел путь, маленький стервец. Поселился на потолке, сразу раскинул паутинку, сразу видно – обустраивается, серьезный товарищ, я-то его отлично понимаю. Я назвала его Хаммером, «молотком» в переводе с английского. Потому что он сам по себе маленький, а мне хочется придать ему какого-то веса, уважения, значения. Чтобы он в моих глазах был большим и бесстрашным. Теперь каждое утро я просыпаюсь и смотрю, на месте ли Хаммер. Иногда ко мне в гости заходят соседки на кофе и любуются моим питомцем. А я говорю с гордостью: «Вон Хаммер сидит, смотрите, какой серьезный мужчина».

Присцилла продолжает меня опекать. Я рассказала ей о своем деле, она очень ярко возмущается. С жестами, гремя своими браслетами и кольцами. Она никак не возьмет в толк, при чем тут Америка, если я сижу тут, в Финляндии. Она, в свою очередь, рассказала о своих делах. И я поняла, почему ее тут боятся. Она не первый раз в тюрьме. Первый раз она отсидела в тюрьме за убийство. За первое убийство ее приговорили к пяти годам лишения свободы. Застрелила человека из дробовика через дверь. Сейчас она отбывает срок за второе убийство, которое было куда изощреннее. Ее семья и окружение придерживаются старых национальных традиций. И понятие кровной мести туда также входит. Раньше цыгане привязывали человека к лошади и тащили за собой. Теперь есть автомобили. Она и ее приятель привязали человека к машине и тянули по дороге, пока он не скончался от полученных травм. И это не первая подобная история. Все-таки мои тюрьмы являются заведениями строгого режима. И об этом не стоит забывать. Удивительно то, как эти люди разделяют остальных на тех, кого можно убить, а к кому проявить всяческое тепло и доброту. Раньше мне казалось, что я вполне неплохо понимаю людей. Считываю их. А сейчас понимаю, как все многомерно, многогранно и неоднозначно. И все-таки я чувствую людей. Не зря я сразу обратила внимание на ее большие красные руки. Но вот что странно: я же знаю, что Присцилла – убийца. Осознанная. Но в то же время я ощущаю к ней самые дружеские чувства.

Я узнала еще одну возможную причину перевода меня в «свободную» секцию. Тут есть заключенная из Санкт-Петербурга. Землячка. Назову ее условно Ларисой. Ей лет 50. Она не разговаривает ни на финском, ни на английском. Она очень спокойная, тихая, но руководство тюрьмы никак не может с ней контактировать из-за неминуемого языкового барьера. Сначала она была в очень сильной депрессии – а как иначе, она же совсем ничего не понимала. А потом мы потихоньку начали общаться – и теперь мы дружим и даже вместе ходим в сауну. Это же Финляндия, в конце концов. И как в секции, названной «Свобода», обойтись без сауны? Лариса оказалась крайне богатой на выдумки. Она придумала, как устраивать кофейные и медовые обертывания. Картина маслом: ничего не подозревающие финки заходят в сауну, а там – улыбающаяся Лариса, вся покрытая черным кофе. Пользуясь мной как переводчиком, Лариса упорно и обстоятельно втолковывает финкам, как делать обертывания, для чего, какие дивиденды телу это приносит. Пораженные иностранки кивали и мотали на ус.

Лариса попала в тюрьму за то, чем наши соотечественники лихо зарабатывали в 1980–1990-х годах. За челночничество. Кто-то ее уговорил славно подзаработать перевозом крупных партий сигарет через границу. И она согласилась. В какой-то момент за ней была установлена слежка. Вот ее и поймали с поличным за ведение незаконной предпринимательской деятельности на территории Финляндии. Три месяца заключения и маячащая на горизонте депортация с запретом въезда на пять лет. Ее посадили в тюрьму, но она не понимала, за что. Есть в некоторых наших гражданах такая особенность: если это не наш закон, а законодательство неизвестной нам страны, то они его всерьез не воспринимают. Лариса была как раз из таких. И вот она решила прибегнуть к нашему историческому хобби, которого так боялся Александр Сергеевич Пушкин. К бунту. Как только ее посадили в тюрьму, ей выдали униформу, но она отказалась ее надевать. В результате осталась голой. Несколько дней она оставалась абсолютно голышом в камере, никакие увещевания со стороны охранников и руководства не помогли, тем более что она их не понимала. Стоит ли говорить, что голодовка также проходила обязательным пунктом. Настал момент, когда ее должны были перевозить в тюрьму Турку. Но по правилам тюремная охрана не могла выдать ее одежду прямо в камере. Им нужно было сопроводить Ларису до специального помещения, где хранятся личные вещи заключенных. Камера открывается. Ларисе пытаются объяснить, что ей пора ехать и неплохо бы одеться. Лариса непреклонна. Охранники приносят простыни. Торжественная процессия – гордая голая Лариса идет по коридору, а по флангам располагаются охранники с простынями, укрывающими ее от взоров других заключенных. Амазонка, не иначе.

11

21 марта. Мой день рождения. День, который я привыкла отмечать в кругу семьи. Я с детства люблю праздники. Всегда было такое теплое предвкушение этих дней. Мои бабушки накрывали большие столы, мы дарили друг другу подарки, наслаждались общением друг с другом. Здесь у меня не было семьи. Но я твердо решила устроить себе маленький праздник. Заплела себе косы, подмигнула Хаммеру и решила, что сегодня будет хороший день. Мои соседки не отставали. Учитывая, что в тюрьме не так много радостей, дни рождения заключенных старались сделать особенными. Приготовить что-то вкусное из всех скудных запасов, что имеются. Я называю это «каша из топора». Но тут был целый пир – они умудрились испечь самый настоящий торт! Торт для меня. Конечно, тут не обошлось без красотки Присциллы. Девочки подарили мне кучу разноцветных открыток, рисунков, поделок. Я сразу же взялась развешивать их по стенам камеры. Себе я тоже сделала подарок. У меня двухъярусная кровать. Я раздобыла штору, привязала ее к верхней части – и теперь у меня кровать с балдахином! Очень красиво и уютно. Я рада. Я улыбаюсь. Торт нужно съесть до последней крошки. Смысла оставлять что-то на потом нет. Из-за обысков. Просто в твою камеру без предупреждения врываются крайне серьезные мужчины в черном с оружием и начинают все переворачивать вверх дном. И все, что им покажется хоть немного подозрительным, они забирают. Учитывая, что в тюрьме наркотики были ходовым товаром, это можно было понять. Логически. Но легче от этого не становилось.

Лариса поразила всех еще одним талантом. Та самая «тихая неразговорчивая русская» не только знала толк в сауне почище коренных финок, так еще и оказалась знатной самогонщицей. Она варит алкоголь прямо в тюрьме. Варит компот, добавляет туда капли колы, которые сохранились на дне пустых бутылок (потому что колу больше в тюрьме не продают), – и выходит вполне приятный сидр. Или, вернее сказать, бражка. Нетрудно догадаться, что на мой день рождения она наварила ее почти в промышленных масштабах. Мы все сидим и общаемся. По воздуху летает и скрещивается русская, финская и английская речь. И на одну минуту мне показалось, что я сижу в кругу подруг. И я свободна. Минута прошла – и я вновь осознала, что свободным оставалось только название нашей секции. Мои праздники в тюрьме – вечное смешение радости и горечи. Как забродивший ярко-рыжий мандарин.

Девушки здесь сидят по разным причинам. Большинство – за различные убийства, в том числе и непреднамеренные. Есть и девушки, которые совершили эти тяжкие преступления вследствие длительного домашнего насилия. Неужели можно так довести человека, спокойного, кроткого, мягкого, чтобы он стал способен на убийство? Я невольно задумываюсь о своем семейном крахе.

26 июля, 2014 год. Потомак, Мэриленд. В 2013 году CNN Money назвал Потомак самым богатым городом в США с более чем 25 000 жителей, исходя из среднего дохода семьи. Согласно Forbes, Потомак также – седьмой самый образованный город в Америке.

Я и Джо на свадьбе родственников его лучшего друга в Потомаке.

27 июля, 2014 год. Утро. Вашингтон, DC. Открываю глаза. На подушке лежит золотой фамильный гарнитур мамы Джо – серьги и кольцо. Кольцо – символ помолвки в США.

– Может, поженимся? – сказал Джо, посмотрев на меня загадочным взглядом, и озарил улыбкой Чеширского кота.

22 сентября, 2014 год. Вашингтон, DC. Я стала женой мужчины с загадочным взглядом и улыбкой Чеширского кота.

Свадьбу планировал Джо по уже сложившейся традиции принимать решения за меня.

День 1-й: отмечали в ресторане, расположенном в Джорджтауне. Владелец ресторана был давним приятелем супруга. Как-то муж вскользь упоминал, что имел доли в некоторых заведениях Вашингтона. Мероприятие в честь нашего бракосочетания было подарком на свадьбу.

Приглашенные со стороны невесты – один человек. Это моя давняя приятельница, на тот момент – единственный человек, кто со слов Джо «не влиял на меня и на наши отношения дурно». Так как супруг торопился со свадьбой, моя мама не успела приехать. На момент нашего знакомства его родителей не было в живых. Гостей со стороны супруга было… много. Некоторые присутствовали на протяжении всего праздника, другие заезжали поздравить и выказать свое почтение. Муж был в прекрасном настроении. Много смеялся и шутил.

Кто-то пошутил о разводе… Джо сказал: «Если жена захочет развода, повезу ее на рыбалку». «Зачем?» – спросила я. Он загадочно улыбнулся: «Камень на шею – и на дно». Крепко обнял меня и прижал к себе. «Очередная азиатская метафора», – подумала я.

Вторая часть мероприятия проходила на крыше одного из заведений в центре города.

Было темно. Шел дождь. Супруг залез на сцену. Он раскинул руки в стороны, а лицо поднял к небу. Он стоял так под дождем и кричал: «Я женааааааааат!»

День 2-й: отмечали в японском ресторане, расположенном в новом современном районе Арлингтона, штат Вирджиния. По уже сложившейся традиции владелец ресторана был давним приятелем моего супруга. А мероприятие было подарком на нашу свадьбу. На этот раз гостей со стороны невесты не было, а гостями со стороны моего мужа были исключительно азиаты – люди, большинство из которых я никогда раньше не видела. Они все были скованны в движениях и сдержанны в словах. Когда гости прибывали, они подходили к столу, где сидели Джо и я, складывали руки у груди ладонь к ладони, пальцы направлены вверх, как при молитве, и кланялись. Некоторые складывали руки таким образом на уровне лба, другие – выше головы. Подобное повторялось, когда гости покидали мероприятие. Как позднее мне объяснили, высоту расположения сложенных рук определяют уважение и статус человека по отношению к статусу супруга. В этот день я поняла, что знаю далеко не все о своем муже. В этот день я поняла, что знаю о нем ровно столько, сколько он позволил мне узнать. В этот день я поняла, что знаю о нем то, что он рассказал мне сам. Я верила, потому что любила. Я хотела верить, потому что связала с ним жизнь…

В этот день он впервые ударил меня. Он ударил меня в присутствии гостей, в присутствии мужчин и женщин. И ни один из этих людей не остановил его, ни один из этих людей не сделал ему замечание. Все деликатно промолчали, выдержали неловкую паузу и продолжили есть и пить «в честь» новобрачных… В этот день он разочаровал меня. В этот день мое сердце дало трещину. В этот день мои мечты о счастливом браке разбились вдребезги. В этот день я увидела равнодушие, хладнокровие и жестокость людей…

Во мне жили вера в Бога и традиции института брака и семьи, и жила любовь к мужу.

Позднее в этот день во мне поселились Прощение и Надежда на то, что это больше не повторится.

День 3-й. День третий мы не отмечали…

Была запланирована и состоялась, только без присутствия новобрачных, коктейль-вечеринка на крыше известного W-Отеля, который расположен в 10 минутах ходьбы от Белого дома рядом с Президентским парком. Из отеля открывается чудесный вид на город.

Безусловно, это был очередной подарок от очередного приятеля.

Конец сентября, 2014 год. Вашингтон, DC.

– Милый, мне так одиноко. Я совсем ни с кем не общаюсь, кроме тебя и моей мамы по телефону. Мне нужны друзья.

– Дорогая, разве я тебе не друг?

– Друг, конечно. Но ты же понимаешь, о чем я говорю, – сказала я с блестящими глазами, которые готовы в любой момент начать ронять слезы.

Чувство боли, одиночества и необходимости поговорить хоть с кем-нибудь о том, что случилось на следующий день после того, как мы расписались, росло с каждым днем. Моя грудная клетка, казалось, была готова дать трещину от напряжения в любой момент. Казалось, что мою шею стягивает колючая проволока. Я все время думала о том унижении и насилии, которые мой муж – человек, который, как я думала, будет любить меня, оберегать и защищать, – сам же и допустил…

– А хочешь собаку? Собака – верный друг, еще и охранник.

«А еще собака не умеет говорить. Ловко придумано», – подумала я.

Руководство тюрьмы предоставило мне психолога, специализирующегося на семейных отношениях. Я рассказала ей почти все про свою семейную жизнь. Не утаила практически ничего, только самое интимное осталось за кулисами. Через пару сеансов я поняла, что она мне не поможет. Потому что после наших сеансов одна из нас постоянно уходила в слезах. И это была не я.

12

Каждый мой день начинается и заканчивается молитвой. Несмотря на все злоключения, я никогда не забываю о Боге. Мои беседы с несчастными девушками открыли мне глаза на мою семейную жизнь в браке. Как я позволяла с собой обращаться. Как я опускала голову, будто в постоянном поклоне. Как я позволяла себе надеяться, что ничего, он изменится, он станет лучше, ласковее, радушнее. Прекратит распускать руки. Но нет. Хватит. Мой муж верил сам и учил меня верить, что у него есть право на каждую мысль в моей голове, на каждую эмоцию, на каждый инстинкт. Он научил меня верить, что он или кто-то из его сотрудников/коллег всегда наблюдает за мной. И из-за этого я привыкла к постоянной слежке. В том числе и за собой. И в моей голове родились сотни жестоких внутренних критиков, которые противоречили или оспаривали большую часть того, что я думала, говорила или делала. Если мы живем с нашими абьюзерами, мы не можем уйти, по крайней мере физически, большую часть времени. Мы вынуждены обращать свое внимание вовне – сосредотачиваться на мельчайших нюансах настроения, голоса, действий обидчиков, чтобы мы могли получить представление об их эмоциональном состоянии и тем самым надеяться сохранить себя в большей безопасности. Мы учимся читать их тон голоса, узнаём, как будет разворачиваться вечер, по тому, как они закрывают дверь. Мы уделяем так много внимания жестоким или нестабильным людям вокруг нас – и мы отвлекаем наше внимание от внутреннего голоса, который знает, на какую доброту и щедрость мы способны. Мы должны… Нет, мы обязаны игнорировать этот голос, если хотим быть в безопасности. Так мне казалось. Мы, жертвы, готовы день за днем терпеть насмешки своих палачей, бесконечно надеясь, что завтра станет лучше. Или, что страшнее, – что мы привыкнем и это уже будет в порядке вещей. Уже не больно. Уже не так больно.

Эти люди крадут наши души, нашу самость, наше «я» и подменяют это своими представлениями, как все должно быть на самом деле. И многие таланты, качества, которые могли бы в нас развиться, втаптываются грязным башмаком все глубже и глубже. И мы медленно истончаемся и становимся лишь тенью прежней личности. Когда в соседних окнах зажигается свет, мы лежим под одеялом и задыхаемся от окружающего мрака. Говорят, что нервные клетки не восстанавливаются. Не только они, не только. Мы тратим наш свет, нашу энергию, обогащая безжалостных палачей, все более утверждаясь в мысли, что причина любой проблемы – это мы сами. У нас не так много времени в этой жизни, и тратить его на подобных людей – значит рубить не сук, а сам ствол дерева, на котором мы обитаем. Каждый день мы строим дом из песка и тумана, его смывает волной уже привычного насилия. Кто-то сдается, кто-то упорно продолжает строить заранее обреченное здание, кто-то отстраняется от всего и устремляется в свою башню из слоновой кости.

Мне пришлось приучать себя верить, чтобы он поверил, что я ему верю. Именно так живут такие, как мы: на пересечении потери и тоски, боли и нужды, истории и будущего, драмы и желания. Выжившие сломлены и кровоточат, разрушены и запятнаны, чувствуют себя виноватыми в том, что с ними случилось, и никогда больше не будут прежними. Я больше не была целым. Он что-то у меня украл. Он разобрал меня на части. Он превратил меня в панцирь, пустой каркас, безмолвное тело. Он разрушил меня и не потрудился собрать заново. Я была будто в трансе. Под гипнозом. Непрекращающийся ночной кошмар, из которого ты не можешь выбраться. Как в тех снах, где тебе нужно бежать, но ноги и тело не слушаются – и ты двигаешься будто в рапиде. И постоянный белый шум на фоне – это мои мысли о том, что я опять сделала или могу сделать не так. Это насилие имеет правила, которым все невольно подчиняются, – мертвая тишина, рыбий крик под толщею воды. Молчать о происходящем должны все: преступник, жертва, свидетели, – тогда шоу будет продолжаться. Мы молчим, и это молчание усиливает нашу изоляцию, углубляет нашу веру в то, что мы единственные, кто когда-либо проходил или когда-либо пройдет через что-то подобное. Мы – какие-то «не такие». Мы отмечены незримой черной меткой. Нельзя, нельзя об этом говорить! А что, если мы заставим людей чувствовать себя неловко? Что, если они не слышат, что мы говорим, и каким-то образом осуждают нас?

И нет никого, никого ближе палача и его жертвы. Но это эрзац-близость, ее извращенная и пластмассовая форма, ибо уязвимы тут только вы. А истинная, подлинная человеческая близость предполагает уязвимость с обеих сторон. Не чтобы знать, как побольнее уколоть, а чтобы знать, как защитить. И надо признать, что бремя жестокого обращения нужно нести не только беззвучно кричащей жертве. Подобное насилие совершается по отношению ко всему сообществу – и все сообщество несет ответственность за то, чтобы узнать и помочь донести эту историю. Это страх. Это привычка. Это зависимость. Это болезнь. И от нее есть лекарство. Но не все люди одинаково сильны, чтобы найти его в себе. Боль не исчезнет мгновенно. Она будет проявляться, воспоминания могут нахлынуть с головой. Но это не страшно. Такова уж наша человеческая горько-сладкая жизнь. Главное – собраться с духом и совершить первый шаг.

И мне кажется, я готова.

13

Руководство тюрьмы позволило мне встретиться со священником из православной церкви Турку, отцом Никитой. Я решилась на оформление развода. Я обеспокоена тем, что в соответствии с православием это грех. Поэтому я с нетерпением ждала встречи с ним. Я рассказала отцу Никите все без утайки. Он меня внимательно слушал, не перебивал, лишь иногда покачивал головой, когда я останавливалась, не в силах продолжить дальше. С ним я почувствовала какое-то умиротворение – и слова лились легче, без прежней тяжести. В отличие от беседы с психологом, когда я внутренне отстранялась от того, что рассказывала, сейчас я, наоборот, перепроживала какие-то события. И плечи расправлялись. И мне становилось легче. Отец Никита смог меня понять, объяснить мое стремление порвать с этим человеком раз и навсегда с точки зрения религии и успокоить. Он пообещал прийти еще – и я не могла ему не поверить…

Особенность блока, в котором я живу, кроется в самом его названии – Vapous («Свобода»). Для большинства находящихся здесь это место является последним перевалочным пунктом перед выходом на свободу. И люди уходят. Ушла Присцилла. Ушла Лариса. Еще несколько девочек. А я остаюсь здесь. У меня есть за что бороться, но я не знаю, сколько это займет времени. Экстрадируют ли меня в США? Если да, то когда это произойдет? Если нет, то что вообще будет дальше? Очень много вопросов и так мало ответов. Душевное спокойствие помогает поддерживать и Яли. Помимо того, что за месяц до моего заключения умер отчим, оставив маму одну, я оформила ипотеку. И все это свалилось на нее одну. Оказалось, что Яли помогает не только мне. Кроме того, что он присылает мне деньги в тюрьму, чтобы я могла совершать звонки или приобрести себе самое необходимое, он помогает моей маме с выплатой ипотеки. Учитывая, что мой муж, переехав в Россию, пошел по стезе трутня, это огромная неоценимая помощь. Я не знаю, как благодарить Яли. Поэтому я благодарю Бога за него. Яли стал не только моим доверенным лицом в суде. Он стал другом семьи.

После ухода Присциллы у меня появилась новая подруга. Смелая, откровенная, с четко очерченным подбородком и выразительным взглядом, почти валькирия. Хэта в седьмой раз в тюрьме. Она говорит: «Ну чего может быть плохого в тюрьме, навсегда не запрут все равно – посидишь, и выпустят». Она говорит: «Тут нельзя себя вести как попало, надо уметь быть нейтральной, меньше оценок, Мира». Она говорит: «В тюрьме всё как в жизни – ты приходишь в нее один и уходишь так же, не привязывайся ни к кому». Она говорит: «К чертям мозгоправов, ты все можешь сама». С последним я готова поспорить, конечно. Да, психолог по семейным отношениям мне не помог. Но она была моими «ушами», первым человеком, которому я рассказала обо всем этом. И возможно, если бы не эта «тренировка», я не смогла бы раскрыть душу и отцу Никите. Хэта категорически отказывается разговаривать на английском. Она терпеть ненавидит американцев и Америку. Во мне не было и нет ненависти к США, все-таки я прожила там шесть лет, обзавелась близкими, друзьями, супругом. Эта страна была мне вторым домом в некотором роде. Иногда удивляюсь, как кто-то или что-то может быть одновременно таким близким и чужим… Хэта всячески меня поддерживает. Иногда мне кажется, что она еще более разозлена по поводу моего дела, чем я сама. Она сжимает кулаки и начинает поносить американскую систему, сдабривая свою речь изрядной порцией финской табуированной лексики. Причем английский язык она понимает, но отвечает исключительно по-фински. Хэта требует, чтобы я интенсивнее изучала финский, потому что сейчас мне это надо. Она объясняет значение тех или иных понятий – любой язык богат многозначностью некоторых слов, и финский не является исключением. Она настаивает на просмотре фильмов с субтитрами на финском, чтобы я могла читать. Хэта – прекрасный учитель и друг.

У меня прошел очередной праздник, горько-сладкий, – ко мне приезжала моя мама. К сожалению, нам не дали увидеться без стекла, поэтому мы общались через перегородку. Мне очень хотелось ее обнять, хотя бы разочек. Я не видела ее столько месяцев и сейчас ужаснулась. Она очень сильно похудела, состарилась, в волосах появилось много седых прядей. Она подошла к переговорному пункту, трясущимися руками взяла трубку и сказала: «Доча…» Я держалась. Она привезла мне чемодан с одеждой. Хотя я готова была бы отказаться от него за одну возможность поговорить с ней без всяких перегородок. У нас был примерно час. Когда я узнала, что она приедет, я продумывала множество разговоров. О чем мы будем говорить, что я ей буду рассказывать. Как мы вместе обдумаем сложившееся положение. Но когда я увидела ее, все планы полетели в тартарары. И мы говорили о всякой ерунде, будто просто беседовали по телефону в обычной жизни. Все внутри меня противилось тяжелым разговорам о возможном наказании. Я говорила, тараторила о всяких мелочах, чтобы не тревожить ее и не дай бог не увидеть ее слез.

Я работаю над оправдательной речью, штудирую все возможные источники. Интересно, если бы у меня не было юридического образования, что бы я делала? Насколько сложно человеку, который не ориентируется в юридическом делопроизводстве, попасть в подобную ситуацию – когда закон лежит не в одной плоскости, а на треножнике из российского, финского и американского законодательства? Меня немного успокаивает мысль, что не было еще случая, чтобы российских женщин экстрадировали в Америку.

Впрочем, проблемы со здоровьем никуда не делись. Я получаю часть необходимых лекарств, но все равно знаю, что мне скоро понадобится операция на ноге. И я искренне надеюсь, что в это время буду или дома, или в худшем случае в Финляндии. Нога болит, боль не уходит надолго. Она возвращается. И вновь напоминает мне о том, как это произошло. Но сейчас я не хочу это вспоминать, нет, не сейчас, когда я уже решила оставить позади мужчину, который владел слишком большой частью меня на протяжении нескольких лет. Я учу новые слова и выражения. Нужные.

Ma haluan kibuxlaake – мне нужно обезболивающее.

Mul on selkaa kibe – у меня болит спина.

Ma haluan laakkarille – мне нужно увидеть доктора.

Polttaa – жечь.

Tupako – курить.

Tule – ну же (к примеру, когда зовешь кого-нибудь куда-то идти).

Rakastaa – любить.

Ystävä – друг.

Toivo – надежда.

14

Май

Я в Финляндии около пяти месяцев. Разные тюрьмы, разные дни. Стабильно лишь одно – отсутствие всех документов по делу. Но я работаю с тем, что есть. Я отправила письмо в Верховный суд, где четко аргументировала, почему я не должна быть экстрадирована. Яли с его коллегами-правозащитниками помогли мне составить его по всем правилам. Из десяти оснований для отказа у меня в наличии девять. Мне кажется, это почти беспроигрышный вариант. После принятия решения Верховным судом это пойдет на утверждение в Министерство юстиции. К сожалению, решение будет приниматься без моего фактического присутствия. Надеюсь, что все будет в порядке. Хотя некоторые моменты настораживают. В ходе разбора дела мы с Яли выяснили, что нарушены условия обмена информацией между правоохранительными органами США и Финляндии. По закону финская полиция должна направить запрос своему Министерству юстиции, те, в свою очередь, сигнализируют американскому Минюсту, а оттуда уже информация доходит до местной полиции. Однако в моем случае решили «не напрягать» министерства юстиции, а обмениваться информацией напрямую друг с другом. Почему они так решили, в какие договоренности вступали – совершенно непонятно. Мы начали предоставлять информацию о том, что доказательства моей вины недостаточны, что они во многом сфабрикованы. У меня есть оригиналы документов с печатями, что я не являлась собственницей компании, что я не могла совершить те или иные преступления, так как конкретно в это время лежала в больнице. На каждую дату у меня есть документ. Я не сидела сложив руки, я долго и упорно доставала эти сведения. Однако финны отказывались принимать все это к сведению. «Мы здесь не для того, чтобы рассматривать ваше дело, – вот приедете в Америку, вам и флаг в руки», – был ответ. Вот документы, доказывающие мою невиновность! Нет. Чудесно.

Хаммер ушел. Однажды утром я, как обычно, проснулась, открыла глаза – и он был на месте. А когда я вернулась после работы, он пропал. Я запаниковала. Я искала его по всем углам, я кричала в окно: «Никто не видел моего паука?» Может, он в соседней камере? Может, в коридоре? Я сама не ожидала, что так расстроюсь. Конечно, я не свихнулась. Я не вела бесед с пауком, не считала его своим другом и собратом. Но тут другое. Тот факт, что кто-то у тебя постоянно живет, вот посмотришь – и он есть, он на месте. И как-то легче на душе. Спокойнее. Ты не один. А тут он исчез. И я опять подумала о своих выходящих на волю соседках. Они уходят, даже паук ушел, все меняется – а я остаюсь на месте без перемен. В своей болотной стагнации. Но я недолго оставалась совсем одинокой.

В тюремном магазине продавалось небольшое количество фруктов и овощей. Выбор был небогат, но все-таки он был. Из фруктов – яблоки, бананы и мандарины. Из овощей – томаты и репчатый лук. Лука было много. В свое время Присцилла удивила всех богатым разнообразием блюд, в которых он был уместен. Что только она ни придумывала, да. И одну луковицу как-то я опустила в пустой контейнер из-под еды, наполнив его водой в своей камере. А вдруг прорастет? Помню, как в детстве – мне было лет шесть, не более, – у бабушки на заднем дворе росли два куста смородины. Я отхватила себе клочок земли между ними и засеяла различными огородными культурами. Я корпела над своей мини-фермой ежедневно в поисках сорняков, поливала, удобряла. Богатый урожай не заставил себя ждать.

И вот спустя 25 лет где-то в тюрьме в Финляндии моя луковица пустила корни и выстреливает зелеными стрелами. Я прячу свою луковую «пальму» за шторкой в момент обыска. Укрытие так себе, но его не забирают.

Я не стала изобретать велосипед и назвала его Чиполлино. Как и герой сказки, он весьма развитый товарищ – растет не по дням, а по часам. Я читала в автобиографии Нельсона Манделы, что в одной из тюрем, где он сидел, он развел широкую садоводческую деятельность. Он обзавелся огородиком, где растил свежие овощи на всю тюрьму. И объяснил он это весьма изящно. Находясь в тюрьме, ты мало что контролируешь. Твой распорядок подчинен общему расписанию. Внешний контроль держит тебя в цепких лапах. Но когда ты выращиваешь что-либо, ты сам это контролируешь. И оттого это помогает тебе помнить, что ты человек. Отдельная единица. Личность, а не марионетка, которой постоянно управляют невидимые, но осязаемые руки.

Хэта продолжает мое всестороннее обучение. Упор, конечно же, на изучение финского языка. Мы смотрим фильмы на многих языках мира, но всегда обязательно с финскими субтитрами. Раньше мы общались на смеси языков: я говорила по-английски, она – по-фински. Все вокруг еще удивлялись, как мы так точно понимаем друг друга. Как в фильме «Пес-призрак, путь самурая» Джармуша, где главный герой общался с другом-продавцом, каждый на своем языке, но с кристально чистым пониманием друг друга. Но сейчас Хэта пошла еще дальше. Она отказывается слушать мою шекспировскую мову и требует, чтобы я с ней говорила только по-фински. Чтобы у меня не было никаких комплексов или блоков в общении, чтобы я не боялась говорить, опасаясь, что меня никто не поймет. Она очень внимательна ко мне и в наших беседах старается употреблять одни или те же слова или облегченные конструкции, чтобы мне было легче вовлекаться. В библиотеке мы берем книги, читаем вместе. Порой у меня вырывается английская речь, и Хэта очень забавно возмущается. В тюремной библиотеке я беру также диски с обучающими языку программами, и когда нас запирают в камеры, я продолжаю обучение. А порой мы с Хэтой, которая живет в соседней комнате, открываем створки-окошки наших камер и перекрикиваемся на финском. Я подала запрос на проведение операции на ноге, и финские власти отказали мне, аргументировав тем, что операция опасная и они не хотят брать эту ответственность на себя. Дескать, вас изначально оперировали в Штатах, вот там же прооперируют опять. Хэта достаточно красноречиво высказалась по этому поводу. Я поняла почти все, что она сказала. И немного покраснела. Она подарила мне красивую фланелевую рубашку. Рубашка идеально на мне сидит…

Я вновь задумываюсь о тех, с кем меня свела судьба здесь. Опять же, в своей обычной жизни едва ли бы я их встретила. Я бы никогда не научилась крутить папиросы, делать ножи, приемам борьбы с наркотической ломкой, самопальному производству алкоголя и прочим «урокам». Но что самое главное, я бы никогда не открыла в себе возможность любить всех людей. Даже тех, кто прежде бы вызвал у меня непонимание и даже отвращение. Я знаю, что после тюрьмы мы не будем общаться с Хэтой. Она сама мне об этом сказала. Мы из разных миров, а здесь оказались вместе на крайне малое время. Возможно, в таких местах и раскрывается истинная сущность человека. Открываются его самые темные или светлые закоулки души. Я верю, что в каждой тьме прячется раненый свет. И он может разгореться. Почему дважды убийца Присцилла проявила ко мне столько заботы, а резкая, дерзкая Хэта держалась рядом со мной как мудрая наставница? Едва ли они открыли в себе что-то новое, просто и в них есть свет.

Мы, люди, похожи на столбы света. Когда во время своего путешествия свет блокируется чем-либо или кем-либо, рождается тень. Тень может ввести в заблуждение, потому что она никоим образом не является подлинной. Это имитация объекта. Многие из нас нашли больше комфорта, живя в тени, создававшей иллюзию, которая в значительной степени поглотила нас в глубине души и заставляет нас часто иметь ложное восприятие реальности.

В этой книге я рассказываю историю света, который преодолел все препятствия на своем пути, сумел выжить и сохранить себя!

15

Верховный суд принял решение. Министерство юстиции утвердило его. Я буду экстрадирована. Я стану первой женщиной – гражданкой Российской Федерации в истории, которая будет экстрадирована. Громкое и сомнительное достижение. Министр юстиции подписал решение о моей экстрадиции и на следующий день сложил полномочия. Удивительное совпадение, конечно! Одно с другим, конечно, никак не связано… Мы с Яли в шоке. Я была почти уверена, что у нас все получится. Все мои доказательства, помощь Яли и его организации, отсутствие прецедентов – все вело к положительному исходу. Мое окружение уверено, что это сговор, учитывая, что все мои многочисленные оправдательные бумаги не были приняты к сведению. Все, что мы можем, – это отсрочить отъезд. Мы с Яли подали жалобы, было заведено несколько дел против полиции – и пока эти дела не закрыты, финские власти не имеют права меня экстрадировать. Но глубоко внутри себя я понимаю, что это просто отсрочка перед неизбежным. А вот чего я не понимаю, так это того, что я должна сейчас чувствовать…

Я подала документы на развод. В этом участвовали представители МИДа, без них это было не решить. Даже сейчас, когда я внутренне приняла решение, мне было сложно. Но долгие консультации и поддержка Яли, Хэты, психолога, юристов и отца Никиты убедили меня в том, что я на правильном пути. И я выдохнула.

Октябрь, 2014 год. Вашингтон, DC. Муж опять в плохом настроении. После свадьбы, начиная с того рокового дня, как он впервые меня ударил, он часто в плохом настроении…

Единственная радость: у меня появился друг – рыжий чау-чау по имени Миша! Охранник из него в тот момент был не самый лучший. А вот тот факт, что он не мог говорить, был Джо только на руку.

Миша снова перегрыз провод для зарядки телефона. Джо схватил его, поднял над головой и бросил со всего маху на пол. Пес завизжал. Я схватила его на руки и в чем была, а была я в майке и шортах, босиком выбежала из квартиры. К лифту бежать бесполезно, он работает только с так называемым фобом – магнитом, который имеют только сотрудники апартаментов либо их жители. Сделано это в целях безопасности, чтобы никто посторонний в здание не попал и лифтом не смог воспользоваться. Ключи я, конечно же, оставила в квартире. Спасаюсь, каждая доля секунды на счету. Поводка нет, обуви на ногах тоже, значит, на улицу мы выйти не можем. Документов при себе никаких. Они лежали вместе с документами супруга в ящике, который бережно хранил Джо. Тогда я еще не понимала, что муж просто забрал у меня паспорт, чтобы я никуда не убежала. Что он ежедневно промывает мне мозг, а страх перед ним поселяется все глубже и глубже. Он, как отрава, растворяется в моей крови и течет по моим венам во всем теле.

В кармане был только телефон, номер которого не оплачивался со свадьбы, а работал он только от Wi-Fi. Аргумент мужа: «Ну, а зачем мне телефон, если дома есть Wi-Fi, а без него я все равно никуда не хожу?» Аргумент железный, не поспоришь.

Быстро взвесив ситуацию, я с собакой на руках побежала на лестничную клетку.

Сев на бетонные ступени со скулящим Мишей на руках, я ощупала его тельце, лапы и хвост. Вроде все цело. Я успокоила собаку, чтобы на его звуки не пришли соседи. Миша стал скулить тише, а я – всхлипывать ему в унисон. Нам предстояли несколько часов на холодных бетонных ступеньках босиком и в легкой одежде, в ожидании, пока у Джо не пройдет очередной приступ агрессии.

Ноябрь, 2014 год. Вашингтон, DC. Джо возобновил общение с другом своей юности, у которого бизнес в Хьюстоне. Супруг рос в этом городе. Он все чаще начал говорить о том, что переезд в новый город будет хорошим стартом для новой семьи. Я все чаще просматривала фотографии Хьюстона. Не потому, что мое слово имело значение, но чтобы уговорить себя переехать туда, где я совсем никого не знаю, с мужем, которого я тоже, судя по всему, не знаю.

31 декабря, 2014 год. Вашингтон, DC. За нами заехал лимузин, и мы поехали в штат Мэриленд на новогодний ужин с друзьями супруга. Его друзья были в компании своих жен и девушек. Вечер был теплый и даже уютный. После ужина лимузин направился в сторону одного из лучших ночных заведений Вашингтона (естественно, владелец – приятель супруга и его друзей). Сразу после боя курантов обстановка в заведении стала напряженной. Драка… Атака направлена на Джо. Мы приехали в заведение вдесятером. Откуда это месиво из порядка 50 тел? Пол скользкий, в воздухе смешались запахи крови и шампанского. Все прекратилось. Владелец заведения и официантки выносят несколько бутылок шампанского с фейерверками и ставят на наш стол. Джо берет меня за руку и ведет через черный ход на улицу, где нас ждет лимузин. За нами следуют некоторые из его друзей. «Как Новый год встретишь…» – подумала я… И практически не ошиблась.

16

Возвращение в Вантаа

Июнь

Ко мне приехал Яли, мы с ним поговорили о дальнейших планах. О делах против финской полиции, которые находятся в процессе рассмотрения. Он рассказал, что мой муж до сих пор живет в квартире моей мамы. Подрабатывает фитнес- и ММА-тренировками. Мне это не нравится. Но я ничего не могу с этим поделать. После нашей беседы я захожу в отделение, ко мне подходят охранники и говорят, что мне нужно срочно паковать вещи, потому что через 20 минут я переезжаю. У меня не было слов. Ни на каком языке. Меня перевели в камеру для «путешественников». На следующее утро меня посадили в автобус и повезли обратно в Вантаа.

В автобусе я была не одна. Спереди сидели женщины-заключенные, сзади – мужчины. Окна в мелкую черную точку, чтобы ни снаружи, ни внутри не было ничего четко видно. Меня везли почти через всю Финляндию, с заездом в несколько тюрем. Удивительно: Финляндия не самая большая страна, но тюрем здесь достаточно. Мне очень хорошо запомнилась одна тюрьма. Она находилась на большом холме и выглядела как замок. Из больших полукруглых необтесанных камней. Я назвала ее Замок Дракулы. Мне нужно было в уборную – и я попросилась сходить, пока мы стояли рядом с тюрьмой. Мне великодушно предложили сходить на интимный променад в замке. Это был крайне странный опыт. Поднимаешься по каменным ступенькам, заходишь в безразмерный замковый коридор. Каждый шаг звучно отдается от стен; капает вода, добавляя свой ритм к моим шагам. Идешь одна, надзиратели следят за погрузкой заключенных в автобус, невольно вспоминаешь какие-то черно-белые фильмы ужасов. Я прошла несколько обширных арочных сводов, в полутьме, холоде и сырости. Я даже не уверена, что электричество коснулось своими лучами этого заведения. Туалет находился в камере. Я впервые увидела стальной унитаз. В тюрьмах Финляндии обычно стоят обыкновенные керамические. Но, учитывая обстановку, другого тут быть и не могло. Кругом прямо-таки закопченное помещение, грязь несусветная. Нет кровати, только бетонный выступ с несвежим матрасом. Здесь явно кто-то недавно жил. Вдруг мне стало крайне не по себе. Я подумала: «А вдруг они меня сейчас здесь запрут и я буду вынуждена здесь остаться!» Назад я уже возвращалась легкой трусцой, мне хотелось поскорее покинуть это мрачное подземелье. Я не представляю, как там могут жить люди. Казалось, еще чуть-чуть – и я услышу писк мышей. Причем не только наземных.

Когда я вышла на улицу, стоял приятный июньский вечер. Солнце уже намекало, что скоро покинет пост. Было свежо и светло. После темных коридоров я хотела досыта напиться этой погодой, этим днем, этим ощущением. И в это недолгое время, что я шла от ступенек замка к автобусу, совершенно одна, под солнечным светом, я ощутила крохотный кусочек свободы. Будто я приехала на экскурсию в страшное место. А сейчас сяду обратно в автобус и меня повезут в гостиницу, где меня ждет моя мама. Дул свежий ветерок, огибая страшное здание за моей спиной. А прямо над моей головой висело свободное от всех мыслей солнце, похожее на яркий сочный мандарин.

Меня привезли обратно в Вантаа. И теперь я здесь. В той же камере, в которой меня размещали при первом аресте. Но если тогда мне позволялось выходить, чтобы позвонить или взять книг из тюремной библиотеки, то сейчас меня просто заперли и не выпускают. Я здесь третий день. Еду мне выдают через окошко в двери. В лекарствах меня здорово ограничили, причем значительно понизив их дозировку. Никаких телефонных звонков, никаких прогулок даже на полчаса. Я сижу и пишу письма маме, Хэте и другим своим новоявленным подругам. Не знаю, дойдут ли они. Вчера меня вывели из камеры, чтобы я выбрала одежду, в которой поеду. Я выбрала свой комплект, добавив сверху фланелевую рубашку, подаренную Хэтой. Тюремные надзиратели наблюдали за мной с сочувствием, будто выполняли последнюю волю заключенного перед казнью. Еще бы! 60 лет, которые мне грозят в соответствии с документами об экстрадиции, действительно звучат как приговор к смертной казни.

Я сижу и думаю, как мне отсрочить эту поездку. Может, изобразить обморок или какой-нибудь приступ? Но я не умею. Я очень не хочу ехать, мне кажется, что меня ждет что-то ужасное. Вокруг довольно грязно, но у меня уже нет сил убираться. Я молюсь и засыпаю.

17

Утром меня разбудили и сказали, что через полчаса мы выезжаем. Я заметалась по камере. Я не придумала, как отсрочить поездку. Времени нет. Время закончилось. Я не знала, когда у меня будет следующая возможность связаться с мамой. Надеюсь, что скоро. Во время последнего телефонного разговора с ней я сказала, что постараюсь ей позвонить, но не обещаю. Обещать что-то, находясь в заключении? Это нонсенс. Я приняла душ, оделась, помолилась и вышла. Финские полицейские отнеслись ко мне вполне по-человечески. Мы подъехали к аэропорту. Встали у шлагбаума. И мне позволили выйти на улицу. Я стояла возле машины и дышала. Просто дышала. На мне не было наручников, в Финляндии предпочитают обходиться без них. Передо мной простирался простор аэропорта, обдуваемого всеми ветрами. Я стояла в своей одежде. Я так стояла минут 15. Хотя, может, это были и полчаса или больше. В любом случае, мне было бы мало любого времени. У полицейских были такие грустные лица, будто они провожали на эшафот. Или на «зеленую милю». От них пахло трауром.

7 января, 2015 год. Вашингтон, DC.

– Одевайся, милая. У меня есть для тебя подарок на русское Рождество.

Я рада, что Джо не забыл и все же чтит мои традиции.

Он привозит меня в Арлингтон, штат Вирджиния. Салон «Мерседес». Меня ждет новенький Mercedes C250 2015 года выпуска. Я краснею. Меня поздравляет менеджер салона. Я обнимаю мужа, благодарю и думаю: «У меня нет прав, я не умею водить автомобиль, и супруг об этом знает…»

Мы заехали на территорию аэропорта, на взлетную часть. И некоторое время постояли там. Я уже устала ждать: пусть хоть что-то произойдет, ожидание уже невыносимо. Все время я озиралась по сторонам, вглядываясь в каждую машину, которая к нам приближалась. Я хваталась за тонкую нить надежды с их приближением, ожидая чуда, ожидая, что рядом остановится машина, из которой выйдет человек с заветными документами на мое освобождение и извинениями за допущенную ошибку. Дверь машины открылась, и в машину сел молодой человек. Американец.

– Привет! Меня зовут Грэг. Я американский маршал и буду тебя сопровождать в Америку. Мы можем говорить о чем угодно, кроме твоего дела. Хоть всю дорогу.

После финских траурных лиц его улыбающаяся физиономия меня сразу расположила. Хотя я жила в Америке и должна была привыкнуть к подобной этике поведения в США. Но контраст был такой разительный, что во мне даже родилась какая-то надежда. Тем более в свое время мне нравилось жить в Америке, я принимала их менталитет. Если на моем пути встретится еще несколько таких «грэгов» в форме, то не все потеряно. Тем более мой потенциально бывший муж, имевший обширный опыт общения с полицейскими, говорил, что мне не могут дать больше шести месяцев. Не то чтобы я ему верила, но если он в чем-то и разбирался, так это в насилии и в американских законах.

Грэг был не единственным моим сопровождающим – позднее у трапа к нам присоединились еще два маршала: они оба были мужчины. «Минуточку! А где женщины? Хоть одна! Это же нарушение», – подумала я. Мне хотелось закричать, представляя все грядущие обыски, походы в туалет и прочие неприятные процедуры, которым подвергаются заключенные. Оба мужчины были афроамериканцами, на этом их сходство заканчивалось. Один из них был немолод, он все время что-то писал, рылся в каких-то документах, фиксировал и выглядел как «мозговой центр» команды. Другой же, напротив, был молод и скорее походил на «мышечный центр» команды. Он следил за своим питанием, количеством потребляемого белка, сном и за мной, конечно. Я должна была находиться все время в буквальном смысле слова в окружении этих мужчин: один – слева, другой – справа, третий – либо впереди, либо сзади меня, в зависимости от моего местоположения.

Представители Криминальной полиции Хельсинки предупредили маршалов о том, что меня запрещается заковывать в наручники в соответствии с европейским законодательством. Но как только я была доставлена к трапу и финские власти скрылись из поля зрения американских представителей, на меня надели наручники, а сверху замотали их моей же фланелевой рубашкой. «Никому не говори, что ты в наручниках», – все так же улыбаясь, сказал мне Грэг. У меня забрали все вещи, паспорта, ключи от дома, телефон – всё. Я летела на другой континент без каких-либо средств коммуникации, с одним комплектом одежды, которая была на мне. У меня было много мыслей, что я могу сделать. Громко возмущаться, свидетельствуя о нарушении правил перевоза. Но уроки Хэты не прошли даром. Я уже знала, что каждое мое слово, взгляд, поступок и жест будут отображены в моем деле, они могут быть и будут использованы против меня. А я не хотела давать повода закопать меня еще глубже.

Грэг взял на себя роль «коммуникационного центра». Всю дорогу он не умолкал, рассказывал мне истории, шутил. Он явно и сам не желал, чтобы я как-то привлекала всеобщее внимание, усложняла ему работу. Чтобы я не задала все тот же логичный вопрос, где все-таки женщина-маршал. И да, у меня были вопросы. Но я рассуждала рационально. Цель – не задать вопрос, а то, к чему это приведет. Ну спрошу я про женщину-маршала – как это изменит мое положение на данный момент? Она не появится волшебным образом здесь и сейчас. Нагнетать обстановку не в моих интересах.

Перелет в США был с пересадкой в Амстердаме. Шел дождь, рейс до Вашингтона был задержан. Мы провели в аэропорту более пяти часов. Как выяснилось, американская сторона не договорилась с Нидерландами о приеме заключенной для обеспечения надлежащих условий перевозки. Я сидела в зале ожидания международного аэропорта среди самых обычных людей. Это было настоящим счастьем после полугода в тюрьме строгого режима. Огромные пространства зала ожидания, посадочные и взлетные полосы после нахождения в крохотной камере казались целым миром. Дыхание захватывало, а голова кружилась от запахов духов, кофе и свежей выпечки. Мы провели в аэропорту около пяти часов. Грэг купил мне колу. Мою первую колу с момента задержания, спустя почти полгода. Соломинки как элемента роскоши не предполагалось, так что я поднимала руки, обвитые наручниками под фланелевой рубашкой, и жадно пила ее. Это была самая вкусная кола в моей жизни. Объявление с просьбой пройти на посадку. Я не верю, что еще немного – и я покину континент, где родилась, где провела столько счастливых времен, пережила столько счастливых событий, путешествий, где все такое родное и знакомое. Покину на неопределенный срок…

Проходим на посадку, сотрудники авиакомпании отказывают в моей посадке на рейс. «Вот оно! Вот оно, долгожданное спасение», – кричит мой внутренний голос, сердце бешено стучит, в голове несутся картинки моего счастливого возвращения домой и воссоединения с родными и близкими. «Билет приобретен на имя Оксаны Вовк, а паспорт выписан на имя Миры Тэрада. Мы не можем посадить вашу заключенную на наш рейс. Мисс Тэрада не полетит в США», – строго сказала сотрудница авиакомпании. «Да-да!» – кричат мои глаза. Говорят, Бог приходит к нам через других людей. «Вот она, справедливость», – думалось мне. Однако лучезарная улыбка Грэга волшебным образом исчезла с его лица, а его голубые глаза превратились в две острые льдинки. Он подошел ближе к девушке и начал что-то очень тихо ей говорить, я почти не могла разобрать движения его губ. Строгое и уверенное лицо девушки сменила маска озабоченности, беспокойства и неуверенности…

Я сижу в окружении моих надзирателей в хвосте самолета, пристегнутая наручниками к Грэгу. Меня покормили. Грэг позаботился, чтобы меня покормили в соответствии с моей вегетарианской диетой. Он посоветовал мне пить побольше газированных напитков, потому что в тюрьме их не предвидится. Поэтому я налегаю на имбирный безалкогольный эль и минералку. Я и Грэг превратились в сиамских близнецов. Стоит ли упоминать, что Грэг стал моим спутником и в кабинку туалета. Я решаю не спать, чтобы не доставлять ему удовольствие совместного отдыха. Да и перспектива заснуть на плече у моих мучителей совершенно не радует, не готова я оказаться уязвимой рядом с ними, хоть и в окружении других пассажиров. За время этого путешествия я делаю вывод, что люди не замечают того, что происходит у них под носом, – наручники мои они не заметили. Или не хотят замечать. Как, по всей видимости, и страданий на моем лице в результате того, что запястья во фланелевой рубашке вспотели, кандалы растерли их в кровь, а смесь крови и пота была обжигающей. Я не знаю, что меня ждет, но кажется, что высплюсь я еще нескоро. И еще хочу в туалет, но не хочу опять идти туда под руку с Грэгом.

Середина января, 2015 год. Вашингтон, DC. Ночь. Просыпаюсь от резкого звука металла. Выхожу из спальни. Джо в гостиной. Он точит свой японский меч, кем-то подаренный много лет назад. Смотрит на меня.

– Ты куда?

– В туалет, – ответила я.

Его глаза большие и круглые, как два блюдца, лицо бледное. Мне страшно…

США

Следователь Мироненко в Джидинских лагерях (1944 г.) говорил обреченному Бабичу, даже гордясь рациональностью построения: «Следствие и суд – только юридическое оформление, они уже не могут изменить вашей участи, предначертанной заранее. Если вас нужно расстрелять, то, будь вы абсолютно невинны, – вас все равно расстреляют. Если же вас нужно оправдать (это очевидно относится к СВОИМ. – А.С.), то, будь вы как угодно виноваты, – вы будете обелены и оправданы» […] «Был бы человек, а дело создадим!» – это многие из них так шутили, это была их пословица.

А. Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ»

1

Александрия, штат Вирджиния

Аэропорт Даллас, Вашингтон. Сойдя с трапа, я замерла. Меня встречали кортеж из различных спецслужб и вереница из черных тонированных автомобилей. Я только успевала читать наименования: «Служба национальной безопасности», «Федеральное бюро расследований», «Управление по борьбе с наркотиками» и прочие. Агенты всех рас и вероисповеданий. «Охренеть», – чисто по-русски подумалось мне. Грэг перехватил мой ошеломленный взгляд и расплылся в довольной улыбке. «Не стесняйся. Ты у нас VIP-персона», – сказал Грэг. «Не стоило так беспокоиться», – ответила я. Сотрудники спецслужб сверлили меня взглядами. Я ощутила себя какой-то диковинной зверушкой, которую хотят, но почему-то боятся к ней подойти. И в то же время – куском мяса, который вот-вот бросят на растерзание голодным львам. На удивление, Грэг окружил меня заботой. По-прежнему теряюсь в догадках, было ли так спланировано или это был человеческий порыв. Агенты спецслужб начали настаивать на том, чтобы сразу же отвезти меня на допрос. Однако Грэг сказал, что меня необходимо отвезти в тюрьму и дать мне время на отдых. Агенты нехотя согласились. Впрочем, они не особо расстроились. Очевидно, что их ожидания превысили ту невысокую девушку, которую они увидели в итоге.

Грэг и другие маршалы проводили меня в аэропорт через специальный вход, где у меня был взят анализ ДНК и оформлены документы о моем въезде в страну. Мы сели в машину. Грэг сел за руль, «мозговой центр» – рядом на пассажирское сиденье, меня устроили сзади, рядом уселся «мышечный центр», который тут же отправился на свидание с Морфеем. Грэг все время поглядывал на меня в зеркало. Я по-прежнему не готова была спать в присутствии этих людей, но им об этом знать было необязательно. Поэтому я просто закрыла глаза…

– Красивая, – сказал Грэг.

– Сколько времени она провела в Европе? – спросил «мозговой центр».

– Около семи месяцев, – ответил Грэг.

– Ну вот, еще три месяца, и всё. 90 Day Fiancé[3], – рассмеялся «мозговой центр».

– Может быть, – сказал Грэг.

«Не может!» – подумала я.

Из разговора маршалов я поняла, что это был личный автомобиль Грэга. «Странно», – решила я.

Грэг привез меня в тюрьму Александрия, штат Вирджиния. Передо мной предстало многоэтажное здание из едкого красного кирпича. Мы зашли через подземную парковку, где наличие света не предусмотрено. «И больше светло не будет», – подумала тогда я. Правда, сейчас, сидя в изоляторе, я понимаю, как ошибалась. В тюремных коридорах свет действительно такой приглушенный, как будто горит полуистлевшая лампочка, держащаяся на последнем издыхании. Но внутри камеры ситуация совсем иная. Впрочем, это я знаю сейчас. А тогда я шла с Грэгом к посту регистрации. Он передал мои документы и тщательно проверил точность данных. Иначе был бы небольшой, но все-таки шанс на то, что миграционная служба, вследствие неверно заполненных бланков, могла депортировать меня. Такой «несправедливости» Грэг допустить никак не мог. Он сдержанно распрощался со мной и пошел на воссоединение со всеми «центрами». А дальше случилось то, из-за чего я сижу сейчас в изоляторе под ослепляющим лучом мерзкой длинной прямоугольной лампы.

Я не спала больше суток. В таком состоянии у человека, привыкшего спать регулярно, психика выкидывает неожиданные фортели. Кто-то реагирует на все немного с запозданием. Кто-то, наоборот, постоянно напряжен, как гитарная струна. А у кого-то эти реакции причудливым образом скрещиваются. В холле тюрьмы меня начали обыскивать. Обыскивала женщина. В Финляндии я привыкла ко вполне толерантным обыскам, когда руками меня практически не трогали. А если обыск тщательный, то приводят собаку, которая тебя обнюхивает, – если что-то учует, то она садится. Более того, перед обыском надзирательница рассказывает тебе, что они сейчас будут делать, чтобы заключенные были морально готовы. Здесь же меня сразу развернули к стене, прокричали стандартные команды вроде «Руки на стену!», «Ноги врозь!» Я даже не успела задуматься, как одна из надзирательниц весьма ощутимо провела мне рукой между ног. Мои глаза застелила пелена… Я начала кричать, возмущаться. Но я еще держала себя в руках, я была на самом краю границы, но не переходила ее. Но тут очередная надзирательница схватила и выдернула из моих рук фланелевую рубашку – такой дорогой моему сердцу подарок Хэты. И мои красные от недосыпания глаза сделались еще краснее. К крикам я добавила активную жестикуляцию. Я кричала, что они не имеют права отбирать мои вещи и поступать со мной так. Это агрессивное поведение. Это неуважение к правам человека. Это сексуальное домогательство, в конце концов! Офицер вызвала подмогу… Меня оттащили в прачечную.

Я не понимала, что происходит. Это же полиция. Полиция должна защищать людей или хотя бы соблюдать законы и права, а не нарушать их. Разве не в этом их назначение? Почему со мной так обращаются, ничего не объясняя? В прачечной я еще пыталась криком отстаивать свои права. Но дело перешло в область физического насилия. Восемь против одного, вооруженные до зубов офицеры против безоружной меня – бой явно неравный. Одна из офицеров с силой наступала мне на ступню больной ноги в тщетных попытках заставить меня потерять равновесие. Я терплю пронизывающую все тело боль и думаю лишь об одном: я не могу упасть, я не буду стоять на коленях или лежать у них в ногах, я не подчинюсь, им не сломать меня…

Офицер принес так называемый turtle suit – «черепаший костюм», вроде таких брезентовых темно-зеленых сарафанов, которые накладывают сверху на флюорографии. Я отказалась его надевать. Меня ударили. Потом еще. Меня били не спеша, со вкусом. Не заботясь о том, что останутся следы, ведь я уже в тюрьме. Я пыталась сопротивляться уже чисто по инерции, потому что понимала, что здесь победы не одержу. Меня раздели догола. Сбросили мою одежду на пол и вытерли об нее ноги. Восемь надзирательниц стояли передо мной и, матерясь, требовали, чтобы я сама надела этот «черепаший костюм». Даже на расстоянии было очевидно, что стирки он не видал давно. От него жутко воняло, он был насквозь пропитан чужим потом и грязью. Я очень разозлилась. И плюнула в одну из надзирательниц. Слюна застряла в ее жестких кудрявых волосах. После этого меня зажали в угол, добавили несколько прицельных ударов ногами и руками. Надели на меня пахучий грязный костюм. И добавили сетчатый мешок на голову, в котором было сложно дышать. Я как будто наблюдала эту сцену со стороны. Как меня крутят, заламывают руки, толчками доводят до изолятора и с силой кидают меня туда.

В первый день я кричала и выла. Все мои силы ушли на это. Впервые в жизни я была в состоянии такой дикой истерики. До хрипа. Первым делом я стянула с себя потный грязный костюм и забросила в дальний угол. Зловоние все равно расползалось по камере, но по крайней мере его источник был не на мне. Камера была грязной насквозь. Даже если бы мне дали лучшие чистящие средства, на приведение ее в порядок ушел бы не один день. Стоит ли говорить, что мне их не дали. Мне не дали вообще ничего. Ни зубной щетки, ни туалетной бумаги, ни другой одежды. В камере нет ничего, кроме стального унитаза с раковиной и высокой бетонной пристройки в качестве ложа. Даже маленького окна. По камере шеренгами расползаются муравьи, тараканы, жуки, какие-то странные стрекочущие летающие насекомые. Я сидела голая на бетонной пристройке в позе лотоса и выла, как раненое животное. Часа два или три – сказать сложно, время здесь чувствуется иначе. Я подняла голову вверх, думая обратиться с молитвой к Богу. И увидела мигающий красным глазок видеокамеры.

2

Плачь, проклинай или называй это несправедливым, но будь до гроба благодарен за то, что, испытывая боль, ты не тот, кто ее причинил.

Кэрол Линн Пирсон

Моя камера размером примерно 3,4 4 метра. На бетонной пристройке, выполняющей роль кровати, – тонкий пластиковый матрас с небольшим уплотнением в месте, предназначенном для головы. Подушки, конечно же, дизайнером не предусмотрено. Над «стальным конем» расположена раковина, из которой льется перехлорированная вода. Так как вода здесь в дефиците, приходится пить из нее и смотреть при этом в окошко унитаза. Другое крохотное окошко – на двери. Мое личное окошко ментального мусоропровода. На второй день моего пребывания в изоляторе его целомудренно заклеили, чтобы проходящие мимо заключенные-мужчины на меня не глазели. Заклеили чем-то черным. Теперь мою камеру можно было смело опознать по «знаку Малевича». Еду мне передают через дверцу под окошком. Стоит ли говорить, что никого не колышет моя вегетарианская диета. Причем мне приносит еду не охранник, а другой заключенный – я поняла это по бирке на руке. Я узнала его. Он оказался сыном одного из знакомых моего мужа. Хоть стой, хоть падай. Везде его следы. Туалетную бумагу мне приходится буквально выпрашивать у охраны по мере необходимости, так сказать. Когда они соблаговолят найти время, выдают мне несколько листов через окошко. Создается впечатление, что тут явные проблемы с бумажной промышленностью. Ну что я сделаю, если мне выдадут целый рулон – повешусь на нем, что ли? Спустя день и до них дошла эта нехитрая мысль, и мне все-таки выдали рулон. Впрочем, голь на выдумки хитра. Мне так надоел этот щемящий яркий свет от лампы, при котором спать было практически невозможно, что я намочила бумагу и заклеила ей лампу. Приглушила хоть немного. Потом мне надоело, что на меня, голую, постоянно таращится глазок камеры – я заклеила и ее. Обустроила минимальный уют. Однако охрана не оценила моего стремления к комфорту. Зашли в камеру, посрывали бумагу с лампы и камеры и отобрали рулон.

Спустя день, когда я уже не выла и не кричала, мне позволили сходить в душ под присмотром двух надзирательниц. Одна из них косилась на меня с опаской – она была среди тех, кто меня избивал. Вдруг я опять что-то выкину? Мне стало немного смешно. Вот тут она стоит, в форме, при оружии, с коллегой, а я стою голая, уже в фиолетовых синяках – прямо олицетворение опасности. Мое тело – сплошной синяк. Мой голос сорван. Мое ложе – бетонная пристройка. Одежду все еще не выдают, черепаший костюм продолжает источать амбре в углу, одеяние Евы при мне. Лекарств мне также не выдают. Я не могу даже объяснить им, что это не тот случай, когда можно так резко снижать дозировку или вовсе отказываться от них. Потому что меня просто не слушают.

Сейчас я уже не понимаю, что у меня конкретно болит, так как болит все. Из-за недоедания и отмены лекарств у меня сильно понизилось давление. Ко мне прислали медсестру, которая подтвердила мои опасения: давление у меня критически низкое. Охранник на это ответил, что, когда я поеду в суд, в офисе маршалов мне выдадут мои лекарства. Остается уповать только на это.

Вдобавок ко всему прочему, из-за полной антисанитарии и бродящих вокруг насекомых с кучей бактерий у меня началась какая-то инфекция глаза. Даже не конъюнктивит, а что-то серьезнее. Глаз будто жгло изнутри и снаружи. Это уже не могли проигнорировать, и ко мне вызвали тюремного врача. Тот, особо не разбираясь, выписал мне какие-то капли. Спасения это не принесло, а лишь усугубило. Капли вызвали страшнейшую аллергическую реакцию – я ослепла на один глаз.

Когда на следующий день охранник предложил мне взять какую-нибудь книгу почитать за хорошее поведение, мне хотелось расцарапать ему лицо.

Я все пытаюсь сориентироваться, сколько сейчас времени. Мы привыкли, что всегда знаем, что у нас – утро, день, вечер или ночь. А здесь у меня нет часов, окна, хоть каких-либо ориентиров. Еду приносят трижды, но она особенно не различается по составу, поэтому понять, обед это или ужин, весьма проблематично. Я не всегда ем, потому что из-за низкого давления и отсутствия зрения у меня сильнейшие головокружения и большую часть времени я просто лежу на холодном бетоне…

У меня был первый допрос. Меня привезли в суд. В комнате было трое агентов – из отдела Национальной безопасности, ФБР и Управления по борьбе с наркотиками. И одна я, в цепях по рукам, ногам и на животе. Но мне хотя бы выдали мою одежду на встречу. Негоже встречаться с агентами в неглиже или в пахучем черепашьем костюме.

– А можно мне адвоката и переводчика? – хотя у меня вполне уверенный английский, но подобное никогда не помешает.

– Давай пока так поговорим, – переглянувшись, предложили агенты. – Как проходила твоя первая ночь? – спросили они с явным подтекстом.

– Не очень, – тоже вполне красноречиво ответила я.

– Мы наслышаны, – сказали они.

Один из них был азиатом, как и мой муж, отчего по большей части я невольно обращалась к нему. Его звали Джеймс Чэн. Я говорила, что не знаю о многих делах своего мужа, потому что он строго придерживался правил своей культуры, предполагающей скрытность и минимум информации. В семье царил абсолютный патриархат. Он соглашался, что подобное возможно. Однако в его семье все не так, говорил мне он. Представителем ФБР был человек по фамилии Билок. Я заподозрила его в славянском происхождении, но, конечно, не надеялась на поблажки в связи с этим. Человек с военной выправкой, за плечами которого не одно оперативное дело. Представитель наркоконтроля был самым загадочным. Пожилой человек такой внешности, которая забывается через несколько минут, даже если ты до этого рассматривал его в упор долгое время. С ним я практически не общалась ввиду выбранной им позиции. Он сел прямо позади меня и просидел так всю встречу. Он избрал себе роль вечно не понимающего до конца человека, проще говоря, «косил под дурачка». Было ощущение, что никто, включая меня, не знает до конца, зачем мы здесь собрались.

– Не бойся нас, – сказал Джеймс Чэн.

– А я и не боюсь, – сказала я. И громко засмеялась.

Разговоры с подобными людьми всегда непросты. Даже когда беседуешь с одним следователем, нужно всегда по десять раз перепроверять, что он записал за тобой. А тут их трое. Я периодически напоминала им об адвокате, они уводили разговор в сторону. Я только хотела что-либо спросить, как меня засыпа́ли вопросами со всех сторон. Я даже не знала, на кого смотреть. Все тело ныло от синяков, и я даже поймала себя на мысли, что хочу побыстрее вернуться в грязный изолятор и просто полежать; голова кружилась со скоростью вертолетного винта… Слово за слово они обманным путем уговорили меня подписать отказ от правила Миранды, которое включает право на адвоката, принятие и понимание внешних требований и так далее. И это при том, что у меня есть юридическое образование. Впрочем, в «при том» стоит включить и мое общее состояние: боль от избиения, низкое давление, джетлаг, постоянное чувство голода, отсутствие сна, дикий холод бетонной камеры, яркий давящий свет 24 часа в сутки, постоянные крики и вопли вокруг, неудобная бетонная «койка», полная антисанитария и прочие прелести тюремной жизни в «самой демократичной и гуманной стране в мире»…

Чем же закончился наш диалог? Можно сказать, на позитивной ноте.

– Есть два типа людей, – начал агент из отдела по борьбе с наркотиками, – те, которые относятся к Картелю, и те, которые не относятся. Кто ты?

– Я – второе, – поспешила ответить я.

– Я вижу, что ты хороший человек, – продолжил агент. – Но ты же понимаешь, что есть некие бюрократические проволочки. Неважно, мы их решим – и тебя отпустят домой. Но это может занять некоторое время.

– О’кей, спасибо.

Я веду себя достаточно спокойно, так что надеюсь, что меня скоро переведут в general population – общие камеры. Но засыпать в синяках придется еще долгое время. Я вся как светофор или палитра художника. Лампа продолжает бить прицельно в лицо. Я всегда умела даже в самых дурацких ситуациях находить хоть что-то хорошее. Сейчас я пытаюсь, но не выходит. А может, и хорошо, что не выходит. Может, действительно порой нужно посмотреть ситуации в лицо и сказать: «Да, это однозначно плохо, я не буду искать этому оправданий, приукрашивать или выискивать что-то положительное». Жаль, что подобные мысли не приходили мне в голову раньше…

Конец января, 2015 год. Вашингтон, DC. Мы грузим наши вещи в «мой» новенький «мерседес». Мы переезжаем в Хьюстон, штат Техас. Джо обещает незабываемую поездку до Хьюстона в качестве компенсации за отсутствие медового месяца. Поездка и в самом деле оказалась незабываемой… Сложно забыть все крики, оскорбления, толчки и пинки, которые мне щедро раздавал супруг. Причем их количество росло в геометрической прогрессии с ростом расстояния от Вашингтона.

Но не бывает темного без светлого. Наш мир не однозначно черный или белый.

Брак с Джо вообще очень напоминал американские горки – дух захватывало все время, эмоциональная амплитуда была колоссальна: от леденящего, сковывающего все тело страха и ужаса до чистой, нежной, детской радости.

3

Меня наконец перевели из изолятора. Я ожидала одиночную камеру, но меня подселили к одной немолодой женщине. Камера чуть больше, но обстановка та же, только добавилась boat – пластмассовая кровать-лодка на маленьких ножках, в которой мне предстояло спать. Моя спина заныла уже при взгляде на нее. Пожилая женщина спала на бетоне. Она с ходу начала рассказывать страшные истории про ФБР, про их жестокость и коварство. Как у нее погиб сын и они схватили ее прямо на его похоронах. Она уже сидела до этого и взахлеб делилась со мной самыми неприятными ситуациями. Говорила, что при любом удобном случае надо сотрудничать с властями, иначе все будет еще хуже. Однако я заметила, что охрана с ней обращается довольно лояльно. Сложно объяснить, в чем это проявлялось, – это просто чувствуешь. Я понимаю, что моя чувствительность сильно повысилась. Я стала очень чутко слышать. Я читаю многое по интонациям, походке, жестам. Плюс пять лет изучения физиогномики не прошли даром… Хотя, может, это я все придумываю – и она действительно хочет мне помочь, как-то подготовить. Как Хэта или Присцилла. Впрочем, как раз Хэта меня предупреждала, что ни один заключенный не расспрашивает другого о его деле столь подробно и детально. А эта женщина прямо-таки закидывает меня вопросами. Но это первый человек после моего заключения сюда, с кем я могу пообщаться на равных. И потому невольно я проникаюсь к ней неким намеком на симпатию. Доброе слово и кошке приятно, как говорится. А общее несчастье сближает людей гораздо быстрее и проще общего счастья. К тому же она делится со мной кофе и шампунем. Пока что у меня совсем ничего нет. Как я узнала, это общая огромная проблема российских заключенных в Америке. В России не предусмотрено никакой системы, чтобы переводить деньги в тюрьмы США. Нужно искать третье лицо. Находясь в тюрьме в стране, где у тебя нет никого, это весьма проблематично.

Нас выводят на полтора часа в общее помещение со столами и пластиковыми креслами. Вокруг – камеры, лестница наверх – там тоже камеры. Всего тут человек 10–12. Все уже друг друга знают. Про мое прибытие они тоже уже в курсе. Когда мне выдали блеклую униформу и проводили из изолятора в этот блок E, тут объявили полный локдаун и закрыли всех в камеры на день. Я постаралась использовать свое время по максимуму. Я приняла душ, выпила растворимый горький кофе, позвонила. Конечно, об особом уединении тут речь не идет. Душевая кабина, если ее так можно назвать, отделена нехитрой шторкой, телефоны находятся в том же помещении, где заключенные в это же время едят, смотрят телевизор, играют в простейшие настольные игры. И когда говоришь по телефону, можно почувствовать тепло от ушей, повернутых в твою сторону. Моя соседка по камере представила меня нескольким заключенным, самым спокойным и безопасным, по ее словам. Она не оставляет времени на то, чтобы я составила собственное впечатление, пытается убедить, что ее мнение – самое верное. Я слушаю ее и оставляю при себе свое мнение. Как говорила Хэта: «Понейтральнее, меньше эмоций, kulta (по-фински – золото)».

На третий день я, помимо походов в библиотеку, разнообразила свой досуг заполнением различных request forms – заявлений с просьбой пополнить коллекцию настольных игр или о нехватке чего-либо. Подобная «общественная деятельность» играла роль, которую некогда нес в себе мой ветвистый Чиполлино – я чувствовала жизнь и что могу хоть как-то на что-то повлиять и, главное, хоть и в редких случаях, но все-таки увидеть результаты. Моя соседка продолжает делиться «мудростью». Оказывается, что большинство надзирателей в нашем блоке – просто душки. Этот может всегда выслушать и помочь советом, этот – поможет в приобретении новых прочных носочков. Просто ангелы в форме. Тут я, видимо, все-таки не смогла сдержать ухмылку – она быстро свернула разговор. Тем более что я откровенно не послушала ни одного из ее советов. В общем помещении я познакомилась с заключенной мисс Ли. Она была самой пожилой из всех, к тому же азиаткой. Учитывая, что благодаря мужу-азиату эта культура была мне не чужда, мы начали тепло общаться. А вот моя соседка ее терпеть не могла. Она мне говорила, чтобы я к ней даже не приближалась. Что у нее отвратительная темная энергетика. Что ее стоит опасаться. Но у меня есть свое мнение, пусть даже я не высказываю его демонстративно, как это делает она.

Мисс Ли 67 лет. По ее словам, она правнучка сингапурского короля. Некогда она убежала из золотой клетки, у нее вдобавок есть и британское гражданство. У нее своя нефтяная компания в Техасе. И она была во всех местах в Америке, где была и я. Каждое совпадение немного радовало меня. Это чисто человеческое, не самое рациональное ощущение – когда встречаешь незнакомого человека, а вы были в одних и тех же местах, наблюдали схожие реалии – и он сразу располагает к себе. Она говорит, что она здесь ненадолго, учитывая ее финансовое положение. Держится она и в самом деле достаточно статно и гордо, что, правда, раздражает многих заключенных. Поэтому она мало с кем общается. И так же верно будет сказать, что мало кто общается с ней. Впрочем, меня это не беспокоит, она очень интересная и меткая собеседница со своеобразным юмором. Ее возраст тоже в плюс. Как говорила Хэта: «Kulta, никому не доверяй, но если с кем общаешься, то иди к пожилым – от них меньше проблем».

Помимо стандартных развлечений вроде настольных игр и телевизора в общем помещении, можно общаться с различными организациями, с которыми сотрудничает тюрьма. К примеру, есть сотрудники, практикующие арт-терапию. Есть волонтеры-психологи. И, конечно же, представители религиозных конфессий. Приемы, причем у всех, похожи. Чаще всего предлагают нарисовать что-то, попутно расспрашивая тебя о жизни и о том, что привело тебя в тюрьму. Благодаря некоторым рассказам мужа, который имел опыт общения в тюрьме с подобными волонтерами, благодаря советам Хэты я была далека от доверия к ним. Когда ты выходишь из камеры на несколько часов в день – и то в довольно унылое закрытое помещение, – пообщаться с радушными и любезными людьми дорогого стоит. К тому же в общем помещении нередко происходят конфликты за право обладания пультом или какой-то настольной игрой. Эти крики и ссоры иногда так утомляют, что просто хочется побыть некоторое время с адекватными людьми. К тому же это ценная возможность побывать рядом с людьми из внешней жизни. Женщины порой изливают душу представителям организаций, даже не задумываясь, что это все банальные манипуляции. Они призваны узнать твои страхи, слабости, мысли – чтобы впоследствии было легче тебя контролировать как заключенного. Ведь все проходит под взором видеокамер, которые пишут и звук. То же, увы, касается и религиозных представителей. Ведь какой верующий осмелится врать представителям церкви. Но, как ни крути, мнимая помощь тоже порой желанна.

Я надеялась, что религиозные представители помогут мне с получением Библии. Потому что мой нательный крестик и икону отобрали в первый же день. И утилизировали. Библию представители церкви мне выдают только на время встречи, а потом забирают. Попытки заметить, что это не очень по-христиански, пресекаются железным аргументом, что так не положено. А потом идут красивые речи, что мы и так должны быть благодарны руководству тюрьмы и им самим, что эти встречи нам вообще позволяют. Что они, волонтеры, и так прилагают огромные усилия, чтобы попасть сюда. И мы должны быть благодарны за то, что они якобы противостоят, что они на нашей стороне, что они наши соратники. И многие верят. И я бы поверила, если бы не многолетний опыт брака с подобным манипулятором, который проворачивал со мной куда более сложные схемы.

Первые пару встреч с религиозными представителями я молчала. Просто слушала, что они говорят. Я хотела услышать в их речах хоть что-то, что поможет мне вновь обрести полноценную веру. После цепи данных событий в мою душу прокралось сомнение. Если Господь существует, то почему Он позволил, чтобы со мной происходили такие ужасные вещи. Такое нечеловеческое обращение. Я чувствовала, что во мне разрастается некая тьма, рожденная непониманием и чувством обиды на Бога. Я будто увядала. Но на последней встрече среди волонтеров появилась Дотти – женщина из общины. Дотти была в инвалидной коляске. И с ней мне захотелось поговорить. Мы разговорились о Книге Иова. Иов лишился всего – родных, имущества, здоровья, – но не позволил себе роптать на Бога. Она рассказала, как в два года переболела тяжелой формой полиомиелита и лишилась возможности ходить. И всю жизнь – а ей уже за 60 – она проводит в инвалидном кресле. И всю свою жизнь она не роптала. Она путешествует по миру с христианской миссией, невзирая на ограниченную возможность передвигаться. Я была восхищена ею! Дотти сказала, что зачастую в жизни бывает так, что мы получаем что-то не в наказание, а в науку. Она сказала, что самые сложные испытания Господь нередко посылает своим любимым детям. Она сказала, что Иов не возроптал на все тяготы, а я при первом же испытании готова отвернуться от Бога. Я задумалась… Я понимаю, о чем она говорит. И мне стало легче. Тьма внутри начала медленно отступать…

4

Мою соседку увезли. Или перевели – не знаю, мне не потрудились объяснить. Она говорила, что через месяц должна была выходить на свободу и ее скоро повезут в федеральную тюрьму. Потому что необходимо, чтобы она коснулась федеральной земли. Таков закон. Тебя могут протащить по ряду тюрем, чтобы это произошло. Чтобы каждая тюрьма заработала – таков круговорот денежных средств в американской тюремной системе. Так она мне говорила. Но не знаю, правда ли это. Какова цена правды в тюрьме и есть ли она – я не знаю. Поэтому я собираюсь основываться только на своем мнении. Может, оно будет и ошибочно, но оно будет мое и только мое. Однако она оставила мне прощальный подарок – пустой блокнот, сзади которого было написано одно слово: bribe. В данном контексте оно означает «подкуп» или «обоюдная договоренность». Что ж, мои подозрения подтвердились. Она была здесь не просто так. Может, ей обещали скостить срок, если она вынет из меня какие-то сведения. Или дадут ей дозу, ведь она наркоманка. А бывают ли бывшие наркоманы? Вряд ли. Форма зависимости может поменяться. Иногда кардинально – с наркотиков на спорт. Но зависимый единожды, на мой взгляд, зависим всегда… В любом случае, я ей благодарна за многое. И за последний намек в том числе. И Бог с ней.

Я встретилась, наконец, второй раз с врачом, выписавшим мне глазные капли.

– Это аллергия, не беспокойтесь. Мы заменим вам капли.

И сразу ушел. Беспокойство, конечно же, как рукой сняло. Слава богу, что зрение начало постепенно восстанавливаться.

Ко мне приходит медсестра с каплями. Я спросила ее, новые ли они или старые. Думаю, мое беспокойство обоснованно. Она молчит. Я повторяю вопрос. Медсестра повторяет молчание. Патовая ситуация: я жду, когда мне ответят, она ждет, чтобы я приняла лекарство. После паузы я пристально посмотрела на нее и сказала: «Вообще-то это неинтеллигентно – не отвечать». И она ушла.

Остальные лекарства всё никак не довозят. Более того, после избиения в первый день у меня начала еще сильнее болеть нога. Та самая, которую мне прострелил муж и теперь она частично металлическая. Появились неврозы, нога стала отниматься и болеть. Я пытаюсь достучаться до медицинского департамента, но пока меня игнорируют. Операцию должны были провести еще в том году, но мое задержание отложило ее на неопределенное время. Если финны отговаривались тем, что у них в стране такие операции не проводят – и это действительно так, – то в Америке просто пока не отвечают.

Не помогает в ситуации и назначенный судом адвокат, Джеффри Зиммерман. В первую встречу он сказал: «Ну давай, расскажи, как все на самом деле было, только честно, я же твой адвокат». Я ответила, что настроена доказывать свою невиновность в суде. Что у меня есть аргументы. Что я ознакомилась с материалами дела, когда была в Финляндии. Я рассказала, что вторая предоставленная фотография в пользу моего обвинения была чистым подлогом. Фотошоп, который может распознать и школьник. Я попросила проверить все факты. Ведь в то время, которое мне вменялось в вину, я вообще находилась в больнице с огнестрельным ранением, метко спродюсированным моим мужем. Он заверил меня, что все проверит. Все будет о’кей. Веры особой ему нет. Но работаем с тем, что есть.

Подруга и коллега Джеффри организовала занятия йогой в тюрьме. Учитывая мою страсть к данному занятию, это стало моим любимым времяпрепровождением в тюрьме. Правда, пока была всего пара занятий, ее к нам пускают редко. Но, как говорится, на безрыбье и рак – бодхисатва.

Каждое воскресенье я хожу на христианские службы. Я подметила один занятный момент. Во время службы в помещении сидят как мужчины, так и женщины. Мужчины спереди, женщины сзади. И тут немало пар, которые попали в тюрьму вместе и сидят в разных отделениях. Либо же каким-то немыслимым образом – а тут это действительно сложно – разглядели потенциального партнера уже в тюрьме. К этой службе девушки закручивают локоны, плетут косы, парни выглаживают и вымывают до блеска свои униформы. Оборачиваться мужчинам запрещают, поэтому они выдумывают совершенно разные способы кинуть взгляд на своих подружек. Они кашляют, чихают, якобы отворачиваясь от соседей, и успевают подмигнуть или сложить губы в виде поцелуя. Девушки пытаются передавать записки в Библиях. Школьная романтика. Я узнала, что большинство заключенных здесь сидят по глупости и шалости. Большая часть молодых – именно за это. В фильмах нам показывают кучу отъявленных рецидивистов, терроризирующих всех и вся. В реальности все несколько не так. Впрочем, это все-таки СИЗО, а не «тюремная тюрьма», как говаривала Хэта. Тем не менее стоит заметить, что даже в тюрьмах, по рассказам «более опытных» знакомых, большинство людей сидят по административным делам. Но подвергаются тем же ментальным и физическим обструкциям, как и уголовных дел мастера.

Ко мне приезжают представители посольства России. Я им рассказываю, в чем я нуждаюсь и в чем мне отказывают. Они обещают помочь чем могут и как могут. И мне хочется им верить. Если не верить представителям родной страны, то кому еще верить? Не Джеффри Зиммерману же! Кто-то из агентов явственно намекал, что моей стране наплевать на меня. Что если бы во мне действительно были бы заинтересованы, то я бы это уже ощутила. Звучит как провокация. Какая-то реверсивная психология. Не дождетесь! Мне все равно, я верю в свою страну и люблю ее. И этого во мне не изжить. Я понимаю, осознаю сейчас, что я не против Америки как государства. Ни в коем случае. Я здесь жила несколько лет, я встречала немало прекрасных людей. Добрых, отзывчивых, готовых помочь и выслушать. Вопреки стереотипам, что все американцы крайне поверхностны. Нет, везде, в любой стране есть как хорошие, так и плохие люди. И я четко понимаю, теперь понимаю, что если человек – та еще сволочь в жизни, то он и в тюрьме будет таким же. Независимо от национальности и вероисповедания. Я против закоренелой и насквозь устаревшей системы американского правосудия: даже в законах тут до сих пор прописано, что рабский труд отменен везде, кроме мест заключения. И это в самоназванном оплоте мировой демократии. Я уверена, что большинство американцев даже и не подозревают, как мерзко и гнусно нарушаются права человека в их же стране.

И главное. Теперь я официально разведена. Я свободна. Vapius. Olen vapaa.

Январь – сентябрь, 2015 год. Хьюстон, штат Техас. В Хьюстоне дни потянулись мучительно медленно. Говорят: будь осторожен в своих желаниях… Я всегда хотела жить там, где лето круглый год. В Хьюстоне лето длилось десять месяцев. Поздняя осень и зима сопровождались тропическими дождями в таких количествах, что большинство домов и дороги были затоплены. Змеи плавали в воде. А в соседнем штате Луизиана крокодилы прогуливались по улицам. Люди были вынуждены выезжать из домов, процветал вандализм.

Муж по-прежнему не позволял мне работать. Это крайне ущемляло меня. Я работала с 18 лет, получила два образования в России и одно в США. Становиться домохозяйкой совершенно не входило в мои планы. Амбиции требовали реализации. Я написала бизнес-план для онлайн-проекта, надеясь на то, что супруг одобрит мое предложение. Мне казалось, что это идеальный вариант – я смогу находиться дома, как того хочет супруг, при этом я буду самореализовываться. Однако моя финансовая эмансипация совершенно не входила в планы Джо. Он сказал, что мне нужно начать думать о детях. Однако я начала думать… об алкоголе. Я стала пить. Сначала немного – бокал вина, но каждый день.

Дом я покидала только вместе с ним. Когда супруг покидал дом без меня, все чаще со мной оставался молодой человек, который много курил и практически не разговаривал.

Из-за погоды и однообразия моя жизнь напоминала день сурка: домашние хлопоты, включающие ежедневную уборку арендованного дома площадью в 900 квадратных метров, стирку, готовку, уход за собакой; когда приезжали гости – подай, принеси, унеси, выйди; совместные поездки с супругом на «светские мероприятия»… и ежедневные крики, оскорбления, унижения, толчки, пинки, удары кулаками…

В один из таких жарких и душных дней в Хьюстоне Джо вернулся домой с пакетом, набитым «одноразовыми наручниками-стяжками» – это нейлоновые самоблокирующиеся застежки-молнии, похожие на пластиковые зажимы для шлангов или проводов.

Он позвал меня на кухню. Когда я зашла, Джо просто молча набросился на меня. Он подсек мои ноги, я упала на пол, покрытый плиткой. Удар о плитку был таким сильным, что у меня сперло дыхание. Пока приходила в себя, я уже лежала на животе, а сверху сидел супруг и заковывал мои запястья и щиколотки своими новыми «игрушками». Закончив, он встал и сказал: «У тебя есть двадцать минут, чтобы выпутаться. Не успеешь – накажу». Джо ушел.

Я лежала на холодном полу, скованная по рукам и ногам; тело болело от ушибов, полученных при падении. Я находилась в полном недоумении и растерянности от того, что произошло. Я никак не могла понять, с чем связан такой поступок. То, что происходило в тот момент, было настоящим садизмом, пыткой. Это не было внезапной вспышкой агрессии. Это был абсолютно контролируемый, спланированный и реализованный акт жестокости.

Мое тело было ледяным от ужаса, состояние было схоже с трупным окоченением. Единственное напоминание о том, что я жива, – это огненно-горячие слезы, текущие, как водопады, из глаз. Состояние ступора сменили метания мыслей. Наконец, обретя самообладание, я подумала, что если наручники – это то, что предшествует наказанию и само по себе было настоящей пыткой, то что же будет наказанием? Сначала я решила освободить руки. Я пыталась выскользнуть из пластиковых «браслетов», но они затягивались всё туже и туже. Затем я пыталась их разорвать. Но это привело только к тому, что на моих к тому времени влажных от пота запястьях появились глубокие резаные раны…

Я услышала шаги по направлению к кухне. Значит, 20 минут истекли. Мое сердце сжалось. Я превратилась в один оголенный нерв. На кухне появился Джо. Он посмотрел на меня, как ребенок, который поймал бабочку, отрывает ей крылышки и наблюдает, жива ли она еще и как она себя чувствует. Затем он громко засмеялся и сказал: «Продолжай». Ушел. Я продолжила борьбу за избежание наказания. «Браслеты» все туже врезались в раны… На этот раз Джо вернулся быстрее. Он был крайне возбужден и весел, будто только что скакал на батуте или пробежал марафон. На этот раз, не подходя ко мне близко, он снова весело рассмеялся и ушел.

Когда Джо вернулся в следующий раз, в руках у него был нож. Я замерла… «Наказание», – подумала я. Я сидела на полу, он зашел за мою спину. Я молчала. Он тоже. Казалось, что весь мир замер. Я чувствовала себя как гигантский мыльный пузырь, который вот-вот лопнет от напряжения. В ушах звенело. Мое тело по-прежнему было окоченевшим. И вдруг он просто разрезал наручники. Сначала на руках, потом на ногах. Он взял меня на руки и отнес в ванну…

5

Если в финских местах заключения в общих помещениях еще можно было хоть как-то отдыхать, то тут это крайне сложно. Довольно много кричащих, ссорящихся и попросту неадекватных людей. Порой спасают беседы с мисс Ли, но и она не вечно на посту. Правда, и тут есть по-своему любопытные персонажи. Например, Лолита. Проститутка, чуть старше меня, с восемью детьми. Выглядит она очень молодо и загадочно. Никогда не поймешь, что у нее на уме. Периодически она какими-то жестами, недосказанностями будто дает мне понять, что американские власти ведут против меня нечестную игру, в которую пытаются втянуть и ее. Тем не менее с ней тоже бывает интересно общаться. Она рассказывает о своих детях, о том, как она потеряла девятого ребенка, о своей нелегкой жизни. Ее периодически вывозят в госпиталь из-за болезни – у нее приступы эпилепсии. Но после последней поездки она как-то сторонится и избегает меня. Нужно узнать, что случилось. Хоть она и не подруга мне, но одна из немногих адекватных тут.

Я познакомилась также с мексиканкой Мариселлой. Довольно эффектная девушка с роскошными длинными волосами. Как и у всех новичков, у нее не было совершенно ничего. Она, казалось, выглядела немного потерянной поначалу, поэтому я подошла и предложила поделиться шампунем. Она пытается общаться со мной на испанском, но я стараюсь не показывать свое знание испанского языка. К тому же я подозреваю, что меня пытаются как-то подвязать к деятельности мексиканского картеля, учитывая мое дело, а добавлять еще один аргумент к этим домыслам мне совершенно не хочется. Спустя некоторое время Мариселле перевели деньги – и она устроила аттракцион невиданной щедрости к заключенным. Она угощала многих едой, делилась какими-то вещами, визуально превращаясь в некую местную мать Терезу. Я с осторожностью отношусь к подобной внезапной широте души, поэтому деликатно отказалась от ее подарков. И да, чутье меня не обмануло: одна боливийка рассказала мне, что Мариселла Флорес – член мексиканского картеля, что она якобы на короткой ноге с известным наркобароном Эль Чапо. «Ого, член картеля, связана с наркотиками, так, пойду-ка я», – сразу подумалось мне. Конечно, мне импонирует то, что она помогает тем, у кого нет денег даже на самые первоочередные средства гигиены или прочие принадлежности. Однако уроки Хэты о вопросах доверия в тюрьме накрепко засели во мне. Трактовать подобную щедрость можно по-разному, но в самом неприятном случае – а он все-таки вероятен – это может создать определенную зависимость или воспитать некое чувство долга к ней. А я не хочу никому быть обязанной.

Джеффри уже пару раз приезжал с новыми и новыми plea deal – предложениями о признании виновности. Я называю это просто ПЛИ. Видимо, он уже нисколько не верит в то, что дело выгорит, и советует мне его подписать. Говорит, что только признание может сократить мне срок. И прокурор настоятельно советует мне подписать это злосчастное ПЛИ. Я очень внимательно прочитала первое. Там описывалось вменяемое мне в вину со всеми якобы доказательствами, датами и людьми. Читая это, я не верила своим глазам. Потому что там не было ни слова правды обо мне. Стоит ли говорить, что даты были будто взяты с потолка, а количество знакомых, приписанных мне, превышало законы здравого смысла. Я не знаю, что за сказочник сочинял этот бред сивой кобылы. Я даже рассмеялась бы, но серьезность ситуации не благоволила подобному проявлению эмоций. Я просто отдала эти мифы и легенды Древней Америки обратно в руки Джеффри.

В следующий свой визит он привез новое ПЛИ. Мы сидели друг напротив друга. Он кладет папку с документами на стол. И ждет. Я тоже жду. Смотрю на него. Он отвечает тем же.

– Скажите, там хоть что-нибудь изменилось?

– Я не имею права вам говорить, вы должны прочитать сами.

– Тогда как человек, защищающий мои права, ответьте: что там поменялось в сравнении с предыдущим?

– Ну… Только срок. На целых два месяца меньше, представляете!

– Представляю. Но под враньем подписываться не собираюсь.

– Но, может…

– Не может. До свидания.

– Подожди. Есть еще кое-что. С тобой хотят еще раз поговорить в здании суда. И о ПЛИ в том числе. Подумай, это личный разговор, не переписка, ты сможешь им взглянуть в глаза, сказать, что думаешь обо всем этом. Какие-то доводы привести, в конце концов.

– Не знаю.

– Подумай, это хорошая возможность!

– Ну… Хорошо. Вы мне сможете кое-что привезти?

– Что именно?

– Я хочу кофе.

– Что?

– Кофе. Нормальный, не растворимый.

– Ладно, будет тебе кофе. Только один еще момент. У тебя лицо сразу выдает все внутренние эмоции. Тебе нужно научиться делать poker face.

– Это как?

– Ну, вот чтобы вообще ни одной эмоции не было на лице. Что бы они ни сказали, не выдавай никаких эмоций.

И вот, спустя некоторое время, за мной приехали агенты ФБР и DEA – Управления по борьбе с наркотиками. Причем меня везли в нормальной машине, без затемненных окон или стекол «в клеточку». Везли меня по хорошо знакомому мне району. Я здесь жила в свое время. Когда была свободна. Когда отношения с мужем еще не зашли в непреодолимую степь.

На меня надели кожаные наручники. И я была рада. Подумать только, я порадовалась кожаным наручникам! Но после железных наручников подобная перемена чувствуется довольно остро. Впервые с момента, когда меня привезли в Америку, я увидела улицы, людей, целую жизнь. Я прямо-таки чувствовала запах если не свободы как таковой, то свободной жизни совсем рядом. И это здорово приподняло мне настроение. На фоне моих мыслей я слышала их реплики в довольно непринужденном стиле.

– Как тебе погода? Сейчас самый классный период.

– Как поживает твоя собака?

– Видишь, как хорошо вокруг, неужели ты не хочешь так же свободно гулять и дышать этим прекрасным воздухом?

– У нас тут чемпионат в разгаре, ты как, интересуешься футболом? Или ты больше по хоккею?

Я отвечала либо односложно, либо осторожно. Скрывать мне было нечего, но и раскрывать душу перед ними я не собиралась.

Меня провели в суд. Не в подвал, как в прошлый раз. А провели по красивым широким коридорам, оснащенным красными ковровыми дорожками, дубовой мебелью. И там еще очень приятно пахло. Меня посадили в кабинет. Я находилась в комнате для допросов в здании федерального суда в компании прокурора и агентов ФБР, а также DEA – Управления по борьбе с наркотиками.

Приехал Джеффри, привез мне кофе и жареное яйцо. Он настоял на том, чтобы общение не начиналось, пока его клиент не поест.

Началось действие.

– Мы знаем, как много вы пережили, что ваш муж, гражданин Америки, нещадно вас избивал. Мы готовы помочь, но помогите нам и вы.

Я молчу и пью кофе.

– Вы должны понимать, что у вас не так много времени для принятия решения. Мы, в свою очередь, также нашли время, чтобы побеседовать с вами в более-менее комфортной обстановке. У нас есть для вас взаимовыгодное предложение.

Я молчу и пью кофе.

– Слушайте, ей вообще интересно здесь находиться? – спрашивает прокурор у моего адвоката.

– Это ее poker face, – гордо заявляет мой адвокат.

«Вот же кретин», – думаю я.

Манипуляции. «Хороший/плохой коп». Мнимые сделки. Даже тот человек, кто должен меня защищать, мой адвокат, будто бы играет за другую команду. Кнутом и крошкой пряника меня ведут к якобы единственно правильному решению. Пока меня везли обратно в тюрьму, мне вспомнился опыт, описанный в одной из психологических книг в тюрьме Турку. Один ученый провел эксперимент: он положил лягушку № 1 в кастрюлю с очень горячей водой. Лягушка сразу же выпрыгнула из кастрюли. Затем он поместил лягушку № 2 в кастрюлю с прохладной водой. Эта лягушка не выпрыгнула. Постепенно ученый поднимал температуру воды. Лягушка постепенно привыкала к повышению температуры, пока не сварилась.

Привыкать я не собираюсь. Это я знаю точно.

6

Я ранена. Я прострелена насквозь. Я обманута. Я брошена в пропасть, из которой нет возврата. Я шокирована. Это просто сюжет дешевого женского романа, в котором я оказалась главной героиней. Прочь, мое юридическое образование. Прочь, многочисленные консультации с Яли. Прочь, советы Присциллы и Хэты.

Неделя до суда. Я оказываю сопротивление всем манипуляциям, я не подписываю признательные документы, я не иду на принудительное сотрудничество, я отказываюсь от любых встреч, я не хочу ни во что вмешиваться. Я говорю, что все это большая ошибка. Пропадают все свидетели защиты. Внезапно. И, более того, пропадает мой бывший муж. Его больше нет в России, он уехал оттуда, был задержан в Чехии, подписал согласие на экстрадицию. Но после того как за ним прилетели американские маршалы, он пропал. Яли меня проинформировал. Я просила, практически уговаривала своего адвоката связаться с Яли. Но он неохотно шел на контакт. Яли сообщил, что из Финляндии выехал некий журналист-следователь, чтобы докопаться до правды. Я надеялась, что это даст необходимый импульс. Но нет вестей. Дотти тоже советовала мне согласиться с ПЛИ. Как и мама. Я собиралась бороться. Но теперь, оставшись без свидетельских показаний защиты, я поняла, какую грязную игру ведут представители США.

Приехал адвокат с последним ПЛИ. Он настаивает на том, что я должна подписать признательные показания. Аргументы придавили меня своей тяжестью:

– Это последнее ПЛИ, срок заключения – минимальный, который мне могут предложить.

– Прокурор Камилла сказала, что если я не подписываю ПЛИ, то она передает мои документы на superseed indigment, по которому мне грозит минимум 10 лет, а максимум – все те же 60 лет.

– У меня не осталось свидетелей, где мой муж – неизвестно.

– На суде те самые свидетели, из-за которых на меня возбудили дело, идут на полное сотрудничество и говорят все, что выгодно обвинению.

– Успешность дел вроде моего – около одного процента.

– Это все, что он может для меня сейчас сделать.

– У меня десять минут на принятие решения.

В конце своей речи он прибил меня словами отца Никиты, про которого я сама ему рассказывала. Про то, что, если мы сидим в тюрьме, значит, мы обидели кого-то в жизни – и лучше это искупить на земле, чем на небесах. От него это было крайне странно слышать, но этот аргумент явно был не решающим. Время шло. Решение нужно было принимать. Скрепя сердце, я взяла ручку… Я призналась в том, что знала или подозревала, что через совместный счет с моим бывшим мужем проходили незаконные денежные средства. Также в этом признании я подписалась под тем, что происходило в другом городе. С другими людьми. Которых я даже не знала и не видела в глаза. Я поставила свою подпись, заверила, удостоверила то, о чем не имею ни малейшего представления… Меня тошнит…

Но это еще не все. На следующий день я узнала в телефонном разговоре с мамой, что мой бывший муж – в этой же тюрьме. Яли просматривал каждый день информацию по тюрьмам – и именно сегодня он появился в списках. Первым делом я заполнила форму запроса keep separate («держать раздельно»). Обычно такой документ составляется для соучастников по одному делу. Или в случае, когда один из людей боится другого и хочет избежать даже малейшей исходящей от него опасности. Я не хочу с ним пересекаться. Я не хочу его видеть. Я только-только официально освободилась от него, а тут мне его практически подсовывают под нос. Тюремное руководство одобрило запрос и заверило меня, что ни в коем случае мы не пересечемся.

Я хочу хоть как-то отвлечься от мыслей о нем. Но я даже не могу поделиться ни с кем своими страхами. Даже с мисс Ли, которая к этому моменту серьезно завралась. Я, конечно, предполагала, что она преувеличивала свои заслуги и доходы. Но ее рассказы начали достигать вершин Жюля Верна. К тому же я заметила очень странную тенденцию. Она очень быстро прочитывала те же книги, что и я читала совсем недавно. К примеру, я прочитала биографию Илона Маска. А дней через пять мисс Ли заявляет, что собирается инвестировать миллионы в космические программы, строительство ракет и т. д. Подобные же странно связанные реплики прозвучали после того, как я прочитала биографию Джеффри Безоса – основателя интернет-компании Amazon.com и ряда других компаний. Как-то мисс Ли поинтересовалась моим мнением по какому-то политическому вопросу – я ответила, что не обсуждаю политику, религию и секс, об остальном – пожалуйста. Через пару дней приходят волонтеры, в том числе и от религиозных конфессий, и мисс Ли как ни в чем не бывало заявляет, что один из ее друзей-мужчин говорит, что он никогда не обсуждает политику, религию и секс. И тут я поняла! Ее стихия – мимикрия. Она считывает с тебя признаки и присваивает их, начинает подражать. Вот почему ее мало кто здесь любит. Более того, мне не дает покоя одна история, связанная с ней.

Одна из моих знакомых в тюрьме – мисс Алайя, женщина из Нигерии. По виду не робкого десятка, к тому же с татуировками в виде слез на щеках. Мой бывший муж мне некогда рассказывал, что у некоторых мафиозных группировок есть такая традиция – вытатуировывать слезы на лице по количеству жертв. Но у нее это несло некое иное значение, что-то связанное с духами Африки. Мы периодически общались. Но я заметила, как она все больше начинает восхищаться мисс Ли и приписывать ей чуть ли не всемогущество. Она верит во все ее истории и смотрит на нее с благоговением. И недавно я застала такую сцену: Алайя стоит на коленях перед мисс Ли и просит ее о помощи. Она умоляла мисс Ли поделиться своим адвокатом. Мисс Ли явно наслаждалась этим моментом. Она с гордым видом и тоном, не терпящим возражения, потребовала 10 тысяч долларов за подобную услугу. Мисс Ли не знает, что я была свидетельницей этой сцены. Я не совсем понимаю, в чем дело, но что-то в этой истории меня крайне смущает…

Казалось бы, попытки разгадать таинственную мисс Ли способны отвлечь меня хоть на некоторое время. Но оказалось, что самое интересное еще впереди.

Я пришла на утреннюю службу, зашла в зал, села на привычное место сзади. Готовилась слушать Божье слово. И тут через несколько рядов от меня мужчина-заключенный абсолютно свободно, без какого-либо страха оборачивается ко мне. И говорит:

– Что у тебя с лицом?

Господи! Это он, мой бывший муж, мужчина с улыбкой Чеширского кота, мужчина, который сделал мою жизнь такой сладко-горькой!

Не «привет». Не «как дела». «Что с лицом?» Впрочем, едва ли в тот момент с ним было все в порядке. Я заозиралась по сторонам. Охранники по бокам делали вид, будто ничего не происходит. Те самые охранники, которые прежде пресекали любые попытки переглядок и общения с мужской стороны. Я… Я не понимала, что происходит. Я же подписала документ – и меня заверили, что мы не встретимся! К тому же на религиозную службу нельзя просто выйти из камеры и пойти. Заранее составляются списки, которые проверяются и затем одобряются или нет. «Что происходит?» – вертелась, как вьюн, мысль в моей голове. Неужели это сделано нарочно? Они позволили нам встретиться. Они позволили ему обернуться. Они позволили ему задать мне вопрос и продолжать на меня пялиться. Я сделала усилие над собой, встала и пошла к выходу заплетающимися ногами. Я бы могла молча уйти в свою камеру. Но путь преградили охранники, спросив, в чем дело. И со мной случилась истерика. Меня трясло от несправедливости и обмана… и, возможно, страха. Я присела на корточки и закрыла голову руками.

Тогда меня довели до камеры, и я легла. Сегодня третий день, как я безвылазно сижу здесь. Уже легче. Истерика прошла. Остались только редкие всхлипывания. Я чувствую, будто ранена. Будто я прострелена насквозь.

7

«Случайные встречи» с мужем не прекратились. Я иду в библиотеку – и он оказывается неподалеку. Меня проводят в камеру мимо медицинского отсека, где он в тот момент принимает таблетки. Надзиратели как бы случайно останавливают меня прямо напротив него и спрашивают, не нужно ли мне сейчас принимать лекарства. Что звучит вдвойне издевательски, ведь самые нужные мне таблетки так никто и не обеспечил. Мне же говорили, что их дадут маршалы, когда я буду в суде. Там же мне сказали, что все нужное мне выдадут в тюрьме. И концов не найти. Отфутболили на славу. Так что я уже не надеюсь на это. Однако я добилась официального отказа медицинского департамента проводить мне операцию. Они все ускользали от прямых ответов, но я тоже не лыком шита. И им пришлось прямо сказать: «Да, мы отказываем вам в оказании медицинской помощи». Хотя они обязаны мне помочь. И, даю слово, это не пройдет для них даром. Я не хочу мстить, я хочу добиться справедливости.

Тем временем я успела вновь с приветом навестить изолятор. Свидетелем диалога с медсестрой, которая отказалась со мной разговаривать по поводу новизны капель, стала офицер полиции. На меня завели дисциплинарное дело. В решении по данному делу указано: «Поместить в изолятор на трое суток за being snob». За снобизм то бишь. За что, простите? Конечно, не в ту же самую камеру, в которой я была восемь дней. Но и ее главным богатством были залежи грязи. К тому же до меня в этой камере жила некая проститутка со щедрым букетом венерических заболеваний, так что после каждого похода в туалет я внутренне содрогалась. Даже стены трогать не хотелось. Учитывая мою любовь к чистоте, я даже не представляла, как там буду спать в окружении грязных инфекционных стен. Мой скромный, но дружелюбный нрав сыграл мне на руку. Знакомые заключенные-девушки подкидывали мне под дверь прокладки. В этой тюрьме они были похожи чуть ли не на подушки – здоровые, памперсообразные, – и я использовала их в качестве обоев, а также сидушки на унитаз. Пусть вид камеры, обклеенной белым мягким, навевал картины из сумасшедшего дома, зато было чисто и не липко. Офицеры были не в восторге. Одна афроамериканка кричала мне из-за двери:

– А ну-ка, уберите прокладки!

– Нет, принесите сначала дезинфектор! – в ответ кричала я.

– Прекратите пререкаться, снимите все это!

– Не сниму, пока не принесете чистящее средство! – я стояла на своем.

И они принесли.

Мне сразу вспомнилось другое наказание, которое я отбывала пару месяцев назад. Тогда меня закрыли на три дня в камеру. За якобы контрабанду. Я запросила список тюремных правил и прочла, что считалось контрабандой. Оружие, наркотики, какие-то виды еды. А у меня в контрабанду записали бумажные полотенца. Я начала возмущаться и ткнула тюремную администрацию носом в данное несоответствие. Они согласились, но отказались выпускать, так как уже провели приказ о моем наказании через какое-то ведомство с указанием «риск для безопасности». Так что я должна отсидеть свое наказание. При этом представитель администрации предложила написать жалобу на офицера, который был ответственен за заявление о контрабанде. И я написала. А потом забрала. Решила, что в человеке взыграет совесть. Мне было бы совестно знать, что я засадила невинного человека на три дня в камеру. Сейчас даже несколько забавно осознавать, насколько я была наивна тогда.

Перед написанием жалобы я решила устроить целый концерт. Ну, как – решила… Так получилось… Несмотря на то, что я в основном вела себя тихо и мало с кем общалась, я довольно яро выступала за права свои, женщин и заключенных в частности. Несмотря на то, что еще в Финляндии Хэта и Присцилла говорили мне: «Угомонись, ты ничего этим не изменишь», – иногда я все-таки одерживала маленькие победы. К тому же я нахожусь в Америке, в гуманном, правозащитном и законопослушном обществе!

Я не раз уже возмущалась по поводу той же еды. Я в курсе, что на федеральных заключенных правительство выделяет колоссальные дотации и на наше питание выделяется намного больше средств, но почему-то кормят нас так же, как и остальных.

Возмущалась, когда у меня отобрали иконы. Я раздобыла необходимое и начала рисовать свои. Офицеры кричали, чтобы я их убрала или выкинула, а я возмущалась тем, что мусульманам тюремная администрация даже ковры для молитвы выдает, а с христианами так негуманно поступают.

И я не уставала доказывать, что я имею права на то или иное.

Меня не так просто вывести из себя. В тюрьме, конечно, бывает эмоционально сложно. Иногда на меня накатывают приступы злости. Иногда хочется плакать. Но ни в коем случае на людях. Если слеза рвется наружу, то я залезаю под одеяло и плачу там. Но если что-то и способно меня довести до белого каления, так это откровенная несправедливость.

А посадить за контрабанду бумажных полотенец… Бумажных полотенец! Это же просто не лезет ни в какие ворота. Как только меня поместили в камеру, мои глаза начала застилать пелена, жар обжигал меня изнутри, и я начала крушить все вокруг себя. Сначала я начала колотить в дверь кулаками. Затем – здоровой ступней. Мне показалось, что шума как-то маловато. Я швырнула кровать-лодку в «стального коня». Грохот уже стоял будь здоров. Я схватила белый пластиковый ящик, где хранились какие-то мои вещи, и бросила его в стену. Разбился какой-то флакон с кремом, но мне уже было все равно. Я делала паузу только для того, чтобы понять, что еще можно расшвырять по камере. Я хотела дойти до самой крайней точки шума, который я могу создать.

Когда охранники заглянули в окошко моей камеры, они были повержены в шок. Конечно, все привыкли, что у меня всегда идеальная чистота и все тихо. Еще до официального подъема мое спальное место идеально заправлено, я всегда одета, умыта, а мои волосы заплетены идеально – волосок к волоску. А тут – целый погром, все разбросано, помято, разлито, в жутком кавардаке. И посередине всего этого я – со стеклянными глазами, все растрепанная и разъяренная. На минуту мне показалось, что они испугались. Офицеры были растеряны, они не знали, что делать. Я впервые себя так повела. Они даже не кричали. Они пытались как-то несмело меня успокоить через дверь. А я уже не могла остановиться. Я кричала: «Прочь от моей двери!» Я кричала: «Я не хочу никого видеть!» Я кричала: «Горите все в аду!»

Конечно, сейчас мне стыдно за свое поведение. Но тогда я не могла поступить иначе. Это был эмоциональный выброс. К тому же я боялась, что пункт «контрабанда» в моем деле может заставить судью ужесточить приговор. Они же не указали, что контрабанда – это бумажные полотенца. Орудие, сеющее смерть и разрушение. Смех, да и только.

Я узнала, что один из свидетелей по моему делу отказался от части своих показаний, связывавших меня с преступлением, которого я не совершала. Учитывая, что мой муж объявился, я решила отозвать свое ПЛИ – и вновь биться за себя в суде. Однако мой адвокат Джеффри не отвечает. Игнорирует. Он просто скрылся с радаров. Я искренне надеюсь, что это просто совпадение и что в ближайшие дни я смогу с ним связаться. У меня еще есть надежда. Также я надеюсь, что меня переведут в блок F, где публика намного спокойнее. Я очень устала от постоянных криков заключенных и провокаций охранников. Провокации очень простые – они периодически начинают громко обсуждать мое дело, находясь на своем посту. Едва ли это допустимо, ведь мое дело, по идее, проходит под грифом секретности. И остальные заключенные не ходят в берушах, они прислушиваются и начинают задавать мне кучу вопросов. И, конечно, Мариселла как член картеля начала проявлять ко мне удвоенный интерес. Неужели она решила, что мы с ней в некотором роде коллеги? Нет-нет, мне ничего этого не нужно.

Спокойствия не добавляет и поведение Лолиты. Я совершенно не понимаю, в чем ее проблема со мной. Недавно у нее была истерика. Она кричала, что я ей опостылела. Что ее бесит, что в тюрьме устраивают весь этот спектакль из-за одной меня. Что из-за меня и только из-за меня периодически закрывают весь блок. Что здесь и так несладко, а со мной по соседству – это сущий ад. Кажется, ее собираются переводить в блок F. Что ж, скатертью дорога, минус один кричащий элемент.

Сегодня я вновь «случайно» встретилась со своим бывшим мужем. И он улыбнулся. И мне стало не по себе. И у меня автоматически заныло тело, и все синяки, полученные мной здесь в первый же день, будто бы вновь проявились в самой своей болезненной форме.

Сентябрь – ноябрь, 2015 год. Синяки и кровоподтеки стали частым «украшением» не только моего тела, но и лица. Появлялось все больше сломанных костей, возникла деформация грудной клетки. Сотрясения мозга регистрировались в больницах с регулярностью в каждые один – два месяца. Появлялось все больше шрамов. Джо «старался», чтобы на лице следов не оставалось… Но он не всегда мог вовремя остановиться в своих садистских наклонностях… Либо что-то шло не по плану…

Например, однажды я в очередной раз попробовала убежать. Так как я была на расстоянии, где в один прыжок меня не остановить, Джо схватил подсвечник и кинул им мне в голову. Цель была достигнута, я остановилась… Результат – еще один шрам, на этот раз – между виском и левым глазом…

В первый год брака я часто пыталась убежать. Я убегала без всего, босая, просто чтобы избежать следующей секунды боли… Он всегда меня возвращал – сам или с чьей-то помощью. Однажды я вызвала полицию… Вот как это было.

В машине. Он кричит. Мне страшно, он практически не смотрит на дорогу. Я прошу его успокоиться, так как он за рулем. Кричит, чтобы я не говорила, что ему делать, он сам лучше знает, он взрослый человек, я ему не мать, я ему не босс… Приводит все эти аргументы, его тон все выше и выше, вена на шее надувается все сильнее. Я понимаю, что его агрессия растет с каждым из аргументов. Вдруг он одной рукой выхватывает электрошокер из двери… Разряд, сводит зубы и ужасно хочется в туалет по-маленькому… Он продолжает что-то кричать, я практически теряю сознание… Понимаю, что сейчас будет еще разряд. Я дважды дергаю ручку машины… Блокировка снята, дверь открылась… Джо начинает снижать скорость, но я просто вываливаюсь из машины на дорогу… Мне наплевать на ссадины. Я хочу избежать общего пространства с ним и с его очередной игрушкой, мне нужен свежий воздух. Машина останавливается, я приподнимаюсь на дороге, чтобы сесть. Он кричит, чтобы я садилась в машину. Я отказываюсь. Он не выходит из машины, чтобы поднять меня и усадить в нее, потому что это привлечет слишком много ненужного внимания. К этому времени он уже научил меня, как в случае чего отвечать на вопросы различных людей о синяках и травмах. Он уже выбил из меня «спесь». Он уже вбил мне в голову, что я никому не нужна, что мне никто не поможет, что он меня везде найдет. Он уже научил меня быть покорной во всем… Практически… Уезжает. Я встала. Документов нет, денег нет, ключей от дома нет, телефон есть, но работает только от Wi-Fi… Единственный номер, который могу набрать – 911 (служба спасения). Медленно иду в сторону дома…

Дверь заперта. Джо внутри. Не открывает. На улице +40. Хочу пить. Все тело болит. Ужасная слабость. Я устала от такого существования. Я понимаю, что нахожусь в плену. У меня секундный порыв храбрости, и я набираю 911. Приезжают полиция и скорая. Я рассказываю все честно о произошедшем. На что офицер спрашивает, буду ли я писать заявление на супруга. Рассказывает, чем это обернется для Джо. Мне становится его жалко. Он ведь уже был в тюрьме раньше…

Прошу их просто помочь мне, чтобы я смогла попасть в дом. На что мне говорят, что мой супруг – резидент этого дома, он внутри, это его право – не открывать. У них нет оснований для того, чтобы выбивать дверь. Они не знают наверняка, в зарегистрированном ли мы браке. Я русская. И у меня при себе нет ни-че-го. Уезжают. Я поняла, что помощь от властей не придет. Скорая увозит меня в госпиталь…

8

Меня наконец-то перевели в блок F. И я рада. От этих криков, беспринципности, отсутствия морали и минимальных манер у меня уже начала болеть голова ввиду постоянного напряжения и контроля своих эмоций. Здесь же – совсем другое дело. Как я узнала позднее, в блок Е я была помещена согласно «программе пыток, психологического давления», там меня должны были продержать минимум 90 дней – и они прошли. Я выдержала!

В блоке F находятся женщины, которые не могут выйти под залог по решению суда. В целом, помещения не сильно отличаются, но есть приятные бонусы. Здесь есть DVD-проигрыватель, своя небольшая библиотека, а также расширенная аудитория соцработников, которые сюда приходят. В том числе и психологи. Я узнала, что основной акцент местной психологической службы нацелен на работу с жертвами домашнего насилия. И я заинтересовалась. Однако они не заинтересовались мной. Или, точнее, после обстоятельной беседы со мной психолог установила, что я сама в состоянии справиться со своей болью, учитывая мое самочувствие, выводы и прочтение соответствующей литературы. Возможно, я все-таки сильнее, чем я думала. Особенно во время своего брака, когда я разучилась себя хоть во что-то ставить. Наверное, это маленький успех.

Девушки здесь действительно намного более спокойны. Однако стоит отметить, что причина тут непростая. Чем более серьезно и внушительно дело, тем человек более спокоен и уравновешен. Еще одно тюремное наблюдение. О серьезности их подхода к жизни здесь свидетельствует и свод негласных правил, традиций и соблюдения взаимоуважения. К примеру, правило тишины в первую половину выходных. Подавляющее большинство местных заключенных работает в прачечной пять дней в неделю, а в выходные они пытаются отсыпаться. Еще одно важное отличие от блока E – это то, что с открытием дверей камеры ты не обязан сразу же покидать ее и шататься без дела по общему помещению просто потому, что не можешь вернуться, пока не скажут. Также есть договоренности по поводу телевизора – было согласовано, в какие дни какие шоу они смотрят. Так что привычной ругани из-за пульта, как в предыдущем блоке, быть не может. По выходным проходит совместный просмотр фильмов, готовят тоже нередко вместе. К тому же, насколько я понимаю, здесь не бывает подстав и стукачей – здесь все девочки «несговорчивые» с представителями власти. У них не осталось веры в силу правосудия, и они не идут на контакт с властями.

Среди немногих «трутней», без работы в прачечной, тут находятся только трое. Не то чтобы я не хочу работать. Мне просто не разрешают. Мне ответили, что меня нельзя пускать на работу, потому что «существует угроза безопасности». Вот я никак не пойму – чьей безопасности? Моей или других заключенных? В ответ на резонный вопрос я получила загадочное молчание. Также без работы маются две соседки, в том числе моя старая знакомая Лолита. Когда она меня увидела, ее глаза превратились в большие блюдца, она посмотрела на охранников, на меня – и сказала: «О нет, это опять начнется». Так что мы по-прежнему не особо общаемся…

Вторая соседка – Челси Мэннинг…

Я, конечно, слышала о ней, когда жила в США. Точнее, в то время – еще о нем. Брэдли Мэннинг служил в разведке и в какой-то момент передал папку с данными о возможных военных преступлениях США основателю WikiLeaks Джулиану Ассанжу. Затем его судили и приговорили к 35 годам заключения за государственную измену. Во время первого срока Брэдли решил поменять пол. И теперь я встретилась уже с Челси.

Мы начали общаться по весьма забавному поводу. Я смотрела телевизор – какое-то шоу или новости, – Челси села рядом и внезапно начала как-то дико комментировать происходящее. Парадоксы и насмешки над экранным действием сыпались как из рога изобилия. И я не смогла удержаться. Смешок. Смешок. Смех. И уже хохот. До этого момента я никогда не хохотала в этой тюрьме. Но тут невозможно было удержаться. Настолько смешные вещи со столь серьезным выражением лица я давно не слышала. Она жутко цинична и саркастична. Не могу понять, то ли это ее природное чувство юмора такое, то ли она настолько разочаровалась в жизни, что рассматривает ее теперь только сквозь призму цинизма.

Челси дает мне советы. Она рассказывает, как на самом деле работает американская система, чего лучше избегать. И быть осторожной в питании. Потому что в пищу могут что-то подсыпать. Поэтому она старается есть только то, что покупает в тюремном магазине. «Не имей никаких привычек в тюрьме», – говорит она. «Не ешь одно и то же, не показывай, чему в питании отдаешь предпочтение», – продолжает она. «Распознавай то, что остается неизменным, когда все остальное меняется», – не устает загадочно повторять она. «Будь непредсказуемой», – как мантру зачитывает она. Не знаю, паранойя это или нет. Я слушаю ее. Но, как и всегда, делаю свои выводы, доверяю своему опыту и инстинкту. Челси комфортно со мной – как оказалось, она в принципе хорошо относится к не-американцам. Потому что, поясняет она, по отношению к иностранным гражданам зачастую можно понять истинное лицо государства. Кажется, она готова поносить правительство каждую свободную минуту. Но при всем этом она истинная патриотка. Она любит Америку и ее граждан, но негодует из-за действий правительства. Учитывая, что Барак Обама освободил ее раньше срока, а Трамп почти сразу посадил вновь, можно представить, какие чувства она испытывала. Тем более что она успела побывать в одной из самых бесправных тюрем в мире – в Гуантанамо.

Челси внимательно выслушала рассказ о моих приключениях в Америке за последние полгода. Задавала наводящие вопросы. И с сожалением заключила, что у меня действительно нет выхода, как согласиться с последним ПЛИ. “It really hurts me to say but it seems to be the best option” («Мне очень жаль, но кажется, что это лучший вариант из имеющихся»). Учитывая, что мой адвокат до сих пор не выходит со мной на связь, я уже и сделать-то ничего не могу. Если он государственный адвокат, то это же не значит, что он всегда на стороне государства, даже если якобы выступает против него? Ведь так? На самом деле я растеряна. И немного встревожена. Я бы хотела обсудить это с Дотти, но она уже давно почему-то не появляется.

9

Девушки из прачечной – будто секретные агенты. Они работают на всю тюрьму, даже бывают в мужских блоках. От них редко что укрывается. Обрывки фраз, сплетни, слухи – все это постоянно у них на устах. Они мне говорят, что мой бывший муж пытается даже передавать мне какие-то записки, но я попросила ни в коем случае их не брать. Нет, спасибо, мне достаточно.

Также они достали заметку в газете о мисс Ли. И это действительно невероятная история. Я, конечно, многое предполагала, но чтобы такое… Мне она рассказывала, что ее задержали за то, что она превысила скорость и воспользовалась водительским удостоверением своего бухгалтера. Я, конечно, не особо поверила, но расспрашивать не стала. Это не в тюремных правилах. Оказалось, что она попала в тюрьму по статье “Identity theft”, т. е. кража личности. Она обманным путем выманила миллионы долларов у известных футбольных игроков, представившись инвестором. Предложила им вложиться в чрезвычайно выгодные акции и присвоила их деньги. И это не первое ее дело. 20 лет назад она въехала в Америку по фальшивым документам – и никто не может выяснить ее настоящее имя и даже возраст. С тех пор она занималась тем, что чрезвычайно ловко подстраивалась под людей, перенимала их жесты, привычки, втиралась в доверие, а затем обкрадывала. Удивительный персонаж.

Я вспомнила о ее делах с мисс Алайей, с которой она требовала 10 тысяч долларов за помощь. Насколько я понимаю, совершенно мифическую помощь. Я не могла оставаться равнодушной в этом вопросе. Но как помочь мисс Алайе? Как ее спасти? Напрямую я этого сделать не могла. В другом блоке даже обрывки газетных статей были недоступны, а с Алайей мы нигде не пересекались. Мы договорились с девочками из прачечной, что они будут громко обсуждать делишки мисс Ли в присутствии охранников. И это сработало. Насколько я слышала от девочек, слухи о мисс Ли дошли до Алайи. И если это так, то я рада. В конце концов, где, как не в тюрьме, должно быть правосудие? Использовав немного хитрости и смекалки, я получила искомый результат – это повод для небольшой радости.

Мы поругались с Челси. Совершенно дурацкая ситуация. Я собирала пазл, какой-то неимоверно сложный. Абсолютно белый – белые персидские котята на белом фоне. Разница была только в цвете их глаз. Очень долго собирала, умаялась, но зато здорово отвлекалась от всех мыслей. И тут пришла Челси и зачем-то взяла и рассыпала мой пазл. Я была крайне удивлена. Спросила у нее, почему она так поступила с моими котятами. Челси рассмеялась и ушла. Как только я воссоздала кошачью пастораль, Челси подошла и выкинула тот же трюк. Я рассердилась. Челси же с улыбкой начала говорить: «Ну давай, скажи еще раз слово kitten (“котенок”) – у тебя это так смешно получается!» Что она устраивает? Зачем все это? Может, некий гормональный всплеск? Я не знаю, как это вообще работает при смене пола. Несмотря на то, что Челси пыталась себя вести как женщина, что-то мужское в ней периодически проявляется. В той же физической силе – когда она начинает отжиматься на одном кулаке. Помнится, когда у нас забился душ, Челси не стала причитать и жаловаться, а пошла и собственноручно решила вопрос. Она всегда высказывает свое мнение тоном, не терпящим возражений. Не могу сказать, что порой вижу в ней своего бывшего мужа, но замечаю некие проявления кричащей маскулинности.

Сейчас я все чаще общаюсь с Лолитой. Она немного оттаяла. И вновь явила себя нескучной собеседницей. Теперь мое утро проходит следующим образом: мы с Челси, как ранние пташки, выходим в общее помещение, я занимаюсь йогой и читаю, а она включает свой любимый эротический фильм «Рим» на DVD-проигрывателе. Ближе к обеду просыпается Лолита – и я продолжаю общение с ней. Все дозированно, без излишней эмоциональной привязанности.

У меня есть ощущение, что Челси не по душе мое общение с Лолитой. Тем более что ходит легкий слушок, что Лолита – единственная из нашего блока, кто периодически «пристукивает». А этого Челси на дух не выносит. Я все гадаю, в чем причина такого поведения Челси. Может, она пытается меня как-то защитить или оградить. Потому что я слышала, как она говорила по телефону с адвокатом, и та посоветовала ей максимально сократить общение со мной, чтобы это общение не помешало ни делу Челси (а точнее, его отсутствию), ни моему делу.

Из «старых знакомых» мне тут встретилось двое. Одна из них – доминиканка Александра. Мы пересекались в блоке E, но особо не разговаривали. Она в принципе там мало с кем общалась. А точнее, мало общались с ней. Ей грозило 30 лет тюрьмы по статье “Human trafficking” (торговля людьми), а таких людей либо сторонятся, либо задирают. Здесь же ей было легче, тут большинство сидело по достаточно серьезным статьям. Как-то мы разговорились, и она узнала, что я вегетарианка, очень скучаю по свежим овощам, но особенно – по помидорам. А прачки довольно хорошо питаются, так как кормили их из той же столовой, что и офицеров. И она периодически устраивала «томатные сюрпризы» – прятала дольку помидора в полотенце и приносила мне. Всего лишь долька – а у меня счастья полные штаны. В тюрьме учишься радоваться малому…

А вторая «знакомая» была намного менее приятной. Та самая Мариселла Флорес, член картеля и «мать Тереза» блока Е. Пока она регулярно уходила на работу в прачечную, мы с ней редко пересекались. Я по-прежнему держала необходимую дистанцию. Меня немного насторожило то, что она довольно быстро поднялась на вершину местной иерархии и начала всех учить, как вести себя в тюрьме. То есть мы сидели, по сути, в СИЗО, а она сюда приехала на время слушания дела об апелляции с реальной «зоны». И там есть существенные отличия. Впрочем, насильно это «обучение» не происходило, так что неудобств это мне не доставляло. Но теперь ее по какой-то причине уволили из прачечной – она стала «дежурной по блоку». И вновь она разворачивает какую-то деятельность с дарением, покупками, продажами и какими-то внутритюремными делами. Девушкам начали поступать денежные средства за некие услуги. Я не знаю, за какие, и не собираюсь разбираться. Меньше знаешь – крепче спишь.

10

На дворе декабрь. Где-то там, за стенами, люди играют в снежки, сооружают снежные замки, лепят снеговиков с непременными морковками. Смеются, улыбаются, дышат свежим воздухом. Здесь тоже начинаются приготовления к Рождеству. Девочки собираются вместе, творят какие-то поделки. Начинают играть в тайного Санту. Подарки здесь нехитрые, чаще самодельные, но оттого особо ценные. Говорят, дух Рождества способен проникнуть и за тюремные стены. И девочки либо верят в это, либо сами стараются воссоздать его. Своими руками. Но мне не до него. Потому что произошло слишком много всего, далекого от праздничных беззаботных тем.

Челси перевели в блок E. Причем она сама этому неслабо так поспособствовала. Как только мы несколько отдалились друг от друга, я стала чаще общаться с Лолитой. А с кем еще, если большую часть дня мы находились в блоке только втроем? Впрочем, уже вчетвером, включая Мариселлу. Но с ней моя история понятна. Учитывая, что масла в огонь подливали шуточки Лолиты и некоторых наших других «коллег» о наших якобы «неуставных» отношениях с Челси. Глупость полнейшая, конечно. И у Челси с Лолитой в какой-то момент начались пикировки на тему того, кому я лучшая подруга. Тоже какая-то непонятная ситуация. Градус споров возрастал. И в один день их вражда закончилась тем, что Челси швырнула поднос прямо перед Лолитой, начались крики и манипуляции словами вроде «опасность», «психологическая нестабильность», «я испугалась» и т. д. перед камерами… Челси перевели. Я скучаю по ней. Скучаю по нашим разговорам у карты мира о том, как она приедет в гости в Европу с одним только рюкзаком. Скучаю по совместным просмотрам шоу. Скучаю по тому, как ловко мы справлялись, объединив усилия, с очередью в душ и за бритвенными станками. Я скучаю по ее интеллекту и интеллигентности, по ее проницательности, обоснованности и честности, по ее эпатажности…

Дальше – больше. Лолита очень сблизилась с Мариселлой. У нее не было никакой поддержки, в том числе и финансовой, извне, и потому она была чуть ли не рада встать под крылышко местного представительства Картеля. И начала оказывать разного рода услуги, за которые получала деньги на счет. Я не обсуждала с ней это, каждый выживает как может. И насколько ему позволяют моральные принципы. После перевода Челси (которому Лолита каким-то образом поспособствовала, насколько я узнала) Лолита резко переменилась. Если раньше она позволяла себе легкие шуточки и подколки, то теперь она открыто издевалась над Челси и начала отпускать скабрезные фразы в мой адрес. Как будто она лишилась единственного соперника – и теперь чувствовала себя достаточно вольготно, чтобы вести себя как пожелает.

Впрочем, Мариселлу тоже уже перевели в блок Е. И вновь я каким-то боком оказалась вовлеченной в эту историю. Мариселлу уже давно раздражало, что я отвергаю какие-то ее дары, не общаюсь с ней, хотя она здесь уже довольно важная шишка. К тому же произошел очередной дурацкий инцидент. В тюрьме мало что происходит, потому каждое событие, на которое мы вряд ли обратили бы внимание в обычной жизни, тут может возвестись в ранг чего-то необычного. Как говорится, не хватает «экшена» – тогда мы его раздуем сами. Мы готовили поделки к Рождеству, и разгорелся спор из-за подотчетной пряжи. Творцы подарков разделились на два спорящих лагеря, никто не хотел уступать. Мариселла разозлилась и метко бросила кому-то клубком в лицо, на что ей довольно грубо ответили. И почему-то мексиканка решила, что это была я. Хотя я даже не присоединялась ни к одному из лагерей и была спокойно занята делом. Я даже не подозревала, что Мариселла на меня, как говорят, «закусилась». Лолита подогревала нашу вражду постоянными шуточками в мой адрес, дескать, я ничего не рассказываю про мужа, значит, он действительно замешан в делах картеля, а я тут, гордая, хожу и отказываюсь общаться со «своими». Мариселла пока ничего не предпринимала, но зачастую просто пристально смотрела на меня или обсуждала что-то с сокамерницами, показывая на меня пальцем. Через несколько дней, когда нам принесли обед, у нас произошел диалог, кто-то повысил тональность – не я. Лолита крутилась рядом, подзуживая Мариселлу, как шакал Табаки. Прибежала охрана, нас развели по камерам. И Мариселла отправилась по тому же маршруту, что и Челси. Меня отправили в «локдаун».

Лолита с утратой покровительницы не лишилась уверенности и наглости. Я все еще сидела в камере в «локдауне» до выяснения обстоятельств. В этой камере был сломан «слот» – то место, куда обычно просовывают еду. И он был постоянно открыт. Был включен телевизор, потому я сидела и смотрела его, периодически откликаясь на реплики Лолиты. Но она решила пойти ва-банк со своими насмешками. И начала нести какую-то чушь сексуального характера. Она дошла до того, что, сидя на кресле напротив камеры, начала изображать сексуальный акт со мной. Я находилась в высочайшей форме шока. Будто мало было того, что я лишилась одной подруги, теперь вторая решила заделаться моим врагом. Это меня вывело из себя. Офицеры увидели на записях камеры поведение Лолиты. Оно была расценено как сексуальные домогательства. Это привело к тому, что завели тюремное дело с надписью “Sexual harassment”. Кто же знал, что, пока идет подобное следствие, вы обе обязаны находиться взаперти – изолированы как друг от друга, так и от других людей.

Но это стало не единственным событием, отравлявшим мою и без того нелегкую тюремную жизнь. Видимо, чтобы окончательно меня добить во всей этой ситуации, в блоке появляется новая арестантка, доминиканка, лучшая подруга Мариселлы еще с довольно юных лет – Флорес. Блоки Е и F соединяет одна общая дверь, через которую можно просовывать записки. По идее, охрана должна следить за тем, чтобы этого не случалось. Но порой они смотрели на это сквозь пальцы. Мариселла передала подруге записку, в которой они готовили для меня какую-то крупную подставу. Доминиканка не догадалась держать это в полной тайне, потому их план раскрыли. Мариселлу перевели уже из блока E в изолятор. Но до того эта доминиканка решила пойти по пути Лолиты и решила демонстративно оголиться перед моим открытым окошком камеры. В ее сторону тоже полетело обвинение в sexual harassment.

Я сижу в камере 23 часа в сутки. Кроме уголовного дела, теперь я засветилась еще в двух тюремных делах, которые вполне себе могут обрести уголовный характер со всеми вытекающими. Правда, по ним я не обвиняемая, но тем не менее…

Адвокат не появляется, звонить я не могу.

Томатов больше не предвидится…

11

Я обживаюсь на очередном новом месте. Мои приключения с Лолитой, Мариселлой и ее доминиканской подружкой дали свои плоды. Меня уже не могли содержать в обычной секции. Я находилась под грифом Keep separate – «Держать раздельно». В блок E меня не могли перевести из-за нахождения там Мариселлы. В блок F – из-за Лолиты и доминиканской подруги Мариселлы. Была еще одна секция – Sober living, «Трезвая жизнь» – для людей с алкогольной и/или наркотической зависимостями. Для этого блока я была слишком трезвая…

Потому меня перевели в единственную возможную секцию – 3AB, где содержали людей с психическими отклонениями либо людей, которые тяжело осваиваются в тюремных условиях. Покажите мне тех, кому легко!

Там не было женщин, по большей части мужчины. Как выяснилось, мужчины сложнее переживают нахождение в тюрьме. Потому туда нередко отправляли тех, кто попал в тюрьму впервые, и тех, кто до ужаса боялся сексуальных домогательств. Однако до попадания туда мне пришлось сутки пробыть в дисциплинарном отсеке, где не было ничего, кроме туалета и бетонного выступа с матрасом. Без окон и моих вещей. И с постоянным ослепляющим светом. Я ощутила крайне неприятное дежавю с первыми восемью днями, проведенными в Александрии. Конечно, ощущение полной несправедливости безгранично возмущало. За притязания других заключенных на меня я должна была страдать в этом загоне. Слава богу, через день меня выпустили, чтобы я могла забрать свои вещи и проследовать в блок 3АВ. На время моих перемещений блок F полностью закрыли, так что предсказание Лолиты в какой-то мере сбылось. По очередному странному совпадению, мой новый блок соседствовал с секцией моего бывшего мужа…

Я назвала свое новое место пребывания «пузырем». Камера не особо отличалась от блока F, однако тут были особые детали. Камера находилась в круглом пустом помещении. За ним располагалось еще одно округлое помещение с душевыми кабинками, микроволновкой и столом офицера с мониторами. Из того, что мне понравилось, – ведь в тюрьме даже не самые значительные вещи порой кажутся элементами роскоши – это велосипедный тренажер. Значит, занятия спортом, даже если тут не окажется чего-то наподобие спортзала, имеют место быть. Также в первом «пузыре» есть стол, за которым я могу сидеть полчаса в день. За ним я пытаюсь писать свою речь для суда. И это тоже создает некую приятную иллюзию – будто я сижу в офисе и занимаюсь какой-то бумажной работой. И главное – тишина. Я тут одна. Нет никаких кричащих, ссорящихся, подкрадывающихся заключенных. Американские власти считают, что сегрегация – это чрезвычайно жестокая и строгая мера для заключенного. Мне же одиночество не доставляет никаких неудобств. Я научилась даже находить в нем плюсы. Впрочем, я тут не совсем одна. У меня тут команда офицеров специального назначения с периодическими обходами. Двое из них привлекли мое внимание своей необычной манерой держаться – Мак-Джи и Хьюстон.

Когда меня впервые привели сюда и закрыли камеру, через некоторое время я услышала громкие шаги. К двери подошел мужчина и подозвал меня к окошку. Я подошла и увидела крупного накачанного офицера, будто бы сошедшего с агитационных плакатов, призывающих воевать за Америку-матушку, или же прямиком из голливудских фильмов про строгих офицеров-матерщинников. Он открыл рот, и – действительно – полилась истинно армейская «музыка».

– I’m officer Houston! You can do whatever you want but you must obey my rules! My rules are the only rules you can have! I don’t give a fuck what you think about it and keep in mind that… (Я – офицер Хьюстон! Делай что хочешь, но ты обязана соблюдать мои правила! Мои правила – единственные правила, что у тебя есть здесь! И мне плевать, что ты об этом думаешь, – и заруби себе на носу, что…)

Я смотрела на него и недоумевала. К чему все это? Зачем он так распинается? Мне-то вообще все равно, что он скажет. Я не понимала, всерьез ли он это говорит. Потому что он действительно был крайне похож на какого-то киношного героя или актера, которому в кои-то веки дали шанс и он решил выложиться на полную катушку. Он продолжал, грозно сотрясая могучий подбородок. При этом его глаза блестели так, будто глубоко внутри он смеется. И мне стало дико смешно. Сначала у меня невольно родилась улыбка. Затем – смешок. А потом меня начало прямо распирать изнутри. И я рассмеялась прямо ему в лицо. Он явно не ожидал подобной реакции. И сам невольно улыбнулся. Затем будто сконфузился, ему стало неудобно за свою улыбку или за свое представление. А потом сказал таким примирительным тоном: «Ладно, мне, в принципе, все равно на тебя и эту тюрьму, просто не создавай мне проблем, ок?» Я ответила довольно многозначительно: «Oк». У меня не было изначально никаких эмоций в его отношении, единственное, что меня смутило, – это очередное дурацкое совпадение. Его фамилия соответствует названию города, где протекали самые ужасные и трагичные дни моего совместного проживания с бывшим мужем.

29 ноября, 2015 год. Хьюстон, штат Техас. Недавно дома появилось огнестрельное оружие… Наша гостиная. У нас два гостя.

– Я убью тебя! – кричит Джо и выбегает из гостиной по направлению к спальне. «Господи, он сейчас убьет человека», – проносится в моей голове. Абсолютно неосознанно я бегу в сторону мужа. Мы встречаемся в дверном проеме. У него в руках пистолет – «глок» 9 мм.

Он кому-то рассказывал, что у него экспансивные, они же разворачивающиеся пули, или пули «дум-дум», конструкция которых предусматривает существенное увеличение диаметра при попадании в мягкие ткани с целью повышения поражающей способности.

Еще не понимая, что делаю, я пытаюсь схватить его руки… Выстрел. Я падаю на пол. Нога будто сложилась пополам…

Человек, в чей адрес летела угроза, убежал. Второй гость бежит в ванну за полотенцами. Ковролин залит кровью. Моей кровью. Мой муж только что выстрелил в меня. Мне не больно – адреналин… У Джо паника, он хочет убежать. Я его успокаиваю и прошу отвезти меня в больницу… Адрес ближайшего госпиталя в навигаторе. Приезжаем, госпиталя по адресу нет. Меняем банное полотенце на моей ноге. Это уже третье. Едем по другому адресу…

На месте у меня берут все необходимые анализы и тесты. Рана – сквозная, нога выглядит как после взрыва, кость – оскольчатый фрагментарный перелом…

Оперировать в этом госпитале меня не могут. Необходима транспортировка в другой…

30 часов спустя я прооперирована… Открываю глаза… Я совершенно одна…

12

Я сижу за своим «офисным» столом и пытаюсь начать писать оправдательную речь для суда. Но мне не пишется. Не знаю, с чего начать. Белый лист. Говорят, что это понятие – одно из самых страшных для писателей, художников и актеров. Когда не знаешь, про что написать в книге. Когда пустой холст давит на тебя и зажимает воображение в тиски. Когда стоишь на сцене и внезапно весь текст будто вылетает в трубу. И у меня нечто подобное. Беззвучно шевелю губами, пытаясь понять, с чего же начать. Опять описывать этот кошмар с бывшим мужем. Я уже говорила на эту тему с двумя психологами в разных тюрьмах, с отцом Никитой, с отцом Виктором Потаповым – настоятелем Иоанно-Предтеченского собора в Вашингтоне, который посещал меня здесь, в Александрии.

Но сейчас я должна описать все крайне подробно и красноречиво человеку, который равнодушно и пристально исполняет обязанности представителя закона. Его не будут интересовать глубины моих переживаний – только четкие беспристрастные факты. Один из агентов при первой встрече, кажется Чэн, предположил, что все наши встречи с мужем перед началом отношений были неслучайны. Что он заранее выбрал меня и целенаправленно преследовал. Чэн говорил, что есть такое понятие, как «гангстерские жены», готовые беспрекословно следовать за мужем, невзирая ни на какие проявления. И дрессируют их таким образом, чтобы они ни в коем случае не могли свидетельствовать против них в случае раскрывшегося преступления. Таких девушек, женщин именно «подбирают» заранее. «Таргетируют». Я задумалась… Пора начать заполнять белый лист. И я думаю. Думаю.

Ко мне пытались «подселить» одну девочку. По факту ее поместили в соседний «пузырь», но она часто приходила ко мне. Как-то даже слишком часто, учитывая, что меня выпускали из камеры только на час в день, точнее, в ночь, когда вся тюрьма ложилась спать. Впрочем, подобным вещам я уже не особо удивляюсь. Как и следующему диалогу.

– Привет, я твоя новая «соседка»! Как ты здесь?

– Привет. Все в порядке, спасибо.

– Ты русская? В детстве меня звали Машей. Я родилась и жила в России. Меня удочерила женщина из Америки, и я переехала сюда.

– А сейчас как зовут?

– …

– Хорошо, буду звать тебя Машей.

Стоит ли говорить, что Маша ни слова не знала по-русски. Она приходила ко мне пообщаться. Я стала придерживаться политики «Говорю только в случае необходимости дать ответ на поставленный вопрос, если он не касается моего уголовного дела». Ну, и политики, религии, секса. Видя, что от меня деталей не дождаться, она начала рассказывать свою историю. И это просто песня. Девушка с русскими корнями. Встречается с гражданином Америки много старше себя. Сначала все относительно хорошо. Потом – драки, ругань, стрельба. Никаких совпадений.

Порой играли в настольные игры, когда я сидела в камере и мой слот был открыт. Офицер Мак-Джи позволял. Только с осторожностью, потому что он не хотел попасться под горячую руку сержанту, который совершал личный обход и мог это увидеть. Мысль о том, что это и так видно в камере наблюдения, не возникла…

Мак-Джи был моим дневным офицером. Выпускали меня только ночью, так что наше общение было редким и через окошко. Впрочем, это не мешало мне относиться к нему с некой долей симпатии. Он ничего не спрашивает по моему делу, а только порой отпускает забавные шуточки. Помимо того, что он разрешает Маше развлекать меня, он также оставляет мой слот открытым весь день. Так как окошко моей камеры «с видом» на телевизор на стене, у меня есть возможность его смотреть хоть целый день. Другое дело, что я не собираюсь этого делать, но широту жеста я ценю. К тому же он порой оставляет пульт на моем слоте, так что весь спектр каналов теперь в моих руках. Более того, он умудряется меня порадовать попкорном. У меня два матраса в камере – единственное, что я умудрилась урвать от медицинского департамента в тюрьме, – и если по телевизору идет интересный фильм, я стаскиваю один матрас на пол и прошу офицера Мак-Джи приготовить мне попкорн. Он ваяет его в микроволновке, приносит мне – и у меня целый настоящий кинотеатр в маленьком окошке.

Мой ночной офицер Хьюстон тоже вполне неплох. Видимо, при первой встрече он действительно решил напустить лоску. Выхожу я из камеры только в его смену. Каждые 15 минут он обязан обходить помещение независимо от того, в камере я или нет. И он довольно чутко совершает обход. Он, видимо, в курсе, что с мужчинами у меня непростая ситуация после всех побоев. Поэтому он старается не обходить меня сзади. И даже больше. Как и Мак-Джи, он дает мне пульт. Но не в окошко, а когда я нахожусь вне камеры. Причем, когда он мне его дает, он стоит максимально далеко и тянет руку, чтобы положить его на краешек стола. При этом опускает голову, оказываясь передо мной в довольно беззащитном состоянии. Ведь все-таки я «опасная преступница из блока для психов и сумасшедших». Ну, а если серьезно, то для меня был важен подобный жест. Он груда мышц, сила и мощь по сравнению с моими костями, обтянутыми кожей, погруженными в синее кресло из пластмассы. Офицер Хьюстон в этот момент был похож на покорившегося медведя гризли. Постепенно я перестала испытывать страх от нахождения мужчины в одном помещении со мной…

Также Хьюстон «спродюсировал» для меня спортивный зал. Он периодически пытается заводить со мной диалог, но я все больше отмалчиваюсь. Поэтому он начинает рассказывать о себе, о своих увлечениях. Он занимается пауэрлифтингом, даже участвует в соревнованиях дважды в год, увлекается здоровым питанием. Когда я сижу в камере, во время почти каждой проходки он останавливается, заглядывает в окошко и что-нибудь спрашивает.

– Хэй, мисс Вовк (моя девичья фамилия, по которой я проходила по делу), как ваш сон?

– Мисс Вовк, а что вы читаете?

– Мисс Вовк, вы сегодня ели?

К слову, он первый из охранников за все это время, кто называет меня «мисс Вовк», а не «заключенный с номером…» или «эй, ты». Конечно, я смотрю на него круглыми удивленными глазами. Мало того, что с мужчинами за все время заключения, кроме адвоката и агентов, я не общалась, так еще и с таким доброжелательным отношением со стороны охраны встретилась впервые. Он ищет диалога, явно, причем у него очень живая мимика, меня иногда так и тянет улыбнуться на какое-то его внешнее проявление. Видимо, на экранах камер наблюдения, окружающих меня теперь повсеместно, он разглядел, как я упорно занимаюсь йогой, – и теперь у меня есть возможность ходить на час в спортивный зал три раза в неделю в 3 часа ночи благодаря ему. Правда, там за мной должен постоянно присматривать офицер, Хьюстон сам вызывался, но, увидев мое явное неодобрение этой идеи, согласился на женщину-офицера. Ну, как – согласился… Будто у меня было право вето на его присутствие в зале. Но он вновь довольно чутко уловил, что я пока не готова так долго проводить время с незнакомым мужчиной в замкнутом помещении.

Правда, женщина-офицер меня сразу невзлюбила. Если первое занятие в зале ограничилось ее недовольной физиономией, то уже далее она начала постоянно с кем-то говорить по рации, что она не нанималась работать нянькой у какой-то там русской. Как ее раздражает эта трата времени. Как ее напрягает сидеть здесь. Конечно, это не может меня не отвлекать. Ведь это мой целый час вне камеры, дополнительный, спортивный – и я хочу получить от этого кайф. Но я слышу ее, и мне становится немного совестно. Доставляю человеку неудобства. Ничего не могу поделать с этим ощущением. Прерываю тренировку на полчаса раньше…

13

– Мисс Вовк, а сколько языков вы знаете? Просто я видел в вашем деле, что вы знаете несколько языков.

– Офицер Хьюстон, эта информация не совсем верна. Английский – да, я знаю, я же жила раньше в Америке. А все остальное – только по верхам, тут немного, там чуть-чуть, совсем незначительно. А вы?

– Я знаю пять языков, мисс Вовк.

– Совсем неплохо, офицер. А что за языки, каким образом вы их все учили?

– У меня неплохой послужной список. Я служил в Афганистане и не только. 20 лет своей жизни я отдал армии. А, как знаете, когда вы в Риме, говорите как римляне. И ни одна командировка не прошла для меня даром.

– А после армии?

– После армии, мэм, я понял, что хочу все так же посвящать свою жизнь служению своей Родине. Приносить пользу я могу не только на поле боя. И я пошел работать в полицию.

– А вы один такой патриот в семье?

– Никак нет, мисс Вовк. У меня в семье все военные. Так у нас принято, к этому у нас лежит душа. Хотя мои предки из разных стран. Но Америка – наша Родина, которую мы любим и которой гордимся.

– Какие у вас корни?

– Их много, мисс Вовк. Латиноамериканские, афроамериканские, белые.

– Это очень интересно… А какие традиции или национальные блюда в вашей семье?..

Я невольно стала втягиваться в диалоги с офицером Хьюстоном. По привычке – ничего касательно моего дела. Поэтому я чаще реагирую на реплики и задаю ему наводящие вопросы. О жизни, о еде, о хобби – о простых человеческих вещах. О том, что люди обычно делают вне тюрьмы. Через него я прикасаюсь к жизни на свободе. И, честно говоря, он мне вполне импонирует как человек. Я всегда ценила патриотизм. Неважно, к какой стране – России, Америке, Китаю, Австралии или любой другой. Патриотизм как понятие не имеет национальности. К тому же его военная выправка, стать и обходительность тоже не могут не нравиться. Впрочем, я всегда настороже. Тем более недавно, разогревая еду в микроволновке во втором «пузыре», я услышала его диалог с сержантом. Они говорили обо мне.

– Сэр, ничего не получается. Никак не выходит. Она ни на что не реагирует. Она не выходит на контакт.

– Ну ты что, не читал ее файл, что ли? У тебя все получится.

Вот не знаю почему, но я сильно расстроилась тогда. Я уже почти начала верить, что он во многом чуткий человек. А тут просто проштудировал файл и пошел отвечать по учебнику со шпаргалкой. Так что мы общаемся, да, но границы этого общения определяю я.

Я выработала себе распорядок дня. Тем более тут нет строгостей из блока Е вроде того, что ты обязана в такое-то время встать или покинуть камеру на сколько скажут. Тут могут разбудить, чтобы я взяла завтрак. Но я просыпалась обычно до завтрака.

07.00. Подъем, молитва, гигиенические процедуры.

07.30. Йога.

08.00. Завтрак.

08.30. Дыхательная гимнастика, медитация.

10.00. Чтение духовной литературы.

13.00. Обед.

14.00. Чтение психологической литературы, рисование.

18.00. Ужин.

19.00. Чтение художественной литературы.

21.00. Пилатес, кардиотренировки.

Ночь, выход из камеры на час – душ, написание оправдательной речи, стихов, ведение дневника, рисование.

К сожалению, рисование пришлось из списка исключить. В тюремном магазине продавались маленькие карандаши. И бумага. Рисование было приятной отдушиной. Я рисовала для себя, а не для анализаторов из каких-либо служб. И порой надолго зависала в этом действии, будто вырывалась за стены тюрьмы. Однако один альтернативно одаренный заключенный умудрился покалечить другого таким вот карандашом. И начальство тюрьмы издало приказ изъять эти карандаши у всех. Без исключения.

– Офицер Мак-Джи, неужели вы думаете, что я собираюсь покалечить себя или еще кого-то пятисантиметровым карандашиком? Это же нонсенс.

– Простите, но начальство не интересуется тем, что я думаю по этому поводу. Попрошу вас отдать все карандаши, которые у вас есть. Без исключений.

– Хорошо. Пожалуйста. Забирайте.

Осталось дописать речь к суду.

14

Это произошло. Меня осудили на 30 месяцев лишения свободы – два с половиной года. Конечно, в отличие от моих звонков по поводу переноса или отмены ПЛИ, Джеффри Зиммерман обратил внимание на заседание суда и изволил явиться. Написание речи далось мне с большим трудом. Но еще более сложно было зачитывать это перед судьей. Я читала, сдерживая слезы, которые душили меня. Я не пыталась кого-то разжалобить, это выходило непроизвольно. Мне пришлось мало того что пересказать все перипетии «боевых действий» моей с бывшим супругом семейной жизни, так еще и признаться в вещах, которых я не совершала. Это так несправедливо. Но иначе никак не получалось. Пожилой дородный судья копался в каких-то документах у себя на трибуне и, казалось, ни разу не поднял голову. Было ощущение, что ему абсолютно все равно. Это тоже было обидно. Я тут выворачиваю свою жизнь наизнанку, открываю сердце и душу, а ему абсолютно все равно! Ему плевать. Равнодушие – одно из худших людских проявлений. Именно из-за такого равнодушия количество домашнего насилия внутри семьи все растет и растет. Я закончила свою речь. Пауза затянулась. А может, и нет. Когда ты находишься в полной зависимости от решения кого-то постороннего, когда годы твоей будущей жизни зависят от его вердикта, каждая секунда становится весомее и длиннее.

Наконец он поднял голову и огласил приговор. 30 месяцев. Учитывая время, проведенное в финских тюрьмах, – в Вантаа, Хя́меэнли́нне и Турку. Выдох. Срок даже меньше, чем в последнем ПЛИ. Интересно, почему? Неужели он понял, в какой ситуации я была? Почему мой голос дрожал, когда я рассказывала о побоях и издевательствах мужа? Но нет. «Учитывая уровень вашего образования – ряд образований, учитывая пользу, которую вы можете принести обществу, я принял решение уменьшить срок вашего тюремного заключения». Я не могла поверить, что невиновный человек может быть осужден и приговорен к тюремному заключению. Когда я думала, что уже все закончилось, он добавил: «И еще штраф в 78 тысяч долларов». Прокурор потребовала, чтобы я подписала forfeiture order, документ, обязывающий меня к выплате штрафа, иначе приговор может и поменяться либо не вступить в силу. Тут я вновь возмутилась. За что? Но Джеффри Зиммерман, мой ненаглядный адвокат, яростно зашептал мне в ухо, что это необходимая формальность, что по сравнению с тем, что мне грозило, это прямо-таки волшебное предложение. И намекнул, что он специализируется на подобных штрафах, и, если что, я могу позже опротестовать его. С помощью Джеффри, конечно. За отдельную плату, разумеется. «Наверное, за такую же, как штраф, если не больше», – подумала я.

После заседания меня увели в судебный подвал. Я сидела и думала: как же так? И это Америка. «Цитадель демократии». «Страна Правосудия», над которой возвышается француженка, олицетворяющая свободу, с факелом почти бездыханного Прометея. Свобода – это явление, одним из аспектов которого является ответственность. Свобода может перерасти в обычный произвол, если она не будет реализована с точки зрения ответственности. Статуя Свободы на Восточном побережье США должна быть дополнена Статуей Ответственности на Западном побережье. Америка – это государство, считающее себя умнее, богаче и образованнее всех остальных (где офицеры далеко не низкого ранга не в курсе, что Финляндия – это страна). США. Страна, в которой я прожила в общей сложности порядка шести лет. И откуда уезжала с желанием никогда больше не возвращаться на постоянное место жительства. Во многом потому, что моя семейная жизнь потерпела ощутимый крах именно там. Но, возможно, даже тогда я что-то ощущала. Нечто подобное. Что за опущенными занавесками в соседнем доме улыбчивых соседей творится то же, что и у меня? Что за громкими призывами к патриотизму властей предержащих кроется стремление ими прикрыться из-за нежелания разбираться в более глубинных проблемах? Сейчас я ощущаю это в полной мере. Рыба гниет с определенной стороны, и все эти люди – такие же продукты системы, поставленной на поток свыше? Можно ли их за это осуждать? И да, и нет. Нет – потому что их так натаскивали сверху, их так учили, такие примеры им давали. Да – потому что каждый из нас личность и сам вправе определять, насколько аморальны или, наоборот, человечны те или иные поступки, даже под надежной защитой некой официальной поправки.

Через несколько минут ко мне практически прибежал Джеффри. Он возбужденно сообщил, что на самом деле прокурор считает, что приговор достаточно суровый для моего дела, и разделяет мое негодование. И если у меня есть хоть какие зацепки по поводу дела моего мужа, его друзей или бизнеса, даже малейшие новые воспоминания могут помочь делу правосудия. Да и вообще, если мне есть рассказать хоть что-нибудь, если я могу поделиться хоть какой-то информацией, например, о своей работе, либо каким-то другим опытом, представители американских властей пересмотрят мое дело, отзовут приговор, и я смогу рассчитывать на очень многое, вплоть до абсолютного сокращения срока. Я посмотрела в его бегающие глаза. Вспомнила, как я не поддавалась на провокации, кроме той самой первой грубой выходки. Как я не раскрывала карты перед моими столь любопытными соседками и другими заключенными. Как ехала в суд пить кофе, твердо зная, что с этими людьми я на сотрудничество не пойду. И поняла, как я все-таки устала. Он сказал, что мне дадут время подумать. Мне дадут время – и потом вызовут. О’кей. О’кей.

Когда я вернулась в ночь, офицер Хьюстон не вышел меня встречать. Обход совершал сержант – его близкий друг. Я так привыкла, что он постоянно здесь в это время, что не смогла удержаться от вопроса.

– А где офицер Хьюстон?

– Он приболел. Но не беспокойтесь, завтра он выйдет на смену, – и широко улыбнулся.

У меня крайне смешанные чувства к офицеру Хьюстону. С одной стороны, все эти «раскопки» в моем файле и еще одна ситуация. Мою камеру открыли, и я собралась идти в душ. Душевые кабины расположены вплотную с офицерским столом. И там офицер Хьюстон сидел с начальником, лейтенантом. Он сидел на какой-то высокой тумбе, а лейтенант – на обычном стуле. Хьюстон сидел выше, но это был как раз тот случай, когда неважно, на каком постаменте ты сидишь. Во всей его позе было что-то заискивающее, беспомощное. Как у ребенка, впервые оценившего, какой он маленький по сравнению с окружающим миром. Лейтенант не был крупнее, плечистее или даже выше. Но свита в виде здорового Хьюстона за 40 играла его в полной мере. И мне стало как-то… противно.

С другой стороны, он явно благодушно ко мне расположен. После довольно открытых рассказов о себе он осторожно начал задавать вопросы и мне. Без давления, довольно деликатно.

– Мисс Вовк, скажите, а вы собираетесь потом заново сходиться со своим бывшим мужем?

– Во-первых, нет, во-вторых, о нем я говорить не желаю.

– О’кей…

– …

– Я знаю, что не имею права так говорить, но с вашего разрешения?..

– Договаривайте.

– Не кажется ли вам, что это несправедливо – то, что вы находитесь в тюрьме из-за него? И если вам есть что рассказать, то, может, лучше рассказать – чтобы все встало на свои места. И вы были бы свободны. И могли бы быть рядом с человеком, который бы смог позаботиться о вас как должно. – Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Нет, спасибо, офицер, я не буду обсуждать с вами дело. И рассказывать мне абсолютно нечего.

– Хорошо, хорошо, мисс Вовк, простите, я не настаиваю.

Он периодически рассказывал истории, как заключенные выходили на волю и связывали себя узами брака или отношений с охранниками или надзирателями, с офицерами. Что это возможно. Что это не запрещено законом. А я почему-то краснела. И только раз позволила себе довольно озорной вопрос. Он всегда ходил в перчатках. И как-то раз в процессе диалога я попросила его снять перчатки. Я хотела узнать, есть ли у него на пальце кольцо. Простое женское любопытство. Ведь о своем семейном положении им запрещено рассказывать заключенным. И он немного отшатнулся. И спросил, умею ли я читать линии на руках. Я не поняла сначала. А потом вспомнила, что пару дней назад я говорила по телефону с моей мамой. Понятие конфиденциального разговора тут, конечно же, отсутствует как класс. И вскользь мы затронули тему хиромантии. В силу которой я не верю, но почему бы не посмотреть порой, что там говорят о линиях на руках. Может, он теперь думает, что я ведьма?

15

Варса, штат Северная Вирджиния

Меня должны были перевезти в заключение в Алабаму. Я пошла, как у нас говорят, «по этапу». Первым пунктом назначения стала тюрьма Варса в Северной Вирджинии. Говорят, на неделю. Но дни тянутся невероятно медленно. Так как тюрьма переполнена, общее помещение, куда выпускают заключенных на час из камер, перевели в режим большой общей камеры. Тут все уставлено двухъярусными койками под очередными негаснущими лампами. И на второй день я умудрилась подхватить болезнь. Судя по всему, воспаление легких. Я кашляю, задыхаюсь, температура, я вся в поту, вся постель влажная, а до туалета сходить – целое приключение. Так как тело ломит, слабость, а я еще на верхней койке двухъярусной кровати. Медицинскую помощь мне оказывать отказываются, мотивируя свое решение тем, что меня скоро все равно увезут. На самом деле мне сейчас сложно понять, сколько дней уже прошло. Возможно, дня три – а может, и целая неделя. Постоянный шум со всех сторон, бьющий в лицо ослепляющий свет и общее недомогание – не лучший рецепт для безукоризненной ориентации во времени и пространстве. Я лежу и прокручиваю в голове последние воспоминания.

Через неделю после суда утром меня разбудил офицер Хьюстон. Весьма своеобразным способом. Я просто, мягко говоря, обалдела. Как происходит подъем – тебя либо выкликают за дверью, либо стучат в нее. А потом – и завтрак в окошко тюремной двери. Офицеры не имеют права заходить в камеру из соображений безопасности. Обоюдной безопасности. Но тут было все не так. Дверь камеры открылась, и в нее зашел офицер Хьюстон с подносом в руках. Он принес мне завтрак в постель! Что за бред? В лице его было что-то торжественное и печальное. Трагическим тоном он произнес:

– Мисс Вовк, пакуйте вещи, собирайтесь, за вами приехали.

– Что?! Да вы, наверное, шутите?! Такого не может быть! – Я была шокирована: мало того что меня обещались вызвать в суд на очередную беседу с прокурором и агентами, так и в любом случае меня должны были перевозить недели через три после оглашения вердикта.

– К сожалению, это так. Собирайтесь, принимайте душ. А это я вам завтрак принес. Вот.

Ох, какая я была злая. Я, наверное, должна уже была привыкнуть, что все, причастные к судебной системе, меня постоянно обманывают. Так или иначе. Включая моего дражайшего адвоката. Но не могу я привыкнуть к такому. Уж увольте. Я оделась, злобно вынесла поднос из камеры и шваркнула его на стол во втором «пузыре». В другое время мне как минимум сделали бы замечание. Но, вероятно, у офицера Хьюстона был опыт общения с разъяренными фуриями, так что он прикрыл глаза на подобное проявление. Я пошла собираться.

Последний раз, когда я его видела, он совершал очередной обход. Он остановился, посмотрел на меня и сказал:

– Мисс Вовк, не переживайте, это всего лишь еще одна остановка на вашем пути к свободе.

Сказал он это вполне по-человечески. И, возможно, с сочувствием или сожалением. Но тогда мне было все равно. Я смерила его взглядом, от пяток до макушки, и ответила непереводимым в своем эмоциональном контексте словом:

– Whatever! («Плевать!»)

Офицер Мак-Джи сменил его еще до моего отъезда. Он, как всегда, вел себя сдержанно и немногословно. Однако и у него нашлось что мне сказать. Когда меня уже выводили, он сказал:

– Потерпите. Что поделать. Но когда отбудете срок, ни в коем случае не оставайтесь в стране. Уезжайте, бегите.

Это было удивительно, учитывая, как много и заключенных, и охранников советовали мне тогда остаться в стране. Чуть ли не прямым текстом говорили, что так будет лучше. Возможно, в связи с делом мужа. А может, и нет. Я не знаю. Но тогда я немного по-другому посмотрела на офицера Мак-Джи. Он произнес эту фразу очень просто, без экивоков. Возможно, он один из очень немногих людей здесь, кто искренне желал мне добра.

И меня увезли «транзитным рейсом» в Алабаму. Варса – мой первый стыковочный пункт (надеюсь, быть может, что и последний). Когда меня выводили из автобуса, даже снаружи стало понятно, какая эта тюрьма старая. От нее так и разило ветхостью и запущенностью. Внутри все соответствует ожиданиям. Оказалось, что эту Варсу называют white girl jail («тюрьма для белых девочек»), тут царит дикий расизм в отношении афроамериканцев, латиносов и прочих представителей небелой расы. В этом плане моя «белоснежность» была мне только на руку.

Когда болеешь, снятся цветные и красочные сны. А реальность немного затуманена из-за слабости и заторможенности. Я лежу, и офицеры в пузыре проносятся передо мной, как герои кинокартины. Они же действительно были похожи на киногероев. Сдержанный, но с озорцой в глазах Мак-Джи мог бы быть второстепенным героем вестерна или напарником какого-нибудь харизматичного детектива. А Хьюстон (я не помню точно, но вроде я не обошла вниманием шутку в стиле «Хьюстон, у нас проблемы») – образцовый солдат или отставной «ворошиловский стрелок». И у каждого из них была последняя фраза. В России на это не обращаешь такого внимания. Дети 1980–1990-х годов росли на американских фильмах, которыми щедро делились салоны видеопроката после разрушения СССР. Жадно глотали незнакомый язык и виды городов, которые становились все более знакомыми из фильма в фильм. И герои, говорящие на английском «последние фразы» (catch-phrases), – все это неосознанно вошло в голову. Что ж, по крайней мере, такие мысли отвлекают от ломоты по всему телу. Надо держаться, помощи здесь я не дождусь.

16

Как только мне стало полегче, меня решили перевести в камеру. Не думаю, что так было задумано специально, простое совпадение. Моя соседка – престарелая лесбиянка. Очень приветливая и добрая. Однако потом из ее уст полились истории, которые приводили меня в ужас. Большинство из них касались последствий наркомании и алкоголизма. Оказалось, что большинство девушек, находящихся здесь, попали в Варсу «благодаря» наркотикам. Из-за них они теряли детей. Мужей. Жилье. Саму жизнь. Была там пожилая женщина, у которой тяжелая форма рака, – и она обречена умереть в тюрьме. Также было немало тех, кто раньше занимался криминальными делишками, а затем одумался. Начал новую жизнь, завел легальный бизнес. Но родственники или старые дружки затянули обратно. Это как болото. Трясина. Как там говорил поэт Геннадий Шпаликов, «никогда не возвращайся в старые места». А когда тебя туда затягивают некогда или до сих пор близкие люди, как этому сопротивляться? Какая должна быть сила воли у человека? Возможно, так американские власти думали и про меня – дескать, если жена, то она не может не знать и не участвовать в делишках мужа.

Человек – существо живучее. И в любых условиях, даже в самых стесненных, он пытается создать подобие обычной жизни. Со всеми ее приключениями, трагедиями и комедиями. И тут случаются сюжеты почище любых книжных историй. К камере пожилой женщины, страдающей от рака, примыкало помещение карцера, где сидел малолетний убийца. Он принадлежал к опаснейшей южноамериканской группировке MS-13. Заключенные-девушки отломили кусок зеркала и по ночам скребли старые стены для того, чтобы сотворить дыру в карцер. Отломленную часть они закрыли какой-то картинкой. Явно не изображением Риты Хэйуорт, это было бы слишком очевидно. Чтобы замаскировать шум, другие заключенные в это время громко перекрикивались. Учитывая перенаселенность тюрьмы, охранников не хватало, чтобы следить за всеми. Выскребленную пыль они потихоньку смывали в унитаз. Тоже как-то хитро это делали, чтобы не забилось. И да, они таки проскребли дыру в карцер. Туда они передавали преступнику булочки, кофе (в карцере порой подолгу морят голодом и лишают возможности и без того скудного шопинга) и прочую снедь. Также через эту дыру они оказывали ему различные интимные услуги. Голь на выдумку хитра, не устаю повторять. Однако в семье не без урода. Кто-то их сдал. Виновных наказали, дыру забетонировали. Но, судя по звукам, они опять начали скрести.

С нами провели дезинфекционную работу. Серьезно и обстоятельно. Нас выстроили в душе и поливали из тонкого шланга с длинным наконечником (типа тех, из которых поливают растения и цветы) какими-то химикатами из огромной пластиковой бочки. По структуре это напоминало что-то такое маслянистое, а по запаху – машинное масло

Меня так и не перевозят в другую тюрьму. Неделя прошла – и оказалось, на мое место уже разместили другого человека. Вот так. Даже в тюрьмах бывают очереди. Поэтому мне придется тут куковать уже вторую неделю. Хорошо, что чувствую себя уже намного лучше. Организм, видимо, понял, что помощи ждать неоткуда, и решил максимально активизироваться. Только нога опять заныла. Увы, она не способна к самостоятельной регенерации. А медпомощи явно не предвидится.

Март, 2016 год. Хьюстон, штат Техас. По дороге в никуда… В машине.

– Смотри, милая, – сказал Джо, указывая на билборд на шоссе. На билборде мой муж в боксерских перчатках.

Мы мчимся по дорогам города, которые погружаются в ночь. Поворачиваю голову налево – супруг за рулем, поворачиваю голову направо – супруг за окном… на билбордах.

18 марта, 2016 год. Хьюстон, штат Техас.

– У Джо прошел бой, он проиграл.

– Где он? – спросила я приглашенного на бой приятеля мужа.

– Он за рингом, его осматривает врач.

21 марта, 2016 год. Хьюстон, штат Техас. Впервые мой муж не отмечает мой день рождения. Он ничего не организовал и даже не позаботился о цветах. Он пьет, он расстроен проигрышем, он зол. Он больше не выглядит уверенным…

25 марта, 2016 год. Хьюстон, штат Техас. Мы в 10 минутах езды от дома после совместного ужина с приятелем Джо и его девушкой. Мы все покинули заведение после приезда туда людей, которых я видела раньше. Они присутствовали на бое супруга. Звонит девушка приятеля и просит вернуться, так как приятель зашел обратно в ресторан и долго не выходит, она сидит в машине на парковке и обеспокоена.

Едем обратно. На парковке нет людей. Заходим в ресторан, где были ранее. Приятель и его девушка в компании тех людей, из-за которых мы так скоропостижно уехали, весело проводят время. Муж отходит от меня и растворяется в толпе. Драка. Путь к выходу отрезан. Меня оттесняют кричащие люди в самый дальний угол. Раздаются выстрелы. Много выстрелов. Стреляют из автомата. Стреляют на улице. Стреляют по ресторану. Кто-то толкнул меня на пол и тащит за шиворот по полу. Смотрю на спасителя – это не мой муж. Я боюсь, что швы на ноге разойдутся. Я все еще с палочкой. Я и ей рада, врачи вообще не обещали, что я буду ходить.

Выстрелы. Звучат по-другому. Интервалы между ними больше, звук внутри ресторана. В стенах зияют дыры. Кругом огромные аквариумы с рыбами. Мой спаситель тащит меня по полу к бетонному проему за аквариумами. Если пуля пробьет аквариум, нас накроют толщи воды, рыбы и стекла.

Тишина. Перестрелка прекратилась. Поднимаюсь. Вокруг лежат люди. Крови не вижу. Все прячутся. Направляюсь к выходу. У выхода стоит человек с пистолетом – тот самый, которого я видела раньше. Он направляет пистолет мне в лицо. Молчит. Его глаза пусты. Он не владеет собой. Адреналин владеет им. Сейчас он живет исключительно инстинктами. Подбегает человек, который тащил меня по полу, спасая от пуль. Кладет руку на предплечье мужчины с отсутствующими глазами:

– Опусти пистолет. Она невинна.

Пистолет опущен, его глаза направлены на меня. Я прохожу мимо него к выходу. Я так и не выдохнула с того момента, как он направил пистолет мне в лицо. Сердце замерло. У входа в ресторан припаркован «мой» «мерседес», на капоте которого весь в крови лежит муж. Багажник открыт.

– Он меня подстрелил, – говорит Джо, пытаясь обрести баланс тела.

Мысли снова бегут в голове. Что делать? Дверь ресторана похожа на голландский сыр. Рискую: стучу, кричу, прошу о помощи, чтобы кто-нибудь сел за руль и отвез мужа в больницу… Я ведь так и не умею управлять автомобилем…

17

Оклахома

Спустя примерно две с половиной недели меня отправили в следующий перевалочно-сортировочный пункт – женскую тюрьму в Оклахоме. Доставили меня туда самолетом. Сначала на автобусе привезли в аэропорт штата Пенсильвания. Напрасно я надеялась испытать хоть частичку ощущений, которые испытала тогда, сидя в Нидерландах с Грэгом и двумя «центрами». Теперь меня перевозили как уже состоявшуюся федеральную заключенную. И я была в некоем шоке. Множество уровней защиты. Огромное количество человек в белых костюмах, похожих на скафандры. Маршалы с автоматами наперевес. Постоянный крик. И приказы.

– Иди прямо!

– Стоп! Иди справа!

– Остановись, обернись!

– Ноги в сторону!

– Руки поднять вверх!

– Лицом в пол! (В моем случае – в асфальт взлетно-посадочной полосы.)

И эти окрики со всех сторон. Какофония командных агрессивных голосов. Ко мне подскочила маршал и начала сдергивать резинки с моих волос. Вместе с волосами. Тут сопротивляться нет смысла. Но хотелось.

В тюрьме у тебя не так много своего. Денег на счету всегда мало, цены в тюремных магазинах всегда неоправданно завышены, и никогда не знаешь, когда и куда тебя могут перевести, – и не факт, что позволят забрать вещи. Потому даже какие-то не самые весомые аксессуары в жизни в тюрьме ценятся иначе. К примеру, резинки для волос. Такое редко можно купить. Потому надо искать способы. Находишь что-то похожее на лезвие, чтобы отрезать резинку с носка. Или распускаешь одежду на нитки, чтобы там найти нужное. В тюрьме волосы очень страдают, особенно когда так часто переезжаешь, как я. А уход за волосами важен в любой ситуации, думаю, девушки меня точно поняли бы. Что ж, теперь придется искать новые резинки…

В аэропорту произошел небольшой казус. Нас погрузили в самолет, направляющийся в Оклахому. В то же время прилетел самолет с заключенными из Оклахомы. Девушек должны были перевозить в Филадельфию. Но, говоря метафорически, радистка Кэт не явилась на встречу. Девушки подышали воздухом аэропорта Пенсильвании и отправились обратно в Оклахому, вместе с нами. Причины неявки офицеров непонятны. Но я заметила, как наши офицеры в своих скафандрах что-то живо обсуждали, вроде бы по этому поводу.

И вот я в Оклахоме. Оказывается, в Варсе был чуть ли не курорт. Тут полнейший аншлаг. 86 женщин в одном помещении. Целых четыре душа в распоряжении. И ряд керамических унитазов. Без каких-либо перегородок. Я называю это – «общение без границ». Это же частично касается и душей. Если два из них располагаются на довольно большом расстоянии друг от друга, то два других расположены практически вплотную. Если двое моются одновременно, то грязная пена от одного вольготно летит на другого. Перпетуум мой-перемойбиль. Помимо федеральных заключенных, тут сидят и местные, они уже здесь по году и более. У них тут своя налаженная жизнь. В том числе и семейная. И когда парочки вместе уходят в душ, остальные 84 человека терпеливо дожидаются окончания действия.

Эта тюрьма похожа на конвейерное производство. Каждый день привозят новых, увозят старых – и так постоянно. Удивительно, что общее число заключенных не меняется. Может, есть какой-то стандарт? На удивление многовато кашляющих и чихающих людей. Хорошо, что не рядом со мной. Я только что переболела чем-то вроде воспаления легких и не хочу опять через это проходить. Вообще, все это даже не просто конвейер, а настоящий завод. Постоянный шум со всех сторон, люди просыпаются в разное время, ходят, общаются, гремят чем-то. Главное развлечение здесь – получить какое-нибудь лекарство у медицинского департамента. И получать от него кайф. Особенно популярно какое-то лекарство от эпилепсии. После услышанных в Варсе ужасных историй, связанных с наркотиками, я поеживаюсь от всего этого.

Сегодня мне наконец объяснили, почему все так. Конечно же, офицеры до этого не снизошли, помогли заключенные. Тут находится федеральный сортировочный центр. И здесь тебе присваивают твой федеральный номер заключенного. Здесь же решают, когда и в какую тюрьму тебя отправят. То есть, грубо говоря, я опять не знаю, когда отсюда выберусь. Когда меня повезут в более адекватное место. Сортировочный центр… Как с товарами на складе. А тут ведь люди. Какие-никакие, но все-таки люди. В том числе и люди, которые с 5 утра до 12 ночи врубают музыкальный канал на полную громкость, и от этого никуда не сбежать. И те, которые покупают таблетки у эпилептиков, постоянно пьют кофе, закидываются таблетками и днями играют в карты. Кофе и карты в американских тюрьмах – это как послеполуденный чай в Великобритании. Традиция, возведенная в абсолют. Девочек не останавливает даже то, что кипятка тут не достать и кофе не растворяется целиком в едва теплой воде из душа. Я не могу пить подобное месиво…

18

LoveJoy, штат Джорджия

Спустя шесть дней я в числе избранных отправилась на следующий перевалочный пункт. В штат Джорджия. Тюрьма называется LoveJoy. Переводится как «ЛюбовьРадость». Или «ЛюбиКайф». Очень грубая ирония. Впрочем, доля комфорта тут, по сравнению с предыдущими пунктами, есть. Сначала я безумно обрадовалась. Нам выдали новенькую, с иголочки, униформу. Шампунь. Базовые средства гигиены. И впервые за десять месяцев я получила длинную зубную щетку. Все это время я чистила зубы огрызком, к которому нужно было приспосабливаться, чтобы не ронять его постоянно. Тут еще и чисто и довольно опрятно для тюрьмы, что я отметила в первую очередь. Охрана тут вежливая и тоже довольно опрятная. После чахнущей Варсы и пахучей Оклахомы это все было как глоток свежего воздуха. Однако радость чуть омрачилась моей привычкой рано вставать. Завтрак тут и так в 5 утра, а потом все обычно отправляются на боковую. А я – нет. На третий день это подметил офицер и с вежливой улыбкой сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться:

– Раз вы не спите, значит, будете дежурной по помещению.

И теперь в мои почетные обязанности входит уборка всего помещения. На это я трачу около 2 часов. Какие преимущества получает дежурный по помещению? По сведениям сокамерниц, какие-то бонусы полагаются. Например, дополнительный поднос с едой. Но это как-то обошло меня стороной. Что же я получила за это, кроме дырки от бублика? Только удовлетворение от чистоты.

Чистота в тюрьмах – это довольно важный и зачастую нужный пунктик. Я слышала немало историй о том, как сокамерники не могли сжиться именно из-за отношения к чистоте. Кто-то к этому относится довольно серьезно. А есть и такие, кто к понятию «чистота» вообще не относится. И это может привести к достаточно серьезным конфликтам, вплоть до рукоприкладства. И ко мне на днях пришло осознание. Вот так бывает: порой общаешься с умными людьми, читаешь неглупые книги, смотришь интеллектуальные передачи и слышишь там какую-то дельную мысль. Слышишь, понимаешь, но не принимаешь. А потом, даже спустя пару лет, щелчок – и ты осознаешь наконец. И я поняла, что до встречи с моим бывшим мужем я не была таким уж фанатом чистоты. Грязнулей я тоже не была, конечно, но мне было достаточно более-менее комфортного внешнего порядка. А вот мой бывший муж в тюрьме взял себе за привычку везде наводить чистоту и затем привнес это в нашу семейную жизнь. И я стала очень внимательной к этому компоненту. Ведь я пыталась во всем угодить ему и знала, что за неопрятность или пылинку может последовать наказание. Потом это просто превратилось в привычку. И да, я осознала, что еще до заключения уже успела пожить в тюрьме. В браке с этим человеком. Может, именно поэтому я тут не ломаюсь. Не изменяю самой себе. Потому что он меня закалил. Весьма извращенным способом. Но закалил.

Мне повезло с соседкой. Она, как и я, христианка. Мы с ней организовали нечто вроде христианского кружка. Мы собираемся с другими заключенными, читаем Библию, говорим о Христе, о Вере, Надежде и Любви. В том числе мы обсуждаем вопросы домашнего насилия. А эта тема тут еще более животрепещущая, нежели даже вера в Бога. Так что наш кружок постепенно расширяется. Я удивляюсь себе. Совсем недавно мне было больно даже вспоминать о своей семейной жизни. А теперь я нахожу в себе силы слушать истории других и давать советы, если меня об этом просят. Я даже задумываюсь о том, чтобы продолжить подобную деятельность, когда выйду из тюрьмы. Чтобы громко говорить о том, о чем предпочитают умалчивать запуганные жены и трусливые жестокие мужья. Но выход из тюрьмы видится таким далеким… Мысленно я себе поставила заметочку.

Опять же удивляет вежливость здешних охранников. И особенно охранниц. Потому что обычно они либо равнодушны, либо показательно жестоки. И самые жестокие надзиратели чаще всего – это женщины. Большинство заключенных девочек очень красивые. Лично по моему опыту диалогов, процентов 70–80 девочек сидит по статье “Conspiracy” – «Предварительный сговор». То есть история очень простая: красивая девочка связалась с плохим мальчиком. Быть рядом с таким мужчиной достаточно для выдвижения обвинения в предварительном сговоре в США. Но, как правило, плохой мальчик начинает ее использовать в своих криминальных делах. Бить. Издеваться и подставлять. И после всего этого они еще и оказываются в тюрьме. Но и здесь они не утрачивают своей красоты и всеми силами стараются поддерживать ее. Приезжает на работу надзирательница, потирает руки и начинает их гонять, шпынять, кричать, придираться по всякому поводу. Зачем? Отыгрывается за что-то или компенсирует уж не знаю что. Факт остается фактом: если надзирательница и сама хороша собой, то она крайне редко ведет себя подобным образом. Конечно, есть девочки и не самого робкого десятка, способные постоять за себя. Но я бы не сказала, что их большинство. Я же говорю о девочках, которые попали сюда не за лютый криминал, или прожженных уголовницах вроде Мариселлы Флорес.

Я узнала про пандемию. Тут телевизор не только с музыкальным каналом. И новости повергли в шок. Какой-то «ковид». Пандемия?.. Это слово будто пришло из очень далеких от нас времен. Вот почему в аэропорту были офицеры в «скафандрах». Видимо, это было что-то вроде химзащиты. Я не поняла только, когда это началось уже в Америке. Возможно ли, что у меня было не воспаление, а именно этот вирус? Все симптомы до конца еще не распознаны, как сообщают в новостях. Но воспаление легких – одно из возможных последствий. Мы взволнованы по этому поводу. Сидим тут и не знаем, что вокруг творится на самом деле. Интересно, как обстоят дела в России? Как мои близкие?

19

Мне выпала честь побыть лабораторной мышкой. Наша группа заключенных первая испытала на себе пребывание в экспериментальном карантинном блоке C. Во многом спасибо стоит сказать паре моих соседок в автобусе.

Когда нас вывозили из LoveJoy на автобусе, в нем включили печку на полную. А мы же одеты как кочан капусты. Когда вывозят из одной тюрьмы в другую, тебе не позволяют иметь багаж. Поэтому ты надеваешь на себя все, что есть. Учитывая, что в камерах довольно прохладно и ты при наличии возможности докупаешь себе одежду в тюремных магазинах, то при перевозке ты укомплектована одеждой по самое не хочу. Белье, термобелье, футболки, толстовки, свитера, спортивные штаны и прочее. И, конечно, фланелевая рубашка, подаренная Хэтой. Злодей водитель включил печку до адских температур, учитывая, что на улице и так было очень тепло – на юге страны всегда так. Мы просили снизить температуру. Но нет. Может, все дело в нашем непрезентабельном виде – в куче одежды, потные, красные и закованные. Не самая респектабельная клиентура, конечно. В маленьком автобусе с пластиковыми сидениями, забитым народом до максимума.

По приезде у нас померяли температуру. Пандемия уже началась, все серьезно. У двух заключенных температура повышена. Что ж, как говорится, по аналогии с фразой “Let the hunger game begin!” («Да начнутся Голодные игры!») из фильма «Голодные игры», “Let the experiment begin!” («Да начнется эксперимент!»). Так как в тюрьме никогда не было ничего подобного, тюремная администрация не придумала ничего лучше, как просто нас наглухо запереть. Автобус потных женщин раскидали по камерам. Раздали старую униформу и такие же ветхие футболки, трусы и носки. Их явно раньше кто-то носил, судя по гамме разнообразных пятен на них. И не надеть это нельзя. Потому что это не просьба, а необходимое требование. Спасибо на том, что одежда была хоть даже и не “second”, а как минимум “third-hand”, но она была постиранной. Нам сообщили, что мы заперты на две недели. Если будем здоровыми паиньками, то потом будут и другой блок, и униформа посвежее.

Спустя два дня нам позволили сходить в душ. Надзиратели выпускали заключенных из двух-трех камер. В камерах проживали по две. Хотя душевых кабин всего было 16: 8 – на нижнем этаже, столько же – на верхнем. Когда я дождалась своей очереди, меня огорошили тем, что мой максимум нахождения в душе – 10 минут. То есть это не в самом душе, а считая приход туда, раздевание, непосредственно мытье, махинации с полотенцем и одевание. За тобой приглядывают надзиратели, а точнее, они стоят у тебя над душой. Мужчины и женщины. Тут, видимо, стеснению нет места. И они постоянно кричат.

– Поторапливайся!

– Давай-давай, быстрее!

– Время, время!

– Бегом, не тормозите!

– Время вышло!

Я себя почувствовала будто в каком-то животном загоне. Коровнике. Вас считают по головам, потом ментальным пинком отправляют в душ и покрикивают.

Кроме душа, нас никуда не выпускают. Все время мы находимся в камере. Периодически заключенным дают трубочный телефон на колесиках. Его катят вдоль камер, в отверстие для еды протягивают трубку, чтобы можно было звонить. Почти все звонили своим семьям. Я же не могла и этого. Моя семья – в России. И в каждом новом месте уходило немало времени на то, чтобы добиться связи с другой страной. В каждом пенитенциарном учреждении приходилось начинать все по новой. Это место не исключение.

В камере нас двое. Моя соседка – мексиканка Бэтти. Позывной – Miss Berry (Мисс Ягодка). Ей 45 лет. Моя статистика в очередной раз не врет: она попала в тюрьму по статье “Conspiracy”. Она выросла в Мексике, потом переехала в Америку и легально работала в строительной компании, которая в том числе обслуживала гособъекты. Казалось бы, минимум «мексиканской мечты» сбылся. Но нет. И, конечно же, опять ситуация совершенно идиотическая. Ее брат торговал наркотиками. И почему-то это сестре особо не афишировал. И как-то он попросил у нее машину, она разрешила. Оказалось, что он поехал на ней на какую-то встречу, связанную с оборотом наркотиков. По камерам наблюдения определили, на кого эта машина записана, потерли руки и вплели ее в дело. Результат – она в тюрьме, брат сбежал от американского правосудия в Мексику. Экстрадиция там тоже есть. Де-юре. Де-факто, если у тебя есть деньги или связи в картеле, то можно попросить по-хорошему, чтобы не экстрадировали. И государство сжаливается над своими нерадивыми сынами, грозит пальчиком, другим пальчиком пересчитывая сумму. И не выдает. Америка бесится, Трамп пытается строить стену. Но раз уж в Варсе бетонную стену могли проковырять осколком затуманенного зеркала, то чему это может помочь?

Но это не вся история. В тюрьме у Бэтти начал болезненно распухать живот. Бедняжка никак не могла корректно заполнить request form, чтобы обратиться к медикам. Удивительно, сколько уже человек живет в Америке, а свободно говорить и писать так и не научился. И это далеко не единичный случай в США. Впрочем, не мое это дело – судить. Я ей помогла заполнить форму, потом еще одну и еще одну. Это превратилось в одно из моих основных занятий на несколько месяцев, пока мы не добились нужного результата.

Бэтти отправили в больницу. Она вернулась. У нее обнаружили рак. Ей стало еще хуже, она уже ходит с трудом. А меддепартамент все оттягивает операцию. Через пару дней у нее умер отец. Я переживаю за Мисс Ягодку. Не могу оставаться равнодушной… Я написала во все департаменты, что ей необходима помощь психолога, священника, врача, всех кого можно. Потому что не может один человек вынести весь подобный груз, свалившийся на него в один момент. Это тюрьма, здесь не отделаться красивой фразой «Никогда ничего не просите, всё сами предложат». Нет. Тут нужно даже не просить, а требовать. Знать свои права. Как ни странно, но юридическое образование и доскональное знание законов нигде так не полезны, как в тюрьме. И да, наши письма и требования возымели действие. Бэтти увезли на операцию в госпиталь. Только что-то уже несколько дней нет никаких вестей…

Заключенных долго не держат в госпитале, многих почти сразу отправляют обратно. Я беспокоюсь о ней.

20

Меня перевели в блок B4. Я прошла сито отбора незараженных. Правда, на выходе охранник меня предупредила, чтобы я не ждала больших послаблений в другом блоке, так как пандемия ставит новые рамки. Но по крайней мере здесь выпускают из камер не только на десятиминутный душ раз в два – три дня. Обстановка в камере чуть отличается от предыдущих тюрем. Одна железная двухъярусная кровать, два небольших железных ящика для вещей, стол, вмонтированный в бетон, два пластмассовых стула, стальная раковина и стальной же унитаз (в этот раз – слава богу – не совмещенные, а стоящие отдельно). Также тут привычно задымленное зеркало над раковиной и прозрачные стекла на небольшом окне с решеткой (что хорошо, потому что обычно либо их нет, либо они тоже задымлены). Дверь обычная, массивная, с маленьким окошком. Насмотревшись американских фильмов, начинаешь думать, что везде в тюрьмах стоят решетчатые двери, за которыми заключенные сидят и постоянно видят, что где происходит. На самом деле с подобным я встречалась только в старой тюрьме Варса.

Здесь есть некоторый намек на приватность, защиту от чрезмерно любопытных охранников. Работают и мужчины, и женщины. Тут можно вешать табличку на окно изнутри – и это означает, что ты сейчас посещаешь санузел или переодеваешься. Своеобразная альтернатива гостиничным “Do not disturb” («Не беспокоить»). Очевидно, что ее нельзя держать долго, не стоит этим злоупотреблять. Конечно, у многих возникают проблемы, как закреплять эту табличку. Мне повезло, я раздобыла чьи-то старые нерабочие наушники. В той части, которая вставляется в ухо, теоретически должны быть небольшие магниты. И вуаля! Я не ошиблась! Они прекрасно держат табличку на железной двери. И все бы ничего, если бы система работала. Как-то я как раз решила сходить по делам, повесила табличку по всем правилам… Вдруг дверь открывается, охранник-мужчина просовывает руку в проем, срывает табличку, закрывает дверь и заглядывает в окно на двери. «Какого…?» – выругалась я мысленно. Так что намек на приватность остается больше намеком.

По сравнению с карантинным блоком здесь возможностей громадье. Можно выходить на час в общее помещение, есть возможность звонить, ходить в душ, общаться, использовать компьютер. С последним все немного замысловато и просто в то же время. Кладешь деньги на счет и можешь писать электронные письма в специальной системе обмена сообщений с родственниками. Они устанавливают некое приложение – и могут выйти на связь. Конечно, здесь, как и везде, я пока не могу наладить связь с мамой сразу же. Но есть возможность – значит, я ее реализую. Всю секцию сразу не выпускают на променад. Сейчас выпускают ровно по половине. 25 человек в одно время, другие три четверти заключенных сидят и ждут своего положенного часа.

У меня крайне колоритная соседка. Ее зовут Марсия. Она гаитянка, но проживала на Багамах. В тюрьму она попала неслучайно, она называла себя «багамской гангстершей». В первый день она меня немного напугала. Находясь в карантине, я несколько раз говорила Бэтти, как же я хочу кофе и печенья. Именно такого сочетания. И первое, чем меня встретила Марсия, это предложением кофе и печенья. И мне стало не по себе. Сразу вспомнилась фраза Лолиты: «Это опять начнется». Казалось бы, и срок мне уже дали, и суд прошел, но все равно стоит следить за словами. Будто контекстная реклама: один раз набрал в поисковике слово «рюкзаки» – и вот во всех соцсетях у тебя всплывают предложения портфелей и сумок. Возможно, это просто совпадение. Не исключаю. Но расслабляться все равно не стоит. Марсию раскусить сложно, она очень непроста. Закидала меня с ходу вопросами по моему делу, прямо и ненароком. Но в общем и целом она довольно добродушно и лояльно ко мне относится.

Когда я впервые вышла в общее помещение, по наветам Хэты я стала осматриваться. Что, как и где происходит. В тюрьме всегда что-то происходит, и чаще всего вторым планом. Поэтому нужно уметь замечать, видеть, анализировать. По диалогам, обрывкам разговоров заключенных и охранников я поняла, что конкретно сейчас происходит «передел власти» в тюрьме. Акценты стали смещаться из-за пандемии. Если раньше, по рассказам, тут были одни лидеры, то после разделения на блоки с ограниченным количеством человек начала формироваться новая иерархия. Не всегда смена подобной власти проходила гладко. Политика и власти предержащие даже в тюрьме такие же, как в жизни. У нас в блоке было три группировки с главами, очень интересно подобранными. Одна белая, одна афроамериканка, одна латиноамериканка. Ну, и их приближенные и прихвостни. И все остальные. Они имеют право общаться с администрацией почти в любое время (едва ли это право можно найти в своде официальных законов) и решают какие-то внутренние вопросы, освобождая охрану от части хлопот. Группировки пытаются избегать конфликтов друг с другом, потому что все заинтересованы во взаимовыгодном сотрудничестве. Тюремная администрация не дает им расслабляться, периодически вбрасывая какие-то сплетни и слухи, пытаясь иногда создавать конфликты между группировками.

Интересно… Наблюдая и анализируя, я обратила внимание на то, как здесь всё и вся подчинены общественному мнению. Как умело этим управляет тюремная администрация, представители властей. Вспомнила, как в одной из тюрем читала книгу Александры Марининой «Фантом памяти»… Оттуда запомнилось: «Что такое общественное мнение? Это оценки, высказанные кем-то со стороны. А твое желание – это голос твоей души. Кто сказал, что голос твоей души менее важен, нежели чьи-то оценки? Только тот, кому выгодно, чтобы ты думал, что ты сам ничто и твои мысли и чувства не имеют никакого значения. А кому это может быть выгодно? Тому, кто хочет подчинить тебя себе и управлять тобой. Идею о том, что чужое мнение важнее твоего собственного, изобрели как инструмент власти, как средство для навязывания определенного поведения…»

Я понимала: что-то будет, – но не знала, чего именно мне ожидать, откуда и от кого…

В общем помещении меня спрашивали, с кем я живу. Когда я говорила, что с Марсией, большинство кривило лицо или пыталось меня предупредить. «Она скандалистка». «Она грязная на руку». «Ни в коем случае не доверяй ей». «Она разводит людей на деньги». «Как же тебе не повезло». Да я и сама уже видела пару раз, как Марсия общается с тюремной администрацией. Без всяких request forms. Хотя она и не является лидером группировки. Скорее, даже наоборот. Она не изгой, но уважением явно не пользуется.

В общем же помещении я узнала о Бэтти. Операция прошла, ее вернули, но на другой этаж, так что пересечься мы не можем. Она в плохом состоянии. С раком, слабостью, недавно умершим отцом, а теперь, исходя из «малявных» новостей, ее брат был убит в Мексике. Тот самый, из-за которого она попала в тюрьму, но все равно его любила. И вновь мне вспомнилась история об Иове. Интересно, что бы Дотти, женщина в коляске, сказала ей.

21

Новую униформу, как и обещали, мне выдали. Однако это не меняет того факта, что она крайне поганого качества. Она очень жесткая и колкая, к тому же легко мнущаяся. А по тюрьме разгуливать в заломах и вмятинах на одежде нельзя, таково требование администрации. Нужно быть наутюженной. Одетой с иголочки. Иначе посадят в “shoe” – «ботинок». «Ботинок» – это местное название камеры дисциплинарного наказания. В ней нет кроватей, только унитаз и раковина. Оттуда не выпускают, не позволяют что-либо покупать в тюремном магазине. Там просто сидят целыми днями и изнывают от тоски. Слава богу, я это знаю только по пересказам, сама я с этим знакомиться лично не хочу. Меня наказывали несколько раз в Александрии, но, видимо, я там сидела в изоляторах класса «люкс» по сравнению с местным хозяйством. Учитывая, что униформа чаще всего не самая подходящая по размеру или просто неудобная, местные девочки научились ее грамотно подшивать. По талии, бедрам, плечам. Это филигранная работа, потому что если охрана заметит слишком сильные преобразования во внешнем виде, то дорога в «ботинок» обеспечена. Конкретно женской униформы не существует. По крайней мере здесь – точно. Поэтому мы разгуливаем в мужских униформах.

Но это не самое страшное. В Америке ковид решил на полную раскинуть свои вирусные щупальца, и мы ощутили это в полной мере. Штаты закрыли границы – и обнаружились проблемы с поставками еды. Серьезные проблемы. Теперь нормально приготовленной едой нас кормят раз в день. С утра и вечером нам любезно предлагают маленький пакетик чипсов и небольшую порцию имбирного печенья, видимо, оставшегося еще с Рождества. Этот рацион явно не назвать эталонным. Мы возмущаемся, охранники злятся. Понятно, что никто не был готов к подобному. Но на то она и администрация, чтобы решать проблемы. Люди по-разному переносят голод. Мне тяжело, но терпимо. Провожу все больше времени в молитве, медитации и дыхательных практиках – такой вот побег от реальности… А некоторые прямо страдают по этому поводу. Не представляю, что творится в мужских тюрьмах – я слышала, что у мужчин вообще беда с переносимостью голода. И впервые я увидела олицетворение выражения «пухнуть от голода». Да, не все сразу худеют, кто-то, наоборот, распухает. Ухудшилась ситуация с тюремным магазином. Поставки из других штатов касались явно не только еды. Руководство тюрьмы установило лимит на траты в нем – 25 долларов на две недели. Что такое 25 долларов на две недели в Америке, особенно в тюрьме? Пшик, всего лишь намек на жизнь. Больше всего не повезло тем, кто прибыл позже и не успел застать адекватные времена. Они только переехали, и у них, по тюремным обычаям, ничего нет.

Зигмунд Фрейд однажды сказал: «Давайте попробуем поставить некоторое количество самых различных людей в одинаковые условия голода. С возрастанием голода все индивидуальные различия сотрутся и вместо них появится однообразное выражение неукротимого побуждения». Сейчас это выглядит именно так. Большая часть заключенных стоят у дверей и смотрят в маленькие окошки на них, пытаясь привлечь внимание надзирателей. Когда надзиратели проходят мимо, узницы начинают стучать в железные двери, кричать, что они хотят есть, просить о помощи, рыдать. Некоторые падают в обмороки. Условия диабетиков и беременных никак не отличаются в лучшую сторону. Постоянное чувство голода в сочетании с постоянным чувством холода – температура в камерах не превышала 15 градусов по Цельсию – превращают людей в «ходячих мертвецов», «тюремных белых ходоков». Тела некоторых заключенных уже напоминают трупное окоченение не только по цвету, но и скрюченностью конечностей. Женщины теряют человеческий облик, уже не говоря о женственности: глаза сверкают голодным блеском в обрамлении темных кругов, щеки впадают всё глубже, губы превращаются в тонкие, обветренные фиолетовые нити. Не все, далеко не все это выдерживают, что выливается в агрессию и панические атаки у тех, кто не способен долго держаться. Однако нашлись и те, кто взял дело в оборот и обратил ситуацию в свою пользу.

Моя соседка Марсия была как раз из таких. Она провернула целую схему. Когда кто-нибудь из заключенных освобождался, Марсия просила оставить ей их вещи – одежду, технику, будильники, маленькие лампы для чтения книг и прочее. Редко кто отказывал. Хочешь ли ты забрать из тюрьмы всё, чем пользовался в ней? Напоминания о тюрьме едва ли являются самыми приятными для любого человека. Марсия была той самой старухой-процентщицей от сохи, дальней родственницей героини Федора Михайловича. Она выдавала необходимые вещи новичкам и тем, кто в них нуждался, в долг. А затем она жила припеваючи даже в самые сложные времена. Конечно, цены на вещи у нее были гораздо выше альтернатив из магазина. С другой стороны, ты получал необходимое сразу, а не через неделю или две. Я тоже не так давно совершила у нее покупку. Розовое махровое полотенце. Мягкое, удобное, но – что главное – розовое. Во всех СИЗО свои цвета униформы, полотенец и белья. Унифицированные. Чаще всего это серый, коричневый и все их оттенки. А розовый был цветом федерального центра Майами, кто-то из заключенных оттуда, видимо, завернулся в него и привез сюда. Потом вышел на свободу, сбросив балласт честной коммерсантше Марсии. И вот теперь оно у меня. Полотенце цвета грязного асфальта стоило 10 долларов в магазине. Розовое я приобрела за 15, в рассрочку. За два приема отдала. Но я не жалею. Когда среди 50 оттенков серого вокруг возникает что-то розовое, это прямо услада для глаза.

У Марсии есть подруга Пегги Фулфорд. Знаменитая одиозная личность. Мошенница высшей категории. Не знаю, ровня ли она мисс Ли или намного выше. Она представлялась финансовым консультантом и успела провести множество знаменитостей.

«Я действительно контролирую очень большую часть их жизни, и когда вы контролируете чьи-то финансы, это их жизнь», – весело щебетала Пегги Фулфорд в демонстрационном ролике для своего предлагаемого реалити-шоу о своей карьере финансового консультанта звездных спортсменов. И все же эти, казалось бы, безобидные слова вскоре приобретут зловещий смысл, когда станет известна глубина преступлений Фулфорд.

Пегги Фулфорд была женщиной, которая купалась в бриллиантах, тепло называла своих друзей «бэйби» и настаивала на том, что она просто хотела помочь спортсменам с их деньгами. Но она также была воровкой, крадущей их миллионы и использующей их для финансирования своего экстравагантного образа жизни.

О Пегги говорила вся Америка, так как ее жизнь осветило американское довольно рейтинговое шоу “American Greed” («Американская жадность»), которое повествует о самых грандиозных мошенниках Америки. Ее признали одной из самых жадных личностей в США. Рассказывает она об этом не без гордости.

Одно из самых громких ее дел – она присвоила все пожертвования пострадавшим от урагана на Багамах. До последнего цента.

В числе ее жертв – многие известные спортсмены Америки, включая Дэнниса Родмана. По ее словам, самая частая ее характеристика извне – «Она может заставить любого почувствовать себя на миллион баксов».

И у меня нет причин ей не верить. В тюрьме каждый второй может про нее рассказать множество фактов, почище любого поисковика. Она держится гордо, но не вызывающе. Я поспешила со сравнением – куда мисс Ли до нее? У нее действительно есть дорогая недвижимость и очень обеспеченные и влиятельные родственники. Шутка ли – ее сын работает адвокатом в Белом доме. Я задумалась: а посадили бы у нас в стране столь высокопоставленную даму? Но, по факту, слишком много иных влиятельных людей она задела своими махинациями, тут уже ничего не попишешь. Уж посиди-ка, дорогая, коли так наследила. Я стараюсь с ней не общаться, почему-то она вызывает у меня отторжение.

В первую очередь в заключенных я вижу людей. Такая у меня позиция, и я надеюсь, что она сохранится. Даже в самых вызывающих и грубых на первый взгляд соседках и заключенных я находила то самое тепло, которое зачастую кроется под грубой шершавой оболочкой. Все мы люди. Но спустя время я осознала еще одну вещь, важное дополнение к моей мысли. Если человек сволочь в жизни, то и в тюрьме он будет таким же. Возможно, даже хуже. Где, как не в стесненных и жестких обстоятельствах, вскрывается самое нутро человека? Но при всем гуманизме с некоторыми людьми я все-таки не могу общаться. Из-за моего обостренного чувства справедливости в том числе. Ну как я могу хорошо относиться к человеку, который, имея недвижимость на миллионы долларов, частный самолет и прочие блага, позволяет себе красть деньги у взрослых и детей без крыши над головой? Не могу и не хочу такого принимать.

22

У нас начались проблемы с Марсией. Во-первых, мы существуем в разных биологических часах. Я привыкла вставать рано, она же любит поспать чуть ли не до обеда. Я же встаю, молюсь и начинаю делать упражнения. Так как операцию на ноге мне не сделали, а медикаментов и помощи уже не дождаться, я должна сама следить за собой. Из-за травмы ноги мне нельзя постоянно лежать, мне нужно разминать ее и все тело. Тем более что холода в камере никто не отменял. Марсия попросила заниматься спортом по утрам хотя бы не в ботинках. Я пошла на эту уступку. И я занималась босиком, бегала на месте по полчаса на бетонном полу. Все это мракобесие привело к натоптышам и синякам. Но дальше – больше. В этой тюрьме, в отличие от Александрии, выдают Библию. Конечно же, по request form. И как-то утром я сидела, молилась, перелистывала Библию. Страницы тут тонкие, обращаться нужно аккуратно. И тут Марсия встает и начинает на меня орать, дескать, шуршание страниц мешает ей спать. Это стало повторяться все чаще. Я уже начала огрызаться в ответ. Мне кажется, мы дошли до уровня, когда наши чувства абсолютно взаимны. Мы профессионально бесим друг друга. Один раз перепалка чуть не дошла до физического воздействия. Но мы вовремя остановились. Выдохнули. Помолчали. Чуть успокоились.

Во-вторых, моя страсть к чистоте подверглась некоторому испытанию. Нет, Марсию нельзя упрекнуть в нечистоплотности. Но чистота для меня – это не только отсутствие пыли и грязи. Это еще и порядок. Но сфера деятельности – «бизнес» Марсии – объясняла присутствие в комнате множества вещей. Они, за счет своей многочисленности, никак не могли уместиться в ящике. Куча вещей навалена здесь, куча – там. Стулья завалены одеждой и предметами. Но я все равно убираюсь. Потому что чистота нужна в первую очередь мне. И максимум, что могу сделать, я сделаю.

Помимо конфликта с Марсией, произошел еще один. Правда, односторонний. В тюрьмах, где я находилась, чаще всего были кнопки в камерах – для вызова охраны. К примеру, в Финляндии этой кнопкой можно было пользоваться в любое время. Это означало, что у тебя есть вопрос или срочные потребности. Однако же здесь все было несколько иначе. Марсия вероломно не предупредила меня, что кнопку в нашей камере можно нажимать только в самых крайних случаях. Это знак острой медицинской потребности или вроде того. Мне не принесли еду – такое уже было несколько раз, – и в этот я решила не спускать всё на тормозах. А задать вопрос, почему так происходит. Я нажала кнопку, примчалась охранница, непонимающе выслушала мой вопрос и объяснила мне максимально доступно, что так делать не стоит. Затем я вышла на часовую прогулку. Услышала грохот от одной из дверей. Изнутри. Слышу: «Подойди, подойди сюда». Я подошла. Девушка за дверью начала мне высказывать свое неудовольствие по поводу моего «неуважения к офицеру». Я опешила. И ответила довольно резко и безапелляционно: «Это тебя не касается. Не лезь не в свое дело». В ответ я услышала порцию отборной портовой брани. Я смерила камеру взглядом, сказала: “Mind your business” («Занимайся своими делами / Не лезь не в свое дело») и ушла в тюремный закат. Кажется, ее зовут Рэдс. Она афроамериканка. Что ж, я не считаю себя виноватой. Если она злится, это ее проблемы, все равно мы не пересекаемся из-за раздельных «прогулок».

Возможно, я бы хотела поработать тут, чтобы занять себя большим количеством дел. Но работы официальной на данный момент здесь нет. Тут работают только добровольцы из заключенных. Все рабочие профессии – электрики, монтеры, сантехники, ремонтники всех мастей. И даже повара. Человек 70 на всю тюрьму. На самом деле им можно только поаплодировать. В период карантина, пандемии, пугающей всех, они постоянно работают и взаимодействуют с охраной, которая передвигается вне тюрьмы и способна принести заразу сюда. Я слышала, что часть из них уже заболела, но никто их не лечит. И это на добровольной основе. Волонтерство. Им платят символический доллар в день. Конечно, это не чета моему заработку в финской тюрьме. Совсем нет.

Я наконец смогла связаться с мамой. Она выписала мне журналы в тюрьму, и это огромное подспорье. Через Amazon это можно было сделать. Есть сайты о заключенных, где их семьи могут подписывать своих родственников на журналы. Конечно, не любой журнал. Ограничения понятны. Эти журналы не должны содержать материалы эротического и насильственного характера в первую очередь. Мало того, что это связь со внешним миром, так еще и материал для творчества. Я пошла дальше простого рисования. Я начала делать коллажи из журналов. Теперь у нас самая креативная табличка на магните. Потому что это не просто табличка, а коллажи на различную тему. Один из моих коллажей – на тему дефинансирования полиции. Я поддерживаю движение “Black lives matter”, правда, я пошла бы еще дальше и не ограничивала все одной расой. Хотя я видела, как им достается в тюрьме. Но достается всем, если уж честно. И офицерский произвол на некоторых местах должен подвергаться обструкции. Не знаю, нужна ли реформа или частичная реорганизация. Но самоутверждение на заключенных – это неприемлемо.

Тюремная администрация наблюдает за нами. Если бы у меня было бы еще меньше информации, то я бы могла подумать, что вся эта новость про пандемию – фикция, и не более. А все мы – участники омерзительного эксперимента. Охранники продолжают приходить на работу с ароматным кофе из кофеен, разогревать огромные куски мяса на обед, закусывая зелеными листьями свежего салата и ароматным картофелем. Я не понимаю, зачем они едят при нас… Они продолжают смеяться, продолжают опаздывать на работу и не давать нам и без того долгожданную еду вовремя. Они продолжают наказывать некоторых из нас едой, точнее, ее отсутствием. Даже в таких сложных условиях, как глобальная пандемия, они продолжают нас мучить и пытать, пользуясь этой проблемой как оправданием для создания еще более суровых условий. Говорят, что негативные мысли – благодатная почва, на которой можно вырастить все что нужно, если правильно бросать зерна и грамотно ухаживать за ростками. И видимо, вся американская система «преступления и наказания» устроена именно таким образом. Это вполне в стиле американских властей – дергать за невидимые ниточки, проводить хитроумные комбинации, смотреть, как люди совершают поступки, будучи уверенными, что это они сами так решили, и не догадываясь, что кто-то за их спиной все уже давно за них предрешил и на много дней, недель, месяцев и лет вперед распланировал. Возможно, это и так. Но я гоню от себя эти мысли. Потому что сейчас они мне никак не помогут, а навредить способны вполне.

23

Перестановка сил и влиятельных группировок из-за карантина удивительным образом затронула и меня. На меня положила глаз лидер одной из трех группировок в нашем блоке – мексиканка Бэбо. Она живет на втором этаже, мы с ней практически не пересекаемся. Но я слышу урывки разговоров, которые мне совсем не нравятся. По углам шепчутся, что она меня выбрала, что «та русская очень нравится Бэбо». Один раз я даже услышала, что она хочет устроить свадьбу со мной в одной из душевых. В душе номер «13». Понятия не имею, что это значит. Но знаю точно, что это мне не нравится. Конечно, до явного харассмента не дойдет, тут с этим строго, всё по согласию, а за подобные проявления насилия, даже малейшие, можно получить надбавку срока в 18 месяцев. Что отбивает желание у многих охотниц. Но в любом случае приятного даже в слухах мало. Этой тюрьмой во многом заправляют латиноамериканские заключенные, коих здесь большинство. Некоторые даже заявляют, что «тюрьму открыли они». Имеется в виду, что тюрьма была открыта буквально лет пятнадцать назад – и большинство «старичков» здесь сидят уже с основания. Они чувствуют себя здесь как дома. К тому же ни в грош не ставят охранников, которые появились здесь позже них. А сами новые охранники к ним прислушиваются. Более того, с ними советуются, кого можно к кому подселить в камеру. Все как один из подобных старожилов очень спокойные и уверенные в себе. Хладнокровные. И явно не являются тут случайными пассажирами, как я. Попали они сюда по вполне серьезным причинам. Бэбо как раз является представительницей местного «дворянского» тюремного рода. Она известна своей жестокостью. Когда я попала в блок, она как раз отбывала наказание в «ботинке» за то, что методично избила свою девушку. Как ни удивительно, она известна не только жестокостью, но и выдающимся художественным талантом. Жестокая художница со странным взглядом. Прямо холодок берет.

Из хорошего – мы «разъехались» с Марсией. Это явно к лучшему. Потому что мы всё ближе двигались к грани, когда скандалы становятся ежедневными и бурными. В жизни я видела такое и ранее, когда люди без причины испытывают друг к другу негатив. Не всегда даже это можно объяснить рационально. Порой это происходит на каком-то бессознательном или тактильном уровне. Но в наших с Марсией претензиях друг к другу все было предельно аргументированно. В жизни ты можешь просто избегать или игнорировать человека. В тюремной жизни, особенно когда вы находитесь бок о бок 23 часа в сутки, это, мягко говоря, нелегко. Другое дело – к кому меня подселили.

Меня подселили к «старой знакомой» Рэдс, которая так бурно меня обматерила, защищая своего любимого офицера. Впрочем, я узнала от нее подоплеку всей истории и поняла, почему она была тогда столь эмоциональна. Ее настиг ковид, и настиг неумолимо. У нее была достаточно тяжелая форма, ее натурально штормило и разрывало на части изнутри. Она хотела встать с кровати, но упала из-за нехватки сил. Лежала и буквально помирала на бетонном полу. И эта надзирательница зашла к ней в камеру (что опять же запрещено), застелила ее кровать и переложила Рэдс на нее. Рэдс оценила подобный широкий жест. И возвела этого офицера в ранг любимиц. Понять-то я поняла, только все равно не считаю, что была неправа. В конце концов, Марсия меня практически подставила, не предупредив, что кнопка существует только для самых экстренных случаев.

Ее настоящее имя – Кимберли, она чуть старше меня. Приветствовала она меня крайне неоднозначной фразой:

– Тебе будет нормально со мной жить. Потому что жить со мной – это как жить с мужчиной.

«Ну шикарно», – подумала я. Вспомнила свою жизнь с мужчиной. Не самая веселая перспектива. И ассоциация так себе. Но на самом деле все оказалось лучше, чем я ожидала. Во-первых, Рэдс за десять лет отсидки в этой тюрьме закупилась множеством парфюмированных масел, которые здесь продавались до пандемии. И все запахи были мужские. Но при этом не резкие, а очень даже приятные. Во-вторых, она на удивление хорошо и заботливо ко мне относится. Опуская тот факт, что она обладает небольшим букетом каких-то психических болезней и является – кто бы сомневался – лесбиянкой. И да, она является одним из лидеров трех группировок блока, верховодит среди афроамериканок. Я еще подумала, что мне везет на представителей «дворянства» в американских тюрьмах: то «дочка сингапурского короля» мисс Ли, то вполне себе знакомая с сильными мира сего Пегги Фулфорд, то цепкий интерес ко мне от Бэбо. И вот теперь проживаю в камере с одной из местных «цариц».

Впрочем, плюсы в ее положении, связях и хорошем отношении ко мне явно есть. После того как я рассказала, как мне сложно тут с питанием и проблемами с ногой, она сначала просто понимающе покивала. Наблюдала, как я каждый день занимаюсь спортом, разминаю ногу. И через пару дней по своим каналам достала для меня целый бумажный пакет арахисового масла. Арахисового масла! Богатого белком, в котором я так нуждаюсь! Как же я была счастлива, когда она мне его презентовала! Еще через пару дней она смогла меня вновь удивить. Несколько дней подряд через знакомых она получала пакет свежих яблок для меня. Немного еще осталось, я не съедаю все сразу, экономлю. Сижу, уминаю яблоко с арахисовой пастой и чувствую себя счастливейшим человеком на Земле. А Рэдс смотрит на меня и посмеивается. Но я тоже была ей небесполезна.

В тюрьме работала ее девушка – Мари. Мари трудилась на кухне (вот через кого она добыла арахисовое масло!). Как раз из тех волонтеров «за доллар в час». Зато они проводят много времени вне камеры. Рэдс должна скоро выходить, и она очень переживает, как ее любовь тут останется без нее. Люди как люди. Рэдс заметила, что я иногда пишу стихи, и попросила написать несколько виршей для ее девушки. Она очень хотела нестандартно признаться в своих чувствах, показать, как она ценит ее, как любит. Я не могла отказать. Рэдс очень рада. Полное имя девушки Рэдс – Мариселла. Опять не самые приятные для меня ассоциации. Но об этом я благоразумно решила умолчать. Она, в свою очередь, смогла передать своей пассии какие-то блюда, которые подаются исключительно в офицерской столовой. На самом деле это самые милые отношения, которые я видела в американских тюрьмах. Они сидят не только в разных камерах, но и в разных зданиях, но придумали систему общения светом лампы для чтения книг, миганиями и прочими ухищрениями.

24

Каждый раз, когда я думаю, что меня уже невозможно ничем удивить, тюрьма подкидывает новые ситуации и приключения. Иногда это вносит разнообразие в повседневную рутину. Иногда я теряюсь в днях, потому что происходит одно и то же. Или не происходит одного и того же. Какие-то дни вовсе выпадают из памяти, просто потому что они похожи, как близнецы. Но есть и памятные события. Вот на днях из-под дверей камеры полез какой-то ужасно едкий запах. Прямо как будто дымком полез. Глаза начали слезиться, мы с Рэдс побежали затыкать все щели чем придется. Ползаем на карачках, кашляем, задыхаемся, слезы идут бесконечным потоком. Оказывается, одна заключенная спродюсировала подобный перформанс для нашего блока. Она рассталась с девушкой, которая была ее соседкой. Попросила их расселить. Диалог, по пересказу, был емкий, но продуктивный.

– Расселите нас.

– Нет!

– Расселите. Мы расстались и больше не можем жить вместе.

– Ваши проблемы.

– Но мы ведь подеремся.

– Ну давайте. Ты же знаешь, что за это будет.

Девушка оказалась решительной и свою угрозу выполнила в тот же день. Охрана ответила такой же решительностью и последовательностью. И решила сдобрить атмосферу щедрыми порциями баллончиков с перечным газом. Обе драчуньи получили путевку в «ботинок». Все остальные получили хорошее такое увлажнение лица солеными слезами и кашель на часы, а также отсутствие возможности выйти на свой долгожданный перерыв на час. Но ходят слухи, что их все-таки расселят по возвращении. Драчливую девушку зовут Анабэль. Не уверена, что видела ее…

Рэдс завтра выходит. Увы, наши отношения чуть ухудшились. Ее девушка увидела меня и заревновала. Раньше Рэдс жила с кузиной, и у Мариселлы не было причин волноваться. Потом они разругались, и место кузины заняла я, та самая русская, на которую «заглядывается» сама Бэбо. К тому же, по слухам, Бэбо тоже не в восторге, что я живу с лидером одной из группировок, и намеренно старается поскорее освободить меня от компании Рэдс. Учитывая, что девушка моей соседки, Мариселла, – латиноамериканка, она «ходит под Бэбо». Неизвестно, что она или ее подручные ей про меня наплели. Но мне стали приходить записки с угрозами и оскорблениями. И тут уж я предъявила Рэдс по полной программе. Я ей сказала, что она меня в это втянула. Пусть постарается объяснить своей даме сердца, что я на Рэдс нисколько не претендую, равно как и она на меня. Почему я должна испытывать дискомфорт из-за чьей-то ревности? Дикость какая-то. Пусть разбирается со своей женщиной сама. Я человек деликатный и воспитанный, но есть моменты, когда это стоит отбросить и пояснить, что подобное отношение к себе я терпеть не собираюсь. И не стесняться в выражениях. Мне даже несколько обидно как женщине вполне себе привлекательной. Стоит отметить, что Рэдс – далеко не первая леди на деревне, могли бы приписать мне отношения с кем-то и попривлекательнее. Другое дело, что меня это не интересует, но все-таки. Есть в этом что-то оскорбительное.

С отношениями здесь вообще свои заморочки. Наверное, это естественно. Если знаешь, что проведешь тут лет десять как минимум, то приходишь к этому. С оговоркой, что все лесбиянки, которых я здесь встречала, были таковыми еще до тюрьмы. Или же бисексуалками. По разным причинам, тут нет общего знаменателя. У той же Рэдс был один опыт с мужчиной. Самый первый. Насильственный. Я выслушала ее историю и сразу постаралась забыть. Но тут я узнала про понятие «семьи» в тюрьме. Нет, это не истории в духе дона Корлеоне. Основные позиции поддаются простой логике. Те, кто постарше – это «дедушки» и «бабушки». То есть «дедушки» – это лесбиянки, выполняющие мужскую функцию, так называемые альфы. «Бабушки» – те, кто выполняет женскую функцию. «Мамы», «папы», «сыновья» и «дочери» определяются как по той же схеме, так и по иерархии распределения власти в тюрьме. Правда, есть и совершенно странные вещи, а точнее роли. Такие роли, как «кошки» и «собаки». В качестве посуды мы используем пластиковые контейнеры, которые продают в тюремном магазине. И как-то, проходя мимо камеры, я увидела страшную, вопиющую, тошнотворную картину. Контейнер с водой на полу. Девушка стоит на четвереньках и пьет оттуда воду. При этом выгибаясь и двигаясь как кошка. Наверное, это одно из самых жутких унижений, которые я когда-либо видела. А если даже предположить, что есть те, кому это нравится… Нет. Не хочу даже предполагать. Есть в этом что-то такое грязное, от чего хочется поскорее помыться.

Работа Бэбо в тюрьме заключается в том, что она парафинит полы в секции воском. Те, кто жил в тюрьме достаточно давно, имел доступ к воску. И она начищала полы до такого состояния, что они блестели как мрамор. Чуть ли не до эффекта отражения. Из-за воскового покрытия к полу не прилипала пыль и всякая дрянь. Я тоже в свое время натирала полы до блеска. И нередко под пытливым и нетерпеливым взором…

Начало мая, 2016 год. Хьюстон, штат Техас. Я устала. Иногда мне кажется, что Джо просто переигрывает, ему не столько больно и нужна забота, сколько он нашел новый вид мучений для меня – пока он не может меня бить и истязать…

Из-за ранения он проводит все время дома, его практически никто не навещает…

Дохода нет, он зол…

Это мой шанс! Он позволил мне работать. Устроилась менеджером в отделение банка. Есть трудность – кто-то должен возить меня на работу. Звоню очень давней приятельнице, которая живет в Майами. У нее размолвка с женихом… Она готова приехать на несколько недель, возить меня на работу и присматривать за «больным» Джо в мое отсутствие.

Приятельница в печали из-за жениха и каждый день «заливает глаза». Джо этим раздражен. Конфликт… Результат – Джо в тюрьме. Обвинение – нападение с применением смертоносного оружия при отягчающих обстоятельствах.

25

У меня новая соседка. Как и Рэдс, я знала ее до заселения заочно. Это та самая девочка, которая организовала драку с девушкой и «перечный фейерверк» для всего блока. Хулиганка Анабэль. Если в тюрьме у меня сложились довольно приятельские отношения с Присциллой, которую многие боялись по причине довольно жесткого характера, а со мной она была мила и приветлива, то тут подобную роль решила примерить Анабэль. За словом в карман она не лезет, а тумаки для неугодных и вовсе всегда наготове. Вдобавок она страдает эпилептическими припадками, что не добавляет ей спокойствия и гармонии. Со мной она чрезвычайно радушна, зато в общении с другими она порой напоминает накаленную и натянутую струну. Сорвется – и кому-то не поздоровится. Она всегда будто на низком старте, готова к чему-то. К чему – не знает, но готова. Причину подобного отношения ко мне я узнала чуть позже.

Анабэль является «сыном» Бэбо. Вот уж какой приятный сюрприз. Такими темпами меня рано или поздно могут посадить и с самой Бэбо. Чего мне абсолютно не хочется. У нее очень странный взгляд. У меня от него гусиная кожа волнами расходится. Глаза женские, но одновременно есть в них что-то очень маскулинное, властное и не терпящее возражений. Анабэль уже второй раз «мотает срок» в этой тюрьме, так что пользуется тут авторитетом. Еще во время первой отсидки она познакомилась с Бэбо. Несмотря на то, что она старше ее, она является ее «сыном» по каким-то другим иерархическим признакам. Непонятным для меня. Да я и не хочу в этом особо разбираться. Пусть играют в свои игры, меня это никак не должно касаться. Так как с Бэбо у них довольно близкие отношения, периодически они общаются через дверь камеры. Так что теперь я не только слышу от других о Бэбо, но и слышу саму ее довольно часто. Честно говоря, меня это все больше раздражает. Разговоры, что Бэбо готовится к нашей свадьбе, смешки со слоганами «Бэбо любит Рашу». Дурдом какой-то. Я с пониманием отношусь к людям нетрадиционной ориентации, но не приемлю насилия в любом виде. Даже в виде постоянных слухов. Я знаю, что такое явление называется «сталкинг», – и надо придумать, как выйти из этой крайне неприятной ситуации.

От всех этих грязных сплетен меня спасает общение с соотечественницей, Машей Бутиной. Она прошла через схожие обстоятельства, что и я. В июле 2018 года ее задержали американские власти, правда, не в другой стране, а в США, где она проходила учебу в магистратуре. Ее осудили на 18 месяцев за то, что она якобы работала в качестве агента иностранного государства. Конечно же, прямых доказательств не было. Ее адвокат был уверен, что из-за отсутствия прямых доказательств все ее дело – не больше чем фикция и результат ложного следа органов. Однако это не помешало американскому суду вынести приговор вопреки всякой здравой логике. Моя соседка из России написала ей, как только узнала о моей ситуации. И мы смогли выйти на видеосвязь во время моего «законного свободного часа». Просто удивительно, как мне не отказали в этом общении, учитывая все препоны, которые мне тут постоянно приходится преодолевать. У нас с ней много пересечений. Так же, как и я, она успела вволю насладиться «гостеприимством» Александрии и побывать не в одной, а в целом ряде тюрем. У нее тоже были проблемы с питанием, провокациями охранников и властей, ей также пришлось пережить пытки и унижения. Она так же, как и я, приверженница занятий спортом. Наконец-то появились совпадения, которые меня не пугают. Общение с ней – настоящая отрада для меня. Ей удалось пережить весь этот кошмар, вернуться домой – в Россию, заниматься общественно полезным делом. Она меня подбадривает. Сообщает новости о внешнем мире. Убеждает меня не поддаваться тлетворному влиянию тюрьмы, держать голову высоко, не уступать провокациям. Рассказывает, чем она занимается, дает советы, чем я могу заняться после выхода из тюрьмы. Обещает помочь. И я ей верю. Просто верю. Потому что даже от разговоров с ней на расстоянии тысяч километров мне становится легче. И расправляются плечи.

В тюрьме очень легко впасть в уныние. Сомнение. Разочарование в себе. Есть такой вид бессонницы, когда люди не могут уснуть из-за огромного роя мыслей в голове – анализ дня прошедшего, ожидания на день будущий, мысли о том, что бы ты могла сделать, но не сделала. Великое множество мыслей. А тут этот рой налетает не только перед сном, он будто постоянно обитает где-то недалеко и радуется каждой возможности напасть на тебя. И много людей прибегает к методам истребления этого роя не самым чистым путем. С помощью полноценного погружения в тюремный мир, например. Они не понимают, что добровольно ограничивают свой мир до пределов отдельно взятого здания. Занимаются рэкетом. Достают таблетки. Принимают наркотики, занимаются сексом и валяются весь день. Да, рой мыслей их более не донимает, но какой ценой?! Они говорят: «Да чего ты, все о’кей, делай как мы, и тебе станет легче, свободнее, лучше». Но я не хочу. Не для того я пережила весь этот кошмар с мужем и предыдущие тюрьмы, чтобы оступиться именно здесь. Я бы и так не оступилась, но появление Маши вдохнуло в меня еще больше внутренней воли и желания жить. Жить так, как я хочу. Пусть это будет не завтра, не послезавтра, а только когда меня отсюда выпустят. И вот уж тогда ни один из моих дней не пройдет вяло и бездейственно.

26

Анабэль съехала от меня. И мне стало легче дышать. И дело не в ней, хотя она поспособствовала. А в этой самой пресловутой Бэбо.

Мы с Анабэль часто играли в настольные игры в камере. Я привыкла ложиться рано, но она упрашивала меня еще посидеть с ней, поиграть – и я уступала. Ведь она была так добра ко мне. Не так давно я занималась спортом и растянула связку. Боль была дикая, а медицинский департамент, как обычно, беспомощен. Анабэль уступила мне свою нижнюю кровать. Во всех камерах с двухъярусными кроватями мне доставалась верхняя полка, как-то так исторически сложилось. Сама Анабэль спала на полу, пока я выздоравливала. Наверху ей спать нельзя из-за возможного приступа эпилепсии. Это было как-то… благородно, что ли. Правда, чуть позже, когда я уже оклемалась, я узнала, что это Бэбо приказала ей так сделать. Свечку я не держала, может, и врут. Но внешне сама Анабэль была очень любезна. Я всегда стараюсь увидеть в людях хорошие качества, и если мне только так показалось, – пусть. Это неважно. Важны поступки.

Так вот, она меня просила сидеть строго напротив окна на двери камеры, и я уступала такой причуде. Но потом выяснилось, что в это время, в этот самый момент Бэбо рисовала меня. Рисовала она красиво, не спорю. Но вкупе со всеми этими намеками, насмешками и преследованием меня эта ситуация окончательно подтолкнула расставить все точки над «i». Я сопоставила факты, разные другие «причуды» Анабэль и участившиеся «случайные» встречи с Бэбо.

Я выдохнула и вызвала Анабэль на серьезный разговор. И бросила аргументы ей в лицо.

– Мне надоела вся эта ситуация, я ни разу не высказала ни грамма симпатии в адрес Бэбо, почему она продолжает меня преследовать?

– Меня раздражают все эти «неслучайности» – встречи с Бэбо, то, что ее «сына» подселили именно ко мне и множество других.

– Мне не нравятся постоянные шушукания и смешки от других заключенных по поводу нашей «скорой свадьбы», которые уже превратились в записки с оскорблениями и высмеиваниями меня – какого, извините меня, рожна?!

– Вы втянули меня во все это, прекращайте, иначе мне придется принять меры и сообщить офицерам о факте сталкинга или уже близко подбирающегося харассмента.

Анабэль выслушала это молча.

Уж не знаю, что она сказала офицерам, но ее выселили в тот же день.

Теперь я живу одна. Стало легче, но не намного.

Мне пришел журнал National Geographic, выписанный мамой. По стечению обстоятельств, листая его в общей комнате, я открыла страницу со статьей об Ice Caves (Пещера Кристаллов) в Мексике. Ice или Кристалл – это одно из названий амфетамина, как выяснилось. Внимание заключенных было обращено на меня. Я не могла понять, в чем дело…

Оказалось, что я попала пальцем в небо. Как раз в это время по тюрьме активно расходилась невесть откуда взявшаяся партия амфетамина. И на днях одна заключенная погибла. Остановка сердца. В организме – амфетамин. А тут я со своими шутками. Дала новое оружие в руки провокаторш.

Теперь в дополнение к насмешкам, связанным с Бэбо, по секции начали расползаться слухи, что я якобы принимаю наркотики. Решили повернуть ситуацию в свою сторону.

Конечно же, офицеры заинтересовались. Заинтересовались девушкой, которая не проявляла агрессии, жила одна, постоянно занималась спортом и читала книги. Прямо портрет истинной наркоманки. И меня отправили на драг-тест. Естественно, ничего не нашли. Это привело охрану в недоумение и ярость, и на тест потащили поголовно всех. Конечно, потребительницы были скоро выявлены. Распространителей не нашли, они резво сбросили концы в воду. Но «ботинки» заполнились множеством новых постоялиц. Ситуация была непонятной. Я не знала, чего ждать. Новых провокаций, какой-то расправы или чего еще? Судя по накопившемуся опыту, развязка должна была скоро наступить. Но какая?

Более того, мне начали поступать анонимные записки с различными намеками на угрозы в мой адрес.

Вспомнилось, как в одной из тюрем, где не было свободного доступа к бритвенным станкам, мне присылали лезвия. В книгах. Я выписывала книги из библиотеки – и в этих книгах то тут, то там находила самые настоящие лезвия. Острые и холодные. Если у меня их найдут, то я сразу отправлюсь в изолятор. Что это значило? Это была помощь, чтобы я могла защититься в случае опасности? Или же тут намек на то, чтобы я покончила с собой? Говорят, что человеческое терпение довольно гибко и растяжимо, но и оно может дойти до точки невозврата. Эти подставы и провокации подобны средневековой пытке, когда на привязанного заключенного постоянно капала вода – и он в итоге сходил с ума.

Развязка тем не менее наступила. Ко мне подошла подруга Бэбо и предложила мировую. Сказала, что та не хочет проблем с увеличением срока из-за меня. Чтобы я попридержала коней и не ходила жаловаться администрации. Я все равно не могла этого сделать. Никаких доказательств у меня не было. Рисунки Бэбо со мной в главной роли? Это не доказательство, просто художества, в чем проблема. Мое слово против слова Бэбо и ее многочисленных подруг и членов ее большой «семьи». Я ответила, что мне все это неинтересно и я не желаю быть в это втянутой. Все их дела, связанные с наркотиками, меня не касаются и не должны касаться. Что я просто хочу тихо и мирно досидеть свой срок до конца, не втягиваясь в этот мир Содома и Гоморры, который они тут создали. Я понимаю, что Бэбо в этой тюрьме уже давно. С довольно юных лет. Она здесь выросла. Я знаю, что, к примеру, лидер группировки от «белых» даже не хочет выходить из тюрьмы, потому что у нее здесь вся жизнь. Статус. Отношения. Авторитет. Даже бизнес. А на воле она боится оказаться беспомощной – и она не единственная, кто высказывает подобные мысли. Но я-то не такая. Полагаю, мы поняли друг друга, и все потихоньку начало стихать.

Я познакомилась с новой заключенной, Джесси. Она тут совсем недавно. Как и многие новички, первым делом она попала на Марсию. Та великодушно помогла ей быстро израсходовать большую часть средств на тюремном счету.

Наше знакомство было забавным и неловким одновременно. Мой законный час прогулки по общему помещению. Подходит девушка.

– Привет, я Джесси!

– Привет.

– Марсия мне посоветовала с тобой пообщаться, потому что ты тоже любишь спорт и все такое, да?

– Ну да.

– Шикарно! Так вот… – Тут она бросает взгляд на мою грудь, задумывается и выдает с детской непосредственностью: – Какие у тебя маленькие прикольные сисечки!

Я невольно рассмеялась, покраснела, развернулась и пошла в противоположную сторону. Я была не в состоянии продолжать этот диалог, который потерял всякую конструктивность. И смех, и грех. Тюрьма, да, обычное дело, но подача была очень смешная.

На следующий день я сидела за компьютером, она подсела и начала выдавать шутки одну за другой. Причем именно смешные шутки, не саркастичные вирши, столь любимые многими в тюрьме. И я опять начала смеяться. Мы начали общаться. С ней всегда весело. Она искренне удивляется каким-то вещам, уже привычным для меня. И в этом я ей немного завидую – привыкать ко многому все же не стоит, но так спокойнее. Я уже обзавелась парой-тройкой ароматических масел, правда, с женскими ароматами, по примеру Рэдс. В камере у меня было не только всегда чисто, но и ароматно. Джесси очень нравится обстановка моей камеры, и она предлагает съехаться. Я пока не уверена. После всей этой грязи и провокационного общения готова ли я вновь делить быт с человеком? Надо подумать.

27

Мы все-таки съехались, Джесси перебралась ко мне. Пока я ни разу не пожалела. Наверное, она идеальная соседка. Если бы не одно «но». Существует миф, что все – и мужчины, и женщины – легко меняют свои гендерные предпочтения в тюрьме. И становятся сторонниками однополых связей. Но нет. Нет. Во всех моих тюрьмах встречались как гетеросексуалы, так и геи, в том числе трансгендеры, если вспомнить Челси. Но не все, повторяю, не все женщины в тюрьмах – лесбиянки. Однако лично мне везет именно на таких в качестве соседок. Джесси не стала исключением. Она безумно тактильная и постоянно предлагала полежать пообниматься. И я все думала, как бы перевести ее с этих мыслей в некое рациональное зерно. И придумала. Кроме того, что мы сходились в любви к занятиям физкультурой, еще она была духовно развитым человеком. Мы начали подолгу беседовать о христианстве, о Боге, читать вместе Библию. Я тихой сапой, ненавязчиво, стала называть ее “my spiritual sister” – «моей духовной сестрой». И это помогло. Теперь у меня была полноценно идеальная соседка, без бонуса в виде «приставучек».

У Джесси очень непростая история. Она попала в страшную автокатастрофу с дочкой. В результате чего дочь стала инвалидом, а сама Джесси получила серьезные травмы позвоночника. Она долго сидела на обезболивающих. На опиатах. Боли не прекращались, опиаты уже не работали. Она перешла на героин. Когда Джесс попыталась вернуться к одним только опиотикам, у нее это не вышло. В это время произошла трагедия. Один из ее знакомых попросил ее рецепт. Она продала его. И этот человек получил передозировку таблетками, приобретенными по ее рецепту, и умер. Нити расследования быстро привели к ней. Ее судили не только за продажу рецепта, но и за причастность к летальному исходу другого человека. Суд приговорил ее к 15 годам лишения свободы. Десять лет она отсидела в другой тюрьме. Она смогла взять себя в руки, не отчаялась, смогла оплатить себе дистанционные курсы персонального тренера по фитнесу. С оплатой ей помог брат, который владел обширной конопляной плантацией в Калифорнии. Да, там же все легализовано. В итоге она стала сертифицированным персональным тренером. У Джесси даже были группы, которые она обучала. Но в той тюрьме у нее произошел роман с надзирательницей, которая еще и приносила ей какую-то «запрещенную литературу» или что-то вроде того. Так Джесси оказалась в Алабаме.

Ее девушка каждую неделю присылает ей фотографии. Профессиональные снимки. Они помогают сделать наше жилище еще уютнее. Большую фотографию камина мы повесили на стену – и теперь у нас была каминная зала. Удивительно красивое изображение окна, из которого видно море, мы повесили по соседству с настоящим окном. И на него мы смотрим гораздо чаще, чем на настоящее. Джесси, как и я, увлеклась коллажами, и теперь мы делаем их вместе. Мы создаем коллажи, связанные с праздниками, противодействием домашнему насилию, спортом, йогой. А еще Джесси сшила мне подушку – и я радовалась как ребенок. В тюрьмах не предполагаются казенные подушки – техника безопасности, в магазине их не продают, – а тут такое. Я по-детски счастлива. Подушка – первый раз за все время в американской тюрьме. Это просто королевский подарок. Королевским можно назвать и набор ее вещей, который довезли из предыдущей тюрьмы. За десять лет Джесси успела нанести визит нескольким тюрьмам – и разнообразию цветов ее одежды поражался весь блок. Марсия злобно скрипела зубами, но, как говорится, видит око, да зуб неймет.

Я продолжаю общаться с Машей Бутиной. И не зря я ей доверилась. Помимо поддержки, которую она мне оказывает, она не сидит на месте. Она действует. Говорят, и один в поле воин. Я бы дополнила эту поговорку. И один в поле воин, если он воин по духу. И Маша, человек, которого я знаю всего ничего, но который понимает мои проблемы как никто другой, действует. Она написала письмо в качестве представителя Общественной палаты с просьбой освободить меня раньше срока ввиду пандемии, моего состояния здоровья, примерного поведения и моей необходимости на Родине как человека, способного принести немалую пользу активной общественной деятельностью. Так как ее дело вызвало немалый международный резонанс, на это письмо не могли не обратить внимания. Тюремный аппарат Соединенных Штатов подобен трусливому барану в волчьей шкуре. Они безумно боятся огласки и общественного резонанса. Мнят себя всемогущей структурой, но бегут, поджав хвосты, когда становится жарко.

В один из вечеров в нашей секции дежурил один из начальников, мистер Бус, и я подошла к нему и поинтересовалась:

– Мистер Бус, скажите, а вы получили письмо от Общественной палаты?

– Да, получил.

– Возможно ли это реализовать? Я знаю случаи, когда тюремные власти делали исключения ввиду серьезных обстоятельств и люди освобождались раньше.

– Знаете, самое раннее, когда мы сможем вас освободить, – 26 января. Учитывая ряд бюрократических процедур, вы же понимаете?

Я понимала, что мой срок должен был закончиться 29 января. Три дня. Всего лишь или целых три дня? Последнее. Для меня дорога каждая минута. Несмотря на то, что качество моей жизни рядом с Джесси улучшилось, я в тюрьме. И ни на минуту не забываю об этом. Если даже меня освободят на 2 часа раньше, чем это указано в документах, то мой ответ: «Да, давайте уже освобождайте».

28

У меня появились две новые подруги. Одну зовут Кэнди, но в тюрьме она известна как тетя Маргарет. Ей за 50, она одна из самых пожилых в нашей секции. Следуя заветам Хэты, пожилые – самые спокойные и мирные. Даже мисс Ли выделялась на фоне кричащих неандерталок, коих было великое множество в том блоке.

У тети Маргарет очередная трагическая судьба. Когда в Варсе престарелая лесбиянка с грустной улыбкой рассказывала мне разные тюремные истории и предыстории, я поверила не всему. А теперь понимаю: бывает и страшнее. У тети Маргарет умерли все дети, но матерью она быть не перестала. Видимо, есть такие женщины, в которых материнский инстинкт не иссякает. Она любит порой меня погладить по голове, очень тепло и по-матерински. В тюрьме учишься различать прикосновения. И в них есть свои намеки. Полутона. Коннотация. И мне было просто приятно с ней. И вновь в сердце всеми красками цвели надежда и вера в человека. Ведь если при всех самых поганых обстоятельствах, которые может подкинуть жизнь, в тебе сохраняются Вера, Надежда и Любовь, то человек воистину способен на многое.

Вторую подругу зовут Санни. Она живет в соседней камере. Все ее подруги живут на втором этаже – там же, где живет Бэбо. Санни рассказывает, что же происходит на другом этаже. Ввиду карантина мы никогда не пересекаемся с жителями второго этажа. В отличие от своих подруг, она не наркоманка или драгдилерша. Насколько я понимаю. Но я не лезу в эти дела. Подальше от этой дряни. Главное – человек. Санни сильно отличается от всех этих прихвостней и подруг Бэбо. Когда мы находимся в камерах, то общаемся через вентиляцию. Слышимость просто замечательная. Как в хрущевках с тонкими стенами, даже лучше. У нее на все есть собственное мнение, которое она не боится высказывать, даже если оно идет в противовес всей компании. Кстати, она мне и сообщила, что Бэбо перевелась в другую секцию. И у меня словно камень с души упал. Санни, тетя Маргарет и Джесси – три моих краеугольных камня в данный момент, которые помогают мне бороться с унынием и разочарованием от американской полицейской, судебной и тюремной систем.

Если это трио является моей эмоциональной поддержкой, то моими правовыми защитниками являются Маша Бутина и Иван Мельников. Иван – вице-президент российского отделения Международного комитета защиты прав человека. Он написал обращение к Сергею Викторовичу Лаврову с просьбой посодействовать моему освобождению. Также он собирается писать после выборов новому (или старому, кто знает?) президенту США с прошением освободить меня, так как это незаконное удержание человека за решеткой. Я не зря верила и верю в свою страну. В тюрьме четко начинаешь осознавать, какие люди – свои, а какие – нет. Нарабатываешь «чуйку». И все люди из России, которые пытались мне помочь, включая представителей Министерства иностранных дел, вносят лепту в облегчение моего положения. И я им благодарна! Никто из них не давал мне ложных надежд, пусть не всё всегда получалось, но я вижу и знаю, что они прикладывают усилия. И когда я молюсь каждым утром и перед сном, я молюсь и за их здоровье и благополучие.

Не так давно меня вызывала в свой офис мисс Остин, case manager, одна из тех немногих, кто действительно может повлиять на более ранний срок моего освобождения. Я решила, что мистер Бус передал ей сведения о письме и меня ждут приятные новости. Мисс Остин предложила мне на подпись документ, датированный 20 мая 2020 года. В этом документе сообщалось, что я обладала информацией о существовании соглашения между Россией и США – о том, что я могу отбывать срок на территории Российской Федерации, – но я от этого отказалась. Немая сцена. А еще говорят, что это чисто российская тема – подписывать документы задним числом. Нет, в тюремной Америке подобное встречается сплошь и рядом.

– Что? Что вы имеете в виду? В смысле – я могла отбывать срок дома?

– Ну, в некоторых случаях это допускается… Я же вроде тебе об этом говорила, разве нет?

– Разве нет. Вы никогда мне об этом не говорили.

– Ну… В любом случае, подпишите.

– Мисс Остин, это датировано 20 мая, сейчас декабрь. Вы серьезно?

– Послушайте. Если вы это подпишете сейчас, то мы сможем вас освободить в конце декабря.

Конец декабря. Это на месяц раньше минимального срока, обещанного мне мистером Бусом. Конец декабря – это просто немыслимо. Я подписала. При этом я в тот же день написала электронное письмо маме, поставив в копию Марию Бутину, Яли Райта и своего адвоката (которого лично я видела в последний раз в Вирджинии) о том, что подписала документ, датированный маем. Но пошла на этот «компромисс», меня обещали освободить в конце декабря. Я вернулась в камеру одухотворенная и полная надежд. Джесси отнеслась к этому с вежливым скептицизмом. И привычным юмором.

На днях она подарила мне носки, на которых был нанесен знак одной из чакр, заполированный воском, чтобы краска не выстиралась. От обилия чувств я обняла свою духовную сестру. Возможно, мои дела начинают налаживаться. Маша, Иван, новые подруги, скорое освобождение – все это придает мне еще больше сил и надежды. Не может же быть все хуже и хуже. На каждую серую тюрьму Алабамы ведь находится Джесси в ярких одеяниях – значит, и у меня все может быть хорошо! Но я пока не научилась полноценно наслаждаться тем, что имею. Пусть я преодолела свою болезненную зависимость от жестокости и унижений мужа, но горький опыт все еще откликается эхом – за каждым углом может ждать подвох.

Конец сентября, 2016 год. Хьюстон, штат Техас. С момента ареста Джо прошло шесть месяцев. Обвинения в нападениях с него сняты. Его перевели в тюрьму в Арлингтон, штат Вирджиния. Как оказалось, мой супруг был на УДО. Новое обвинение нарушило условия УДО. Джо предстоял еще один суд – формальность, на котором его должны были освободить.

Все эти шесть месяцев я живу одна. Дом практически пуст – продала все, чтобы оплатить адвокатов, оплачивать дом и прочие счета. Я столкнулась с «реальной» жизнью в Америке, от которой супруг меня так активно ограждал. Меня никто не бил уже шесть месяцев… Однако ежедневно Джо звонил из тюрьмы… Кто сказал, что психологическое насилие кто-то отменял? Он не поднимал на меня руку, но лишал меня воли психологически.

Последние шесть месяцев я все больше общаюсь с мамой. Она не знает, что муж – садист. Да и как можно о таком говорить? С кем? Кто поймет? Мама знает, что муж в тюрьме. Она настаивает на моем возвращении в Россию. В одном из телефонных разговоров с Джо я сообщаю, что уезжаю. Он просит, чтобы я привезла его вещи и документы в Вашингтон, DC. Что делать? У меня три чемодана и собака.

Я могу арендовать место хранения в Хьюстоне и оставить его вещи и документы там. Рейсы Хьюстон – Москва есть. Джо настаивает, давит на все возможные чувства: ответственности, жалости, любви… Звоню общему знакомому в Вашингтоне. У него строительный бизнес. Периодически он ездит в Техас по делам. Заезжал и в Хьюстон.

3 октября, 2016 год. Хьюстон, штат Техас. Знакомый из Вашингтона, я, пес Миша и чемоданы все покидаем так не полюбившийся мне Хьюстон на красном арендованном авто. Билет Вашингтон – Москва вместе с документами в сумочке…

29

В конце декабря меня не освободили. Не могу сказать, что я очень удивилась, но разочарование было. Я никак не могу привыкнуть к тому, что тюремная администрация всех американских тюрем, где я была, постоянно меня обманывает. Мне интересно, гниет ли рыба с головы либо действительно маленькие начальнички на своих местах вершат свое, известное только им правосудие.

Но тем не менее меня перевели в карантин. И это уже хороший знак. Хоть какое-то движение в сторону дома. Значит, хотя бы к 29 января меня должны выпустить. Меня перевели в секцию C3. Здесь уже более все отлажено, нежели в том блоке, где нас томили первые две недели. Конечно, время прошло, они должны были выстроить хоть какую-то систему. Теперь выпускают не только в душ, но и в общее помещение на полчаса в день. Иногда раз в два дня. Ну хотя бы так, жаловаться нет смысла, никто не почешется. Моя соседка – мексиканка Марта Тапия. Хорошая подруга Бэбо. Ну кто бы сомневался! Мы поступили с ней в карантин в один день – и спустя почти две недели ее выпустили. Значит, и меня скоро освободят. Я же не болею, не кашляю, не вижу причин держать меня долго.

Здесь очень серьезная проблема с питьевой водой. Это уже действительно похоже на какие-то новые пытки: почему в других секциях нет проблем, а здесь есть? Ее нам не приносят, нужно набирать самой. То есть часть времени из моих получаса в день, а иногда в два дня я занимаюсь тем, что набираю в пластиковую бутылку очень горячую, обжигающую воду. Некипяченой холодной воды тут почему-то не предусмотрено. Потом приходится ждать, пока она остынет, чтобы просто попить. К тому же офицеры почему-то особо нервничают, когда мы набираем воду. Кричат. И недавно я пострадала из-за их нервозности. У меня было восемь бутылочек, в которые я набирала воду. Чтобы была вода на два дня. Офицер внезапно закричала, чтобы я пошевеливалась, я вздрогнула и обожглась. Кипяток вылился мне на руку. Было больно. Но нужно было бежать в камеру прежде, чем меня отправят в «ботинок», а потом, скорее всего, назначат отбытие карантина по новой.

Мне предстояло постирать вещи под ледяной сильно хлорированной водой. Контраст температур обжигал мою раненую руку еще сильнее. Я терла футболку под ледяной водой и плакала. Я знала, что помощи мне не окажут. Мне нужно постирать вещи. Нужно постирать. У меня есть задача, я думала о ней – и этим пыталась превозмочь боль.

Я вернулась в камеру. Рука болела. Я задумалась об обычной жизни, на воле. Люди каждый день пьют чистую воду, будь она бутилированная, фильтрованная, кипяченая, очищенная шунгитом или другими способами и средствами. И не благодарят Бога за это. Пьют и не задумываются, что где-то за океаном в тюрьме у девочки есть всего 20 секунд, чтобы наполнить восемь бутылок огненной водой, чтобы охладить ее и пить в течение следующих двух дней. Потому что из крана идет настолько хлорированная вода, что кожа на руках трескается, а на лице после умывания в течение первых 10 минут никакая подтяжка не нужна. Я бы хотела напомнить абсолютно каждому человеку, насколько он счастлив, наполнен, богат, везуч. Не стоит думать о том, чего у него пока нет. Но стоит подумать о том, что у него уже есть. Почему бы порой не остановиться в погоне за желаемым, осмотреться и сказать: «Спасибо». Я бы обратилась даже к тем, кто не знает, чем будет ужинать сегодня. Слава богу, у тебя, человек, есть руки, ноги, голова, чтобы заработать на этот ужин. И даже те, кто ограничен в физических возможностях, даже им не стоит отчаиваться. Когда-то и я была в инвалидном кресле. У тебя, человек, есть жизнь – и она прекрасна, полна веры, надежды и любви. Благодари, человек, и блага будут подарены тебе. И твоим самым близким.

Хотя тут нет возможности следить за положением дел снаружи, но слухи все равно просачиваются. Особенно такие важные, как инаугурация. Новый президент США – Джо Байден. Однако нас старательно пытались оградить от всякой информации. Выключали телевизоры, не реагировали на возмущения. Четыре дня никого вообще не выпускали из камер, чтобы никто не мог позвонить родственникам и узнать о положении дел либо организовать провокацию.

Я задумалась о равенстве… Какое отношение я, экстрадированная из другой страны, с другого континента, с другой части планеты, имею к инаугурации президента США и всем их национальным беспорядкам на этой почве? Вот вам и равенство! Зато никаких скидок от срока за прохождение тюремных образовательных программ – не гражданка Америки. Уровень лицемерия здесь зашкаливает. Равенство… Права и свободы человека… Демократия…

В период пандемии, когда болезнь могла внезапно напасть на любого, уже даже не до инаугурации – быть бы уверенным, что с близкими все хорошо. Но нет. Более того, охранники издевались над заключенными, насмехались над ними в ответ на просьбы.

– Какая вам разница, вы все равно отбросы общества!

– Вы не более чем помои, от которых социум рад быть изолирован!

– Вы хотите тоже проголосовать? Ну, конечно же, но… стойте… вы же преступники, у вас нет этого права. Так что заткнитесь!

– Что, вы хотите узнать, как там ваши родные? Зачем, вы все равно отсюда не можете ни на что повлиять. Если что с ними случится, то случится… Если уже не случилось.

Это было отвратительно. Грязно. Они будто изливали всю накопившуюся желчь на бедных женщин. Не знаю, может, в эту секцию в охрану набирали самых отборных гадов и отпетых негодяев, которые шли на все, чтобы спровоцировать заключенных, чтобы те задержались в этой тюрьме. Очень на это похоже. Впрочем, я знаю наверняка, что в активный период перед выборами и после них охранники из моей бывшей секции активно провоцировали Пегги Фулфорд. Дама она образованная и в политике, несомненно, сведущая. И охрана затеяла некую игру: у нее спрашивали мнение по какой-то позиции, а потом дружно принимали оппозицию и открыто насмехались над ней. У Пегги хватало характера, чтобы не раздражаться на них, но как же остальные, не столь прожженные люди? Сейчас, когда я сижу в карантине без подруг и постоянных интриг, я наконец-то смогла увидеть картину целиком. Набравшись огромного заряда недоверия к охране еще в Александрии, я пропускала мимо ушей колкости и попытки манипуляций офицеров. А если вспоминать точечно, то да, они были. Я даже была свидетельницей нескольких случаев, когда охрана намеренно провоцировала конфликты с заключенными. Или между заключенными. А потом наказывала тех, кто поддался. Не «закон и порядок», а страх и порядок – вот постулаты, которым следуют некоторые изверги. Конечно, не все такие. Но таких немало. Людей наказывают, запугивают, а такими легче управлять. Все логично. Но это страшная логика.

Впрочем, новости все равно приходили. Были девочки, которые научились читать по губам и вызнали вести о новом президенте. После передали по местному «радио». В миру бывает обычное и сарафанное радио. Здесь же есть вентиляционное и канализационное… Да, оказывается, и так можно. Выходит, что я смотрю телевизор через унитаз. Впрочем, бывают такие передачи и каналы, что и на воле может происходить нечто подобное.

30

Я освободилась…

За три дня до освобождения в моей камере сломался унитаз. Сливы в нем были подобны грохоту приземляющегося рядом с тобой вертолета. Напор воды был такой сильный, что порой казалось, что унитаз расколется. И вот теперь слив стал непрекращающимся. Полдня я провела в нескончаемом шуме. Не вытерпела и позвала надзирателя. Вот, поглядите, послушайте, что творится. У меня уже голова опухла от этого шума. Тем более из-за мощного напора натурально создается эффект сквозняка. Охрана отговорилась тем, что у них нет какой-то запчасти. Что завтра придет мастер и все починит. А пока они решили проблему тем, что просто перекрыли мне воду. «Стальной конь» молчал, а я невольно вспомнила рассказы своей бывшей соседки Марты Тапии, как с помощью него заключенные кончают жизнь самоубийством. Они наматывают простыню на шею, концы кидают в унитаз, нажимают на слив. Из-за крайне мощного напора ломается шея – и самоубийство готово. Еще одна информация, которая мне не нужна, но уже не выйдет из головы. Ужасно.

За два дня до освобождения мастер так и не пришел. Я вновь обратилась к охране, но в тот день дежурил какой-то новенький офицер. Специально или по незнанию, он любезно предложил паковать вещи и переезжать в другой «номер» к заключенной, которая только поступила в тюрьму и отбывает карантин. Где подвох? А подвох в том, что карантин перед освобождением продлят еще на две недели. Ну уж нет! Я наелась вдоволь тюрьмы и не хочу наедаться еще две недели из-за унитаза. Оставшись в своей камере наедине с молчаливым унитазом, я задумалась, как буду выживать до следующего рабочего дня, когда моего «стального коня» отремонтируют. И тут я была благодарна бывшей соседке за то, что она ела майонез и оставила большую пустую банку от него, в которой я теперь хранила дезинфектор.

Непонятные ситуации продолжаются. Почему-то рядом со мной постоянно проходят офицеры с рацией, носящей название walkie-talkie. И линия настроена на диалоги в моем бывшем блоке. Я постоянно слышу, как в моем блоке охранники и заключенные обсуждают меня, мою историю с Бэбо, даже Машу Бутину. Я не понимаю, почему мне везет на такое. Более того, Бэбо периодически приходит работать в наш блок, и каждый раз, проходя мимо, она заглядывает в мою камеру. Это уже просто невероятно. Но я думаю и размышляю: может, она все-таки желает мне добра. Мне вспомнились ситуации, когда ко мне подходили люди «от Бэбо» и настоятельно в разной форме советовали мне не оставаться в стране по завершении срока, в отличие от большинства охранников и тюремной администрации. И это были не угрозы, а именно советы. Даже и не знаю, что думать.

За день до освобождения пришел знакомый офицер и перевел меня в камеру к девушке, которая находилась в карантине столько же, сколько и я. Так что дополнительные две недели уже не маячили передо мной, как дорожный знак на пути машины, у которой отказали тормоза. 40 дней, 40 дней я уже в карантине. Я называю этот срок «40 дней мытарств». Очень по-библейски. Ирония в том, что Америка всегда позиционирует себя как страна верующая. Даже на вечно зеленом долларе насмерть вбита фраза “In God we trust”. Верующая страна, в которой заключенным не дают Библию и отнимают кресты. Да, очень последовательно. У них даже процедура пресловутого индайтмента происходит в соответствии с Откровениями Иоанна о 24 старцах – так же собираются люди, которые голосуют, выдвигать обвинения или нет. 90 дней в блоке E в Александрии. А дальше – каждый раз программы психологического давления на 40 дней. В общей сложности я так провела более года… Могли ли это быть случайные совпадения?

В день освобождения в 6 утра я приняла душ. Я заблаговременно заполнила и отправила request form, чтобы мне разрешили принять душ в этот день. Если бы не «предварительная запись», то я бы выходила на свободу вся пропахшая тюрьмой. А тюрьма пахнет жженым острым перцем. Не знаю почему, но я так чувствовала. Посушила голову и приготовилась к поездке домой. На выход меня вели мимо спортивной площадки, где в данный момент находились девочки из моего бывшего блока. Они меня провожали. Санни, Джесси, мисс Кэнди Маргарет и несколько других приятельниц. Они кричали: «Раша, Раша, тебя наконец освобождают, вперед, Раша!» Я улыбалась. Я была рада их видеть. Но за эти 40 дней в карантине я осознала многое. Как бы я ни радовалась мисс Маргарет, ни смеялась над шутками Санни, ни соскучилась по занятиям спортом, чтению Библии и духовным практикам с Джесси, мной двигала одна мысль: «Бежать, бежать отсюда. Я не хочу провести здесь ни одной лишней минуты. Я тут уже задыхаюсь». Я даже невольно прибавила шаг. Я сочувствовала им. Потому что знала, что они там остаются, некоторые – на очень длительное время. И будут каждый день вновь встречаться с провокациями, манипуляциями и нечистыми на руку людьми. Я вновь вспомнила о лидерше «белой группировки», которая, наоборот, не хотела выходить из тюрьмы. Такая жизнь ее устраивала, это была ее жизнь, ее мир. Не мои – нет, вот и главная разница между нами.

Мы зашли в check-out, пост, где должны были подтвердить, что освобождают именно меня, а не кого-то другого. Женщина в будке вела себя грубо и фамильярно. Она спросила, какой у меня Social Security Number – американский номер социального страхования. Я ответила, что не помню. На что она начала громко кричать и допытываться, как это я могу не помнить. Я ответила, что не живу в Америке и не обязана его помнить. Ответила максимально спокойно. Не хочу вступать в конфликт уже на пороге свободы. Не буду. Кричи сколько влезет. Я сейчас уеду, а ты еще останешься и будешь выливать свое мерзкое настроение на кого-нибудь другого. Я уеду, а тебе придется сюда возвращаться каждый день. Меня немного удивило, что в дверях и по пути мне встретились почти все сотрудники тюрьмы, с которыми я хоть как-то контактировала за год. Даже те, кто работал в других блоках и не должен был быть сейчас здесь. Неважно. Я стояла и смотрела на дверь, через которую лежал мой путь к свободе. Солнце просвечивало через щели. За своей спиной я услышала разговор двух офицеров.

– А чего это она так таращится на эту дверь?

– Да так, смотрит на улицу, видимо.

– Такое ощущение, что она сейчас побежит.

– Ну да, ты будь готов, если что.

Опять провокация, даже на пороге освобождения. Будто бы навязывание мыслей. Нет, я спокойна. Не получится. Два года не получалось, и сейчас у вас не получится. Пока мои документы проверяли, в здание вошли офицеры. Я только собиралась спросить, не забыли ли они мой билет на авиарейс домой, но обратила внимание на их вид. Они не похожи на иммиграционную полицию. Это другие офицеры. В зеленой форме. На ней – логотип тюрьмы Пекин…

Я освободилась.

Ровно для того, чтобы меня в день официального окончания моего срока повезли в другую тюрьму.

31

Окружная тюрьма Пекин

Нас привезли в тюрьму Пекин. Небольшое прямоугольное здание, похожее на ангар или большой амбар, – для тюрьмы крайне маленькое и невзрачное. Везли в небольшом фургоне а-ля «Газель». Обстановка внутри была вполне комфортной, сиденья даже еще пахли свежей кожей. Машина будто только вчера сошла с конвейера. После потасканных коек и вони Алабамы казалось, что я в царской карете. Только вот железные кольца на запястьях здорово портили это впечатление. Охранников было двое, оба мужчины. Внутри меня уже ждали трое попутчиц, которые также направлялись по моему маршруту… Пожилая мексиканка Моника и ее соотечественница помоложе Эсперанса (Надежда по-русски), кубинка Анислэйди. Ощущение «газельки» также создавалось из-за водительских навыков мужчины-охранника. Он явно куда-то спешил. Может, на семейный обед после нашей доставки. Хотя это уже немного сложновато представить. Когда более двух лет почти все люди, которых ты видишь, связаны исключительно с тюрьмой – будь то охранники или заключенные, – то начинаешь забывать, что у кого-то есть своя жизнь и вне этих стен. Сюрреалистичности происходящему добавляла и музыка, которая свободно звучала в машине. В Алабаме о подобном не слышали. Шаг вправо, нота влево – расстрел, как говорится. А тут так приятно было просто слушать музыку и даже не задумываться, о чем та или иная песня. Просто наслаждаться ее журчанием.

Лихач в форме домчала нас за полчаса. Тюрьма располагается в каком-то маленьком городишке. Обычные ее постояльцы – наркоманы и хулиганье со всего округа, которые решили подебоширить после возлияний или просто так. Контингент понятен. По приезде нам выдали униформу и объяснили, что иммиграционная служба приедет за нами примерно через неделю. Довольно вежливо и учтиво, по сравнению с гавкающим персоналом пресловутой Алабамы. Большая часть населения тюрьмы – мужчины. И чтобы дойти до женской секции, нам нужно было пройти по коридорам через мужскую часть. Большая часть стены мужской секции сделана из прозрачного стекла, чтобы надзиратели могли постоянно видеть, чем заняты неспокойные постояльцы. И тут идем мы с девочками вчетвером. Крайне разношерстная компания. «Белоснежка» – я, пожилая Моника с усталым, но гордым взглядом, статная красотка Анислэйди с сотворенной хирургом огромной попой и крайне ухоженная Эсперанса, которая переделкой только одной части тела не ограничилась. Когда мужчины-заключенные увидели нашу четверку, они начали бросаться к стеклам, отложив все дела. Они кричали. Улюлюкали. С разбегу кидались на стекло. Имитировали половой акт. Тут даже прожженная Моника покраснела. Мы, конечно, тоже давно не видели мужчин не в охранной форме. Но даже наполовину столь дикой реакции не выдали бы.

В нашей секции всего четыре девушки – одна темнокожая и три белых. Они с ходу проявили классическое тюремное гостеприимство – предложили напоить кофе. Почему-то во многих тюрьмах есть такая традиция – предложить не воды, чая или чего еще, а всегда кофе. Так как мне выдали новый пластиковый стаканчик, я сразу согласилась. Трудно представить, но эта «посуда» является чуть ли не дефицитом. Как-то в одной из тюрем я месяц пользовалась одним самым дешевым пластиковым стаканчиком. Мне отказывались его менять. Он почернел изнутри. В нем начали появляться дыры, он протекал. Но альтернативы у меня не было. А тут совсем новенький, будто ждет, чтобы его наконец наполнили чем-то горячим.

Также здесь я безумно радуюсь горячей еде. Нормальной горячей еде, не разогретой в микроволновке, которую еще найти надо. Приготовленной. Такой еды я не ела уже года полтора. В связи с пандемией еду не могли заносить те заключенные, которые доставляли ее с кухни до блока. Приносом и раздачей занимались охранники. Их количество не было рассчитано на такую многофункциональность. Им нужно было спуститься, взять контейнеры с едой и разнести по всем камерам, коих было немало. Понятно, что кому-то везло на хотя бы теплую еду. Мне не повезло ни разу. Более того, там были и такие особи, которые подолгу не спускались за едой. Пили кофе или просто прогуливались по секции, всем своим видом показывая, что именно они здесь являются хозяевами положения. А тут – горячая еда. И не один раз в день. Пару раз даже была овсянка. Я уминала ее за обе щеки, как пищу богов. Не помню, когда в последний раз ее ела. А с таким удовольствием – точно ни разу. Никогда не была фанаткой еды, относилась к ее потреблению больше как к необходимости, нежели из-за сильного желания. Но тут я привыкла ценить каждую крошку. Помню, как в детстве удивлялась, почему бабушка так трепетно относилась к каждой крошке хлеба. Она рассказывала, что пережила войну и голод во время нее, но я все равно не понимала. Помню также, как бывший муж всегда очень долго и обстоятельно выбирал фрукты, овощи и прочую еду в супермаркете. Как же меня это раздражало иногда, ну взял вот и пошел – чего там разбирать особо? А теперь я это понимаю. К тому же с третьего дня моего нахождения здесь охрана начала учитывать мои вегетарианские особенности. Так что моя главная радость сейчас – это горячая еда.

32

Я наконец-то смогла сообщить о себе маме. Случилась очередная непонятная ситуация. В каждой тюрьме администрация подкидывает мне малоприятные сюрпризы. И даже здесь. Для того чтобы куда-то позвонить, нужно подать тюремной администрации список необходимых телефонов. Эти номера вносятся в систему, и только тогда можно звонить. У каждого заключенного есть свой идентификационный номер, и перед самим звонком нужно его вводить. Чтобы было понятно, кто сейчас занимает линию. Когда я дала несколько номеров, их должны были внести в базу. И по идее, на следующий день я могла звонить. Но не тут-то было. Звонок не проходил, система отказывала в доступе. Я начала выяснять, в чем же дело. Оказалось, что все номера, данные мной, записали с ошибкой. Абсолютно все. Один – о’кей, бывает, два – уже странновато, но больше – это уже что-то. Умысел или намеренное искажение. Как это назвать – не знаю. Пришлось передавать информацию через мужа Анислэйди, которому она звонила. Я выяснила, что мама уже знала, что меня вывезли из Алабамы, – и успела забить тревогу. Теперь она знает, что со мной все в порядке. Насколько эту ситуацию можно назвать «в порядке». Главное, что и она, и я живы и здоровы. Простые вещи – простые радости.

Удалось добиться прогулки на полчаса. Нас вывели на улицу. Я вдохнула воздуха. И еще. Как приятно. Если можно было хоть минут на пять только вдыхать, не выдыхая. Набрать свежего воздуха в себя и потом контрабандой пронести его в помещение и выдыхать медленно, создавая немного свежести вокруг себя. В здании, в котором мох и сырость устроились намного лучше нас. Городок вокруг нас – сущий кроха. Одна улица на весь город с двумя полосами. Маленькие домики. Крохотный розовый суд напротив тюрьмы. С другой стороны росли какие-то красивые сосны. И я ощутила едва уловимый, но четкий запах водоема. Я произнесла свою догадку вслух. Мое обоняние в очередной раз меня не подвело. Офицер, стоящая рядом, подтвердила мою догадку. Ручей. Эти тридцать минут были чудесны. Но если бы у меня была возможность напиться молчания у ручья, я была бы невероятно счастлива. И я в очередной раз подумала: «Как же хорошо вне Элисвилла, черного пятна на карте Алабамы». Мне было даже не так важно, куда я еду оттуда. Куда важнее и ценнее была мысль, откуда я уезжаю. Прощай, Элисвилл, штат Алабама, я прощаюсь с тобой, стоя на свежем воздухе, а не в тюремных застенках. И когда я буду освобождена, я даже не буду тебе махать. Так что прощай сейчас. И не вспоминай меня.

Вечером шестого дня нам сказали, что завтра за нами приедет иммиграционная служба. В голове возникла мысль, что завтра-то меня отправят домой, но я быстро ее заглушила. Слишком велико было предыдущее разочарование. И правильно сделала.

Нас забирают в другое заведение, где мы будем находиться в ожидании судебного решения, оставят ли нас в стране или депортируют. Оставят в стране? В смысле? Девочки объяснили мне, что подавляющее большинство тех, у кого стоит вопрос о депортации, всеми силами стараются остаться в Америке. К примеру, Анислэйди жила до этого в Америке десять лет, у нее тут муж, ребенок, уезжать она не желает. В момент задержания у нее была грин-карта. Процесс «паспортизации» заморозили, а грин-карту забрали. Американское правительство настолько же щедро раздает свои грин-карты в известной всему мире лотерее, но еще быстрее отбирает их при каждом удобном случае.

По дальнейшему этапу мы поехали той же компанией – Моника, Анислэйди, Эсперанса и я. За нами приехала машина. В этот раз на нас надели только наручники. Нас везли сначала в некий сортировочный центр, где нам должны были выдать новые идентификационные номера. От других заключенных я слышала, что это некое ужасное место. Оказалось, что это всё обычные байки. Обычное здание с парой охранников. Почти по соседству с крохотным городком. Нам дали чистую бутилированную воду и сэндвичи из «Сабвэя». Как бы я ни относилась к фастфуду, но это было похоже на диво дивное. Я сразу вспомнила свою последнюю бутылку колы, которую пила в аэропорту Амстердама. Когда мои руки в наручниках были перевязаны фланелевой рубашкой Хэты и пить приходилось, запрокидывая руки. Эта рубашка и сейчас при мне. Я оценила ценность момента и по глазам Эсперансы, которая отсидела пять лет до этого и смотрела на эти сэндвичи с горячей жадностью и желанием. После холодной тюремной баланды подогретые сэндвичи пошли на ура. По привычке мы их очень экономно запивали водой. После княжеского угощения пошло угощение царское. Охранники сказали, что у них осталась половина шоколадного торта, который они уже не осилят. Они предложили его нам. Стоит ли говорить, что уговаривать нас долго не пришлось. Боже… Это был лучший торт, просто лучший. Внутри него был не какой-то ароматизатор или жиденький молочный шоколад. А настоящие здоровые куски настоящего шоколада, которые приятно разламывались у меня во рту. Хотелось растянуть этот момент как можно дольше.

Офицеры довольно непосредственно с нами общались. Оказалось, что они работали на границе. Были образованными, говорили на нескольких языках. Один из них как раз служил на границе, когда Анислэйди пересекала ее в первой волне беженцев из Кубы в Америку. Они общались то по-английски, то по-испански. Я слушала, но делала вид, что ничего не понимаю. Почему-то во всех тюрьмах у меня складывалась репутация полиглота, человека, говорящего на многих языках. Я не опровергала эту информацию. Но и не подтверждала. Потому что в тюрьме даже твои сильные стороны могут оказаться в итоге твоими уязвимыми местами. Когда мы особо жестоко и беспощадно расправились с тортом, офицеры предложили нам кофе. Настоящий. Не растворимую тюремную бурду, а молотый кофе. Я уже почти почувствовала его запах, терпкий и манящий… но именно в этот момент предательски быстро подъехал автобус с целью забрать нас из этого уютного гнездышка.

Когда мы подходили к автобусу, меня окликнул один из двух офицеров, пожилой.

– Скажите, а на скольких языках вы разговариваете?

Все бы ничего. Нормальный, казалось бы, вопрос. Только вот задал он его почти на чистейшем русском языке.

– Ну, русский и английский. Остальные – что-то здесь услышала, что-то там запомнила, всего понемногу, ничего особенного.

– Знаете, – тут он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза, – нам бы в стране понадобились такие люди.

Опять двадцать пять! Спасибо, но нет. Очень щедрое и, главное, оригинальное предложение. Но нет. Я сижу в автобусе. Нас даже не заковали. Я сыта и довольна. Мы едем в иммиграционный центр. Там уж точно разберутся, что к чему. Мне пора домой.

33

Когда мы зашли в автобус, там уже сидели заключенные. Мужчины. Но за перегородкой, так что нашей безопасности ничего не угрожало. Но рты им никто закрыть не мог. Так что они весьма активно пытались вступить с нами в диалог. Начали спрашивать, откуда мы, откуда я родом. Я сказала своим попутчицам, что не собираюсь разговаривать с криминальными элементами. Анислэйди со смехом ответила, что у нее уже есть один криминальный элемент в жизни и ей его более чем хватает. Мужчин это только раззадоривало.

– Кубанита!

– Русита!

– Бонита!

– Поговори со мной, красотка, давай!

Это было немного забавно, учитывая, что после торта я была в весьма благодушном настроении. Однако что бы было, если бы они были не за железной перегородкой, я не знаю. Ведь с нами был только один офицер. Монике стало крутить желудок. Ей резко поплохело, и нужно было с этим что-то делать. А любая незапланированная остановка, когда ты везешь заключенных, всегда рассматривается как опасное для жизни действие. Для жизни офицера в первую очередь. Потому всегда проще отказать любой просьбе. Однако женщина-офицер с пониманием отнеслась к ситуации. Сначала мы остановились на какой-то заправке, но туалет там был закрыт. Поэтому мы поехали искать дальнейшую возможность. Моника уже сжалась в комок, мы с Анислэйди не знали, чем ей можно помочь. Мужчины не прекращали своих криков и пошлых шуточек. И тут Эсперанса взорвалась. Она продемонстрировала весь свой богатый набор испано-американских ругательств. И мужчины потихоньку умолкли – то ли сочувствуя Монике, то ли от уважения к словесному арсеналу Эсперансы. Мы наконец нашли нужное место. Welcome station, что-то вроде «зеленой остановки». Она есть на въезде практически в каждый штат. Обычно там есть обязательный памятник, характеризующий тот или иной штат, санузел, кафе, зоны отдыха. Сначала я подумала, что у меня дежавю. Но через мгновение вспомнила.

Я уже была здесь! Мы с мужем останавливались именно на ней в 2015 году. Когда переезжали в Техас. Это была шестидневная поездка на «типа моем» «мерседесе», мы останавливались в каждом штате, отдыхали, он рассказывал мне историю штата, чем он примечателен. Это было то время, когда он еще не зашел слишком далеко – и я еще верила, что все у нас получится. Образуется. Он изменится, станет лучше, а я ему в этом помогу. Я даже называла это нашим «мини-медовым месяцем». В этот же день мы остановились в отеле переночевать. А утром он меня обманул. Совсем рядом, в Новом Орлеане, было казино, в которое он очень хотел попасть. Но почему-то не раскрывал свое желание открыто. Он поднял меня со словами, что мы поедем завтракать в другой отель, потому что там шикарно, вкусно и вообще я вот так сказал. «Тебе понравится», – сказал он. Мы подъехали к отелю, оставили машину с собакой на стоянке, предварительно приоткрыв окно в автомобиле. Как только мы позавтракали, он предложил спуститься в казино. Ненадолго. На полчасика максимум. Спустя шесть часов мы вышли. Собака лаяла на всю стоянку. Муж был доволен – он что-то выиграл совсем по мелочи, но, главное, не остался в минусе. А я была рада, что он в хорошем настроении. И думала, как часто я тогда думала: какой же он хороший, наверное, я что-то не так делаю.

Наш женский отряд под бдительным взором сердобольного офицера гордо прошел в туалет. Офицер договорилась, чтобы его для нас полностью освободили на время. Взяла туалетный ангажемент. Моника сразу побежала по делам, а мы зависли. Потому что в туалете висело зеркало в полный рост. В полный рост. Такой роскоши я не видела с момента задержания. В тюрьме, как ни крутись, в этих маленьких и часто затуманенных зеркальцах даже лицо не всегда можно было в деталях разглядеть. В Элисвилле были попытки решить проблему своего целикового отражения. Девочки старались накупить множество маленьких зеркал в тюремном магазине, чтобы сделать из них одно большое. Но ограничение в 25 баксов в неделю и быстрое исчезновение зеркал из продажи довольно быстро свели все усилия на нет. А тут – такое. Контраст неимоверный. Из Элисвилла, где я еле вылезла из сети провокаций и интриг. Из Пекина, где, видимо, решили заменить обои мхом и плесенью, извращенный вариант стиля eco-friendly. Я приезжаю на «зеленую стоянку». Благополучную, чистую, комфортную, вкусно пахнущую. Со свободными, беседующими и смеющимися людьми на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. И тут еще – здоровенное зеркало. Мы стояли и крутились у этого зеркала. Какая женщина нас бы тут не поняла. И офицер также стояла и чуть ли не умилялась нам. Потому что на то мгновение мы все превратились в очень юных девочек, которые высматривают изменения в себе по ходу взросления.

– Ой, да я схуднула килограмм на десять, наверное!

– А руки у меня все такие же здоровые остались!

– А классные у меня ножки все-таки, даже тюрьма такое богатство испортить не в состоянии!

– Песочные часы. Я добилась этого! Главное, еще в талии не набрать.

– Брови! Что с моими бровями? Кошмар какой…

– Смотрите, у меня прямо кости выпирают!

Девчонки есть девчонки. Офицер, казалось, была несколько удивлена. Все-таки она везла заключенных, а тут вот какие они оказались. Впрочем, тут ничего удивительного – ни одна из нас не была закоренелой уголовницей. Моника оказалась в крайне сложной финансовой ситуации. И ее путем запугиваний и угроз заставили перевезти наркотики в США. Раньше она никогда подобным не занималась. И ее задержали мгновенно. Оказалось, что картелю требовалось найти «козла отпущения», чтобы полиция подумала, что закрыла один из постоянных источников перевозок. Эсперанса также была замешана в деле с наркотиками, но косвенно. Через бывшего мужа. Она пошла по той же статье, что и я, по якобы предварительному сговору. У Анислэйди был самый маленький срок среди нас – шесть месяцев – за предварительный сговор в отмывании денег. Там тоже без мужа не обошлось.

Офицер дала нам достаточно времени, не торопила. Затем мы загрузились в автобус и поехали дальше. Какой же красивый штат Луизиана. Природа просто умопомрачительная, много деревьев, озер. Многие из них, правда, оккупировали крокодилы. В штате множество мостов самых разнообразных видов. Уже вечереет, и повсюду горят уютные огни домов. Мимо проезжают машины, в которых люди смеются, качают головой в такт музыке, ругаются, целуются. Живут. Вот она, жизнь, только руку протяни. Я касаюсь рукой стекла. И чувствую, что надежда во мне крепнет и не оставляет меня. И это хорошо.

34

В тюрьму мы приехали примерно в час ночи. Сначала мне показалось, что мы подъезжаем к каким-то невысоким домикам. Вблизи оказалось, что это склад, в котором нам предстояло жить. Приступили к оформлению. Оформляли с толком, с расстановкой, никуда не спешили. Часа три. Выдали униформу. Желтую – мне, Монике и Анислэйди, красную – Эсперансе. Цвета обозначают уровень опасности. Также бывают оранжевые и синие униформы, но нам, уголовникам, они не предназначались, а выдавались тем, за чьими плечами были административные или иммиграционные правонарушения. Желтый – низкий уровень возможной агрессии, красный – высокий. Видимо, Эсперанса могла не только выкрикивать угрозы, но и исполнять их. Еще мне выдали махровое полотенце. Чистое и белое. Маленькое счастье. Затем, после тонн исписанных бумаг и отредактированных файлов, мы отправились по камерам. Моника поселилась с Эсперансой, Анислэйди стала моей соседкой. Красивое имя все-таки. Оказывается, всем девочкам в их семье к окончанию имени всегда добавляют «лэйди». И так и прописывают в паспорте.

Обстановка ничем не отличается от аналогичной в Элисвилле, только стены железные, потому что это склад. На следующий день приехали офицеры из иммиграционной службы. Они принесли весть, после которой в стародавние времена было принято отрубать гонцу голову. Они сообщили, что у меня нет паспортов для выезда из страны. Хотелось иронично спросить, не нанять ли мне сыщика для их нахождения, но я вовремя прикусила язык. Один из офицеров представил мне документы на подпись на закрытие моего иммиграционного дела. Мне нужно их подписать, выразить согласие с тем, что я покидаю страну. После чего начнется поиск моих паспортов. Если они не будут найдены, то посольство выпишет мне свидетельство на выезд. Я уже собиралась читать и подписывать документы, как офицер завел до боли знакомую мне песню. Что я могу остаться в Соединенных Штатах. В этот раз как жертва домашнего насилия от гражданина Америки – оказывается, это дает мне право получить официальное гражданство. Я вежливо отказалась. И предложила сразу заявить о пропаже документов. Я могу пошагово предсказать эту историю: они объявляют документы в розыск, очень активно их ищут еще полгода и ничего не находят в итоге. Нет, спасибо. Хватит с меня оттяжек времени. Но это все непросто. Из-за того, что еще в Финляндии при задержании у меня изъяли российский паспорт, мне предстояло доказать, что я являюсь гражданкой Российской Федерации. А это сулит множество бумажной волокиты, проверок и доказательств. Бюрократия не имеет национальности.

Вдобавок ко всей нездоровой тюремной обстановке появились сложности коммунального характера. В штате произошло какое-то стихийное бедствие, из-за чего в тюрьме отключили воду и электричество. Это привело к уменьшению количества еды, невозможности принять душ и смыть воду в унитазе, не работают кондиционер, микроволновка, вытяжка, и множество прочих неприятных бонусов. Как назло, именно в день исчезновения воды мы с Анислэйди отдали свое постельное белье в прачечную. Его не постирали, но и обратно не вернули. Мы с Анислэйди первые несколько дней спали на бетонном полу на матрасах, потому что от металлических стен рядом с кроватью шел жуткий холод. Также нам выдают литр питьевой воды в день на человека. Один литр. Мое состояние резко ухудшилось, бросало то в жар, то в холод. Когда через два дня вода начала немного капать из-под крана, я насобирала ее во что могла. Я попросилась выйти в душ, чтобы вылить ее на себя и хоть как-то помыться. Острое обоняние в данных обстоятельствах было для меня отнюдь не преимуществом. Кто-то из девочек в приступе жажды решил напиться этой воды из-под крана – и угодил в больницу с расстройством кишечника.

Мне удалось дозвониться до мамы и поведать ей историю с нашим беспокойным заледенелым сном. Она связалась с Генеральным консульством России. Сотрудники консульства среагировали довольно оперативно. Также этой информацией мама поделилась с Фондом защиты национальных ценностей во главе с Максимом Шугалеем. Максим – российский ученый-социолог, автор социологических исследований, политический консультант, юрист. Он пробыл в ливийском плену полтора года, только пару месяцев назад с трудом вернулся на Родину и уже включился в мое дело. Он, как никто другой, знал и понимал, что я была переведена из статуса тюремной заключенной в статус американской пленницы, заложницы. В иммиграционную службу поступил звонок от Фонда с предложением гуманитарной помощи для меня и для моей соседки – обеспечить нас одеялами и простынями. Ответ «иммиграционки» был потрясающий: «Если вы хотите оказать гуманитарную помощь, то окажите ее всей тюрьме». То есть более чем 1000 человек. Полагаю, американская иммиграционная служба и на российском рынке или базаре не затерялась бы.

С едой в тюрьме и так не ахти, но тут руководство побило все нормы скупости. На содержание заключенных конкретно в этой тюрьме тратится около 200 долларов в день. Однако я узнала, что тут нас кормят чуть меньше, чем на доллар в день. За такую сумму в Америке можно купить один чизбургер. Да и то, возможно, придется добавить несколько центов. А питание тут, по идее, трехразовое. Об овощах и фруктах заикаться даже нет смысла. Так что приходится голодать. Потому что далеко не всегда понятно, что такое холодное и смешанное мне принесли. Я вновь и вновь задумываюсь, почему такое происходит. Кто в этом виноват? Руководство тюрьмы, подворовывающие охранники или кто-то выше рангом? Почему людей, чье преступление не доказано или существует множество доказательств их невиновности, зачастую сажают бок о бок с наркоманами, бузотерами, профессиональными лгунами? После этого они станут лучше или, наоборот, наберутся всякой дряни от подобных соседей? Когда ты зачастую мерзнешь, голодаешь и 23 часа из 24 сидишь взаперти, какой человек выйдет из тюрьмы – ты или кто-то другой?

На эти же вопросы меня подтолкнуло недавнее происшествие. Когда мы были на часовой прогулке в общем помещении, одна из офицеров внезапно споткнулась и упала. И все стоят и смотрят. Тюрьма и современные американские законы намертво вбивают людям в голову, что трогать другого человека не стоит. Это сразу расценят как домогательство и добавят еще срока. Я тоже стою. И понимаю, что если подойду и помогу ей, то есть риск получить еще 18 месяцев сверху. Хотя в соответствии с соглашением об экстрадиции выдвинуть обвинения мне могут только спустя 45 дней после освобождения. Но ведь практика уже не раз показала, что для США международное законодательство не писано… Моя реакция опередила мой разум, прежде чем я закончила свою мысль. Я подбежала и помогла ей встать. Я из России, я так воспитана. Если пожилой человек падает, ему нужно помочь. Особенно если у него еще и одышка от чрезмерного веса. Срока мне пока не дали. Но и не думаю, что дадут. Я просто удивляюсь, как далеко решило зайти американское законодательство. Там уже начинает царить абсурд. Ты не можешь помочь человеку, потому что тебя могут за это посадить. Ты не можешь сделать комплимент девушке или парню, потому что тебе могут за это впаять штраф или срок. Все человеческие проявления будто постепенно вытравливаются, чтобы над всем этим насадить железный порядок. Если такими темпами все пойдет и дальше, то и в тюрьмах необходимости не будет. Потому что все вокруг станет тюрьмой, в которой ты боишься хоть как-то проявить сочувствие, симпатию или участие.

35

Проблемы с электричеством кое-как решились. И теперь у нас ноу-хау – нам выдают планшеты на некоторое время. На них можно класть деньги и потом слушать музыку, играть в игры, смотреть фильмы. Но самое главное для меня – это возможность видеосвязи с семьей. Я общаюсь с мамой постоянно, как только могу. Это просто замечательная отдушина. Я стараюсь не слишком волновать ее – и так на нее много всего навалилось. Как и тогда при встрече в финской тюрьме, мы говорим обо всем на свете. Благодаря общению с ней у меня есть возможность вырываться за пределы четырех серых стен и прикоснуться к огромному миру вокруг. К маме приезжали девушки из Фонда психологической помощи, которых прислал Максим Шугалей. Он все же не понаслышке знаком с подобными инцидентами – когда права человека и гражданина нарушаются правительством без доказанной подоплеки. Думаю, что мы с ним поладим, если меня освободят. Нет, не «если», а «когда». Как и с Машей. Приступы малодушия у меня иногда бывают, но я их быстро отметаю. Слишком много уже позади, чтобы останавливаться. От мамы я также узнала, что Иван Мельников уже написал письмо Джо Байдену. Я в нем не ошиблась.

Планшеты – это прекрасно. Но есть одна надзирательница, которая выдает их крайне неохотно, а то и не выдает вовсе. Они все подотчетные, и она – единственная из охраны, кто сильно волнуется, что мы их разобьем, сломаем или что-то вроде этого. Конечно, это же так логично, когда заключенный решает самолично обрубить все связи с внешним миром путем намеренной порчи планшета. Но заключенные быстро поняли, что к чему, и старались не особо возмущаться по этому поводу. Самый страшный человек в тюрьме – это нестрессоустойчивый охранник. Потому что у него есть два оружия – страх и пистолет. И полномочия применить его. Я считаю, что проверка на хладнокровность и стрессоустойчивость – главное, на что должны обращать внимание тюремные работодатели. И те, кто принимает офицеров на должность. От некоторых заключенных я слышала ужасные истории о превышении полномочий. Например, если полицейский в Америке окликнет какого-нибудь бегущего темнокожего мальчонку, а тот не отреагирует, потому что в наушниках, офицер может принять это за неуважение к власти и применить силу. И скорее всего, его оправдают. Не удивлюсь, если в будущем какой-нибудь самодур в американском правительстве предложит закон, по которому подросткам запретят бегать по улицам, потому что это подозрительно и опасно для других пешеходов. Один из самых популярных и растиражированных в обществе юридических законов гласит: твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого. Беда не в самом выражении, а в трактовке. И переходе той границы, за которой кончается все истинно человеческое и вступает во власть чисто формальное.

Я сообщила маме о еще одном важном шаге. Сейчас, когда я нахожусь в крайне подвешенном состоянии, у меня есть возможность подумать о произошедшем и обратить внимание на некоторые штрихи. Где же мой дорогой адвокат Зиммерман в тот момент, когда он так нужен? С тех пор как суд вынес вердикт, я видела его считанное количество раз. Последний раз – в Варсе, когда моя мама практически закидала его сообщениями и требованиями. Ему пришлось ехать на машине до меня два часа, и он был далек от хорошего настроения. Что дало мне повод даже немного позлорадствовать: ах, какой бедный, пришлось прокатиться на машине, чтобы добраться до своего клиента, которого ты так «активно» защищаешь. Вспомнилась ситуация в Александрии, когда одна из заключенных по имени Эйнджел, прачка из блока F, сообщила мне странную информацию. Через своего парня, заключенного, она узнала, что Зиммерман пошел на некую сделку с представителями властей. Якобы если он будет не слишком ретиво меня «защищать», то другому его клиенту здорово скостят срок. В тот момент был разгар «войны» с Мариселлой Флорес, так что я никому особо не доверяла. Это выпало из памяти. Но сейчас я вспомнила.

Как мудро я сделала еще в Финляндии, когда официально передала маме доверенность на ведение всех моих дел и право решать возникающие вопросы от моего имени. Так что она официально уволила моего адвоката. В тот же вечер он ей написал, что сам поражен, почему я еще не дома. Что он всецело сочувствует. Что готов сделать все что угодно, чтобы помочь мне. Спрашивал, чем он может помочь. Вот ведь… Адьос, Зиммерман. Минус один никчемный человек из моей жизни.

Учитывая, что 23 часа мы находимся бок о бок с Анислэйди, мы много общаемся. У нее крайне интересная история заключения. Не наркотики, убийства и прочие непотребства. А мошенничество. Но с нюансами. Была группа людей, две семейные пары – Анислэйди с мужем и их друзья. Ее муж некогда работал в казино. И за время работы он придумал схему, как «позаимствовать» денег со своего места работы. И спустя семь лет он филигранно реализовал свой план. У него получалось тянуть этот поток денег два или три года. Казино «попало» на довольно крупную сумму. План был блестящий, но муж упустил один нюанс, который и стал роковым. Он был уверен, что казино не станет заявлять о факте хищения, потому что там крутилось большое количество нелегальных денег и оно могло само подставить себя в случае обращения в полицию. Но казино обратилось. Без последствий для себя. Возможно и потому, как говорили в фильме «Ванильное небо», что «ответ на 99 вопросов из ста прост – деньги». Их быстро выследили. Анислэйди посадили на короткий срок – шесть месяцев. А ее мужу грозило четыре года. Так как у них был маленький ребенок, то они с трудом смогли договориться об отсрочке. Сначала садилась Анислэйди, после ее выхода муж сразу отправлялся мотать свой срок. Однако из-за вмешательства иммиграционной службы в ее дело она задержалась в тюрьме. Один раз им удалось добиться отсрочки его заключения. Но второй раз отказываются. На горизонте уже маячат социальные службы, попорченная психика маленького ребенка, которого лишили обоих родителей. Казалось бы, к чему жалеть мошенников? Но и тут есть нюанс. Больше половины «позаимствованных» денег они раздавали беднякам, отдавали социальным фондам по поддержке нуждающихся, покупали одежду оставшимся без домов в результате катаклизмов или происшествий. То есть можно назвать их «робин гудами». Или на русский манер – «юриями деточкиными».

36

Нас перевели из карантина в общее помещение. Оно поражает своим размахом. Острое дежавю. Будто вернулась в день приезда в Оклахому. 40 двухъярусных кроватей. Все женщины спят в одном помещении. В конце помещения – ряд туалетов с метровыми перегородками. И ряд душевых также с небольшими перегородками и шторками. Постоянная высокая влажность поставляется в комплекте. Потому что девушки – создания чаще всего чистоплотные и следящие за собой. Поэтому душ работал практически не переставая. Добавим ко всему тот факт, что мы живем в фактическом помещении склада. Металлические не только стены в камерах карантина, но и крыша. И при всяком сильном ветре – а тут погода на это щедра – металлические листы бьются друг о друга с жутким грохотом. И кажется, что ее сейчас снесет. Вдобавок ко всему тут было очень много девушек из Элисвилла. Алабамские заключенные. Стоит ли упоминать, что большинство из них, конечно же, знало Бэбо. А новоприбывшие щедро делились с остальными историей наших «взаимоотношений». Поэтому почти сразу по прибытии я столкнулась с любопытством и неудобными вопросами. Боже, я думала, что это все осталось позади. Но это до сих пор преследует меня. Как говорилось в классическом произведении, ни сна, ни отдыха измученной душе.

В один далеко не прекрасный день по всей Луизиане прошли обширные ливни. Все, что было в сточных ямах, начало подниматься. Нам это не пошло на пользу. Во всех унитазах повсплывали фекалии. Девушки перепрыгивали через комки грязи и прочих радостей и ругались с охраной. Та разводила руками и говорила, что ничего не может сделать. Спустя несколько часов пришла дирекция тюрьмы. И авторитетно посоветовала просто не ходить в туалет. Как говорится, все гениальное просто. Блестящее решение управленца. Даже досок никаких не поставили. Шагаешь по воде, смешанной с мочой и испражнениями. И вновь поклон до пола тебе, мое острое обоняние. Одна из заключенных решила сходить в туалет в стакан, пошла в душ для этого. И кто-то ее сдал. Вот удивительное качество американской системы. Мне, рожденной в СССР и выросшей в России, этого не понять. Об этом можно много говорить и дискутировать, но в общем и целом у нас не принято «стучать». Это считается зазорным, неправильным, постыдным. В Америке же слово «стучать» не обладает негативной коннотацией. За милое дело. Ради поддержания общего порядка. Я слышала, что у заключенных-мужчин с этим строже, но я не могу знать наверняка. Я думаю, что доложившая о происшествии девушка была очень собой довольна. Потому что у всех поголовно отобрали пластиковые стаканчики. 6 часов мы провели без санузла. Без еды и воды. Народ возмущался. К 4-му часу даже самые стойкие уже хотели сходить по-маленькому. Про «по-большому» уже никто и не думал, малой кровью бы отделаться, как говорится. К 5-му часу уровень нечистот начал достигать щиколоток заключенных. Через 6 часов дирекция додумалась до блестящего решения. Оказалось, что через коридор от нас была абсолютно пустая секция. Они отвели нас туда и великодушно позволили сходить в туалет и принять душ. А после нас так же великодушно препроводили в родное пахучее с грязной водой помещение. Я никак не могла взять в толк, почему нас туда попросту не могут переселить? В помещение с работающими туалетом и душем, без плавающих нечистот. Они смогли как-то выкачать основные воды с фекалиями с помощью каких-то служб со шлангами. А оставшиеся шматки грязи и шлака, вооружившись швабрами и химикатами, вычищали заключенные. Естественно, нас не лишили удовольствия наблюдать их работу и подышать отборными едкими химикатами.

Одна из заключенных рассказала занятную историю. Ее мама отбывала здесь срок буквально пару месяцев назад. И они столкнулись с похожей ситуацией. Ее маме пришлось пару дней справлять нужду в мусорный мешок. По выходу из тюрьмы она решила пожаловаться на подобное унижение. В итоге ей предоставили гражданство. Чтобы избежать судебных проволочек. Взаимовыгодный бартер. Страдаешь – и получаешь гражданство. Как просто. И цивилизованно.

Распорядок дня тут не самый удобный. Завтрак подают в 4.30 утра. Отбой – в час ночи. То есть официально на сон отводится три с половиной часа. Конечно, большинство заключенных просто встает, забирает еду и отправляется спать дальше, если они могут спать при шуме. Потому что после официального подъема уже можно было включать музыку, заниматься своими делами, ходить в душ – и были персоналии, которые так и делали. Я же обычно не хочу терять времени и пользуюсь привилегией выйти на часовую прогулку. На свежий воздух. Для прогулок предусмотрены две территории. Одна находится с внутренней стороны тюрьмы. Небольшая территория, окруженная бетонными стенами, с несколькими тренажерами и еще какими-то металлическими конструкциями. Не самое приятное место. Гораздо чаще я посещаю вторую площадку. Тут искусственная трава, два небольших футбольных поля, несколько тренажеров. Нет бетонного забора, вместо него – плетеная железная сетка. За ней видны какие-то дюны, вокруг которых постоянно ездит машина с охраной. И лесок вдали. Если абстрагироваться от железного забора, то можно просто смотреть вдаль и представлять, что ты находишься на свободе. Чем я порой и занимаюсь. А на искусственной траве удобно заниматься йогой. Или просто лежать, раскинув руки-ноги в стороны.

А потом я возвращаюсь обратно – и там уже кипит жизнь. Постоянно либо кто-то принимает душ, либо пританцовывает под музыку из планшета, либо готовит. Как происходит процесс приготовления еды а-ля Лясель:

– Сначала обязательно нужно включить музыку на полную громкость, обязательно латиноамериканскую (большинство заключенных тут – мексиканки).

– Пританцовываешь и подпеваешь.

– Достаешь еду, купленную или оставшуюся с завтрака/обеда/ужина.

– Греешь ее в микроволновке.

– Открываешь пачку «Читос» и перетираешь содержимое в песок.

– Достаешь до максимума горячую еду из микроволновки.

– Посыпаешь ее специями в виде обильно химических ломтиков «читос».

И не беда, что вся еда из-за подобных ароматизаторов имеет практически один и тот же вкус. Главное – что остро и с сахаром, а самое главное – калорийно.

Здесь постоянно присутствуют две охранницы. Девочки дали им кликухи, на которые те, как ни странно, отзывались. Я никак не могу привыкнуть к тому, насколько полярными бывают отношения заключенных и охранниц. Либо это абсолютный холодный металл, через который не пробиться. Либо пошлейшее панибратство, которое, может, и не одобряется, но и не пресекается. Пожилую охранницу называют Грэнни («бабушка»). Молодую называют Бэйби-мама, потому что она беременна. Вот этого я тоже не понимаю – как можно беременной работать в тюрьме, где обстановка далека от здоровой. И где постоянно существует риск физического воздействия. У нее нет официального мужа, и об этом все знают, несмотря на то, что информация о личной жизни офицеров вроде как всегда под запретом. И это дает повод для осуждения злым языкам. Я же продолжаю придерживаться давно выработанной стратегии – подальше от эпицентров слухов и интриг. Если со мной общаются, я отвечаю. Но сама особо не завожу диалогов. Хватит уже с меня всей этой словесной грязи.

37

Я сижу в «камере путешественника». Абсолютно голая грязная камера. Кровати нет. Тоненькая реечка вдоль стены, на которой можно сидеть, упираясь в пол ногами, чтобы не свалиться. Небольшая перегородка рядом с отхожим местом, которое доверху забито туалетной бумагой, фекалиями и стоячей водой. Я сомневаюсь, что здесь в принципе когда-нибудь проводят уборку. Чтобы находиться здесь в хотя бы относительном комфорте, пригодился бы респиратор. Потому что сочетание запахов отходов, мочи и чужого пота создает абсолютно мерзкий коктейль. Но респиратора нет. Как и понимания, когда меня уже повезут в очередной перевалочный пункт. Может, через десять минут. А может, и через пару часов. Поэтому я хожу из стороны в сторону и анализирую, что приключилось со мной в последние несколько дней.

Первым нехорошим звоночком стал затянувшийся конфликт с охранницей Грэнни. По телевизору показали сюжет, в котором нынешний президент Джо Байден называл Путина «киллером». На следующий день часов в 6 утра я разговаривала по телефону с мамой. На звонки дается 10 минут. Каждая минута на счету. Поэтому, когда Грэнни обратилась ко мне во время разговора, я отвлеклась буквально на 10 секунд, что-то ей ответила и вновь вернулась к беседе с мамой. Но она не успокоилась. И продолжила что-то говорить на тему телевизионного сюжета с президентами. Все повышая и повышая голос. Я вновь отвлеклась и спросила: «Вы закончили?» Она замолчала. Но как только я вернулась к трубке, она заголосила вновь. Мое терпение было на пределе. И тут она кинула какую-то хлесткую фразу.

– Вы что, угрожаете мне? – спросила я, глядя ей прямо в глаза.

– Да, я угрожаю тебе, – так же глядя в глаза, ответила она.

И пошел период постоянных придирок с ее стороны. Дошло до того, что она намеренно меня выцепляла из всех и показательно отчитывала по малейшему поводу. Я спрашивала, почему она так себя ведет. Почему она себе такое позволяет. Но в ответ слышала лишь новые замечания и оскорбления. Приехал представитель консульства с новыми документами, и я поделилась с ним своей проблемой. Он связался с руководством тюрьмы. И количество придирок резко сократилось. Однако атмосфера сгущалась. Грэнни была возмущена тем, что я позволила себе нажаловаться, и теперь я постоянно натыкалась на ее свирепый взгляд. Она буквально буравила меня глазами. И дискомфорт от этого испытывала не только я. Настроение в тюрьме распространяется мгновенно. Как вирус. Если кто-то встал не с той ноги, то его настрой может легко перекинуться на добрую половину блока. А тут целый офицер в постоянном напряжении и недовольстве. Поэтому мне пришлось вызвать ее на разговор.

– Вы знаете, нам нужно это прекращать. И вы, и я это понимаем. Я вынуждена перед вами извиниться ради общего блага, – я с трудом выговаривала эти слова, так как извиниться за то, в чем не был виноват, мне было очень сложно.

– О’кей, – она смерила меня взглядом и чуть усмехнулась. – Извинения приняты. – О том, что ей также следует извиниться, речи быть не могло.

И стало полегче. Внешне. Придирки и напряженная атмосфера сошли на нет. Но копать она под меня не перестала. Как-то я услышала ее диалог с иммиграционным офицером.

– Нет, мэм, имя она сменила легально. Тут не подкопаешься.

– Вот черт! – Грэнни пнула стену.

– У нас больше нет легальных оснований удерживать ее здесь. Ее страна выписала ей свидетельство на выезд. У нее уже все в порядке с документами и гражданством.

– Черт, вот черт!

– Никаких других причин ее удерживать не может быть. Только если по медицинским основаниям.

– Но она же здорова… – с сожалением ответила Грэнни.

Я действительно была здорова. Не беря в расчет уже существовавшие проблемы до поступления в тюрьму. Но после подслушанного разговора у меня началась небольшая паранойя. Я сразу вспомнила Челси Мэннинг, ее рассказы о подтравливании еды в тюрьме, то, как она ела только купленную в магазине еду. На некоторое время у меня даже пропал аппетит, я с подозрением рассматривала данную мне еду. Подозрения только усилил другой случай.

Мне сообщили, что скоро я буду уезжать. За сутки до выезда мне должны сделать тест на ковид. Тест мне сделали. Сразу после этого я сообщала по видеосвязи маме радостные новости, и тут в помещение заходят медицинские сотрудники. Опять называют мое имя. Это не те люди, которые брали тест ранее. На униформе у них написано “Memorial Hermann Hospital”. Медсестра достает тест. Я сразу замечаю, что он негерметично, довольно неряшливо упакован. Она просит подойти к ней. Я подхожу, и она без лирических отступлений начинает ковырять этой палкой у меня в носу. Затем достает другую палку и продолжает. Впервые я вижу, чтобы за одно утро сразу делали два теста. Немного ошарашенная, я возвращаюсь к беседе с мамой. Рассказываю ей об этом странном тесте. И шучу: «Наверное, они решили меня заразить». Мама мне ответила: «Ну что ты? Они же не настолько отчаянные». Наверное, нет… Кому придет в голову намеренно заражать человека смертоносным вирусом?

Много, очень много мыслей в голове. В обычной жизни они зачастую мешают уснуть. Ворочаешься, думаешь. Но я учусь раскладывать их по полочкам. Проникать в их суть. При приходе различных мыслей, эмоций и потенциальных реакций я учусь наблюдать за их появлением и отпускаю их. Наблюдаю, когда и как мысли появляются и проплывают мимо. Я представляю себя неподвижной горой, которой не страшны грозы. Лин-чи, также известный как Риндзаи, один из влиятельнейших мастеров школы дзен, рассказывал:

«Когда я был молодым, мне нравилось плавать на лодке. У меня была маленькая лодка: в одиночестве я отправлялся плавать по озеру и мог часами оставаться там. Однажды я сидел с закрытыми глазами и медитировал. Была прекрасная ночь. Какая-то пустая лодка плыла по течению и ударилась о мою. Во мне поднялся гнев! Я открыл глаза и собирался обругать побеспокоившего меня человека, но увидел, что лодка пуста. Моему гневу некуда было двигаться. На кого мне было его выплескивать? Мне ничего не оставалось делать, как вновь закрыть глаза и начать присматриваться к своему гневу. В тот момент, когда я увидел его, я сделал первый шаг на моем Пути.

В эту тихую ночь я подошел к центру внутри себя. Пустая лодка стала моим учителем. С тех пор, если кто-то пытался обидеть меня и во мне поднимался гнев, я смеялся и говорил:

– Эта лодка тоже пуста».

Даже если вокруг меня образуется целый лодочный флот без пассажиров, внутренне я стараюсь улыбаться.

38

Тюрьма Берген, штат Нью-Джерси

Спустя несколько незабываемых часов в пахучей камере за мной приехали сотрудники иммиграционной службы. Меня заковали в цепи с ног до головы. Будто я до сих пор являюсь федеральной заключенной. А по факту я уже свободный человек, которого будто возят по тюрьмам в рамках некой извращенной экскурсии. Меня погрузили в заиндевевший автобус. Буквально. Потому что на подножку автобуса в цепях не заберешься. Меня положили на три пластиковых подмерзших сидения. Всю дорогу я лежала в позе эмбриона, содрогаясь от холода. Мы приехали в аэропорт. Еще постояли, чего-то ждали. Очень хотелось спать, но я боялась заснуть в холоде. Наконец мы вышли из автобуса и пошли к самолету. Раннее утро, на улице еще темно. Там было человек 30 сотрудников. Масочный режим соблюдали далеко не все государственные служащие. Я пыталась возмущаться, узнать, почему меня всю заковали и так ко мне относятся. Но делала я это не очень активно. Мной одолела какая-то слабость. Я решила успокоиться и порисовать. И тут же ко мне подскочила охранница и с силой вырвала ручку. Я натурально обалдела от столь сильной беспричинной агрессии.

– Офицер, назовите свою фамилию. – Хоть шансов было мало, но я решила в будущем составить жалобу на такое поведение.

– У меня написано, глаза включите, – она усмехнулась, будто зная, что у меня плохое зрение.

– Я не вижу, – ответила я. Я видела, что у нее какие-то длинные имя и фамилия, но нечетко.

– Неужели? Ну, ладно. Я офицер Ли, – она уперла руки в боки.

– Зачем вы мне врете? – спросила я. Потом перевела взгляд на мужчину-офицера рядом с ней. Он тоже смотрел на нее. Вид у него был удивленный. Но заступаться за меня, конечно, не стал.

Меня загрузили в самолет. Полетели. Посадка. И в салон загружают добрый десяток заключенных мужчин. Их сажают в задней части салона. И мы летим дальше. Никто не позволил бы им до меня физически дотянуться или что-то кричать. Но всю дорогу я чувствовала их взгляды и желание. Необязательно это видеть – это настолько четко ощущается, что никаких подсказок не надо. Перед вылетом до конечного пункта та самая агрессивная охранница посмотрела на всех нас. Жуя бутерброд и попивая свежезаваренный ароматный кофе.

– Так, нам лететь всего 40 минут. Так что можно им не давать пить. Не умрут уж за 40 минут без жидкости. Так что не стоит беспокоиться. Лучше отдохнем.

По прилету меня встречала делегация из иммиграционной службы Нью-Йорка. US Immigration and Customs Enforcement, сокращенно ICE. На трапе стояла сотрудница с длинными рыжими волосами и лучезарно улыбалась. Она провела меня к машине. Все остальные сотрудники были так же молоды, подтянуты и рафинированно вежливы. С меня сразу же сняли все оковы, спросили, как путешествие, все ли в порядке, хорошо ли я себя чувствую. Настоящие «американские горки» – это не аттракцион в луна-парке. Нет. Это постоянная смена «добрых – злых копов», чередующееся отношение к тебе – то как к подногтевой грязи, то с улыбкой и чуть ли не заискиванием. То в жар, то в холод. Система придумана давно и со многими до сих пор работает. Но я уже была тертым орешком. Ждала подвоха. И дождалась. Все мои вещи повезли в одно место, а меня – в другое. Не в иммиграционный центр, а в окружную тюрьму Берген. Меня заверили, что через три дня меня выпустят. Что уже куплен билет в Россию. Простая формальность. Не более.

В тюрьме мне выдали очередную униформу. Комбинезон болотного цвета. Сегодня я узнала, что комбинезоны выдают уголовникам, а иммигрантам – раздельную униформу. Поставили на место, называется. Будто я еще под следствием, уголовница, а срок тянуть еще пару лет. Но это меня особо не взволновало. Меня волнует другое. У меня ломит тело. Видимо, я простудилась во время перевозки на этих заиндевевших пластиковых креслах. Меня поместили в карантин, потому что мне уезжать через несколько дней. Мнимая забота – чтобы вдруг не подхватила ничего в общем помещении. У меня взяли тест на ковид и отправили в камеру. Я зашла в очередное грязное помещение и рухнула на потертый матрас. Я так устала.

Я проспала часов 10. Когда я проснулась, оказалось, что я проспала свой законный час на перерыв для душа и телефонных звонков. Я была крайне возмущена. Охрана совершает обход каждые 15 минут. И они не удосужились меня разбудить и сообщить, что мой час перерыва начался. Мне ответили, что таковы правила, через 5 минут они закроют дверь в камеру до следующего дня. На мою просьбу сходить в душ они также ответили отказом. Что ж, я не растерялась. Ответила: «Прекрасно». Разделась и начала мыться в раковине. После всех перенесенных унижений в Александрии, после всех strip search – обысков с раздеванием («Нагнитесь, раздвиньте ягодицы, покашляйте») – душ в раковине казался совершенно невинным. Пусть хоть подсматривают, хоть нет. Мне все равно. Я не буду писать жалобы или ругаться. Просто займусь тем, что мне необходимо. После «камерного душа» я прибралась в камере и свалилась обратно в кровать. Тело еще ломит, да и слабость накатила.

Проспала я еще дольше, чем в прошлый раз. Ко мне приехала медсестра, чтобы взять анализ крови. Тут я немного опешила. Два года я всеми правдами и неправдами старалась получить анализ крови. Чтобы узнать уровень гемоглобина, СОЭ и прочие показатели. А тут за два дня до моего отъезда они вдруг обеспокоились. Я опять заподозрила что-то недоброе. Я не пропустила свой перерыв в этот раз. И познакомилась с самым грязным тюремным помещением за все мои путешествия. Это просто какой-то кошмар. Когда охранники совершают обход, пыль из-под их тяжелых ботинок поднимается по всему помещению. Пыльные комки летают по блоку, как перекати-поле в фильмах-вестернах. Слава богу, что я скоро отсюда уеду. Если сюда попадет человек с аллергией на пыль, то ему впору прощаться с жизнью. Дикость какая-то. Душ оказался соответствующим. Обычно заключенные покупали себе резиновые тапочки для походов в душ, меня же всех вещей лишили. И я заходила в душ на цыпочках. Одна из душевых вовсе не работает. Вторая работает, но принимать в ней водные процедуры – то еще удовольствие. Пол скользкий и липкий. По всей площади кабины валяются обмылки от других заключенных. Светлые, темные, большие, маленькие – на любой вкус. Стены тоже в чем-то липком. Сток основательно забит волосами и мокрыми комками пыли. Так что, если принимать этот душ подолгу, уровень воды поднимается, и потом приходится ждать, когда все сольется. Чтобы еще раз помыть ступни и щиколотки.

Сегодня – день моего отъезда. Лежу и жду, пока за мной придут. Сначала пришла медсестра и взяла еще один анализ. Продолжаю лежать и ждать. По документам я уже свободна. Обещанные три дня почти прошли. Билет в Россию на руках. Что может пойти не так?

39

На следующий день я воспользовалась законным правом повозмущаться, почему меня до сих пор не отправили домой. Охрана пыталась отмалчиваться, но я не успокаивалась. В конце концов мне удалось связаться с российским консульством.

– Здравствуйте, я Мира Тэрада, я хотела бы узнать, почему меня до сих пор не вывезли из тюрьмы в аэропорт и не отправили домой? – я пыталась говорить спокойно, хотя внутри вся закипала.

– Здравствуйте. Тут дело такое… Из тюрьмы написали, что вас не вывозят по причине проблем со здоровьем.

– Какие проблемы со здоровьем? Я чувствую себя абсолютно нормально.

– Дело в том, что… Похоже, у вас ковид.

– Что?!

И тут на меня камнем упало озарение. Все петельки связались с крючочками. Разговор надзирательницы Грэнни с иммиграционным офицером, тест в Ляселе из помятой упаковки, ломота в теле, которую я связывала с простудой из-за холодной пластиковой лежанки в автобусе, медсестра с анализом крови. Один к одному. Нет, я не исключаю, что я могла сама подхватить вирус в аэропорту. Или в самолете. Или от одного из офицеров, некоторые из них игнорировали нормы социальной дистанции. Но слишком все сходится. И я же не могу официально никого обвинить. Меня напугала эта ситуация. Неужели бывают такие люди, которым подобное даже в голову может прийти? «Бывают, Мира. Бывают палачи – исполнители приказов системы», – ответила я себе.

Я ничего не знаю толком про этот вирус. Соседок у меня нет. Потому я обратилась к самому адекватному офицеру.

– Скажите, а какая вообще продолжительность у этой болезни?

– Ну, скажем так: тебя не вывезут, пока не придет отрицательный тест.

– А какой инкубационный период?

– Сложно сказать.

Тут подошел его коллега.

– Знаешь, у некоторых положительный результат на вирус сохраняется в течение 90 дней, – ухмыляясь, сказал он.

– Не дождетесь, – ответила я. «90 дней… Попахивает очередной программой психологического давления», – подумала я.

Я сделала запрос в медицинскую структуру по поводу состояния здоровья. Сначала я попыталась добиться экспертизы независимого медика. Мне отказали. Не затрудняясь объяснением причин отказа. К этому моменту мне был нанят иммиграционный адвокат с целью наблюдения за чистотой процедуры депортации, учитывая тот факт, что меня никак не хотели отпускать в Россию. Он запросил мои медицинские документы у тюрьмы и переслал их моей маме. «60 листов, доча, за три дня твоего нахождения там», – сказала мне мама по телефону. Там крайне мало информации относительно здоровья в целом. Большую часть документов занимают описания моих малейших действий. Как у меня сдвигаются брови во время чтения. Периодичность перепадов моего настроения по часам. Также указывается, что я асоциальна. Всю эту информацию они собрали за три дня моего нахождения в Бергене. Тут сразу возникает несколько существенных вопросов:

– Каким образом за три дня они смогли собрать столько деталей? Только если у моего окошка денно и нощно дежурил человек с необычайно острым и цепким взглядом. Либо в моем карантинном одиночном закутке есть скрытые камеры. Причем не одна.

– Как они могут утверждать, что я асоциальна, если я всего лишь дважды на час выходила из камеры и большую часть времени занималась гигиеническими процедурами? А все остальное время сижу одна. Может, мне нужно разговаривать с самой собой, чтобы показаться общительной?

– Почему так мало информации о результатах анализов, о давлении или температуре? Это отчет терапевтической или шпионской организации? Что за игры разума?

Я даже не надеюсь, что узнаю ответы. Но порой для понимания и осознания важнее задать правильные вопросы, нежели получить расплывчатые ответы. Да и нужны ли мне эти ответы? Порой достаточно иметь рядом гида, который тебя проведет через незнакомую ситуацию…

Понимая, что проведу здесь гораздо больше времени, нежели рассчитывала, я решилась убрать общую секцию. Никто этим не занимался, да и явно не собирается заниматься. Я не хочу проводить свое законное время отдыха в пыльном и грязнющем помещении. Как только моя камера открылась на законный час, я сразу же пошла к охране.

– Мне нужны швабра, тряпки и химикаты. Объясняю: сейчас пандемия, я нахожусь в карантине, а у вас тут в помещении бацилла на бацилле и бациллой погоняет. Это опасно как для заключенных, так и для вас. Вон там у вас валяется мешок с мусором – пищевыми отходами, – и никто его до сих пор не убрал. У вас уже мухи летают. Это мерзко! Понимаете? С этим надо что-то делать.

Полагаю, они опешили от моего напора и предложения в целом. Бесплатная рабочая сила, которая сама напрашивается на труд. Мне выдали все, что требовалось. Первым делом я взялась за душевые. Начала с самого мерзкого. Я почти заполнила мусорную урну одними только склизкими тянущимися комками волос из стока. Липкие и скользкие следы на стенах и полу долго сопротивлялись, но я уже была опытным борцом за чистоту. В самом общем помещении я уже боролась только с пылью, грязными следами на полу и мусором, хаотично раскиданным то тут, то там. Масштаб работы был здесь намного больше, но зато было не так мерзко, как в душевых. На такую гуманитарную помощь я потратила большую часть своих законных двух часов за два дня. Зато теперь было не страшно или противно выходить на перерыв. Охрана решила меня отблагодарить. И к обычной порции ужина я получила еще один контейнер. С мясом. Покорнейше благодарю. Сарказм я оценила.

Вот смотрю я сейчас на этот крайне ироничный пищевой подарок и думаю. Какая странная организация порядка во время пандемии. Мы все тут в блоке находимся в карантине. Часть из нас – больные, часть – здоровые. Вот выпускают меня или другую заболевшую на час в общее помещение. После нас выпускают кого-то еще. И они пользуются тем же самым. Теми же душевыми. Теми же телефонными трубками. Той же микроволновкой. Всем тем же, что и мы. Конечно, я тщательно обрызгала все санитайзерами и химикатами. Но это разовая акция. Я же не собираюсь каждый день тратить свой единственный час на уборку всего помещения. И это в стране, которая заявляет всему миру о своем гуманизме и победившей зло демократии. Которая гордится своей якобы идеальной системой правосудия. Которая пытается учить других, как нужно организовывать порядок в своей стране. И где этот хваленый порядок? Я скажу где. Он микробами расползается по помещению и липкой слизью сползает по стенам душевых – вот такой порядок. Я бы, конечно, не хотела, чтобы всем с положительными тестами запретили выходить в принципе. Но можно было бы всех больных выпускать последними за день, а потом обрабатывать помещение после них. А то выходит, что мы невольно принимаем на себя ответственность за здоровье другого человека. Я так не хочу. В отличие от тюремной американской системы, у меня есть понимание слова «совесть». Впрочем, я где-то слышала, что в английском языке такого понятия нет вовсе. Есть слово “conscience”, которое корректно можно перевести как «сознание». А конкретно «совести» я припомнить не могу. Но я в это не верю. Все мы люди, и все способны на эмоциональные проявления, независимо от их наличия в конкретном языке. Если только вдруг мощная пропаганда не навязывает лишь одну парадигму. Но в стране победившей демократии такого же быть не может…

40

После событий с бывшим мужем и всех тюремных мытарств я думала, что меня уже невозможно сломить. Я повидала столько манипуляций и изощренных ментальных пыток, что не представляю, как еще можно меня удивить. Однако никогда не стоит недооценивать человеческую изобретательность. В моем деле описана вся моя история с бывшим супругом. О том, как он выстрелил мне в ногу. О моем отторжении оружия и его боязни. И если уж они сумели накатать 60 страниц о малейших деталях моей физики, то чего им стоило детально изучить мое дело? Примерно неделю назад я буквально вздрогнула от резких звуков – звуков выстрелов. Я подумала, что мне показалось. Но через минуту я их вновь явственно услышала. Сомнений уже быть не могло. Сначала я испугалась, что в блоке произошло какое-то ЧП и охранникам пришлось применить оружие. И действительно, я услышала какие-то отдаленные стоны. И вновь выстрелы. Через полчаса все затихло. Возможно, я бы и забыла про это происшествие. Если бы это не продолжалось каждую ночь. Каждую ночь после отбоя слышатся звуки выстрелов, которые то приближаются, то отдаляются. Судя по качеству звука – аудио или видеозапись с телефона. Дошло до того, что я решила не ложиться спать, потому что ждала, что они вот-вот начнутся. И я не ошиблась. На третью ночь «ночных снайперов» я просто завернулась целиком в одеяло, укрыв голову. И плакала. Потому что они не должны были увидеть мои слезы ни в коем случае. Я поняла, для кого это делается. Но для чего? Мне скоро выходить на свободу. Расчет на то, что я испугаюсь и решу все-таки остаться в стране? Или же что я пойду жаловаться? Да, у меня была такая мысль. Хотелось выйти и настучать по башке тому гению, кто решил так развлекаться. Но я знаю, что последует за этим. Офицеры ответят, что ничего подобного не было. Их больше, их слово против одного моего. Пойдут подозрения в моей психической вменяемости. Пропишут мне насильно какое-нибудь лечение неизвестными препаратами. Я слышала в тюрьме подобные истории – как людей провоцировали и потом диагностировали психологическое расстройство. Поэтому я почти заставила себя не реагировать на это. Медитация… И это сработало! Я научилась засыпать под звуки, которые провоцировали фантомные боли. А с болями в ноге я уже давно научилась справляться. Еще одна маленькая победа хрупкой русской девушки над чудовищной американской системой.

В камеру, которая расположена перпендикулярно к моей, заселили одну молодую девушку. Дженнис. У нее гремучая смесь кровей – итальянская, русская и пуэрториканская. Мы с ней начали общаться. Она ужасно смешная. Других эпитетов не подобрать, иногда от ее шуток я хохочу как сумасшедшая. Сначала она себя позиционировала как сильную, независимую, агрессивную лесбиянку. Но этот лоск довольно быстро сошел, и она уже щебетала, как милейшая девочка. История у нее – как всегда – не самая простая. Ее мама умерла, когда она была еще маленькой. Она живет с отцом, наркоманом и алкоголиком. Он ее втянул в свое окружение, и в результате она была арестована по подозрению в распространении наркотиков. История непростая, но далеко не новая. И очень ладно рассказанная. Впрочем, большую часть времени она шутила и очень смешно ругалась. После всего негатива последних нескольких недель это был для меня настоящий бальзам на душу. Три дня подряд мы общались через двери. Охрана нам нисколько не препятствовала. Я не питала никаких сомнений почему. Спустя три дня ее перевели в другую секцию. Что является исключением для правил содержания в карантине в любой тюрьме. Выстрелы тоже, будто по мановению волшебной палочки, сошли на нет. Но в любом случае я сочувствую Дженнис. И надеюсь, что у нее все сложится хорошо. Как и у меня совсем скоро. Хочу ли я покинуть США? Точный ответ я знала еще пять лет назад.

4 октября, 2016 год. Мчимся по шоссе 66. Знакомый говорит, что ему нужно заехать в Фэрфакс, штат Вирджиния. Я говорю, что мы так не договаривались. На это получаю ответ, что он не спрашивает моего разрешения, он везет меня бесплатно, это ненадолго. Подъехали к многоквартирному дому. Я говорю, что мне нужен туалет. Он кому-то звонит. Поднимаемся. Дверь открывает парень. Я его знаю. Он неприветлив. Очень нервничает. Квартира не обжита. Покрыта пылью. Ванная комната грязная – на полке мужской дезодорант и зубная щетка… Нет зубной пасты… Странно… Выходим из квартиры. Постоялец следует за нами, в руках что-то черное – пакет, сумка? Зачем?

– Через 5 минут поедем, нам нужно с товарищем перетереть, – сказал водитель.

– Мне нужно вывести собаку, – беру Мишу и начинаю отдаляться от мужчин.

Отойдя на расстояние в два многоквартирных дома, Миша остановился. Я обернулась. Буквально спустя минуту со всех сторон на сумасшедшей скорости к мужчинам подъезжают автомобили, из которых выскакивают люди в гражданской одежде и бронежилетах…

«Что происходит? В машине мои и мужа вещи и документы. Нужно забрать», – проносится у меня в голове. Направляюсь в сторону маски-шоу.

– Здравствуйте, – говорю я еще издалека.

– На землю! Вы с ними? – кричит на меня один из людей в жилете.

– У меня собака, – говорю я.

Человек в жилете подходит ко мне, велит лечь на землю лицом вниз, берет Мишин поводок.

Через несколько лет я буду слушать много историй задержаний с участием ФБР. И только тогда я пойму, что со мной обошлись вежливо и «ласково» по сравнению с другими. Но об этом позднее. Миша привязан к фонарному столбу, лает. Мне позволили сесть на бордюр. Вокруг человек 25. Они обыскивают машину, открывают чемоданы, изымают документы и технику, запаковывают изъятое в пластиковые пакеты, пакеты надписывают…

«Какого хрена здесь происходит? Господи, как я хочу домой к маме…» Спустя час меня пригласили в черное тонированное авто на диалог.

– Кто вы? Откуда вы? Зачем вы здесь? Вы знаете этих людей? Откуда? Как давно?

Череда простых вопросов. Я откровенна. Мне не страшно. Я не чувствую опасности рядом с ними. Я знаю, что они не будут меня бить, стрелять в меня. Они на стороне добра и света.

– Значит, вы согласились перевезти кокаин, а трагическая семейная история – ваше алиби? – спросил человек в бронежилете.

– Что? Какой еще кокаин? – Мои глаза превратились в пятирублевые монеты. Мне стало не по себе. Эти люди могут быть на стороне добра, но находятся они в полной тьме, потому что знание – это свет. А судя по сделанным ими выводам, люди в бронежилетах в полном неведении.

Еще спустя час люди в бронежилетах увезли моего попутчика-водителя и постояльца странной квартиры. Вся электроника и документы изъяты с обещанием все вернуть после проверки. Человек в бронежилете нашел гостиницу, где можно поселиться с собакой, и вызвал такси. «Сама любезность», – подумала я. Тремя днями позже мне вернули изъятое и пожелали счастливого пути в Россию.

День вылета в Москву. Аэропорт Даллас. На посадке.

– Вы уверены, что хотите покинуть США? – на посадке в самолет спросил меня сотрудник…

– Да! – с улыбкой сказала я.

Подумалось: «Какая гостеприимная страна. Интересно, они всех спрашивают об этом?»

41

Спустя ровно 30 дней (та-да! Неужто очередная программа давления?) и несколько тестов на ковид наконец я получила отрицательный результат. Брали постоянно по два теста. Один – традиционный, проверка слизистой на этот раз стерильной палочкой. По своему предыдущему опыту теперь я ревностно за этим следила. Второй – нужно было наплевать баночку слюней. Голодом меня тут не морили, но нельзя было сказать, что я была вольна есть и пить в нужном мне количестве. Потому порой просто не хватало влаги, чтобы заполнить баночку, поэтому процесс затягивался и оставлял после себя ощущение сухого рта.

Благодаря регулярным запросам в медицинский департамент, но нерегулярным ответам из него я узнала, что уже спустя две недели у меня был отрицательный тест. По официальной процедуре они должны тут же сообщить об этом иммиграционным офицерам. Далее они должны начать приготовления к моему отъезду – отчетность, билет и прочее. Это занимает максимум десять дней. Однако выяснилось, что еще две недели иммиграционная полиция не делала чуть меньше, чем ничего, с данной информацией. Видимо, они уже боятся, что будут по мне скучать. И чувства эти нисколько не взаимные.

Зато меня наконец перевели из вечной зимы в одиночной камере в общее помещение. Всё традиционно для последних четырех месяцев. Несколько десятков двухъярусных кроватей. Грязь, крепко держащая помещение в объятиях. Раковина в плевках и волосах. Туалеты с камерами, всматривающимися в твои манипуляции на унитазе. Зато здесь металлические душевые с настоящими дверями. Тихий восторг. И нас всего пятеро. Правда, выбрать место мне не дали. Просто отвели к одной из кроватей и сказали, что тут мое место. Вроде они все одинаковые. Или за этим что-то кроется? Да нет, нельзя уже тотально уходить в паранойю. Место как место.

Первым делом я познакомилась с новыми соседками. Одна – мексиканка, которая любит занимать свой досуг рисованием и написанием рэп-текстов. Некоторые она даже зачитывала нам на пробу. Я не специалистка в этом направлении, но мне кажется, что у нее явный талант. Да и любые творческие проявления людей в тюрьмах ложатся бальзамом на мою душу. По мне, творчество – это лучшая сублимация. Оно может эффективно заменять тягу к агрессии или конфликтам. К тому же, создавая что-то, гораздо легче не забыть себя. Напомнить себе, что ты еще тот же кузнец собственного счастья. Потому что ты можешь творить. Она находится тут по какому-то бюрократическому вопросу, скоро ее выпустят, к тому же вся ее семья беспрепятственно и вполне легально живет в Америке. У второй девочки – практически идентичный случай. Тоже мексиканка, тоже давно живет в США. Поругалась с соседкой, та позвонила в полицию, видимо, с запросом, легально ли она обитает в Америке. Такая же бюрократия, тоже скоро на выход. Обе девочки ведут себя тихо и не высовываются. Они только по касательной задевают тюрьму – и обе выглядят совсем «нездешними».

Третья девочка происходит из одной из беднейших стран Африки. Ее зовут Фофана. Она совсем молоденькая, 23 года. Когда мы знакомились, я увидела страх в ее глазах. Причем испугалась она не меня. Это было похоже на страх, возникший давно. И, более того, питаемый до сих пор. Я еще никогда не встречалась с людьми, у которых тревога в глазах смотрится жутко привычно. Мне сразу захотелось с ней поговорить, как-то утешить. Но моя обретенная в тюрьме «толстокожесть» – это обоюдоострый меч. С этим щитом мне легче противостоять манипуляциям, играм с моим разумом, интригам и издевательствам. Но из-за него же мне стало крайне сложно доверять людям. Особенно тем, кого вижу впервые. Прежняя Мира, вероятно, могла поделиться всем чем угодно с таким располагающим человеком, как та же Дженнис. Нынешняя Мира поняла эту игру – и играла в свое удовольствие. Вот почему мой разум почти сразу подавил любое участие к этой девочке. Возможно, позже я оттаю, но поверить кому-то в первый же день знакомства в тюрьме? Нет, не моя история.

Последней же моей соседке чуть больше 40 лет. Но меня сразу в ней что-то оттолкнуло. У нее какое-то длинное имя, но все называют ее Пумой. У нее такой взгляд, будто она сразу пытается обнаружить какой-то твой изъян. Но не для того, чтобы тебя использовать. А чтобы больше поверить в себя. В столь любимых всем миром американских комиксах у персонажа Спайдермена есть такая способность, как «паучье чутье». Когда он заранее чувствует скорое приближение опасности. В американских тюрьмах такое чутье есть у каждого второго, кто пробыл тут не меньше года и держал органы чувств настороже. Только относительно людей. Когда она поздоровалась со мной и зашаркала в сторону, я немного удивилась. Помнится, что в России шаркают ногами только древние старички и старушки либо люди с травмами ног. А она выглядела здоровой и даже по-своему привлекательной женщиной 40 лет. После знакомства я стала начищать помещение, но она не потрудилась даже поднять ноги, когда я мыла пол. Более того, бросила на меня взгляд как на обслуживающий лично ее персонал. Есть два типа людей при добровольной уборке. Одни видят, как старается человек, и помогают ему как могут, пусть даже у них руки-крюки. Другие же начинают думать, что ты готова все мыть и выскребать, в том числе и грязь, которую создают они. Более того, госпожа Пума принялась рассуждать, что она в технички не нанималась, и если уж я так хочу убраться везде, то пусть подожду, пока она не закончит смотреть любимую передачу и встанет со стула. Поэтому ее кровать и залежи пыли под ней остались последним оплотом надежды для грязи общего помещения.

Но гораздо важнее то, что меня наконец-то повели на прогулку. Я услышала пение птиц. Я не слышала птиц два года. Я бегала по площадке, наслаждалась звуками. На следующий день меня снова вывели на прогулку. Я лежу на искусственной колючей траве и делаю йогу. Подняв глаза к крыше спортивной площадки, я увидела радио. И я задаюсь вопросом: действительно ли я слышала птиц? Может, птицы были такими же ненастоящими, как и трава на этой площадке? Вдруг это были звуки радио? Но спустя какое-то время я увидела маленьких живых птичек, вылетающих из-под железных листов крыши. Я испытала такие радость и облегчение, что есть еще что-то живое и настоящее в том искусственном и фальшивом мире, который на протяжении двух лет создавали вокруг меня. Это навело меня на мысли: если ты что-то видишь, слышишь, ощущаешь другими органами чувств, вовсе не значит, что оно реально. Так же, как и если ты чего-то не видишь, это вовсе не означает, что оно не существует.

42

Одна из важнейших привычек, приобретенных в тюрьме, – это составление строгого расписания. Встаю. Зарядка. Гигиенические процедуры. Завтрак. Йога. Чтение книг различных направленностей. Душ. Прогулка. Написание стихов. Порой люди называют это «убиванием времени», я же не согласна с этим выражением. Это рациональное распределение времени. Именно из-за того, что люди не знают, чем себя занять в четырех стенах, и начинаются всяческие интриги, ссоры, недовольства и брюзжание. Яркой иллюстрацией данного тезиса является далеко не грациозная Пума. Она почему-то возомнила себя знатоком всех тюремных обычаев. Она рассказывает всякие байки остальным девочкам, которые ничего не знают о происходящем и начинают верить в ее бредни. Я не вмешиваюсь, но меня это дико раздражает. Пару раз я все-таки не выдержала и заявила, что все это вранье. И получила в ответ дикий взгляд Пумы. Если бы она могла, она бы зашипела. Впрочем, она и зашипела. Только ногами, привычно мерзко шаркая в направлении своей кровати. Пума не из сильных людей. Она из тех, кто уверен лишь в своем единственно правильном мнении, но никогда бы не полезла доказывать его тем, кто сильнее ее. Она постоянно жалуется на мельчайшие вещи. Такая брюзга едва ли будет довольна и целым дворцом для проживания – изъяны, и немалые, найдутся и там. Я тоже могу видеть недостатки. Например, даже при прогулке на свежем воздухе меня порой раздражает близость аэропорта. Все эти улетающие самолеты. С упорной настойчивостью приходит мысль, что в одном из них сейчас должна быть я. Но я вижу и светлое. Свежий воздух, пение птиц, трава, пусть и искусственная. И я еще нашла время, когда можно услышать колокола местной католической церкви. Пусть они не столь монументальные и громкие, как в родной православной, но я им все равно очень рада. И если кто из моих подруг спросит про мои прогулки, я буду рассказывать про птиц и колокола, а не про то, что меня напрягало. Потому что с каждым днем в тюрьме я все больше ценю свободу. А свобода – это и умение видеть свет практически во всем. Я бы и вовсе не обращала на шаркающую даму внимания, если бы не Фофана.

Эта девочка все-таки пробила брешь в моем сердце. Она бежала из страны, где до сих пор царят какие-то древние обычаи. Там принято делать девочкам обрезание. Учитывая, что в ее родной стране царит жуткая антисанитария, многие девочки умирают из-за некорректной операции. И в тот день, когда ее родная бабушка попыталась сделать ей обрезание прямо на дому, из-за того, что Фофана оказала сопротивление, она получила сильные ожоги на руках и решила отправиться в США. В единственную страну, где демократия сильнее всех предрассудков, как это принято считать. Ее задержали практически сразу, она и Америку вне решеток не успела повидать. Решение о ее депортации приняли практически сразу. Но в аэропорту, до ужаса боясь отправляться обратно, она начала оказывать сопротивление. Из-за этого ее вновь отправили в тюрьму. Несмотря на ее очень плохой английский, она понимает Пуму, которая не устает ее запугивать. Мое обостренное чувство справедливости не позволяло терпеть подобное. И так же, как некогда Присцилла и Хэта помогали мне, я взяла своеобразное шефство над Фофаной. Учитывая, что она совсем юридически безграмотна и плохо знает язык, девушка не может объяснить, что в своей стране ей угрожает смертельная опасность. Лео Бускалья сказал: «Ваш талант – это Божий дар вам. Что вы с ним делаете – это уже ваш подарок Богу».

Через очередную request form я добилась доступа для нее в библиотеку. Там я договорилась о том, что она начнет участвовать в образовательной программе для заключенных, закончит определенные курсы – те же английский язык и математику, к примеру. Чтобы она вышла отсюда не беспомощным человеком. Библиотекарь оказалась на удивление радушна. Я рассказала ей историю Фофаны. Запросила контакты общественных организаций, которые оказывают помощь женщинам Африки. Она пообещала связать Фофану с одной из таких организаций. Я надеюсь и верю!

После того, как выяснилось, что я точно здорова и уже нет никаких официальных причин держать меня здесь, наконец началась подготовка документов. Ко мне «на променад» начали заезжать представители ICE. Все так же улыбаясь и понимающе кивая, они продолжают предлагать мне остаться в Америке. С каждым разом они становятся все добрее. А их предложения все более поражают своим размахом.

– Вы были жертвой домашнего насилия со стороны гражданина Соединенных Штатов – значит, вы можете получить полноценное гражданство. Подумайте. Не где-нибудь там, а в самой АМЕРИКЕ! (Этот аргумент за последние два года я уже от кого только не слышала.)

– Вы можете легально перевезти семью в Америку и жить в Майами (вот уже пошло что-то новое).

– Вы образованы, знаете языки, у вас хорошая физическая подготовка – нашей стране нужны такие люди (если за каждый раз, когда я слышала вот эти последние пять слов, мне давали б доллар, я бы уже сколотила неплохое состояние).

– Мира, вы герой, вы в перестрелке защитили человека, пожертвовав ногой. Вы достойны даже получить «Сиреневое сердце» – высшую награду в Штатах за спасение жизни (вот уже пошли конкретные предложения и торговля национальными наградами).

– С вашими навыками мы готовы взять вас работать в Службу национальной безопасности.

На последнем пункте я уже непроизвольно открыла рот. Вот как оно делается, оказывается. Пара лет притеснений, издевательств и унижений в тюрьме – и получаешь место в серьезной государственной структуре. Будто все, что я тут пережила, было своеобразной тренировкой будущего агента. И я с блеском прошла проверку. Такая сильная и готовая. Я не люблю нецензурную лексику, но после подобного издевательского и одновременно высокопоставленного предложения мне хотелось либо рассмеяться, либо отправить таких «предлагателей» в пешее эротическое путешествие. Ладно, я понимаю тех, кто хочет остаться в Америке. Латиноамериканцы, которые здесь зарабатывают гораздо больше, чем в своей стране. Или подобные Фофане – те, в чьих странах царит полнейшее мракобесие и реальная постоянная угроза жизни. Но я-то из России!

Параллельно с приездом дюжих молодцов из ICE продолжается работа на ином уровне. Я наконец-то поняла, почему нас так строго распределяют по определенным местам. Порой я слышала на фоне какие-то диалоги охранников будто из динамиков, но не вслушивалась. На потолке находилась какая-то аппаратура вроде датчиков дыма, камер и еще каких-то металлических коробок. Об их предназначении я не задумывалась. К чему мне лишние гипотезы и возникающие из-за них волнения? Я думала, что эти звуки долетают оттуда. Ну и Бог с ними. Но вчера я впервые села поесть за столик рядом со своей кроватью. Обычно мы располагаемся с едой перед телевизором за игровыми столами. Но в этот раз я решила поесть одна за своим столиком. Над ним висит какая-то старая металлическая коробка. Судя по цвету, когда-то она была белой. Я начала есть и внезапно увидела в небольших дырочках этого сооружения другую коробку, поменьше. Белую, чистую и с красным мигающим светом. Я поняла источник звуков. Пододвинувшись еще ближе, я услышала, как охранники вслух зачитывают выдержки из моего дела. Мою семейную историю. Инцидент с выстрелом в ногу. Обсуждают наши диалоги с мамой по телефону. И как один из офицеров говорит, что я ему нравлюсь и ему бы хотелось, чтобы я осталась в Америке. Я узнала голос, это был довольно симпатичный сержант из нашего блока. Эту схему, видимо, проворачивают во всех тюрьмах Америки. Часть некоего протокола. Подселить к тебе или рядом лесбиянку. Если контакта не выходит, посылают офицера-мужчину, который, по идее, должен быть в твоем вкусе. Провокации идут на всех уровнях. Причем чаще всего настолько тонко, чтобы невозможно было обвинить в каких-либо физических притязаниях в мою сторону. Ты можешь держаться своей позиции и стараться не обращать внимания на провокации. Но когда постоянно слышишь подобное, мысли будто специально подселяют в твою голову. И тогда мнительным людям нет спасения даже во сне, потому что эти мысли окутывают и поглощают их изнутри. С тех пор как они увидели в камеру, что я раскрыла источник звука, они прибавили громкость. И я сижу, слушаю все это. И думаю. Вот ведь негодяи.

Мне сообщили, что билет для меня уже выписан. Но я не ношусь туда-сюда от радости. Сколько раз я уже напрасно радовалась. Так что я живу в привычном режиме. Единственное – теперь я ем с осторожностью – мало ли что они еще придумают. И ничего не говорю соседкам. Говорят, что счастье любит тишину. Не знаю, но я не хочу форсировать события. Мне еще предложили сделать прививку от ковида. Ну конечно. Я так и желаю, чтобы вы мне что-то еще вкалывали. Нет, спасибо.

43

Звуки выстрелов закончились. На зачитывание выдержек из своего дела и диалогов я уже не обращаю внимания. Сотрудникам ICE никак не получается «сломать лед». Но упорство тюремной администрации под стать моему. Недавно к нам в секцию приезжали некие сотрудники. Якобы что-то чинить. Мы расселись по койкам. Когда в помещении появляются мужчины, нам запрещено вставать с кроватей. Поэтому мы сидим и терпеливо ждем, пока они закончат возиться. Мужчины оказались говорливыми. Беседовали они довольно громко. Девочки не обращали особо внимания. Пума, наоборот, вся обратилась в слух. Я тоже хотела заняться рисованием или чем-то еще. Но не смогла. Потому что диалог оказался обо мне.

– Слушай, как там, сделали запрос по этой русской?

– Ну да, но все равно не особо известно, чем она занималась, когда уехала из Штатов. Сменила имя – это официально, да. А чем еще – кто его знает.

– А что там насчет армии, политики?

– Вроде бы и нет. Но эти русские такие скрытные, не узнаешь наверняка. Но был важный момент – наши власти хотят, чтобы она осталась. Она образованная, неглупая и не болтает. Такие кадры не на каждом шагу встретишь.

– А они что?

– А они такие: «Ну, если вам она нужна, то пускай остается, нам все равно».

– Ну да, ну да. Советский Союз никогда не ценил своих людей.

Хороший ход. Сильный. Двух зайцев одним выстрелом. Два основных тезиса, которые замечательно коррелируют между собой.

1. Я не нужна своей стране, меня не ценят, им все равно (раньше уже пытались проиграть этот сценарий со мной).

2. Штаты нуждаются в таком ценном работнике, они-то готовы поддержать мои таланты финансово и карьерно.

Был такой фильм Кристофера Нолана – «Начало», который более корректно переводится как «внедрение». Только там внедряли мысль в голову спящего человека, это из разряда фантастики. Тут же в голову бодрствующего человека перманентно внедряется одна и та же мысль: «Оставайся тут, там тебе делать нечего». Денно и нощно. С краткими передышками для осознания этой самой мысли. Сотрудники ушли, а мысль осталась растворенной в воздухе. И вот уже Пума искоса поглядывает на меня, пока я не вижу. Она-то с радостью готова бы была остаться. Но я уже давно приняла решение. И все мои усилия по преодолению зависимости от мужа-палача, от проявления внешней слабости, все диалоги с моими «тюремными учителями» оказались бы бессмысленными. Я не могу себе этого позволить.

Из плодов «новой меня» стоит отметить и ситуацию с Фофаной. Организация по защите женщин из Африки связалась с ней, библиотекарь не подвела. Они вышли с ней на видеосвязь и приняли решение предоставить ей адвоката, который подаст апелляцию ее дела, поможет Фофане остаться в Соединенных Штатах. И в случае положительного решения эта организация также поможет ей с жильем и поиском работы. Фофана не могла поверить, что все может быть так просто. Она даже не знала, как выразить свою благодарность, просто смотрела на меня подолгу и улыбалась. А я рада ей помогать. Хотя в то же время оцениваю иронию ситуации. Девушке, которая всеми фибрами души хочет остаться в Соединенных Штатах, помогает другая, которую всеми силами хотят оставить, но сама она не желает этого. Действительно, судьба умеет иронизировать. Не все так гладко и просто. Так как Фофана очень молода, пуглива, наивна и легко поддается внушению, то ее нельзя надолго оставлять одну. Потому что на нее сразу набрасывается Пума и начинает своим змеиным языком шипеть, что ничего у Фофаны не выйдет потому-то и потому-то. И снова я прихожу с прогулки и вижу, как у Фофаны глаза на мокром месте, а рядом сидит довольная Пума. Честное слово, имя Гиена ей подошло бы гораздо больше. И я поняла, что пора уже серьезно поговорить. Не с Пумой – там как с гуся вода. Я позвала Фофану с собой на прогулку. Поставила ее перед собой, взяла за плечи, заглянула в глаза и сказала все, что думала. Что ей пора сделать вывод – позволять этой женщине запугивать себя или скинуть ее с шеи. Она боится того, что еще не приключилось и вряд ли уже приключится. Потому что у нее появилось столько помощников, которые не оставят ее в беде. Что она хорошая сильная девушка. Что она должна верить в себя и никого не слушать. Особенно лживую преступницу. И если она сама в себя не поверит, то всей моей веры не хватит. Пора делать выводы. Я не уверена, что она поняла все слова, но посыл она схватила. И уже на следующий день я наблюдала, как она отбивает атаки Пумы, просто уходя в свои дела либо проявлением нежелания общения. Она стала иногда выходить со мной на прогулки, занимается спортом, погрузилась в книги и изучение языка. Я рада за нее. И немножко – за себя. Ее надежды на благополучное развитие дел вполне реальны. Я знаю это. Теперь. Теперь я очень хорошо отличаю настоящие надежды от ложных.

Такие люди, как Пума, – падкие на слабых, коварные, хвастливые и суетливые – есть везде. Но по ним сразу видно, что они собой представляют. Невооруженным взглядом. Поэтому они не так опасны для сильных духом. Гораздо опаснее те, по кому не скажешь, что они агрессивны, жестоки, безжалостны. Как мой бывший муж. Он нравился всем без исключения. Его харизма била всех наповал. «Какой приятный парень», «как тебе повезло с мужем», «прям настоящий мужик», «какой породистый обаятельный мужчина» – подобных реплик я наслушалась с лихвой. Даже моя мама как-то сказала, что мне нужен такой же мужчина, как Джо, только не садист и бузотер. Но как отделить одно от другого?! В случае с Фофаной я преуспела как «спасительница». Но с мужем – нет. У многих из нас бывает такое, без разницы – мужчина, женщина: «Я спасу его, помогу, излечу, со мной он станет другим, исправится». Это ложная надежда. Человек может измениться, только если захочет сам. А он не хотел. И не собирался. Хотя обещал. И не раз.

Ноябрь, 2016 год. Москва.

– Я люблю тебя. Прости меня. Я приеду, и все будет по-другому. Я начну с чистого листа. Я никогда тебя не обижу, – повторял Джо как мантру в частых телефонных разговорах.

«А может, и правда в новой стране, в новом городе, в новом окружении все будет по-другому? Тюрьма меняет людей. Может, он все осознал, выздоровел… Он ведь муж мой. Я люблю его».

А может! А вдруг! А если!..

– Приезжай…

Декабрь, 2016 год – декабрь, 2017 год. Москва – Санкт-Петербург. Я сижу на полу в туалете вся в слезах и ссадинах. Джо пытается открыть дверь…

На следующий день он извиняется. И я его прощаю. Он клянется, что больше в жизни на меня не поднимет руку. Мы переезжаем к маме и отчиму – так будет экономнее. У нас с Джо не так много средств, к тому же он пока не может найти работу. Сначала все идет хорошо. Но через неделю он избивает отчима и уходит. И мы вновь живем отдельно от них. Я нашла подработку для Джо, он преподает единоборства. Язык он практически не учит. Поэтому периодически оказывается зависимым от меня, в том числе и материально, отчего он начинает еще сильнее беситься.

Я смогла найти работу в Санкт-Петербурге, в хорошей международной компании. Некоторое время я живу на два города. Потом мы решаем переехать в Санкт-Петербург. Втроем. Я, Джо и пес. Я вновь нашла работу для Джо, даже лучше, чем в Москве. Я надеюсь, что теперь ему станет лучше и проще. Но нет. Он начинает сильно лениться, много пить и пропускать занятия. У него началась депрессия, Россия ему не нравится. Я уже не знаю, не знаю, что с ним делать. Просто выгнать я его не могу. Ну как я это сделаю?

Джо нашел какие-то курсы. Он говорит, что хочет получить педагогическое образование, чтобы иметь возможность преподавать английский как носитель языка. Кажется, он действительно этим загорелся. После этих курсов компания предлагала трудоустройство в различных странах мира. Это целиком и полностью устроило Джо. Он хочет уехать из России и преподавать английский. Я же думаю, что вот он, шанс. Избавиться от него безболезненно. И оплачиваю ему эти курсы. Но увы, я не самый хитрый человек. Джо понял, что я сама уезжать никуда не собираюсь. Он бросил курсы. И еще раз избил меня.

Я вызвала полицию. Его забрали. Может, он хоть что-то поймет? В 6 утра он приезжает домой. Довольный. Рассказывает, что его даже не посадили в обезьянник. Его посадили на стул в кабинете и сказали:

– Посиди тут до утра. У тебя жена перекипит – и давай возвращайся к ней.

Джо довольно трясет телефоном. «А знаешь, что у меня есть? Номер нашего участкового. Его зовут Сергей. Классный мужик!»

44

День вылета. 20 мая 2021 года

Утро

Я проснулась, сделала зарядку и пошла на пробежку. Затем – душ и гигиенические процедуры. Все как обычно. Поиграли в баскетбол с Фофаной. Она начала улыбаться гораздо чаще. И с каждым броском мяча в корзину будто избавляется от домыслов и сомнений. Затем я почистила свою нынешнюю «планету». Чистота и порядок в помещении. И в голове то же самое.

День

После обеда заходят офицеры и говорят:

– Собирай вещи!

– Что? Правда? – я замерла, не веря в то, что услышала.

– Правда, правда.

Меня охватил мандраж. Я ношусь по помещению, собираю вещи, но стараюсь внутри держать спокойствие. Неужели в этот раз все получится, без разочарований и перевозок в другие тюрьмы?!

– Так, иди прямо по коридору, затем в конце сверни направо. Там сдашь офицеру свои тюремные пожитки. Дальнейшие инструкции он выдаст.

Иду по коридору. Прохожу свою «зеленую милю». Будто в замедленной съемке. Мои шаги отдаются эхом по длинному коридору. Я несу пластиковую коробку со своими вещами внутри. Наверху – зеленое яблоко. Захожу к офицеру. Он дает мне вешалку в черном массивном чехле. Там висят мои вещи, в которых я приехала в эту тюрьму. Мятые и грязноватые. Зато свои. Я переодеваюсь. Собираюсь идти дальше.

– Стойте!

Я замерла.

– Вы не можете взять с собой это яблоко.

– Почему?

– Неважно. Выкидывайте!

– А можно я его съем?

Я на пути к свободе. В грязной, но своей одежде. Скоро я должна полететь домой. Но тут я сделала паузу, чтобы погрызть яблоко. Охранник терпеливо ждет. Затем провожает меня в «камеру путешественников». Там я буду ожидать приезда иммиграционных офицеров. Маленькая скамейка, большие стеклянные окна, кирпичная загородка, из-за которой кокетливо выглядывает забитый до краев унитаз. Я не могу сидеть. Меряю камеру шагами. Считаю их. Отбрасываю в сторону назойливые дежавю. И начинаю петь песни. Народные. Песни группы «Любэ». Всякую попсу. И просто все русские песни, которые я помню. В тот момент, когда я от души орала про коня и про поле, по которому мы с ним пойдем, я расслышала диалог надзирателей из соседнего помещения.

– Что это?

– Да это заключенная, распелась тут.

– О чем поет?

– Не знаю, на каком-то непонятном языке. Шифруется.

Двери камеры открываются. Входит та же женщина, что везла меня в эту тюрьму. Статная фигуристая афроамериканка. Широкие плечи, длинные волосы, накладные ресницы, длиннющие ногти – но при всем хищно-женском фасаде от нее идет какая-то первобытная сила.

– На выход!

Мы едем в машине с ней и ее напарником. Он выглядит более хлипким, чем она. Но кажется, будто они идеально дополняют друг друга. Они включают музыку, напарник подпевает. Он говорит мне: «Улыбайся, едешь домой наконец, не время грустить!» Афроамериканка – за рулем. Водит она филигранно и крайне быстро. Мы едем через Нью-Йорк. В одном из районов поняла, что архитектура домов здесь похожа на ту улицу, где я жила в Петербурге. Хороший знак. Хороший. Мы приезжаем в аэропорт. И никто нас не встречает. Мы сидим в машине. Долго. Офицеру звонят. Он немного раздраженно с кем-то беседует. Заканчивает звонок. Смотрит на меня в зеркало заднего вида. Затем разворачивается профилем ко мне.

– Офицеры ICE забыли твои документы, твое свидетельство на выезд. Поэтому никто не встречает, они поехали обратно в офис за ними. Не беспокойся.

Как тут не беспокоиться. Опять эти эмоциональные качели. Потеря паспортов, ковид, теперь это. Я сижу и молюсь. Пусть сейчас все получится.

Наконец приходит офицер. Он весьма необычный. Латиноамериканец с толстенной цепью, улыбается и влегкую матерится. Когда меня передали ему на поруки, он взглянул на меня оценивающе и спросил:

– Ну чего, сопротивляться будешь?

– Нет, я домой хочу, зачем мне сопротивляться?!

– О’кей, тогда обойдемся без браслетов.

– Спасибо.

– Следуй за мной.

Мы зашли в терминал аэропорта. Он проводит меня в какой-то офис и дает документы на подпись. Очень подробно расписывает процедуру, что будет происходить, как я полечу. Отдает мне мои вещи – абсолютно новые, все еще с бирками, заказанные специально к моему освобождению. В них я должна была полететь еще в январе – толстовка, утепленные штаны, свитер. Никто, включая меня, даже не мог предположить, что проторчу я здесь аж до мая. А еще он приносит мне поесть. Какой-то мексиканский овощной салат. С приборами, салфетками и чистой бутилированной водой. Будто в ресторане. Но главное – ощущения от моей одежды. Чистой, мягкой, пахнущей новизной и свободой. Сижу, разгадываю судоку. Сидеть надоело, и я опять начала мерять шагами помещение. Заходит офицер, мы выходим из терминала, и нас ждет… черная тонированная машина. Сердце рухнуло в пятки. Я на автомате остановилась, не в силах сделать следующего шага. Неужели опять меня куда-то повезут?

– Куда мы едем?

– В аэропорт.

– А мы разве не в аэропорту?

– Ты вылетаешь из другого терминала.

Отлегло. Приезжаем в пассажирский терминал. Много людей вокруг. Свободных и в своих обычных жизненных заботах. Я стою с уже знакомым мне офицером, пока другой носится по аэропорту с моими документами. Он рассказывает про себя. Про то, как хотел бы найти свою истинную любовь. Спрашивает, не хотела бы я остаться тут, в Соединенных Штатах… Стоп. Я улыбаюсь и отвечаю, что нет, спасибо, не хотела бы. Девушек тут полно прекрасных, так что у него все будет хорошо. Он улыбается в ответ немного смущенно, будто давая понять, что он должен вести подобные разговоры. Без этого никак.

Время посадки. Я беру свою прозрачную сумку. Встаю в очередь с офицером и сопровождающим. Они стоят чуть сзади от меня. Рядом оказывается пожилая русскоговорящая пара. Они спрашивают, в Москву ли я еду. Я киваю. Мы начинаем диалог. Как приятно говорить с русскоговорящими людьми о всяких бытовых мелочах. Без тюремных, политических или юридических тем. Пожилой супруг решил помочь мне с сумкой. Тут же налетают двое сопровождающих молодцов. Они встревожены. Не понимают, что происходит – может, я тут на русском вербую кого-то в разведку, мало ли. Я говорю, что все в порядке. Пожилая пара оглядывает молодцов непонимающим взглядом и говорит: «До встречи в самолете». До встречи. Офицер довел меня до самолета, передал инструкции бортпроводнице и попрощался.

Я сижу в самолете. Одна. Не закованная. Не в казенной одежде. Удивительные ощущения. Но я не позволяю себе сильно радоваться. Пока мы не взлетим, я до конца не могу поверить в происходящее. Я подсознательно ищу подвох, оглядываюсь, может, за мной кто-то поставлен следить. Оцениваю обстановку. Стюардесса выступает с объявлением. Оказалось, что на борту летит много семей и не все смогли приобрести билеты рядом. Потому она предложила пересесть к своим, если остальные пассажиры не против. Рядом со мной сел пассажир, у которого изначально было другое место. Это вовсе не уменьшило моей тревожности.

Мы взлетели. За три года, что я не была в пассажирских самолетах, многое изменилось. Кнопки зажигания света теперь располагаются в другом месте. Привычные экраны уступили место сенсорным. Все новое, чистое. Какие-то новые кнопочки. В моем распоряжении – кино, музыка, наушники. Я теряюсь. Не знаю, что для чего, что нажимать, за что взяться в первую очередь. Сосед помог мне разобраться с техникой. Подошла стюардесса и задала вполне житейский вопрос:

– Здравствуйте. Хотите воду обычную, воду газированную – «Пепси» или «Севенап», чай, кофе?

И я впала в ступор. За три года у меня не было права выбора. Максимум – буду я это есть или нет. А чтобы заранее предложили с улыбкой и расположением – такого не было. Сосед, видя мое замешательство, заказал первым. Я собралась с мыслями и попросила «Севенап». И когда мне его принесли, я не стала сразу пить. Я осторожно начала нюхать напиток. Он пах свежим, ярким цитрусом. Не знаю, как долго я это делала, но услышала диалог пары, которая сидела в одной параллели со мной.

– Смотри, смотри, чего она делает.

– Ну чего тут необычного?

– Так она сидит и нюхает напиток.

– Ты совсем дремучий. Она просто практикует mindfulness, со смыслом потребляет любую пищу, не просто так. Поучился бы лучше, а то сразу пихаешь все в себя, как животное.

Мне стало смешно. Я начала пить. Цитрус приятно бил в нос и нёбо. И я вспомнила свой яркий рыжий мандарин, который несла с собой, как светоч, при самом первом задержании. Посмотрела в иллюминатор. Там были облака, освещаемые теплым мандариновым цветом.

Вложение 1

О Челси Мэннинг замолвите слово…

С тех пор как я вернулась из тюрьмы, я заинтересовалась биографией Челси Мэннинг. Когда я жила в Америке, только вскользь слышала о ней. Учитывая, что политикой, тем более американской, я особо не интересовалась. Не было причин особо вникать. Да и знакомые американцы предпочитали обходить эту тему стороной. Государственная пропаганда задает курс абсолютно демократической страны, где все хорошо и славно. Это поддерживается на уровне массмедиа и кинопроизведений. За примерами ходить далеко не надо: тот же фильм «Операция Арго», который признан одним из самых невзрачных победителей премии «Оскар» за всю историю. Там рассказывается о штурме посольства Америки в восточной стране – и героизме шестерых дипломатов, которым удалось сбежать из жестокой страны. Стоит уточнить, что премьера состоялась ровно за месяц до вывода последней колонны США из Ирака. Случайности неслучайны.

Когда мы общались с Челси в тюрьме, я не обращала внимания на некоторые вещи. В тюрьме не принято раскрывать душу на полную. Там действительно живешь здесь и сейчас, потому что ты не вольна управлять своим временем. Много объектов внимания. Ты постоянно думаешь о еде, естественных потребностях, своем деле, своих близких и что происходит там, снаружи. Как же там идет жизнь без меня? Это звучит немного эгоистично, но всем время от времени приходят в голову такие мысли. Поэтому и судишь человека только по его поступкам в данное время. Прошлое можно выдумать – я неоднократно сталкивалась с этим. Множество историй в тюрьме проходило через сито моего сомнения. Я научилась ценить свое время и не размениваться. Не задумываться о том, говорят мне правду или нет, – я оцениваю только поступки.

Поэтому я ценила то, что делала для меня Челси. Веселила, поднимала настроение, давала важные и столь нужные впоследствии советы. «Не имей никаких привычек в тюрьме», «не ешь одно и то же, не показывай, чему в питании отдаешь предпочтение», «будь непредсказуемой» – все это мне пригодилось в Элисвилле, в Алабаме, где мне столько пришлось пережить. Без ее советов я бы не смогла избежать некоторых провокаций и ментальных ловушек. Но теперь, будучи на свободе, когда мои мысли не так скованы, я вижу шире. И по кратким воспоминаниям могу восстановить картину человека, с которым я была дружна, но не видела по-настоящему.

Почему она была так болезненно, остро, жестко цинична? Да, иногда это меня веселило, но порой в ее сарказме звучала самая настоящая боль. Будто у мощного ствола березы отрезали кусочек, чтобы напиться сока. Какая бы большая ни была эта береза, но она чувствует боль при надрезе и после. Она всегда уходила от вопросов про семью. Когда я говорила, как сильно хочу наконец увидеть маму и как ее люблю, она либо не комментировала, либо откалывала какую-нибудь циничную шуточку. Я поняла, что с родителями у нее нет большой связи, что у них разлад или что-то вроде того. Но не стала углубляться. Затем прочитала, что родители ее не жаловали, после развода в то время еще Брэдли успел пожить сначала с мамой, а потом с папой. И нигде не мог найти себя. И своего места в жизни. Я думала, что у Челси нет друзей в тюрьме, потому что она кажется надменной и излишне саркастичной. Но это всего лишь форма защиты человека, у которого и в жизни было крайне мало поддержки. Даже собственный отец не смог принять его таким, каким он был, и выгнал из дома.

Да, это действительно деликатная и несколько табуированная тема в нашей стране. Вопросы мужской/женской гомосексуальности и гендерной идентичности. В Америке к этому относятся гораздо проще. Порой даже чересчур, настолько лоббируя интересы меньшинств, что расклад весов уже шатается и так называемое большинство порой боится и шагу ступить, чтобы не получить обвинения в дискриминации. Все хорошо в меру. В тюрьме я общалась и даже приятельствовала с бисексуалками, лесбиянками и с трансгендером. Люди определяются поступками. Та же Челси была мужественней некоторых знакомых мне мужчин и женственней такого же процента женщин. Проблема была в том, что я встретила ее в момент становления женщиной. У нее были проблемы. Пол она сменила, уже получив самый первый срок. Но для полноценного результата ей было необходимо постоянно получать гормоны. А тюремная администрация далеко не всегда заботилась о подобных проблемах. То «забыли», то «не довезли». Все в американских тюрьмах встречаются с разного рода несправедливостями. Эти самые гормоны ей были положены по закону. Но закон в тюрьме, увы, зачастую имеет вариативную трактовку. А человеческий организм в процессе смены пола не страдает лишней предсказуемостью.

Поэтому Челси периодически вела себя вызывающе и излишне эмоционально. Как в той нашей ссоре из-за моего пазла с котятами. Она страдала от недостатка гормонов, из-за буквального внутреннего конфликта. Как-то раз я увидела, как она бреется. Из-за очередного простоя в приеме гормонов у нее вновь начали расти волосы на лице. Она старалась скрыть факт бритья, но как это сделаешь в тюрьме? Из-за постоянного вождения тупым лезвием ее лицо краснело, раздражалось – из-за чего раздражалась и она сама. Она холила и лелеяла в себе все женское. Она была очень горда своими новыми половыми органами, называла их designer vagina. Меня это и смущало, и забавляло одновременно – надо же такое название придумать. В ответ на мои улыбки она рассказывала, что кроется за этим названием…

Также она поведала, что в тюрьмах бывает с мужчинами до операции. Я-то полагала, что мужчин, которые сменили пол в тюрьме, не переселяют в женскую тюрьму до операции. А выходит, что нет. Их переселяют в женскую тюрьму и кормят гормонами, чтобы подготовить организм к операции и снизить либидо до минимума. Однако когда эти самые гормоны долго не привозят, то мужское начало просыпается. И случались казусы, когда этих будущих женщин в теле еще мужчин заставали в процессе полового акта с заключенными женщинами. Порой далеко не по обоюдному согласию.

У Челси, как и у меня, обостренное чувство справедливости. Наверное, это и было тем фактором, который нас сблизил. Когда я помогала Фофане в Бергене, я как-то даже поймала себя на мысли, что Челси поступила бы так же. Правда, у нее это чувство справедливости проявляется гораздо масштабнее, чем у меня. Просмотры американских новостей с ней, ее циничные и жесткие комментарии по их поводу – все это идет оттуда. Детали ее дела широко освещены во всемирной сети. Проходя службу в Ираке, она наткнулась на видеозапись, где американские военные расстреливали мирных жителей с вертолета. И с этого момента она начала собирать сведения о правонарушениях, которые американские власти прятали и замалчивали. После передачи этих материалов Джулиану Ассанжу, главе «Викиликс», она была взята под трибунал и получила свой первый срок. Только вдуматься в это: человек, который большую часть жизни подвергался насмешкам и третированию со стороны людей, решил выбрать своей миссией разоблачение зла во благо американского народа. Такое свойственно только чрезвычайно сильной личности, которой она была и остается.

Челси не противостоит Америке. Это ее страна, которую она любит до боли. Но она против обмана и беззакония. Слава богу, что она сейчас на свободе. Я читала, что в Женеве появился памятник – скульптуры Ассанжа, Сноудена и Мэннинг. И я рада этому. Ее борьба не напрасна, пусть и выложена терниями. И я всецело понимаю ее. Я тоже хорошо отношусь к Америке как к нации, народу. Я жила там, у меня были друзья – в противовес стереотипу, американцы богаты не только на ложные улыбки. Там тоже есть славные, добрые люди, готовые помочь. Как и в любой стране. Но я против американской пенитенциарной системы, которая устарела и гниет. И трудится только над тем, чтобы ее смрад не достиг носов обыкновенных свободных граждан.

P.S. В этом году был осужден на 45 месяцев в заключении бывший аналитик разведки Военно-воздушных сил США Дэниел Хейл за то, что рассекретил данные о бесчинствах и жестоких убийствах со стороны армии США. Об этом подробно сообщают РИА Новости[4]. В данных, рассекреченных Хейлом, были потрясающие цифры. Например, только в Афганистане и только за пять месяцев одного года американские военные убили 19 человек, которых они считали террористами, и еще 136 несчастных, которые никакого отношения к терроризму не имели. Американские журналисты сосчитали, что такими темпами за время правления лауреата премии мира Обамы с беспилотников были уничтожены десятки тысяч гражданских по всему миру. Девяносто процентов ракет с американских дронов поражают ни в чем не повинных людей.

Я поняла, что американское «правосудие» заключается не в том, чтобы делать правильные вещи, а в том, чтобы побеждать. Но в жизни ты не побеждаешь, если не делаешь то, что правильно.

Вложение 2

Видеозвонок из тюрьмы Лясель, штат Луизиана, сотрудницам Центра психологической помощи Марине и Ангелине. 5 марта 2021 года

Мама: Мира, привет! А я ищу тебя. Я тебя ищу. Мы не могли подключиться.

Мира: Привет! Я только что увидела. У нас закончился пересчет 10 минут назад. Как раз только открыла планшет – и ты позвонила.

Мама: Ну вот, знакомься, это девочки Марина и Ангелина.

Девушки: Привет, мы из Центра психологической помощи. Очень хочется с тобой пообщаться, поддержать тебя. Чтобы ты высказалась, что-то передала нам. Ну, чтобы тебе стало полегче. Мы тебя ждем. Твоего возвращения скорого очень ждем. Как ты себя чувствуешь?

Мира: Я устала.

(Пауза.)

Девушки: Устала?

Мира: Да.

Девушки: Чем ты себя занимаешь, чтобы избавиться от усталости, чтобы приободриться?

Мира: Ну, на протяжении всех последних лет я занимаюсь йогой…

Девушки: Молодец, правильно!

Мира: …чтением, медитацией, спортом и… верой. Здесь библиотека достаточно ограниченная. Но мне здесь раздобыли две книги Александры Марининой. Ее я читаю. Мне дали Библию на русском языке, слава богу, потому что у меня ее не было последние два с половиной года. Это, в принципе, моя основная литература. Нас выводят на прогулки ежедневно, два раза в день. В основном больше… сам придумываешь, чем себя занять.

Девушки: Понятно. А на улице не холодно сейчас, как ты себя там чувствуешь?

Мира: Периодически холодно, иногда и тепло. Тут погода меняется. Было климатическое бедствие…

Девушки: Да, да, слышали.

Мира: Дожди идут. Погода нестабильна.

Девушки: Тут как раз спорт пригодится, физкультура. Нужно что-то физическое, чтобы не замыкаться в своих мыслях. Бег, к примеру. Марафоны! У нас летом будут марафоны, давай готовься, чтобы первая прибежала.

(Мира улыбается.)

Мира: Марафоны, да. Я предлагала даже в тюрьме организовать благотворительный марафон, но ковид начался. Надеюсь, что реализую в Санкт-Петербурге. У меня, кстати, смотрите, что есть…

Девушки: Интересно, что там такое?

Мира: У меня нет фотографии семьи, зато есть фотографии любимого города. У меня их всего две, но они мне очень помогают.

(Показывает фотографии.)

Девушки: Здорово! Такое ясное небо… У нас несколько дней уже держится отличная погода. Слушай, ты молодец, прямо бодрячком держишься. Молодец.

Мира: Спасибо. Стараюсь. Стараюсь… Потому что еще не хватало иметь сломленный дух. Сила воли и сила духа – они помогают.

Девушки: Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Как со здоровьем у тебя?

Мира: У меня физические показатели в норме все. Но тут ситуация такая, что мы находимся в общем помещении. Это бывший склад. То есть качество материалов, из которых выполнен этот склад, понятно. Течет крыша постоянно. Капает все. Тут же в этом помещении находится шесть душей, четыре туалета, пять раковин – постоянная влажность. И здесь в этом помещении спит 40 женщин.

Девушки: Вот это да… Слушай, а спишь ты как, какие у вас там условия? Одеяла теплые, к примеру?

Мира: Одеяла… Это не одеяла. Я даже не знаю, как это назвать… Раньше у нас были такие тонкие махровые одеяльца.

Девушки: Детские были такие, да.

Мира: Да, вот такие у нас одеяла, других одеял нет. Две простыни: одна – на матрас, другая – под это махровое одеяльце. И все. Холодно.

Девушки: И они ничего не делают для вас, чтобы вы как-то…

Мира: Нет. Если я захочу второе одеяло, мне нужно медицинское… в общем, обратиться в медицинский департамент и объяснить, зачем мне нужно второе одеяло. Объяснения того, что просто холодно, недостаточно.

Девушки: Ясно, да… Слушай, а если вам прислать посылку какую-нибудь, у вас там принимают?

Мира: Нет, нет. Я узнавала уже. Если это какое-то пожертвование, то оно должно распространяться на все заведение, на всю тюрьму.

Девушки: Ничего, ты уже скоро к нам вернешься, скоро уже…

Мира: Дай бог. Потому что все это уже затягивается-растягивается. Я разговаривала с Марией, и она мне сказала, что очень часто у наших граждан теряются документы. И с ними какие-то непонятные задержки. Сейчас с нашей стороны все препятствия устранены. И местные власти… В смысле, на них я не надеюсь, я на Бога надеюсь. (Смеется.) Здесь все сложно. Очень сложно. Права есть, выполнения прав нет. Очень сложно добиться чего-то. Я на личном опыте знаю: примеров, что кому-то удалось отстоять правду, справедливость, невиновность, не видела никогда. Такую возможность предоставят, но ты не выиграешь.

(Звуковые помехи.)

Девушки: Прости, не слышно! Пропадаешь.

Мира: Когда человека оправдывают, когда можно доказать его невиновность или отстоять свои права – мы слышим об этих историях лишь потому, что они крайне редкие. О редких и рассказывают… Если бы это была нормальная практика, то о них и не приходилось бы рассказывать. Поэтому лучше не тратить свою нервную систему (Помехи.) …круговорот… всей этой экономики, так что лучше отказаться от любой затеи.

(Пауза.)

Мама: Психологическое давление там постоянное…

Девушки: Вас подавляют, да?

Мира: Здесь такая ситуация, что это не сотрудники делают. А люди, которые оказывают услуги в той или иной форме. За те или иные поощрения. У каждого человека здесь разные потребности. У кого-то есть нечеловеческое… нездоровое желание остаться в этой стране. У кого-то – потребность в финансах. У кого-то… У каждого свои потребности. И…

(Помехи.)

Девушки: Не слышно.

Мира: У людей стираются рамки морали и принципов. Абсолютно стирается вера. Ради достижения своих собственных целей. Поэтому они готовы замучать… замучать, лишь бы получить свое.

(Пауза.)

Девушки: Надо держаться, да, держаться!

(Пауза.)

Мира: Держусь… Простите.

Девушки: Мы тут с мамой твоей, есть помощь. Говорим, чтобы ты не переживала, что она тут одна, никто не помогает ей.

Мира: Да, я очень благодарна! Потому что за месяц до моего ареста скончался мой отчим… И… я… я не хочу, чтобы она была…

(Большая пауза.)

Девушки: Мира, мы не хотели плакать, верно? Не плачьте. Если вдруг – мы сказали Светлане – если вдруг ей захочется с кем-то просто поговорить, попить чаю, с тобой созвониться – мы здесь, всегда можете позвонить, мы приедем. Не стесняйтесь. (Обращаясь к маме.) Чтобы вы не были здесь одни.

Мира: Мама – моя основная…

Девушки: …Вы не одни. Звонок – и мы здесь.

Мира: Мама – мое основное беспокойство. В остальных… в остальных вопросах я в силах разбираться сама. Слава богу. Четкая картинка мне видна, истина мне видна. Правда и истина – это разные вещи. Правда человека не всегда совпадает с истиной. Отстраненно посмотрев, истина все же одна – библейская. Я думаю… просто нужны терпение и сила. Чтобы не попадать ни под какое давление. Под эти игры разума. Всегда четко понимать, кто я, что я, почему я, чего я хочу, где я хочу находиться, кому я хочу посвящать свою жизнь. Но когда начинаются постоянное навязывание, идеология, попытки сместить твое направление и курс… Это очень ощущается. Когда такое происходит, я в состоянии… Начинается просто дрожь от… (Помехи.)… и работаю с этим. Просто я устала. Это длится уже не один год.

Девушки: Но все равно, ты говоришь – и в тебе видна сила духа, чувствуется. У тебя поставлены и сильны речь, убеждения. Они просто сильнее всего остального. Поэтому ты справишься, осталось чуть-чуть!

(Мира улыбается.)

Мира: С речью уже начинаются проблемы. Очень мало общения по-русски.

Девушки: Это не чувствуется совершенно.

Мира: Когда я приеду, у меня в работе есть… история… да это трагедия целая. Я писала книгу и оставила свои вещи в Александрии, в тюрьме – и их утилизировали. Работа шести месяцев ушла в утиль. Помимо вещей, у меня там были христианские книги очень ценные, от отца Виктора. Мама вам расскажет потом, кто это.

Мама: Виктор Потапов. Он был духовником и у Маши, в Вашингтоне православный настоятель.

Мира: Там книги XIX века привозились, которые были… (Помехи.) …Ну, все прямо утилизировали. Там еще была моя переписка с властями. Где была доказана их халатность. Но, к сожалению, в утиль ушло все. Если бы я знала, я бы не оставила документы с такой информацией. Мам, ты еще перезвонишь?

Мама: Да, я еще раз наберу тебя.

Мира: Буду писать снова. Теперь уже не утилизируют. Когда я вернусь… Это будет очень интересно. Морально, психологически, физиологически и духовно – ведь все это связано.

Девушки: Ну, ты молодец, крепкая духом девушка!

Мама: Смотрите, улыбка какая появилась!

Девушки: У тебя очень красивая улыбка! Почаще улыбайся!

Мама: Целую тебя, моя хорошая…

(Связь отключилась.)

Заключение

Они не смогли доказать мою вину, но путем шантажа и угроз смогли повлиять на мое решение подписать то, что они дали, – так называемое признание вины с так называемым перечнем фактов, которые менялись более пяти раз. Раньше мне казалось, что факт – это единица постоянная. Я поняла, что в этом процессе все известное мне стало неизвестным и чужим. Источники безопасности стали опасными, а реализм превратился в сюр.

Я кричала и плакала, просила о помощи… Меня не слушали. Перед моим носом закрывали двери, отказывались даже смотреть на мои доказательства. Преступления других против меня оправдывали якобы невинными определениями женского поведения. Я была несогласна, так как у меня консервативные взгляды на то, кто такая женщина и как она должна себя вести. Я не выбирала молчание, замкнутость и изоляцию. Этот выбор был сделан за меня! Он делался за меня каждый раз теми людьми, в которых я искала поддержку и защиту: бывшим мужем, представителями властей. А я, как всегда, слушалась, как тому меня учили с детства, как тому учит Библия.

Одна из заключенных сказала: «Я тоже могу говорить как она: культурно и без мата». Так говори! Говори так всегда! Человек с синдромом алкогольной зависимости тоже может поставить стакан на одну минуту. А можешь ли ты себя контролировать дольше одной минуты? Можешь ли распинать свою греховную плоть ежеминутно, ежедневно, еженедельно, годами, всю жизнь? Мы все можем, так как у нас один Создатель и один Источник, нам доступны одни ресурсы, мы лишь должны ими воспользоваться. Солнце светит для всех. Вопрос: стоишь ли ты к нему лицом или спиной?

Солнце… Напоминает об удовольствиях. Когда я говорю об удовольствиях, я говорю о таких удовольствиях, как чувствовать кожей лучи солнца, капли дождя, слышать звуки воды, кормить птиц, видеть улыбки людей, которым тоже даришь улыбку, чувствовать любовь людей, испытывать чувство благодарности, испытывать нежность, сопереживание и другие чувства. Ни один человек не является вашим врагом, ни один человек не является вашим другом. Каждый человек – ваш учитель! У меня было много учителей в тюрьме. Присцилла, Хэта, Челси и другие. Даже мой бывший супруг или мисс Ли. Не всегда учителя самолично являются образцовым примером, но в наших силах взять по крупице мудрости из слов или действий каждого из них. Не все учителя прекрасны. Самые прекрасные люди, которых я знаю, – это те, кто познал поражение, познал страдания, познал борьбу, познал потери и нашел выход. Эти люди благодарные, чуткие, они обладают пониманием жизни. Эти качества наполняют их состраданием, нежностью и глубокой любящей заботой.

США, когда-то маяк свободы для стольких людей, в настоящее время являются местом заключения людей номер один в мире. В США проживает всего 5 % населения земного шара, но при этом колоссальные 25 % заключенных в мире. Это означает, что каждый четвертый заключенный в мире находится в тюрьме в США. Почти каждый сотый американец находится за решеткой. В Соединенных Штатах, где общая численность населения чуть больше 320 млн жителей, в местах лишения свободы находятся более 2,2 млн человек. Для сравнения, в советском ГУЛАГе к моменту смерти Сталина в 1953 году находилось 2,3 млн заключенных[5]. У одного американского ребенка из каждых 28, а это 2,8 миллиона детей, один из родителей находится в тюрьме. Примерно 5 миллионов детей растут без родителей из-за лишения их свободы. Более 70 миллионов американцев имеют судимость, что, по сути, ограничивает их права.

В тюрьме для меня были созданы все условия, чтобы я узнала, что значит быть, по мнению американской системы, «никем». Однако именно в этих условиях я смогла ощутить ту глубокую суть той себя, которая не имеет истории, родителей, пола. Я была полностью обнаженной перед самой собой. Главной задачей было не сломаться и выжить. Мне необходимо было обрести свободу от обстоятельств. Поэтому я просто была в мгновении, не обремененная отношениями, не имеющая ни прошлого, ни будущего. Этот миг и был моим мгновением свободы. Я была свободна от каких-либо определений. Я не полагалась ни на какие убеждения, я была готова к открытию того, что лежит в основе всего опыта.

Я думала о том, что цикл страха для тех из нас, кто находился или находится в тюрьме, начинается с нашего ареста. Нагота, обыски с раздеванием и обольщение предназначены для того, чтобы унизить нас как людей. Это работает. Нас отправляли в городскую или окружную тюрьму, где более «опытные» заключенные забивали нам головы отвратительными и ужасающими историями о давлении со стороны гомосексуалистов и физических избиениях. Мы чувствовали себя одинокими и испуганными, не зная, кому доверять.

Мы боролись со своими страхами, надеясь на судебные слушания, которые перевернут дело с ног на голову и освободят нас. Мы пытались уравновесить наш страх с нашими высокими ожиданиями от адвокатов, которые наверняка найдут лазейку, чтобы вытащить нас. Для многих из нас надежды иссякли, но ужас остался. Некоторые из нас маскировали свой страх храбрым поведением, другие искали защиту у «хищников». Но мы никогда по-настоящему не теряли нашего страха. Только любовь может изгнать страх. Точно так же, как свет и тьма не идут рука об руку, – один прогоняет другого, – любовь и страх не могут сосуществовать.

Я понимала, что иногда мы должны позволить себе стать слабее, чтобы стать сильнее. Это по аналогии с поднятием штанги. Эффект тренировки в том, что сразу после мы чувствуем себя слабее, а не сильнее. Во время тренировки мы напрягаем мышцы, и волокна начинают разрушаться. По мере самовосстановления волокна становятся больше и сильнее, чем были раньше. Это означает, что наши мышцы будут лучше подготовлены к тому, чтобы справиться со стрессом в следующий раз.

Мне было трудно и больно думать о том, что многие из нас стареют в тюрьме. Некоторые из нас попали в тюрьму, когда им было уже за 50. Некоторые были приговорены к пожизненному заключению без права досрочного освобождения. Годы идут, и они узнают, что значит жизнь без условно-досрочного освобождения – жизнь и смерть в тюрьме. Осознание этого факта опасно. Мы понимаем, что пропустили свадьбы, крещения, похороны, чемпионаты, выставки и другие события, которые делают жизнь такой насыщенной. Мы видим, как наши детородные годы со временем испаряются. С возрастом мы мучаемся из-за страданий, связанных с нашими действиями или бездействием, наряду со страхами, неуверенностью, одиночеством и тревогами. Выход один – вместо того, чтобы думать, что мы обречены, потому что мы старше, нам нужно осознать, что наши годы дали нам ценные знания и опыт, которыми мы можем поделиться со следующим поколением. А главное, мы должны перестать сравнивать себя с другими.

Закончить мне хочется притчей. Однажды на рынке воришка увидел, как продавец бриллиантов убрал горсть бриллиантов к себе в карман. Когда воришка приблизился к продавцу бриллиантов, он ничего не нашел в кармане у продавца. При каждом удобном случае воришка приближался к продавцу для того, чтобы обыскать его, но так и не находил бриллиантов. Совершенно растерявшись, воришка подошел к продавцу бриллиантов и признался ему честно в том, что он хотел его ограбить. Воришка задал вопрос: куда же продавец драгоценностей спрятал бриллианты? Торговец алмазами ответил: «Я видел, как ты наблюдаешь за мной в Алмазном районе, и я подозревал, что ты карманник, поэтому я спрятал бриллианты там, где, как я думал, ты с наименьшей вероятностью будешь искать их, – в твоем кармане». Затем он залез в карман вора и вытащил бриллианты.

Сокровище, которое я приглашаю вас получить, находится в вашем кармане. Прямо сейчас. Карман вашего сердца. Бог есть Любовь. И Он любит нас.

Примечания

1

Мартин Лютер Кинг Младший.

2

Альберт Эйнштейн.

3

Это американский реалити-телесериал на канале TLC, в нем рассказывается о парах, которые подали заявку или получили визу K-1, доступную только иностранным женихам и невестам граждан США, и поэтому у них есть 90 дней, чтобы пожениться.

4

URL: ria.ru/20210726/ssha-1742807521.html.

5

URL: russian.rt.com/inotv/2019-10-02/La-Jornada-amerikanskij-GULAG-

Content

Мира Тэрада
Заложница страны Свободы. 888 дней в американской тюрьме

Посвящение

Введение

Финляндия

Финские записи

1

Вантаа

2

3

4

Хя́меэнли́нна

5

6

Турку

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Возвращение в Вантаа

17

США

1

Александрия, штат Вирджиния

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Варса, штат Северная Вирджиния

16

17

Оклахома

18

LoveJoy, штат Джорджия

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Я освободилась…

31

Окружная тюрьма Пекин

32

33

34

35

36

37

38

Тюрьма Берген, штат Нью-Джерси

39

40

41

42

43

44

День вылета. 20 мая 2021 года

Вложение 1

О Челси Мэннинг замолвите слово…

Вложение 2

Видеозвонок из тюрьмы Лясель, штат Луизиана, сотрудницам Центра психологической помощи Марине и Ангелине. 5 марта 2021 года

Заключение

Примечания