Евгений Кремчуков

Фаюм

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Светлана Лаврентьева, Светлана Чупахина

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. Кремчуков, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Часть первая. Настоящее-штрих

5. И удвоенные одного и того же равны между собой.

6. И половины одного и того же равны между собой.

7. И совмещающиеся друг с другом равны между собой.

8. И целое больше части.

ЕВКЛИД.

НАЧАЛА. КНИГА I.

АКСИОМЫ, 5–8

1

Пока молодой таксист, бодро поругиваясь, продирался через пробки из Пулкова к центру, Маруся безуспешно пыталась придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение произошедшему сегодня. Она листала переписку за неделю разлуки. И не находила ничего особенного. Ни в одном сообщении не видела она даже крохотного ключа к пониманию. Надежда оставалась лишь на ту связку, что лежала во внутреннем кармане рюкзачка.

Илья дал их в первое общее утро, когда она надевала туфли в прихожей. «Не забудь, пожалуйста, ключи», – сказал он буднично, жестом указав на тумбу трельяжа. Там лежало простое голое колечко с «таблеткой» от домофона и английским ключом от входной двери. (Уже потом Маруся сама купила к ним брелок в виде крохотной маски Вольто.)

Воспоминания мелькали в голове быстрее, чем проспект за окошком такси, где ранняя весна была похожа на позднюю осень.

Ближе к Лиговке пробка на дороге неожиданно стала пожиже.

– Сейчас перекресток проскочим, там пошустрее пойдем, – бросив короткий взгляд в навигатор, сообщил таксист то ли пассажирке, то ли сам себе.

– Не спешите, пожалуйста. – Маруся вернулась мыслями в салон.

И добавила, прохладно усмехнувшись:

– Меня ждут дома.

2

Посреди ночи вдруг стало вполовину меньше воздуха. Из илистой глубины чужого, невиданного им прежде сна Илья раз-другой безуспешно попытался ухватить неловким рыбьим ртом, и горлом, и грудью вдох порцией побольше, а потом распахнул глаза в темноту. Поначалу привиделось, что он провалился, а комната выросла вдвое, будто чья-то чудовищная рука резко вытянула потолок, как поршень, на два с половиной метра вверх. Однако затем едва различимая в сумраке люстра медленно и невесомо приблизилась, пространство цвета черного янтаря обнаружило привычные размеры и улеглось в себе ровно. Сам же он, похоже, последние часы лежал как раз таки очень неудачно. Теперь вся левая половина тела затекла, а шея оказалась вывернутой куда-то вправо и вниз да эдак вот и застывшей. Илья осторожно приподнялся, посидел, растирая онемевшие, чужеродные руку и ногу. Они казались приставленными к нему случайными и не очень понятно зачем нужными кусками. Илья встал, оперевшись на изножье кровати, и по стеночке поковылял в уборную. Вчера там перегорела лампочка, заменить ее сразу он поленился, отложив возню до утра, – и сейчас ему все приходилось делать ощупью.

Илья и его последний сон еще не до конца покинули друг друга. Сон был чужим и потому особенно неприятным. В привычной ночной тишине давно обжитой квартиры Илья медленно оттаивал теперь, протекая в себя оттуда, где лишь несколькими минутами ранее, вытянувшись к невидимому и ветреному утреннему небу, стоял ногами на узкой деревянной скамье, которую прежде годами протирали ягодицы школяров Водоходного училища. Виселицу сколотили наспех, без науки, и, когда приговоренные уже поднялись на помост, выяснилось, что перекладина слишком высока и шеи, вишь, никак не достают до назначенных им петель. Искать веревки подлиннее, вязать заново казалось долгим. Послали в училище за скамьей, на которой теперь и стоял он в мешке, скрывавшем тело от головы до пояса. «Господи, да зачем это!» – вырвалось немое восклицание. Руки, накрепко стянутые ремнями, были прижаты к телу, ноги связаны у лодыжек. Но еще, помнится, оставалась возможность неловко покрутить головой – и тот, чей сон видел Илья, присматриваясь, узнавал сквозь щелочки в мешковине и ноги стоящих рядом на скамейке, слева и справа от него, и лица иных зрителей, реденькими рядами замерших в некотором отдалении. Надо было бы ему собраться с духом и еще раз на виду просить у них прощения – у тех и у других. Но для этого не было уже ни голоса, ни вида, ни смирения, ни сил. Сколько ни молился, сколько ни храбрился тот человек во сне, а все же страх переполнял его. Особенно резко нахлынуло, когда углядел, как медленно направляется к их помосту здоровенный кат в длинной рубахе и черной жилетке. Хотелось отчего-то потверже запомнить его неприметное, смазанное мужицкое лицо. Но в этот миг он вдруг словно бы провалился куда-то внутрь, и ему осталось вполовину меньше воздуха.

Не спеша пробравшись через освоенное пространство на кухню, Илья зажег наконец свет и тогда-то, наливая в кружку прохладной воды из кувшина, узнал по отражению в оконном стекле, что с левой стороны выросла у него на собственной шее вторая голова.

3

Придя в себя, Илья вскочил на ноги и бросился в прихожую к зеркалу. Щелкнув выключателем, он принялся рассматривать то, чем теперь стал. Как безумец, ощупывал пальцами чужие волосы, чужую кожу, лоб, нос, уши, колкую щетину под носом и на подбородке. Легонько шлепнул по чужой щеке. Еще раз, чуть сильнее. Взял это в ладони за виски и попытался покрутить. Осторожно коснулся сомкнутых губ и брезгливо отдернулся. Голова тихо, едва заметно дышала вместе с ним, но глаза ее были закрыты, веки не подрагивали и никак не реагировали на прикосновения. И она была, она была, она была – настоящей. Илья чувствовал на себе ее прохладное и живое тепло – невозможное, омерзительное, немыслимое! – и не представлял, что дальше с ним делать. Что за кунсткамера, о все черти Иеронима Босха, что за психушка! «Господи, да зачем это! зачем это?!» – мысль колотилась изнутри о череп, как резиновая муха о плафон.

Он вернулся на кухню. Подняв валявшуюся на полу кружку и, быстро вытерев лужу разлитой воды, взял зубочистку и слегка ткнул в чужую щеку – ничего. Сам он ничего не почувствовал, та голова тоже ничем не откликнулась на укол. Взгляд на мгновение задержался на торчащих из держателя рукоятках кухонных ножей. Илья крепко потер лоб и выключил свет. За окошком едва заметно примерялся к миру рассвет, сумерки разжижали густую краску ночи. Негромко шумел в ледяной глубине своего нутра ворчливый холодильник. Двоящееся дыхание сливалось в темноте с этим глубинным гулом. Ярко светились четыре цифры на микроволновке. Последняя сменилась – раз, и другой, и третий. Время мерно и неуклонно шло вперед – везде, неподалеку, здесь. В полумраке Илья достал из шкафчика початую бутылку коньяка, взял кружку. Потом поставил кружку на стол, резким глубоким глотком отпил прямо из горлышка и пошел обратно в прихожую.

Он стоял перед зеркалом и разглядывал оба своих лица.

– И как, – громко сказал Илья, – посмотреть на меня вообще собираешься?

Он сделал еще два глотка, вытер губы тыльной стороной ладони и, скорчив гримасу, кривляясь, молча протянул бутылку отражению. Двухголовый человек из зеркала протянул ему свою. Левой рукой Илья неловко взъерошил волосы на другой голове, потом аккуратно пригладил их. Выпил опять.

– Что, на моей подушке будешь спать теперь, дядя? Не забывай почаще бошку мыть! – Он вдруг то ли закашлялся, то ли расхохотался и долго, долго не мог остановиться, пока его надрывный смех не превратился нечувствительно в жалкие, болезненные, будто при рвотных спазмах, густо выталкиваемые горлом всхлипы. Два лица его отражения были похожи до неразличимости, словно оба вышли из 3D-принтера, и вместе с тем неуловимо отличались: то ли как портрет и дагерротип, то ли как гипсовый бюст и посмертная маска.

– Римская копия с вымышленного оригинала, – пробормотал себе под нос Илья и тут же потянулся к карману за телефоном – сохранить в заметках.

Лишь спустя мгновение сообразил, что они стоят здесь, в прихожей в одном исподнем. Сделал еще несколько глотков, и еще, уже почти не ощущая крепости своего ночного напитка.

– Пошел ты!.. – разворачиваясь, бросил он через плечо дворовое словцо – не зло, брезгливо. Небрежно, будто сплюнул. Споткнувшись о подвернувшуюся ногу, побрел в спальню, нашарил на тумбочке у изголовья телефон, успел, кажется, записать свою случайную фразу и, как стоял, прямо вместе с телефоном в руке, тяжело рухнул в кровать, в бережно подставленные ему большие и мягкие, как мамины, ладони небытия.

4

Он проснулся сломанным около десяти часов. Значит, будильник в четверть восьмого рука отключила без его участия. В первые минуты наяву он не решался ни коснуться себя, ни скосить глаза налево. «Пусть все это будет просто глюк. Пустое наваждение, да? Ну правда, пусть?..» – загадывал про себя, нарочно полуприкрыв веки, и думал, что бы ему такого пообещать мирозданию, богу, дхарме, собственному похмелью, если сбудется. Однако все его хрупкие надежды и скоропалительные обеты разбились вдребезги еще даже до взгляда в зеркало, до широко открытых глаз – о горящий в прихожей с ночи свет и о стоящую на тумбе трельяжа пустую коньячную ноль-семь. Это все взаправду, Илья. Всерьез.

«Черт, – пронзила его осиная мысль, – ведь сегодня Маруся прилетает!» Он быстро вернулся в спальню за телефоном. Поспешно сохранил в облаке висевшую с ночи заметку и открыл менеджер задач. Так и есть, сегодня: «16:15 Пулково МБ», – было выделено в списке важного. Илья коснулся своей второй головы, так и не открывшей до сей поры глаз, опустился на пол – и вдруг разрыдался, отчаянно и горько, как обманутое дитя.

«Маруся, прости, я не смогу тебя встретить, – написал он. – Приболел немного». И отправил сообщение тут же, чтобы не дать сомнениям ни единого шанса проскользнуть к сердцу. «Не переживай, ничего серьезного, просто мне надо полежать день-другой», – пусть будет как-то так. «Пока не звони, ладно? Напишу сам, когда станет получше», – отправил вдогонку. Еще написал: «Целую тебя очень, любимая».

И сразу выключил телефон. Потому что теперь ему было по-настоящему страшно.

Теперь он остался один в целом мире, сам по себе, наедине с собственным чудовищным телом. Если только. Да – если только вторая голова не наблюдала за ним из-под по-прежнему сомкнутых век. Тогда они вдвоем. С этим спящим черт-те кем, который теперь ближе близнеца. За фото с эдаким чучелом можно двойную цену у туристов брать – мелькнула глумная мысль. Прежде всего надо было успокоиться. Хотя бы попытаться. Оценить. То, что случилось. Не в сказке, не в кино – наяву. Сложнее всего человеку поверить не в летающие над собственной крышей тарелки, не в мировое правительство и не в то, что у осьминога три сердца и умов палата – побольше, чем у иного хомо сапиенс. Сложнее всего человеку поверить, что какая-то непоправимая дрянь случилась именно с ним.

Ладно, шутить он, кажется, еще мог – хотя и несколько истерически. Предстояло решить, что делать дальше с жизнью. Денег хватит, думал Илья, он накопил большой запас от заказов – года два откладывал на первый взнос за новую квартиру, где можно было бы, наконец, жить им уже вместе с Машей… а там и втроем, и вчетвером. Но теперь, похоже, ипотека ему вряд ли понадобится. И на этот свой энзэ даже без копейки будущих доходов он запросто протянет год, а то и дольше. К тому же без доходов он остаться не должен – работа у него дистанционная, личной встречи заказчики почти никогда не требуют. Продукты, книги, другие покупки – курьером. С бесконтактной доставкой. Платежи – онлайн. Курить он давно бросил. По алкоголю на дом у него имелось сразу несколько серых решений. Единственным, пожалуй, что по-настоящему крепко привязывало его к миру за пределами маленькой квартиры, оставался мусор. Мысли о том, чтобы показаться с мешком бытовых отходов в теперешнем своем виде в парадном и во дворе, Илья не допускал. Но и тут, кажется, могла для него найтись лазейка. У председателя надо будет взять телефон дворника и договориться, чтобы тот ежеутренне забирал оставленный у двери на площадке мусор. Разумеется, не безвозмездно. Старика Умара он знал не первый год, раскланивался с ним всякий раз при встрече и надеялся, что дворник не откажет в помощи, особенно если Илья скажется больным, неходячим… да что-нибудь там можно будет придумать.

Тревожила его, получается, только проблема с Марусей. А, ну да, еще отчим – но о Марке он беспокоился меньше, чем о мусоре. А Маша ведь не станет даже слушать, непременно сразу же вызовет неотложку, поедет с ним в больницу, будет настаивать на операции, ампутации – что там они с врачами придумают. А этого нельзя. Этого нельзя – твердо был уверен Илья, сам не зная, откуда, собственно, у него взялось такое знание. Значит, и Маши – как бы оно ни было тяжело – больше нельзя.

Но это завтра. И все – завтра. Сегодня ему придется привыкать и осваиваться. А уж затем наступит после – постепенно, впрысками, не сразу. Надо будет записать новый выпуск подкаста. И начинать, наконец, следующий фаюм. И еще надо будет найти хозяина сегодняшнего сна, который, покусывая краешки сознания, не давал ему покоя.

5

С собой у Маруси был только рюкзачок ручной клади, поэтому через четверть часа после того, как самолет сел в Пулкове, она уже ехала в такси. Из головы исчезли и далекий родительский дом, где она провела последнюю неделю, и отец с мамой, и брат, и Настёна, и похороны бабушки, и предстоящее в понедельник собеседование – оставалась одна только растущая опухоль тревоги за Илью с его раздражающим исчезновением.

Прежде мужчины не слишком ее беспокоили. Не то чтобы за двадцать пять лет своей жизни Маша вовсе не привлекала их внимания. Однако оно всегда оказывалось эдаким ненавязчивым, пробным, небрежным: «да – да, нет – нет». И всякий раз ей беззаботно удавалось повернуться как-то так, что внимание это легко отскакивало от нее, скользнув лишь по касательной – и улетая дальше, к новым предметам мужской заинтересованности, ведь, слава богу, Мария Бестужева была не единственной девушкой на свете. Да и не самой привлекательной, пожалуй: высокая, сероглазая, с хрупкими русыми волосами, тонкими губами и простоватыми, но правильными, может быть ангельскими, чертами лица – только вот совсем без женской изюминки, без вишенки улыбки, без ароматной ауры обаяния. Замкнутая, причудливая и очень худая, полупрозрачная какая-то вся на свет. «Я вот даже не знаю, Лиза, кто из вас кого играет: человек персонажа или персонаж человека – а?» – сказал ей Илья вечером в кафе в тот день, когда они познакомились.

Это произошло летом после ее третьего курса. Тогда случились трудности с деньгами, долго рассказывать, и она попробовала найти подработку на каникулы. Помыкавшись по офисам – кому-то не пришлась по нраву она, кто-то не пришелся ей, – Маша, всегда трепетно любившая театр, подалась в уличные аниматоры.

– На императрицу-то ты ну вообще не тянешь, – покачав головой, задумчиво сказала хозяйка-вербовщица в конторе, ежедневно выпускавшей на питерские площади и проспекты полтора десятка пар венценосных спутников: Петров Великих с Екатеринами (то ли Первыми, то ли Вторыми, тоже Великими, – тут было сразу и не разобрать). – С фактурой, конечно, совсем беда.

– А кем можно? – кротко спросила Маруся.

– Ну кем… – протянула хозяйка. – Не знаю кем. Для барабанщицы соблазнов в тебе маловато. Да это, в общем-то, и не наш профиль. И пары для тебя нет. Не знаю. До завтра подумаю я, в кого нам тебя наряжать. Теперь. Условия такие: половина кармана твоя, половина – в кассу. Ничего не крысить, с этим строго. Реквизитом обеспечиваем, за платье – полторы в неделю, залог – пять. Можешь свое принести, не возбраняется. Пудры-помады свои. За фото берешь пятьсот с человека, если больше двоих – можно со всех тысячу. Как внимание привлечь, тонкости контакта, как со жмотьем себя вести – это завтра тебе девчата расскажут. А дальше все в твоих руках, милая. Приходи к девяти, в половину десятого уже идти на точку. Обед один час, к восьми вечера выручку в офис. Можно позже, если клиент косяком идет, только позвони предупреди. Контролеры периодически приглядывают, так что в образе особо не хулигань, много не кури, не прохлаждайся. Если заказы на какие-то мероприятия развлекательные – все только через меня, никакой самодеятельности.

– Хорошо, – ответила Маша, – поняла. Я мало курю.

До завтра она все придумала сама. Неожиданно вспомнила, как в позапрошлом году писала доклад для конференции о девических стихах Елизаветы Кульман. Эта девочка из семьи обрусевших немцев жила на Васильевском острове в начале девятнадцатого века, с детства владела одиннадцатью языками и на нескольких из них – немецком, русском, итальянском и французском – писала стихи. Когда падчерице воображения исполнилось тринадцать, ее наставник Карл Гросгейнрих передал тетрадку с Лизиными немецкими, итальянскими и французскими стихами своему приятелю, знакомому с самим Гёте. Через несколько месяцев с письмом от этого приятеля они получили ответ гения: «Объявите молодой писательнице от моего имени, от имени Гёте, что я пророчу ей со временем почетное место в литературе, на каком бы из известных ей языков она ни вздумала писать!» Увы, у ехидной судьбы был собственный умысел в отношении девочки. За неделю до чудовищного петербургского наводнения ноября 1824 года Лиза сильно простудилась на свадьбе брата. В тот холодный ненастный день после венчания она, небогато и легко одетая, долго дожидалась на паперти церкви кареты, что должна была отвезти ее к молодым. Назавтра она заболела. А неделю спустя ужасы сокрушительной стихии окончательно истерзали чувствительную и впечатлительную натуру девушки. Простуда ее переросла в чахотку, и через год Лиза умерла семнадцати лет и четырех с половиной месяцев от роду. Сочинения ее были изданы стараниями Гросгейнриха лишь восемь лет спустя.

Трагический этот образ вновь показался Маше чудно близким. В нем-то и было решено явиться назавтра пред ясны очи питерских туристов. Русских стихов еще со школы ее память хранила наизусть с избытком – останется для полного вживания выучить несколько собственных русских и немецких стихотворений бедной Лизы плюс перечитать в ближайшие дни в Публичке книги, с которыми Маша работала тогда над своим докладом. Что там было? Статья профессора и цензора Никитенко «Жизнеописание девицы Елисаветы Кульман» в «Библиотеке для чтения» да сочинение того самого наставника-немца Карла Гросгейнриха «Елисавета Кульман и ея стихотворения».

За первый рабочий день с ней сфотографировались лишь дважды. Потом один раз. На третий день – опять дважды. Ни образ ее, ни взволнованные декламации совершенно не интересовали туристов. Хозяйка по вечерам в офисе усмехалась с легким подозрением, но, видимо, контролер подтверждал, что новенькая не левачит. Екатерины сочувствовали ей, Петры поглядывали скептически. Устало возвращаясь домой к ночи с тощим заработком в кармане, Маруся начинала уже подумывать, что опять занялась не своим делом, что зря теряет время, торча каланчой на Сенатской площади, и что надо бы ей поискать другую работу.

А потом она встретила своего императора.

6

Маша увидела его погожим утром, когда курила в уголке у метро, перед тем как идти на точку. Он шел от выхода с «Адмиралтейской» – одинокий уличный император. В синем военном мундире из ее собственной, Лизиной, эпохи – белые лацканы с золочеными пуговицами, эполеты, белый жилет и кюлоты – красивый, молодой, слегка полноватый, с узнаваемой простой черной двууголкой в руках. Видимо, ухватив на ходу краешком глаза чье-то пристальное внимание, незнакомец и сам повернулся к ней. Скользнула улыбка, он остановился, слегка склонив голову, а затем приблизился к ней.

– Кто вы? Я вас раньше не видел.

Она представилась Елизаветой – уточнив, коротко перехватывая недоуменный взгляд собеседника, что по отчеству она не Петровна, а Борисовна. Император непонимающе развел руками. Тогда она в нескольких словах рассказала ему о своей Елизавете Кульман.

– Когда к вам обращаешься, то голос сам так и рвется прибавить: «Мой государь, император, сир». – Она усмехнулась в конце своего резюме.

– Что ж, это хорошо. – Он тоже улыбнулся. – В нашем бизнесе чем узнаваемей – тем лучше. Я вот поначалу, как подался в аниматоры, раздумывал о Пестеле. Но ведь это всегда представляться, объясняться. Да и кто, знаете ли, захочет фоткаться с повешенным?

Лиза бросила взгляд в сторону переулка.

– Пора идти? – спросил собеседник. – А давайте сегодня вечером поболтаем где-нибудь в кафе? Расскажете мне подробней историю своей героини?

– Вообще-то… – сказала она, но запнулась и чуть поджала тонкие губы, – у Елизаветы Кульман шестеро родных братьев погибли в наполеоновских войнах.

– Наверняка они сражались доблестно и пали героями, да? Увы, война состоит из непредусмотренных событий, как говорил прапрадед вот этого человека. – Он легко пристукнул ладонью по лацкану на груди. – И смерть, как правило, встречается в первых пунктах этого списка. Мне тоже пора бы уже. Ну что, условимся здесь в девятнадцать часов? Я Илья. Придете?

Да, Марусе хотелось увидеться еще раз с этим странным человеком. Пусть она и не понимала до конца, чего в ее желании больше: того, что ей было лестно, или того, что интересно, – но мысль о нем весь день кружилась в голове крохотной мошкой. Сам тот день, хоть и будний, выдался необычайно и негаданно денежным: она продала Елизавету на двенадцать фотографий. Предупредив Надежду Витальевну, что немного задержится, Маруся была в назначенном месте без десяти семь. Ровно в семь появился Илья.

– А знаете, что писал Белинский о вашей бедной Лизе? – быстро спросил он, когда жители прошлого со своими подносами устроились наконец за столиком – русоволосая барышня из душещипательного романа и напротив нее «маленький капрал» в мундире полковника гвардейских гренадеров.

Маша пожала плечами.

– Вы что, всего Белинского наизусть помните?

– Ха, увольте!.. – Илья расхохотался. – Это моя искалка все на свете знает наизусть, она-то со мной любезно и поделилась.

– И как же он писал?

– Да сурово. Вот подождите. – Уличный император полистал страницы в телефоне. Он помассировал ладонью затылок и шею слева. – Тяжелый день. Вот здесь: «Бесспорно, Елисавета Кульман была чудным и прекрасным явлением жизни, но нисколько не была поэтом. Сильная способность понимать и чувствовать изящное совсем не одно и то же, что способность творить изящное». И еще, в этой же заметке о ее посмертном сборнике: «Стих ее не только лишен упругости и пластичности, но он груб, шероховат, прозаичен, исполнен натяжек и ошибок против просодии».

– Да ну вас с вашим Белинским! – зло сказала Маша. – Хам какой-то. Семнадцать лет девчонке было. А я вот встану на стороне Кюхельбекера, и Шумана, и Гёте. Гёте! И вообще, на личности переходить в критике – это как-то уж совсем.

– А с комплиментами можно – на личность? – с кротостью спросил Илья.

– С комплиментами можно.

– А с ругательствами, значит, нет?

– Нет!

– Лиза… – Он примирительно поднял обе руки. – Вам идет, когда вы сердитесь. И вы мне нравитесь, а Белинский – не очень. Думаю, примерно в таком же духе он отозвался бы и о сентиментальной повести «Клиссон и Евгения», слышали о ней?

– Нет.

– Она вышла, вы будете смеяться, из-под пера молодого Бонапарта. – Он слегка склонил голову. – Там несколько листков, крохотка. Сраженья, честь, тоска, любовь, семья! Война-разлучница, беда, измена, гибель! – негромко продекламировал Илья. – И наш строгий критик, не сомневаюсь, растерзал бы и разбил ее без снисхождения. Впрочем, я вас с ним сейчас помирю.

Илья взял со столика телефон и прочел:

– «Тем не менее во всем, что ни писала Елисавета Кульман, отражается такая благородная, прекрасная душа, такое горячее сердце, рожденное не для сует жизни, но бившееся для одного великого и изящного!» Ну и покончим с ним на этом, давайте уже есть.

– А вы давно в этом деле? – спросил Илья, указывая на платье.

– Четыре дня, – сказала Маруся.

– О!.. И как вам лицедействовать?

Она пожаловалась, что вообще-то совершенно не очень. То есть ей самой нравилось всем этим заниматься: дышать свежим воздухом, гулять по площади, читать на публике замечательные стихи, рассказывать любопытствующим о милой прекрасной несчастной девочке из позапрошлого столетия, – только вот отдачи в денежных купюрах от ее занятий не было почти никакой. Ну разве что сегодня. («Судьба благословила день нашей встречи во всем», – улыбнувшись, вставил реплику Илья.) Мало кому это интересно, похоже. Да вообще почти никому. Всем подавай императоров с императрицами.

Илья задумчиво взглянул в окошко, за которым двигались по линиям собственных жизней миллионы прохожих людей.

– Вы хотите продать им то, что нравится вам, – сказал он. – А надо продавать то, что нравится им. Знакомое всегда покупают охотнее. Вот смотрите, чтобы увлечь постороннего человека вашей барышней, нужно для него чуть ли не целую лекцию прочитать: кто, что. Академический час. И потом следующему. И опять. Кого это заинтересует: вы, я, ну еще полторы калеки. А рядом другая девушка пройдет в мундире лейб-гусарки, мини-юбке и сапожках – тут не только туристы, тут и местные слетаются, как шмели на аленький цветочек. Китч? Ясное дело! Но ведь копейка капает. И ничего, главное, никому объяснять не надо: там что ментик, что доломан… юбочка да шнуры золотые – все, что имеет значение.

– Предлагаете мне мини надеть? – осторожно спросила Маруся. Слушая Илью, она внимательно разглядывала его, сейчас это было удобно, ненавязчиво – просто интерес, внимание к собеседнику. И думала, что он и вправду очень похож: короткие темно-русые волосы, прямой нос, глаза светлые, серые, на свету даже ближе к голубым, бледная кожа, округлое, но не плывущее лицо с волевым подбородком.

– Физически – нет, – ответил Илья. – А вот символически, может быть, да. Только это будет мини-юбка для духа, а не для плоти. Вы где работаете?

– На Сенатской.

Илья хмыкнул:

– Там место или Петрам, или лошадям, как мне видится. В крайнем случае графу Михаилу Андреевичу Милорадовичу – да и то беспременно с бейджиком. А вы переходите-ка лучше на Дворцовую.

– Почему?

– Ваше место у Александровской колонны. Взгляните наверх. – Он изобразил пальцами в воздухе кавычки. – Видите на вершине столпа святого ангела? А перед вами та самая девушка, чей образ стал прототипом этого изваяния. Меня звали Лизой, история моя известна очень немногим. И далее о себе.

– Но… – протянула она задумчиво, – это ведь даже не легенда и не гипотеза. Это просто ошибка, я специально разбиралась. В самом деле, есть такая версия, что у одного из ангелов города – якобы ее образ… Вот только это вовсе не ангел с колонны, а один из дюжин ангелов Исаакия. Даже не из тех, знаменитых, что стоят на балюстраде, а из тех, которые внутри – в барабане главного купола!..

– Да?.. Ну и пусть. Только никому, кроме меня, не говорите. Много чего хорошего на свете появилось из-за ошибки. Нам-то важно, что это – прекрасная ошибка. Таинственная. Яркая и соблазнительная. Можно будет добавить к ней еще несколько легенд навроде того, что большевики неоднократно собирались снять фигуру ангела с колонны – вполне ожидаемо, не правда ли? – и заменить ее то рабочим, то Лениным, то Сталиным. Но всякий раз затея срывалась, потому что… тут вам останется только придумать почему. А в блокаду… – ну и так далее.

Она засмеялась:

– То есть вы так запросто за полчаса хотите меня во врунишку перевоспитать? Годы семьи, и детского сада, и школы вымарать?

– А что, я вот смотрю сейчас на вас, – отсмеявшись наконец, произнес Илья (как хорошо он смеется, коснулась ее висков мысль: распахнуто, красиво, искренне), – и даже не знаю, Лиза, кто из вас кого играет: человек персонажа или персонаж человека, а? Простите мне, что я сижу перед вами такой весь из себя как будто коуч, ментор, эксперт и как там оно еще называется… Но ведь в самом деле, реальность – это только материал. Воображение правит миром, как говорил наш Наполеон. Кстати, рассказать вам, как я стал Бонапартом?

– Звучит захватывающе. Конечно, есть в этом легкая полоуминка… – С деланной серьезностью она коснулась виска кончиками пальцев. А потом рассмеялась. – Вы умеете производить впечатление. Да, расскажите, интересно!

– В коротких словах история такая, – начал он. – У нас в семье детей всегда рожали поздно. Моя мать появилась на свет, когда деду, ее отцу, было пятьдесят два, сам он родился в тысяча девятисотом. Кстати, дед мой русский, но во время войны – причуда судьбы – служил в полку «Нормандия – Неман» авиатехником. Я его не застал на свете, к сожалению. А прадеду, когда родился дед, – тому было вообще шестьдесят пять с хвостиком. И столько же прапрадеду, когда он обзавелся, наконец, последним сыном – моим прадедом. Я вас еще не запутал окончательно со всеми своими «пра»?

– Нет. – Она покачала головой. – Это удивительно и очень странно.

– Так вот, у матери в семейном архиве хранился дагерротип прапрадеда, ему там под девяносто, если даже не за, давно на пенсии, так сказать. Сидит такой глубокий старичок, спина прямая, выправка военная, но сам он в партикулярном платье, опирается на трость. Это уже при Александре Втором. Думаю, к тому времени из всех немногих, кому были известны обстоятельства его появления в нашем Отечестве, в живых никого и не осталось. А обстоятельства эти таковы: прапрадед был тайно вывезен в Россию с острова Святой Елены, наречен на остаток лет Иваном Федоровичем Благочастным и препровожден для проживания в Томскую губернию. Где, кстати, по семейной легенде, он не раз впоследствии встречался со святым праведным старцем Федором Кузьмичом. Тоже, можно сказать, на пенсии. Вот такая семейная сага.

– И это все правда?

– Разумеется, правда, Лиза. – Он кивнул. – Ведь у нее есть живой свидетель. А у него есть кусочек старого картона с фотопортретом. Позволите, я за вас заплачу?

– Спасибо, Илья, да, – сказала она. – Мне тоже пора. И я не Лиза, а Мария.

7

В приложении появился значок, что заказ доставлен. Илья и сам уже слышал топот спешившего курьера в парадном и на площадке. Дождавшись, пока опять стукнет внизу входная дверь, он осторожно выглянул из квартиры, изогнул щупальцем руку и проворно схватил пакет с продуктами. Значит, теперь вся его жизнь должна будет стать такой, как эта доставка – бесконтактной. Он сидел на полу в прихожей и за неимением другого смысла замедленно ковырялся в пакете, изучая сроки годности. Рядом валялся старый телефон, извлеченный из недр комода, где хранился годами неизвестно с какой целью, а теперь вот оказалось – именно что на черный день. Чтобы номер не пропал, Илья раз в месяц звонил с него самому себе, ждал одиннадцать секунд тишины, а потом снова выключал телефон. Номера этого не знал никто в мире. Впрочем, аппарат все равно стоял на беззвучном.

В доставленном пакете каким-то чудом нашлась бутылка кальвадоса «Шато дё л'Юбли». Илья не помнил, чтобы заказывал его. Может, какая накладка или тот, из второй головы, втихую добавил к заказу? Но сейчас ноль-семь забвения оказались как нельзя кстати.

С мысленной стороны, из глубин янтарного «л'Юбли», Илья брезгливо разглядывал двуглавое чудо-юдо, нелепого уродца, сидящего на дне полупрозрачного контейнера, герметично закрытого сверху крышкой потолка. Уродец оказался весь словно бы измят и погнут – и занимал совсем немного места. Несчастный, в этой маленькой пластиковой банке ему предстояло теперь провести остаток своих дней. Единственное отверстие вентиляции было проколото в интернет. Помедлив несколько глотков и решив, что любая ерунда всяко лучше отчаяния, он вошел как Proteus и на скорую руку пробежался по новым сообщениям в своих темах на форуме. Их оказалось всего ничего – и ничего между ними такого, что вовлекло бы его в разговор. Завалялось одно личное от Данилыча. Тот писал, что не может дозвониться и достучаться до него по телефону, и спрашивал, нет ли каких-то новостей по тому самому вопросу. Что это был за вопрос и что именно он обещал приятелю, Илья сейчас, признаться, вообще не помнил.

А вот на почте среди многочисленного спама неожиданно обнаружился новый заказ. Вернее сказать, пока не вполне заказ, пока только интерес – но все-таки. Письмо пришло сегодня глубокой ночью, около трех часов. Некая Арина Яковлевна Серова обращалась к нему «по поручению своего клиента». Она интересовалась условиями, на которых работает Протей, возможностью ознакомиться с его портфолио, а также просила сообщить стоимость услуг. «Ну что, брат, – крепко потерев лоб, шепотом спросил Илья другую голову, все еще пребывавшую в том же недвижном, летаргическом состоянии, – беремся? Жить-то как-то дальше-то надо. На что-то – жить».

«Уважаемая Арина Яковлевна! – написал он в ответ. – Благодарю вас за проявленный интерес! Меня зовут Илья Орлов. Я работаю по договору оказания услуг с полной предоплатой. До начала работы мне необходимо будет по возможности максимально полно ознакомиться с биографией героя – желательно в его собственном письменном изложении. Чем подробнее, тем лучше. Чем неофициальнее, тем лучше. Чем больше важных для самого героя деталей, тем лучше. Приложение детских, юношеских, взрослых и прочих фотографий более чем приветствуется. После ознакомления с полученной биографией я обычно направляю основной опросный лист – в нем нужно будет развернуто ответить на те вопросы, которые меня заинтересуют. Все мои вопросы, образно говоря, со звездочкой "обязательное поле": отказаться отвечать даже на какой-нибудь один – нельзя, таковы условия. Изредка (но не всегда) после основного я прошу героя заполнить дополнительный опросный лист – если для меня что-то осталось неясным. Затем я прошу один-два дня для личного общения с полным погружением, это необходимо мне для лучшего понимания характера. После этого – принимаюсь за работу. Реально она занимает месяц-другой, но в договоре я обычно указываю: девяносто дней, с правом досрочной сдачи. Итоговый объем составляет до одного авторского листа, но не менее половины авторского листа. По окончании заказчик может ознакомиться с работой и в течение десяти дней высказать свои пожелания. Но они – непременное условие! – носят лишь рекомендательный характер и принимаются только при моем согласии с замечаниями. Также у заказчика – подчеркиваю! – нет права отказаться от публикации. Впрочем, за все время моей работы никто и не думал отказываться. Публикация – по согласованию с заказчиком – в одном из журналов из списка, приведенного в прилагаемом портфолио. Возможен иной вид публикации. Надеюсь, моя репутация гарантирует качество работы». В конце он написал о стоимости своих услуг. Поначалу, первый год, он побаивался, не отпугнут ли эти цифры возможного клиента, не стоит ли ему как-то снизить цену. Однако, заметил Илья со временем, никто не торговался. И почти никто не пропадал после его ответа. Видимо, те люди, что к нему обращались, сами заранее понимали, что бессмертие не может стоить дешево.

8

Пока молодой таксист, бодро поругиваясь, продирался через пробки из Пулкова к центру, Маруся безуспешно пыталась придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение произошедшему сегодня. Дозвониться ей так и не удалось ни до вылета, ни после посадки, телефон Ильи был выключен. «Или вне зоны действия сети», – как равнодушно сообщала ей автоматическая девушка. Маруся листала переписку за неделю разлуки. И не находила ничего особенного. Не замерзла ли она на кладбище? Как держится папа? Что с маминым лечением, есть ли обнадеживающие сигналы? Если вдруг нужно чем-то помочь, пусть говорят не стесняясь. Сережа по-прежнему отличник и умник в ежовых рукавицах родителей? Встречалась ли Маруся с одноклассницами, как провели вечер? Вот и все, за исключением ежедневных пожеланий доброго утра и спокойной ночи, электронных поцелуев и уверений в том, что он скучает. О Насте, как всегда, ни слова – и в этом тоже не было чего-то необычного. А сегодня внезапно – «немного приболел». Ни в одном сообщении она не видела даже крохотного ключа к пониманию. Надежда оставалась лишь на ту связку, что лежала во внутреннем кармане рюкзачка.

Илья дал их в первое общее утро, когда она надевала туфли в прихожей. «Не забудь, пожалуйста, ключи», – сказал он буднично, жестом указав на тумбу трельяжа. Там лежало простое голое колечко с «таблеткой» от домофона и английским ключом от входной двери. (Уже потом Маруся сама купила к ним брелок в виде крохотной маски Вольто.)

Но прежде того они вошли вдвоем в сокровищницу лета. Как туристы, досветла бродили его площадями и переулками, дожди пережидали в круглосуточных кафе, по утрам совсем коротко отсыпались, чтобы затем весь день легкомысленно ждать вечера своей новой встречи. Пока однажды – обещали грозу – он не пригласил ее к себе.

Был конец августа. Илья распахнул окно и задернул тяжелые шторы. Свежесть и сумрак кружили голову. Что-то упало в прихожей – зонтик? И она летела с ним в пропасть так же легко, как легко, оказывается, соскальзывает к ногам платье, как вдруг свободно падают с плеч бретельки. И сердце ее, послушное мужским пальцам и ладоням, примагниченно двигалось прямо под кожей вниз и вверх. И то, что в первый раз случилось с ней потом, было больно и хорошо. Больно – меньше, чем она представляла себе, а хорошо – больше.

Они лежали в тишине, как два опрокинутых бокала. Неразличимые посреди ночи. Одно дыхание выдавало их миру.

– О чем ты думаешь? – спросил наконец кто-то из них, пробиваясь сквозь немоту, когда вслед за порывом ветра в стекло стукнули редкие тяжелые капли. – А ты?

– Я думаю, какие в детстве потолки были дома высокие – как во дворце. Потом детство прошло, и наш дворец превратился в простую квартиру. А сегодня, знаешь, я смотрела наверх, и там, за твоей спиной, снова высились торжественные своды.

Все на свете проходит: хоть жизнь, хоть ночь. Белый с желтой полосой ее экипаж ощутимо тряхнуло на дорожной выбоине. Они никогда о том не говорили, но Маруся чувствовала, что Илья не был внутренне готов к миру, в котором они живут с ним одним домом. Он искренне считал ее своей семьей, трогательно ухаживал за ней и нежно любил, допоздна засиживался с ней за шахматами вслепую (на желание!), брал ее с собой, когда ездил на кладбище к маме, но окончательно перебраться к себе не звал. А она и не настаивала, резонно полагая, что ему надо просто привыкнуть к ее присутствию. Все Машины вещи оставались в съемной комнате на Петроградке, Илья просто стал оплачивать ее комнату сам. Ночевала она как бог на душу положит: то тут, то там. И была взаправду счастлива.

Воспоминания менялись в голове быстрее, чем проспект за окошком такси, где ранняя весна была похожа на позднюю осень.

– Я не торопилась тебе сказать. Не была уверена. Но теперь это точно. Я беременна.

– Поздравляю.

– Что?

– Я сказал «поздравляю». Очень простое слово.

– И что… это значит? У нас будет малыш.

– Это слово означает, что я за тебя рад. Искренне поздравляю, восклицательный знак.

– Я не понимаю, что ты несешь?! А за себя ты не рад? За нас – не рад?!

Он молчал, как будто обдумывая, медля, пытаясь приподнять что-то очень веское.

– Но почему, Илья? Из-за того, что мы не женаты, что ли? Да мне все равно. Или ты думаешь, что я это нарочно – чтобы вот так тебя затащить?!

– Под венец, – спокойно продолжил он. – Нет, Маруся. Дело совсем в другом. Я не могу иметь детей. Я бесплоден.

Она кричала, что это чушь, что быть такого не может. Я старше тебя, говорил он, и ты не первая женщина в моей жизни. Я сдавал все тесты дважды. Ошибки быть не может. То есть ты хочешь сказать, зло шептала она. Нет, я лишь сказал, что поздравляю тебя. Но это значит только одно – что ты меня считаешь… Хватит, опять перебивал он. Ладно, стоп, но ведь можно же просто сделать тест на отцовство? Я узнаю точно, хочешь? Но мне кажется, сейчас его делают даже на самых ранних сроках, и все, и ты увидишь, что в прошлых анализах была ошибка. Ведь теперь же все по-другому, мы подтвердим!

– Маша, – равнодушно произнес он, – если бы ты была мне не ты, я бы сказал, что… что унизительна даже мысль о таком, даже мысль о такой мысли. И это точно были бы последние слова, что я сказал бы тебе.

Ближе к Лиговке пробка на дороге неожиданно стала пожиже.

– Сейчас перекресток проскочим, там пошустрее пойдем, – бросив короткий взгляд в навигатор, сообщил таксист то ли пассажирке, то ли сам себе.

– Не спешите, пожалуйста. – Маруся вернулась мыслями в салон. Посмотрев в приложении имя водителя, повторила: – Не спешите, пожалуйста, Роман.

И добавила, прохладно усмехнувшись:

– Меня ждут дома.

9

Илья опять подумал, что давно уже надо бы сохранить шаблон ответа, чтобы не набирать и не вспоминать его каждый раз заново. Впрочем, он был графоманом – страсть к письму составляла его существо, с детских лет процесс письма нравился ему физически: в самом постепенном появлении текста на белом листе (прежде) или на белом экране (теперь) рождалось и подрастало его удовольствие. Подлинное чудо виделось ему в том, как движение пальцев неуловимо превращается в слова. Так же колебания струн или стук молоточков рождали музыку. И эти слова, и эта музыка почти сразу приподнимались над текущим вокруг временем, навсегда отрываясь от того, кто их породил.

Он внимательно перечитал свой ответ Арине Яковлевне, как всегда делал перед отправкой: первое письмо становилось каркасом его образа в глазах клиента. Изменил предложение о личном общении, добавив в скобках возможность одной или нескольких аудиобесед онлайн. И дописал постскриптум: «К сожалению, должен сказать, что в случае вашего согласия я не смогу приступить к работе незамедлительно. Сейчас я занят другим заказом, который планирую завершить в течение пяти-шести недель. По окончании его я напишу вам, и если заинтересованность сохранится, мы сможем начать».

Как интересно, мельком подумал он, ведь у Серова однажды все и началось. И вот теперь – ему пишет Серова, да. А. Я. Искалка не смогла ничего подсказать на ее счет. Вполне может быть псевдоним, почему нет? Вполне может быть, что она хочет заказать у него фаюм для себя самой, а «поручение клиента» – просто незатейливая ширма. Такое бывало. Ясное дело, любое инкогнито при заказе неизбежно раскрывается, иначе никак, но поначалу некоторые стремятся укрыться под какой-нибудь призрачной защитой: чужое имя, чужой статус. Собственно, ведь и его объявления в сети подписаны Протеем.

Илья вдруг обнаружил, что у лежащего рядом телефона светится экран. Звонок с незнакомого номера сулил разное: предложение надежных инвестиций с высоким доходом, обещание привлекательного кредита, внезапный выигрыш в лотерею. Или наоборот – тревожное сообщение о том, что с кем-то из близких случилась беда и необходима срочная денежная помощь. Или что мошенники прямо сейчас пытаются оформить кабальный кредит на его имя. Или что кто-то хочет вывести его деньги, которые надо во избежание потери незамедлительно отправить на безопасный счет, а иногда – обналичить и передать курьеру. Илью разобрало любопытство, а что, может, в этот раз хоть что-то новое? Он включил громкую связь. Взволнованный женский голос на том конце, поначалу слегка запнувшись, стал что-то сбивчиво рассказывать ему об аварии, тяжелом состоянии, необходимости срочно… Илья вздохнул и сбросил звонок. Он проверил список вызовов и обнаружил, что за последние десять минут с этого номера ему звонили уже в третий раз – первые два он пропустил из-за беззвучного режима. Номер, разумеется, отправился в черный список, телефон – с глаз долой, в ящик стола, а мысль – в прошлое.

Они вдвоем ездили в Москву, и он хотел в тот день посмотреть импрессионистов, старых мастеров и фаюмские портреты в Пушкинском музее – но Маруся, как богиня судьбы, своенравно взяла его за руку и потянула в Третьяковку. В зале Серова они долго стояли перед «Девушкой, освещенной солнцем». Неуловимые блики, листва, воздух, взгляд, лицо в тонкой паутинке кракелюров – все это, сохраненное кистью и краской, словно бы прорастало к ним сюда сквозь полтора столетия. За их спинами прошла задорная компания. «О! Как живая!..» – восторженно сообщил один из юных посетителей своим спутникам. А Маша вдруг крепко сжала ладонь, наклонилась ближе, завороженно шепнула: «Нет, она лучше, чем жива, Илья, и глубже, чем жива, – она бессмертна». Она была иначе, чем жива.

То было первое прикосновение. Мгновение неуловимо мелькнуло стороной, да только он не успел ухватить. Отвлекся, проворонил, не успел обернуться. Дальше, дальше. Они с Марусей шли против времени, в обратном порядке нумерации залов. Шли в прошлое и в позапрошлое рядом с вельможами, селебрити, крестьянами, неизвестными. И уже там, между портретов кисти Боровиковского, Илья вдруг перехватил краешком слуха рассказ экскурсовода, которая читала в эту минуту своей группе стихи Полонского: «…но красоту ее Боровиковский спас». «С портрета Рокотова снова смотрела Струйская на нас», – немедленным эхом отозвалось у него в голове.

И тут до него дошло, как же они все ошибаются!.. Он обернулся к Марусе – и, должно быть, в его серых глазах пылали огоньки безумия, точно факелы на ростральных колоннах белой питерской ночью, потому что она посмотрела на него озадаченно, с неловкой улыбкой. А он подхватил ее, он закружил ее, чудак, что было мочи – прямо посреди седьмого зала Третьяковской галереи.

Смерть невозможно ни обмануть, ни обогнуть. Невозможно – да ведь и не нужно, горячо шептал он Маше. Все, что из плоти, смертно, все, что во плоти. Человек умирает, а персонаж нет, понимаешь? Он живет снова и снова, каждый раз он опять живет, когда появляется наблюдатель. Значит, воля, творческая воля не просто преображает мир, а еще и пополняет его. Илья спешил, боясь упустить, как будто мысленные пальцы вот-вот могли разжаться. То есть если Мария Симонович становится у нас персонажем, то это уже не сама Мария, не Маша, кузина Тоши Серова, конечно нет, но это такая воздушная дочь, которая от Маши рождена, а теперь от нее отдельная. Теперь от нее самобытная. Маша-штрих, получается. Бессмертие – проекция, а не копия. Реальность – это только материал, ты помнишь? Но для чего – материал? Ну угадай! Да для прироста себя же самой! Прототипы – прах, умерли, забыты, неизвестны – да вообще неважно, что они там, ведь персонажи живут среди нас. Дух оплодотворяет темную материю, Маша, и появляется новая жизнь. Невозможная без этого чудесного семени. И да, действительно бессмертная. Слушай, вот так роза! Вот так эврика! – Он расхохотался. – Боже, как же все просто! Только закрой глаза: так формула отчетливей. Закрыла? Пишем: настоящее – стрелка – человек – стрелка – настоящее-штрих.

И тут он понял, что в замочной скважине напористо скребется ключ. А потом в дверь постучали – так громко, что, когда стук прекратился, в комнате стало слышно течение огибающего Илью времени.

10

Грохот возобновился и, должно быть, гулко разносился по всему парадному. Вот-вот начнут собираться соседи. Что им скажет там, на площадке, встревоженная Маша, он запросто мог себе представить. А затем приедут спасатели и в два счета вскроют квартиру. Этого было никак нельзя. Илья медленно подошел к двери. Стук внезапно прекратился, как будто с той стороны почувствовали его близость, и он опять услышал железное шуршание ключа.

– Я знаю, что ты дома! – негромко сказала Маруся за дверью. – Открой защелку, у меня ключ не крутится. Илья!

Он не отвечал, он не шевелился, он не дышал. Только у второго его лица воздух – не плотнее тени дуновения – легонько колыхался от вдоха к выдоху.

– Ты что, не один? – Она заговорила еще тише. – Послушай, мне просто надо тебя увидеть. Поговорим спокойно, и я уйду, если хочешь. Обещаю.

– Да открой же! – Она повысила голос. – Или я сейчас звоню в скорую, что человек один в квартире без сознания. Ну пожалуйста!

Илья протянул руку к замку. Щелчок.

– Открыто, – глухо сказал он. – Только не включай свет.

Когда Маруся захлопнула дверь и стала осматриваться, Илья стоял далеко в комнате у задернутого шторами окна, вполоборота к двери. Она напряженно вглядывалась в потемки.

– Свет не включай, – повторил он.

– Почему? – Она сделала шаг к нему. Илья молчал. – Ладно.

– Что случилось? Ты не похож на больного.

– Тебе не надо этого видеть.

– Чего видеть?

Маруся тяжело вздохнула в дверном проеме комнаты, сняла наконец свой рюкзачок, бросила к ногам, и тут Илья почувствовал, что сейчас, это уже неотвратимо, она подойдет к нему ближе. И все поймет. Он сжался, зажмурился, желая, черт, чтобы она исчезла. Или чтобы сейчас исчез он сам.

– Хорошо. Просто стой там.

– Да что с тобой происходит?! – воскликнула она. – Ты не то что чужой… ты такой, будто из антиматерии какой-то.

Оклик резко хлестнул его в сумраке:

– Илья!

– Мне кажется, я тяжело болен, – сказал он, удивляясь этому жалкому голосу. – У меня очень болит голова.

Маруся молчала.

– Я проснулся ночью от сильной головной боли. С таким чувством, что мне перетянули шею и подвесили в пустоте. Внутрь кровь проталкивается, а обратно нет. И ее все больше там, внутри, все больше наливалось. Я боялся, что череп треснет и кровь хлынет наружу, но он вместо этого рос и рос, как у детей растет голова, только быстро. И еще мозг будто обернули изнутри в сто слоев пупырки, и шкодливый гадёнок, слепой и тупой, засунул туда сверху обе руки по локоть, и цепко хватал там пальцами, и лопал пузырек за пузырьком.

Нет, врача не надо, – твердо говорил он. – Я выпил таблетки от давления, стало получше. – Но ведь нельзя же так безответственно, Илья.

– Это всего лишь давление, уверен, ничего страшного. Я почитал по симптомам.

– Но почему ты сделал это так? – говорила она.

– Мне просто нужен покой какое-то время, несколько дней.

– То есть ты хочешь, чтобы сейчас я просто ушла? Ты ведь можешь никогда меня больше не увидеть. У меня тоже есть гордость. Третьей попытки у нас не будет, Илья, слышишь? Что ты молчишь?!

Не дождавшись ответа, Маруся наклонилась в темноте за рюкзачком, но, видимо, вспомнив о чем-то еще, медленно выпрямилась.

– Не тебе одному решать за троих, – сказала она.

И зло хлопнула ладонью по выключателю.

11

Первый фаюм он написал почти три года назад. Годом ранее, не успев сдать летнюю сессию, Маруся уехала к родителям и через месяц подарила им внучку. Кажется, она подумывала о том, как после академического отпуска перевестись в свой местный пединститут, но с этим возникли какие-то не до конца понятные сложности, и спустя год ей пришлось вернуться в Петербург. По возвращении она позвонила Илье, чтобы холодно сообщить, что хочет вернуть ему ключи. Они встретились субботним вечером у Демидова моста – и больше никогда не расставались. Вскоре поехали вдвоем праздновать Машин день рождения в Москву, где случайное наитие в музее и определило для Ильи дальнейшую его судьбу.

Оставалось лишь, выражаясь изящным слогом, вплести ниточку откровения в ткань повседневной реальности. Не сразу, но ему все-таки удалось найти несколько подходящих мест для того, чтобы разместить свое короткое объявление.

Proteus написал(а) 19 октября в 23:49:07 UTC+3:

«Доступ к личному бессмертию. Без эзотерики и биофизики, антицифра. Дорого. Полная безусловная гарантия нынче, присно, ет ин секула секулорум. За подробностями обращайтесь, пожалуйста, в ЛС или письмом».

В сущности, дело оказалось невероятно увлекательным – к тому же в чем-то уже знакомым Илье по его уличному перевоплощению – и состояло всего из трех последовательных шагов: установить, воссоздав в мельчайших деталях, фигуру героя – будущего персонажа; герметично в ней расположиться; встать в назначенной точке ответвления сюжета от земного жизнеописания. Снизу реальность, сверху воображение – вот такой вот бутерброд. Или наоборот. Дальше оставалось только мысленно включить запись, медленную запись. На первом его шаге задача стояла, по сути, биографическая. Илья оформлял профиль заказчика, как правило проводя с ним вместе несколько дней и выделяя для себя виртуальным маркером особые приметы: в биографии, внешности, складе характера, в образе мыслей, как если бы собирался писать о нем книжку для ЖЗЛ. После этого он надевал своего персонажа, как чистое белье после душа. Это и правда оказалось ему привычным: в аниматорском своем ремесле Илья, в отличие от большинства коллег, никогда не был простым «костюматором», как небрежно называл он таких про себя. Переодеваясь перед выходом на улицу в мундир полковника гвардейских гренадеров, он всегда мимовольно перенимал до вечера и личность первоначального его владельца. Так и теперь, становясь персонажем, он погружался в ту глубину, или поднимался на ту высоту, или смещался в ту сторону, где начиналось действие будущей новеллы. Оставалось только написать саму историю, конечно же не списывая из биографии прототипа, но прибавляя к ней. Ведь фаюм – он как портрет: в нем пребудет навсегда то, чего не было, а после него стало.

Затем Илья отправлял рассказ, эти свои «движущиеся портреты», в редакцию одного из семи известных литературных журналов и после публикации подписывал с заказчиком акт выполненных работ (оказанных услуг) к договору. С оного дня фаюм, как священный фиал, сохранял за границами времени нетленную частицу еще одной бывшей на белом свете души.

«И что, – спросил у него однажды очередной клиент, – абсолютно любой человек может стать вашим героем? Неужели у вас совсем нет каких-то, художественных, я не знаю, нравственных критериев отбора?» – «Ну разумеется, любезный Сергей Степанович, – ответил Илья. – Важно только, чтобы он сам желал бессмертия. А мне – да, мне интересно испытать сюжетом любого человека, у которого достаточно для этого денег».

12

Илья в ужасе обернулся к ней, ежась и страшно жмурясь, точно крот или архантроп, на ярком свету пятирожковой люстры.

– Что? – спросила Маруся, разводя руками. – Не тебе одному, знаешь ли, решать за нас троих.

Пристально вглядевшись, она подошла к нему и взяла за плечи.

– Никуда я отсюда не уйду, пока ты не объяснишь мне по-взрослому, что произошло в твоей жизни или в твоей голове. Что там случилось за эту неделю такого, чтобы ты меня вот так выгонял сейчас из нашего дома.

– Я тебя не выгонял, – сказал Илья очень тихо.

– Ладно, не выгонял. – Она печально усмехнулась. – Но и не остановил.

Он смотрел ей в лицо и ничего не понимал. Маруся не притворялась, такое было бы просто невозможно сыграть. Илья украдкой на миг скосил глаза налево. Там все было по-прежнему. Он вдруг понял, что впервые в жизни видит эту молодую женщину с короткими светлыми волосами, высокую и болезненно худую, которая стоит перед ним, положа руку ему на плечо, и чего-то ждет. Глаза необычные, подумал он, а еще подумал, что должен бы, наверное, откуда-нибудь знать ее, раз они оказались тут наедине – однако же она казалась ему совершенно неизвестной. Тайком обведя глазами комнату, он подумал, что это, похоже, ее квартира, очень небольшая и скорее простая, чем уютная. Прежде он никогда здесь не бывал. Ему захотелось выглянуть в окно за спиной, посмотреть, что там снаружи, но он вспомнил, что плотно задернул шторы, так что все это странное недоразумение длилось только несколько мгновений.

– Маша, я… – начал он скованно.

– Подожди.

Маруся взяла его под руку и заботливо, как пожилого или как больного, усадила в кресло. Сама устроилась рядом на подлокотнике.

– Теперь. Давай. Рассказывай, – сказала она по словам.

– Ты несчастлива со мной, – осторожно произнес Илья.

– Кто тебе такое сообщил?

– Никто, я всеми своими глазами вижу.

– Ну если так, сделай, чтобы была счастлива.

– Я не могу, Маша. Я старался, у меня не получается.

И что же конкретно не получается, сказала она. А ты сама не видишь, ты считаешь, что такой и должна быть семья? Илья смотрел на нее, она помолчала. Я вижу, сказала затем, что тебе пока так лучше. Значит, и мне тоже. Это никакая не жертва, а обыкновенная судьба. Ничего уж прямо экстраординарного.

Он снова осмотрел комнату, будто ища, на что бы ему в ней опереться. Когда-то здесь дед любил молодую бабушку, в этих самых стенах однажды случилось чудо, и у них появилась дочка. Потом их внук любил здесь лучшую женщину в своей жизни.

– Я вспомнила одну историю. – Маруся сидела рядом и легонько поглаживала его волосы. – Когда мы читали на первом курсе античку, знаешь, какое обстоятельство меня сильнее всего поразило в «Царе Эдипе»? Вот он подросток, он живет-растет себе в Коринфе, он сын коринфского царя. Жизнь удается. И вот однажды какой-то случайный пьяница на пиру вдруг обзывает Эдипа поддельным сыном. Юноша, естественно, не верит, но, усомнившись, на всякий случай отправляется к оракулу в Дельфы, чтобы узнать, кто же его настоящий отец. И оракул отца-то ему там не называет, однако говорит, что этого самого отца ему суждено убить, а затем стать мужем своей матери, ну и прочие ужасы. Это все известно. И Эдип в полнейшем раздрае, конечно, бежит из мирного Коринфа. Чтобы избежать ужасной судьбы стать отцеубийцей. Так он думает. А дальше уже сбывается как по нотам – потому что в лапы к судьбе-то он как раз и бежит. И я тогда вдруг подумала: а вот если бы он не поверил? Да ну, ерунда, сказал бы. Вернулся бы спокойно в Коринф, влюбился-женился, жил бы поживал, добра и славы наживал, правильно? И каждый счастливо умер бы в свое время. То есть вся трагедия Эдипа-царя случилась ровно оттого, что он: «а» – поверил в реальность судьбы, и «бэ» – устремился ее изменить. То есть пытаясь избежать чего-то неприятного, мы, наоборот, можем отдавать тем самым себя в его власть. Все это, понятно, общее место, такой мысли тысяча лет в обед. Но ведь я же сама открыла – и радовалась, и горевала тогда как девчонка.

Илья молча кивнул. Потом, подумав, тихо произнес:

– Если бы он не сбежал, возможно, у судьбы нашелся бы потом на него и другой рычажок.

– Может быть. А может быть, и нет, – сказала Маруся. – Есть еще и другая история, тоже драматическая. Мы с тобой в том году как-то купили пирожные. Здесь, в «Дикси», помнишь, эклеры? И там на витрине были разные: ванильные, шоколадные, смородина, лимонные, что-то еще, не так уж важно, – мы долго колебались, какие выбрать. Я захотела лимонные, и мы их купили. А дома они оказались совершенно невкусными. Я расстроилась, понятное дело. Зря купили, говорю. И помнишь, что ты мне на это ответил? Забыл?

– Забыл.

– А я вот запомнила. Ты сказал, что не зря. Что иначе ты, то есть я, все время думала бы о них и, – она засмеялась, – вожделела бы их. Это, кстати, точная цитата. И что если бы мы не купили те пирожные, мы никогда не узнали бы, что нам не стоило их покупать.

Илья положил руку ей на колено и спросил:

– И что же мне теперь делать?

– Кофе мне сделай, пожалуйста. – Маруся улыбнулась. – У меня сегодня весь день с утра нервы трепало, как листики в ураган. И телефон свой включи. Сливки не надо, хочу самый чернейший кофе на свете.

Он встал легко, будто сбросил десяток килограммов тяжести, быстро коснулся губами ее щеки и направился было на кухню – но почти тут же остановился в дверном проеме.

– Маша, а ты не… – Воздух вдруг застыл у него в гортани. На одно только малое мгновение. Он осекся, но она, кажется, не обратила внимания, ничего не заметила.

– …не заметила, – продолжил Илья, – как интересно получается. Первый раз ты от меня уходила, а я тебя вернул. Второй раз я… хотел от тебя уйти, и ты меня вернула.

– Да. А третьему не бывать, – сказала она.

13

Илья поправил наушники, подвинул чуть правее микрофон перед собою, сделал два медленных, глубоких глотка минералки и, вскользь подумав, что Маруся, наверное, уже легла у себя дома, начал запись:

– Привет, современники! Это подкаст «Памяти Гильгамеша». Здесь говорят те, кто жил прежде нас, но удивительным образом все еще находится рядом. Наши часы, как всегда, показывают единственное время, и мы сейчас открываем шкатулку или жестяную коробочку с нашим эфиром. Эпизод семнадцатый. Слово нашему гостю.

Я родился в Ямбурге, уездном городе на западе Санкт-Петербургской губернии, в год окончания Крымской войны, так что время назначенного мне благословенного детства пришлось на эпоху Великих реформ Александра Освободителя. Как я узнал впоследствии, жизнь вокруг, будто бы очнувшись от тяжелого, болезненного, смутного сна длиною в полтора столетия, стремительно менялась в череде преобразований и надежд, сдвигая вековые устои и обретая новые черты. Однако тогда я, несмышленыш, не имел об этом, конечно, никакого представления. Я был из тех свободных детей, которые живут по принципу: если тебя положили в кроватку – спи поперек! Главными событиями первых лет маленькой жизни были подарки – гостинцы и игрушки, которые я с завидной регулярностью получал от мамы и отца. Отец мой, будучи артиллерийским штаб-офицером, служил в крепости Свеаборг и при бомбардировке ее англо-французской эскадрой получил тяжелые ранения, от которых вскоре скончался за четыре месяца до моего рождения. Однако матушка, полагая, видимо, что мальчик не должен расти в отсутствие отца (а может быть, и в собственных глазах никак не желая признавать свое вдовство), по достижении мной первого сознательного возраста объявила мне, что наш папа несет свою службу в дальнем гарнизоне на восточной окраине Империи и просто не может пока выбраться в отпуск к семье. К слову, именно поэтому, полагаю, в пору начального познания мира далекий Восток навсегда стал для меня неким таинственным царством, обещающим по времени непременную встречу с почти обожествляемым мною отцом. Получая его посмертную пенсию и имея от военного министерства хорошую казенную квартиру, мы не нуждались, живя если уж и не широко, то вполне достойно. Матушка, должен сказать, любила баловать своего маленького непоседу, не забывая при этом перемежать сюрпризы от себя – гостинцами, будто бы принесенными для меня почтой от папы.

Да, именно от него я и получил подарок, оказавшийся самым драгоценным во всей моей жизни. Мне было около пяти лет, когда мама, вернувшаяся в Рождественский сочельник из Петербурга, положила передо мной большую коробку, обернутую красивой упаковочной бумагой со звездами. «Это от папы, – устало улыбнувшись, сказала она. – Если хочешь, можешь раскрыть в своей комнате, а мне покажешь потом». Я бросился в детскую и тут же торопливо разорвал плотную полуночно-синюю бумагу. Передо мной в деревянной коробке лежал набор из двух дюжин оловянных солдатиков нюрнбергской мануфактуры Хайнрихсена, изображавших офицеров и рядовых русской гвардейской пехоты: Преображенского, Семеновского, Измайловского, Гренадерского и лейб-гвардии Егерского полков. Росту в каждой из этих плоских фигурок было вершка полтора, но изумительное искусство мастеров оловянной миниатюры сделало их неотличимо похожими на настоящих, только что совсем крошечных живых людей. Тем вечером матушке и няне лишь с невероятным трудом, едва ли не угрозами насилия, удалось уговорить меня отправиться в кровать, где я, неугомонно крутясь ужом или ежом половину ночи, продолжал грезить о своих гвардейцах. Да, вот так волшебное Рождество целиком и навсегда переменило мою жизнь, потому как я больше не желал знать никаких иных игрушек.

Конечно же, я, как и всякий на свете мальчишка, начал со сражений! Раз за разом мои преображенцы, семеновцы и гренадеры стойко держали строй, наступая по бескрайним полям детской под огнем сокрытых в дыму неприятельских батарей, измайловское каре отражало волны атак невидимой кавалерии, а самоубийственно храбрые гвардейские егеря совершали марш-бросок через холмы из разбросанных на полу подушек, чтобы выйти в тыл врага и отчаянным ударом смешать и смести их порядки. Однако, признаюсь, вскоре я пресытился военными победами и триумфальными парадами возвращающихся в столицу войск. К тому же в один из февральских вечеров, складывая на ночь солдатиков в ящик, я случайно подслушал, как тихо постанывает молоденький, тяжело раненный накануне в сражении белокурый подпоручик-гренадер. И что-то повернулось в детской голове в ту минуту. Я не спал до рассвета, думая об этом безусом юноше, который лежал под тяжелой лакированной деревянной крышкой, в бархатной выемке, повторяющей контуры его тела. Я продолжал так и этак мысленно осматривать его, воображая себе, разворачивая перед собою, как огромную карту или книгу, всю его предшествующую и последующую судьбу.

Спустя несколько месяцев после рождественского подарка – это было уже в середине весны, в апреле, – матушка рассказала мне, что мой родной папа недавно погиб на войне и что теперь у меня будут приемный отец Лев Михайлович и сводный брат Илюша, мой тёзя и сверстник. Она добавила, что мы переезжаем жить к ним в столицу, где служит Лев Михайлович.

Откровенно говоря, с переездом в новый дом в моем детстве почти ничего не переменилось, разве что отцовы гостинцы замещались теперь подарками отчима. Я по-прежнему проводил все свободное время со своими игрушечными товарищами. Илюша мало разделял мои интересы и с деликатностью, высоко мной оцененной, не докучал мне собственными увлечениями, в числе которых были бабочки, иллюстрированные книжки со сказками и рисование.

Достаточно скоро я обнаружил, что однообразные, пусть и славные, победы над врагами Отечества совершенно перестали вдохновлять меня. Я понял, что мне, вернее, одушевленным моим воображением солдатикам нужен теперь новый – м-мм, как же это называется?..

– Вызов?.. Контент?

– Да, точно, теперь нужен был контент.

Я попросил матушку купить мне несколько маленьких кукол, которым впоследствии назначались мной определенные роли. Одни персонажи нашлись в магазине детских товаров, другие – у лоточников. Таким вот образом составилось в моей коллекции целое высокое общество, куда, разумеется, включились и гвардейские ветераны. С ними-то со всеми я принялся воодушевленно разыгрывать целые пьесы в своем историческом театре. Скоро я понял, что солдатики, куклы – это ведь мы сами и есть. По замыслу они должны были стать моими буквами, камушками в мозаиках сочинявшихся мной для них историй. Однако же эти самые персонажи вне всякого разумения автора позволяли себе выкидывать иногда такие коленца, что совершенно отрывались от предписанного им сценария. Вот ведь характеры! Конечно, я публично гневался на эдакое своеволие, но втайне ото всех, признаюсь, я неизменно наслаждался им.

Следующей зимой у нас с Илюшей появилась сестрица, которую родители нарекли Ольгой в честь покойной матушки Льва Михайловича. Девочка росла спокойной и светлой, точно маленькое внутреннее солнце, освещая своим присутствием наше жилище. Она не плакала, не капризничала, никогда не шалила; единственное видимое неудобство, которое Ляля принесла с собою родителям, заключалось в том, что месяцев с трех она стала категорически отвергать сон в одиночестве, закатывая чудовищную истерику всякий раз, когда обнаруживала себя одну в кроватке, и не желая при этом чьего бы то ни было соседства, за исключением материнского. Льву Михайловичу с неохотой пришлось, так сказать, уступить ночи супруги своей дочери.

Надо сказать, я понимал маленькую сестрицу, как никто другой. Самым первым собственным моим воспоминанием была тьма – густая, болотная жижа, в которой я как раз проснулся один в своей кроватке. Ни мамы рядом, ни звука, ни света. Я оказался навсегда заброшен в гибельную глубину, в необитаемый мир, который вот-вот утробно сглотнет меня, потерявшего все самое дорогое, что имел на земле. Конечно же, я завопил, как последний младенец, – но прибежавшая ко мне из своей спальни матушка, прекрасная и простоволосая, успокоила меня и убедительно поклялась, что я никогда не останусь один, никогда, даже во сне. И я, невинный агнец, поверил ей. А вот Ляля не верила ни в какую – и добилась своего.

Сестрица росла и все больше нравилась мне. Я полюбил смотреть, как эта маленькая леди гуляет и хвостиком виляет в своих кружевах по Летнему саду под строгим присмотром нашей гувернантки. Повышенное внимание мадемуазель к младшей воспитаннице дарило старшим ее подопечным невиданную прежде свободу: мне – возможность кузнечиком-соглядатаем скакать меж стволами вековых лип и постаментами статуй, а сводному брату – на сдачу – с сачком наперевес выискивать по газонам интересные экземпляры для его коллекции. С умилением взрослого над дитятей слушал я рассуждения Ляли, сидящей рядом и поочередно указывающей на игрушки своим чудо-пальчиком: «Вот это зайчик, вот это мишка, вот это лисичка. А я хочу, чтобы были вот это лисичка, вот это зайчик, а вот это мишка». Должен вам признаться, что светлее существа и во всей своей последующей жизни я не знал. Если сердце чисто, то и все чисто – это сказано о ней, о нашей Ляле.

А еще мне нравилось – и р-р-раз! – легко подхватить сестрицу на руки и кружить. Я рос сильным, физически развитым мальчиком, далеко превосходя сверстников и ростом, и крепостью тела, в те годы уже посещал детский гимнастический кружок и за ежеутренней зарядкой без труда тягал десятифунтовые гирьки, которые по просьбе матушки купил для меня отчим. Так что бегать и вальсировать по комнатам с малышкой на руках было для меня несложным упражнением, которое к тому же разносило по всему дому ее оздоровительный, любимый, задорный хохот.

Однажды в конце февраля мне приснилось, как один из множества Илюшиных экспонатов вдруг пробудился в предчувствии скорой весны, ожил, заворошил брюшком, забился и сорвался с булавки. Спорхнув из рамки на стене, он покружил по нашей комнате и полетел к свету. Я встал с кровати и крадучись подошел к окну, за которым горячо светило июльское солнце. На стекле сидел большой мотылек с человечьей головой. Почуяв чужую близость, он пугливо обернулся, ворсистые серо-коричневые крылышки дрогнули. Лицо его было мне незнакомо, но подобно сильнейшему магниту влекли и отталкивали мой взгляд бесчувственные глаза на этом лице, молочные очи незрячего. Я вскрикнул, он бросился прямо внутрь этого крика. Что случилось со мной потом, я не могу вспомнить. Наутро у меня был жар. Озноб и судороги били меня, голову распирало болью, страшно ломило кости, тело усыпало язвочками, дневной свет был мне мучителен: стоило только на миг разомкнуть веки, как тут же в мои зрачки впивались тысячи иголок. Семья и прислуга – все молились обо мне, но никто не знал, что делать, никакие средства не помогали.

Лев Михайлович по совету кого-то из сослуживцев в тот же день пригласил молодого врача-немца из Обуховской больницы, и после обследования тот диагностировал у меня менингит, воспаление мозга. Доктор настоял на изоляции, особенно от других детей, и согласился лично наблюдать маленького пациента, однако сдержанно предупредил, что лекарства для моей болезни не существует, а шансы на положительный исход невелики.

Но чудо случилось, и через несколько невыносимых недель провалов в беспамятство и возвращения к страданиям я все-таки остался по эту сторону – в числе немногих счастливчиков, которым как-то удалось пережить подобный недуг. Птичка-синичка, спешливая жизнь, полетала себе, покочевала по неведомым краям да и припорхнула обратно. Впрочем, за выздоровление пришлось уплатить болезни высокую цену – я полностью лишился и зрения, и слуха. Вкус и нюх если и не исчезли совсем, то превратились в блеклые тени тех, какими они были прежде. Одно лишь только осязание оказалось теперь доступным мне, оставаясь единственной моей связью с миром живых, который я чуть было не покинул девяти лет от роду.

14

Наутро, как и договорились, он повез Марусю к отчиму на Новочеркасскую. Они встретились в метро, на Спасской, в центре зала. Илья выбрался из дому с запасом и, опасливо поглядывая по сторонам, не привлекает ли он странного внимания, не вызывает ли у прохожих какого-нибудь нездорового интереса, отправился на станцию. Придя чуть раньше условленного и не сверяясь с часами, стал неспешно прохаживаться по залу туда-обратно. Он разглядывал низкие подземные небеса в ожидании появления своей Эвридики, когда на почту пришло новое сообщение от Арины Яковлевны Серовой. Она писала, что все изложенные им условия согласовала с клиентом, никаких возражений и дополнительных вопросов у того не возникло, так что через полтора месяца они будут ждать от Ильи письма о готовности приступить к работе над заказом. Ну и славно, подумал он, собрался было коротко ответить и тут услышал за спиной голос во властной форме насмешливого упрека:

– Медленно. Оторвись. От телефона.

– Маша! – Он прижал ее к себе. – Я же не в новостях сидел. Я получил письмо со следующим заказом.

– О, ну тогда отлично! – Маруся погладила его по щеке. – Когда начинаешь?

– Пока не знаю, сначала надо нынешний дописать.

– Подожди, так ты сейчас уже работаешь, что ли? Я ничего не знала.

– Да, вот только-только начал.

– И кто заказчик? – заинтересованно спросила она, спеша за ним в пустой вагон подошедшего поезда.

– А его нет.

– Как нет?

– Ну нет, то есть – есть, конечно. – Илья заговорил громче, чтобы пробиться сквозь нарастающий грохот подземки. – На этот раз заказчик у меня ты. Или я. Я пишу твой фаюм. О тебе, по тебе, для тебя. Сказать, как называется?

– Нет, пока не говори ни в коем случае! – Она театрально замахала рукой.

– «Подалёку от нынешних мест».

– Так красиво, – произнесла Маруся. – Я буду очень ждать.

Изредка навещая старика, сюда, на Малую Охту, он всегда приезжал, как в прошлое. В заповедник собственного детства. Площадь у метро, улицы и дворы в округе, само собой, менялись во времени, прежние их черты лишь едва-едва – уловимо, но не слишком броско – проступали сквозь новый облик. Конечно, чем ближе, тем вернее Илья всякий раз отмечал про себя главную примету спешащих лет – как стареют бывшие соседи. Однако и парадная лестница, по которой он легко взбегал и спускался тысячи раз, а теперь впервые поднимался вместе с Марусей, и площадка третьего этажа, и входная дверь, и сама родительская квартира, где Илья провел семнадцать лет своей жизни, – все это хранилось здесь в мемориальной неизменности. Такими, какими он покинул их по окончании школы, уехав в оставшуюся после бабушки однушку на канале Грибоедова.

А тут, со смехом говорил он Марусе у соседнего парадного, пятиклашкой я почувствовал на плече тяжелую длань фатума. Зимой в сумерках возвращался из школы, десятка полтора шагов еще оставалось, когда дорогу перебежала старуха из сорок девятой в шкуре черной кошки, юркнула прямо под ногами. Еще и взвизгнула, дрянь, как-то нехорошо, недобро. Я замер, сдрейфил, что говорить, – взял да и решился обойти кругом, с обратной стороны дома. Пошел себе в обход, а там за домом темно – бац, и поскользнулся на дорожке. Видно, раскатали такие же мелкие балбесы, как я, а потом снежком сверху лед припорошило, и все – грохнулся так, что сломал руку. Потом долго я с гипсом мыкался, связки болели, плохо кость срасталась.

Теперь все было ему в этом доме уже непривычно, но по-прежнему близко – все, каждая деталька в конструкторе воспоминаний. Здесь все были живы и – как сто лет спустя понимаешь – счастливы. Смотри, вон на полке комода мамин заводной механический будильник «Витязь» с трещинками и сколами по темно-зеленой эмали, тяжелый скворчащий механизм, чуть ли не Ильин ровесник, который безжалостно поднимал его по утрам сначала в детский сад, а затем в школу. Тикает – Марк, значит, продолжает заводить, не забывает. Журнальный столик и кресло в том же самом углу, где мальчик любил устроиться над тарелкой маминых пирожков с настроением и над очередной книжкой из списка, что каждый сентябрь составляла ему на год поверх программы Музыка Николаевна, русичка. И мама, и Музыка давно уже обратились в прах, а на краешек кресла, послушная жесту хозяина, теперь садится Маруся. За большим круглым столом в центре зала подростком он допоздна резался со товарищи в карты с красотками ню, когда Марк задерживался на службе. На дверном косяке в детской целы отметки его роста за первые одиннадцать лет, черты, что аккуратно проводила мама ровно по сыновней макушке. «1 год», «2 года», три, семь… – чернила подписей выцвели, но не стерлись. В этой самой комнате, вон там, у окна, лет двадцать назад, минуту назад, он впервые поцеловал в губы девочку, Ниной ее зовут, она учится классом младше. Впрочем, о таких неловких предметах лучше, конечно, умолчим – пускай даже Маруся, щебеча, хлопочет пока со стариком далеко на кухне. К чему ворошить?

Все здесь старое, даже воздух, думает Илья, даже сантехника в уборной. Зубная щетка отчима похожа на цветную прическу куколки-тролля. Шкафчик над раковиной, зеркало в дверце. Лампочка слабая и так высоко, что кажется, будто лицо в отражении, раздвигая полумрак интерьера, тускло светится само, как на картинах Рембрандта ван Рейна. Илья осторожно приоткрывает кран, чтобы умыться, поднимает на мгновение взгляд и видит, что в эту минуту его соузник из второй головы доброжелательно и спокойно смотрит прямо ему в глаза.

Часть вторая. Седьмая линия

Самым страшным и царственным городом в мире остается, по-видимому, Петербург.

АЛЕКСАНДР БЛОК.

ИЗ ПИСЬМА ОТ 7 ИЮНЯ

1909 ГОДА

1

Характером Марк Корнеевич был крут – шуруповерт, винторез, гвоздодер. Вся его жизнь – совпавшая в целом с послужной судьбой от лейтенанта в подплаве до каперанга в отставке – казалась несгибаемой, прямой и устремленной, как флагшток. «Дисциплина, ответственность, соль» – такой воображаемый девиз был вышит на развевающемся вверху штандарте. Всех этих трех прелестей пасынку довелось в детстве и отрочестве вкусить с горочкой – особенно когда они остались в мире с отчимом один на один. Но душа старого моряка, понимал повзрослевший Илья, на самом-то деле была подобна матрешке: наружная бесстрастная кукла с безупречной выправкой из нержавеющей стали предназначалась когда-то прежде для флотских сослуживцев Марка; впрочем, она так ладно и плотно на нем сидела, что и до сих пор старик иногда являлся в ней обществу; следующая кукла, поменьше и уже отчасти с некоторыми человеческими чертами, – эта была для гражданских его знакомых, приятелей и соседей; третья, еще глубже внутри, – для дома и семьи. А к четвертой – о ее существовании в душе отчима Илья догадывался, правда лишь теоретически, – изредка, наверное, имела доступ одна лишь мама, когда она была жива. Пока она была жива.

Однако теперь, казалось Илье, Маруся с первого же раза каким-то чудесным образом подобрала ключик к тому самому потаенному и недоступному другим нутру Марка. Возможно, взгляд старика находил в ней давнюю утрату. Они так непринужденно, так по-дружески болтали вдвоем, собирая на стол, что Илья только диву давался издалека. Сам он тем временем стоял перед книжными шкафами, выискивая глазами на полках тонкий корешок цвета Гейнсборо.

– Большая библиотека. Много жизни.

– Да, хорошая. Ей век уже скоро, еще дед мой начинал собирать. Здесь, кстати, много французских книг и прошлого века, и позапрошлого – все они от него остались. Примерно пополам на пополам с нашими русскими при нем было. Тут и настоящие сокровища, кстати, встречаются. Смотри, видишь экслибрис?

– Ого.

– Вот именно, «ого». А потом уже стало прибавляться мамино добро, она книги по искусству любила, ну и художку. Что-то покупал Марк. И моих, конечно, тоже теперь немало. Люди исчезают, а книги за ними копятся.

– А почему к себе не перевез?

– Да потому что я – как Петр наш Алексеевич. Очень не люблю дробления семейных сокровищниц и дворянских гнезд. Если все целиком к себе забирать – там просто места столько нет, ну и по отношению к Марку совестно как-то. А делить нам с ним наследство – это вообще последнее дело. Я, если нужно что, просто заезжаю, забираю на время, а потом обратно на родную полку приношу. Да и новые, если какие покупаю в бумаге, стараюсь тоже, как прочитаю, сюда закидывать.

– И сейчас ищешь что-то?

– Да у мамы, помню, книжка тут одна где-то была, небольшая такая. Отдельное издание «Бедной Лизы», советское, с гравюрами. Захотелось вот полистать. И я ума не приложу, куда бы она могла деться. Ведь совершенно же точно – была.

Уже прощаясь в прихожей, после семейного обеда с выставленными отчимом макаронами по-флотски, после долгого чаепития с ореховыми пирожными, после всех необычайных любезностей Марка и Маруси, над которыми Илья, искренне обрадованный и тронутый их взаимной симпатией, даже позволил себе разок-другой с нежностью подтрунить, после двух бутылок предусмотрительно охлажденного «Кюве Леони», после развернутых историй из прошлого, неожиданно согласных оценок настоящему и закинутых в грядущее замыслов и надежд, после «жаль, конечно, что мать внуков не дождется уже», после «я не хочу, конечно, вмешиваться в установленный порядок вещей и, боже упаси, как-то навязываться, но мне кажется, Марк, что несколько легких прикосновений женских рук не помешали бы этому прекрасному дому, ведь даже интерьер рано или поздно начинает по ним скучать, так что если хотите, я могла бы помочь», после «вы позвольте старику обнять вас на прощание, ну, я надеюсь, это прощание совсем ненадолго», – так вот уже на пороге Илья все-таки спросил, помявшись:

– Марк, слушай, я там книжку одну искал у нас в библиотеке, ты никуда не убирал, не переставлял там ничего?

– Убирать не убирал, – сказал отчим, – а десятка два книг я снес в лавку к букинистам в том месяце. В рюкзак собрал да снес. Самые ненужные, только из тех, что вторым рядом стояли. Я ведь что подумал, сын, а вдруг они еще понадобятся кому, у меня-то пылятся без толку да впотьмах. Бесплатно отдал, хозяйке тоже говорю, задорого не продавайте. На Таллинской, за школой, во дворе – помнишь, наверное, магазинчик в подвале? Он тысячу лет там, ты, кажется, еще в школе туда хаживал. Раньше там Юлик был продавец, моих лет. Юлик этот, помнится, и сам книжки писал по истории города. Но он умер лет пять назад, так что теперь жена его хозяйкой, и внучка иногда помогает. Хорошая девочка, она мне всегда что-нибудь сносное из исторического посоветует. Эх, голова два уха, в голове разруха! Надо бы мне тогда с тобой посоветоваться. Да ты ведь тоже – долго не навещал. И теперь тебе как раз из тех книг понадобилось что?

2

Дверь в книжную пещеру – Илья совсем позабыл об этом – была чертовски тяжелой. Он даже решил поначалу, будто магазинчик закрыт. Будто дверь – то ли ввиду раннего часа, то ли уже на обеденный перерыв – заперта на ключ. И лишь поднатужившись, приложив усилие, он с трудом смог-таки войти. Вниз вела крутая лестница с узкими ступеньками, за ними коридор коротко поворачивал налево. В полуподвале светили избыточно яркие лампы. Вся сокровищница состояла из двух небольших комнат с высокими стеллажами забытых книг; комнаты различались лишь тем, что во второй из них не было никого, кроме книжного населения, а в первой в углу сидела за простой школьной партой рыжеволосая девушка в серой толстовке. Перед юной хозяйкой пещеры лежал раскрытый том, по виду из собрания чьих-то классических сочинений, поблизости валялся терминал для оплаты банковскими картами. Вот и все, что изменилось здесь за годы отсутствия Ильи: электронный терминал сменил кассовый аппарат, один человек – другого.

– Добрый день!

– Здравствуйте! – Девушка кратко подняла на него взгляд. – Я Юлия, если нужна помощь, спрашивайте.

Спеша перехватить ее внимание, уже готовое нырнуть обратно в страницу, Илья быстро продолжил:

– Марк Корнеевич, мой отчим… Он недавно книги к вам приносил на продажу. Ну или как это сказать – в дар? Может, вы помните. Скажите, а «Бедная Лиза» из них, из тех книг, еще здесь? Отдельное советское издание с гравюрами.

– Нет. – Юлия пожала плечами и без вины виновато улыбнулась. – Я помню. Ее вчера купили. Сожалею. Но там во втором зале должен быть другой Карамзин… м-мм, двухтомник, если я ничего не путаю. Посмотрите?

Илья отрицательно покачал головой.

– У нас много всего, оставайтесь, может, что-то еще найдете для себя, – сказала молодая хозяйка и приглашающе обвела рукой многочисленные стеллажи и столики с выкладками. – Хотите, покажу, где остальные книги, которые ваш отчим принес? Там, дальше, я их все вместе поставила.

Его пальцы незряче скользили по широким и тонким клавишам корешков, будто в их чередовании заключалась едва уловимая, но знакомая мелодия. Мелодию эту слышал сейчас один Илья, и она уводила его все дальше и дальше от мира наверху. Интересно было бы, подумалось вдруг, идти вдоль нее вдвоем. Он и собирался прийти сюда с Машей, но та, оказывается, уже пообещала старику помочь с уборкой. «Давай сначала вместе к Марку, а оттуда уже за книжками? – предложила она. – Хочешь, прогуляйтесь с ним, пока я буду порядок наводить?» Но Илья торопливо отказался, сказав, что два семейных дня подряд для него будут избыточными. А ведь ей понравилось бы здесь, подумал он, среди тысяч и тысяч сиротливых одиночеств. Все те, кого он сейчас перебирал в руках, листал, разглядывал, – все они потеряли своих прежних владельцев. Многие уже не по одному разу.

Среди книг Марка он вдруг увидел незнакомое старое издание ин-октаво в картонном владельческом переплете. Илья что-то не припоминал такого в родительской библиотеке. Он бережно выдвинул томик, снял с полки, бросил взгляд на заглавие. Издательский титульный лист не сохранился, книга была подписана от руки: «Подлинная история моей жизни на белом свете и в кромешной тьме». Автор не указан. Год издания тоже отсутствовал, но, судя по бумаге, книге было около столетия. Чернильный инскрипт на первой странице – ох! – внезапно стукнул его изнутри в самое сердце. Он покачнулся, едва успев ухватиться за стоящую рядом стремянку. «Моему дорогому тёзе на долгую, добрую память о первой встрече», – было выведено крупным и каким-то странным, неуверенным почерком. Последней строкой стояла дата. Рядом с надписью был нарисован (или, может, аккуратно обведен карандашным грифелем?) необычный ключ. Недолго думая, Илья взял ключ со страницы и неприметно положил в карман.

Листая книжку, кто-то пробежал глазами несколько случайных строк, абзац, лист. За ним другой.

Однажды матушка болела, и несколько ночей подряд с Лялей спал я. Это было незадолго до превращения. Незадолго до начала моего заточения. Сестрице моей около трех лет. Засыпать сразу она, конечно, не хочет, еще не весь день ею пережит. Мы лежим в кровати под пологом сумерек и перешептываемся о нашем сегодня. Сквозь тонкую щель из-под двери спальни пробивается к нам свет взрослой жизни.

– Иля, – спрашивает вдруг она, – а птички умирают?

– Да, милая.

– А муравьи?

– Да, умирают.

А травки? Да. А бабочки? Да. А кошечки? Да. А собачки? Да. А божьи коровки? И божьи коровки умирают. А слон? Однажды и слон, да. А кто не умирает? Камень. А почему? Потому что он не живет, не появляется, не растет. Поэтому и не умирает. Кто не живет, тот не умирает, маленькая. А еще кто не умирает? Вода, например. А дом умирает? Нет, дом тоже не умирает. И наш дом? И наш. А котик? Котик умирает, да. Нет-нет, мой котик, кукольный. А… нет, он не умирает. Игрушки и куклы тоже не умирают. А почему? Потому что они не тратятся. А мои карандаши? Что карандаши? Они ведь тратятся, значит, умирают. Нет. Они не живые. Только живое умирает, то, что живет. И еще карандаши оставляют по себе твои рисунки. А олень умирает? Да. А тигр? И тигр тоже, да. А как они умирают? Ну как, знаешь, они уходят куда-нибудь далеко-далеко в глухой лес, где их никто не видит. Когда они становятся уже совсем старыми, то уходят туда одни и там ложатся тихо, где-нибудь подальше ото всех, и умирают. А от оленя остается только лицо? Да, только лицо остается. А от тигра только зубы? Да, зубы. Она замолкает, но я совершенно ясно предвижу, что это ненадолго, и знаю, вот прямо слышу в голове заранее, о чем именно она сейчас спросит.

– Иля, а я умру?

– Нет, милая, ты не умрешь.

– А почему? – сразу спрашивает она.

И я отвечаю почему.

Она уже спала, когда я разглядывал ее маленькое личико. Ночное время огибало в нем каждую самую крохотную черту. Я знал, что мы, дети, незаметно для всех растем во сне, и пытался уловить в воображении, как она чуточка к чуточке вытягивается, обрастая собою. Как просачивается, капля за каплей, под ее кожу, как набухает там, внутри, – жизнь.

Самое удивительное в нашем с трехлетней девочкой ночном разговоре было то, что он происходил не во сне и не в книге – он совершался шепотом, но наяву, взаправду. Это поразительное чувство, какое бывает только один раз во всей жизни: мы оба и вместе впервые сейчас понимали смерть. С той минуты мы оба – она раньше, а я, получается, позже – мы оба начали жить по-настоящему, с подкладкой из смерти внутри. Да, считая ровно с той минуты, когда я ответил ей почему:

– Потому что я люблю тебя.

3

Эти лица из чужого, невесть как подцепленного, страшного сна Илья узнал бы и с закрытыми глазами – молоденькую белобрысую мещанку, с невинным любопытством смотревшую из толпы на них, еще живых уже мертвецов, и крупноголового ката, медленно плывшего к помосту по их души. Сейчас они опять взирали на идущего к Новочеркасской Илью – с уличного плаката. Ободряюще улыбались, предлагая ему взять в ипотеку квартиру в новом жилкомплексе бизнес-класса. Он даже остановился на секунду, склонив голову к правому плечу. «Они оттуда сюда? – мелькнула мысль. – Или отсюда туда?» И то и другое казалось равно возможным. Ключа к чужому сну у него до сих пор не было.

Чем ближе к метро, тем становилось полнолюднее. Солнышко ласково пригревало, и прохожие, будто подзарядившись теплом, двигались быстрее и увереннее, как ловкие ткацкие челноки. Над разноцветным полотном дети вились вокруг старших резвыми и суетливыми мушатами. То и дело уворачиваясь, огибая слишком прямолинейных встречных, Илья снова и снова недоверчиво опускал руку в карман – проверить, потеребить, покрутить между пальцев внезапное свое сокровище. Такое, наверное, бывает раз в жизни, думал он. Да и то не у всех. Да почти ни у кого такого не бывает в жизни. Это как выиграть в лотерею, найти старинный клад, открыть новый закон природы, получить в наследство шато в долине Луары. Что ему делать дальше со своим призом, он совершенно не представлял. Стоило посоветоваться с какой-то из вторых половинок – например, обсудить свою находку с Марусей, которая, наверное, еще гостила сейчас у Марка, но по телефону Илья, само собой, делать этого не собирался; а другой он, пригревшись рядом, кажется, дремал на ходу, счастливец.

Перед спуском на станцию, у самой лестницы под землю на его пути внезапно выросли две фигуры, незнакомые ему аниматоры, новенькие: худой величественный Петр с изящной полноты Катериной. Странно было встретить их здесь, на Охте, так что Илья даже не сразу обратил внимание, что у девушки под меховой накидкой светло-серый форменный пиджак, а на буклях парика – красная шляпка проводницы со значком РЖД. Он удивленно и вопросительно поднял брови.

Катерина ловко подхватила его руку, сунула в ладонь глянцевую рекламную листовку и затараторила:

– Остановись! Мгновенье! У нас есть невероятное предложение для жителей и гостей…

– Спасибо, мне неинтересно. – Илья сделал полшага в сторону, намереваясь обойти живое препятствие. Но в это самое мгновение Петр шагнул туда же, вновь оказавшись прямо перед ним. Императрица бойко продолжала:

– …и гостей Северной столицы! Петербургский метрополитен совместно с Российскими железными дорогами запускает совершенно новый, небывалый проект «ПОЕЗДА НИКУДА»! Первый в мире железнодорожный тур-путешествие, полностью проходящий под землей…

– Как?

– Что? – Она запнулась. – А, под землей. Это…

– Нет-нет. Как, вы сказали, называется? Тур.

– «Поезда никуда».

– Почему?

Промоутер растерялась. Ясное дело, к таким поворотам заказчики ее не готовили. Но она была девочка сообразительная, училась на третьем курсе в Герцовнике и довольно быстро нашлась.

– Потому, что это путешествие без точки назначения. Вы просто едете, как будто куда-то, но на самом деле никуда. По кругу едете – в этом и есть экзистенциальный смысл.

Петр усмехнулся в накладные усы.

– Вообще ничего смешного! – одернула его коллега-зазывала. И, сворачивая из чащи мыслей назад, на тропинку заученного текста, снова обратилась к Илье:

– У вас есть поистине уникальный шанс оказаться в числе пассажиров самого первого подземного круизного поезда. Трехдневный маршрут путешествия проложен по будущей седьмой линии петербургского метрополитена – кольцевой, официально еще не введенной в эксплуатацию. Это поистине уникальный опыт – в прямом смысле слова путешествие во времени! Кроме того, поезд побывает и на всех станциях действующих веток. Путешественники размещаются в комфортабельных купейных вагонах с высочайшим уровнем сервиса, в стоимость тура входит трехразовое питание и обширная культурно-познавательная программа. Также вас ожидают ночные экскурсии по самым интересным станциям нашего метро. Для семейных пар действуют скидки. Но с детьми пока, к сожалению, нельзя – шестнадцать плюс.

– А это у вас не развод какой-то? – задумчиво спросил Илья. – Очень странно все, я никогда не слышал.

– Ну что вы! – Она покачала головой. – Страницы круиза «Поезда никуда» размещены на официальных сайтах Петербургского метрополитена и РЖД. Вы посмотрите потом в рекламке, почитайте. Можно пройти по QR-коду или по прямой ссылке. Там расписаны подробные условия и полная программа тура. Удобная система оплаты. Будем рады увидеть вас пассажиром нашего поезда!

– Счастливого пути! – Петр приподнял треуголку и широко шагнул в сторону.

– Количество мест ограниченно, так что вы долго не раздумывайте. Первый круиз уже завтра, а вот следующий только в мае. – Девушка вдруг подмигнула Илье. И быстро отправилась за своим спутником в поисках следующего клиента.

Он постоял еще немного, крутя в руках полученную от зазывал маленькую листовку. Отчего бы и не посмотреть, шепнул он себе на ухо, да и для Маруси сюрприз будет, развеемся немного с ней вместе на подземных ветрах. Илья кивнул и легко засеменил по ведущим вниз ступеням.

4

Каким-то непостижимым образом Данилыч всегда умудрялся видеть перед собой того Илью, которого давно уже не было на свете. Они познакомились лет десять назад, по молодости, когда оба только-только пришли в ремесло аниматоров. Тогда – несмотря на тысячу различий – сошлись быстро, сдружились крепко. Но пролетевшее десятилетие изменило все вокруг, изменило, казалось бы, на целую жизнь: и мир, и людей, и, конечно, Илью, – всех и вся. Кроме собственно Данилыча. И ладно бы он не менялся сам – это, в конце концов, было его личным консервным делом. Однако вместе с этим ему отчего-то казалось, что неизменно и окружающее: то ли древний грек Парменид надоумил, то ли самому Данилычу так было проще и площе относиться к мирозданию и его населению. Вот и Орлов до сих пор оставался для него Илюхой десятилетней давности.

Особенно это раздражало в Данилыче тогда, когда было вообще не до него. Прямо сейчас Илья несется вниз по ступенькам эскалатора, чувствуя, как его подталкивает в спину уже даже не минутная, а секундная стрелка. За узким ограждением перед составом совершенно никого нет, ему кажется, что на дальнем конце пустой платформы спина Маруси исчезает в двери второго вагона. Должно быть, она ждала его до самой последней минуты, растерянно смотрела по сторонам, раз за разом писала «ну где же ты» – а он опоздал. Нет, все-таки еще не опоздал, нет! Илья влет перескакивает через ограждение и бежит вдоль странных, ослепительно белоснежных вагонов. «Подождите!» – кричит он уже развернувшейся проводнице. Та оглядывается и призывно машет ему рукой: «Ну же, скорее!..» Пятый – четвертый – третий… Он мельком показывает паспорт, слышит в ответ: «У вас четырнадцатое место, седьмое купе», – и пробирается в вагон. Двери бесшумно захлопываются за спиной, состав трогается. Успел, успел! Илья, не отдышавшись, спешит по коридору. Улыбаясь, он распахивает дверь – и видит, что напротив его места за столиком вместо Маруси сидит Данилыч.

– Илюха! Оп-па, ничего себе. Это что такое с тобой случилось?!

– Привет, – настороженно ответил Илья, непроизвольно касаясь щеки и шеи. Он едва не отшатнулся из купе обратно. Уточнил с опаской: – О чем ты?

– Да куда пропал-то, братиш? – Внезапный гость развел руками. – Я до тебя ни дозвониться, ни дописаться не могу. Вот чудом встретил, ей-богу!

Поезд незаметно набрал ход, вагон почти не покачивался. За окнами пролетали невидимые черные стены тоннелей, лишь изредка обнаруживающие себя полосками ледяного света. Илья взглянул на номер купе.

– Тринадцатое и четырнадцатое? – недоумевая спросил он. – Подожди-ка, Саша, ты один? У тебя тоже на это место билет, что ли?

– Да нет! – Данилыч махнул рукой. – У нас с Мирой третье купе. Тут просто, мне показалось, Марусю увидел. Думаю, а где у ней Илюха-то? Я ж запутался давно в этих ваших перипетиях. Хотел спросить, заглянул – только она, похоже, вышла куда-то. Жду. Видишь, тебя, по крайней мере, дождался.

Он засмеялся искренне и открыто. Илья взглянул на электронное табло в коридоре. В углу горел красный кружок: туалет занят. Ну ясно. Наверное, Маша и правда сразу вышла переодеться.

– А как ты вообще сюда попал? – спросил он, устраиваясь на своем месте.

– Ну как – обыкновенно попал. По билетам. Мира мне рассказала, что разыскала где-то такой вот эксклюзив, упросила с ней прокатиться. «Мы очень редко проводим вместе целые дни, ты даже в выходные на службе пропадаешь», все такое, у них одна пластинка. – Данилыч, притворно вздохнув, покачал головой. – Я, короче, в отделе дела скинул, взял тайм-аут, отгулы с новогодних дежурств у меня оставались. Отпуск-то жалко тратить ради трех дней, а потом что – дома сидеть и по музеям шарахаться? Лучше уж летом в Абхазию с ней сгоняем. Чтобы на полную катуху. В общем, на флажке купили тур и уже не зря – тут, гляди-ка, встреча года, старые друзья!

Илья вскользь усмехнулся и кивнул. Он тем временем раскладывался, слушая приятеля одним ухом. Выложил из рюкзака зубную щетку и пасту, зарядник, достал спортивный костюм, выставил на столик бутылку с водой, переобулся в домашние тапки. Вторые глаза, любопытствуя, пытались разглядеть какие-то подробности мелькающих за окном – как во вспышках клубного стробоскопа – новых станций седьмой линии. Но это почти не удавалось: они появлялись короткими белыми пятнами, похожие одна на другую, будто напечатанные на каком-то исполинском 3D-принтере – и тут же схлопывались позади. Пассажиров на станциях, конечно, не было – вспышка, пустая платформа в резком, слепящем свете, колонны, колонны, тьма земного чрева.

– Ну добре, старик. – Данилыч наконец легонько хлопнул себя по коленям и поднялся во всю высоту своих худющих двух аршин двенадцати вершков. Хорошо, что купе в круизном поезде были двухместными, без верхних полок. – Мы пошли, не будем пока мешаться. Да и проводница как бы не потеряла.

– Мы? – машинально переспросил Илья.

– Мы с Мирой.

– Э-э-э… постой. Я что-то запутался… то есть пропустил. Или сначала пропустил, а потом запутался. Не въезжаю теперь совсем. Мира?..

– Ага. Я ж говорил, это вообще ее идея была – билеты на «Поезда никуда». Она сама тему с подземным путешествием где-то там раскопала, а меня, видишь, крутанула на свою «романтическую авантюру». – Последние слова он сказал другим голосом. – И чего не сделаешь ради своей красотки.

– А твоя… м-м-м… красотка твоя вообще где?

– Да с нами, Илюх. С нами. Мира – это моя тульпа. Второй год уже вместе. Там целая история, потом тебе расскажем. Ехать долго, увидимся – или вы с Марусей заглядывайте. Посидим по-семейному, у нас с собой есть. – Данилыч хохотнул. – Мира, кстати, говорит, ты ей кого-то очень сильно напоминаешь, только до конца пока не разберет кого.

– Да уж, – угрюмо ответил Орлов. – Актера, наверное, какого-нибудь.

– Не знай, не знай. У нее такие ассоциации, знаешь, бывают… хоть стой, хоть падай. Ладно, добро, давай, бро!

И кто-то из них, обернувшись в дверях, игриво подмигнул – ё! – ошарашенному Илье.

5

Все началось с петриад. Года два назад Саша Мартынов, также известный ранее – среди гостей Северной столицы и аниматоров былых времен – как Александр Данилыч Меншиков или просто Данилыч, направлялся куда-то по уже забытой теперь надобности. Напротив Апрашки он свернул с Садовой в Банковский переулок и привычно кинул взгляд на горельефы юных красавиц между окнами столовой: девицы были куда старше и самого Данилыча, и его родителей, и даже родителей его родителей, но лики их за столетие не изменились ни на единую черточку. Про себя он бегло именовал их петриадами – нимфами камня. Обыкновенно Саша подмигнет которой-нибудь из девчонок, усмехнется, шепнув: «Привет, невеста!» – и бежит себе дальше. Но в тот раз, в тот день – февраль, в переулке сквозной ветер с канала, поземка, щеки горят, веки щиплет – одна из них вдруг, блажь какая-то, коротко взглянула ему прямо в сердце. И снова опустила глаза.

Так бывает, одно-единственное мгновение, померещилось или нет, ни вздох, ни ах не вылетит, колкий снег не успеет даже и на миллиметр сдвинуться в воздухе, – а человеку становится навсегда и пронзительно ясно, что этот самый, самый этот взгляд, оказывается, он искал всегда и навсегда. Как она смотрела на него! Это была настоящая жизнь, страсть, нежность, близость, глубина на полный поршень наслаждения – такого, какое бывает лишь несколько раз за целую жизнь и только во сне. Такого, конечно, не умели дать ему прежде ни мисс Четверг, ни волоокая Суббота, ни красотка Понедельник – как записывал Данилыч в контакты своих мимолетных пассий.

О, сколько он пытался потом вернуться в то мгновение! Слонялся мимо, просиживал штаны в столовке за невидимыми спинами своих петриад, придумывал себе какие-то ритуалы, загадывал древние и верные приметы – но все было напрасно. Чудо неповторимо.

А месяца три спустя Данилыч взял одного психа. Тот среди бела дня поджигал машины в их районе. Что ж, казалось бы, ну мало ли придурей на свете: был бы человек, а диагноз найдется. На третьем случае дела объединили в общее и передали Данилычу, уже порядочно заматеревшему за пять лет, проведенных в угро после армейки. Но концов, следов, зацепок, заусенцев, как ни странно, не было никаких, и все лежало в оперском сейфе без движения. Да были у него тогда дела и поважнее. Были – пока в четвертой машине не сгорела переноска с младенцем, которую мать то ли поленилась тащить с собой в бутик, то ли – по ее несвязным, всхлипывающим показаниям – оставила в салоне, чтобы не тревожить уснувшую наконец ляльку. Дым и пепел разнесло по всей стране. Тут уж из главка поставили их на уши всех без исключения: и розыск, и патрульных, и особистов. Сотни человек прочесывали насквозь весь Питер. А высчитал гада все-таки Саша Мартынов. Через трое суток, сплавленных в одни никотином-кофеином, он колол эту погань при задержании, колол, чего греха таить, с гневом и пристрастием. Тогда-то и услышал слово. Странное, новое для себя. «Да я тут правда ни при чем!.. – хлюпал мелированный переросток. – Тульпа меня просила… ей просто было скучно, скучно, она ничего такого не хотела, только развлечься, поиграть! Мы сами плакали, когда потом про ребенка прочитали!»

Незнакомое слово Данилыч аккуратно записал в блокнот. Передал задержанного следствию – с тонкой голубой каемочкой чистосердечного признания. После суда поджигателя ожидало бы лечение в спецотделении Кащенко. ПММХ – «принудительные меры медицинского характера», так оно называется в уголовке. Надолго или нет – это уж врачам пришлось бы периодически решать. Впрочем, до лечения дело так-таки и не дошло: в изоляторе, вот беда, обвиняемый по случайному недосмотру наложил на себя руки – во всяком случае, к такому официальному выводу пришла служебная проверка. «Не помянем, – сухо подвел итог начальник райотдела на совещании. – Воздух чище будет». И добавил после недолгой паузы: «Мартынов… Данилыч, я, конечно, в твои методы не лезу. Ты у нас, как известно, вообще большой оригинал. Но мне скандалы ни с прессой, ни со всеми этими правозащитниками тут не нужны, ты уж, будь добр, себе такого не позволяй. В другой раз освидетельствование может не отмазать. И ты мне быстро партбилет… тьфу ты! быстро удостоверение на стол положишь, ясно?» – «Так точно, ясно! – бодро подтвердил Данилыч. – Но вообще-то, товарищ подполковник, если разрешите. Михал Николаич, я за правое дело… то есть за неправое дело я любую бошку откручу. А потом, да, положу партбилет и с чистой совестью пойду в бичи. Буду себе жить-поживать между стройкой и свалкой». В отделе загрохотал хохот.

Науку тульповодства изучал он по материалам из Сети. Благо дело, там подобного добра – и текстового, и видео – было более чем навалом. Даже странно, думал Данилыч, как я раньше ничего об этом не слышал. Поначалу все показалось ему простым и ясным: тульпы выглядели забавой несчастных одиноких людей: воображаемый друг или подруга, виртуальная кукла для взрослых, что-то вроде внутричерепного тамагочи. Но вместо того, чтобы, пробежавшись по контенту наискосок, мысленно поставить для себя галочку и свернуться, он отчего-то зависал на форумах тульповодов и в их онлайн-дневниках. Что-то у него не складывалось. До тех пор пока однажды на пороге ночи не заявилась в Сашину голову его каменная невеста с молчаливыми сестрицами.

6

Круизный поезд несся вперед под низкими подземными небесами. Маша все еще не возвращалась. В купе заглянула проводница, повторно проверила документы Ильи, спросила, где его спутница с тринадцатого места. «Она переодевается», – ответил он. Женщина бросила короткий взгляд на электронное табло в коридоре и кивнула. «Меня зовут Альбина Маратовна, – сказала она, – я рада приветствовать вас в числе участников уникальной совместной программы РЖД и Санкт-Петербургского метрополитена „Поезда никуда“! Вас ожидает уникальное трехдневное путешествие по одной из главных достопримечательностей нашего города – глубинам петербургского метро. Брошюра с программой круиза перед вами на столике. Чай, кофе, печенье, снеки вы можете попросить у проводников в любое время, все включено в стоимость поездки. Начальник поезда и медицинская бригада в первом вагоне. Ресторан – в пятом, это по коридору направо. В ресторане пассажиров ждет трехразовое питание, шведский стол, также включено все, кроме алкогольных напитков. Курение в вагоне, к счастью для нас всех, запрещается. Если у вас будут какие-то вопросы, пожалуйста, обращайтесь!» Она еще раз приветливо кивнула Илье и отправилась назад к себе – в последнем купе, видимо, никого не было.

Илья отрешенно полистал программку. Экскурсии начинались только завтра и выглядели действительно интересно. Над головой неожиданно сочно заиграл старый джаз – судя по всему, проводница включила радио. Он поискал на стенках выключатель или регулятор громкости, но с ходу ничего похожего не обнаружил. Надо будет спросить у нее потом, подумал. Сдвинув дверь, Илья вышел в коридор и прислонился к поручню у окна. Здесь джаз звучал в фоновом режиме, а основную партию принимал на себя невидимый оркестр подземки: низкий монотонный гул, легкое дребезжание, толща плотного воздуха, которую упорно раздвигала стальная грудина локомотива, тоннели, станция, тоннели, это завораживает, станция, тоннели. Илья очнулся, почувствовав, как за пазухой шевелится странная тревога. Он поднял глаза на табло. Туалеты в конце вагона были свободны.

Илья быстро вернулся в купе и принялся рыться в рюкзаке в поисках телефона. Наконец он обнаружил его в переднем кармане, рядом с ключами и банковской карточкой – лучше не придумаешь!.. Сообщение от Маруси ждало внутри уже полчаса. «Иля, не теряй меня, – писала она, – я встретила однокурсницу. Скоро вернусь!»

– Ладно, – сказал он вслух. – Ладно. Надо было нам взять с собой ту книжку, почитали бы пока. Не подумал я совсем.

– Так займись фаюмом, раз время есть. Ноутбук-то не забыл?

Ноутбук он не забыл, но настроения писать сейчас не было. Заглянуть, может, пока к Данилычу, пусть расскажет свою историю, что там за тайны у него такие. Второе купе у них, вроде так?

– Третье.

Илья быстро переоделся, развесил свои вещи и открыл дверь. В коридоре у окна напротив соседнего купе стоял высокий подтянутый мужчина то ли франтоватого, то ли государственного вида. Правильные черты лица, аккуратные усы и щегольские бачки, ненавязчивый аромат, ослепительно белая рубашка, классические запонки, тонкое обручальное кольцо, брюки идеально подогнаны по фигуре. На вид ровесник или даже чуточку младше. Обернувшись, он приязненно взглянул на Илью.

– Доброго вечера! Так мы с вами соседи?

– Вы из шестого купе? Тогда соседи, да.

Они постояли рядом молча, слегка раскачиваясь, слушая мелодию подземки.

– А вы, простите, не из служивых людей, часом? – заинтересованно спросил сосед.

– Я? – Илья удивленно усмехнулся. – Ну нет! Почему так решили-то?

– М-м… Да просто выправка у вас.

– Это только наследственное. Гены.

– Ясно. Я сам на флоте. Правда, служу там по инженерной части. Инженер-майор, так это при Союзе называлось, кажется. Может, поэтому еще подумал. – Сосед обаятельно улыбнулся. – А вы?

– Я… – Илья на долю секунды запнулся, – ну если одним словом, писатель.

– Ого! Известный?

– Как сказать. Смотря кому. – Илья хмыкнул. – Плюс-минус тысяче человек, наверное, да. Ста сорока пяти миллионам, конечно, нет. А у меня, кстати сказать, отчим в подплаве всю жизнь отслужил.

– Так значит, и в самом же деле гены! – Сосед дружелюбно расхохотался и легонько хлопнул его по плечу. Протянул громадную раскрытую ладонь. – Николай. Можем на ты?

– Илья. – Он крепко сжал протянутого ему «краба», кивнул. – Конечно, можем. Какими ветрами тебя под землю занесло?

– Да как-то подумал я про себя, вот везде ты, Николай Палыч, бывал: по земле ходил, по воде, под водой, в горах на Кавказе, было дело по молодости, год почти провел. Надо бы и под землю спуститься дольше, чем на полчаса в метро. С диггерами связываться что-то мне как-то так себе. А тут, оп, случай подсунул эту поездку, все серьезно, все официально. Ну любопытно же.

Николай указал на окошко, за которым как раз пролетала мимо них одна из станций будущей седьмой линии. Из пятого купе выглянула старушка, покрутила головой, осторожно протиснулась мимо мужчин – отнести мусор в контейнер. Проходя обратно, задержалась на них взглядом.

– Может, зайдем? – Сосед кивнул головой в сторону своей двери. – А то мы тут перегородили все. Я попрошу чаю-кофею нам принести. Или ты не один едешь?

– Да пока один. – Илья колебался секунду. – Давай. Сейчас, телефон возьму с собой, чтобы жена меня не потеряла. И попроси там их, чтобы музыку свою потише сделали, а? – добавил он.

Телефон, правда, показывал, что сотовой сети нет вообще. Он вдруг сообразил, что, видимо, на платформах новой линии еще не установили базовые станции, а в тоннелях пока не протянули кабель. Убрав в рюкзак бессмысленный кирпичик и покумекав, Илья принес из уборной лист бумажного полотенца, достал ручку и написал Марусе несколько слов.

Подалёку от нынешних мест

Полвека назад, в первые годы после войны, по нечетной стороне центральной улицы появились два новых дома. Строили их австрийцы-военнопленные из лагеря, и горожане прозвали эти дома «венскими». Имя архитектора беглая людская память, увы, не сохранила.

Каменные двойняшки были похожи на приехавших издалека переселенцев в большом городском общежитии. Приземистые, трехэтажные, не по-здешнему ладные, с порталами и колоннами у каждого из двух парадных, с просторными открытыми лоджиями по бокам, на которых летние ветра играли с занавесками или бельем, – даже и в старом центре эти дома казались между соседей чужаками не от града сего. Как если бы они пытались говорить на том же самом, что и все вокруг, каменном языке, но едва уловимый акцент или неотчетливые особые приметы неизменно их выдавали.

Двор на два дома был общим – узким и длинным, с маленькой детской площадкой: песочница, какие-то простенькие качели, горка. По другую сторону двора тянулся во всю его длину дощатый забор с двумя проходами в проулки. За забором все заросло частным сектором – пожилыми домишками с их палисадниками, калитками, осторожно-злыми-собаками, облаками, банным дымком по субботам и кустами сирени. Если идти проулками насквозь – ноги доведут до оврага и мостика, за которым, отсюда нам не видная, стоит двухэтажная школа из бурого кирпича, тогда, после войны, еще восьмилетка.

Маруся впервые попала в один из «венских» домов полвека спустя, в конце сентября, в пятницу. Их новый англичанин, Старцев, болевший с понедельника, позвонил завучу и попросил, чтобы ребята собрали тетрадки с домашними топиками и кто-нибудь занес их ему домой. Завуч передала классу сообщение от Ивана Яковлевича, велела собрать тетради, назвала адрес и смотрела на них в ожидании добровольцев. Оказалось, Старик жил в одном из тех двух старых домов на проспекте. Для Маруси это было по пути, она переглянулась с Диной, изобразила понятный им двоим жест, и они вместе подняли руки.

Город плыл сквозь прохладный и прозрачный сентябрь, подобно старинному кораблю на иллюстрации. Длинный и узкий двор встретил девичью экспедицию роскошью берез и тополей. Столько золота не видали, должно быть, и все конкистадоры Нового Света. Каменное крыльцо в три ступеньки, колонны по бокам, арочный портал с низкой и тяжелой дверью. До сих пор – ничего себе! – без кодового замка. Когда пружина захлопнула дверь за их спинами, таинственный гостеприимный полумрак окружил девочек. На первой площадке они по номеру нашли квартиру Старика, потоптались у почтовых ящиков, робея, наконец Дина негромко постучала.

Он открыл сам, встретив их в джинсах и рубашке – тех же, в которых приходил на уроки. Пригласил войти, уговорил девочек остаться выпить чаю и поведать школьные новости – и только после их не слишком уверенного согласия забрал у Маруси стопку тетрадей. Потом они втроем чаевничали в небольшой гостиной, поглощая смородиновое варенье из вазочек (дед никак не угомонится, возраст ему не возраст, все хлопочет на своей даче), и сам столетний, казалось им, дед Ивана Яковлевича изредка тихой тенью проплывал за их спинами, то и дело поправляя что-нибудь из предметов, а Старик непринужденно болтал, расспрашивал о школьном житье-бытье, рассказывал в обмен о своей жизни, иногда еще закашливаясь и запивая кашель маленьким глотком чая. Вырос он здесь, в этом доме и в этом дворе, в детстве на чердаке они с товарищами оборудовали даже, было дело, секретный штаб, с первого класса он ходил, оказывается, в их школу и по окончании уехал в Москву, после диплома учительствовал три года в столичном лицее, но нынешним летом вернулся, потому что дед стал уже совсем плох. Затем он отлучился к себе, наверное, принять таблетки, девочки пока украдкой рассматривали стоящие на комоде фотографии, а по возвращении Ивана Яковлевича – красивые книги из высоченных, до самого потолка, старых книжных шкафов.

Едва ли не час так прошел, и гостьям настала пора собираться. «Спасибо вам, девочки, – сказал Старик в прихожей. – Я рад, что мы составили знакомство не только школьное». Они, уже не смущаясь, по очереди пожали протянутую руку. Когда вышли из парадного, приметно смеркалось. В некоторых окнах за занавесками горел свет, выплескиваясь и наружу, масляным теплом растекаясь по асфальту. Дина остановилась у крыльца и стала смотреть на темные облака. «Подожди, – сказала она, – пойдем вернемся». Маруся взглянула на часы. Ей не очень-то хотелось, чтобы родители беспокоились. Однако Дина твердо пообещала, что это быстро, только посмотрим, да и вообще там же наверняка закрыто, тогда поглядим просто и домой. И они вернулись.

Придержав тяжелую дверь и повернув выключатель у входа, девчонки быстро поднялись в полумраке на второй этаж, на третий, а потом еще выше – где была маленькая площадка, на которой стояло несколько громоздких ящиков, похожих на пиратские сундуки. Дальше была только одна – низкая даже по их росточку – дверь на чердак. Маруся провела ладонью по дверному косяку. «Тут замок, – шепнула подруге с облегчением. – Ладно, давай посидим минуту». Она сняла рюкзачок и села на один из ящиков. Дина прислонилась рядом. Сумрак сразу подобрался ближе и стал примеряться к ним, поджимать невидимые свои объятия, так что дышать приходилось намереннее и сильнее.

Вдруг внизу стукнула дверь, и на всех трех площадках зажегся свет. Маруся отпрянула, потому что полоса света снизу легла на стену рядом с их прибежищем. Мельком оглянувшись, она внезапно обнаружила, что позади, из стены над ящиком, на котором они сидели, торчал железный крючок. С крючка свисал маленький ключ на шнурке.

Внизу послышались медленные взрослые шаги. Кто-то, жилец или гость, поднимался, прошел и первую площадку, и вторую, продолжил идти наверх. Маруся чувствовала, как сердце подпрыгивает все выше, видела, как Дина сползла по стене и села на корточки в том углу, что остался в тени, зажав рот ладонью. На третьей площадке, прямо под ними, шаги остановились. Звякнули ключи, в два железных оборота щелкнул замок, человек вошел в квартиру, и дверь за ним захлопнулась.

Маруся молча сняла ключ с крючка. Показала Дине – как думаешь? Подруга кивнула, но они все-таки помедлили еще немного.

Ключ подошел. Уверенно провернулся внутри таинственный механизм, и дужка навесного замка чуть отошла вверх. Маруся сняла замок, осторожно потянула на себя железный язычок, а тот предательски скрипнул – взвизгнул! – так резко, что показалось, сейчас весь потревоженный дом сбежится, чтобы схватить двух маленьких чужачек!.. Но все осталось тихо. Дина, по-прежнему стоявшая рядом, взялась за ручку и потянула дверь на себя. Не открылось. Тогда девочка дернула сильнее. Ничего. Дина недоуменно взглянула на Марусю, и та плечом толкнула дверь, которая тут же легко распахнулась.

На чердаке было куда светлее, чем на площадке: шесть слуховых окон, по три на каждую сторону, впускали сюда какие-никакие остатки дневного света с улицы, будто предлагая ему переждать здесь долгую осеннюю ночь. Дина протиснулась первой и уже стояла, завороженно осматривая невысокое и тихое тайное пространство под крышей, когда Маруся, прихватив оставленный рюкзак, шагнула следом. Аккуратно прикрыв за собой дверь, она спросила шепотом: «Посмотрим?». Дина опять кивнула, не слишком уверенно. Они, осторожно, почти на цыпочках ступая, разошлись в разные стороны: одна туда, где вдалеке приставная лесенка вела к люку на крышу, другая – к дальнему окну на противоположной стороне.

Внизу под ними сейчас жили: ужин варили, о новостях говорили, книги читали, белье стирали. Тремя этажами ниже Старик, надев очки и взяв свою строгую учительскую ручку, разбирал разные детские почерки в одинаково разлинованных тетрадках. А сверху была только кровля и за нею – вечернее небо. Между небом и миром людей две девочки пробирались каждая в свою сторону, переступая через какие-то трубы, доски, чуть пригибаясь под балками. На границе слуха потрескивало кровельное железо, только его и собственное дыхание слышала Маруся. Она присела у окошка и выглянула на улицу – отсюда, с высоты дома, она никогда ее прежде не видела. Внизу шли прохожие, проехал черный автомобиль, навстречу ему другой появился из-за поворота, в скверике за дорогой во что-то играли и носились дети, справа по краешку взгляда подпирали небо трубы над корпусами электромеханического завода, и надо всем этим плыли прекрасные, пламенеющие, дымные закатные облака. Так же, наверное, и правитель по вечерам смотрит на всю нашу огромную страну из своего высокого кремлевского окошка, подумалось.

Неподалеку стоял небольшой красный ящик с песком. Маруся положила на него рюкзак и поставила ногу – поправить ослабший шнурок на ботинке. Спохватилась, куда же она ключ с замком дела, забрала ли? И вдруг увидела сверху, что за ящиком что-то лежит, выглядывает из мрака одним уголком. Присев, она протянула за ящик руку и нащупала у стены жестяную коробочку, которая… «Там закрыто, замок еще один, больше и нет ничего. – Вернувшаяся Дина пожала плечами: – А у тебя что?» – «И тут ничего, – отдернув руку и оборачиваясь, сказала Маруся. – В окошко зато глянь! И правда, как из верховного штаба вид». И пока подруга, наклонившись, рассматривала сверху улицу, она кончиками пальцев слегка подоткнула жестянку дальше за ящик. «Слушай, а ключ у тебя? – спросила Дина, выпрямляясь. – Закрыть же назад надо будет».

Назавтра уроки опять стояли во вторую смену, но Маруся вышла из дома пораньше, сказав, что хочет зайти в библиотеку. Субботним днем в «венском» дворе было пустынно и солнечно. Маруся помялась около колонны, поднялась на крыльцо, повертела головой, зачем-то засунула руки в карманы куртки, ничего интересного там не нашла и достала руки обратно. Еще раз посмотрела по сторонам, не видит ли ее кто, и зашла в парадное. Только бы теперь не столкнуться. Быстро, решительно, но стараясь не шуметь, она поднялась на первую площадку, на вторую и дальше – ну вот. Ключ висел на том же самом крючке. Маруся осторожно открыла замок, задержала дыхание, медленно потянула язычок. Сегодня тот, будто признав в девочке вчерашнюю знакомую, даже не скрипнул. В ярком солнечном свете чердак выглядел иначе, куда меньше себя и проще.

Маруся положила ключ в карман куртки, притворила за собой дверь и пошла к дальнему окошку. Взглянула оттуда на удививший ее вчера город, потом отвернулась и села на пол, прислонившись спиной к низкому окну. За ней кисти света рисовали на пыльном стекле колдовские узоры. Перед ней пылинки кружились в бесконечном и солнечном своем танце.

Она долго сидела так, не решаясь и ровно дыша. Прикрыла на минуту глаза, представив, а что, если все вокруг нее сейчас исчезло: частички мира в световом луче, улица за пыльным стеклом слухового окна, на котором играют солнечные блики, люди на улице, шумные автомобили, деревья, весь этот город, и высокое небо, и дом под высоким небом со всеми населяющими его людьми, их неизвестными историями и долгим временем, и этот таинственный чердак – потаенный ее дворец, и она сама, спящая внутри вековым сном. Что же тогда останется – здесь, там, за этим исчезновением?.. Потом она поднялась, просунула руку между ящиком и стеной – жестяная коробка была на месте. Маруся вытащила эту странную коробочку с крохотным крючком-защелкой сбоку. Что-то болталось внутри, когда она вертела ее, разглядывая. Отодвинув кончиками пальцев защелку, она осторожно приподняла крышку – внутри лежали фотоснимок и две колоды карт, одна была перетянута белой резинкой, другая – синей.

С черно-белого снимка, улыбаясь, смотрела куда-то ей за спину молодая и очень красивая женщина в старомодной шляпке, похожая на киноактрису. Ни подписи, ничего больше на карточке не было, один уголок ее чуть загнулся. Маруся аккуратно расправила уголок, посмотрела еще и положила неизвестную красавицу рядом с собой на крышку ящика. Потом достала обе колоды, покрутила их в руках, убрала одну обратно. Аккуратно сняла белую резинку и разложила плотные картонки – их было много, несколько десятков – перед собой. Это оказались не привычные игральные карты – нет, это была колода для другой, особенной, незнакомой ей игры. На каждой карточке сверху помещалась волшебная картинка, под ней текст на английском и какие-то непонятные мелкие значки на полях. Из надписей Маруся с грехом пополам разобрала, что в этой колоде есть существа, заклятия, земли и священные предметы. Заглянув еще раз в коробку, она обнаружила внутри брошюрку с правилами игры. Вот так находка! И что же ей теперь – во всем этом разбираться?.. Она взглянула на часы, казавшиеся слишком большими на тонком запястье – до первого урока еще оставалось время – и принялась за чтение. С каждой минутой девочка невидимо росла внутри, меняя облик и разум, превращаясь в мироходца, в странницу между мирами. Колода карт стала отныне ее королевством – со своими ресурсами, с армией, с доступной ей библиотекой магических книг. Да, все было в ее руках, все оказались на месте. Солдаты и рыцари, волшебные звери и птицы, капелланы и ангелы – никто не уклонился от сражения. В который уже раз на своем веку они, защитники порядка, стояли в едином строю, напряженно вглядываясь в туман перед собой, туда, где через несколько, может, шагов им предстояло столкнуться с неведомым и коварным врагом. Еще не качнулись весы судьбы, никто пока не знал, суждено ли ему быть вскорости снятым хищным движением с доски и брошенным в братскую могилу – или же предстоит ему встретить с товарищами торжественную минуту победы. Чародейка разыграла первую землю равнин, взяла карту белой кошки из святилища и положила рядом с землей на крышку ящика. Кажется, так.

Пора было идти. Дину, что ли, в другой раз позвать сыграть, подумала она. Взглянула еще раз на фотокарточку и убрала ее, брошюру и белую колоду карт в рюкзачок между тетрадками.

7

Первым шагом, Данилыч знал, было сотворение мира. Да, конечно, все эксперты и авторы гайдов сходились в том, что вондер – так назывался воображаемый мир, в котором потом будет жить тульпа, – вовсе не обязательное условие для ее создания. Это считалось как бы нулевым, подготовительным этапом при форсинге, который запросто можно было пропустить. Но он не собирался ничего пропускать, ему и самому хотелось для будущей спутницы ее собственного, пусть даже вымышленного, уголка в мироздании. Все-таки надо, чтобы был свой дом, чего уж тут говорить. Надо, чтобы родина была.

Он вспомнил заброшку, старый двухэтажный домик на окраине далекого городка, где пацанами частенько искали они с друзьями приключений на лихие коротко остриженные головы. Лет за сто было уже тому жилищу, когда его по аварийке расселили и подготовили к сносу. Но затем что-то застопорилось в строительных планах, технику так и не пригнали. Домишко остался стоять в Сашином детстве – под дождями, снегами, ветрами, – обраставший звездными ночами и солнечным светом. Там кантовались бомжи и плодились насекомые, на чердаке селились птицы, в подвале – бродячее зверье. Год за годом осыпались кладка и стекла. И вот теперь Данилыч бережно отматывал все это во времени назад. Ежевечерне, вернувшись со службы, медленно спускался вниз по воображаемой лестнице. Включал вокруг освещение и до поздней ночи, засучив мысленные рукава, подолгу разбирал накопившийся мусор и хлам, чинил прохудившуюся крышу и кирпичную кладку, обновлял окна, перестилал полы, снимал проводку и менял сантехнику, красил стены, потолок, оконные рамы и дверные косяки. Он, конечно, почти ничего из этого не умел, наяву он оставался все тем же самым опером угро, но раскрученное воображение уверенно направляло его руки. Он ловко развешивал новые двери, хорошенько смазав петли, чтоб не скрипели к беде или к убытку. Затем высаживал вокруг дома кусты желтой акации и шиповника. Примечал краем глаза, как понемногу появляется в доме мебель, за ней посуда и личные вещи, как свежеет воздух, как светлеют стены в парадке. Любая спешка ему претила. Но работа спорилась, на столетие с хвостиком ушло около двух недель. И когда вондер наконец был готов и стабилен, когда в доме зазвучали голоса, заиграл рояль, зажглись в окнах керосинки, он вздохнул устало и удовлетворенно. Ну, добро, подумал Данилыч. Здесь жила с родителями и сестрами та, чье имя ему еще только предстояло узнать.

Да, до имени было пока далековато. Теперь он пробирался сюда, к будущему персонажу, ближе к полудню из своих вялых питерских сумерек, устраивался подалеку в теньке, доставал из кармана крупное сочное яблоко. И подолгу разглядывал окно ее девичьей на втором этаже. Наступило время творения. Сверяясь по смартфону с фотографией петриад на том самом доме в Банковском переулке, он уже знал, что ей почти девятнадцать, что она скромна и любопытна, безмятежна и глубока, как тихий омут. Прямые длинные черные волосы, вытянутое лицо, узкие скулы. Он явственно представлял себе озорные, быстрые всполохи ее взгляда, когда она распалялась, играя и кружась на лужайке с сестрами. Вот тебе раз, а его тульпа оказалась разноглазой! Левый глаз пронзительно-голубой, правый – карий, как темный янтарь. И это точно был не последний сюрприз, который его ожидал. Тульпа была выше среднего роста – каланче Данилычу, пожалуй, до подбородка – и слегка полновата, но полнота эта выглядела природной, чувственной, крепкой. Выглядела совершенной оправой ее юного очарования. И обещала многое.

Снова и снова возвращаясь к форсингу своего видения, он не пытался оживить для себя камень, нет. Нет. Оживить можно только мертвое, думал он. То, что родилось, жило и затем умерло. Но она не была ни живой, ни мертвой. По сути, Саша, отправляясь в вондер, делал то же самое, чем сто лет занимался на службе у себя в розыске: искал ее, сверяясь с полученной ориентировкой – портретом-горельефом в Банковском переулке. С недавних пор он казался себе прямо-таки скульптором наоборот: не воображение переносил в камень, а свою каменную Афродиту претворял обратно в пену воображения.

Знающие люди писали, что ни в коем случае нельзя торопить события. Не стоило, подчеркивалось, пытаться самому вступить в прямой контакт – иначе вместо полноценной тульпы, автономной личности с отдельным от сочинителя сознанием можно было получить, как это называлось в тульповедении, сервитора – эдакого воображаемого голема. Без сознания, без души. Поэтому Данилыч, приходя к ее дому, просто ждал и наблюдал, внимательно, терпеливо дополняя портрет возлюбленной все новыми и новыми мелкими черточками. Вот выбившаяся прядь спадает ей на щеку, когда она, присев, разглядывает какую-то букашку или гусеничку на тропинке к дому. Вот уголки ее губ при виде идущей навстречу матушки. Вытянутая рука и поворот головы в полусвете, когда она запахивает шторы перед отходом ко сну. Ровное, умиротворенное дыхание спящей, на которую он примеряет то одно, то другое платье из гардероба. Задорный смех, воздушный поцелуй уезжающему куда-то отцу. Алый цветок, к которому она склонилась, и глубокий вдох доступного даже ему отсюда аромата. Раскрытый альбом на коленях. Легкий, будто взлетевший над поверхностью земли шаг. Однажды, разглядывая девушку, он внезапно почувствовал, как необъяснимое, смутное тепло коснулось его изнутри, в узлах солнечного сплетения. И тотчас она, приотстав от спешащих домой сестер и быстро повернувшись – почудилось что-то – бросила пристальный взгляд вдаль, в сумрак густой рощи. Ровно туда, где он только что стоял.

На следующий день Саша принес с собою флакончик из «Рив Гош», оставил для нее в бумажном пакете за всегда скрывавшей его молодой березкой. «Аква Аллегория Херба Фреска» – теперь он знал и запах своей тульпы.

Прошло еще немного времени, и он, невидимый для остальных обитателей вондера, тихонько окликнул ее издали. Сначала она не услышала, возможно увлеченная чем-то или погруженная в собственные мысли. «Мира!» – громче повторил Данилыч. Она стояла молча, опустив глаза, не решаясь обернуться. Он тоже медлил. Медлил. Наконец подошел ближе и попытался непринужденно обнять ее – ведь так встречаются друзья после долгой разлуки? Не так, Мира отшатнулась и зыркнула на него раздраженно и пылко. Разве что только не фыркнула. «Ничего, и не таких кобылок укрощали», – с улыбкой подумал Данилыч. И завел разговор. Он говорил не о себе, это ей было ни к чему – его она позже узнает сама. Саша рассказывал о мире, в котором они скоро будут вместе, о мире правнуков и праправнуков, очень похожем на тот, который ее окружает здесь, и все-таки – совершенно другом.

Еще долго, месяца два или около того, он спускался к ней вниз, в ее бесконечное лето. Они гуляли в роще или сидели рядом на берегу ручья, вместе читали книжки, которые он приносил с собой, слушали музыку на его телефоне. Однажды Мира позволила взять ее за руку. Пальцы у нее были изящные и крепкие. «Я хочу к тебе», – шепотом сказала она. Голос оказался совсем не таким, каким Саша его себе представлял. Нет, ее голос был невыразимо ближе и нежней. Она повторила: «Я хочу с тобой». Данилыч молчал, он так много времени и сил отдал, чтобы это мгновение случилось, что сейчас не мог даже разомкнуть губ, не мог выдохнуть самое простое: «да». «Тульпа никогда не изменит тебе, – прочел он когда-то в самом начале в одном из гайдов, – но она навсегда изменит тебя». Хотел ли он измениться? Черт его знает. Но именно сейчас стало ясно, что никуда он не сбегал из своей трудной, горькой и родной реальности – с ее ночными дежурствами, вызовами, всей этой уголовной шелупонью, работой на износ, с двухразовым питанием, состоявшим из упаковки дошика и тушенки прямо с ножа над жестяной банкой, со старым постельным бельем. Все это было всерьез, все это, пожалуй, даже нравилось его бродяжьему сердцу. Просто не хватало еще чего-то, самой малости какой-то. Ею он теперь свою реальность как раз и дополнил.

Мира вовсе не игрушка, думал Данилыч, закинув руки за голову, лежа без сна глубоко за полночь. Ты же помнишь? Ты же понимаешь? Она не питомец какой-нибудь там. И совсем не самый близкий человек, если уж на то пошло, не сестра и даже не ребенок, нет. У вас просто навсегда теперь голова, общая на двоих. Начиная отсюда – вас два-в-одном. Тебя двое. Звучит нелепо, ведь Мира – это не ты. Но она не сможет существовать нигде, кроме как в вашем существе. Это такая, получается, веточка твоего ствола. Только такая эта веточка, которая, странно сказать, не из тебя выросла. Которая, наоборот, сама в тебя вросла.

8

– Хорошо, вот ты военный моряк… – откинувшись на спинку сиденья, говорил Илья.

– Инженер. И вообще – океанолог.

– Ладно, пусть будет инженер. Все равно – военно-морской инженер…

– А мы с тобой, кстати, получаемся коллеги, – опять перебил его Николай, – это ведь вроде как товарищ Сталин сказал: «инженеры человеческих душ»?

– Да там темная история, если честно. – Илья погладил шею. – Похоже, Сталин только повторил, процитировал, типа того что «советские писатели, как метко выразился товарищ Олеша, инженеры человеческих душ». Стало быть, это Юрий Карлович где-то обмолвком бросил, а Иосиф Виссарионович в роли тостующего приподнял вместе с бокалом. И уж потом широкие народно-писательские массы подхватили.

– Не знал эту историю. Так и что ты хотел спросить? – Моряк потянулся за фляжкой и аккуратно плеснул обоим еще на полпальца коньяку.

– Не помню, – засмеялся Илья и кивнул на стаканы, – уже растворилось все.

– Ну, крепче здоровье будет. Давай тогда – за товарища Олешу.

– И за инженерное братство!

Созвучно звенькнули стаканы.

– А тогда я тебя спрошу. – Николай внимательно взглянул на Илью. – Как инженер военный человеческого инженера, да? Когда уже этот наш человек научится жить в мире, любви и согласии? Мало, что ли, чем ему заняться на белом свете – почему вообще насилие? Почему убивают, калечат, воюют?

– Коля, так он давным-давно уж научился! – воскликнул Илья.

– В смысле?

– В самом прямом смысле. Человек научился жить без войны и без насилия тогда, когда появилась дипломатия. Институт дипломатии. Когда оказалось, что можно вообще-то договариваться, а не убивать друг друга.

– Так и?..

– Так и получается, что человечество может жить без войны. Человек не «не может», а не хочет. Мы воюем, типа чтобы было меньше войн. Врага можно простить, но сначала его нужно уничтожить. Хочешь мира – готовься к войне. Вот они и готовятся до тех пор, пока нервы не выдерживают и – пам, пам, пам. И все всегда что-то защищают, что те, что эти. Такой смысл транслируется – защитный. Что защищают? Ну как минимум свои интересы. А чаще всего, конечно, правду. Всегда найдется у этого тысяча причин, тысяча смыслов. А для мира – только один. Но на самом-то деле человек просто не хочет.

– И захочет ли когда-нибудь – большой вопрос.

– Ну да, – медленно произнес Илья, – вопрос. А нам что остается, Коля? Надеяться и верить. – Он невесело усмехнулся. – Верить еще одному военному инженеру, который писал, что красота спасет мир. И приумножать эту самую красоту. Или не мешать ей хотя бы. Ты как, веришь?

– Да не особо, – ответил моряк.

– Вот и я не особо. Но больше вроде и верить нечему. Приходится веру бинтовать – в какой-то такой идеализм. Ну что спасет, если не красота? Внеземной разум?

Они замолчали, как будто оба задумались. Стало слышно, что откуда-то сверху, из невидимого радио, в купе все еще приглушенно сочится чистая музыка. Илья слегка запрокинул голову, подставляя лицо ее приятной прохладе. Сосед отвернул крышечку фляги, плеснул в стаканы.

– Дети, – сказал он. – То, что у нас есть дети. Что вообще в мире есть дети.

Илья пристально взглянул на собеседника. Николай улыбался просто и открыто, кажется, сам себе, какому-то своему воспоминанию.

– У тебя есть?

– Нет. – Илья мотнул головой.

– А у меня дочке четыре, пятый, – сказал моряк. – Подрастает. Хотим теперь с женой еще одного или двоих.

– А почему с собой-то их не взял?

– Ха, так здесь же круиз только для взрослых! Ты забыл?

Илья хлопнул себя по лбу и развел руками. Забыл.

– Да и потом, девчонки мои сами сейчас на каникулах. У меня жена из Полтавы, так что они каждый год пару-тройку раз ездят туда бабу с дедой навестить. А я… мы в Петергофе живем, у нас через дом турагентство, вот я и присмотрел себе у них такое развлечение. Пока тишь да гладь и на службе, и в квартире.

Илья взглянул на внутренние часы, подумал, что пора бы и честь знать.

– Ну что, Коль, – предложил он, – давай, может, на посошок? За то, чтоб однажды какому-нибудь умнику пришло в голову, что же все-таки простому и незамысловатому человеку в этом кручёном мире делать.

– А тут как раз таки ничего нового за тысячу лет. Мне комбриг, знаешь, перед первым выходом так сказал: и для простого человека, и для сложного – все одинаково. «Стой не кренись, Никола Морской с вами, дэчэдэ бэчэбэ».

– Как?..

Николай усмехнулся.

– Это чтобы кратко. Чтобы крепче. Навсегда чтобы в голову вбить. Делай что должен. Будь что будет.

Илья открыл дверь в седьмое купе. Бумажный лист так же лежал в центре столика. Маши не было. Собственно, он знал заранее, просто не слушал себя.

Он вышел и направился по коридору, чуть пошатываясь то ли от хода поезда, то ли от разговора с молодым инженер-майором. Стучал по очереди в каждое купе. В пятом ехала пожилая семейная пара. Та самая старушка, что выбрасывала мусор, полушепотом подтвердила: кажется, да, за ними стояла на посадку похожая по его описанию девушка. Дед ее, оказалось, ничего не помнил – кроме того, что все время ожидания на платформе волновался, не забыл ли он дома билеты и документы, а жена безуспешно пыталась объяснить ему, что их документы и билеты у нее. Они долго подбирали свое последнее путешествие – и остановились на выборе круиза внутри эскиза, на странствии, сказали, по линиям того будущего, где никого из них, никого из нас уже нет в живых. Поблагодарив стариков за совет обратиться напрямую к начальнику поезда через голову проводницы, Илья двинулся дальше. Он шел, еле переставляя ноги, он мчался сломя голову туда, где глубоко за полночь они пили вино с дождем на ротонде, где небо и ночь опускались так низко, что, если выключить лампу и вместе взобраться на деревянный стул («Осторожно, держись за меня, да держись же» – в темноте уронили что-то, хохот посыпался, разлили смех), можно было запрыгнуть на это ночное небо, как на верхнюю полку в поезде дальнего следования. В четвертом купе две студентки с короткими стрижками, прижавшись друг к другу, смотрели в полной темноте какой-то сериал на планшете. Одна из девушек показалась ему в луче коридорного света чем-то мимолетно похожей на Машу, выражением лица или как она наушники снимала, что-то такое неуловимое. В следующем купе сидела одинокая дама неопределенных лет и читала журналы, на столике перед ней был разложен, похоже, недельный запас питания. В первом ему поначалу долго не открывали, потом оттуда выглянул молодой парень, совсем еще мальчишка, на вопрос Ильи он отрицательно покачал головой. И быстро задвинул приоткрытую дверь обратно до щелчка.

Проводница была на месте, она внимательно выслушала его просьбу, записала в блокнот и повторила. Два двойных кофе, без сахара, без сливок, в третье купе. Хорошо, я скоро вам принесу.

9

В понедельник после уроков Маруся еще на школьном дворе подотстала от девчонок, спешивших по домам обедать, одна перешла по мостику овраг и поднялась через солнечный проулок к «венским» домам. Во дворе на детской площадке возился со смешным щенком малой народец – несколько дошколят под присмотром двух бабушек, что-то обсуждавших на скамеечке. До Маруси им дела не было, и она с уверенным видом прошла в парадку. Половину воскресенья она штудировала со словарем магическую книжку и сегодня очень хотела изучить синюю колоду – колоду мастера воздуха, владыки иллюзий и контроля. Наверху все было прежним: тихим, затхлым, уже по-домашнему привычным. Она пробралась к своему заветному месту у окна. И вдруг, задохнувшись, застыла в шаге от ящика с песком. На крышке напротив ее равнины теперь лежала земля островов. Путь Марусиной священной кошке преграждала руническая стена.

Такой ужас она испытывала прежде единственный раз в жизни, и ничего жутче не было никогда. Той зимней ночью почти два года назад она проснулась и через зал, где спала бабушка, тихонько прошла в уборную, а оттуда на кухню – выпить воды. В родительской спальне, где стояла и Сережкина кроватка, было тихо. Свет в коридоре она не включала, за окном кухни неподалеку горел уличный фонарь, белоснежный декабрьский воздух рассеивал его свет – и воздуха, и света казалось достаточно, чтобы разглядеть чайник и налить в кружку воды. Было прохладно, Маруся хотела скорее вернуться под теплое одеяло. Но уже в дверном проеме своей комнаты, где-то на границе между явью и сном, она остановилась – вдруг узнав в полумраке, что в ее кровати спит маленькая девочка. Она сама. Почувствовала, как спящая посапывает во сне, опознала, не подходя, ее затылок и руки, обнимающие подушку. Она спала в своей кровати. Она стояла в дверях комнаты. И не могла пошевелиться. Выключатель был под рукой, но свет нельзя включать. Что будет, если спящая девочка проснется, повернется, взглянет на нее? – мелькнула мысль. Маруся поняла, что их сердце просто разорвется от ужаса в то же мгновение. Она села, прислонившись к дверному косяку, стараясь не дышать даже внутрь, сжаться меньше себя, не шевельнуться. Так и уснула тогда прямо на полу, а потом что – не отец ли отнес спящую дочку в кровать?.. Он пожурил ее утром, зачем улеглась зимой на голых досках, да еще и в дверях, но что она могла тогда ему ответить? Никому ни в прошлой, ни в этой, ни в любой будущей жизни рассказать о таком было невозможно.

И вот теперь здесь, на чердаке, она замерла, как той ночью, будто прибитая к воздуху, не имея никакой физической возможности пошевелиться. Кто-то, значит, знает, что она ходит сюда. Кто-то, значит, смотрит за ней. Разглядывает со стороны чародейскую девочку. Издалека или поблизости? А что, если он и сейчас тут, за спиной, в полумраке? Что ему надо от меня, зачем он меня выслеживает? И нельзя ведь даже оглянуться, осмотреться. Однако в самой глубине своего страха Маруся чувствовала какое-то крохотное пульсирующее и сладкое ядрышко, чувство тайны, необыкновенного, чувство чуда. Она стояла и просто смотрела на лежащие друг напротив друга картонки. Потом шагнула вперед, чуть наклонилась, задержав выдох, протянула руку и выложила на поле свою вторую землю. Затем коротким взмахом указала белой компаньонке цель для атаки. И замерла в ожидании того, что сейчас должно случиться, – плохого, страшного, хорошего, злого, счастливого, любого. Однако ничего не происходило. Приглушенно шумела улица далеко внизу, пылинки кружились в солнечных лучах у слуховых окошек, где-то в доме едва слышно играла музыка. Ничего не происходило. Маруся повернулась и не оглядываясь пошла прямо к двери. Вышла, накинула замок, повернула ключ, вытащила, подержала его в ладони и повесила за шнурок на привычное место над ящиками.

Во вторник после второй смены Динка спросила ее: «Пойдем, может, на чердак еще заглянем, помнишь?» – «Да что там делать? – Маруся мотнула тугими косичками. – Скучное. Давай лучше завтра пораньше на Таборку сходим». – «Ладно, как знаешь. – Дина пожала плечами. – Я домой тогда, что ли. Простившись с подружкой и для верности поплутав чужими дворами, Маруся вернулась к таинственному старому дому и не раздумывая поднялась наверх.

Она и сама не знала, что же ей хотелось там увидеть: чтобы что-то было или чтобы не было ничего. Но когда она взглянула на поле, то обнаружила, что ее кошка так и не сумела преодолеть зачарованную стену. Она осталась на своем месте и, кажется, совершенно не понимала, что ей дальше делать.

Первую партию Маруся проиграла. Проиграла и вторую. Неизвестный противник бился агрессивно, широко и уверенно, ставил ей ловушки, загонял в ситуации, где каждое ее действие через пару ходов оборачивалось провалом, а сам быстро наращивал силы и безошибочно маневрировал своими колдовскими существами. Он сбивал мгновенными заклятиями ее чары, снова и снова водил ее за нос. Пытаясь осторожничать, Маруся получала один за другим громящие и неотразимые удары, как если бы беспощадный великаний молот вбивал ее жалкое сопротивление в землю по самую маковку. А все ее собственные самоуверенные или самоубийственные контратаки бессильно разбивались о стены верной защиты, накатывали волнами и волнами же откатывались назад, оставляя безвозвратные потери на крышке пожарного ящика с песком. Кто-то играет, а кто-то умирает, думала она, отчаянно и настырно стремясь дотянуться до невидимого врага. Иногда от безнадеги ей даже хотелось сжульничать, переложив дома карты в белой колоде так, чтобы их последовательность дала ей ну хоть какое-то преимущество. Однако всякий раз что-нибудь да останавливало ее руку – как будто, чуяла она, не произнесенный, но неотменный уговор действовал в этом волшебном мире.

В первый раз чародейка смахнула все свои карты с поля хмурым ноябрьским полуднем, а затем побрела в школу, вытаптывая в свежевыпавшем снегу цепочку разочарованных следов. А назавтра, упрямица, вернувшись с заново перемешанной колодой в тайную поднебесную пещеру, она увидела, что напротив уже лежит карта островной земли. Настало время для следующей битвы.

Как же ей хотелось обнаружить того, кто раскладывал карты с другой стороны доски! Увидеть лицо, посмотреть, сколько тот думает над следующим ходом, с улыбкой или же равнодушно снимает с доски попавшего в очередную его ловушку рыцаря. Маруся стала приходить, нарочно меняя время, то совсем поздно, насколько позволял домашний распорядок дня, специально засиживаясь до глухого вечера в библиотеке после второй смены и потом сломя голову бесстрашно мчась по темным зимним улицам в тайное место заочных баталий; в новогодние же каникулы, на которые пришлась развязка второй партии, наоборот, сказавшись, бывало, что на каток, и закинув на плечо старенькие коньки, прибегала как можно раньше, сразу после завтрака. Однако никакие ее уловки не срабатывали, ни разу не замечала она на чердаке ни малейшего следа постороннего присутствия. С поздней осени, когда стало рано темнеть, ей пришлось носить с собой портативный динамо-фонарик. Маленький круг жужжащего света ненадолго выхватывал из темноты то доску, то балку, но никогда не касался ничего подозрительного.

Лишь однажды под начало зимы в дальнем углу появился штабель досок, кем-то аккуратно сложенных, да рядышком древний обогреватель-рефлектор, который хозяева, должно быть, заменили на новый, но не пожелали или пожалели прежний выбрасывать. Кроме этого случая ничего не менялось, ничто не исчезало и не появлялось на чердаке ее третьего дома. Всегда висел на своем месте заветный ключ на шнурке, гостеприимно открывалась от легкого толчка низкая дверь, нагретый центральным отоплением воздух по-родственному принимал девочку к себе. Иногда ненадолго садились на карниз с той стороны слухового окошка голуби, ворковали о чем-то по-птичьи, постукивая коготками по железу, и срывались обратно в свою голубиную жизнь.

10

Данилыч лежал на спине, подтянув ноги, и отрешенно смотрел на купейную дверь. Поэтому, когда она открылась, он еще мгновение отрешенно смотрел на стоящего в проеме Илью.

– Не помешаю? – спросил тот.

– Давай, давай, давай!.. – Встряхнувшись, Данилыч быстро вскинулся и сел, как если бы перед ним материализовался дребезжащий будильник.

– Будешь? – спросил он друга.

– Буду, – так же коротко ответил Илья, устраиваясь напротив. – Не спеши, сейчас проводница кофе принесет.

– Не вопрос. Тогда переждем, а то кто их знает, как у них тут насчет со своим. У нас же, брат, все по-пролетарски – водка. Меня Мира, конечно, пыталась одно время на красное вино переучить… но это для опера дохлый номер. В итоге получилось ровно наоборот – что я ее, невинную, искусил.

– Да, так что там с твоей Мирой? – заинтересованно спросил Илья. – Ты в эзотерику ударился, Данилыч? Или в мистику? Вообще-то я это дело не очень одобряю, оно обычно добром не кончается. Для головы, по крайней мере, а то для чего и похуже.

– Илюха, Илюха! Ты мне тут нерв не разгоняй. Я, конечно, слегка датый уже, но могу сказать тебе абсолютно ответственно и на опыте. Вся мистика – это просто кульбиты твоего собственного мозга, больше ничего. – Он нарисовал пальцем в воздухе какую-то загогулину, которая, видимо, должна была изображать фундаментальную уверенность. – Больше ни-че-го.

– Да? Ладно. Тогда выкладывай все по порядку про эти кульбиты.

По порядку Данилычу давалось, однако, не очень. Он то забегал далеко вперед, то откатывался, заново возвращаясь мыслью к началам своей последней лав стори, то забредал по тропинке мелких деталей в сторону, в какие-то совсем непролазные дебри тенистой березовой рощи за столетним домом его будущей невесты. Проводница принесла два крепких кофе, после чего они закрылись и Данилыч аккуратно извлек из-под полки початую бутылку и пластиковые стаканчики. Запивали яблочным соком. Рассказ побежал по жилам еще живее. Первый вечер, когда он привел ее из вондера к себе. Электрический чайник и телик на кухне, поразившие ее воображение. Первая уличная прогулка в воскресенье, экскурсия по новому миру. Ее и сестер каменные портреты в Банковском переулке. Как она тогда, кокетничая, что твоя гимназистка, говорила, будто вообще не очень-то и похоже. Хотя Люба, пожалуй, да, а вот Надя… Метро, в которое Мира с первого взгляда влюбилась и от неземного величия которого была в совершенном восторге. Первый поздний рассвет, когда они проснулись рядом.

– В общем, теперь она живет со мной. Как домовичка, типа того. И тебе голосовая помощница, и спутница жизни. Иногда, правда, помешница, проказница та еще. – Данилыч хмыкнул. – Вечером встречает, утром провожает. Готовим вместе, вместе гуляем, магазины, пробежка, все дела. Все дела, кроме службы. Тут я сразу строго ей сказал. На это дело табу. Анимешные подростки таких, как Мира, называют «вайфу». Ну примерно да… там на стыке. Тульпа, созданная для любви. Я бы разве что сказал – по любви. И мне по-нашему, кстати, больше нравится – жёночка.

Илья слушал и чувствовал, как хорошо хмелеет – и от водки, и от этого рассказа. Свет мягко обволакивал его. История Данилыча уже казалась ему головокружительной, а не реханутой. С каких пор они так задушевно не сидели, а зря. Вспомнилось, как давным-давно, еще в самом начале их уличной карьеры, новый приятель объяснял ему – шутейно или нет – свои резоны в аниматорстве. «Я, – рассуждал тогда Данилыч, – что-то последнее время чувствую, как она за мной прямо увивается, примеряется, на каждой улице следит. Госпожа С. Обернешься – нет никого. А чудится, будто эта самая никто все пристроиться норовит: ближе, ближе, чтобы потом ловко так, в секунду – хвать! Но я ведь, братиш, как заяц, интерес ее почуял. И вот теперь она приглядится – а это же не я, а это, к примеру, Меншиков Александр или вообще неизвестный какой-нибудь, в реестр пока не внесенный. Ну и отворачивается, уходит…»

– А что с Марусей-то, нашлась? – спросил сегодняшний Данилыч. – Как она? Сто лет ее не видел.

«Да нашлась, конечно, все в порядке, – подмывало ответить. – Устала, легла пока».

– Она не поехала, – сказал Илья. – Неотложные дела появились.

– Эх-ма, что ты будешь делать с этими делами! Досадно. Илюх, ты не унывай – если что, подтягивайся к нам всегда. Зря, что ли, встретились в этом турне?

– Да я найду, чем заняться, Данилыч. Ноут у меня с собой, пока буду писать.

– Точно! – Он вдруг протянул Илье лапищу. – Мы же, по сути, с тобой теперь в одном ремесле. Только ты, понятно, профессионал, я – больше так, любитель. Для души. Ты романы пишешь или что там, твои человеческие симфонии. А я вот свою Мирку.

Илья от души расхохотался. Легонько хлопнул по ладони.

– Вот это, брат, ты загнул! Симфонии. Для этого есть другие люди, управляющие целыми историями – и работают те люди эпические полотна. Симфонии – да, для человеческих оркестров. А у меня дыхание короткое – я и пишу на заказ песенку, фаюм. Мотивчик, какой насвистывают по дороге от дома к метро.

– Слушай-ка, Илюха! – Данилыч схватился за голову, будто подсекая внезапно клюнувшую мысль. – Мне тут одна юная леди подсказывает, я ж к тебе чего долбился-то, звонил-писал? У меня зимой начальник отдела на пенсию выходит. Он мужик дельный и чистосердечный. И я хочу ему какой-нибудь подарок, сюрприз сделать на память… необычный. Ну так, чтобы не просто съел-выпил или на полку положил. И я что удумал. Ты можешь о нем вот такой свой рассказ написать? Только чтобы была прямо вещь – мощь. Очень надо.

– А он сам об этом твоем замысле знает? – уточнил Илья.

– Нет, конечно, ты что! Разве это сюрприз был бы?

– Ну тогда увы. Не могу. Во-первых, мне надо будет с ним сначала встретиться, может, не один раз. Опросник там, интервью, много чего. У меня свой протокол.

– А без этого никак? Я тебе всю инфу дам.

– Никак. Прямо твердо никак. Я не биографии для ЖЗЛ пишу, зачем мне твоя инфа. К тому же есть еще и другое. Данилыч, ты меня прости, но ты по деньгам не потянешь.

– Даже если как другу со скидкой?

– Даже если как другу.

– И сколько это? Просто, чтобы я понимал. Вдруг я загорюсь и второй раз в жизни кредит возьму. Какой-нибудь там льготный.

Илья сказал сколько.

– Я с этого живу, не обижайся.

– Вот и донышко уже. – Данилыч глубоко вздохнул и разлил остатки. – А сока еще полкоробки. Может, тогда в вагон-ресторан двинем?

Никуда, конечно, Илья с ними не пошел. Вернулся в свое купе и завалился спать. Проснулся часа через три, полежал наедине с собственными дыханиями, с движением летящего в подземной ночи поезда. Тут состав начал плавно тормозить, коротко остановился и почти сразу же двинулся в обратном направлении. Видимо, сейчас он накручивал кэмэ по действующим прямым линиям, и на стрелках конечных станций маневровые машинисты передавали управление из головы в хвост или наоборот – Илья мельком читал что-то об этом в круизной брошюре. Градус уже выветрился, как и сон, в головах постукивало. Он включил верхний свет и достал из рюкзака ноутбук. Там под крышкой, подалеку от нынешних мест, город плыл сквозь прохладный и прозрачный сентябрь, подобно старинному кораблю на иллюстрации.

11

В один из дней на каникулах в раскрытую дверь чердака за ней шмыгнула большая кошка, трехцветная, счастливая. Маруся и не приметила ее поначалу: кошка, наверное, ныкалась на верхней площадке где-нибудь за ящиками, а когда почуяла, что из открытой дверцы пахнуло теплом, – скользнула внутрь вдоль стены. Кошка подошла, когда девочка сидела у ящика и раздумывала над своим ходом: один был не лучше другого. Когда бестия запрыгнула на крышку и села напротив, совсем близко, от неожиданности Маруся вздрогнула и едва не вскрикнула.

Она инстинктивно прикрыла рукой карты на поле. Эта же шкура все здесь может перемешать или утащить, мелькнула заполошная мысль! Маруся замахала другой рукой – кошка чуть отстранилась, но уходить не хотела. Пришлось невежливо столкнуть ее с ящика. Кошка возмущенно мяукнула, но обратно запрыгивать пока не стала. «Иди отсюда, пшла, брысь!» – страшно зашептала Маруся. Бестия обошла ее сторонкой и спокойно направилась к сложенным в штабель доскам, ловко запрыгнула на них и устроилась наверху, свернувшись калачом. Что же делать с ней? Ведь не оставишь тут! Маруся переживала больше не за глупую кошку, а за беду, которую та могла натворить с ее партией. Ни рюкзака не было с собой, ни бумажки, чтобы записать позицию, – ничего, одни бестолковые коньки. Она взяла шапку и, устрашающе ею размахивая, пригнувшись, двинулась к нахалкиному укрытию в дальнем углу.

Сколько она с ней тогда провозилась! Шуметь, греметь было нельзя, кошка попалась глупая и упрямая, дверь надолго тоже открытой не оставишь… И все же в конце концов Марусе удалось-таки выпроводить эту халду с чердака. Сама она протиснулась следом в едва приоткрытую дверцу, бросила злющий взгляд на свою врагиню, которая как ни в чем не бывало сидела невдалеке на площадке и разглядывала взъерошенную, вспотевшую, смешную девчонку. Маруся закрыла замок и, вешая ключ на железный крючок, подумала: не украдет уж, наверное, – высоко.

И только дома, перекладывая в памяти воображаемые картонки и раздумывая, что же делать дальше, маленькая картежница вспомнила, что ход-то свой она так и не сделала.

Но тогда обошлось, на следующий день позиция не изменилась. Таинственный соперник-мироходец не стал пользоваться нечестным преимуществом. Он терпеливо ждал ее решения.

Третья партия вышла долгой. Маруся сопротивлялась уже уверенней, к тому же она взяла теперь в привычку разбирать дома свои ходы и ответы противника, просчитывать варианты. Еще пока не всегда ей удавалось предвидеть встречный ход, но, когда получалось и на следующий день она наяву видела, что на поле произошло именно то, что должно было произойти по вчерашним расчетам, – тогда она чувствовала внутри какую-то странную силу. И надежду, что теперь-то ее так просто не провести.

В один из вечеров она столкнулась во дворе, у высоченных, почти скрывавших забор сугробов, со Стариком. «Маша, ты что тут делаешь так поздно?» – строго спросил тот. «Здравствуйте, Иван Яковлевич!» – она попыталась выиграть секунду, чтобы выдумать ответ. Англичанин покачал головой и неожиданно улыбнулся. «Вообще-то мы днем в школе виделись». – «Так теперь же вечер, – нашлась она, – по правилам можно заново здороваться. Я просто гуляла… по миру. И теперь вот возвращалась, решила мимо вашего дома пройти, двор здесь у вас красивый». – «You were just walking, yeah… – Старик смотрел на нее и все так же престранно улыбался. – А уроки кто будет за тебя делать – Джейн Остин? Или Джейн Эйр? У вас завтра первая смена, ты помнишь?» Учитель внимательно смотрел на смущенную девочку и, вот ведь, вдруг пригласил ее, раз уж встретились, домой – выпить чаю с тем самым объеденным дедовым вареньем. И отказаться было бы подозрительным, ну и да, не хотелось отказываться.

О чем они тогда говорили? Кажется, Старик рассказывал о родителях, о деде, которого вот на днях должны положить в больницу и за которого он очень беспокоится. Об их школе, какой она была в его годы. («Сюрприз – ровно такой же! – с усмешкой воскликнул он. – И даже почти все мои учителя еще у нас в строю».) Расспрашивал Марусю о ее семье, о ней самой. Сказал, что завидует ей, потому что всегда очень хотел младшего брата или сестричку. Но увы. («Да чего уж хорошего», – буркнула под нос она.) Хорошо, а если бы у тебя имелось прямо сейчас три желания, Маша, как в сказке, – что бы ты загадала? Она ему не сказала, отшутилась как-то, а сама подумала. Чтобы все были навсегда живы. Чтобы жизнь была добрая и радостная. И – ну не знаю. Чтобы он был счастлив, что ли, – подумала.

Зима отступала из города, первые проталины появились на полуденном солнышке, когда однажды поднявшись на чердак, Маруся обнаружила, что ситуация на поле не изменилась. Ее противник не сделал никакого хода. Позиция не выглядела сложной или опасной, вряд ли он мог взять время на размышление, и это казалось странным. Ладно, подожду и я, ты же меня ждал, – решила она в тот раз. Но и на следующее утро, когда Маруся пришла перед школой, карты лежали в том же самом порядке и в том же самом количестве, что и вчера. Что и позавчера. Значит, случилось непредвиденное, только бы ничего плохого. Она не знала, с кем играет, но сокрытый этот противник теперь был ей ближе всех подружек – и школьных, и соседских; ближе, пожалуй, и Дины. Маруся думала о нем каждый день вот уже почти полгода. И еще ей, конечно, очень хотелось выиграть; так хорошо все начиналось в этой партии, складываясь пока пусть и с небольшим, но перспективным перевесом в ее пользу, и она воображала, что теперь-то не даст наголову себя разбить. Белая чародейка вполне могла взять реванш в этот раз. А соперник опять, получается, решил ее перехитрить и просто отказался продолжать игру?.. Это нечестно, это не дело!

Прошло две недели дней, в которые синие не делали хода. Поначалу Маруся недоумевала, потом тревожилась, потом злилась, что обведена вокруг невидимого пальца, а потом уже и думать об этом почти перестала. Хватало ей забот: дома заболели бабушка и Сережа, который несколько ночей подряд от жара и сам не спал, и другим не давал; в школе Старик взял отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам, а заменявшая его пожилая англичанка под конец четверти зачем-то завалила класс контрольными. В субботу после уроков они пошли с Диной вдвоем смотреть на ледоход и вернулись поздно, так что в третий дом она не заходила. Маруся вспомнила об этом в воскресенье с утра, но как-то лениво и даже безразлично – и так понятно все. Решила: завтра последний раз гляну – и хватит, а то как дурочка какая-то бегаю.

Но в понедельник она обнаружила, что на поле сражения появилась новая островная земля и синий мироходец назначил блокирующих. Маруся довольно ухмыльнулась, выложила придержанную, заветную карту чар, обездвиживающих всех противников, не позволяющих им даже пошевелиться. И решительно двинула свое войско в атаку.

Это лишь кажется, будто дом всегда один и тот же. Если отложить – теперь вперед – еще полвека от дней этой истории или от наших нынешних дней и взглянуть на проходящую мимо старых «венских» домов пожилую Марусю, одну ее мы и узнаем. Все снаружи изменилось, а она внутри нет. Составляющие ее буквы в текстовом процессоре на экране ноутбука кажутся пылинками, случайно выхваченными из небытия лучом внимательного взгляда. Они обрастают расширяющимся миром, где слышна улица за пыльным стеклом чердачного оконца, где длятся незнакомые прохожие на улице, шумные автомобили, деревья, весь тот город, и высокое небо, и дом под высоким небом со всеми населяющими его людьми, и кошками, и святыми ангелами, где мечтательная девочка с закрытыми глазами пристально смотрит сверху вниз, не отводя взгляда от себя самой.

Она еще раз мысленно кивнет тому высокому окну и пойдет дальше. А домашней ночью, прибирая в жестяную коробку от подарочного чая свои сокровища – немногое, что сохранилось: несколько писем, большие наручные часы с навсегда остановившимися стрелками, черно-белую фотокарточку, брелок в виде крохотной маски Вольто, чародейскую карту из венской партии, в которой она почти держала в руках вожделенную победу, – прибирая все это, она положит сверху и слова, произнесенные однажды зимним вечером: «Из всех историй, что случаются, всегда выбирай для себя самую необыкновенную, Маша».

Часть третья. Испытатель

Между тем современники стареют и умирают, предания исчезают, в самих свидетелях и очевидцах память былого тускнеет, и к истине, искажаемой изустными рассказами, примешиваются постепенно вымыслы и прикрасы, которые так легко прививаются ко всякому великому происшествию, много занимавшему собою умы.

БАРОН МОДЕСТ КОРФ.

ИСТОРИЧЕСКОЕ

ОПИСАНИЕ 14-ГО ДЕКАБРЯ 1825-ГО ГОДА И ПРЕДШЕДШИХ ЕМУ СОБЫТИЙ

1

«Начать с того, – декламировал он слова Пестеля, – что мне уже от первых лет сознательной жизни не нравилось собственное имя. Мне хотелось бы, чтобы батюшка нарек меня, своего первенца, не в честь государя наследника престола цесаревича Павла, а в честь государя императора Петра Великого, историями о подвигах которого я зачитывался. Но батюшке моему, видите ли, благосклонность будущего властелина была куда важнее героических мифов о властелине покойном. Так что совершившегося вне моей воли прошлого не дано было мне изменить». Ну уж нет, это точно не пойдет! Илья вспомнил, о чем говорил ему Комарович. Вернее, о чем говорил Комарович, озвученный ровным, магнетическим голосом Арины: «Я не верю в переселение душ. Не нужно перевоплощаться в вашего персонажа. Наоборот, вы должны полностью залить его в себя. Перемешать внутри и хорошенько взболтать». Да, Илья понимал, как это. Таким перемешанным и взболтанным он физически чувствовал себя в первые минуты утра, когда будильник, случалось, выдергивал его из глубины сновидения: сам не свой, сам себе чужой.

Он вернулся к зеркалу. Соузник ободряюще кивнул ему и прикрыл глаза. Поехали заново. «А кто меня спрашивал, понравится мне или нет? Отец давно решил для себя, что назовет первенца Павлом в честь цесаревича, – ну и назвал. Он рассчитывал поиметь с этого дивиденды в будущем. А вот мне бы задним числом хотелось родиться с именем Петра – в честь Петра Первого. Но ребенок бесправнее раба, мы всегда в полной власти взрослых. Не знаю, может, эти обстоятельства и сделали меня с детства непримиримым врагом тирании».

Хотя Володя, например, решительно утверждал, что ровно наоборот: это они, взрослые, в полной нашей власти. Братьев Пестелей было четверо: Павел, Борис, Владимир, Александр. Но двое – Поль и Воло звали их в семье – с младых ногтей были больше, чем братья. Товарищи. Соучастники. Четыре года отрочества провели они вдвоем в Германии у бабушки, вместе окончили в Дрездене гимназию. Вместе воспитывались в Пажеском корпусе. И к Союзу спасения, а затем к Союзу благоденствия принадлежали они вместе. Игрой случая полковник Пестель оказался-таки четырнадцатого декабря на Сенатской площади. Только вот не в мятежном гвардейском каре, а в строю частей, присягнувших великому князю Николаю Павловичу, стоял он – тридцатилетний полковник-кавалергард Владимир Пестель. «В этот день, – Илья помнил, как когда-то прочел эту фразу у Гордина, – люди оказывались по разные стороны черты достаточно случайно». Прежнее участие гвардейского полковника в тайных обществах, которое, разумеется, вскрылось во время следствия, по высочайшему повелению было оставлено без внимания. «Пестель, я тобою очень доволен, надеюсь, что ты будешь мне и вперед так служить, как ты служил по сию пору, – сказал ему Николай в январе, отозвав однажды в сторону после парада. – А насчет брата будь покоен и успокой отца». На следующее утро полковник Пестель писал родителям: «Я поцеловал руку императора, он потрепал меня по плечу и удалился. Радость от этих слов меня чуть не задушила. Я подумал сразу же о моих дорогих родителях, о счастье дать им некоторое утешение в горе. Именно по воле самого монарха я осмеливаюсь вас успокоить относительно судьбы вашего дорогого сына, дорогого брата, которого я так люблю и который, будучи, быть может, осужден обществом, не станет для меня менее дорогим. Мне хотелось бы, чтобы вы могли видеть лицо императора, когда он говорил со мною. Это выражение участия и просветленности, которое проступало в каждой черточке его лица, сказало мне в тысячу раз больше утешения и надежды, чем лестные слова, которые он мне адресовал». Полгода спустя Поля вздернут на виселице, наспех сколоченной на кронверке Петропавловки, а Воло будет зачислен флигель-адъютантом в свиту Его Императорского Величества. У него впереди еще четыре десятка лет, долгая жизнь. «Печальная известность, приобретенная его братом, не помешала его служебной карьере», – напишет о нем впоследствии автор некролога. И это чистая правда: взошедший на вершины карьеры Пестель – генерал-лейтенант гвардии, сенатор, действительный тайный советник. Богатств особых, впрочем, он так и не нажил. По воспоминаниям современников, всегда оставался человеком высокой честности, порядочным и рыцарски благородным. Ум, добрый нрав и терпение вознаграждались любовью подчиненных; красота лица, изящество и страсть к танцам обеспечивали ему успех у прекрасного пола. Увы, его семейная жизнь не сложилась счастливо, с женой Амалией Петровной, которую брал он замуж по страстной любви, все кончилось полным разладом, двадцать лет супруги жили порознь, умерла она раньше него, детей у них не было. В последние его собственные дни воображение или воспоминание уже несколько раз рисовало тяжелобольному Воло, едва-едва встающему с кровати при помощи старого денщика, одну и ту же зловещую картину. Раннее июльское утро, прозрачный ветерок с Невы, связанные люди в накинутых на головы мешках выставлены в ряд поверх скамьи, мужик в длинной рубахе и черной жилетке аккуратно взбирается около каждого на добротный табурет и, старательно расправляя, накидывает на шею петлю. Подтягивает, ревизирует узел. Все эти люди, любой из них, большой или малой, полностью в его власти.

– Ты вот только не суди поспешно молодого императора, – послышалось рядом. – Что, разве человеку доступны прямо-таки все подробности будущего? Тогда, в январе, может быть, Николай искренне верил, что помилует брата этого полковника?

Верно, насчет будущего дело обстояло именно так. Меньше месяца назад, когда Илья вернулся из подземного круиза, все три дня которого безвылазно просидел в купе над своим ноутом и Машиным фаюмом, вряд ли он мог бы себе представить, что вскоре будет мерить шагами назначенную ему просторную комнату в громадном загородном особняке и репетировать роли декабристов Павла Пестеля и Кондратия Рылеева. Да уж верно, все было бы иначе, если бы не тот чужой и неприятный сон, что приснился ему как раз в ночь перед раздвоением. Если бы Марусю не отправили с новой работы на курсы в санаторий «Даргавс» под Владикавказом. Если бы не проект «Карамзин». Если бы не письмо от Арины Яковлевны Серовой. А вернее, сразу два письма.

2

Она коротко писала, что от себя и от лица своего клиента приносит Илье искренние извинения за то, что они беспокоят его гораздо раньше условленного срока. Однако автобиография, о которой он говорил, уже составлена, и Петр Леонидович просил, не откладывая, переслать ее исполнителю. Если у того найдется час, чтобы ознакомиться с приложенным файлом, его будет ждать продолжение в следующем письме. Илья хмыкнул, скачал файл в «Загрузки», поставил на входящем сообщении флажок «Важное» и вернулся к редактуре Марусиного фаюма. Не все сразу, подумал. Впрочем, когда ровно через час в почтовом ящике само собою появилось второе письмо от Арины Яковлевны, он уже не сдержался и открыл его без отлагательств. Вот что там было написано.

Уважаемый Илья!

Мы хотели бы пригласить вас принять участие в очередном, уже тринадцатом по счету, фрагменте нашего проекта «Карамзин», который состоится на следующей неделе в загородном доме П. Л. Комаровича. Темой встречи на этот раз станут события 13–14 декабря (ст. ст.) 1825 года в Петербурге.

Расскажу вам вкратце о сути проекта. Проект «Карамзин» существует уже седьмой год и представляет собой свободный ролевой театр. Что значит «свободный»? Главной целью организуемых нами встреч является исследование свободы воли и действия в их связи с изначально заданным характером персонажа. Что такое «ролевой театр»? Это театр, в котором, во-первых, есть только актеры, но нет зрителей; и, во-вторых, есть персонажи, но нет сценария. Каждый из участников проекта получает в разыгрываемом фрагменте роль того или иного исторического либо вымышленного лица, которого он должен будет сыграть в соответствии с вводными установками, назначенными ему мастером-«режиссером». Установки эти касаются: 1) характера персонажа, 2) его начальных связей с остальными персонажами, 3) его индивидуальных или командных задач, а также 4) общей для всех играющих ситуации, в которой стартует действие избранного фрагмента. Дальнейшие действия всех участников и их взаимодействие между собой определяются исключительно ими самими в процессе отыгрыша собственных персонажей. Повторюсь, это важно, никаких не вовлеченных в действие лиц – зрителей или посторонних наблюдателей любого рода – ролевой театр не предусматривает. Более подробная информация будет предоставлена всем приглашенным уже непосредственно после прибытия.

Организацию трансфера участников к месту действия, проживание в течение четырех дней, питание и любые накладные расходы гостей мы, разумеется, берем на себя. Будем искренне рады, если вы присоединитесь к нам и согласитесь принять участие в новом фрагменте проекта «Карамзин»!

Петр Леонидович просил добавить, что если после прочтения его автобиографии у вас возникли какие-то вопросы либо если вам будет необходима иная дополнительная информация для работы над вашим рассказом, то он с большим удовольствием обсудит все это с вами лично, когда вы будете гостить у нас. Поэтому мы с надеждой и с нетерпением ожидаем подтверждения вашего участия.

По поручению П. Л. Комаровича

Арина Яковлевна Серова

Вот ведь странный какой-такой господин, подумал Илья, прочитав сообщение. У него нет даже времени самостоятельно мне написать, что ли? Каждый раз ее оговорки «по поручению», «просил передать»… А может, он просто не пользуется электронкой, этот Пэ Эль Комарович? Бывает, наверное, и в нынешние времена такое. Илья быстро набрал его в поисковой строке – нет, вообще ничего. Ни одного упоминания. По Арине Яковлевне Серовой то же самое. Может быть, тогда этот их «проект „Карамзин“»? Н-да… Кого-кого, а «Карамзина» его искалка, конечно же, знала, «проектов» тоже нашлось на любой вкус – только вот о свободном ролевом театре с таким названием в поисковой выдаче не было ровным счетом ничего. Илья задумчиво покрутил головами и открыл сохраненный файл из предыдущего письма Арины.

3

Я родился в 19** году в Вязьме. У меня был отец, две матери, мачеха и дед с бабушкой. В войну мама и ее сестра-близнец чудом выжили при авианалете. Когда на их дом упала фугасная бомба, то дядя Матвей в последний миг успел затолкнуть сестриц-двойняшек под тяжелый кухонный стол. Больше из семьи после той бомбежки не выжил никто. Девочки выросли в детдоме, потом вместе выучились и работали в типографии. Для меня они стали двумя половинками одной мамы: Мамалида и Мамалюда – так я представил бы обеих. У них, казалось тогда младенцу, все общее на двоих – и запах, и дыхание, и прикосновения к моей коже, и молоко, и равно всеобъемлющая любовь к своему малышу. Только Мамалида была горяча, а Мамалюда холодна, вот и все различие. Разумеется, крохотное существо, чудесным образом ставшее со временем мною, очень многого тогда еще не знало. Не знало то крохотное существо, что появилось на свет обломком человека, инвалидом – ребенком, полностью лишенным зрения и слуха. Не знало, что его-моя Мамалида с детства была нездорова и что болезнь, как предупреждали врачи, стала прогрессировать после родов, так что через несколько лет Мамалида оказалась в психиатрической лечебнице, где и провела остаток своей недолгой жизни. Не знал младенец и того, что Лидина близняшка Мамалюда погибла двадцать лет назад при авианалете. Все это гораздо позднее рассказал мне отец.

Отец мой был родом из Владимирского – старого нижегородского села, чьи домики проросли из земли и времени на берегу озера Светлояр. Это тот самый Светлояр, глубины которого хранят тайну града Китежа. Так что с самой первой моей летней поездки в гости к бабушке с дедом – мне было восемь или девять лет от роду – легенды (то, что принято называть легендами) и действительность (то, что принято называть действительностью) стали для меня единым целым. В самом деле, для слепого и глухонемого мальчика разве есть разница между лесными жителями, такими как крот, или тетерев, или заяц, о которых ему сообщал отец, – и жителями подводными, такими как призрачный витязь, или сом-великан, или русалка, о которых ведали сухие и волшебные пальцы бабушки? И те и другие – частицы одной из тысяч историй, переданных мне снаружи. Все было сказкой, все было явью. Проскользнувшими в мир темноты и тишины постукиванием пальцев по маленькой ладошке. Так что в моей голове и в моем детстве озерные чертенята запросто уживались со щенками большой соседской собаки, день колхозного первомайского митинга – с ночью на Ивана Купалу, а бойкие уличные воробьи или журавль в высоком небе над селом – со святыми ангелами и прекрасной девой, прядущей за веком век в своей горнице под водами Светлояра.

Хотелось бы мне сказать о себе: рабочий сын, крестьянский внук. Это и так, и не так. Дед мой Иван Федорович родился в крестьянской семье, окончил четыре класса сельской школы, за прилежную учебу получив похвальный лист и подарочный том «Басен Крылова». Он просил учиться дальше, хлопотала за него и учительница, но его отец запретил, сказав, что грамоту он уже изучил достаточно, а в иных ваших науках сельчанину надобности нет. С детских лет был дед Ваня полуслеп и носил очки с толстыми линзами – их ему подарила школьная учительница, специально за этим возившая с собой мальчишку в Нижний. Так как в поле толку от него было немного, Ваню отдали помощником приказчику. В грозную годину Первой мировой солдатки со всего села приходили к молодому грамотею за помощью – он составлял от их имени письма мужьям и сыновьям на фронт да читал те, что изредка приносила почта с далеких военных полей. Случалось, испросив разрешения женщины, дописывал в постскриптуме простенькие стихи собственного сочинения. О невзгодах, о тоске и разлуке. «Когда пришла война-беда, нас разлучили навсегда», – что-нибудь такое, наверное. А плату за письмо юноша брал с баб сказками да песнями. Через несколько лет посватался он к дочери мельника, но в последнюю минуту, когда уж все было готово к свадьбе, тот внезапно воспротивился и силой выдал дочку замуж за другого. После революции звали Ивана Федоровича бухгалтером в комбед, но он отказался, сославшись на то, что во всей этой цифири хуже стал соображать с возрастом. Пошел заведующим в сельскую избу-читальню – да так и провел на книжной службе следующие пять десятков лет.

Там-то они с бабушкой моей и сошлись. Молодая, младше деда на пять лет, вдовая, бездетная, Васса Гермогеновна приходила поначалу в библиотеку на публичные чтения книг, которые дед проводил по вечерам трижды в неделю, потом вдруг попросила обучить ее саму грамоте, а однажды взяла да попросту осталась у него. Были они оба, мои дед да баба, из того немногочисленного человечества, которое предпочитает газетам книги, а новостям – древности. Со временем Васса упросила мужа обустроить в избе-читальне отдельную «историческую комнатку» – своего рода музей легенд, старины и быта села Владимирского. Правда или нет, я уж не знаю, но, по бабушкиным рассказам, в послевоенные годы к ним в библиотеку даже приезжали раз-другой писатели из столицы – записывали дедовы сказки и ее истории о прошлом села и таинственного озера Светлояр. Собственно, прошлое-то и было всегда ее жизнью, о будущем она задумалась только единожды, уже глубокой старухой, в последние минуты собственного земного существования – когда вдруг резко стукнуло и охнуло ее изношенное сердце и она лежала одна в сумерках на старых половицах избы-читальни в предчувствии свидания с милым своим покойным Ваней. Почти все экспонаты ее «исторической комнатки» вскоре после смерти смотрительницы передали в районный краеведческий музей в Воскресенском, который открылся за пару лет до этого. Там, рассказывали мне, они и по сей день хранятся среди других экспонатов – в изумительной красоты деревянном особняке купца второй гильдии лесопромышленника Беляева, что стоит в глубине парка за вековыми липами над высоким обрывом речки Ветлуги. Я думаю, близость прошлого и близость чудесного – обе эти тайны достались мне в наследство от бабушки Вассы.

Отец мой, окончив сельскую школу, по настоянию родителей уехал учиться в Горький. Освоил в ГИСИ ремесло инженера-строителя, в молодые годы немало помотался по стране. Из Вязьмы, где он познакомился с Мамалидой и Мамалюдой и где родился я, мы с ним отправились в Магнитогорск, оттуда в Харьков, затем в Ленинград. Здесь, на невских берегах, отец встретил свою вторую жену, а у меня появился сводный брат. Новый брак отца оказался более счастливым и продолжался до самой его смерти. Смерти, к несчастью, очень ранней. Однажды утром, собираясь на службу в бюро, он наклонился было в прихожей за выпавшими из рук ключами – и сквозь мгновение ока провалился в вечную пустую темноту. Можно, пожалуй, представить себе, как в первую секунду Леонид Иванович Комарович успел еще подумать, что теперь, внезапно ослепнув и оглохнув, он оказался в том самом мире, в котором с рождения живет его сын. Но он ошибся, ошибся. Бывшие его пальцы крепко сжимали брелок, только вот у него самого пальцев уже не было. В его легких, кажется, оставалось немного воздуха, но воздуха для него больше не существовало.

Остался ли я после смерти отца сиротой? Конечно же, нет. Бабушка и дед еще долго сопровождали меня, отец успел познакомить мою мачеху со своими родителями, и они ее полюбили. Так что и в последующие годы мы не раз вместе навещали волшебное Владимирское. Наверное, для чужого глаза, для постороннего наблюдателя я выглядел бесконечно одиноким, и мой мир для него походил на голое поле без примет и дорог под низким серым небом. Или на беспросветную дремучую чащу. Таким чужой человек мог бы представить меня себе. Наверное, да, я был бесконечно одинок. И нет – я никогда не был одинок. Поначалу с малышом возились мамы, которые сформировали мои жесты, занимались со мной лепкой и первоосновами дактильной речи. Со временем они обучили этой науке отца. Тот – бабушку с дедом. А затем даже некоторые соседские ребята в деревне забегали к нам домой «поболтать» с блаженненьким – так, кажется мне сейчас, думали они – Петяном. Уже в Ленинграде я оказался в волшебных руках старого профессора Бай-Балаева – внучатого ученика самого Владимира Михайловича Кернига. Ныне известный, к сожалению, только специалистам-дефектологам, Керниг стоял у истоков медицинской работы со слепоглухими, у начал специальной педагогики в России, а Федор Евграфович Бай-Балаев развил, усовершенствовал и объединил системы многочисленных учеников и последователей Кернига. Он стал настоящим, я осмелюсь на такое определение, святым мирским чудотворцем. Многие десятки, если не сотни слепоглухонемых детишек-инвалидов с его помощью обрели подлинную личность. Открыли для себя осмысленную, полноценную, а не урезанную жизнь. В числе этих счастливцев оказался и я.

Достигнув совершеннолетия, я трудоустроился по направлению на предприятие Всероссийского общества слепых в Ленинграде. Днем мои руки собирали для родной страны клеммные блоки и наборные зажимы, а по вечерам, в домашних стенах, лепили для души из глины сувенирных солдатиков. Какие только пьесы для театров военных действий не разыгрывал я в воображении со своими батальонами! Какие только сказки не писал я в уме для моих ветеранов! Шли годы, сменилась эпоха, а я, пожалуй, так и не променял бы эту свою жизнь ни на какую иную.

Впрочем, на рубеже столетий мой сводный брат – его имени по понятным причинам я не хотел бы называть – стал весьма влиятельным человеком. Сохранив в неизменности чистую детскую любовь (о, я верю, что все-таки не «жалость»!..) ко мне, он настоял, чтобы я уволился с работы, купил для меня дом в области, нанял необходимый персонал и с тех пор полностью обеспечивает любые мои потребности – что, насколько я могу судить и надеюсь, не слишком его обременяет. Не так давно брат признался мне, что с первой встречи, с той минуты, как отчим однажды привел меня с собой, он мечтает о том, чтобы медицина рано или поздно сумела вернуть мне зрение и слух. Он был бы готов потратить на такую операцию любые деньги. Но пока и за любые деньги – это, оказывается, по-прежнему не в человеческой власти. «Мой милый, – ответил я тогда, коснувшись ладонью его щеки, – нельзя вернуть то, чего никогда не было. А твой подарок куда больше того, что недодала мне природа». Разумеется, я говорил не о доме – говорил о его любви. И конечно, брат знает, как искренне и глубоко я ему благодарен. Даже если этот новый образ моей жизни и не прибавил ей свободы, то уж совершенно точно раскрыл простор для воплощения самых головокружительных творческих замыслов.

Вот таков краткий обзор моей судьбы с ближайшими окрестностями.

Мной продиктовано по воспоминаниям –

Комарович.

4

Микроавтобус, который привез их, был ослепительного или даже изумительного цвета. Какого именно? И какое это вообще имело значение? Для них, для приехавших в нем персонажей, – ну да, в сущности, почти никакого. Только еще одна крохотная, неприметная деталь, фрагмент их петербургского дня, который никто и не вспомнит, если спросить назавтра. Каждая, каждая минута состоит из тысяч подобных деталей – и все они пролетают насквозь, как нейтрино, ничего в нас не касаясь. Не оставляя следа. Это даже не воздух, от того хоть что-то остается. Нас окружает мир, которого мы, такие себе живые решёта, совсем и не видим. Ладно – замечаем лишь изредка. Просто потому, что привыкли к нему, впаялись, вписались – сами те же крохотные его детальки, частицы, микроэлементы. Петр Леонидович всмотрелся глубже в свое воображение. Вот, например, Илья Орлов, новый участник и любопытный персонаж – он стоит в назначенном месте и времени, ожидая транспорт, который заказала для гостей Ариша. Сейчас из-за угла появится микроавтобус, но Илью в нем будет интересовать только номерной знак – совпадают ли буквы и цифры с теми, что были указаны в ее письме. Да, те самые – и он поднимает руку, машина останавливается рядом, бесшумно отъезжает в сторону дверь, пригнувшись, он входит в салон, здоровается со всеми (да, его забирают последним), кто-то приветливо машет ему из глубины, Илья направляется туда, там как раз свободное сиденье, – и они мягко трогаются. Вот и все, дальше это просто «трансфер». Езды за город им около часа. Ослепительный или даже изумительный цвет остался снаружи.

Впрочем, у Петра Леонидовича есть этот самый час в одиночестве, чтобы попытаться представить себе цвет везущего сюда карамзинистов автомобиля. «На все нужно время. Даже на то, чтобы завести часы», – успокаивал Федор Евграфович, дед Ариши и его наставник, когда слепоглухому подростку что-то не удавалось. Если ты опускаешь руки, то лишь затем, чтобы набрать внизу еще немного времени, договорились? И вернуться туда, где остановился. Так каковы цвета для незрячего? Когда-то он долго спорил с наставником, доказывая, что цвет не в предмете, а в глазах. Петя объяснял Федору Евграфовичу, что у вещей есть форма, плотность, структура и температура, у некоторых из них есть запах или вкус. А вот цвет, который появляется или вмиг исчезает, извините, по щелчку выключателя, не может быть ничем как только иллюзией. Тогда старый профессор подвел его к стене, на которой висел кусок дерева, обтянутый холстиной, и приложил к ней кончики Петиных пальцев. Поверхность была шероховатой, но фактура ее отличалась от ткани. «Знаешь, что это?» – «Картина?» – догадался юноша. Он знал об изображении, о рисовании, о том, что линия способна разделить пространство так же, как разделяют его своими границами предметы. Это было похоже на лепку, только происходило на поверхности. «Да, это портрет, – подтвердил Федор Евграфович. – Но не рисунок. Карандаш формирует границы, свет и тень. А краски, чувствуешь их на поверхности холста? Они создают разноцветье. Краски бывают разные, каждая для своего цвета. И они, понимаешь, будто бы одушевляют рисунок. Когда художник работает красками, это называется живопись. Живое письмо». – «То есть они живые?» – удивился Петя. «Нет, нет! Они не живые и не мертвые. Но цвет, похоже, содержит в себе какой-то способ сбережения жизни… нефизически. Мне вот лет уже немало, пройдет еще несколько, и я умру, буду мертвым. Тело станет прахом и отправится в природный круговорот, личность исчезнет. А этот портрет – нет». – «Ну да. – Петя еще раз провел пальцами по таинственному квадрату. – Только не для меня».

Он всегда доверял старику, даже если и спорил с ним. Поверил на слово и тогда. И все-таки снова и снова пытался разобраться в уме для себя: как же они выглядят – краски? Что за тайна такая – цвет? Каждого, кого встречал в жизни, он спрашивал, какой его любимый цвет и на что он похож. Он коллекционировал их описания, он искал разгадку. Да, вот тебе задача сложнее, чем «Фауст» Гёте и неопределенности Гейзенберга.

И теперь, пока гости ехали к нему, он пытался создать в воображении образ несущегося по шоссе микроавтобуса. Формы, скорость, металл, резина, стекло. Но что открылось бы ему снаружи, когда б он вдруг обернулся зрячим? Представить: невидимая рука тянется к нему и – р-раз! – резким движением срывает с его головы мешок слепоты. Так что там, снаружи? Металл, поверх него краска, внутри краски цвет. Если бы это был плавный алый, или округлый лиловый, или пологий голубой – было бы, конечно, куда проще. Наверняка они являлись ему совсем не такими, как всем остальным. И что, казалось бы, с того, но… Взять вот серый – что он такое: невесомая дымка раннего утра? мягкий глубокий мех? холодная тонкая сталь? Слишком смутный, колеблющийся, никак не дающий себя ухватить. Черный – абсолютное отсутствие, распахнутая за распадом бездна? Нет, это тоже не подходило. И тут он понял. Да, совершенный белый. Цвет начала. Того мгновения, которого пока не коснулась кисть неистовой страсти и радости творчества. Цвет чистого декабрьского снега, еще не тронутого письмом подошв, колес, полозьев. Цвет той самой первозданной тишины, в которой Петр Леонидович ожидал сейчас их, едущих сюда в ослепительно белом микроавтобусе, – чтобы исполнить свое предназначение.

5

«Дом в области» из автобиографии Комаровича мог бы явиться перед глазами Ильи по-разному. Воображение листало каталог с вариантами. Например, дачный домик на нескольких сотках. Ну хорошо, такое, пожалуй, вряд ли – судя по тому, что с Ильей ехало в эти странные гости еще полтора десятка карамзинистов. Ладно, тогда представилось иначе. Современный деревенский дом в европейском стиле. Минимализм, ИКЕА, сельский лофт – одним словом, большой и просторный барнхаус. Или совершенно наоборот – коттедж с претенциозными башенками, высокий каменный забор, камеры наблюдения. Могло бы оказаться всякое. На деле же ожидающий их дом внезапно предстал в виде целой усадьбы с обширным парком и двухэтажным классическим особняком. Отсюда, от усадебных ворот, у которых микроавтобус высадил пассажиров, этот загородный дворец был похож на гигантское кремовое пирожное, глазированное черепицей цвета маренго. От ворот к дому сквозь свежую зелень парка вела широкая аллея. Вдалеке она раздваивалась, огибая лужайку с большим фонтаном и опять соединяясь перед крыльцом с шестью подпирающими балкон второго этажа колоннами.

Утром здесь лил дождь, но сейчас уже пригрело солнце, и прозрачный парк был полон неуловимого движения теней и света, запахов и звуков. Илья шел по аллее позади всех вместе с Николаем, тем самым моряком, с которым он познакомился в подземном своем путешествии и которого с изумлением теперь обнаружил – садясь в городе в заказной «мерседес-спринтер» – среди участников проекта «Карамзин». В микроавтобусе они оказались вдвоем на последнем ряду и теперь, за разговором замешкавшись с высадкой, немного отстали от прочих гостей.

По дороге Николай рассказал Илье, что подобные игры проходят у карамзинистов примерно каждые полгода. Некоторых из нынешних спутников Николай видел впервые; многие, по его словам, участвовали в проекте с самого начала. Сам он ехал к Петру Леонидовичу уже в пятый раз. Правда дважды, к огромному его сожалению, пришлось пропустить встречи их «тайного общества» из-за службы. Предыдущие постановки, в которых Николай участвовал, были посвящены марту пятьдесят третьего, августу девяносто первого, февралю семнадцатого и январю тысяча семьсот двадцать пятого. Это были точки, в которых гигантское колесо истории выскакивало из привычной своей колеи, в которых всех ее пассажиров и персонажей вдруг подбрасывало, начинало вовсю трясти и перемешивать. Теперь вот их ожидала впереди, прямо посреди нежной и пленительной весны Ленинградской области, еще одна такая точка – два коротких декабрьских дня в морозном Петербурге.

– Знаешь, как мне Петр Леонидович на первой встрече объяснял? – рассказывал Илье Николай. – Прошлое – это лишь игра. Только не мы сами играем в эту игру; мастер играет в нее нами. Понимаешь? Призраки обрастают на время нашей плотью, чтобы еще раз сыграть свою пьесу.

– И получается что-то вроде альтернативной истории? Могло ли то, что было, быть иначе, чем было?

– Да вот в том-то и дело, что нет. Мы ведь играем без декораций, без антуража всего этого, без костюмов. Каждый в чем приехал, в чем пришел – в том и вышел.

– Ага, я вот тоже об этом как раз думал, – сказал Илья. – Ничего особенного из одежды не сказали с собой везти. Хотя у меня завалялись кой-какие костюмы. В общем, я решил, что весь реквизит на месте будет. От организаторов.

Николай рассмеялся, хорошо и открыто.

– Да мы тут сами себе реквизит. Забудь обо всем об этом. И речь свою никто не коверкает нарочно под девятнадцатый век или под восемнадцатый. Тут ведь совсем другое важно: играем по совести, а не на отъявись! – Николай дружески подмигнул ему. – Все очень просто: ты – человек в ситуации. Действуй! И потом, ну какая «история»? Там, когда внутри, для каждого персонажа это вообще никакая не история, а его самая обычная жизнь. Просто в такую минуту, когда ее, жизнь, не на шутку так тряхнуло. Никакой альтернативки. Это же вообще реконструкция не о них, а о нас самих.

– Как в детстве в мушкетеров?

– Ну отчасти да. Только у нас не в мушкетеров, а в гардемаринов уже играли, – с улыбкой уточнил Николай.

– Странные дела, – через некоторое время прошептал Илья, склонившись к соседу и обводя глазами затылки сидящих впереди пассажиров, – вроде я не знаю здесь никого. Ну кроме тебя. А когда пробирался по салону, было такое ощущение, что все лица знакомые. Может, конечно, где-то в городе видел. Но никого не помню, не могу вспомнить, это точно. И в то же время как будто знаю каждого. У тебя бывает такое?

– Э, нет. У меня память, как цемент: уж если вляпался кто-то – то навек. Но вообще в проекте «Карамзин» и не такое бывает. Есть тут такая своя аура, что ли…

– А как тебе Комарович? – опять помолчав, спросил Илья.

– О, Комарович – великий человек! – В голосе моряка не было ни нотки иронии. Он говорил совершенно спокойно, буднично. – Серьезно. Есть всего два человека на свете, которыми я безоговорочно восхищаюсь и перед которыми преклоняюсь. Ладно, три. Это мой отец, это мой комбриг и это Петр Леонидович. Ну, во-первых, не знаю, известно тебе или нет, он слепоглухой от рождения…

– Да. – Илья кивнул.

– То есть он может общаться с обычным человеком, как ты или я, который не знает этого их языка касаний, только через свою помощницу. Арина ее зовут, кажется, его дальняя родственница, двоюродная племянница или что-то такое. Я особо подробностями не интересовался. Красотка она, кстати, чисто киношная – эх, не будь я человек семейный!.. Так что ты уж там осторожнее, не влюбись! – Николай многозначительно усмехнулся. – Ну и вот, Петр Леонидович – он же совершенно от тебя изолирован. Но рядом с ним всегда такое ощущение, знаешь: он тебя не видит, он тебя не слышит, но через пять минут разговора он знает тебя лучше, чем ты сам.

– Проницательность?

– Проницательность – ну да, отчасти. Но кроме того, он еще как будто предуведомлен о тебе. Он чувствует тебя на какое-то время вперед. Не на год, не на час, понятное дело. Но все равно. Это трудно объяснить. Вот смотри. Например, дали тебе двухцветный карандаш и предложили написать на белом листе любое слово. И ты сам еще даже не решил, что именно написать, а он, представь, уже знает – только не слово твое, а то, какой стороной грифеля ты повернешь карандаш – красной или синей. Заранее знает. Я всегда удивляюсь, но в этом нет никаких фокусов и никакой мистики, он просто как-то предчувствует тебя немного наперед. Ну и потом, Комарович, конечно, человек выдающегося ума и воли. Пока уж верь мне на слово, но очень скоро ты сможешь убедиться в этом сам. – Он отодвинул шторку и бросил взгляд в окно. – Да тут уже рукой подать, подъезжаем.

Хозяева ждали их у высокого крыльца между колонн, Арина держала Петра Леонидовича за руку. Они были похожи на сошедшие с постаментов статуи. Худой старик с редкими волосами до плеч, абсолютно неподвижным лицом и бесцветными мертвыми глазами, которые, казалось, скульптор вырезал на этом лице не слишком-то умело. Между тем во всей фигуре и позе старика чудились скрученные жилы таинственной власти, унаследованной им от навсегда исчезнувших богов прошлого. Молодая темноволосая женщина рядом с ним была одета в короткое платьице, подчеркивавшее линии сильного тела изумительной, немыслимой красоты и изящества. Она была младше Ильи лет на пять, может быть на семь. Совершенство жизни и молодости воплотилось в каждой черточке ее лица. Видимо, она подала Комаровичу знак – когда гости приблизились, тот хриплым и скрипящим голосом произнес несколько слов приветствия. Было ясно, что сам он себя не слышит. И что это его совсем не заботит. Затем Арина так же коротко обратилась к ним, сообщив, что персонал сейчас проводит всех в отдельные комнаты, где у них будет достаточно времени, чтобы расположиться, и назначила час общего ужина. Речь ее была похожа на глубокий глоток черешневого сока. Когда гости поочередно проходили мимо, Арина с улыбкой юной черкешенки ласково кивала каждому из них. Чтобы такая улыбка была только твоей, подумал Илья, можно отдать половину империи. Эти ноги, подтвердил другой, стоят того, чтобы бросить к ним половину мира.

6

После ужина все перешли в просторную гостиную и расположились на глубоких кожаных диванах, расставленных открытым квадратом. Хозяин усадьбы пришел об руку со своей молодой помощницей и сел в кресло напротив. Сама Арина устроилась рядом и вложила свою ладонь в его. Быстро стихли последние принесенные из столовой разговоры, и стало слышно, как потрескивают свечи.

– Итак, – сказала Арина, – дорогие наши гости, уважаемые персонажи, позвольте представить вас друг другу. Обращаю внимание тех, кто с нами впервые, а для старых участников напоминаю – с этой минуты мы просим вас обращаться друг к другу только по игровым именам. И желательно, чтобы все ваше общение между собой происходило исключительно в рамках легенды. Не по форме, а по содержанию. Никого из вас больше нет, вашего времени больше нет. Зажмурьтесь. Представьте, будто по щелчку под каждым из вас вдруг исчезает пол и вы, как в колодец, проваливаетесь туда, где начинается наша история. Глаза закрыли вы – а откроют их через мгновение ваши персонажи.

Она обворожительно улыбнулась, подняла руку и легко щелкнула пальцами.

Илья распахнул глаза и уже не мог отвести взгляда от Арины, вслушиваясь в каждое ее слово, как в инструктаж стюардессы перед полетом. Она называла имена, и карамзинисты поднимались один за другим и зачем-то оставались стоять, врастая в сгустившихся сумерках в назначенные им славные тени. Князь Сергей Трубецкой, полковник лейб-гвардии Преображенского полка, ветеран тайных обществ. Несколько дней назад заговорщики избрали его диктатором восстания. Им написан черновик манифеста, с которым Сенат должен будет обратиться к народу. Им разработан военный план действия, где всем заговорщикам и гвардейским полкам, на какие они могли рассчитывать, отводились свои строго определенные роли. Князь Евгений Оболенский, поручик, старший адъютант командующего гвардейской пехотой генерала Бистрома, один из учредителей и ревностных членов Северного общества. Целеустремленный прагматик с деятельным основательным умом. Тверд, решителен и совершенно неутомим. В последние дни перед выступлением именно он осуществлял координацию заговорщиков, к нему сходились все нити управления. Главный орган нервной системы заговора, он был назначен Трубецким начальником штаба восстания. Кондратий Рылеев – тут пришел и его черед подниматься, он встал, слегка поклонившись Арине и остальным, – подпоручик в отставке, правитель канцелярии и акционер Российско-Американской компании, ведущей дела на Дальнем Востоке и на Аляске, поэт, издатель альманаха «Полярная звезда». Фанатично предан владеющей им идее – смене образа правления в России на республиканский, в чем видит он главную пользу для Отечества, погрязшего в беспорядке и злоупотреблениях. Дерзок – тут Арина бросила на него быстрый лукавый взгляд – и резок на словах и на письме, ловок и честолюбив, готов без колебаний жертвовать собой и другими. Рылеев – пружина всей деятельности тайного общества в последние годы и особенно в последние две недели, в дни междуцарствия – после того, как в столицу пришло известие о кончине императора Александра в Таганроге. Павел Пестель, полковник, командир Вятского пехотного полка, лидер Южного тайного общества. Был арестован тринадцатого декабря на юге по дороге в Тульчин, где располагался штаб 2-й армии. Однако Петр Леонидович, как мастер, полагая несомненным опосредованное участие Павла Ивановича в наших событиях, включил тень Пестеля в число действующих лиц. Исполнитель – она указала рукой в сторону Рылеева и, кажется, едва заметно подмигнула ему в эту секунду – перед вами. Возможно, такое решение покажется вам неожиданным, но для нас оно выглядит изящным. Пестель человек просвещенный, хитрый, решительный и настойчивый. Чертовски умен, обаятелен и красноречив, способен увлекать за собой словом и делом – готовностью действовать решительно и жестко, даже жестоко. Но только тогда, когда видит реальные шансы на успех. Твердый сторонник ликвидации императорской фамилии.

Ну и раз уж мы об отсутствующих… Иван Богданович, капитан, командир роты лейб-гвардии Измайловского полка. Болезненно впечатлительный, он мнителен и эмоционально неустойчив. Относился к декабристской периферии, однако руководители заговора возлагали на него как на ротного командира в одном из старейших гвардейских полков большие надежды. Увы, надежды их не сбылись – в день возмущения капитан повел себя не слишком решительно, не сумев зажечь даже свою роту. Измайловцы принесли присягу молодому императору. Его нет среди нас, потому, что той же ночью Иван Богданович бритвой лишил себя жизни, как напишет впоследствии поручик Розен, «упрекнув себя в том, что не содействовал».

А вот и сам барон Андрей Розен, поручик лейб-гвардии Финляндского полка. (При этих словах слева с коротким поклоном поднялся на ноги высокий молодой мужчина, всем своим видом, чертами и спокойствием внушающий обоснованное доверие.) Членом тайных обществ никогда не был, о заговоре узнал лишь за несколько дней до четырнадцатого декабря, но в качестве одного из делегатов от финляндцев он принимал участие в совещаниях у Рылеева и Оболенского. Прекрасный командир, успешен в службе и отмечен благосклонностью начальства, в том числе и самого великого князя Николая Павловича. Всего полгода назад Розен счастливо женился на сестре полкового товарища. Сердечная пылкость гармонично дополняет в нем острый и ясный практический ум. Петр Каховский, поручик в отставке. Из обедневших дворян Смоленской губернии, одинокий, несчастный, не имеющий ни родственных, ни дружеских связей. Принят в Северное общество Рылеевым в январе 1825 года, вел неистовую агитацию среди молодых гвардейских офицеров, вербуя новых членов. С этого момента Рылеев готовил Каховского к роли цареубийцы, которую тот охотно на себя принял. Дерзкий бунтовщик, воспламененный примером героев древности. Отчаянный и нетерпеливый до запальчивости, он готов пожертвовать собой и использовать любые средства для достижения высшей, по его мнению, цели. Александр Якубович, капитан Нижегородского драгунского полка. Задира и храбрец, известный бретер, восемь лет назад исключенный из гвардии с переводом на Кавказ за участие вместе с Шереметевым, Завадовским и Грибоедовым в четверной дуэли из-за балерины Истоминой. На Кавказе удалью и отвагой снискал славу бесстрашного героя. Вернулся в Петербург для лечения раны головы, быстро сошелся с лидерами заговора, держась, впрочем, несколько особняком. Невероятно харизматичен и красноречив, хотя в его красноречии, вероятно, больше бравады и хвастливых декламаций, чем глубины ума. Александр Булатов, полковник, командир 12-го егерского полка. Приехал в Петербург с места службы по делам наследства в сентябре 1825 года. Введен в круг заговорщиков Рылеевым, своим товарищем по кадетскому корпусу. Булатов, как и Якубович, был избран заместителем диктатора князя Трубецкого. Лидеры тайного общества особенно рассчитывали на его помощь с лейб-гвардии Гренадерским полком, в котором он служил до перевода в армию. С гвардейскими гренадерами Булатов прошел всю войну с Наполеоном: отступал от границы, сражался и был ранен под Смоленском, ходил в разведку под Бородином, участвовал в Заграничном походе, штурмовал Париж. Ветераны 12-го года из нижних чинов, которых еще много оставалось в полку, помнили и горячо любили своего храброго командира. Когда-то они не оставили его, тяжелораненого, в смоленском госпитале, потому что в город вот-вот должны были войти французы, – и несли молодого поручика на руках от Смоленска до Вязьмы. И сейчас по одному его слову они пойдут за ним куда угодно. Нужно только, чтобы он сказал это самое слово. Прошлым летом Булатов овдовел: молодая жена, которую он боготворил, умерла двадцати двух лет от роду; две малютки-дочери остались на руках у несчастного отца. Гавриил Батенков, инженер-подполковник. Служил под началом Сперанского, который был к нему благосклонен и дружен с ним, также по службе близко знаком с графом Аракчеевым. Деятелен и честен, высокомерен и горд, обладает ясным деятельным умом, воспитанным позитивными науками. Сторонник ограничения монархии законами, но не республиканского правления.

Когда Арина произнесла имя великого князя Николая Павловича, Рылеев с удивлением обнаружил, что его приятель-моряк быстро поднялся, шагнул вперед и стал рядом с ним. Он приветливо кивнул своему будущему противнику и слегка развел руками, словно извиняясь. После короткого представления великого князя, изложения причин междуцарствия, отречения Константина и завещания Александра Первого Арина обратилась к другим персонажам. Николай чуть склонился к Илье. «И ты и я предпочли бы, наверное, чтобы я оказался Николаем Бестужевым, – с улыбкой прошептал он. – Морская душа, капитан-лейтенант. Но деваться некуда, воля не моя, придется жить великим князем. И потом, случайность не отменяет смысла – раз уж приходится жить, необходимо жить достойно, дэчэдэ бэчэбэ». Кондратий задумчиво кивнул, а Павел усмехнулся. В это время вокруг них вставали друг за другом братья Александр и Николай Бестужевы, барон Владимир Штейнгейль, великий князь Михаил Павлович, подпоручик и адъютант командующего гвардейской пехотой Яков Ростовцев, военный губернатор столицы граф Михаил Милорадович. Каждому из них предстояло вскоре исполнить свое предназначение.

7

Обращаясь к Илье, Комарович тягуче говорил сам – своим потрескивающим и скрипучим голосом. Ответы же доставлялись ему внутрь касаниями тонких пальцев Арины. Они сидели в огромном кабинете Петра Леонидовича, дальние части которого скрывались мраком. Лишь на журнальном столике между креслами горела тусклая лампа. В кабинете их было четверо, но свет здесь требовался только гостям.

– Руки ваши, Кондратий Федорович, – говорил слепец, – держат все ниточки заговора. Но вы, кажется, не до конца уверены в том, достаточно ли крепки эти нити. Не ведет ли Якубович какую-то собственную игру? Достаточно ли решительно настроен исполнить свою миссию Каховский? Трубецкой все время что-то недоговаривает и как будто колеблется. Вы понимаете, он, похоже, не готов к тому, чтобы все, что случится, случилось напрасно. Князь не то чтобы боится крови – он боится бессмысленной крови, он хочет действовать наверняка. Но если опция «наверняка» не будет доступна – что тогда?

– Главное начать. Как писал мой прадед, в большом деле всегда приходится какую-то часть оставить на долю случая. Мы будем импровизировать.

– Вы-то – да. Но все ли, кто назначен руководить выступлением ранним утром в понедельник, четырнадцатого, все ли, от кого зависит успех предприятия, – такие, как вы?

– Хотите посеять во мне семена сомнения в наших шансах на удачу? Или в моих товарищах?

Комарович медленно покачал головой.

– Ни то ни другое. Просто хочу, чтобы вы сделали больше, чем в ваших силах. Не каждый сможет идти до конца, особенно в ту сторону, в которую собираетесь пойти вы. Батенков, Штейнгейль, Булатов, многие из молодых офицеров… вы же понимаете, что их цели серьезно расходятся с вашей?

– Да, конечно, я это вижу абсолютно ясно. Но первая наша общая цель – победить послезавтра. С нее мы начнем. А будущее начнется за ее границей, там уже и будем разбираться.

– Ну о будущем мы с вами обязательно поговорим… я думаю, как раз послезавтра. Спасибо, что согласились принять участие и приехали. У нас тут все всерьез. Так что держитесь крепко! – сказал Петр Леонидович и кивнул ему на прощание.

– А вы хотите еще о чем-то спросить? – обратилась к Илье Арина, видя, что, поднявшись, он замер в нерешительности. Она ободряюще улыбнулась ему. Сказать прямо, это было сногсшибательно, так что он едва не рухнул обратно в кресло. – Пожалуйста, спрашивайте!

– Да, я хочу… Наверное, да. Почему мне назначены два персонажа? И какой должна быть роль тени полковника Пестеля в этой игре?

Воскресным утром, тринадцатого, вскоре после ухода Оболенского и Николая Бестужева на квартиру Рылеева пришел полковник Трубецкой. Он хотел знать, на какие силы можно ему рассчитывать. Силы оказались немалыми: твердо были готовы к выступлению моряки Гвардейского экипажа, полк Измайловский, лейб-гренадеры, возможно Московский полк, имелась большая надежда на Финляндский полк и конную артиллерию, Михаил Пущин обещал вывести свой конно-пионерный эскадрон. Многие офицеры из других частей собирались противиться переприсяге и склонять нижних чинов к неповиновению. Чтобы их полки если и не участвовали в восстании, то, по крайней мере, не мешали бы тем, которые выступят. Это годится, сказал Трубецкой, для сражения трех полков мало – но нам совершенно не нужно сражение. Достаточно будет и одного полка. Знаете, до меня тут дошел рассказ о разговоре графа Милорадовича с Николаем в день, когда получили известие из Таганрога о смерти императора Александра. Страна не может жить без верховной власти, сказал Милорадович, мы все должны немедленно присягнуть новому государю, вашему брату Константину. На это великий князь ответил: разве графу неизвестно, что еще два года назад Константин отрекся от своих прав на престол и по завещанию Александра трон должен перейти к нему, Николаю? Я о таком не слыхал, сказал Милорадович. Тогда, продолжил Николай, нам необходимо сейчас же вскрыть секретный пакет с завещанием императора, который хранится в Сенате… Но ладно, не слыхал я, перебил его Милорадович, так и ведь народ не слыхал, и войско, и гвардия. А гвардия, вы сами знаете, любит Константина. Попробуй кто встать на его пути – не поймут и увидят прямую измену! И тогда им покажется долгом защитить священный трон для Константина Павловича. А уж гвардия, поверьте мне, ваше высочество, закон знает и свой долг знает. По закону престол у вашего брата, а если и есть какие-то закулисные бумажки, так они что – вчера были, а сегодня нет. Но как же воля государя, граф?! Покойные государи, отрезал Милорадович, не имеют воли. Так и присягнули. Тем же вечером у графа спросили, как это он решился так смело говорить с великим князем. И знаете, что он ответил? У кого в кармане (Милорадович вот так похлопал себя по груди) шестьдесят тысяч гвардейских штыков, тот может со всяким смело говорить! А нам с вами, усмехнувшись, продолжил Трубецкой, хватит и тысячи штыков – только бить ими придется решительно, быстро и точно.

Итак, повторим ваш план, сказал полковник Пестель, он кажется мне разумным и обещает успех. Якубович завтра ранним утром поднимает Гвардейский экипаж, заходит по пути за измайловцами, затем с этими частями он займет Зимний дворец и арестует императорскую фамилию. Великий князь Михаил, скорее всего, окажется там же, он наверняка приедет к часу присяги. Николая к тому моменту уже не должно быть в живых. Попытка узурпации трона, возмездие, сами понимаете… Меня интересует, перебил его Трубецкой, только военная часть плана. Хорошо, пусть так, продолжил Пестель, давайте дальше. Полковник Булатов с лейб-гренадерами занимает Петропавловскую крепость, с этим проблем не должно возникнуть – крепость охраняют караулы их же полка. Финляндцы и московцы, выйдя из казарм, идут на площадь к Сенату, там же собираются любые другие части, которые удастся взбунтовать. Все идут на площадь, где будем ждать мы сами и где вы, князь, принимаете командование. Финляндский полк берет под контроль Сенат: в здании стоят их караулы. Курьерами собираются сенаторы, которые провозглашают манифест. Все, игра окончена.

Точно ли удастся поднять солдат? – спросил Трубецкой. Офицеры-моряки, сказал Рылеев, за своих ручаются, если будет Якубович. Этот и покойников из могил поднимет. Он, конечно, артист: приударим, говорит, в барабаны, знамена развернем, вынесем из церкви хоругви и двинем на дворец. Еще наш кавказец убежден, что неплохо бы разбить кабаки, чтобы дело шло веселее. Но с ним будет Николай Бестужев и, скорее всего, буду я сам – думаю, мы сможем обуздать эти фантазии. Измайловцы говорят, что своих солдат подогреют, так что когда те увидят колонну Гвардейского экипажа на марше – тут ни полковой командир, ни батальонные их не удержат. Ветераны лейб-гренадер пойдут за Булатовым, а там и весь полк всколыхнется. В остальных частях услышат шум, он подстегнет сочувствующих, кроме того, наши офицеры связи постараются как можно скорее доставить к ним новости о возмущении. В Финляндском полку поручик Розен ручается за свой стрелковый взвод, в Московском полку есть наши ротные командиры. Да и вообще, вставил слово Пестель, солдаты охотно поверят в любую правду, которая им выгодна. Бестужев рассказывал мне, продолжил Рылеев, как они нынешней ночью ходили с братом по городу и говорили караульным, что законного императора Константина держат в цепях в Варшаве, что готов уже переворот, их прошлой присягой хотят подтереться, а вскоре объявят о новой – Николаю, но вся гвардия решила строго держаться прежней присяги и противиться измене, и что Константин Павлович прислал в Петербург с верным своим человеком письмо, где написано, что он собирался отменить крепостное право и срок службы нижним чинам установить в пятнадцать лет, поэтому вельможи и генералы заковали государя в кандалы и теперь хотят Николая. Солдаты отвечали одно: не можем знать, ваше высокоблагородие! А сами, говорил Бестужев, слушали так жадно. Они просты и доверчивы, как дети малые, сказал Трубецкой, мы в ответе за них. Поэтому и надо действовать решительно, максимально быстро. Важнее всего – удар на Зимний дворец… со всем сопутствующим. Мы должны бить прямо в голову, это разрушит их систему управления, тогда и остальные полки присоединятся без крови. Дворец – вот главная цель. И заложники, негромко произнес Пестель, да?

Рылеев мысленно отлучился к тому спору на общем совещании, когда обсуждали эту идею. Молодые головы возбужденно гудели. В истории о нас страницы напишут, восклицал Бестужев, мы все ляжем там на месте или принудим Сенат подписать конституцию! А еще надо бы нам прежде забраться во дворец! Вы с ума сошли, дворец должен быть священным местом, горячо возражал Батенков. Если солдат коснется дворца, его уже ни от чего удержать будет невозможно! Зашумели, схлестнулись многочисленные голоса в поддержку того и другого. Рылеев поглядывал на Трубецкого, молчал, плед не спасал его от озноба, он чувствовал, что жар – как некстати эта ангина! – растапливает его волю и крепко сжимает удушьем горло. Но князь сидел с отсутствующим видом, потягивая мелкими глотками лучший кяхтинский чай и будто бы не слыша окружающий гвалт.

Что вы думаете о Батенкове, Сергей Петрович, спросил Рылеев, возвращаясь в нынешний разговор, о бароне Штейнгейле? Меня немного беспокоит близость Якубовича и Батенкова. Вы знаете, что они несколько раз встречались и беседовали вдвоем-втроем? Мне не очень по душе, что они думают, будто мы поддерживаем их идею о демонстрации силы и затем о переговорах с правительством. И то, что они хотят трона для Елизаветы Алексеевны на тех или иных условиях. Сначала надо бы сделать первое дело, твердо сказал Трубецкой. Мы ждали такого дня десять лет, и теперь… И еще – это они с нами, а не мы с ними. Батенков будет нужен потом, он наша надежная связь со Сперанским и, может быть, даже с Аракчеевым. С вас Мордвинов, с него Сперанский, кое-кого сумею привлечь и я. Но все политические дискуссии, переговоры и возможные компромиссы мы оставим на пятнадцатое число. А завтра нам нужны только солдаты.

Мне кажется, князь, говорил Оболенский на квартире у диктатора спустя несколько часов, что Булатов подозревает в вас стремление после успеха восстания сменить мундир полковника на мантию монарха. Вот как, и что же, спросил Трубецкой, питает его подозрения? Нам действительно стоит беспокоиться об этом? Ваша фамилия, ответил Оболенский, вот что питает его подозрения. Ну с ней-то я ничего не могу поделать, сказал Трубецкой. Однако я надеюсь, что эти колебания не повлияют на его решимость действовать в соответствии с планом и вести лейб-гренадер на крепость. Мы любой ценой должны не допустить воцарения Николая. Да, он будет говорить в Государственном совете о силе стабильности, о преемственности, о развитии. Только вот назавтра после восшествия на престол он скажет: «Россия – это я!» А должен бы сказать, обратившись к любому из миллионов подданных: «Россия – это вы!» Так пусть не один, а эти самые миллионы и решают, каким быть дальше нашему Отечеству. Поэтому – любой ценой. Скажите-ка, князь, а достаточно ли надежен Каховский? Я в нем уверен, сказал Оболенский. Он совершенно одинок, он беден, а Рылеев нежен и добр с ним и щедро открыл ему свой кошелек. Хорошо, ответил Трубецкой, я подробностей знать не хочу. Пусть каждый просто делает то, что ему назначено.

Ну почему все-таки не начать раньше, ночью, опять твердил свое Каховский, когда остальные разошлись и они остались наедине, почему бы не взять их всех теплыми в мягких постелях? Никто и пикнуть не успеет – дворец наш! Пойми, убеждал его Рылеев, все наши офицеры говорят, что они не смогут поднять свои полки и экипаж прежде, чем объявят новую присягу. Держаться присяги Константину – вот то единственное, что точно подействует на сердца солдат. Слухи вьются, шепоток бежит по казармам, курок взведен и порох уже на полке. Осталось только высечь искру, но тут мы не можем позволить себе осечки. Потом, скорее всего, придется действовать по обстоятельствам, однако начинать можно только наверняка. Я тоже не люблю ждать, поверь мне, но увы, мы вынуждены уступить им первый шаг. А ты встречай великого князя утром на Дворцовой и сделай все, как надо. Я буду там, горячо воскликнул Каховский и обнял его, только уж и вы потом не проспите все! Я одну жизнь заберу и охотно свою отдам, но тебе не прощу, если моя жертва окажется напрасной. Никаких переговоров, ни-ка-ких, слышишь! С этими вашими филантропами ничего не сделаешь, тут надобно просто резать – и все! Истребить под корень всю фамилию, когда оно потребуется для блага Отечества. Друг мой, сказал ему на прощание Рылеев, ты одинок на земле, и я знаю, как ты самоотвержен, твоя рука не дрогнет. Убей – и пусть поначалу нам придется отречься от тебя, осудить высокий подвиг как преступление… но верь твердо, пройдет время, и благодарная Россия в веках будет гордиться твоим именем!

Оставшись один, Рылеев вдруг отчего-то вспомнил о недавно поразившем его случайном совпадении. Новость о том, что император Александр отдал концы, получили в Петербурге около полудня двадцать седьмого ноября. К тому времени блистательный тиран (которого, впрочем, язвительно заметил Пестель, ты сам несколько лет тому назад именовал творцом добра, витязем правды и свободы), так вот, сей порфироносный витязь был к тому полудню уже восемь суток как мертв – он испустил дух девятнадцатого числа. И в тот же самый день, девятнадцатого, в Петербурге скончалась от чахотки молодая девица-поэт Лиза Кульман, о чем Рылееву сообщил Александр Бестужев, слыхавший о том во дворце, где юная писательница пользовалась расположением и благосклонностью супруги государя, императрицы Елизаветы Алексеевны. Сочинения Лизы, вспомнилось, как-то приносил ему для альманаха «Полярная звезда» ее старый наставник-немец, чье имя Рылеев запамятовал. Стихи эти были, сказать по правде, плоскими, наивными и беспомощными. Исполняя долг соредактора, он все-таки познакомил с ними и Бестужева, но немцу, разумеется, отказал – под предлогом того, что материал нового номера уже весь собран. И вот теперь та семнадцатилетняя милая девочка умерла в один день с мужем своей царственной покровительницы. Он поймал себя на том, что чувствует какую-то неясную вину перед обоими. Ты сейчас, со вздохом сказал Пестель, впустую тратишь время, раздумывая о жизни, которая уже завершилась. Лучше посвяти его той жизни, что вот-вот должна начаться.

Воспоминания оборвал неожиданный визит Александра Бестужева и вернувшегося с ним Каховского. У меня был сейчас Якубович, от дверей кабинета выпалил Бестужев, он отказался вести Гвардейский экипаж на дворец. Почему, омертвело спросил Рылеев, чем он обосновал свой отказ? Сказал, только тем, что иначе прольется много крови, ответил Бестужев, что нам следует собрать полки у Сената, бить в барабан и вызвать Николая на переговоры. Обещал, что будет со всеми на площади. Рылеев прикрыл глаза и покачал головой. Он сразу все понял, он знал, что такое возможно, но до конца не верил в это. Их с Трубецким расчет на ту самую важную тысячу штыков, которая нанесет первый и главный удар, исчезала, как мираж. Под вопросом теперь оказывался и выход измайловцев. Своим единственным словом Якубович лишил заговорщиков двух частей, на которые больше всего рассчитывали. А что Булатов, негромко спросил Пестель, он-то будет ли со своими? Бестужев пожал плечами. Каховский, прищурившись, смотрел в одну точку. Пожалуй, стоит остановить эту странную пьесу, пока еще не стало по-настоящему поздно, сказал Пестель. Лучше умереть, зло воскликнул Каховский, чем не участвовать! Ладно, Пестель кивнул, только много народу с собой не забирайте. Рылеев долго молчал, потом тихо сказал, что страшно… и все-таки надо. Мы все будем на площади, а там пусть распоряжаются Трубецкой и судьба. Шансы на успех у нас пока остаются. Он коротко взглянул на Каховского. Бог за правое дело!

8

Сны все петляли вокруг да около, никак не решаясь приблизиться и мягко, с заботой дотронуться, словно мама в детстве, до его разгоряченной головы. После того как товарищи разошлись, он на скорую руку принял душ, устроился поудобней под легким одеялом и не задумываясь закрыл глаза. Представил, замирая, что стоит один посреди темного и заколдованного ночного леса. И там, в лесу, заплутавший тоже закрыл глаза, пытаясь услышать тихое лиственное дыхание… Время шло, но в белесых сумерках он до сих пор ворочался с боку на бок вместе с внутренним своим ежом. Рылеев покойно и ровно спал, будто завтрашнее утро вообще не касалось нашего поэта. А вот ему самому никак не удавалось избавиться от надзора: тревога не отпускала, ночь-альбинос бдительно глядела на него из-за неплотно задернутых штор. Надо было что-то с этим делать. Он встал поправить занавес, затем накинул халат и вышел с кружкой в коридор, чтобы набрать из кулера кипятка. Везде стояла абсолютная тишина: ничто не шумело – ни вода, ни вентиляция, – не шевелилось, не поскрипывало, не тикало. Весь особняк был похож на какое-то глубокое сонное царство. Или на усыпальницу.

Внезапно ему почудился неясный звук за одной из дверей в конце коридора. Он подошел ближе, прислушался – тихо, ничего, морок. Положил ладонь на изогнутую ручку. Дверь ожидаемо оказалась закрыта. Тогда он нашарил на груди маленький ключ, который теперь всегда носил с собой – на шнурке вместо нательного крестика. Не сразу, с трудом вставил ключ в замочную скважину и попробовал провернуть. Нет, конечно же, не вышло. Но в ту секунду, когда он уже поднял руку, чтобы бегло – раз-два-три – постучать, дверь открылась. Перед ним стояла Арина в шелковом лазоревом халате до середины бедра. Похоже, и она до сих пор не ложилась.

– Чем ломать замок и ломиться, может, стоило просто постучать? – Предполагалось, что это прозвучит укоризненно и строго, но даже упрек в ее голосе звучал чарующе.

– Я как раз и собирался… Не знал, есть ли здесь кто.

Смутившись, он опустил взгляд и увидел двух черных филинов, вышитых на полах ее халата, а затем глаза скользнули ниже – и тут же, от коленей, метнулись вверх с опаленными ресницами. «Ох ты, бог ты, а я б её б, – вспорхнула – вот черт, не успел ухватить! – мятежная райская мысль.

– …вспахал, да? – насмешливо уточнила Арина. – Подходящий глагол?

Боже. Неужели. Он. Произнес это вслух?!

– Не стоит о таком говорить в дверях, да и вообще держать гостя в коридоре не очень вежливо, я сразу чувствую себя какой-то воблой и мегерой. Я одна, проходите. – Она отступила на полшага в сторону и взглянула на пустую кружку в его руке. – А может, вина?

– Да, было бы неплохо, – сказал он, должно быть, пунцовый от стыда, силясь не отвести взгляда от колдовского сияния этих глаз, – знаете, никак не могу уснуть.

– Красного или синего?

Он задумался.

– Как себе.

Шагнуть к ней ему все еще не удавалось. Голова, будто после контузии, медленно восстанавливала свои системы управления и связь с периферией. По крайней мере, пыталась.

– Арина Яковлевна… – Он трепетно подбирал слова, чтобы снова не оплошать.

– Теперь-то уж можно Арина. После «ох ты, бог ты»…

– Хорошо, Арина. Так вот. Вы простите меня. Я здесь не за тем, не потому, чтобы…

– Да конечно, не переживайте! – Она махнула рукой и расхохоталась, запрокинув голову. – Ничего и не будет, ну мы же не в книжке. Все хорошо, входите смелее! Расскажете мне за кружкой вина, как там прошел день вашего тайного общества.

В мире снаружи, наверное, уже рассвело, но рулонные шторы блэкаут на всех окнах бережно хранили для них двоих темную комнату. В матовой мгле они сидели рядом на небольшом глубоком диванчике, и силы тьмы, эти первобытные силы, как пружину, медленно сжимали пространство между ними. Притяжение, Ньютон, испытания, яблоко, искушение, еще какая-то чепуха колесом вертелась у него в голове, пока он невозмутимо рассказывал ей о том, как кропотливо собирали они с товарищами свой пазл, кусочек к кусочку, человечек к человечку, и о том, что Трубецкой до сих пор ничего не знает, но весь этот пазл уже разлетелся от одной плюхи, и его совершенный план тоже летит вместе с ними со всеми в бездну, кубарем катится к чертям, рассыпается в прах, да, в прах, потому что завтра им останется только с честью умереть. Арина молча поднялась, на миг оперевшись о его колено, и отошла к письменному столу – долить вина. Столетия пролегли сейчас между ними, и можно было отсюда безрассудно разглядывать ее всю. Обернувшись, Арина поставила бокал на стол и, показалось ему, коснулась пальцами узла на лазоревом пояске. Ну уж нет, он не хотел такого допустить – и тотчас порывисто поднялся на ноги. Бушующее внутри пламя расправляло и выпрямляло тело, нечеловеческие мышцы наливались тугой, подрагивающей силой, мощные крылья, взбивая густеющий воздух, выгибали ему спину. Этой колдунье не нужно было звать его – все невозможное он сделал сам.

– Мужчины властвуют днем, – усмиряя дыхание, сказала она, когда пружина наконец разжалась, – а женщины ночью. – Арина провела ногтем по его шее, оставляя тонкий белый след от подбородка до ключицы, и усмехнулась. – Кавычки закрываются. Это же так занудно и пошло. Все живое в жизни происходит без слов. Не ты написал, нет?

Он, не открывая глаз, устало и блаженно покачал головой, на всякий случай, правда, закрепляя для себя прищепку в памяти. Может, когда и напишет. Но сейчас ему надо было как-то сберечь свою ночную награду. Пряное тепло ее поцелуя. И дымный аромат мирры. И покорный бархат фиалки. И – сюрприз на запястье – свежесть кувшинок в лесном пруду. Мерцая, еще не воплотившись, он вдруг услышал три коротких пластиковых щелчка. Отстранился, осмотрелся – около ее бокала и бутылки, которые сохранились на столе не иначе как чудом, с удивлением заметил канцелярский нож, кажется, выпавший из разжавшихся пальцев.

– Что… это? – недоумевая, спросил он.

– C'était la mort, mon cher colonel. – Арина невинно улыбнулась. И губы юной черкешенки пылко подтвердили, что все здесь наяву.

9

Первыми с утра пришли Оболенский и офицер связи от лейб-гренадер, который доставил известие о том, что полковник Булатов передал им сообщение не дожидаться его и действовать самостоятельно: поскольку, писал Булатов, у него нет законных оснований быть в казармах, то его присутствие может вызвать подозрения начальства и сорвать выступление, поэтому он не приедет в полк к присяге, а встретит его уже по пути от казарм к площади. Надо бы Трубецкому узнать об этом, горько сказал Оболенский, и об отказе Якубовича вести моряков на дворец тоже. Рылеев только молча кивнул. Отправив Оболенского объезжать части, на которые у них еще оставалась надежда, они с Пестелем отправились к диктатору. Князь Сергей Петрович выслушал новости не дрогнув. Мне хотелось, холодно сказал он, чтобы все участвовали в моем замысле. А у каждого оказался свой. Похоже, Батенков убедил их, что переговоры имеют больше шансов на успех, чем удар. Похоже, эхом откликнулся Пестель, эти двое храбрецов решили между собой, что они не хотят нести лично вас на своих плечах к трону. Трубецкой глянул на него исподлобья, как будто хотел напомнить о бонапартистских замашках самого Пестеля… но препираться не стал. Если что будет, спросил Рылеев, если все же полки выступят, то вы ведь к нам придете? Ничего не может быть теперь, тихо ответил Трубецкой, что может быть, если выйдет к Сенату одна рота, ну две? Пока не все наши козыри на столе, сказал Рылеев, и мы на вас надеемся, князь.

На обратном пути они встретили на пустой еще площади Каховского. Он наворачивал круги у монумента и растирал замерзшие ладони. Что случилось, воскликнул Рылеев, почему ты здесь?! Ты же обещал мне быть на Дворцовой! Да, ответил Каховский, и я был там. И что, спросил Рылеев, Николай читал манифест? Читал, сказал Каховский, а я стоял прямо перед ним в трех шагах. Между нами никого не было, никто не успел бы мне помешать. Только вот великий князь вышел к людям не один, семья была с ним: две дочки мерзли позади вместе с бонной, жена, держа на руках малышку, стояла рядом, а с другой стороны – мальчик лет семи. Это смутило меня, но пистолет был уже в моей руке, курок взведен, я держал его за пазухой. Чего же ты ждал?! Я знал, что не смогу выстрелить в глаза детям, – поэтому ждал, когда Николай закончит читать и все они повернутся ко мне спиной, чтобы идти обратно во дворец. Дело уже шло к развязке, как вдруг мальчишка зачем-то взял отца за руку – и я заметил, как тот, не останавливая чтения, нежно сомкнул пальцы и слегка пожал ладонь сына. Прости, Рылеев, вдох мой перехватило, и ком подступил к горлу, я не смог выстрелить. Своего отца я мало помню, но иногда, знаешь, мы идем с ним вдвоем домой по тропинке через сон, через луг, на Смоленщине это, в голопятой нашей Старинке, и там лето, зной, огромные стрекозы гудят и кружатся рядом, а я еще мелкий совсем, пискля, едва штаны не испачкал с этих прозрачных чудищ. Тогда отец, большой, надежный и сильный, берет меня за руку, наклоняется и что-то ободряюще говорит – а я потом всю жизнь пытаюсь вспомнить, что же он сказал. И вспомнить не могу. Каховский умолк. И что, спросил Рылеев, дальше-то что? Дальше Николай закончил чтение, сказал Каховский, свита обступила его и семью, подъехали верхом несколько генералов, народ в основном помалкивал. Они все вернулись во дворец, а я бросился сюда. Здесь буду с вами до конца.

Все было кончено уже скоро. Граф Милорадович не спасся от пули, но попыткой укротить восставших спас свою репутацию. Молодой государь действовал решительно и быстро, окружив площадь верными частями и до последнего рассчитывая обойтись без большой крови. Впрочем, этого ему не удалось. Пушки гвардейской артиллерии ударили прямой наводкой, картечь не разбирая косила собравшихся зевак и мятежников, рассеяв взбунтовавшихся матросов, гренадер и несколько рот Московского полка. Свинцовые картечные шарики оставили десяток-другой сколов на гранитной скале, над который вздернул на дыбы Россию ее первый император и основатель гвардии. Все остальные следы восстания городские службы убрали за несколько часов. За общим обедом Петр Леонидович и Арина поздравили карамзинистов с успешной игрой, предложив всем сейчас немного отдохнуть, а к пяти часам собраться в саду у ротонды для обсуждения и разбора.

После обеда Илья решил вздремнуть полчаса, но прибрало его всерьез – сказалось нервное напряжение последних двух дней, сказалась и короткая – часа два, не дольше – прошлая ночь. Спал он безмятежно и сладко, а проснулся оттого, что двое здоровяков из охраны усадьбы крепко его держали, а третий вязал Илье руки за спиной. На его возмущенные крики и вопросы никто из них не реагировал. Они вытащили его из комнаты и отвели в сад, где у ротонды были расставлены рядами полтора десятка стульев. Неподалеку на лужайке, видимо в качестве декорации, стояла виселица с эшафотом, добротная, эргономичной конструкции, как будто бы разработанная инженерами ИКЕА. Высокий аккуратный помост со ступеньками, столбы с обеих сторон, между ними перекладина, с которой свисали три петли из толстой пеньковой веревки. Илью любезно подвели к этому помосту и, накинув на головы черный тканевый мешок, оставили стоять на месте будущей экзекуции. Господи, да зачем это, с набухающей злостью подумал он, не театр, а цирк какой-то! Надеюсь, хотя бы не Колизей. Спустя несколько минут он попытался сделать пробный шажок вперед, но тут же почувствовал на плече цепкие пальцы своего сторожа. С кистевым эспандером этот преторианец, похоже, не расставался даже на ночь. Илья услышал вдалеке голос карамзиниста, который играл Каховского. Кажется, неудавшегося цареубийцу тоже вели сюда к сцене, а тот через шаг на другой крыл всех матом. Голос приблизился, теперь соратник стоял рядом.

Через некоторое время в саду стала собираться вся группа. До слуха Ильи долетали обрывки разговоров. Кто-то из подходивших игроков был удивлен увиденным у ротонды, другие нет. Солнышко припекало, ощутимо нагревая черную холстину. Наконец мешок сдернули с головы. Все уже расселись, в первом ряду с краю сидел Комарович, его глаза были закрыты, лицо не выражало никаких чувств. Петр Леонидович был один. Он же ничего этого не увидит и не услышит, сообразил Илья. Значит, заключительное действие игры предназначалось только для остальных. Но может быть, Комарович и понятия не имеет, что здесь сейчас происходит? Илья обернулся к охраннику и тихо спросил:

– Простите, не знаете, а где девушка, помощница хозяина усадьбы? Что-то не вижу ее.

– Арины Яковлевны не будет, – флегматично ответил тот, – она в тренажерке своей.

Спокойнее не стало. Шепоток в рядах постепенно стих.

Сидевший рядом с Комаровичем Николай, знакомый Илье в будущем моряк, а ныне император всероссийский, поднялся на ноги, расправил широкие плечи и, повернувшись к зрителям, начал читать по принесенной кем-то из персонала бумаге. Верховный уголовный суд, назначенный волей государя императора, размеренно и громко читал Николай, рассмотрев донесение следственной комиссии по делу о злоумышленных обществах, имевших умысел на потрясение империи, на ниспровержение основных законов Отечества и на изменение всего государственного порядка, постановил следующее. Признать виновным полковника Пестеля Павла Ивановича в умысле на цареубийство с истреблением всей императорской фамилии и поиске средств к тому. Признать виновным отставного подпоручика Рылеева Кондратия Федоровича в умысле на цареубийство, истребление или изгнание всей императорской фамилии и поиске средств к тому с назначением исполнителем установленного лица. Признать виновным отставного поручика Каховского Петра Григорьевича в умысле и покушении на цареубийство, а также в умышленном убийстве и ранении нескольких военных и гражданских чинов. Кроме того, признать виновными полковника Пестеля, отставного подпоручика Рылеева и отставного поручика Каховского в организации вышеозначенных злоумышленных обществ, а двух последних также в подготовке к вооруженному мятежу, в составлении его планов, в подстрекательстве нижних чинов через их начальников к неповиновению официальной присяге государю императору и в личном участии в вооруженном мятеже, произошедшем четырнадцатого числа декабря месяца в Санкт-Петербурге. На основании вышеизложенного и в соответствии с законами Российской Империи приговорить государственных преступников полковника Пестеля, отставного подпоручика Рылеева и отставного поручика Каховского к смертной казни четвертованием. Вместе с тем верховный уголовный суд оглашает, что по ознакомлении с настоящим приговором государь император и самодержец всероссийский Николай Первый в силу принятого им на себя долга правосудия и согласно с чувством монаршего милосердия собственным указом постановил вместо мучительной смертной казни четвертованием названных выше государственных преступников Пестеля, Рылеева, Каховского за их тяжкие злодеяния повесить. Приговор привести в исполнение.

Когда их вели на эшафот, Илья споткнулся на ступеньках. Навернулся бы он от души – спасли только надежные руки конвоиров. Поднявшись наверх, он заметил, что Комарович ушел с кем-то в ротонду и сейчас стоял там к ним спиной. Зрители из рядов смотрели на эшафот с любопытством, да и самого Илью теперь занимала эта странная церемония. Интересно, нечаянно подумал он, а если бы мы победили? Что, здесь стояли бы тогда граф Милорадович с великим князем? Ну не может же быть, чтобы такое грандиозное сооружение впустую заказывали – по-всякому нашли бы применение. Где-то же эту виселицу изготовили, хранили. Так могли победить, были шансы? – как узнать, это не кассета, назад не отмотаешь. Послушаем, что мастер скажет на обсуждении, решил Илья. Ну уж там-то она должна будет появиться после своей тренировки?.. Затем на них опять надели черные мешки, накинули петли и затянули на шеях. «Честь, польза, Россия!» – хотел было выкрикнуть он, но Пестель его одернул, шепнув, что это будет самая паршивая театральщина. Как там сказала ночью Ариша – ведь «живое без слов»? Каховский тоже молчал, больше не матерился, правда бросил ему неразборчивое словцо за минуту до темноты. «Кто-то играет, кто-то умирает», – ответил за него Пестель, который был ближе и, наверное, расслышал. Вообще говоря, Илья скорее верил в то, что он все еще дрыхнет у себя в гостевом номере. Разве что эта крученая пенька больно сдавливала шею во сне. И поскрипывал помост под ногами, когда он пытался встать, насколько это было возможно, удобнее. Что ж, любой спектакль надо играть до конца. Петля наверняка развяжется, когда упадет люк, а под эшафотом спрятаны гимнастические маты – надо будет только сгруппироваться. Странно, что их об этом не предупредили, думал Илья. Но видимо, организаторы очень уж заботятся о полном правдоподобии. Метод погружения или как там он называется? Примерно так же Илья делал и сам, когда надевал аниматорский мундир: побольше ярких, живых и подлинных впечатлений – вот что нужно и зрителю, и актеру. Чьи-то пальцы еще раз поправили веревочный узел на его шее, затем по доскам простучали веские шаги – невидимый человек сошел с помоста. Илья вспомнил пояс на лазоревом халатике с черными филинами, усмехнулся. Там тоже был бутафорский такой узелок, понарошку.

Часть четвертая. Поединок

Неужели вон тот – это я?

ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ

1

– Привет, современники! С вами снова подкаст «Памяти Гильгамеша». Здесь говорят те, кто жил прежде нас, но удивительным образом все еще находится рядом. Сегодня мы узнаем, как сложилась дальнейшая судьба мальчика, который в девять лет полностью утратил зрение и слух в результате перенесенного менингита. Слово нашему гостю.

Через год после того, как случилось мое превращение, нашу семью постигло несчастье. Мой отчим был обвинен то ли в растрате казенных средств, то ли в подделке документов в своем департаменте и заключен под стражу. Матушка не вынесла такого позора и бросилась в Неву с Николаевского моста. Илюшу после трагедии забрала к себе его бабушка, теща Льва Михайловича. Но до меня и до Ляли ей никакого дела не было, так что нас отправили в сиротское отделение при Воспитательном доме. То, что нас с сестрой при этом не разлучили, стало вторым маленьким чудом в моей жизни. Проблема заключалась в том, что Воспитательный дом в Петербурге уже три десятка лет принимал исключительно девочек, а мальчиков-сирот везли в интернат в Гатчине. И только чрезвычайными хлопотами Владимира Михайловича Кернига, под чьим врачебным наблюдением и попечением я уже год как находился, нам с Лялей удалось тогда не потерять друг друга. Доктор Керниг, по счастью, оказался близко знаком с новым главным врачом приюта – Василием Ивановичем Фребелиусом. Владимир Михайлович лично привел нас обоих к нему, умоляя, во-первых, помочь зачислить в приют Лялю, чей четырехлетний возраст уже вдвое превышал установленный ценз (здесь, возможно, отчасти сыграло свою роль и всепобеждающее обаяние самой крохи, немедленно очаровавшей доктора Фребелиуса). Кроме того, Керниг просил не разлучать девочку с ее братом-инвалидом, то есть со мной. Эти дети, говорил он, связаны между собой крепче, чем сиамские близнецы; возможно, то, что я наблюдал между ними в течение последнего года, нельзя объяснить в рамках физиологии и современной медицинской науки, но они как будто бы срослись сердцами, продолжал он, так что даже попытка их разделить будет губительна для обоих. Вняв мольбам коллеги и взгляду Ляли, доктор Фребелиус осмотрел меня, убедившись в моей умственной полноценности и хорошем развитии, поразмыслил, что тут можно устроить, и обещал свою помощь. Он жил на казенной квартире при Воспитательном доме и выделил в ней для меня небольшую комнатку, чтобы мы с Лялей остались как можно ближе друг к другу.

Там я и прожил следующие шестнадцать лет. Вскоре под руководством доктора Кернига Ляля научилась говорить со мной через руки. С тех пор каждый вечер мы обменивались впечатлениями прошедшего дня: она спешила поведать мне о своих играх и классах, я рассказывал ей сказки и истории – те, что читал раньше, или новые, которые выдумывал нарочно для нее. Василий Иванович был со мной по-отечески заботлив. Впрочем, большую часть суток доктор Фребелиус проводил в своем больничном ведомстве, да и по медицинской специальности он был окулистом, так что в действительности мало чему мог меня научить или чем-то помочь в моем положении, однако прислуге он перво-наперво строго указал следить за моим питанием и времяпрепровождением. Как только с помощью доктора Кернига я освоил шрифт Брайля, Василий Иванович стал регулярно выписывать своему приемышу отпечатанные для слепцов издания. И поскольку на русском языке их тогда еще не существовало вовсе, то жизнь я продолжил изучать по-французски. Любимыми моими книгами были словари и энциклопедии. Кроме собственной интеллектуальной эволюции я предусмотрительно черпал в них множество новых историй для Ляли: о древних богах и богинях, что правили человеческой жизнью до Христа Спасителя, об удивительных животных, об ангелах и феях, об обычаях иных народов, населяющих вместе с нами этот мир, о могущественных царях и о красавицах минувших дней. Сказать по правде, я просто всегда боялся, что сестра вырастет, превратится из девочки в девушку, начнет выходить из нашего приюта в большой мир и однажды заскучает со мной. Так что – я отчетливо понимаю это теперь – своими рассказами старался, как в свое время Шахерезада, отодвинуть тот день насколько можно дальше. Когда заканчивались сказки, на помощь приходили чудеса. Для меня они были просто фокусами, но сестре, я надеялся, казались подлинным волшебством. Например, я просил ее дать мне потрогать несколько предметов: допустим, столовую ложку, варежку, тетрадь, яблоко, монету. Затем она должна была загадать один из них и отложить этот предмет в сторону. Я принимал таинственный вид, делал руками гипнотические пассы – и угадывал ее выбор, что неизменно приводило девчонку в восторг. Иногда Ляля подозревала, будто я каким-то образом подглядываю за ней, но всегда убеждалась, что такое, увы, невозможно. Впрочем, один раз из десяти я старался нарочно ошибиться – чтобы ей не наскучивало наше развлечение. Для меня оно было несложным, в своей бесчувственной темноте я давно тайком научился мысленно ощупывать время не только вокруг, но и немного перед собой или позади себя, находя там разгадку.

Затем мы с Лялей повадились играть в шмыглов, то есть в прятки, и в секретики, когда брат с сестрой – последние оставшиеся члены таинственного общества – прятали где-нибудь в квартире доктора Фребелиуса святое древнее сокровище. А однажды на Рождество я подарил ей волшебную палочку, которую смастерил из простого карандаша. Палочка эта, сказал я, была не обычной, не такой, как у всех чародеек, а «отложенной»: она исполняла загаданное ровно через год, минута в минуту. Впрочем, чтобы палочка сработала и наколдованное сбылось, необходимо было исполнить за это время еще некоторые условия. Ляля, конечно, о них всегда забывала и потом искренне сокрушалась, какая же она растяпа! – что ж, зато я прекрасно помнил все ее заветные желания.

Доктор Керниг, кроме того что иногда по-дружески заглядывал в гости к Фребелиусу, по-прежнему раз в неделю совершал и «официальные» визиты к своему растущему пациенту. Причем делал это он совершенно бескорыстно. Если раньше, в первый год его работы со мной, родители щедро оплачивали каждое посещение, то теперь – будь я даже и полноправным воспитанником пансиона – средств на подобные расходы в бюджете Воспитательного дома, разумеется, не было. Между тем Владимир Михайлович все так же осматривал меня, отслеживал уровень моего физического и умственного развития (и то и другое он с удивлением аттестовал не иначе как «превосходное»), продолжал вести журнал своих многолетних наблюдений. Когда я стал старше, он охотно рассказывал мне об общественных и культурных новостях, решив, видимо, что мне пора знать, что за жизнь меня окружает.

А я понемногу возвращался обратно в эту самую жизнь. Времени у меня было много, а вот брайлевских книг – меньше, поэтому все их я перечитал не раз и не два. Я продолжал сочинять сказки для Ляли вперемешку с историями для своих невидимых солдатиков, которых давным-давно подарил на прощание Илюше. Полюбил лепку – глину для нового увлечения мне всегда доставляла экономка. Мне удалось довольно быстро навостриться помогать прислуге по дому – в надежде приносить хоть какую-то пользу людям, вместе с которыми я жил. Поскольку доктор Керниг полагал, что физическое развитие некоторым образом компенсирует мою неполноценность, в квартире устроили для меня небольшой спортивный уголок. Там я продолжил свои занятия гимнастикой да так к ним пристрастился, что год от году просил себе все более тяжелые гири и гантели. К пятнадцати годам я мог обойти на руках всю квартиру пятью кругами, приседал и отжимался по сотне раз, играючи кружил двумя полуторапудовками.

Когда пятнадцать исполнилось уже Ляле («А ты не зови меня Лялей, – однажды важно сказала мне она, – я хочу быть теперь Нинлиль – госпожой обличий!»), доктор Фребелиус добился для нас с ней разрешения по воскресеньям отлучаться из Воспитательного дома на прогулки по городу. Девочка моя подрастала красавицей, да, я пылко воображал себе ее красоту. Зная, что только она – мой единственный дом на свете, и понимая, как мне это необходимо, Ляля с детства позволяла мне осязать ее. И я обожал, отмечая малейшие случившиеся изменения, подолгу разглядывать подушечками пальцев каждую черту милого лица, пряди волос, шею, плечи. Лялина природная девическая полнота казалась мне совершенной. А нежнее всего я любил ее руки – высший орган моих чувств. Ради сестры я был готов на любой подвиг, шалость, чудачество, безумство. Как-то мы гуляли с ней вдвоем по тому же самому Летнему саду, чьи аллеи еще помнили наши детские прогулки в сопровождении мадемуазель, и вдруг Ляля остановилась, а некоторое время спустя весело – я давно научился определять ее настроение по почерку пальцев – сообщила мне, что молодые господа устроили здесь небольшое соревнование с целью определить самого сильного между ними в борьбе на руках. Один из них, вероятно, восхищенный моим могучим телосложением, предложил и мне испытать свою силу. Ляля добавила, что она пообещала этому господину узнать, не хочу ли я посостязаться с ними. Мне, если честно, нравилось просто и покойно бродить с ней по аллеям, так что большого желания развлекаться подобным образом я не испытывал, однако, как всегда, спросил ее совета. Сестра ответила, что ей это было бы потешно. Она добавила, что будет болеть за меня и что абсолютно уверена в моей победе. Потому что в сравнении со мной все эти господа борцы просто хиляки. Тогда я попросил ее выяснить у них, на каких условиях проходит поединок, и затем подробно пересказать. Правила рукоборья оказались несложными, так что единственным встречным условием я попросил разрешить мне перед схваткой осматривать руками моего соперника. Они похохотали над этой причудой, однако согласились.

Я боролся трижды – и трижды легко победил. Рекогносцировка была моей тайной хитростью: слабость оппонента я понимал еще до того, как наши руки сцеплялись в захвате. Стоило мне ощупью разведать лицо и тело будущего противника – его характер, и воля, и замыслы со всеми их уязвимостями тотчас оказывались передо мной как на ладони. У человека напротив не было ни малейшего шанса – словно бы мы играли в преферанс и я физически видел все его карты насквозь.

Все окончилось быстро, и сестра сказала, что гордится мной. А еще сообщила, что остановивший нас молодой человек тоже невероятно впечатлен и выражает мне свое искреннее восхищение. Он представился бароном фон Адлером, вице-президентом Санкт-Петербургского общества ручной борьбы, и пригласил нас в недавно открытый ими клуб рукоборья, который располагался неподалеку, в Инженерном замке. Ляля учтиво пообещала, что мы подумаем, и барон дал ей свою визитную карточку.

Честно сказать, я поначалу был не в восторге от этой идеи, однако сестре очень понравилось такое развлечение. Ляля напоминала мне, как ловко я разделался со своими противниками в воскресенье, и это было лучшее, что она видела в жизни. Она говорила, что хотела бы увидеть меня с чемпионской лентой. Поэтому в следующий свой выходной мы отправились с ней в клуб рукоборья.

Так началась моя короткая спортивная карьера. Каких бы ни выставляли против меня борцов, я, коварно используя мой ритуал с осмотром перед схваткой, неизменно одерживал верх за борцовским столом. Со временем я ощутил, что кроме радости, которую эти победы дарили милой сестрице, теперь я стал находить в них и другой смысл – важный для меня самого. Нет, слава меня не интересовала. Но, непреклонно сгибая в бараний рог чужую силу, преодолевая яростное сопротивление посторонней воли, я демонстрировал этим статным гордецам, что их мышцы на самом деле слабы, что физическая мощь, которую они так старательно и любовно пестовали в себе, никчемна. Победы, я знал, ничему не учат борца, только разжигают в нем греховную спесь. Урок заключался только в проигрыше. Любой соперник неизбежно терпел поражение в схватке со мной – и чем унизительней, разгромнее и безнадежней оно было, тем наверняка строже и внимательней смотрел он после этого на себя в зеркало. Всякая мощь беспомощна и слаба – словно бы проповедовал я. Мои поединки становились все короче и беспощадней. Я не видел реакции побежденных, но полагаю, многие из них плакали, ощутив собственное бессилие передо мной. Кончилось все тем, что, уничтожая одного из лучших рукоборцев общества, который, на что-то надеясь, сопротивлялся в тот раз чересчур яростно, я разорвал ему мышцы плеча и локтевые связки. После этого случая нам отказали от клуба. Сестра, конечно, расстроилась, но что было поделать. Мы, во всяком случае, вернулись к прогулкам на свежем воздухе.

Спустя несколько месяцев, навестив меня субботним вечером, Ляля принесла с собой письмо от фон Адлера. Барон рассказывал, что на этой неделе в столицу приехал с гастролями из Парижа французский чемпион по ручной борьбе, за свою карьеру не потерпевший ни одного поражения в официальных схватках. Общество выставляло против него пятерых своих лучших борцов, и четверо из них вчера были французом повержены. Фон Адлер договорился перенести последний запланированный поединок на воскресенье – и теперь приглашал выступить в нем меня. Он приносил извинения за мое исключение из клуба и обращался к настоящему русскому богатырю с призывом не посрамить своего славного имени, защитив честь Петербурга и Российской Империи. Писал он и еще что-то высокопарное – оставившее, впрочем, меня равнодушным. Однако Ляля спросила, точно ли мы пойдем, – и я понял, что ей нестерпимо этого хочется, поэтому без колебаний согласился.

Следующим вечером мы с французом стояли друг перед другом. Сестра сообщила мне, что собралось неимоверное количество публики и даже члены императорской фамилии пришли взглянуть на наш поединок, – но это не имело никакого значения. Я опять выдвинул свое единственное условие – возможность осмотреть соперника, объясняя его тем, что должен понимать, с кем именно мне предстоит схватиться. Все было согласовано, и я принялся не спеша разбирать для себя непобедимого прежде чемпиона, наощупь изучая могучую мускулатуру его рук, бычий торс и шею с несколькими старыми шрамами. Первая часть осмотра впечатлила, но не испугала меня. Однако когда ладони поднялись выше, я на миг похолодел, обнаружив – у этой горы мышц напротив нет лица. Мои пальцы ощутили что-то твердое и гладкое – на противнике оказалась маска из тонкой мартеновской стали. Я жестами подозвал сестру и с возмущением потребовал немедленно снять это. Мне ответили, что в юности с французом произошел несчастный случай: на него напала стая бродячих собак, лишивших его глаз и обезобразивших лицо. Врачи попросту пришили ему маску к коже, и теперь она полностью вросла – так что снять ее без операции нет никакой возможности.

Мне ничего не оставалось, кроме как встать к борцовскому столу. В первый раз, будучи на этом месте, я не знал, что делать дальше, и решил начать с обороны. Минуту или около того мне лишь чудовищным усилием удавалось сдерживать давление неразгаданного соперника. Я представлял себе, что врос в этот маленький кусок пространства, чьи границы проходят ровно по линиям моего тела, и что поэтому сдвинуть меня невозможно ни на йоту – некуда. Никакого мира за пределами меня не существовало. Казалось, мне удалось остановить первый натиск, и тогда я попробовал контратаковать – несколько минут протекли в моих бешеных попытках что-то изменить, однако рука и туловище француза словно были вырезаны из огромного куска гранита. Его было невозможно ни согнуть, ни наклонить. С таким же успехом я мог бы толкать замковую башню. Поднатужившись еще, я постарался применить известные мне хитрости, но напротив стоял опытный мастер – каждый мой прием он пресекал в зародыше. И вдруг до меня дошло, что я делаю ровно то, чего он от меня добивается. Я растрачиваю впустую свои силы и свою волю. Всякая мощь беспомощна и слаба – будто бы диктовали по слогам сжимающие мою кисть каменные пальцы. Я остановил натиск – и в ту же секунду гора обрушилась всем весом и раздавила меня.

Вены мои вздулись от напряжения, я почувствовал, что предплечье сейчас оторвет, и заревел. Фейерверк боли взорвался в голове – в его ярком свете я на миг увидел искаженное ужасом лицо моей девочки и услышал, как она кричит от разрывающей меня страшной муки. Пламя ее жуткого крика выжгло мне сердце – и я умер.

Сама смерть, владычица распада, заняла теперь мое место за борцовским столом. Ничто – ни плоть, ни сталь, ни камень – не способно было противиться ей. Силы сырой земли и всепожирающего времени отрешенно, медленно, легко отвели в сторону и склонили руку – руку схватившего смерть глупца в маске с нарисованными глазами.

Каменные пальцы разжались. Потрясенный француз, в сердцах крепко стукнув по столу, обессиленно рухнул на колени. Я запрокинул голову и завыл. И ничего человеческого не было во мне в эту минуту.

2

Отключив микрофон, Илья решил, что теперь пусть запись немного отлежится. Наверняка в его новом фаюме стоило бы что-то еще проверить, дополнить, изменить… Однако искусство письма, он твердо знал, заключалось не только в способности к сочинению историй и не только в открытом во вкладке браузера онлайн-словаре синонимов, но и в умении остановиться. Как сказал Господь вечером шестого дня на ангельском, а Шерил Сэндберг повторила по-английски, а Илья Орлов перевел на русский, «завершенное лучше совершенного». Так же учили и праотцы: «Лучшее – враг хорошего». Поэтому сведением и обработкой он займется уже завтра утром. К полудню опубликует – и сразу отправит ссылку на подкаст Арине и Петру Леонидовичу. Он представил, как его голос будет звучать для Ариши, и уголки губ шевельнулись. Может быть, она сначала прослушает все три эпизода «Памятей Гильгамеша» в одиночестве, с бокалом синего вина в своей комнате, за тем письменным столом. И только потом сообщит Комаровичу – чтобы дальше уже слово за словом переводить ему на пальцах рассказанную Ильей историю.

Он вспомнил, как перед отъездом группы Петр Леонидович пригласил его к себе. Так же, как и в первый вечер, они сидели в огромном кабинете хозяина особняка.

– Теперь, когда наша игра закончилась, все итоги подведены и, увы, пора расставаться, Петр Леонидович хотел бы вернуться к вашему с ним договору, – сказала Арина.

Илье вдруг нестерпимо – ох ты, бог ты – захотелось, чтобы это крохотное «увы» она добавила от себя лично. Но уточнить, кому из них оно принадлежало, он, конечно, не решился.

Она замерла, внимательно следя за текущей по ее ладони речью старика. Так ребенок завороженно наблюдает бег дождевых капель на оконном стекле. Так человек, который стоял рядом, вдруг исчезает, коснувшись наушника и вытянувшись слухом к невидимому другим собеседнику.

– Прежде всего, Петр Леонидович приносит вам свои искренние извинения. Правила проекта «Карамзин» требуют максимальной достоверности действий в эпизоде до полного его завершения. И мы не посвящаем персонажей в технические детали узловых моментов сценария. Разумеется, если этого не требуют границы безопасности игрока.

Илья потер затылок. Насчет «границ безопасности» в истории с эшафотом, кажется, можно было бы и поспорить.

– Если у вас есть какие-то вопросы, – продолжала Арина, – пожалуйста, задавайте. О нашем четырнадцатом декабря или касательно вашей будущей работы – любые.

– У меня есть для начала маленький личный вопрос, – поразмыслив, сказал Илья. – Он, правда, странный, но мне действительно любопытно. Почему Петр Леонидович, имея физическую возможность говорить вслух самостоятельно, чаще прибегает к твоей помощи? Я понимаю, что входящие сообщения он может получать только через тебя… но ведь исходящие может отправлять сам, нет?

Ариша открыто, по-детски, улыбнулась ему, но все-таки перевела вопрос ручной азбукой и дождалась ответа Комаровича.

– Во-вторых, так получается гораздо быстрее и легче, голос утомляет. Вслух я не контролирую эту связь, я начинаю беспокоиться, разборчиво ли говорю, ясно ли меня слышат и так далее. А во-первых, мне просто нравится держать ее за руку.

Илья решил поделиться своим вчерашним подозрением:

– А мы могли вообще победить? Или из тех начальных позиций, которые вы нам раздали, выиграть было в принципе невозможно?

Комарович задумался.

– Тут нет простого ответа. Откровенно говоря, я и сам не знаю. Когда мы только начинали проект, я обнаружил в этой ролевой игре кое-что неожиданное для себя… Вы знакомы со шведками?

– М-м… – Илья покачал головой. – Мне как-то брюнетки ближе. Да и вообще родная красота, русская.

Можно, подумал, я тоже возьму ее за руку? Когда Комарович ответил, Арина рассмеялась.

– Шведки – это шведские шахматы.

– А-а!.. Ну что-то слышал мельком, только очень давно. Можно сказать, не знаком.

– Если совсем вкратце, это парная игра, двое на двое на двух досках. Побеждают те, которые первыми взяли партию на любой из досок. В команде один играет белыми, другой – черными. И на каждой доске действуют обычные правила шахмат. Кроме одного: те фигуры и пешки противника, которые игрок съедает, он передает партнеру. И тот может выставить их уже на свою доску, за себя. Там тоже есть, конечно, ограничения, но обойдемся без деталей, главное – идея. То есть взаимодействие с противником становится гораздо сложнее: как бы он ни был хорош, не все зависит только от него.

– И не только от тебя самого.

– К этому я и веду.

– Почему вы дали мне двух персонажей? – спросил Илья.

– А я вижу человека таким, каким он сам видит себя. Только вам для этого нужно зеркало, а мне… Мне достаточно быть слепцом – чтобы собственный взгляд не мешал. Так что я ваше зеркало – а вы будете моим. Помните, мы же пригласили вас не только как нового участника проекта, но еще и как… Протея, правильно запомнил? Кстати, я заметил, что на «Карамзине», кроме борьбы игроков за свои интересы, за свои цели, почти всегда фоном идет поединок автора и персонажа. Вы не обратили внимания? Похоже на бесконтактный армрестлинг. Мастер дает легенду, установки – но игрок ведь не кукла, подспудно что-то у него там и от себя в котелке, простите, варится. А дальше всякое бывает – чья воля другую нагнет. Вот вспомните Каховского: может, окажись вчера в его шкуре кто другой…

– Да, это я понимаю, – не слишком деликатно перебил Арину Илья. Он действительно понял, да и не хотелось ему сейчас о бедолаге Каховском.

– Ну и хорошо. А еще из любопытного: обычно любой сюжет предполагает какую-то сборку героя, становление его личности, его «Я», правильно? Собирание земель русских. Или наоборот – распад, разложение, гибель. Собственно, разницы между ними никакой нет, просто стрелочка вектора в противоположную сторону. Но мы тут в проекте принципиально другим занимаемся: мы не собираем, а разбираем личность – через персонажа. Только, конечно, не на элементы – мы же реконструкторы, не деконструкторы, – а на варианты. Петр Леонидович просит меня подчеркнуть для вас голосом или жестом его слова «элементы» и «варианты». И эти варианты испытываем на подлинность в разных сюжетах. В разных обстоятельствах, в разных оттисках времени.

– Что значит подлинность? – спросил Илья. – Чтобы было не просто похоже, а по-настоящему? И кто решает, получилось или нет?

– Похоже, мы сами и решаем. Подросток боится быть не собой. Не всегда, но очень часто. С возрастом это все вроде как рассасывается – но потом опять накрывает. Годы летят, тебе кажется, что ты себя растерял, что ты живешь чьей-то чужой жизнью. Как будто одна только роль от тебя и осталась. Но чтобы страх преодолеть, от него ведь не убегать надо – так он, наоборот, злей собаки прицепится. Надо на него идти, надо пройти насквозь. То есть попробовать как раз стать этим самым другим, чужим – и чем дальше от себя, тем лучше. А затем плюс-минус вернуться. И мы играем спектакль, чтобы выломиться из спектакля.

Илья делал заметки в своем молескине. Несомненно, сейчас он охотней рисовал бы там ножки милой переводчицы. Но было неловко – вдруг увидит? Да и все-таки стоило кое-что из сказанного записать.

– И зачем все это надо? – уточнил он. – Получается что-то вроде терапии? В чем конечная цель? Самопознание – так?

– Наверное, кому как. Мне нужно оставить мир в чуточку лучшей конфигурации.

Илья кивнул, подтверждая. И перехватил внезапно неодобрительный взгляд Арины.

– Мне вот что еще интересно, – подумав, сказал он. – Для себя. А хотелось бы, только честно, какую-то другую судьбу?

– Другая судьба бывает только у других, – Арина ответила ему сама и отрезала: – Предлагаю глупости пропустить, я не стану такую стыдобу спрашивать. «Пройдемте в следующий зал».

Он примирительно поднял руку.

– Ладно-ладно, Ариша, ну как-то по-другому тогда сформулируй… Хотелось бы, я не знаю, вытянуть другой билет?

Она деланно поджала губы и постучала пальцем по лбу, однако теперь перевела. Впрочем, Илья засомневался, может быть, она там своему старику вообще что-то другое нарисовала. Затем минуту или две Комарович сидел неподвижно.

– У людей, мне кажется, вообще превратный образ другого сознания. Чужая душа – потемки, говорят. Особенно такая, как моя, – еще и за глухим забором. А я сейчас историю вспомнил. Арина мне рассказывала прошлой осенью. Сентябрь был теплым, она гуляла одна в сумерках – находит на нее иногда такое заброшенное настроение. У нас тут неподалеку есть большая роща: дубы, вязы, клены. И вот она возвращалась дорогой в поселок по краю леса, было уже поздно, стемнело. Вдоль дороги-то освещение провели, а там, за стеной деревьев, мир как будто кончался. И это было очень жутко: край мира, граница человека – лес, сплошной и черный, страшный, первобытный. Исполинское чудовище. Казалось, войти к нему – то же самое, что умереть. Но стоило только девушке свернуть с освещенной фонарями дороги, и ступить в эту чащу, и сделать вглубь всего несколько шагов, не оборачиваясь, – все переменилось. Взгляд стал различать отдельные деревья, прогалины, ветви, листву. И воздух вокруг задышал какой-то своей неведомой жизнью, прозрачной и нежной… Домой из леса Арина вернулась лишь за полночь. Я весь истрясся – она же мне и дочь, и мать, и сестренка – уже давно людей на поиски отправил. А эта авантюристка довольная прибежала, счастливая, глаза светятся! Говорит, думала, там мертвое все, а там самое живое. Там подлинное бессмертие и свежесть наслаждения – на последней границе, где соприкасаются жизнь и гибель. До утра сидела мне пересказывала. К чему ее история? Да к тому, что вот и я для посторонних – такое же чудище лесное. Они ведь не знают, чар никаких не нужно – достаточно просто войти внутрь и там оглядеться.

– Правда такое было? – спросил Илья, глядя на Арину.

– Правда, – коротко сказала она. Коснулась кнопки лежащего на столике смартфона. Взглянув на экран, быстро о чем-то сообщила жестами Комаровичу и поднялась. – Пора, все собрались уже, наверное. Если вдруг потом возникнут какие-то дополнительные вопросы, всегда будем рады ответить.

– А первый уже возник. – Илья тоже встал и шагнул к ней обняться. – Мы с тобой еще увидимся?

Арина кротко улыбнулась и протянула ему руку.

– Mon cher colonel, même si je suis une sorcière, je ne sors pas avec des morts.

– Нет-нет-нет! – Он, смеясь, замотал головой. – Давай сноску, это уже чересчур! Я дальше трех слов вообще не понял ничего.

– Тогда скажу иначе, – произнесла она с наигранным вздохом. – Я хоть и ведьма, но я не встречаюсь с висельниками.

3

Осторожный стук в дверь огорошил Илью – он никого не ждал. Маруся наверняка сначала позвонила бы, если уже вернулась. Соседи к нему не заходили ровно тысячу сто одиннадцать лет. Вызова с уличного домофона тоже не было. Илья недоуменно переглянулся с соузником и открыл дверь. На площадке стояла невысокая пожилая женщина.

– Здравствуйте, Илья, – негромко произнесла она. – Меня зовут Элиза Федоровна. Я мама Маши.

– Я знаю, – ответил он.

Пригласив ее в комнату, Илья вежливо поинтересовался насчет чая, кофе или воды. Она отказалась коротким жестом.

– Как ваше здоровье? Что обещают врачи?

– Все нормально, – сухо ответила Элиза Федоровна. – Врачи делают свое дело.

– Вы самолетом или поездом? К Марусе приехали?

– Нет, – сказала она. – Я приехала к вам.

Это был неожиданный поворот событий. Илья растерянно покопался в воспоминаниях последнего времени, но не обнаружил в их огромном, спутанном ворохе ничего такого, что могло бы привести эту женщину сюда. Нет, он не видел ни одной причины для ее визита. И поэтому терпеливо ждал продолжения.

– У меня дело чисто юридическое, – наконец произнесла Элиза Федоровна. Она говорила ровно, как будто озвучивала заученный заранее текст. Возможно, так оно и было. – Мы с мужем хотим оформить опеку над Настей. Для этого нужно согласие Настиного отца, отказ от претензий… В общем, бумаги – наш юрист уже все подготовил. По сути дела, для вас это ничего не изменит. Просто подпись в документе.

– Я не ее отец.

– Хотите честно, Илья? – неожиданно резко сказала она. – Мне вообще все равно, кто ее отец. Как сложилось – так сложилось. Но сейчас дело в том, что в Настином свидетельстве о рождении записаны вы. В графе «отец».

– Вот как?..

– Да, вот так. Для соцзащиты важно только это. И только поэтому я здесь, больше мне от вас ничего не нужно. Запись к нотариусу у нас на завтра в одиннадцать ноль-ноль. Давайте договоримся, где встретиться, и я пойду. Мне надо принять таблетки и пораньше лечь.

Илья встал на ноги и прошелся по комнате, она осталась сидеть.

– Подождите, Элиза Федоровна, как-то все это у вас… скоропостижно.

– Времени и так уже много прошло. Я приехала не объясняться тут с вами, Илья, и не уговаривать, а просто оформить документы, и все.

– А почему вы приехали одна? Иван Сергеевич не захотел вместе?

– Нет, – ответила она, – это я попросила мужа остаться дома с Настей и Сережей. Так всем будет спокойнее.

– Ладно. – Илья кивнул. И вдруг неожиданно для себя самого спросил: – Настя не спрашивает, где отец?

– Мы ей говорим, что папа в командировке на Дальнем Востоке. – Элиза Федоровна вздохнула. – Пока она нам верит.

– И что он там делает столько лет?

– Он там строит самый большой в мире мост.

Илье казалось, что он еще что-то важное упустил. Слишком все крутанулось быстро, прилетело врасплох, как подзатыльник. Он молча мерил комнату шагами от двери до окна и пытался понять, что же именно. Гостья не следила за ним глазами, она сидела с прямой спиной, глядя ровно перед собою. «Маша», – вдруг услышал он над ухом еле уловимый шепоток.

– А Маруся? – тихо спросил он у Элизы Федоровны. – С ней-то вы уже все это ваше опекунство согласовали?

4

О встрече он договорился еще вчера, сразу после визита к нотариусу. Но до последней минуты вообще не представлял, с чего ему начать трудный разговор. Поэтому, когда дверь перед ним открылась, спросил просто:

– Как жизнь, Данилыч?

– Как-то живем, Илюх. Весело и грустно, медленно и быстро. Давай, проходи зачем пришел.

Данилыч отвел гостя через коридор на кухню.

– Не обращай тут внимания на мой хлев. Так уж сложилось, я после дежурства. Кофе будешь или водку?

– Водку, – сказал Илья.

– Вот и молодец, выбор уважаю! У меня как раз сегодня законный отсыпной, так что поехали, старче… готовь здоровье.

– А что Мира? – деликатно спросил Илья, вспомнив последнюю встречу с приятелем в подземном круизе. – Составит нам компанию?

– Мира… – Данилыч запнулся. – Нет. Миры здесь больше нет. Ты давай пока хлеба настрогай, а я сейчас быстро пельмени поставлю.

– Подожди-ка. Я упустил, что случилось, отстаю от твоей мысли. Ты же, помню, в ней души не чаял, Саша?

Верно, так-то оно так. И жили они в любви и согласии, говорил Данилыч, пока не начал он иногда замечать, что Мира украдкой от него тоскует. Вот только он же опер, его на мякине не проведешь. Вроде было все хорошо, даже за службу она ему никогда не предъявляла, хотя, случалось, он сутками там пропадал. Но потом стала появляться у нее какая-то своя самодеятельная жизнь, понимаешь? Поначалу она делилась с ним всем. Однако чем дальше, тем реже. А в одно прекрасное утро его тульпа вдруг принесла домой большую белую кошку. Это нормально, зло бросил Данилыч, когда воображаемый друг заводит воображаемого друга? В голове собственного создателя? При том что он эту кошачью дрянь с детства на дух не переносит. У него какая-то душевная аллергия на все мяучье, шерстяное и пушистое. Конечно, он тогда разнос ей устроил, ну а как? Да, до слез, до истерики. Она потом еще дня три на него дулась. Кошку, сказала, отнесла обратно в свой вондер. Но, честно говоря, были у него на этот счет небезосновательные сомнения. Иногда он чувствовал какое-то неуловимое дополнительное присутствие рядом, когда они должны были быть с Мирой одни. Так что никуда она свою кошару не отнесла, подпрятывала где-то. Прямых доказательств, впрочем, у него не было. Да он и не хотел ничего доказывать, проще было и дальше делать вид. Но однажды – однажды Мира ему заявила, что хочет полную семью. Что?! Повторила – полную семью. Интересно, и как, спросил Данилыч, она это себе представляет? Жёночка ответила, что давно уже всерьез надо всем раздумывала. Ты понимаешь? – давно раздумывала она! И явственно видела, сказала, один нереальный вариант и два реальных. Под «нереальным» она имела в виду план завести с ним вдвоем малышку-тульпу. Вместе ее форсить, а потом Мира родит. Ну ладно, эту чушь, эту завиральную идею просто проехали сразу. Без обсуждений. Другая мысль была, чтобы им – опять-таки вместе – малыша усыновить. Взять настоящего малыша из настоящего дома малютки. На это Данилыч вкратце напомнил ей о своей службе. Разумеется, сдержанно и по фактам. И заключил, что воспитывать такого приемыша с утра до ночи не Мира будет, и не Саша, он сам, то есть, а неизвестная наемная женщина – что для него лично вообще не вариант. Тогда, как в сказке, эта чертовка выложила свой третий и главный козырь. Саша, значит, женится на хорошей, умной и доброй девушке, и через какое-то время у них рождаются дети. Таков был ее план. В общем и целом почти идеальный план. Часто так оно в жизни и бывает. Не бывает только такого, чтобы тульпа при этом стала его жене сестрой, а деткам – мамочкой. Не бывает. Нет. Потому что нет. Все. Ему вообще, слышишь, чужая кукрыникса в его собственном доме не нужна. Потому что, крикнул Данилыч, он этого не хочет и никогда не хотел, а если бы хотел, то Миры просто даже на свете не появилось бы. Тут она хлопнула дверью и убежала к себе вниз. Только каблуки по ступенькам отстучали. Через пару дней, когда утихло, он не выдержал и отправился туда. Но в доме на окраине жила другая семья. Миры там не было, и он больше ее не чувствовал.

Илья, думая о своем, спросил:

– Ну а если бы она вернулась… нет, не так. Если, представь, все как будто отыграть назад, ты бы что-то изменил?

Данилыч вздохнул и помотал головой.

Никакие пельмени они варить не стали – обошлись нарезкой салями из холодильника. Доставая вторую бутылку, Данилыч сказал:

– Слушай, бедно мы сидим. Давай я в доставку позвоню? Нет? Или сами куда-нибудь выдвинемся. Такси возьмем – пусть тогда вместо еды нас к ней доставляют.

Он загоготал, а Илья сообразил, что еще две-три рюмки – и будет, пожалуй, поздно.

– Саша, у меня к тебе просьба есть, – не поддержав веселья, медленно произнес он.

– Ага?

– Насчет такси как раз.

– Да не хезай, я домой тебя отправлю потом!.. – Данилыч замахал на него руками. – В лучшем виде и за мой счет. Хочешь – на такси, хочешь – на патрульной, с охраной. Один звонок.

– Хватит ёрничать уже! – резко оборвал его Илья. – Я понимаю, что из тебя шута долотом не выдолбишь… Саш, ты сначала выслушай до конца. Пожалуйста!

Дождавшись подтверждающего кивка, он продолжил:

– Помощь твоя нужна. Тут в городе месяца полтора назад случилась авария. На такси человек ехал из Пулкова и разбился. Водитель вроде бы живой-здоровый. Можешь по своей линии как-то разузнать, кто за рулем был? Приватно, между нами. Имя, где живет, телефон этого таксиста, что там еще?.. В общем, все, что получится выяснить.

– Это кому нужно? – спокойно спросил Данилыч. Опьянение исчезло из его голоса.

– Мне. Только почти никаких данных по аварии у меня нет. Знаю когда и знаю имя пострадавшей… погибшей.

– Достаточно. Давай.

Сглотнув, Илья сказал:

– Мария Бестужева. – И назвал дату.

5

Данилыч позвонил на следующий день после обеда. Извинился, что долго, сказал, ему пришлось лично заехать к гайцам – не стоило пробивать такое по телефону. Все, что нужно узнать, он узнал. Вины водителя такси в аварии не было, он проезжал перекресток на желтый. Сбоку вылетела «десятка» – она пошла немного раньше по встречной полосе, чтобы очередь на своем светофоре обойти. Боковой удар в заднюю правую дверь. Пассажирка такси погибла на месте, водитель «десятки» умер в реанимации. У таксиста ни царапины, в рубашке родился.

– Там и очевидцев было как собак, и по камерам все прокрутили, – подытожил опер. – В общем, его вины реально нет, Илюх. Реально. Виновный уже в земле, бог наказал.

– Здоровья усопшему. А то, о чем я просил?

– Слушай… – начал Данилыч.

Илья оборвал его сразу:

– Саш, ты там что-то усложняешь в своем воображении. Ну серьезно. Я взрослый человек, не пацан сопливый. Просто хочу с ним увидеться. Узнать о Марусиных последних минутах – какими они были. Это важно для меня, ты понимаешь? Может, они говорили о чем-то, пока ехали.

– Я понимаю, – согласился Данилыч. – Я и так не дурак, а с похмелья знаешь какой умный!.. Кроссворды с бодуна разгадываю лучше искусственного интеллекта. Вот… Но и ты уж, пожалуйста, голову все-таки не теряй, да? Записываешь?

И он, слегка понизив голос, продиктовал Илье имя, год рождения, два адреса и номер телефона. Таксисту двадцать три года, зовут его Авдеев Роман Михайлович, регистрация у него оказалась псковская, но проживает он в Петербурге, на Просвете. Видимо, снимает комнату или квартиру. Оставалось теперь его там найти.

«Мы пытались тебе сообщить, – говорила ему Элиза Федоровна, – но не смогли дозвониться. А ты за полтора месяца поинтересоваться не соизволил. Сороковины справили и занялись документами». Что ж, урок усвоен, теперь все будет быстро. Илья начал с рекогносцировки. Профиль Романа Авдеева из Пскова с фотографиями у «Авроры», на Дворцовой, у Казанского собора, на Невском проспекте и так далее нашелся в интернете. К плану Б с личным визитом по адресу проживания и подключением актерских способностей переходить не пришлось. Судя по последним снимкам, в его двадцать три у таксиста была жена и двое сопливых мальчишек. Фотографии Илья отправил себе на телефон. Вечером он уже гулял около типовой девятиэтажки на проспекте Просвещения. Авдеев появился из парадного без пятнадцати десять, значит, сегодня выходил в ночную смену. Илья удаленно проводил его до платной стоянки, расположенной в нескольких минутах ходьбы, и спокойно отправился домой спать. Адрес он подтвердил, теперь надо было выбрать время. По дороге к метро взглянул на часы – нет, звонить Марку, пожалуй, уже поздно.

Он позвонил в половине восьмого утра – по его воспоминаниям, отчим как раз возвращался к этому часу со своей регулярной прогулки – и не ошибся. Слушай, сказал Илья, я тут хочу двери у себя подкрасить, можно мне сегодня ночь с тобой перекантоваться, пока высохнет? Разумеется, отчим ему не отказал и даже обрадовался неожиданному посещению. Во второй половине этого теплого майского дня Илья еще раз съездил на Просвет – чтобы проверить свои расчеты. Да, все сошлось: ближе к вечеру, отоспавшись после ночной, Авдеев появился из парадного вместе с домочадцами. Часа полтора они вчетвером гуляли в парке неподалеку – а Илья за ними аккуратно приглядывал.

У Марка Корнеевича все было по-прежнему неподвижно. И маленький сейф, в котором отставной каперанг хранил свои флотские награды, именной ПМ от министра обороны и кортик, так же стоял у стены в родительской спальне. Поужинав с отчимом и немного посмотрев телевизионные новости, Илья отключился сразу, как только лег в свою старую кровать. Будто по щелчку выключателя он исчез на всю ночь, сновидения не тревожили его. Глаза открылись ровно в шесть, как только за Марком захлопнулась входная дверь. Соузник сварливо пробормотал, что в такую рань приличные люди стараются соседей по сну не беспокоить. Ладно тебе, хмыкнул Илья, сердяжка какой нашелся. Тот еще неодобрительно ворчал на судьбину, но Илья, больше уже ни на что не отвлекаясь, быстро пошел в спальню. Езды на такси отсюда до Просвета было минут сорок, ему следовало торопиться.

Он устроился на корточках перед сейфом, сдвинул замочную шторку и аккуратно вставил ключ, который носил на шее. Ключ повернулся. Замок щелкнул. Дверца раскрылась перед ним. Он вытащил из сейфа лакированный ящик с наградным пистолетом Марка. Когда Илья учился в старших классах, отчим всерьез рассчитывал, что после школы тот пойдет в военное училище, и учил его обращаться с оружием. Пасынок усвоил уроки – теперь он быстро проверил пистолет, зарядил и вставил магазин. Шкатулку из-под страшного сокровища убрал обратно в сейф и, закрыв дверцу на ключ, придирчиво все осмотрел. В правосудии, он знал, тысячи лет существовал принцип равного возмездия. Талион – так это называлось. Согласно ему чаши весов закона должны быть уравновешены: око за око, жизнь за жизнь. Но сейчас Ильей двигало другое – принцип превосходящего возмездия. Ему не было дела до степени вины и степени невинности; ангел боли, говорил он себе, ангел мщения глух, незряч и пристрастен – поэтому все, кто участвовал, должны понести наказание. Почему другой жив, если она погибла? Он привез ее не ко мне, а к смерти – а я за руку приведу смерть к нему. Застегнув на поясе кобуру и накинув ветровку, Илья направился к своей цели.

Таксист вышел из парадного с мусорным мешком в руках. Отойдя от дома на десяток шагов, он обернулся, поднял лицо и, широко улыбаясь, помахал кому-то наверху в окошке – со своей позиции Илья не видел провожавших. Авдеев прошел мимо него, бросил мешок в контейнер, закурил и бодро двинул дальше к автостоянке. Илья, постепенно прибавляя шаг, направился следом.

Расстояние между ними неуклонно сокращалось. Если Илья рассчитал все верно, то он настигнет Авдеева в самом удобном месте – на узкой безлюдной тропинке храма ненависти, подальше от окон многоэтажек, подальше от посторонних глаз. Чтобы унять колотящееся сердце, он сосредоточился на дыхании, мысленно повторяя незабытый, оказывается, урок: «Девятимиллиметровый пистолет Макарова, сокращенно ПМ, является личным оружием нападения и защиты, предназначенным для поражения противника на коротких расстояниях». Он сунул руку под ветровку и расстегнул кобуру. Рядовой запаса, ангел горя, не служил – было записано в его военном билете. Но муштра Марка все же не пропала даром. «Для производства выстрела необходимо выключить предохранитель, взвести курок и нажать пальцем руки на хвост спускового крючка». Ему все равно, что будет потом. Фаюм он отправил, отречение подписал – больше у него долгов ни перед кем не было. У него оставались только эти несколько шагов, щелчок предохранителя, аккуратно взведенный курок.

– Эй! – окрикнул таксиста Илья, вытянул руку и без промедления выстрелил.

Часть пятая. Неоконч

Гильгамеш ищет Ут-Напиштима, чтобы получить от него бессмертие (аналогия к живой воде нашей сказки). Ут-Напиштим – такой же испытатель и даритель, какой имеется в сказках. Он предлагает герою не спать шесть дней и семь ночей. Но Гильгамеш, усталый от далекого пути, засыпает.

ВЛАДИМИР ПРОПП.

ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКИ

1

Лето в году только одно. Одна весна бывает у нас ежегодно, одна осень. А зимы на каждый год – две. И вот как раз в начале второй зимы года Илья твердо сказал себе, что все-таки надо. Надо слетать на родину к Марусе, на кладбище к ней сходить, а то совсем как-то уже не по-человечески, сказал он себе и купил… здесь я вдруг запнулся и околдованно замер перед тайной этого воображаемого мной мира – потому что отвлекся, разиня, и теперь никак не мог разглядеть отсюда, что же именно он там купил себе: «билет» или «билеты»? Как многое, оказывается, может изменить одна-единственная буква, думал я, глядя на составляющие мир «Фаюма» знаки в текстовом процессоре на экране ноутбука – держась за них, но то и дело соскальзывая взглядом в окружающую их пустоту…

Правда, пустота была не только вокруг, но и внутри. Внутри Ильи. Внутри пролетевшего с весны времени. Только мы с ним вдвоем знали, что делал он полгода, с мая по декабрь. Впрочем, чего уж там – нехитра шарада. Все эти месяцы он вхолостую мотался по дальним странам – и туристическим, и экзотическим, разбросанным врозь по трем континентам и четырем сторонам света. Спустил свои сбережения, да так и не откупился от одиночества. Каждый человек сначала один, потом один из многих, а в конце снова один. Женщина, которая его любила, теперь была мертва. Та, которую любил он, была бессмертна. Бессмертие – чудесная штука, но и оно, оказалось, мелькнет стороной: за окошком купе, за иллюминатором самолета, – и от нас от живых отстает. А в жизни ничего больше не осталось. Разве что вот на могилу к Марусе сходить.

Как бы там ни было, летать Илья любил. Перелеты завораживали его. Он всегда заранее бронировал себе кресло у окошка и каждый раз неистово ждал часа, когда наконец появлялся смысл ехать в аэропорт. Сейчас он сидел на своем месте и – в отличие от большинства спутников – внимательно разглядывал стюардессу, которая проводила ритуальный инструктаж. Она немного напомнила ему Арину, отчасти, в какой-то степени, как современная копия с вымышленного оригинала. Если бы еще волосы распустила, подумал он. Вчера Илья получил ее новое письмо. По поручению Комаровича Арина приглашала его на новогодние каникулы в их особняк – принять участие в постановке четырнадцатого фрагмента проекта «Карамзин», который будет посвящен II съезду РСДРП в 1903 году. Кроме того, писала она, Петр Леонидович был весьма впечатлен написанным вами для него фаюмом и хотел бы предложить вам, если это возможно, заключить договор на еще один. Честно говоря, поначалу Илья был настроен ответить ей язвительно и колко – вскользь, между делом, что-нибудь эдакое о веревке, которая теперь навсегда их связала… однако сдержался, подумав, что деньги лишними не будут. И коротко пообещал написать о своем решении примерно через неделю.

Перелет был успешным и спокойным. Заселившись в гостиницу, Илья подумал, не выйти ли ему побродить до ужина в одиночестве по вечернему центру города. Мягко сыпал снег – как всегда, в свете фонарей и гирлянд заранее колдуя над волшебной атмосферой грядущих праздников. Как во сне, опочившая до весны Волга легко поднималась к небу и, осыпаясь оттуда вниз крохотными частицами, покрывала свой город ледяным орнаментом. В этом волжском городе Илью никто не ждал, и он не знал здесь никого, кроме Марусиных родных и Старцева.

Профиль учителя он нашел перед отъездом на сайте ее школы. Таким он и представлял себе Старика: размещенное на странице фото было, похоже, как раз из тех доисторических времен. Вглядываясь сквозь экран в его глаза, изучая славные вехи его учительской биографии, листая охватывающий два десятилетия внушительный список подготовленных им лауреатов, победителей и призеров, – мог ли Илья предполагать, что меньше чем через сутки он столкнется с ним лицом к лицу наяву, в самом центре провинциальной вечерней метели?

Он опешил, не поверив собственным глазам, потом суетливо дернулся и крикнул в спину удалявшемуся прохожему:

– Подождите! Минуту! Иван Яковлевич?

Тот обернулся и, приглядевшись к подошедшему Илье, развел руками.

– Да. Мы знакомы?

– Еще как, – сказал Илья со смешком. – Моя невеста, Маруся Бестужева – она у вас училась.

– Да… – неопределенно ответил Старцев, потирая нос. Он, конечно, изменился по сравнению с собственной фотографией на сайте, хотя и теперь еще не было резона звать его «стариком». – Давно? Я не всех учеников помню, к сожалению. Классов много, и слишком быстро время летит.

– Давно. – Илья кивнул. Он вдруг понял, что сейчас учитель пожелает ему всего доброго и развернется, чтобы навсегда уйти из его жизни. – Маруся часто вспоминала о вас и много рассказывала.

– Если много хорошего, то это очень лестно. – Старцев улыбнулся. – Ну, всего вам доброго, я рад был поговорить, но мне уже пора.

– Еще минуту, Иван Яковлевич! – Илья судорожно пытался хоть за что-то ухватиться. – Я из Петербурга прилетел, в первый раз у вас здесь. Не подскажете какое-нибудь кафе неподалеку, где можно по-человечески поужинать? В спокойной обстановке.

– В гостинице хорошее кафе. Это рядом, чуть повыше. – Старцев указал рукой в том направлении, откуда Илья пришел.

– А вы не составите мне компанию? Как приглашающий я полностью угощаю. Серьезно, я никого не знаю здесь больше. – Илья лукавил, но при таких обстоятельствах это было простительно. – В компании, кстати, и аппетит лучше.

– Ну познакомьтесь тогда с кем-нибудь в кафе… для аппетита, – сказал Иван Яковлевич. – Простите, меня ждут, так что мне действительно пора идти дальше. Всего доброго. Вашей невесте передавайте мой учительский привет из далеких времен.

– Она погибла, – громко сказал Илья.

– Э-э… – Старцев ответил не сразу. – Глубоко соболезную вам. Но все-таки нет, извините. Я не люблю вечера воспоминаний. Тем более что тут мне и вспомнить-то особо нечего, если честно.

Он ласково коснулся плеча Ильи, повернулся и пошел сквозь метель к пешеходному переходу на другую сторону проспекта.

Могло ли случиться так, что Старика по живому полоснуло бы горе Ильи, что он понял бы собственный – такой важный в эту минуту – смысл? Пожалуй, да. Тогда в кафе с экстравагантным названием «Палаты святого ангела» Илья догадался бы наконец представиться. Сделав заказ, он прежде всего спросил бы Ивана Яковлевича о самом главном. Нет, я в карты вообще не играю, удивленно ответил бы тот. Они запросто могли бы просидеть за столиком несколько часов, потому что в действительности учителя никто не ждал – ни дома, ни где-либо еще. Выяснилось бы, кстати говоря, что оба «венских» дома в ближайшие год-два планируют сносить. И хотя Старцеву обещают квартиру с индивидуальным отоплением в новостройке, ему ужасно не хочется уезжать оттуда, где стены и половицы хранят клад минувшего, но драгоценного для него времени. Драгоценного и бессмысленного – как и старые монеты, его ни на что уже теперь не потратишь. Я знаю, что вам предстоит, сказал бы Старцев Илье, я сам до сих пор очень скучаю по деду. Заговорив о смерти и бессмертии, они неизбежно вспомнили бы Гильгамеша – испытания, выпавшие на его долю, и явленное ему откровение. Если честно, сказал бы Илья, будущему вряд ли найдется дело до нас. Все, что мы можем, добавил бы он, это немного согреть собственное время. И что, спросил бы Старцев, и все? Потом он рассказал бы Илье, что дед родился в девятьсот девятом и богатая дедова семья владела обширным имением. В имении этом были две рощи – большая и малая, издавна полные детских забав, тайн и приключений. Деревья из малой рощи прадед, и отец прадеда, и его отец продавали на оружейный завод, что стоял неподалеку – там из них делали приклады. А сосны из другой, из корабельной рощи в свой срок становились мачтами парусных судов. Так и люди, сказал бы Илье Старцев, как говорил мне дед, и те, что жили, и те, что сейчас живут, для изготовления чего-то оказываются нужны. Да, они запросто могли бы просидеть так за столиком несколько часов, поговорить и поспорить им нашлось бы о чем. Затем, проводив учителя до крыльца гостиницы, Илья поднялся бы к себе. И долго, не включая свет, стоял бы в своем раздвоенном одиночестве – глубоко в матовой тьме зеркала.

В коридоре перед дверью номера Илья еще раз хорошенько отряхнул куртку и шапку от налипшего снега, чтобы не разводить внутри сырость. Ужинать не хотелось, метель умиротворила, но и утомила его. Он сбросил ботинки, одежду, нижнее белье, шелуху иссохших обликов, щелкнул выключателем и нагим рухнул на кровать, снова вскидывая краденый ПМ – но за долю секунды до выстрела хлестко ударил себя по руке. Пуля ушла вверх. Таксист, обернувшись, присел и жалко закрыл голову руками. Где-то невдалеке залаяли собаки.

– Хватит уже, хорош, – беззвучно сказал я Илье. – Маруся мертва, она теперь бессмертна. Ты точку уже поставил. А дальше не суди. И не казни.

– Кто ты вообще такой, чтобы меня останавливать? – злобно спросил он.

– Я? Да по сути дела просто метафора, брат. Соузник – ты же сам нашел словцо.

– Это ведь ты все и подстроил?

– Все? Нет! Ты преувеличиваешь мои возможности.

– Ладно, не все. А что тогда?

– Я в силах только слегка направить жизнь. Или отклонить. Но не смерть, точно. И потом, ты же сам этого хотел, разве нет?

– Ну и что, – помолчав, сказал Илья, – нам с тобой делать, автор? Отвязался бы ты от меня.

– Это уж не нам решать, – беззвучно ответил я.

2

Найти дом, где жили родители Маруси, оказалось несложно. Вчера Элиза Федоровна сказала Илье по телефону, что съездить с ним на кладбище она пока не сможет – поэтому приглашает его домой. Надолго, ненадолго – уж как получится. Лучше, конечно, в первой половине дня: Иван Сергеевич будет на службе, Сережа – в школе. Дома, собственно, только она с Настёной – в сад они пока жалеют ее отдавать. Можешь ничего не покупать, сказала Элиза Федоровна, к чаю все есть.

Илья все равно вышел из гостиницы пораньше, чтобы зайти – это оказалось по дороге – за гостинцами для девочки. Теперь он стоял у подъезда в ожидании назначенного времени. В большом пакете из крафтовой бумаги лежали игрушечный ноутбук для изучения алфавита, книга французских сказок, кукла-марионетка в сарафане и с огромным бантом. Ей отлично подошло бы имя Маруся, подумал он в магазине и взял куклу не раздумывая, а вот с остальным пришлось повозиться. Наконец время пришло. Илья взглянул на меня, набрал на домофоне номер квартиры и нажал кнопку вызова.

В просторной квадратной прихожей прямо напротив входной двери стоял огромный раздвижной шкаф с зеркалами от пола до потолка. Элиза Федоровна, закрыв за Ильей дверь, кивнула ему и молча протянула вешалку. Выглядела она хуже, чем полгода назад, мельком подумал Илья. Хотя, может быть, дело было в домашнем халате, в неубранных волосах, в чем-то еще – в другом.

– Настёна! – кашлянув, ласково позвала хозяйка.

Из дальней комнаты выбежала русоволосая девочка – и застыла на полушаге. Илья улыбнулся и протянул ей пакет с гостинцами. Настя взглянула на бабушку, та сделала приглашающий жест. Но малышка не двигалась с места, моргая своими фаюмскими очами раз, другой, третий, будто собиралась вот-вот зареветь – и сдерживала слезы из последних сил.

– Папа! – вдруг закричала она, бросаясь к Илье. – Папочка!..

– Привет! – Он сел на корточки и развел руки. – Привет, малышка.

Настя осторожно обняла его и быстро коснулась губами правой щеки.

– Ты мой папа, поэтому я тебя не боюсь, – крепко прижавшись, шепнула она ему на ухо.

– А почему ты должна меня бояться?

Девочка чуть отстранилась – и прижалась опять.

– Ты странный, – прошептала она. – Зачем тебе две головы?

Кажется, теперь он сам был готов разреветься вместо нее. Мир стал больше всего на одну частицу – на одну святую капельку, слезинкой долетевшую из грозовой августовской ночи сюда, где часть и составляла целое. Где эта капелька, малёха, в чьи ясные очи он, сглатывая рыдания, вглядывался теперь, – эта малёха любила его, и обнимала его, и была всей его жизнью. Да, сама его жизнь стояла перед ним в домашнем платьице и сандаликах. Как вообще можно оказаться такой маленькой и такой всамделишной? И ничего более – ни внутри, ни снаружи. Жизнь – вот все, что он испытывал в эту минуту.

Надо было что-то говорить, чтобы не заплакать. Он улыбнулся и дрогнувшим голосом спросил:

– Ты меня ждала?

– Да, – серьезно, как взрослая, ответила дочка. – И давно уже. Ты достроил свой мост?

– Достроил, – сказал отец.

Рекомендуем книги по теме

Волшебный хор

Евгений Кремчуков

Его последние дни

Рагим Джафаров

Гнездо синицы

Рома Декабрев

Бархатная кибитка

Павел Пепперштейн

Content

Евгений Кремчуков
Фаюм

Часть первая. Настоящее-штрих

Часть вторая. Седьмая линия

Часть третья. Испытатель

Часть четвертая. Поединок

Часть пятая. Неоконч

Рекомендуем книги по теме