Дети Рыси

ЧАСТЬ I. НАСЛЕДНИК ХАНА ХАЙДАРА Глава 1

Весной года Зайца, едва подсохла земля, и в степи распустились первые весенние цветы, в походную ставку нойона Джучибера, прибыл гонец с известием о несчастье, поразившем ханство коттеров. Лисья шапка гонца была украшена соколиным пером, означавшим срочность донесения. Было заметно, что он очень спешил, ибо конь под седоком шатался от усталости и едва брёл, спотыкаясь на каждом шагу. Гонец прибыл вечером, отмахав, меняя лошадей, за двое суток аж четыре полных перехода.

Вести, которые он доставил, были неутешительными. Отец Джучибера – хан коттеров Хайдар, сильно занедужил и теперь находится при смерти.

Солнце не успело закатиться за земной окоём, как уже Джучибер, отправился, сопровождаемый пятью десятками отборных воинов в Баргу – станицу, где был расположен курень Хайдара. Вместо себя он оставил своего друга – багатура Содохая, поручив ему дружину.

Старый Хайдар был пятым ханом коттеров. Будучи ещё только простым нойоном коттерского рода харалудов Хайдар отличился в последней войне с табгарами и ченжерами. Однако во время битвы в долине Челенгры при Длани Света он получил несколько тяжёлых ранений и стал калекой. Чтобы сохранить жизнь хана, шаманам-целителям пришлось отрезать ему левую ногу до самого колена.

Став калекой, он больше не смог возглавлять воинов в походах и на охоте. Поэтому, на собравшемся после победы над ченжерами и их союзниками съезде нойоны, старейшины и воины провозгласили ханом вместо него его старшего сына Бегтера. Однако тому пришлось править ханством чуть более года.

Он совершал полюдье, объезжая улусы, когда тёмной осенней ночью несколько сотен ченжерских Железных Ястребов, тайно проведённых табгарскими проводниками вглубь степей, напали на походный лагерь Бегтера, расположенный на берегу Эрдыши.

Застигнутые врасплох, молодой хан и его ближняя дружина отчаянно защищались, но полегли в неравном бою при попустительстве родовых нойонов, которые со своими нукёрами стояли на другом берегу реки и не оказали им никакой помощи.

Хотя после гибели Бегтера собранное ополчение коттеров распалось, Хайдар всё же сумел организовать сопротивление врагу и удержать власть за собой. Большинство воинов, свободных табунщиков и пастухов поддержали его, а родовые нойоны не решились оспаривать право Хайдара на ханское место. На состоявшемся курултае старейшины и нойоны, пытаясь загладить свою вину в гибели Бегтера, безропотно подчинившись решению войскового собрания, и единодушно провозгласили Хайдара своим повелителем. Так он стал ханом.

Однако, как уже упоминалось, умный и прозорливый Хайдар, в силу своего недуга не мог возглавлять войска в походах, что отчасти устраивало нойонов и родовых старейшин, которые опасались усиления ханской власти. Вот потому-то его воинов водил в походы и на облавную охоту подросший к тому времени Джучибер – единственная опора старого хана после гибели старшего сына.

Судя по словам гонца, дела у отца были плохи, и потому Джучибер очень спешил. За всё время скачки остановились лишь один раз в одном из попавшихся на пути куреней, дабы сменить загнанных лошадей.

На рассвете третьего дня Джучибер прибыл в Баргу.

Станица находилась в довольно большой долине, ограниченной с восхода отрогами высокой, покрытой соснами-тарагаями и кедрами, горы Тенгри-Кот, на склоне которой было расположено капище Рыси-Прародительницы, а с закатной стороны рекой Иланой, разделяющейся здесь на два рукава.

Ближе к реке находился пологий круглый холм, на котором, собственно, и располагалась своеобразная постоянная «столица» коттеров, вокруг которой были разбросаны аилы и курени кочующих здесь родов харалудов и хонгхатанов. Здесь же находились и два воинских куреня – Барунар и Дунгар, посвящённые грозному богу войны – Далха-Коту, где проживали молодые юноши. Там, под присмотром опытных воинов, они проходили воинское обучение, по окончании которого переводились в разряд взрослых мужчин.

При приближении к Барге, Джучибер выслал к нойонам других родов гонцов с известием о своём приезде, а сам направился к юрте умирающего отца. Пройдя полных двести сорок лин за три дня, воины Джучибера буквально валились из сёдел, а их кони спотыкались на каждом шагу. Джучибер же, поглощённый мыслями о свалившемся на них несчастье, не проявлял никаких признаков усталости.

Юрта хана коттеров располагалась на вершине пологого холма посреди станицы. Вокруг неё было три кольца других юрт, в которых жили нукёры и слуги. Это был личный курень самого хана. Такие же курени были у каждого старейшины и родовых нойонов.

Сейчас, кроме войсковых знамён-тугов и хвостатых бунчуков, перед обнесённой невысоким тыном большой ханской юртой была воткнута в землю длинная пика, с насаженным на неё чёрным лошадиным хвостом. Это был знак, что здесь находится больной.

Кроме куреней хана и нойонов в станице были расположены большие амбары и сараи, в которых хранились запасы оружия, ячменя, проса, мехов и шкур, доставляемые сюда в виде дани. Когда ханом был Бегтер, сумевший несколько притушить межродовые распри и свары, то многие кузнецы, тележники, шорники и другие мастера, начали оседать возле ханской ставки, ставя различные строения из брёвен и тёсаного леса.

При Хайдаре в Барге появились гейры из Тугры, ведущие торговлю пушниной и рыбьим зубом. Два раза в год, весной и осенью, на торговый майдан стали приходить караваны тайгетских купцов добиравшихся до Барги из Арк-Орды, расположенной в кочевьях племени орхай-менгулов. Вообще-то Хайдар стал первым ханом, что не кочевал, а сидел на одном месте. Но, несмотря на это, он всегда знал – что, где и как происходит в его владениях…

И вот теперь, старый хан умирал. Телесные силы покидали Хайдара и, хотя его речь временами становилась бессвязной, он продолжал находиться в здравом уме. Хан полулежал на постели, укрытый одеялом до половины груди, опираясь спиной на стопку белых войлоков, которые служили ему изголовьем. Большой чёрно-белый кот, жмуря жёлтые глаза и еле слышно мурлыкая, свернулся клубком на ногах больного.

Хайдар простудился месяц назад, когда праздновали свадьбу его дочери – Сузге. Мужем Сузге стал нойон Тунгкер – сын хана небольшого племени таурменов, кочующего в окрестностях горы Длань Света. Повелитель коттеров долго ждал этого события, ибо крепко надеялся дождаться появления внуков.

Его старший сын Бегтер так и не успел завести семью, а прижитый им от наложницы сын, скончался во время мора, как и обручённая с Джучибером невеста, оставшегося до сих пор неженатым.

Старый хан встретил сына с трогательной радостью. Будучи в постоянных походах и разъездах, Джучибер постоянно справлялся о здоровье отца и часто, с гонцами слал ему известия о делах ханства.

Время было полуденное, пастухи как раз гнали скот с дальних пастбищ, и Джучибер на правах хозяина распорядился немедленно заколоть двух чёрных быков и пару овец, чтобы принести жертву духам предков и Буркэ-Коту – божеству, приносящему здоровье. Одновременно он послал в святилище Рыси-Прародительницы за кем-нибудь из тамошних шаманов или знахарей. Посланцы довольно быстро вернулись назад. Им повезло – они наткнулись на шамана недалеко от куреня.

К немалому удивлению Джучибера, им оказался старый Зугбир – один из самых известных среди коттеров знахарей и ведунов, который очень редко появлялся, не только в святилище Рыси-Прародительницы, но и в кочевых становищах, ведя образ жизни отшельника. А вот застать своенравного шамана в Барге и вовсе небывалое дело.

Зугбир поспешил на зов ханского сына. Придя, он осмотрел больного и лишь молчаливо покачал головой в ответ на невысказанный вопрос Джучибера, читавшийся в его взгляде. Выйдя из юрты, шаман распорядился зажечь два костра перед входом, а нукёры должны были поддерживать огонь, изредка подбрасывая можжевеловые ветки. Дым священных костров должен был отпугнуть духов болезни.

Оставшуюся часть дня и весь вечер Джучибер просидел возле постели отца, подбадривая его и рассказывая ему о своих планах и начинаниях. Окружающим было строго настрого приказано говорить при больном только хорошие вести.

На следующее утро состояние хана сильно ухудшилось, и он явно находился при смерти.

Джучибер немедленно поспешил к постели отца. Кроме него в ханской юрте находились молодой шестнадцатилетний нойон Танчан – дальний родственник семейства Хайдара, который унаследовал должность ханского черби[1] от своего отца, и младшая сестра Джучибера Сузге, недавно вышедшая замуж за нойона таурменов Тунгкера. Они сидели у очага, готовые в мгновение исполнить любое желание больного.

Хайдар встретил сына слабой улыбкой.

– Сын мой, я рад, что ты приехал, ибо очень скоро Рысь-Прародительница призовёт меня в свои небесные кочевья. Мне надо многое тебе рассказать. И нам надо, о многом поговорить…

– Да, отец. Я слушаю тебя,– Джучибер присел возле постели Хайдара. Он поправил меховое одеяло, выбившееся из-под укутанного тела отца.

– Из-за людской вражды и злобы, укоренившейся в степях, жизнь наша стала трудной и полной опасности. Сейчас, все роды коттеров должны быть ближе друг к другу, ибо мы единый народ. Обещай, что ты никому не дашь растащить наш улус по кускам…

– Отец…

Хайдар раздражённо шевельнул сухой бессильной рукой, а чёрно-белый кот, лежащий рядом с ханом, зло зашипел, и Джучибер умолк на полуслове, не спуская глаз с отца.

– Нойоны родов не понимают и не признают единства народа. Многие из них думают только о себе. От этого мы слабеем, а враги усиливаются. Рысь-Прародительница, в чьи кочевья скоро уйдёт мой дух, открыла мне тайны будущего. Ты здесь передо мной, словно могучий степной беркут, тень крыльев которого накроет многие земли, и знакомые нам, и те, до которых много лун пути. Имя нашего народа будет внушать уважение и страх всем, кто услышит его. Многие станут трепетать, как полова на ветру, при одном лишь его упоминании. Верю и надеюсь, что ты станешь великим ханом, какого не было до сих пор. Выслушай мои слова и крепко запомни, что я тебе сейчас скажу. Будь твёрд в своих делах и поступках. Не бойся пролить кровь если нужно. Но при этом помни, что власть – это такой напиток, который пьянит любого человека больше, чем самая крепкая архи. Гляди, чтобы жажда высшей власти не завладела тобой, обратив в бешеного жеребца. Разбив головы волков, такой жеребец начинает бить копытами и кусать беззащитных кобыл и жеребят и, в конце концов, кидается с кручи, бессмысленно ломает ноги и разбивает себе голову, вместо того чтобы выйти на простор через открытую долину разума. Поэтому, никогда не забывай тех, кто будет рядом, ни тех, кто пойдёт за тобой. Иной раз щедрость и уважение к людям дадут тебе даже больше, чем страх перед силой оружия.

Старый хан смолк. Наступило долгое молчание, которое было прервано Джучибером:

– Отец. Не покидай нас, отец! Без тебя я буду словно утёнок перед лисой, ведь никто лучше тебя не сможет помочь мне мудрым советом.

В ответ Хайдар лишь приподнял бессильную руку, призывая сына замолчать.

– Пусть все уйдут. Останься со мной один,– прохрипел старик.

– Вы слышали? Оставьте нас,– Джучибер обернулся к сестре и Танчану. Услышав приказ, молодой нойон поспешил исчезнуть за пологом юрты, а Сузге чуть помедлив, кивнула головой и, бросив тревожный взгляд на отца, вышла следом.

– Перед тем как я умру, я должен рассказать тебе про звёздное серебро, которое наши шаманы зовут слёзами Небесного Иномирья, и про пластину, таящую в себе силу тайгетского бога,– сказал Хайдар, ухватив сына за рукав халата слабеющими пальцами.– Однажды, много лет назад, в степи мы подобрали раненого человека по имени Дайсан. Он был предводителем наёмных войск и бежал из Ченжера после того, как шестипалые подавили их восстание. Дайсан прибыл с караваном тайгетских верблюдов. Кроме меча он был вооружен ченжерским двойным самострелом. Доселе мы не знали такого оружия, и только в битве у Длани Света увидели его в руках ченжеров. Этот тайгет две зимы прожил в наших куренях. Он научил многих наших кузнецов тайнам выплавки тайгетской стали. Он знал, где можно достать звёздное серебро и собирался за ним в поход. Я вызвался проводить этого тайгета в земли мелаиров – к хребту Тан-ла, откуда тот намеревался достичь озера Бурхан-Нур, но по пути недалеко от урочища Намахун-гол на нас напали ченжеры. Они смертельно ранили Дайсана…

Хан на мгновение умолк, закашлявшись. Отдышавшись, он продолжил:

– Перед тем как его душа ушла в небесные кочевья его бога он поведал мне, что тайна звёздного серебра начертана на пластинках, изготовленных из него, и находящейся в древнем тайгетском святилище, который он называл обителью Далайрана. Дайсан говорил, что она скрыта далеко в горах, и добраться до неё нелегко. Знаки-руниры, выбитые на этой пластинке, иногда перетекают, словно расплавленный свинец, каждый раз принимая новый вид. Тот, кто сможет разгадать значение руниров, может завладеть силой тайгетского бога. Дайсан рассказал, что одну такую пластинку он спрятал в нашем капище Рыси-Прародительницы. У хранителей горной обители находятся другие пластины с оживающими рунирами, что содержат в себе силу тайгетского бога. Когда ты станешь ханом, то постарайся найти ту обитель в горах, про которую рассказывал мне Дайсан и…

Хриплый кашель вновь прервал Хайдара. Джучибер схватил деревянную чашу с водой с низкого столика, стоявшего у постели больного, и поднёс к губам отца. Тот, припав посиневшими губами, жадно выпил воду, расплёскивая её себе на грудь. Затем он откинулся на войлоки и снова заговорил хриплым шёпотом:

– Дайсан умер, а я сумел отбиться от шестипалых, и завладел пластинкой, что была у тайгета. У него ещё оставалось звёздное серебро, и наши кузнецы смогли выковать много добрых клинков. Потом в славной битве у Длани Света мы сумели остановить ченжеров. И ещё одно… Я долго пытался разгадать, что начертано на той пластинке из звёздного серебра, оставшейся после Дайсана. Однако у меня так ничего и не вышло. Тогда я опять схоронил её в тайнике, изготовленном Дайсаном. Но один человек проведал об этом и попытался завладеть пластиной. За это он заплатил своей жизнью, а мне пришлось спрятать её в более надёжное место. Мой старый куяк, что висит вон там на стене. Видишь?

Джучибер повернул голову и посмотрел на распяленный на жердях, составляющих опору стен юрты отцовский доспех.

– Да, вижу.

– Пластина закреплена изнутри, с левой стороны напротив сердца. О том, что она там, кроме меня знали только Бегтер и ваша мать. Твой старший брат и моя жена давно пируют в небесной юрте Прародительницы, а сейчас настал и мой черёд присоединиться к ним…

Глядя на сына, Хайдар обессилено умолк.

– Отец, многие люди стоят на коленях и молят небесную Рысь даровать тебе здоровье. Шаманы…

– Пустое,– прошептали губы Хайдара.– Молитвы никого ещё не возвращали к жизни. Теперь пластина из тайгетской обители твоя. Надеюсь, что когда-нибудь ты прознаешь её загадку. Ну, а если не ты, так твой сын.

Джучибер прильнул к отцовской груди.

– Не печалься, сын мой,– проговорил Хайдар, проводя рукой по его голове.– Пришло время покинуть сей мир, и я так же не могу остановить смерть, как не смог бы остаться в чреве матери, когда ей пришло время произвести меня на свет. Сейчас я подобен старому, спотыкающемуся на каждом шагу жеребцу, но возле меня вырос молодой крепкий конь, который сможет повести весь табун за собой. Верю, что ты окажешься достойным наследником моих дел и моей славы. Жаль только, что так и не увижу внуков…

Джучибер понял, что эти слова были прощанием. Прощанием перед тем, как смерть навечно разлучит его с отцом. Он тяжело вздохнул, и скупая слеза скатилась по его лицу.

– Ещё раз говорю тебе Джучибер, ты не должен горевать,– утешал сына Хайдар.– Я уже стар, а старость понемногу отнимает у человека вкус к радостям жизни. Наверное, для того чтобы ничто не привязывало его больше к земной суете, и он со спокойствием оставил её. Духи предков и Рысь-Прародительница были милостивы ко мне, позволив довести до конца почти все дела в моей жизни. Как-то раз один шаман сказал, что мне суждено было умереть раньше, но я задержался здесь, чтобы вырастить и подготовить себе преемника – продолжателя рода и моих дел. Быть может, став духом, я смогу навещать тебя в твоих снах и направлять тебя, как направлял в дни твоего отрочества. А теперь давай простимся, дабы я смог спокойно покинуть всех вас.

Силы постепенно оставляли старого хана. Все надежды и чаяния, которыми он жил, и которые поддерживали биение ослабевшего сердца, сбылись. Далее, пред ним была чёрная пугающая пустота.

Хотя его долгая и трудная жизнь заканчивалась, он умирал, сохраняя уверенность в будущем своего рода. Продолжатель его дела сидел у его изголовья. Хан знал, что несмотря на молодость Джучибер считался одним из самых умелых бойцов, да к тому же был неглуп. Он сам его воспитал. Таким сыном можно было гордиться.

Джучибер склонился над отцом, подставив ухо к самым губам Хайдара, но не понял ни слова из хриплого шёпота хана. Он не мог осознать того, что Хайдар говорил не с ним, а с самим собой, далёким от сегодняшнего дня, молодым и полным сил, словно он снова видел себя посреди родных просторов не тронутых копытами боевых коней.

Прощание закончилось, и Хайдар, на несколько мгновений обретя разум, сказал, что его клонит в сон. Он ещё раз попросил Джучибера позаботиться о сестре. Сгорбившись, Джучибер медленно вышел из юрты. Он кивнул Сузге, дожидавшейся брата снаружи, мол, давай – твоя очередь прощаться, и та неслышной тенью проскользнула в юрту.

В станице было тихо, и только изредка раздавалось звяканье оружия караульных у коновязей. Что-то тревожное ощущалось в этой нависшей над ханским куренем тишине. У костра, разожженного перед юртой, сидел старый шаман Зугбир. Длинные седые космы волос ниспадали ему на плечи. Красноватые отсветы отражались на застывшем лице, на ожерелье, сделанном из белых клыков дахиранов[2]. Старик вглядывался в пляшущие языки пламени. В огне изредка, слабо потрескивали дрова.

Джучибер подошёл к одиноко сидящему шаману.

– А где караульный, что должен стоять у входа? – тихим голосом, словно боясь нарушить тишину, спросил Джучибер.

– Это я отослал его,– не поворачивая головы, ответил Зугбир.– Многие в Барге не спят в эту ночь. Ждут, когда она кончится.

– Покрытая Шерстью с Острым Клыком открыла тебе что-то особое?

– Нет,– покачал седой головой шаман.

– Я знаю, что отец не доживёт до рассвета,– устало произнёс Джучибер.– Но не это тревожит меня, а что-то другое. Что – я не могу понять.

Зугбир с любопытством и одновременно с настороженностью посмотрел на молодого нойона. Неужели он из тех, кому дано чуять незримое присутствие духов? Но уже в следующее мгновение понял, что ошибся и принял душевное смятение сына Хайдара за нечто большее.

Шаман и Джучибер долго сидели у костра в неподвижном молчании, уставившись на рдеющие угли, подёрнутые сизым пеплом. Каждый из них думал о своём. Большая часть ночи уже прошла, и свет звёзд потускнел, когда Зугбир внезапно поднял голову.

– Вот и всё,– просто сказал он.

Джучибер вздрогнул. До него донёсся плач Сузге, находившейся в юрте у постели отца. Ханский жеребец, стоявший у коновязи, захрипел, зафыркал, обнажая клыки, словно чуя беду, что случилась с его хозяином. Где-то за куренем протяжно завыла собака. Из ближайших юрт наружу робко выглядывали люди. Мужчины, поправляя оружие, неторопливо собирались к ханской юрте, держась на почтительном расстоянии.

Джучибер медленно поднялся на ноги и направился в юрту отца. Сейчас он хотел отдать последнюю дань уважения, а затем ему нужно было заняться делами. Он должен был показать всем тем, кто вскоре появится здесь, что улус коттеров не остался без главы.

Весть о смерти Хайдара стремительно разнеслась по всем куреням и аилам в Барге и её окрестностях. В предрассветных сумерках ржали лошади, скакали в разные стороны гонцы. Прибывшие из святилища Рыси шаманы готовились к совершению обряда провожания души покойного.

Тягостную обязанность в проведении похорон взяли на себя: младшая сестра Джучибера – Сузге-хатун, её муж – нойон таурменов Тунгкер и близкий друг покойного – багатур Мутулган. Они распорядились приготовить всё необходимое.

А тем временем Джучибер расставлял караулы у ханских бертьяниц и амбаров, принимал и отправлял вестников в курени Далха-Кота, дабы подтянуть в Баргу верных ему воинов. Кроме того, он послал гонца с надёжной охраной к оставленной им дружине. Сейчас ему следовало вернуть её в станицу, куда на курултай будут съезжаться нойоны и старейшины племени, извещённые о смерти хана. Джучибер понимал, что ещё день-два и весть о смерти Хайдара разнесётся по степи от буниятов кочующих в степях, лежащих на закате за Волчьей Падью, до таурменов, живущих далеко на восход солнца у самой Длани Света.

[1]Черби – хранитель ханской тамги-печати у коттеров.

[2]Дахиран – редкая порода лошадей, отличающаяся от обычных коней чёрно-белым окрасом и наличием двух длинных верхних клыков.

Глава 2

Капище Рыси-Прародительницы находилось на закатном склоне священной горы Тенгри-Кот, чей острый пик устремлялся в самое небо. От самого подножия до середины склона гора была покрыта густым кедрачом, который укрывал подступы к капищу. В него вела довольно широкая, очищенная от камней, тропа, которая шла от окраин Барги наверх до самого входа.

Само святилище было обнесено валом, в основании которого лежали большие грубо отёсанные гранитные валуны. Наверху высился частокол из заострённых сосновых брёвен. Многие из них были увенчаны черепами животных. Широкий двор был выложен грубо отёсанными булыжниками.

Там стояло восемь изображений, символизирующих различные воплощения небесной Прародительницы коттеров, искусно вырезанные из дерева и покрытые тонкими серебряными и золотыми пластинами. Они располагались с обеих сторон от входа напротив друг друга. Девятый, главный кумир, стоял прямо напротив входа в само святилище, которое наполовину скрывалось в склоне горы.

Возле каждого из изваяний был установлен каменный жертвенник. При капище Рыси всегда находился кто-нибудь из шаманов. Одни приходили сюда, дабы попытаться познать истину, другие, чтобы встретиться для обмена опытом в приготовлении зелий и целебных снадобий. Третьи, в основном молодые, ничем не проявившие себя шаманы, некоторое время обитали возле святилища, рассчитывая на подаяния, которое приносили пришедшие поклониться Великой Прародительнице. Они же в основном и следили за состоянием священных мест.

Все шаманы-служители Рыси делились на три большие группы: знахарей, ведунов и шаманов боя. У каждой из них был свой покровитель. Знахари и шаманы, которых было большинство, почитали Буркэ-Кота и духов предков.

Ведунами называли тех, кто не только умел лечить, но взыскивал истины, пытаясь понять тайны мироустройства. Они занимались гаданием и предсказыванием будущего. В основном это были отшельники и бродяги. Им покровительствовал владыка неба – Тенгри-Кот.

Ну, а покровителями боевых шаманов были бог войны Далха-Кот и духи ветров. Настоящих шаманов боя было совсем мало, хотя к ним также относили кузнецов-оружейников и ковалей, ибо это Далха-Кот дал людям огонь и научил их ковать железо.

К немалому сожалению, среди шаманов иногда находились отщепенцы, которые использовали свои способности и знания во вред остальным людям. Это были колдуны – ядачи. Правда, их насчитывалось считанные единицы, но пакостей они приносили немало. Ядачи преследовали и уничтожали все, кто только мог.

Естественно, что кроме шаманов при святилище жили кошки. Вообще-то, на священной горе запрещалось подымать руку, на любое воплощение божественной Прародительницы. Две зимы назад тугрский барс, задравший насмерть двух пастухов и устроивший небывалую среди скота резню, был загнан на гору, где просидел целый месяц, наводя страх на обитателей святилища.

В конце концов, Мутулган-багатур и несколько опытных воинов уходили хищного зверя, когда он спустился вниз за очередной жертвой. Сейчас в лесу окружавшем святилище с прошлой зимы жили две рыси, неведомо как очутившиеся здесь. Но оба хищника не докучали людям, довольствуясь дичью, водившейся в зарослях на отрогах священной горы.

В капище Небесной Рыси запрещалось входить с оружием. Только избранный всеобщим курултаем коттеров хан мог войти сюда вооружённым, и больше никто. Посохи и колотушки шаманов в счёт не шли, хотя в умелых руках они превращались в грозное оружие.

Сегодня здесь было полно народу, ибо, прежде чем отнести тело Хайдара на погребальный костёр, служители Рыси должны были совершить священный обряд провожания души, дабы она без помех отошла в мир иной.

Зугбир пришёл в капище из ханского куреня ещё до рассвета, пока сюда не собрался народ. Чтобы остаться незамеченным местными обитателями, он использовал краткое заклинание отвода глаз. Оно развеялось, как только шаман пробрался на облюбованное им место. Он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его присутствие на капище и потому укрылся подальше от посторонних взоров.

Сейчас Зугбир стоял за стволом огромного кедра, росшего сбоку от храма, и наблюдал за обрядом провожания души, проводимого над телом Хайдара. Дереву было, по меньшей мере, добрая сотня лет. Раскидистые, усеянные вечнозелёными иголками, лапы кедра скрывали старого шамана, одновременно не мешая ему видеть всех и вся.

Тело хана покоилось на дощатом, убранным белым войлоком, большом погребальном щите, расположенном посреди двора. Вокруг щита, с четырёх сторон света, находилось по два шамана, которые поочерёдно произносили молитвы за упокой души покойного. Девятый, возглавлявший обряд «провожания души», стоял у главного изображения небесной Рыси-Прародительницы. Это был один из старших шаманов-целителей по имени Эренцен.

Толпа нойонов родов, старейшин племени и багатуров широким полукругом охватывала место проведения обряда. На похороны Хайдара съехались представители всех коттерских родов. Кроме живущих на землях возле Барги харалудов и хаберхедов, прибыли старейшины и нойоны наянкинов, бунидов, чинкинов, хонгхатанов, ораноров, каядов и буниятов.

Впереди всех стоял сын усопшего – Джучибер. Рядом с ним застыла Сузге, чью руку сжимал молодой муж – нойон таурменов Тунгкер. Несмотря на то, что он был иноплеменником, его допустили сюда, так как он являлся зятем умершего. Тут же находились военачальники и близкие друзья покойного хана.

Зугбир по очереди разглядывал присутствующих.

– Ишь, вырядились, словно у них великий праздник,– пробурчал шаман, глядя на старейшин и нойонов, стоящих со скорбными лицами.

Будучи ведуном, старый шаман умел не только читать скрытое в сердцах людей, но и предвидеть будущее. Да-а, вряд ли Джучибер несмотря на все его достоинства, сможет сейчас удержать поводья власти и вскарабкаться на место отца. Он слишком молод по сравнению с другими старейшинами и нойонами. В своё время Хайдар железной рукой, не убоясь пролития крови, жестоко взял власть. Но тогда его поддерживало большинство. Сумеет ли ныне его наследник обеспечить себе столь необходимую поддержку на будущем курултае?

Взор шамана скользил по лицам собравшихся. Вон стоит нойон харалудов Арвед, один из дальних родственников покойного Хайдара. Не будь он таким честолюбцем, то возможно и если бы не сумел сам стать ханом, то мог бы занять первое место среди остальных нойонов. Умён и хитёр нойон харалудов. Рядом с ним стоит старейшина Укэту. Тоже мечтает возвыситься, но врождённые заносчивость и гордыня мешают его устремлениям, ибо многие недолюбливали его за это.

Ну, а на шаг впереди всех, невольно притягивая взоры, как всегда, стоял гордый и независимый нойон наянкинов – Кранчар. Конечно, ведь он один из героев битвы у Длани Света. Если не считать ханское ополчение, то Кранчар был самым сильным среди остальных старейшин и нойонов.

Ещё бы! По его мановению в седло могут сесть сразу четыре тысячи нукёров. Не зря же старый Хайдар выдал свою дочь за сына таурменского хана. Улус ханского зятя с восхода охватывал кочевья наянкинов, и Кранчар с его сородичами всегда находился бы между молотом и наковальней.

Но Зугбир знал, что Кранчар не метил на ханское место. Нойон наянкинов был прямодушен и не слишком любил принимать решения или брать на себя ответственность за других людей.

Толстый нойон Сурга-Огул стоял отдельно от всех. Несмотря на его благочестивое выражение лица, по незримому свечению духовной тени, исходящему от него, Зугбир видел, как мятущиеся мысли переполняют душу нойона. Этот доволен смертью Хайдара, но косые опасливые взгляды, которые он бросал на Джучибера, красноречиво говорили о том, что Сурга боится и не хочет перехода власти в руки последнего. Среди остальных можно было выделить нойонов Чуюна, Гильчира и Бартан-нойона, старейшин Белтугая, Буянту, Калгана, Витутера, Тугучака, Гуюка, Элдекэра и Биликту.

Зугбир отметил отсутствие на похоронах нойона Суджука. Наверняка, как всегда, сказался больным. Ох, не любит показываться на глаза всем остальным Суджук-нойон. Вечно сидит в своей юрте, словно паук в своём гнезде.

Не было и нойона бесаудов Пайкана. Ну, про этого всё ясно. Пайкан всегда враждовал с родом Хайдара, и если бы не смерть старого хана, то кто его знает, что бы произошло? Глядь – и на следующий год у бесаудов был бы новый нойон, а то и вообще всем родом перешли бы под ханскую руку. Своих-то старейшин слышно Пайкан всех извёл.

Наконец, бубны умолкли, и обряд провожания души закончился. Восемь могучих багатуров подошли с двух сторон к щиту, на котором покоилось тело усопшего, и, подняв его себе на плечи, направились к выходу из капища. Впереди них шли девять шаманов. Шествие замыкали старейшины племени, родственники и друзья покойного хана. Сейчас все направлялись к месту, где хан Хайдар должен был обрести последнее успокоение.

У подножия Тенгри-Кота недалеко от Барги тянулся ряд высоких курганов, где покоились ханы и славные багатуры племени коттеров. Сегодня вся степь возле них была заполнена народом. Люди пришли проводить в последний путь своего вождя и славного багатура, ибо воистину Хайдар заслуживал такой чести. В первых рядах стояли воины, над которыми реяли войсковые знамёна-туги и бунчуки родов. Вольный степной ветер трепал конские хвосты, украшавшие боевые стяги и навершия воинских шлемов. Позади них теснились родичи, сыновья и простолюдины.

Недалеко от кургана, насыпанного над могилой старшего сына Хайдара Бегтера, была возведена огромная крада из поленьев и брёвен. На вершину погребального костра вёл всход, по которому багатуры пронесли щит с телом покойного хана. Следом за ними провели двух коней, чьи души должны были послужить своему хозяину и господину в небесных кочевьях Рыси-Прародительницы.

Многие из собравшихся, пришли на погребение не с пустыми руками. Покойный не будет знать недостатка в еде на небесах – земля у подножия громадной поленницы пропиталась жертвенной кровью, а туши заколотых быков и овец опоясали погребальный костёр кровавым валом.

Как только последний из участников скорбного шествия, направлявшегося к месту погребения, покинул двор капища, Зугбир вышел из своего укрытия. Старый шаман осмотрелся по сторонам и прислушался, не остался ли кто-нибудь в самом святилище. Но всё было тихо, и лишь большой рыжий кот, выгнув спину, тёрся об острый край одного из жертвенников и смотрел своими зелёными глазами на Зугбира.

– Я тебе,– погрозил Зугбир коту своим посохом. Перестав чесаться, тот забрался на один из брусьев, поддерживающих свод святилища, и принялся вылизывать шкуру, изредка бросая вороватые взгляды на шамана.

Зугбир не терял времени даром. Он быстро пересёк широкий двор и остановился напротив изваяния воинственного Далха-Кота. Шаман обошёл жертвенник, посвящённый богу войны, вплотную приблизившись к изваянию. Несколько мгновений он ощущал, как его душу захлестнули чередующиеся волны страха и ярости, исходящие от кумира. Такого он давно не испытывал.

Зугбир сделал глубокий вдох и резко выдохнул, возвращая себе душевное спокойствие. Одновременно он совершил несколько замысловатых телодвижений, собирая свою волю воедино. Морок рассеялся. Теперь ему ничто не мешало, и он мог неспешно осмотреть изваяние.

Коттерский бог войны был изображён в виде громадной кошки, изготовившейся к прыжку, с вздыбленной на спине шерстью и оскаленной пастью. Кстати, в пасть были вставлены настоящие клыки тугрского саблезубого барса, каждый длиной в две ладони.

Правая когтистая лапа была приподнята, и любому, кто подходил к образу Далха-Кота, казалось, что он вот-вот нанесёт ей удар. Уши с мохнатыми кисточками на голове изваяния были прижаты, а жёлтые глаза, выполненные из янтаря, мерцали живым огнём. Длинный хвост с шипами на самом его кончике был прижат к левому боку.

Древние мастера вырезали изображение Далха-Кота из большого цельного куска твёрдого дерева и пропитали жиром, защищавшим его от гниения и непогоды. Обойдя его кругом, шаман так и не смог заметить хоть малейшего намёка на какую-либо трещину или паз. Разглядывая изваяние Далха-Кота, Зугбир никак не мог понять, где можно было устроить тайник для металлической пластины, чьи размеры приблизительно состояли полторы ладони в длину и две трети ладони в ширину.

Взгляд Зугбира невольно упал на торчащие из оскаленной пасти длинные клыки барса, за которыми темнел зёв божественного зверя. Ну, конечно же! Теперь всё своё внимание он сосредоточил на полураскрытой пасти Далха-Кота.

Наконец, шаман сумел разглядеть искусно замаскированный изображением шерсти плотно пригнанный шов, идущий между нижней челюстью и горлом.

Зугбир осторожно протянул руку к усеянной острыми зубами пасти, но в последний миг внутреннее чутьё заставило его отдёрнуть её. Что-то остановило Зугбира, предвещая об опасности, подстерегающей непосвящённого. Шаман перехватил посох и медленно просунул его конец между клыками. Его рука чуть дрогнула от напряжения, и посох слегка коснулся одного из зубов в пасти Далха-Кота.

Хрясть! – раздался громкий сухой треск. Челюсти Далха-Кота, незримо дрогнули, сомкнувшись на какую-то долю мгновения, перемолов конец посоха, оказавшийся в пасти.

– Ого… А зубы-то оказывается железные…– выдохнул Зугбир, рассматривая неподвижно замершее изваяние божества и мелкие щепки, усеявшие его подножие. Это всё, что осталось от крепкого ясеневого посоха не один год верно прослужившего Зугбиру.

– Вот значит, как отец Эренцена потерял свою руку,– задумчиво пробормотал старый шаман.

Эренцен был шаманом-целителем, который всего лишь семь лет назад принял посвящение. Покойный отец Эренцена, в отличие от сына, претендовавшего на старшинство среди остальных служителей Небесной Рыси, был превосходным знахарем и, по мнению Зугбира, заслуживал большего уважения. От одного из шаманов Зугбир слышал историю о том, что небесная Прародительница якобы разгневалась на целителей после битвы при Длани Света. В частности, за то, что они не смогли сохранить Хайдару – что тогда ещё не был ханом, а всего лишь одним из родовых нойонов – его ногу, которую пришлось отрезать.

Тогда-то и отец Эренцена лишился своей руки. Все гадали, кто посмел нанести такую жестокую рану служителю Рыси-Прародительницы, хотя война уже закончилась, а поднять руку на знахаря у коттеров считалось если не святотатством, то очень тяжким проступком, да к тому же на человека пользовавшего самого Хайдара…

Теперь-то Зугбир догадался, кто и как пытался проникнуть в тайну странной дощечки из неведомого металла, которая помогала залечивать раны. Наверняка Хайдар знал, куда тайгет спрятал эту вещицу, обладающую небывалым могуществом и, будучи тяжелораненым, в бреду выболтал её местонахождение.

Зугбир сильно подозревал, что в то время возле раненого Хайдара, находился отец Эренцена. Видимо, узнав, где сокрыта пластина, тот сунулся к Далха-Коту, потерял руку и, не дождавшись своего честолюбивого сына, бывшего в отъезде, вскоре умер от начавшейся огневицы.

Зугбир разочарованно вздохнул, глядя на изваяние божества. Оставалось решить ещё один важный вопрос – а ну как внутри ничего нет? Или Далха-Кот хранит в себе ещё одну примету, раскрывающую истинное местонахождение загадочной пластины?

Видимо ответ на эти вопросы мог бы ответить тот, кто спрятал чародейскую вещь. Наиболее посвящённым в её тайну был Хайдар, но хан упокоился, унеся своё знание в могилу. Впрочем, рассуждал про себя Зугбир, перед смертью тот мог рассказать всё своему наследнику – Джучиберу. Вот потому-то ему надо держаться поближе к молодому нойону, и может быть даже помочь занять отцовское место.

Слитный крик гулким эхом, пронёсшийся по степи, заставил Зугбира отвлечься от собственных мыслей. Он взглянул в сторону Барги, туда, где находился погребальный костёр. Там, растекался чёрный столб дыма, постепенно светлеющий и тающий в небесной синеве. Душа покойного хана возносилась на небо.

Шаман ещё немного постоял перед изображением Далха-Кота, а затем направил свои стопы к выходу из капища. Он решил немного повременить с поисками таинственной пластины. До начала курултая стоило навестить старого друга – старейшину небольшого рода каядов Нёкуна.

Тот славился не только как шаман, но и как рудознатец. Он был одним из немногих, кто умел находить самородное железо и медь. Значит, возможно, Нёкун что-то знает. И наверняка больше, чем остальные. Зугбир понял, что ему следовало попытаться распутать клубок с этого конца. Но прежде, чем отправиться в кочевья каядов, нужно было закончить все свои дела здесь. Зугбиру требовалось узнать ещё кое-что, могущее впоследствии пригодиться.

Свои нехитрые пожитки Зугбир оставил в юрте местного кузнеца Чулуна, расположенной недалеко от ханского куреня ближе к реке. Когда-то внучонка кузнеца ужалила гадюка и смерть уже вовсю подступила к нему, но случившийся поблизости Зугбир спас мальца от неминуемой смерти. С тех пор он был желанным гостем в курене именитого мастера.

У самого выхода с капища, к великой своей досаде, шаман нос к носу столкнулся с молодой девушкой. По её высокому росту и могучему телосложению Зугбир узнал дочь тысяцкого Есен-Бугэ – Нейву, которая была известна всей Барге как воительница. Рождённая под знаком Далха-Кота она обладала силой багатура и кошачьей ловкостью рыси.

При всём при этом Нейва отнюдь не была мужеподобной и имела довольно привлекательную внешность. Её мать умерла во время мора, некогда поразившего кочевья коттеров и потому девушка проживала вместе с отцом, который был главой Дунгара – куреня Далха-Кота, где и научилась отлично владеть оружием. Многие говаривали, что ей надо было родиться мужчиной, и тогда бы войско коттеров не знало бы поражений, а род Есен-Бугэ был бы прославлен на все времена. Правда, мало кто отваживался язвить в присутствии Нейвы, ибо кулак молодой девушки был довольно тяжёл.

Два-три раза в год обязательно появлялся желающий стать зятем Есен-Бугэ, и тогда половина Барги устремлялась в его курень наблюдать за потехой. Жениху предлагалось победить невесту в каком-либо состязании. Обычно Нейва выбирала борьбу или кулачный бой.

Последний раз к ней сватались прошлой весной. Тогда, разъярённый насмешками, неудачливый жених набросился на неё с ножом. Домой его отправили в телеге со сломанной рукой и свёрнутым на сторону носом. С тех пор, желающих породниться с Есен-Бугэ, пока не находилось.

Что же касается чувств самой Нейвы, то она была безнадёжно влюблена. И не в кого-нибудь, а в самого Джучибера. Зная о потере, постигшей молодого нойона, она переживала за него. И потому-то, Нейва и пришла сегодня в капище небесной Прародительницы-Рыси.

Пока проходил обряд провожания души, Нейва скромно стояла снаружи, позади всех собравшихся. Дождавшись, когда похоронное шествие покинет капище, она хотела пройти вовнутрь и помолиться за упокой души Хайдара и заодно испросить Рысь-Прародительницу, чтобы она хранила Джучибера.

Столкнувшись с Зугбиром, Нейва несколько растерялась. Она-то была уверена, что на капище никого не осталось, кто мог бы подслушать её молитвы. Заметив выходящего из капища шамана, девушка склонила голову для благословления.

Увидев её, Зугбиру сначала захотелось применить заклинание морока, после которого человек не мог вспомнить, кого в то время он видел. Но, поймав растерянный взгляд изумрудно-зелёных глаз, шаман лишь махнул рукой в осеняющем жесте.

Он сразу понял, что здесь не требовалось никаких заклятий, так как мысли девушки были заняты совсем другим. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять томление её души. Идя по дороге, шаман несколько раз невольно улыбнулся. Он был уверен, что встреченная им молодая девушка уже забыла о нём, ибо она была влюблена, ну а влюблённый человек подобен слепцу. Заполняя мысли образом своего любимого, он не видит ничего, что творится вокруг него. Усмехнувшись, Зугбир вспомнил свою молодость, то далёкое время, когда его кровь бурлила в жилах, словно хмельной напиток.

Барга встретила шамана непривычной тишиной. Между юртами не бегала детвора, у коновязей было пусто, и даже собаки ушли вслед за своими хозяевами. Лишь ветхие старики и малые дети остались в опустевшей станице. Все остальные жители ушли на похороны Хайдара. Естественно, что Чулун со своими домочадцами и подмастерьями отправился туда же. Дома осталась престарелая мать кузнеца, да три-четыре служанки, ухаживающие за старухой и ведущие домашнее хозяйство у Чулуна.

Чулун был не простым кузнецом-оружейником. Он был прославленным мастером, чьи изделия ценились чуть ли не на вес золота. Конечно, в его мастерской ковались клинки из булата, наконечники стрел и копий, но не эти смертоносные изделия принесли ему известность. Доспехи и брони, изготовленные Чулуном, не имели себе равных. Даже тайгетские купцы, что бывали в Барге, поражались, при виде такой работы. Кто-кто, а уж тайгеты понимали толк в кузнечном деле.

В его мастерской делались юшманы, кольчуги и куяки, которые надёжно защищали своего владельца от вражеского оружия. Тут же ковались различные шлемы, наручи и поножи. Молодым подмастерьям, только начинавшим совершенствовать свои навыки, поручалось изготовлять мундштуки удил, стремена, таганы, ножи и другие предметы, столь необходимые не только воину, но и простому табунщику.

Маленький курень кузнеца состоял из одной большой и трёх юрт поменьше, где жили его подмастерья и домочадцы. Возле юрты мастера была сложена поленница из смолистых чурбаков тарагая, и стояло два воза с брёвнами, предназначенными на заготовки для ратовищ копий и пик. Ближе к реке, почти на самом берегу стоял широкий дощатый навес, под которым была устроена кузня и две печи с горнами. Дальше располагался небольшой сарай, в котором находилась дубильня. Оттуда тянуло кислым запахом кож.

Зугбир прошёл мимо юрт прямиком в кузницу и уселся за одной из плавилен, на самом берегу реки. В нескольких шагах от него, под откосом берега, плескала вода. Здесь ему никто не помешает, а Чулун вернувшись с похорон хана, скорее всего первым делом направится в кузницу. Подмастерья и молотобойцы с ним не пойдут, ибо сегодня после поминальной тризны, которая продлится до самого вечера, вряд ли кто будет работать. Поэтому Зугбир рассчитывал переговорить с Чулуном с глазу на глаз. Ну, а пока у него есть время всё спокойно обдумать. Зугбир закрыл глаза и расслабился, пытаясь изгнать из головы лишние мысли.

Те немногочисленные звуки, которыми жила опустевшая станица не мешали ему. Скитаясь за Челенгрой, он приучил себя к достижению внутреннего покоя даже тогда, когда буря вырывала с корнями могучие деревья, а вой ветра и треск ломающихся сучьев наполнял всё вокруг.

Погруженный в созерцание текущей воды, Зугбир не заметил, как наступил вечер. До шамана донёсся говор многоголосой толпы, топот копыт лошадей и скрип телег. Обитатели станицы и окрестных куреней возвращались в свои жилища с похорон Хайдара. Где-то вдалеке зазвучала заунывная песня, больше похожая на плач, но вскоре она оборвалась.

Как и рассчитывал Зугбир, Чулун появился в свой кузнице один. Войдя, мастер остановился у низкого верстака. Он перебрал разложенные здесь свои инструменты. Затем зачем-то снял один пучок прутьев, сушившихся под самым покрытым копотью потолком, повертел их в руках и с тяжёлым вздохом повесил обратно. Со стороны могло показаться, что оружейник растерян и подавлен. Зугбир нутром ощутил охватившее того душевное смятение. Шаман негромко кашлянул, привлекая внимание кузнеца.

– Кто здесь?

– Я.

– А-а, это ты, Зугбир,– кузнец подошёл к шаману, который неподвижно сидел, подогнув под себя ноги. Тот даже не повернул головы, продолжая глядеть на бегущие мимо воды Иланы.

Чулун был худощавым человеком чуть ниже среднего роста. Его скорее можно было назвать поджарым, чем щуплым. У него были светло-серые глаза, тёмная, вечно подпаленная, короткая бородка и довольно густые усы.

– Что-то тебя не было видно, ни у погребального костра, ни на тризне по нашему хану,– заметил шаману Чулун.– Я искал тебя.

– Я был на капище в святилище. Молился…

– Понятно. Значит, напрасно искал. А на тризну, почто не пошёл?

Зугбир промолчал. Даже не повернул головы. Его взгляд по-прежнему был устремлён на реку. Чулун постоял ещё немного и, так и не дождавшись ответа, уселся рядом с шаманом. Помолчали.

– Вот и справили мы тризну по нашему хану,– нарушив молчание, произнёс кузнец.– Теперь боюсь, как бы нойоны не затеяли какую-нибудь свару.

Зугбир уловил лёгкий запах браги, исходящий от мастера.

– Тебе-то, какое дело до них?

– Значит, есть дело. Посуди сам – Хайдар был всем нам опорой и защитой от произвола нойонов и старейшин. А теперь его нет.

– Есть Джучибер…

– Есть,– согласился Чулун. Он поднял голыш и бросил его в реку. Вода слабо плеснула.– Но он ещё пока не хан. Сил у него не хватает, да и неизвестно как он покажет себя.

– Думаю, что покажет. Скажи, ты делал доспех для Хайдара?

– А то кто же?

– Значит, знаешь про льдистое серебро?

Чулун не ответил. Зугбир не настаивал. Он видел, что кузнец погружён в раздумья. Что же, пусть сначала вернёт спокойствие своим мыслям, а уж там он сам всё расскажет. В таком деле не следует торопиться. Потому-то некоторое время они сидели, сохраняя молчание.

– Это не тайна. Тайгеты и ченжеры называют этот металл гамелитом. Льдистое серебро дал мне Хайдар,– наконец, заговорил кузнец.– Я слыхал, что оно досталось ему от тайгета, тогда жившего в его курене. Я хорошо помню его, ибо одно время мы с ним обсуждали, как правильно закаливать пластины для брони. Это было ещё до битвы при Длани Света. Бегтер тогда попал в полынью на Илане и сильно простудился. Тайгет подарил ему оберег из гамелита и тот, к удивлению шаманов, пошёл на поправку. Остальное серебро, всё какое осталось после него у Хайдара, пошло на клинки и броню для нойонов и багатуров. Сейчас таких никто не делает. Льдистое серебро, если добавлять его в сплав, даёт гибкость и силу металлу. Из-за него клинки становятся упругими и редко тупятся, а доспехи не ржавеют годами. Помнится, шаманы приходили к Хайдару, прося оставить немного льдистого серебра для приготовления снадобий, что так хорошо затворяют кровь. Но сам знаешь, что палаши и шлемы были тогда куда нужнее…

Зугбир сосредоточено слушал слова кузнеца, закрыв глаза.

– Правда, шаманы ещё толковали про какую-то пластинку из гамелита, на которой начертано великое заклятье. Мол, не милость Покрытой Шерстью с Острым Клыком, а это заклятье помогло Хайдару выжить, несмотря на полученные раны. Хотя ему всё же отняли ногу!

Вот оно! Всё-таки он не зря зашёл к Чулуну.

– Откуда ты знаешь? – спросил Зугбир.

– Я делаю не только юшманы и кольчуги,– усмехнулся Чулун.– Многие целители из святилища приходят ко мне, чтобы я выковал им какую-нибудь нужную вещицу. Иногда они обсуждают свои дела между собой, а я не глухой. Да это ни для кого не было тайной. Кроме того, ты не первый, кто спрашивает меня о льдистом серебре, бывшем у Хайдара…

– Эренцен? – Зугбир приоткрыл глаза.

Чулун утвердительно кивнул головой, подтверждая догадку старого шамана.

– И что ты ему рассказал?

– Да то же, что и тебе. Что ещё я могу сказать? О льдистом серебре спрашивай не у меня, а у тайгетских торговцев, что приводят на майдан свои караваны…

Собеседники замолчали.

Зугбир догадался, что Чулун не знает про тайник, устроенный в изваянии Далха-Кота. А про пластинку кузнец думает, что её ценность только в том, что она изготовлена из этого столь редкого металла.

– Ты говорил, что тогда, перед битвой у Длани Света, когда ковали оружие, то добавляли в плавку льдистое серебро? А кто ещё из ковалей, кроме тебя, умеет работать с ним?

– Нас было четверо,– ответил Чулун,– я, старый Яглын из рода бесаудов, Хатгал из рода наянкинов и старейшина каядов Нёкун. Мы с Яглыном делали доспехи и шлемы, а Хатгал с Нёкуном ковали клинки. Сплавлять льдистое серебро с железом умели только мы. Остальные использовали его обычным способом и если нынче и есть кто из мастеров, варящих булат и тугое железо, то таких я не знаю.

– А почему о них сейчас ничего не слышно?

– Яглын умер на следующее лето после битвы у Длани Света. Ему ещё тогда перевалило уж за семь десятков. Хатгал, как я слыхал, не поладил со своим нойоном Кранчаром. Поговаривают, что во время очередной замятни он бежал к таурменам. Нёкун вместе со своим родом откочевал куда-то за Мулдуан из-за распрей с нашими нойонами. Говорят, что зимы две назад Нёкун посылал кого-то из своих родичей в Хорол, к тем тайгетам, что обосновались там…

– Зачем?

– Хотел, чтобы поучились у них, да заодно высмотрели – не лгут ли торговцы о том серебре.

– Ну и как? Удалось?

– На прошлогоднем курултае я тоже спрашивал об этом Нёкуна. Он рассказал мне, что его родичи четыре луны прожили там, но вернулись с пустыми руками. То есть не совсем с пустыми. Привезли на телегах почти полсотни откованных криц. Почитай каядам железа на цельный год хватило…

Кузнец умолк. С реки, ещё по-весеннему полноводной, потянуло прохладной сыростью. Пройдёт ещё день-два и Илана начнёт потихоньку мелеть.

– Ночи ещё прохладные, особенно здесь – у реки. Пойдём в юрту.

– Нет. Я люблю вольный воздух, а холод, как ты знаешь, мне не помеха.

– Ладно. Как хошь…– Чулун встал, расправил плечи, немного постоял рядом и направился в свою юрту.

Зугбир остался один. В чистом ночном небе ярко светил месяц и мерцали звёзды. Их неверный свет заливал своим светом Баргу и её окрестности. Станица постепенно затихала. Один за другим гасли огни и вместе с ними таяли, поднимающиеся вверх, серые столбики дыма от очагов.

Старый шаман размышлял о настоящем и будущем. Скоро, очень скоро знахари и целители потеряют своё положение среди племён и родов. Вот уже пошло третье лето, как тайгетские торговцы не привозили гамелит, который коттеры называли льдистым серебром. На все вопросы они лишь беспомощно разводили руками. Его невозможно было достать ни за какие богатства.

Эренцен и другие целители пробовали добывать гамелит из клинков и доспехов, когда-то изготовленных кузнецами, но он уже не нёс в себе тех целебных свойств, которыми обладал в чистом виде. Льдистое серебро, растёртое в мелкий порошок, затворяло кровь и стягивало раны лучше настоя корней огнецвета. К тому же его требовалось гораздо меньше, чем обычного снадобья. Гамелит использовали не только в лечении тяжёлых ран, полученных на войне, но и при трудных родах, когда у женщин возникало обильное кровотечение. Зугбир и сам с его помощью спас нескольких матерей от неминуемой смерти.

Нынче Чулун не сказал ничего важного, кроме того, что Нёкун из рода каядов работал с льдистым серебром. Из всех коттерских кузнецов, только он является признанным шаманом Далха-Кота. И даже не совсем простым, а одним из тех, кто владел даром боевых заговоров. Скорее всего, Нёкун знает куда больше, чем Чулун, но просто так ничего не скажет.

Размышления Зугбира прервал дробный топот копыт. Поднявшись на ноги, шаман увидел тёмную массу всадников, выезжающих из станицы в сторону ближайшего куреня Далха-Кота. Кажется, Чулун был прав. Он догадался, что борьба за наследство хана Хайдара уже началась.

– Началось…– сокрушённо пробормотал шаман.

Глава 3

Горячий круг солнца начинал медленно клониться к закату, когда двое караульных, оставленные следить за одним из двух куреней Далха-Кота, заметили одинокого вёршника, спешившего в сторону Барги.

– Смотри-ка, идёт намётом. Не похоже, чтобы это был гонец. Видать, торопится на ханские похороны…– указал один из караульных на всадника, чей силуэт скрылся за очередным гребнем степного увала.

– Да-а. Что-то он припозднился,– откликнулся другой, помоложе.– Почитай, всё прошло без него…

Горькие слёзы бессильной ярости текли из глаз молодого пастуха Тохты. Набегавшие порывы встречного ветра били в лицо, размазывая их по щекам. Кобылица скакала из последних сил, но он беспрестанно подгонял её концом повода. До Барги оставалось совсем немного, когда она пала и пастух вылетел из седла. Перекувырнувшись через голову, Тохта вскочил на ноги, и, спотыкаясь, добрёл до павшей лошади и непослушными от усталости руками стал подымать голову кобылицы. Спёкшиеся губы пытались шептать нежные слова, которые он говорил ей, когда она была ещё маленьким беспомощным жеребёнком.

Влажный, лиловый глаз лошади угасал, подёргиваясь мутной дымкой смертного забвения. При виде этого, из груди Тохты к горлу, перехватывая дыхание, подкатил тугой ком. Сердце пастуха билось тяжёлыми толчками, виски сдавило непонятной силой. Голова пошла кругом, и Тохта совсем обессилев, грузно осел на землю рядом с павшей лошадью. Вцепившись руками в умятую копытами траву, молодой пастух завыл, как воет собака, почуявшая близость своей смерти.

Из бессильного оцепенения, охватившего Тохту, вырвал грубый толчок. Чья-то рука сильно встряхнула его, рванув за ворот халата.

– Эй, ты кто такой? – раздался над ухом хриплый голос.– Чего вопишь, немытая рожа?

Подняв залитые слёзами глаза, Тохта разглядел двух всадников, затянутых в ременные куяки. На головах воинов были клёпаные железные шлемы, увенчанные конскими хвостами. Один из них, перегибаясь через луку седла, цепко ухватил его за ворот старого в дырах халата. Под обоими всадниками были боевые жеребцы-дахираны в коярах и оголовьях[1]. Лошадиные морды, обнюхивая незнакомца, придвинулись к Тохте, обдавая лицо влажным горячим дыханием, норовя ухватить клыками рукав халата.

– Вроде бы взрослый парень, а скулишь на всю степь словно побитый щенок! – презрительно произнёс молодой воин, державший пику наперевес. Второй, с вислыми седыми усами, который держал Тохту, молча разглядывал пастуха. Тохта поднял лицо к обоим воинам, посмотрел на них, и заплакал навзрыд.

– Подожди-ка,– произнёс всадник, державший пастуха за воротник.– Тут что-то не то. Давай-ка, парень, шагай в курень,– приказал он Тохте.– А ты, Калган, скачи к Содохаю. Скажи, что вестник прискакал…

Молодой воин изумлённо посмотрел на своего напарника, но ничего не сказал. Хлестнув плетью коня, он поскакал к Барге, туда, где жарко догорал погребальный костёр хана Хайдара.

Содохай был на похоронах хана вместе со всеми. Молодой багатур хмуро выслушал посланца и пошёл к коноводам. Отец предупредил, чтобы он держал ухо востро, и рассказ караульного о странном гонце насторожил его. Потому-то сын Мутулгана поспешил в курень Барунар, главой которого был его отец.

Обычно наполненный воинами и другими людьми курень встретил его непривычной тишиной.

– Ну, что тут у вас? – Содохай спрыгнул с седла на землю возле небольшой кучки воинов, окружившей человека без шапки, в старом заплатанном халате. Вместо ответа пожилой воин подвёл к Содохаю Тохту.

Запинаясь, пастух начал рассказывать о случившейся беде. Бесауды во главе со своим нойоном Пайканом налетели на табуны, один из которых был племенным. Часть табунщиков они порубили и разграбили курень. Маленький аил табунщика Хадасана – отца Тохты, что отвечал за племенных жеребцов, кочевал неподалёку. Бесаудам показалось мало захваченных коней, и они угнали последних овец у семьи Тохты. Старый Хадасан пытался было усовестить нойона, но тот зарубил старика палашом. Нукёры Пайкана гнались за Тохтой, но он ушёл от грабителей на единственной лошади, напоследок увидев, как пылает подожженная юрта. Старая мать и двое маленьких братьев с сестрой спрятались в зарослях ракитника.

Выслушав сбивчивый рассказ молодого пастуха, Содохай птицей взлетел в седло и поскакал к Барге. Следовало немедленно предупредить Джучибера и нойонов о набеге бесаудов, ибо все воины и мужчины, способные носить оружие сейчас были на похоронах Хайдара.

Огромная толпа людей широким кольцом охватывала погребальный костёр хана коттеров. За стеной пламени уже ничего не было видно. Тело покойного давно превратилось в пепел. От огненной крады несло запахом сгоревшей плоти и мяса, слышался треск углей. Шаманы по очереди хриплыми голосами затягивали священные песнопения. Стоящие рядом подхватывали слова, и нестройное пение возносилось к небу вслед за густыми клубами дыма.

Сквозь толпу, к Джучиберу, грубо расталкивая собравшихся, пробивался Содохай. Некоторые недовольно ворчали, но, оглядываясь на дерзкого, уступали дорогу, ибо тот был снаряжен так словно собрался в бой. Мутулган-багатур, стоявший за спиной Джучибера недовольно покосился на сына, нарушающего торжественность собрания.

– В курень прискакал Тохта, сын табунщика Хадасана,– зашептал Содохай на ухо Джучиберу.– Бесауды напали на табуны у сухой балки, что лежит на полдень от Овечьего Брода…

Тот с непроницаемым лицом выслушал весть, не сказав ни слова. Безудержная холодная ярость охватила Джучибера. Ещё не погасло пламя погребального костра его отца, а старейшины и нойоны уже начали своевольничать. Больше всего раздражала мысль о том, что он не может немедленно бросить всё и скакать в угон за конокрадами. Он всё ещё продолжал смотреть на погребальный костёр, но его руки машинально подтянули боевой пояс с висевшим на нём палашом. Хотелось выхватить клинок и рубить, рубить, рубить…

Джучибер усилием воли держал себя в руках. Побелевшие пальцы смяли жёсткую кожу боевого пояса, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Содохай терпеливо ждал рядом, переминаясь с ноги на ногу.

– Собери есаулов и сотников,– негромко приказал Джучибер.– Поставь двух нукёров на каждой дороге у вала. Как окончится тризна, пусть заворачивают багатуров и воинов в оба куреня Далха-Кота. И постарайся не привлекать внимания….

Сейчас, думы и мысли людей были направлены на похоронный обряд, и никто не знал о набеге. Нынче было не время, ибо Джучибер желал сохранить торжественность похорон, и не хотел портить поминальной тризны отца.

Содохай наклонил голову в знак того, что понял приказ, и потихоньку стал выбираться из толпы. По дороге он забрал с собой нескольких наиболее верных и преданных роду Хайдара людей. Небольшой кучкой они собирались в том месте, где Содохай оставил своего коня.

По окончании похорон Джучибер возвратился в Баргу вместе со всеми старейшинами и нойонами. Оказавшись в отцовском курене, он первым делом направил своего скакуна к юрте сестры. Дозорный из таурменов шагнул, было, ему навстречу, но, узнав его, отошёл в сторону. Откинув входной полог, Джучибер шагнул в юрту.

– Сузге! Тунгкер! – позвал он.

Сестра стояла посреди юрты, прижимая голову к груди своего молодого мужа. Она повернула к Джучиберу своё заплаканное лицо.

– Прости сестра, что я вынужден в такой тяжкий для всех нас час лишить тебя опоры и утешения. Но ты дочь своего отца и должна понять! Тунгкер,– обратился он к зятю.– Бесауды напали на табуны и мне надо спешить с воинами к Овечьему Броду. Я хочу, чтобы ты позаботился не только о Сузге, но и взял на себя наш курень. Сможешь?!

Молодой нойон таурменов вздрогнул от неожиданного предложения. Сын Хайдара оказывал ему небывалую честь. Для коттеров он был иноплеменником, а Джучибер доверяя ему, оставлял его главой ханского куреня вместо себя.

– Да! – хриплым от волнения голосом ответил он.

– Вот и хорошо,– Джучибер повернулся, чтобы уйти.

– Погоди брат,– остановила его Сузге.– Ты когда выступаешь?

– Прямо сейчас.

Сузге подбежала и, обхватив Джучибера за плечи, крепко прижалась к нему.

– Береги себя братец, не лезь на рожон. Помни, из всех родичей – ты у меня остался один! Больше у нас никого нет,– горячо шептали её губы. Карие глаза Сузге вновь наполнились слезами. Джучибер отстранил сестру от себя, мягко поцеловал её в лоб, и круто повернувшись, вышел из юрты.

Джучибер взметнул свое поджарое тело в седло, рванул поводья и направил коня по дороге, ведущей в сторону куреня Барунар, главой которого был Мутулган-багатур. Следом за ним рысил десяток телохранителей. В надвигающихся сумерках из некоторых аилов выныривал то один, то другой всадник. Они пристраивались позади, и вскоре за молодым нойоном скакала без малого целая сотня воинов. Остальные уже ожидали его в куренях Далха-Кота.

В воинском курене Барунар стояло оживление, какое бывает перед выступлением в поход. У костров переговаривались ратники, у коновязей ржали кони, а из походных кузниц доносились звонкие удары молотков по металлу. Кто-то суетился, собирая походные торока и перемётные сумы.

Откинув полог, Джучибер вошёл в юрту, где собрались сотники. Тут же находились старейшины Гуюк и Белтугай, извещённые о случившемся набеге, и Есен-Бугэ – воевода-тысяцкий из куреня Дунгар.

– Мутулган-багатур, все собрались? – спросил Джучибер у старого воина.

– Да. Все.

– Тогда нам не следует мешкать. Выступим прямо сейчас.

– Может лучше подождать до рассвета? – спросил один из сотников.

– Нет. Чем раньше выступим, тем лучше. Иначе Пайкан доберётся до своих кочевий, а там наказать этого вора будет сложнее.

– Думаешь, что застанешь его на добыче? – недовольно спросил Белтугай. Его раздражало, что Джучибер так презрительно отзывается о главе рода бесаудов. Пусть Пайкан и угнал табуны, но он всё же не безродный пастух, а нойон.

– Не думаю,– ответил Джучибер.– Но сможем застать его на переходе и перехватить…

Он не договорил, обернувшись к пологу, закрывающему вход в юрту, из-за которого раздался шум. Тяжёлая занавесь из войлока откинулась, и на пороге показался один из караульных.

– Там пришли гейры, нойон Джучибер. Их старшие хотят говорить с тобой.

Гейров в Барге проживало не более двадцати семей. Из таёжных буреломов на простор степей их выгнал голод. Они занимались тем, что выращивали ячмень или охотились в лесах Волчьей Пади. Так как их было немного, то коттеры знали их всех наперечёт.

Пришедших гейров было четверо. Двое были местными, а двух других Джучибер видел впервые. Один из них выделялся своим властным видом и статью. Его шапку украшали два орлиных пера. Нетрудно было догадаться, что это какой-либо глава рода или старший из охотников.

– Мы слышать, что ваша идти на тех детей Рыси, что живут у Большой Воды,– произнёс вождь гейров, старательно выговаривая слова. В ответ Джучибер только кивнул головой. Он помнил, что лесовики больше всего на свете не любят слов и ценят молчание.

– Мы идти с вами.

Военачальники коттеров недоумённо переглянулись.

– Почему? – спросил тысяцкий Есен-Бугэ. Но вождь гейров, даже не посмотрел в его сторону, он глядел прямо на Джучибера.

– Их большой человек – плохой человек,– пояснил гейр.– Его забирать добычу у наших охотников, воровать женщин и лошадей.

Теперь всем стало понятнее. Гейры хотят мстить. В одиночку охотникам нипочём не справиться с нукёрами нойона Пайкана, умеющими воевать. Потому-то они и пришли сюда.

– Хорошо. Пойдёте с нами,– решил Джучибер.– Ну, что багатуры, выступаем? – обратился он к остальным.

– Внимание и повиновение! – каждый из военачальников по очереди подтверждал свою готовность к походу.

– Тогда по коням!

Воины ополчения и нукёры собрались на удивление быстро. В строю стояло двенадцать сотен всадников, считая полсотни гейров в их костяных доспехах. Джучибер оглядел ряды и заскрипел зубами от охватившего его негодования. Более половины бойцов ополчения племени не пришло под ханский туг.

– Где остальные?

– Кого забрали старейшины родов. Кто ушёл сам по себе…– покачал седой головой Мутулган.– Не беспокойся. Нас хватит, чтобы отбить бесаудов Пайкана,– добавил он.

– Почему они ушли? И почему эти остались? Не понимаю…

– Потому что больше всего на свете человек страшиться неизвестности. Никто не знает, куда повернёт течение жизни. Твой отец был опорой для всех и теперь, когда его не стало, люди опасаются будущего. Сейчас они видят защиту в своих родах.

– Но ведь ополчение племени призвано защищать их от врага?

– Ты сейчас поведёшь наших воинов на бесаудов,– усмехнулся Мутулган.– А разве Пайкан и его люди не одной с нами крови?

Джучибер ничего не ответил. Он молча хлестнул своего дахирана плетью, направляя скакуна на сакму, ведущую на север, в сторону Овечьего Брода. Строй войска отозвался глухим топотом копыт, и полился следом за ним по дороге.

Они безостановочно двигались всю ночь. Степная сакма, по которой они шли, проходила чуть в стороне от берега Иланы. Она вилась среди невысоких степных курганов. Иногда дорогу прорезали овраги и густо поросшие лесом и кустарником лощины. Со стороны реки на степь наползала туманная дымка. Звёзды и луна скрылись за пеленой ночных облаков. Лишь с рассветом Джучибер по совету Мутулган-багатура объявил короткий привал, чтобы воины могли поесть и сменить лошадей.

Серый свет восходящего солнца осветил двигающиеся по долине Иланы сотни. Свежий ветер разогнал клочья тумана. На кроваво-красной полосе неба показались гребни далёких сопок. Но солнце ещё не успело оторваться от земного края, как войско опять уже было в пути.

Джучибер стоял в стороне, на вершине одного из курганов, пропуская мимо себя свою рать. Он оглядывал воинов, их коней и снаряжение. Большинство было вооружено луками, пиками и булавами, у остальных были палаши и лёгкие кривые сабли. С доспехами дело обстояло хуже, хотя щиты и шлемы были у всех, но только лишь две трети воинов были затянуты в куяки и в толстые стёганые кафтаны. Некоторые бойцы носили кольчуги и даже юшманы, но таких набралось на всё войско едва ли с сотню.

Командиры проходящих сотен поочерёдно подъезжали к Джучиберу, докладывая о своих воинах. Содохай командовал последней сотней, набранной из обоих куреней Далха-Кота. Почти две трети его подчинённых составляли старики и молодые, ещё не прошедшие посвящение, воины. Потому-то Мутулган и поставил его старшим над этой самой слабой в войске сотни.

Подъехав, он встал сбоку от Джучибера. Привычный к тяжести доспехов, Содохай был в островерхом шлеме и кольчужном юшмане, только щит по-походному был закинут за спину. Мимо них проезжали седые, украшенные многочисленными шрамами старики и совсем ещё молодые юноши, у которых на лицах только начинали пробиваться усы.

– А этого для чего с собой взял? – Джучибер плетью указал на одного из ратных. Крайним в строю ехал совсем молодой безусый парнишка, которому на вид было не более шестнадцати зим. У него было загорелое, обветренное лицо. Из-под чёрных бровей сверкал пронзительный взгляд жёлто-зелёных глаз.

– Которого? – переспросил Содохай.– А-а, этот… Это Богурчи. Он родом из ораноров. Сирота. Четыре зимы назад отец подобрал его в степи и пристроил жить в нашем курене. Клянусь Далха-Котом – этот малый один из наших лучших бойцов. Отец говорит, что со временем, из него получится славный сотник.

Джучибер только хмыкнул в ответ, но лицо молодого воина врезалось в память. Если этот сирота отличится, то его следует наградить отдельно. Джучибер понимал, как тяжко жить одному, без помощи рода, который отказался от тебя. У таких, как этот Богурчи, нет ни своей юрты, ни своего очага. Единственным их уделом было пасти овец у какого-нибудь нойона или старейшины, влача жалкое существование в убогих шалашах в надежде взять в жёны захваченную в набеге пленницу либо такую же несчастную сироту.

Когда стемнело, встали на ночёвку прямо в степи. Костров не разводили. Воины осматривали оружие, пересёдлывали коней, затягивали ремни кояров. Воеводы, собравшись в кружок на совет, решили разделиться. Договорились, что Джучибер с тремя сотнями всадников пойдёт в обход. Остальные, под началом Мутулган-багатура, Есен-Бугэ и Белтугая навалятся на бесаудов в открытую. На том и сошлись.

Пастух Тохта вызвался в проводники Джучиберу. Молодой нойон выслушал доводы пастуха и согласился с ними. Он видел, как некоторые из военачальников кривили губы. Мол, не дело нойону делать то, что говорит безродный, но Джучибер решил не обращать на это внимания. Сейчас самым главным для него было отбить табуны и скот. И попытаться свершить всё дело малой кровью. Тогда старейшины племени и многие другие будут готовы признать его ханом на будущем курултае.

Он ещё не осознавал, что большинство старейшин коттеров уже ничего не решают. Решают всё нойоны, за которыми стояли их нукёры. А пока что, уверенный в своей правоте, молодой нойон заснул, положив голову на седло. Завтра ему предстояло вести воинов в бой.

[1]Кояр – конский доспех из многослойной кожи, закрывающий тело боевых коней. Некоторые кояры усиливались металлическими пластинами.

Глава 4

Тохта вёл воинов Джучибера волчьей тропой через поросшую тарагаем небольшую долину, ограждённую с полудня двумя высокими сопками. Вскоре они вышли на один из склонов. В просвете между деревьями было видно, как по степи передвигались табуны, тянулись стада быков и отдельные косяки лошадей.

– Ближайший водопой только там,– пастух вытянул руку с витой плетью, указывая направление, куда бесауды могли отогнать захваченных коней и быков.– Возле сопки бьют подземные ключи, и вода есть даже в самую сильную жару,– пояснил он.

Джучибер направил своего коня следом за пастухом. Было жарко, но приближающаяся тень сопки обещала защиту от палящих лучей солнца. Идущие с устало опущенными головами кони неожиданно взбодрились, зафыркали, пошли живее. Было видно, что они почуяли воду. Как и обещал пастух, между двумя сопками протекал ручей, который сбегал со склона в долину.

Высокие сосны-тарагаи возвышались на склонах лощины. Их чешуйчатые стволы отливали на солнце бронзовым цветом. Ближе к воде, белели стволы берёз, а на полуночной стороне зеленел осинник. В воздухе разносились трели соловьёв и щебетание синиц.

Джучибер укрылся среди зарослей цветущей черёмухи. Запах цветов был настолько сильным, что хотелось отвернуться и перебраться подальше от пахучих кустов. Он лежал на земле, вглядываясь в лощину, что открывалась перед ним. Здесь должны были пройти бесауды, гоня захваченный скот и табуны. Именно сюда их должны были отжать воины Белтугая и Мутулган-багатура.

Ожидание затянулось. Джучибер отметил, что местные пернатые жители успокоились, поняв, что притаившиеся в зарослях люди и кони, не сделают им вреда. Только сороки всё трещали и трещали, и долго не могли успокоиться.

Лёжа в траве, он обнаружил рядом с собой деловито сновавших муравьёв, проложивших здесь свою тропку. Занятые своими делами они не обращали никакого внимания на человека. Взгляд Джучибера зацепился о мураша, ухватившего соломину, которая была, по крайней мере, в три раза больше его. Тот пытался тащить её в нужную сторону, натужно упирался лапками, но так и не смог сдвинуть соломину с места.

Муравей замер, пошевелил усиками, и Джучибер увидел, как на помощь ему подбежали ещё двое. Все трое вцепились в соломину и дружно поволокли её прочь в сторону своего муравейника. Вот если бы все коттеры были бы такими же дружными, с сожалением подумал Джучибер, продолжая следить за снующими мурашами.

Вдруг он почувствовал, как его осторожно дёрнули за кольчужный рукав. Джучибер обернулся. Лежащий рядом с ним воин молча показал пальцем вперёд. Он приподнялся и сквозь густую листву кустов увидел всадников, гонящих табун лошадей прямо в лощину. Следом за табуном на гребне увала показался другой отряд.

Джучибер осторожно раздвинул высокие стебли и начал считать вражеских воинов. Их было не так уж много. Сотни полторы – не более. Он заметил, что наездники и их кони выглядели усталыми. Бока лошадей были тёмными от пота, а на кромках чепраков белела мутная пена. Сами всадники с ног до головы были покрыты бурой пылью.

Бесауды ехали довольно беспечно, считая, что оторвались от погони. Они надеялись передохнуть в лощине, а заодно укрыться от преследователей, которых сейчас уводили в сторону их товарищи. Каково же было их удивление, когда из-за деревьев прямо на них выскочили воины Джучибера. Однако они быстро оправились от замешательства и схватились за оружие.

Сначала враги осыпали друг друга градом стрел. Но бесауды быстро поняли, что, если они сойдутся с противником в ближний бой, они проиграют, ибо врагов было вдвое больше. Поэтому они не стали ждать, когда воины Джучибера, сблизятся с ними для рукопашной. Бросив угнанные табуны, они поспешили вырваться на простор степи. Но уйти удалось не всем. Воины Джучибера на своих свежих конях легко догоняли противника. То тут, то там, вспыхивали яростные схватки.

Когда вырвались из зарослей, Джучибер вскинул лук и, привычно выискивая цель, послал стрелу. Тетива сухо щёлкнула по прикрытому наручем запястью. Он глазами выискивал Пайкана, чтобы схватится с ним в поединке. Впереди, нестройной толпой мельтешили вражеские воины, но нойона бесаудов нигде не было видно.

Джучибер заметил два десятка всадников, которые сплочённым отрядом дружно отходили на полночь, оторвавшись от преследователей за стадом быков. Среди них были двое доспешных, снаряженные, как и он – в наборные юшманы и островерхие шлемы. Гикнув, молодой нойон устремился за ними в погоню.

С Джучибером осталось всего семеро всадников. Остальные воины ещё бились в лощине или преследовали противника, отбивая лошадей и захваченный скот. Бесауды заметили, что Джучибер и его нукёры оторвались от своих. Они развернули коней навстречу, полагая, что, перебив ближайших преследователей, смогут оторваться от погони.

Воины, бывшие с Джучибером заметили, что оказались далеко от своих соратников. Выпустив несколько стрел в бесаудов, они стали разворачивать коней. Один из них поражённый ответной стрелой, выпал из седла наземь. Правда, пятеро бесаудов также были убиты. Но силы оставались неравными: семеро, включая Джучибера, против пятнадцати.

Одна из ответных стрел, выпущенных бесаудами, ударила Джучибера в грудь, и он качнулся в седле. Пластина юшмана защитила тело. Ему повезло, что это был срезень с широким серповидным наконечником. Будь это калёная бронебойная стрела, то никакой доспех не выдержал бы удара.

Джучибер понял, что он слишком увлёкся, но отступать было поздно. Если он повернёт своего скакуна назад, то подставит себя под удар. Потому он отбросил щит за спину, чтобы было удобнее биться обеими руками. Первого противника он встретил ударом кистеня, раздробив ему лицо, и тут же срубил палашом второго.

К немалому удивлению Джучибера, из всех его воинов рядом с ним остался сирота Богурчи. Совсем молодой, безусый юнец, бился на редкость обдуманно и хладнокровно. Он сохранил в своём колчане треть бывших у него стрел, и теперь, держась за спиной Джучибера, в упор расстреливал налетающих на них бесаудов. На таком близком расстоянии выпущенная из лука стрела могла пробить любую защиту.

Уклоняясь от вражеской пики, Джучибер резко завернул своего жеребца-дахирана, разминувшись с Богурчи, который теперь оказался впереди него. Внезапно молодой воин развернулся в седле в сторону Джучибера и пустил стрелу прямо в него. От неожиданности тот даже не сумел отбить её в сторону, но хриплый вскрик за спиной подсказал ему, что стрела предназначалась не ему.

Отвлёкшись на мгновение, он пропустил удар одного из бесаудов, проскочившего на своём коне мимо него. Лезвие палаша скобленуло по шлему, и если бы не наносник, закрывающий верхнюю часть лица, то Джучибер остался самое малое без носа. В ответ он крутнул кистенём назад, словно делая отмашку. Тяжёлый железный шар ударил бесауда в затылок, вдавив кожаный шлем в череп, треснувший словно яйцо.

Тем временем, остальные опомнились. Пример молодого вождя вдохновил их. Нукёры дружно ударили на бесаудов, уже почти взявших Джучибера и Богурчи в кольцо. Яростная схватка длилась считанные мгновения. Бесауды завернули коней и поскакали прочь. Семеро из них и ещё один из воинов Джучибера остались лежать на земле.

Молодой нойон огляделся. Богурчи и ещё один воин арканами ловили коней, оставшихся без седоков. Двое других обшаривали валявшиеся в траве трупы бесаудов, снимая с них оружие, доспехи и одежду. Двух своих убитых товарищей они забросили поперёк сёдел.

– Что с этими делать-то, нойон Джучибер? – обратился к нему пожилой воин, указывая на полураздетые трупы.– Так бросим, или закопать?

– Закапывайте, иначе смердеть будут на всю степь…

Он тронул коня в сторону лощины. Хотелось пить, а свой бурдюк он оставил на месте, где сидели в засаде. Кентау, словно угадывая желание хозяина, повернул к ручью. Разгорячённое боем тело остывало. В груди, куда ударила в доспех стрела, чувствовалась боль как от сильного ушиба. В щите, что висел за спиной, засело ещё две стрелы.

У ручья Джучибер слез с седла и подошёл к воде. Подняв наносник и отстегнув бармицу, наклонился, несколько раз плеснул в лицо, смывая пот. Потом припал к воде и жадно напился. Поднявшись на ноги, Джучибер пошёл к месту сбора.

Он смотрел, как по лощине бродили кони без седоков. Вспомнилось, как давеча в бою замялись его нукёры. Был бы он ханом – приказал казнить. Здесь же, прямо на месте. Только теперь Джучибер понял, почему не все любили его брата. Бегтер, создавая войско, требовал безоговорочного послушания хану. Мужества и преданности общему делу. Ему было безразлично кто перед ним – нойон благородной крови или безродный пастух, взявший в руки копьё. А многие не понимали или не хотели понять этого.

В пяти шагах от него на земле сидел воин, перевязывающий раненое плечо. Ещё трое, весело перебрасываясь словами, сгоняли отбитых коней в табун. Остальные, постепенно возвращались к месту сбора, снова сбиваясь в сотни. Сейчас сотники и десятники проведут перекличку, и он узнает, в какую цену ему досталась эта победа.

– Коней почитай, что всех отбили,– раздался за спиной чей-то голос. Он обернулся. Рядом с ним остановился один из его сотников по имени Турген. Дахиран под всадником, косил свирепо налитым глазом, щерил клыки, тянулся обнюхать своего собрата, под седлом Джучибера.

– Наших полегло тридцать пять бойцов,– к ним подъехал Содохай.– Ещё тринадцать ранены, двое из коих тяжело – костью. Нужен шаман или знахарь.

Джучибер согласно кивнул и вставил ногу в стремя. Не успел он подняться в седло, как появился третий сотник.

– Моя сотня готова к походу,– доложил он.

– Хорошо, багатуры. Турген,– обратился он к одному из сотников,– ты со своими пойдёшь в ближайший курень. Сопроводишь раненых и добычу. Я с остальными пойду на соединение с Белтугаем и Мутулганом. Заодно мы погоним табуны и быков.

– А как же Пайкан? – спросил один из сотников.

Джучибер на мгновенье задумался. Ударить бы по бесаудам, пока они не оправились от разгрома. Будь жив отец, он так бы и сделал. Но нынче надо возвращаться в Баргу. Нужно готовиться к курултаю. И нынче там его место.

– Не сейчас,– ответил он.– Придёт время – сквитаемся,– добавил Джучибер, видя недоумение, промелькнувшее в глазах воинов.

– Содохай,– окликнул он своего друга. Тот ближе подъехал к Джучиберу, так что их стремена почти соприкоснулись.

– Как вернёмся в Баргу, не забудь мне напомнить о твоём Богурчи. Клянусь Далха-Котом, ты был прав. Парень действительно ловко бьётся и, кажется, я обязан ему жизнью. Моим именем прикажи, чтобы один из юшманов, что сегодня взяли на бесаудах, достался ему. И проследи, чтоб не обидели.

– Да ведь за него можно получить самое малое два косяка дойных кобылиц! – удивлённо воскликнул Содохай.

– Вернёмся в Баргу, сделаю его десятником. Пойми,– наклонился к нему Джучибер,– верность и доблесть должны быть вознаграждены. Ну, а я как ты знаешь не скуп.

– Это точно. Да видит Далха-Кот – ты не Суджук-нойон, ибо твоя тощая задница не подходит, чтобы ею греть сундуки с добром! – весело захохотал Содохай. Джучибер улыбнулся ему в ответ.

В обратный путь двинулись на закате, по холодку. Уже когда пали сумерки, ратники сотни Тургена, забрав с собой раненых, откололись в сторону. Тохта, знавший здесь каждую тропку, повёл их к ближайшим летовкам, где кочевали аилы местных пастухов. Там можно было отыскать шамана или знахарей, либо, по крайней мере, оставить тяжелораненых. Джучибер же с остальными погнал табуны через ночную степь к Илане.

На рассвете, высланные вперёд дозорные, заметили всадников, двигающихся навстречу. Они шли двумя отдельными отрядами, не смыкаясь друг с другом, оставляя промеж себя широкое пространство. Над головами тех, что шли ближе к реке, возвышался родовой бунчук Джучибера. Над отрядом, идущим со стороны степи, реяло сразу два бунчука – старейшин Гуюка и Белтугая.

Джучибер удивился, увидев оставленное им накануне войско, разделённое на два отдельных отряда, двигающихся порознь друг друга. Подъехав к ближайшему из них, он различил в первых рядах знакомые фигуры Мутулган-багатура и Есен-Бугэ. Лица обоих воевод были мрачно насуплены. От них Джучибер узнал о бое и обо всём остальном.

– Ты ещё не успел скрыться за ближайшим увалом, как старейшины будто сорвались с цепи,– рассказывал Мутулган-багатур.– Они ничего не хотели слышать. Белтугай так рвался в бой, что чуть не в одиночку бросился вперёд. Как же – он может остаться без славы!

Слушая слова старого военачальника, Джучибер всё больше и больше хмурился.

– Хорошо, что Гуюк согласился чуть-чуть подождать, иначе ты не успел бы обойти бесаудов,– продолжал свой рассказ Мутулган.– Мы даже не успели подать общий знак, как они со своими сотнями ринулись вперёд. Прости, но нам ничего другого не оставалось, как последовать за ними. Ну, а Пайкан не был глупцом. Выставив часть своих воинов в качестве заслона, он бросил медлительных волов и овец, а сам с остальными погнал табуны и стада вниз по течению реки. И что же ты думаешь? Вместо того чтобы идти в угон за Пайканом, эти мудрые воители ввязались в перестрелку с оставшимися бесаудами. Те, немного поводили их за собой, а потом оторвались и ушли в степь.

– Мы перехватили их и отбили всех овец и быков,– заметил Джучибер.

– Да. Ну, так вот. Мне всё же удалось нагнать Пайкана, но он, не приняв боя, отступил, бросив последние из захваченных табунов и стада. В общем,– досадливо пробурчал Мутулган,– вместо того, чтобы ударить кулаком, ударили растопыренной пятернёй. Задавили скопом. Коней-то и скот мы отбили, да вора не поймали.

Джучибер понял невысказанную мысль своего бывшего пестуна. Он уведёт своих воинов в Баргу, и родовые кочевья вновь останутся без защиты. Кто скажет – как долго будет зализывать свои раны Пайкан? А вдруг налетят ещё чьи-то лихие удальцы? Что тогда? Опять каждый будет отбиваться своими силами? Старейшины да нойоны себя защитят, а как быть с такими как Тохта и его родня? Парень нынче-то остался ограбленным и без отца.

При встрече Джучибер ничего не стал говорить старейшинам. Сами же Белтугай и Гуюк вели себя так, словно ничего особенного не произошло. Они поздравили его с победой над бесаудами и предложили устроить в честь этого пир в ближайшем из куреней, что кочевали у Овечьего Брода. Сдерживая клокотавшее в груди негодование, Джучибер вежливо отказался, сославшись на скорбь по отцу.

Всю дорогу обратно Белтугай вёл себя так, словно он один победил в жестокой битве целое полчище врагов. Всем своим видом старейшина показывал, что он мудрый и знаменитый воевода. Даже неумолчная, простодушная болтовня Гуюка не раздражала так сильно, как хвастливые речи Белтугая. Но Джучибер терпеливо переносил выходки зарвавшегося старейшины, хотя у него порой руки так и чесались стегануть того плетью прямо по самодовольной роже.

Уже возле самой Барги Белтугай открыто, никого и ничего не стесняясь, увёл своих нукёров в родной курень. И только тогда Джучибер окончательно понял, что общего войска, собранного его отцом и братом, больше не существовало. Он сам мог опереться лишь на четыре сотни своих нукёров, да на воинов, что ещё оставались в куренях Далха-Кота. А тех осталось не так уж и много. Правда, в самой Барге можно было набрать более четырех тысяч всадников, но из их общего числа твёрдо полагаться можно было только от силы на тысячу-полторы.

Что же, сил у него не так уж много, но за его плечами слава и имя отца. Ханская казна и табуны племени пока ещё в его руках. Кроме того, Джучибер надеялся на поддержку хана орхай-менгулов Бохорула. Он считал, что будет хорошо подготовлен к предстоящему курултаю.

Глава 5

Курень Далха-Кота, чьи сотни и тысячи, составляли левое крыло ополчения коттеров, назывался Дунгар. Он состоял из двух сотен юрт, из которых треть занимали: глава куреня – тысяцкий Есен-Бугэ, два десятка есаулов и сотников, десяток мастеров-оружейников и столько же старых воинов, отвечающих за обучение молодёжи. В остальных юртах, по десять человек в каждой, жили юноши и подростки из разных родов, проходящие воинское обучение. При курене всегда находилось два-три табуна боевых коней. Тут же содержалось несколько стад быков и овец, предназначенных для прокорма будущих воинов. Скот поставляли старейшины родов.

Первой в Дунгаре, возвращающихся воинов встретила Нейва. Девушка стояла у коновязи рядом с отцовской юртой, вглядываясь во въезжавших в курень всадников. Она была обижена на отца и на Джучибера. Почему никто не сказал ей, что они собираются в поход? Ладно, ещё Джучибер, но отец-то. Наверняка боялся, что она помчится вдогонку за ними.

В первый раз она увидела Джучибера четыре зимы назад на празднике Весенних Жеребят, устраиваемый для молодых воинов и пастухов. Тогда во время состязания конных стрелков Джучибер победил всех участников, ни разу не промахнувшись. Стрелки старались попасть стрелами в два круглых кожаных мяча, которые были привязаны длинной верёвкой к седлу всадника, называемого загонщиком, и волочились вслед за его конём. Загонщик, на место которого обычно выбирали одного из мальчишек, должен был промчаться на своём скакуне до определённой точки и вернуться обратно.

Нейва сама ловко скакала на коне и управлялась с луком. Выросшая при отце, среди воинов, девушка неплохо орудовала палашом и пикой не хуже иного другого багатура. Она, ревниво относившаяся к чужим успехам в воинских потехах, была зачарована ловкостью и удалью молодого нойона, да ещё к тому же бывшего ханским сыном. Она без колебаний бросила своего невзрачного жениха, чтобы познакомиться с Джучибером. Последнюю ночь праздника они провели вдвоём.

Вызывающий поступок Нейвы не остался безнаказанным. Оскорблённый её поступком жених, потребовал объяснений. Девушка доходчиво и красноречиво объяснила ему, куда он может убираться, и свадьба Нейвы расстроилась. Правда, отец, несмотря на всю его любовь к единственной дочери, здорово отлупил её плетью. Ведь она отвадила третьего по счёту жениха и принесла позор не только на себя, но и на его седины.

Впрочем, опозоренной Нейва себя не чувствовала, а если кто-то и заводил об этом разговор, то вполне мог остаться без передних зубов, ибо кулак у неё не уступал размерами мужскому. Через пару месяцев страсти улеглись, и даже старые сплетницы, перестали поминать о недостойном поведении Нейвы.

Ну, а сам Есен-Бугэ уже давно махнул рукой на дочь. Ему было всё равно. Главное, что девчонка соблюдает хоть какую-то пристойность, да к тому же водилась не с простым пастухом, а с сыном самого хана. Глядишь, может чего и выйдет… Случись «чего»… Как ни крути, а для их захудалого рода из Нейвы «могло выйти» только хорошее. Не байстрюки какие-нибудь, а ханские внук или внучка…

С тех пор Нейва встречалась с Джучибером. Правда, это происходило не так часто, как ей хотелось, ибо тому приходилось водить воинов отца в походы за данью, участвовать в облавных охотах, да и многое другое. Она понимала, что он не простой человек и его положение обязывало блюсти свою честь.

Возвратившиеся из похода воины заполнили курень шумом и гамом. Те сотни, что были из Барунара, напоив коней, отправлялись к себе. Мутулган-багатур, оставив с Джучибером Содохая, ушёл вместе с ними. Нукёры Джучибера, Гуюка и воины из Барги, оставались здесь. Надо было привести себя в порядок пред возвращением в станицу. Всё-таки они победители!

Когда Джучибер подъехал к коновязи, Нейва, ничуть не смущаясь присутствием посторонних, приняла из его рук повод. Едущий следом Содохай и ещё несколько воинов обменялись понимающими усмешками, а Есен-Бугэ только сокрушённо покачал головой. Совсем девка от рук отбилась. Дахиран Джучибера, ощутив чужую руку, хотел было цапнуть её своими клыками, но, почуяв знакомый запах, безропотно подчинился.

По праву хозяина Есен-Бугэ пригласил Джучибера, Гуюка и Содохая в свою юрту, что стояла посреди куреня. Закрывавший вход полог был откинут наверх, войлоки по бокам от него были сняты. Проникая через решётчатый каркас, внутри юрты свободно гулял ветерок, уносящий духоту летнего дня.

Пока отец и прибывшие с ним снимали доспехи, пропылённую одежду и сапоги, у Нейвы поспел обед. Перед усевшимися мужчинами она выставила тяжёлый казан с горячим шулюмом и две большие мисы вареного мяса. Рядом с ними высилась горка просяных лепёшек.

Старая служанка, помогавшая ей по хозяйству, поставила на кошму, что служила столом, два больших кувшина. Один был наполнен кислым дугом, а второй доверху заполнял кумыс, перелитый из бурдюков. Хозяйский кот в предвкушении лакомств, уже вертелся рядом с людьми, рассчитывая получить свою долю. Полосатый зверь мягко урчал и просительно выгибал спину.

Отослав служанку, Нейва сама прислуживала за столом. Для этого девушка облачилась в новый наряд, состоящий из крашенной в жёлтый цвет длинной до колен льняной рубахи с вышивкой и синих шелковых шаровар. Она достала серебряные чаши и деревянные ложки по числу гостей и выложила их перед ними.

Сначала, пожелав благополучия и процветания хозяину этой юрты, все выпили по чаше кумыса. Затем Есен-Бугэ велел подать архи, чтобы отметить победу над бесаудами, после чего принялись дружно хлебать горячий шулюм, заедая его лепёшками и кусочками мяса. Все изрядно проголодались после долгой дороги.

– Ты останешься здесь? – спросил у Джучибера Есен-Бугэ. Тысяцкий уже закончил с горячим. Услышав вопрос отца, Нейва замерла в ожидании ответа.

– Нет. Надо ехать к Чулуну. Хочу заказать ему три десятка новых юшманов для воинов и шлемы. А ещё табуны дахиранов проведать нужно. Сколько, где и как…

– Ого! – не сдержал своего изумления Содохай.

– Никак на рать собрался? – облизывая ложку, спросил Гуюк.– С кем собираешься воевать-то?

Старейшина махнул Нейве, чтобы подлила архи в его чашу. Джучибер ответил ему не сразу. Он обсасывал большую мозговую кость.

– Ещё когда был жив отец, от Бохорула были гонцы. Они привезли новые вести о ченжерах,– наконец, произнёс он.

– Шестипалые?! Ха! – презрительно воскликнул старейшина. После хмельного его слова приобрели некую громогласность.– Ты думаешь, что опосля того, как мы надавали им по шее, они опять сунутся в наши степи!? Как бы не так!

– Погоди,– вмешался Есен-Бугэ,– может он прав! – тысяцкий кивнул головой на Джучибера.– Сонному коту – дохлая мыша. Кто знает, что будет? Бережёного и Рысь сбережёт!

Теперь настала очередь Гуюка призадуматься. Джучибер искоса взглянул на старейшину. Он рассчитывал, что говоренное здесь, тот рано или поздно разболтает перед другими. Пусть думают, что ему не даёт покоя слава отца и все его помыслы направлены на возможную войну с далёкими ченжерами.

Нейва, услышав разговор, в досаде закусила губу. Неужели Джучибер сегодня не придёт к ней? Ведь они не виделись уже почти три седмицы. Она решила дождаться, когда Джучибер останется один, рассчитывая переговорить с ним с глазу на глаз.

Насытившись, мужчины откинулись на войлоке, чтобы немного отдохнуть. Нейва, позвав служанку, стала убирать посуду, чтобы поставить на скатерть новые блюда. Старейшина Гуюк завёл разговор о предстоящем курултае, на котором должны будут избрать нового хана.

Отвечал ему в основном Есен-Бугэ. Джучибер же вяло участвовал в разговоре, отделываясь от назойливого собеседника ничего незначащими словами. Ну а Содохай вообще просто отмалчивался. Внимание сына Мутулган-багатура было поглощено созерцанием чекана, висевшего на одной из стен юрты. На лезвии топорика переплетались искусно прочеканенные змеи. Оружие было изготовлено самим Чулуном.

Закончив разглядывать чекан, Содохай первым поднялся на ноги. Молодой багатур поблагодарил хозяина за гостеприимство, и, сославшись на неотложные дела, вскоре покинул юрту. Раскрасневшийся от выпитого Гуюк попробовал было заговорить о соколиной охоте, хвастая заполёванной дичью. Но, видя, что оба оставшихся с ним собеседника поддакивают ему только из вежливости, стал собираться следом за Содохаем. Оказывая ему уважение и почёт как одному из старейшин племени, Есен-Бугэ лично пошёл проводить его до коновязи.

Увидев, что Джучибер остался один, Нейва тут же скользнула к нему. Она заглянула в его глаза, а её рука, обвив шею, легла ему на плечо.

– Ты придёшь сегодня ко мне?

– Нет,– Джучибер ласково, но твёрдо убрал её руку со своего плеча.– Не могу. Надо ехать в Баргу, проверять оружие и снаряжение.

– Тогда давай встретимся завтра вечером. Я буду ждать тебя у старой берёзы, что над обрывом…

– Прости, но я не смогу. Завтра с утра уезжаю осматривать табуны дахиранов на том берегу, а потом в Волчью Падь и вряд ли скоро вернусь.

Негодующе фыркнув, Нейва повернулась к нему спиной и вышла из юрты, всем своим видом выражая обиду и разочарование. Ох уж эти мужчины! Ни о чём кроме как об оружии и конях думать не могут. Глядя ей вслед, Джучибер усмехнулся. Женщина, даже такая как Нейва, всё равно легкомысленна, как и любая другая. Он невольно вспомнил, что говорил как-то один из мудрых шаманов: страсть к развлечениям угнетает разум женщины и только мужчина способен познать чистую радость от совершения того или иного деяния.

Проводив Гуюка, Есен-Бугэ вернулся назад в юрту. Он уселся на своё место и лукаво подмигнул Джучиберу.

– Чего это Нейва фырчит, словно кошка?

– Не знаю,– лёгкий румянец залил лицо Джучибера. Ему было стыдно перед Есен-Бугэ. Хорошо, что пожилой воевода столь снисходительно относится к нему. Другой бы на его месте мог счесть встречи своей дочери с молодым нойоном за смертельное оскорбление. Его выручило появление служанки. Та принесла чай и разлила по двум небольшим фарфоровым пиалам, неведомо какими путями попавшими в Баргу из далёкого Ченжера.

– Насчёт броней ты правду молвил или только чтобы отделаться от Гуюка? – прихлёбывая горячий чай, спросил тысяцкий.

– Правду,– ответил Джучибер.– Думаю получше снарядить своих нукёров.

Есен-Бугэ только хмыкнул. Тридцать юшманов стоили очень, очень дорого. Лучше бы молодой нойон заказал на каждого воина по хорошему куяку из вываренной кожи, подбитой железными пластинами. Тогда бы доспехов хватило на три-четыре сотни воинов. Но воевода не стал спрашивать, чем будет расплачиваться Джучибер с мастерами. Он догадался, что ханская казна пока ещё оставалась в руках наследника Хайдара.

Есен-Бугэ видел, что его знатный гость пребывает в задумчивости, и больше не стал задавать вопросов. Старый воевода немало повидал на своём веку, ходя в походы, и научился ценить покой, когда можно вот так просто сидеть и думать о чём-то хорошем, держа в руках чашу с бодрящим напитком.

Ну, а на Джучибера действительно снизошло чувство спокойствия. Сомнения и неуверенность в собственных силах, появившиеся в глубинах его души после смерти отца, оставили его. Теперь, когда он столь удачно отбил табуны и выказал себя неплохим вождём, за ним могут пойти воины. И не только такие молодые как Богурчи, а даже такие как этот Есен-Бугэ, в чьей юрте он сейчас сидит. Оставалось только узнать: окажет ли ему поддержку хан орхай-менгулов?

Наконец, Джучибер встал и начал прощаться с хозяином. Одевшись, он вышел из юрты. Нукёры, заметив его появление, вскочили и стали собираться в дорогу. Молодой нойон хотел было попрощаться с Нейвой, но девушки нигде не было видно. Есен-Бугэ проводив его до коновязи, пожелал:

– Ну, удачи тебе. Да будет лёгким твой путь.

В ответ Джучибер склонил голову. Он легко вскочил в седло, подняв на прощание вверх правую руку, и направил коня к воинам. Все те, кто возвращался с ним в Баргу, были уже в сёдлах. Выезжая на дорогу, ведущую к станице, Джучибер не заметил, как через некоторое время от куреня отделился всадник и потихоньку поехал позади них.

В станице кипела обычная жизнь. Курились дымки очагов, в котлах булькало варево, деловито хозяйничали женщины, а между юртами бегали ребятишки. Встречные кланялись Джучиберу и приветствовали его. Правда, находились и такие, которые спешили убраться подальше с его глаз, не желая встречаться с сыном Хайдара. Но таких было немного.

Тунгкер в сопровождении десятка нукёров встретил Джучибера посреди майдана Барги. Увидев своего шурина, он подхлестнул коня.

– Здравствуй Джучибер! Ну, что бесауды? Отбили?

– И ты здравствуй Тунгкер! Всё хорошо. Табуны и скот отбили. Как Сузге? Что нового тут у вас?

– Всё хорошо. Вчера от хана орхай-менгулов прибыл посланец. Я поселил его в отдельной юрте рядом с нашей и велел ему дожидаться тебя. Остальных пришлось разместить в твоём курене.

– Правильно сделал,– похвалил его Джучибер. От полученной похвалы лицо юноши залил румянец. Они поехали рядом. Услышав о посланце, Джучиберу пришлось переменить своё решение пойти к оружейникам. Сначала следовало навестить гостя. Узнать с чем пожаловал, а уж только потом можно будет заняться остальными делами.

Джучибер глянул на солнце. Времени до заката должно хватить, чтобы он смог успеть посетить Чулуна и ещё двух других кузнецов. Прибыв в курень, он распорядился, чтобы коней отвели в другое место, ибо места у коновязей были заняты лошадьми, на которых приехали орхай-менгулы.

Посланец хана Бохорула сидел в отведённой ему юрте, когда к нему заглянул Джучибер. Это был пожилой, кряжистый, плосколицый человек с живыми умными глазами, короткой бородой и длинными вислыми усами. Его бритую голову увенчивал седой оселедец. На нём был обыкновенный простого покроя халат, подпоясанный широким боевым поясом из бычьей кожи, украшенный многочисленными бляхами. Каждая из них свидетельствовала об одержанной в поединке один на один победе.

Увидев многочисленные бляхи и подвески на его поясе, Джучибер понял, что перед ним не простой воин, а настоящий багатур, ханский ближник. Это подтверждал и палаш, лежащий рядом с воином в деревянных, обтянутых кожей ножнах. Рукоять оружия заканчивалась головой барса с маленькими синими камешками, вставленными в глаза зверя. Поистине оружие достойное самого хана.

Джучибер первым склонил голову в поклоне, уважая старшего, и поздоровался. Посланец Бохорула встал навстречу молодому нойону.

– Здравствуй сын Хайдара! – он шагнул к Джучиберу, и неожиданно, положив обе руки на его плечи, несколько мгновений вглядывался в его лицо.

– Я знавал твоего отца, да упокоится его душа в небесных кочевьях. Ты похож на него даже больше, чем твой брат, да пребудет и его душа с миром.

Орхай-менгул опустил голову и убрал руки с плеч Джучибера.

– Кто ты?

– Меня зовут Байрэ. Я прибыл к вам в Баргу от имени хана Бохорула.

Ого! Джучибера мгновенно насторожили слова «к вам в Баргу». Значит, Байрэ прислан не к нему лично, а приехал вообще ко всему племени коттеров.

– Как здоровье хана и его близких? – спросил он как ни в чём небывало.– Не было ли этой весной джута или мора в ваших кочевьях?

– Хвала вечному небу и хан, и его родичи здоровы и невредимы. Ну, а нашим табунам разве что сделается…

По его голосу Джучибер понял, что ханский посланец уже знает про набег бесаудов. Ладно, нынче об этом не мог слышать только глухой.

Они с Байрэ уселись у очага напротив друг друга. Посланец Бохорула повёл речь о том, что по всем приметам возможна война. Вот только с кем? Далеко на полдень зашевелились шестипалые ченжеры. Их империя пока что обратила внимание в сторону закатных земель. Сейчас они возвели новую крепость-халгу, пытаясь наложить свою тяжкую длань на караванные тропы ведущие на запад. Да заодно хотят окончательно отрезать степные племена от Тайгетара.

Или может быть придётся повернуть боевых коней на восход, встречь солнцу. Табгарский каган Темябек набирает силу. Вожди гуз-дадов уже пошли под его высокую руку, а их бек-хан Учжуху стал верным псом Темябека. Между табгарами и племенами коттеров и орхаев лежала давнишняя кровь, пролитая в битве у Длани Света и в многочисленных обоюдных набегах. Кто знает, не захочет ли мстительный Темябек испробовать свои силы в походе на своих соседях?

Вот потому-то Бохорул и готовит свою рать для войны, потихоньку подтягивая воинов. Если набеги и мелкие стычки не брать в счёт, то в степях слишком долго царили мир и спокойствие. Так бывает, когда идёт большая гроза. А теперь, после затишья, по всем приметам следовало ожидать большой войны.

Джучибер внимательно слушал Байрэ. То, что орхай-менгулы надеялись на помощь родственного им народа коттеров, было понятно. Он помнил рассказы отца и других, кто бился с ченжерами, об их сильном многочисленном войске. Тогда у Длани Света шестипалых было целых шесть туменов – больше, чем всех коттеров и орхаев вместе взятых.

Теперь же Джучибер хотел понять, что сейчас будет делать хан орхай-менгулов, после того как опочил Хайдар? Поддержит ли его в притязании на белый войлок почёта?

Байрэ догадался, что мучает его молодого собеседника. Он честно рассказал Джучиберу о тех замыслах своего хана, которые ему были известны. Джучибер же почувствовав искренность посланца, проникся ему доверием. Разговор окончили совместными заверениями в дружбе друг к другу. Выходя из юрты, Джучибер был спокоен. Теперь его не покидала уверенность в том, что он будет ханом.

Глава 6

Всадником, что накануне ехал следом за возвращавшимися в Баргу Джучибером и его воинами, была Нейва. Хотя девушка и погоняла коня, но она не стремилась нагнать их. Мало того, что он не захотел встретиться с ней, так ещё и уехал не попрощавшись. Злые слёзы обиды так и просились наружу, но Нейва отирала лицо рукавом халата, и они отступали.

Ну почему он так поступил? Неужели на свете есть кто-то, кто любит его больше, чем она. Мысль о том, что у него могла быть другая женщина, опалила её изнутри. Пальцы невольно сжались в кулаки. Конечно, рано или поздно она разузнает, кто её соперница и пошлёт ей вызов на поединок. А если та тварь откажется, то она просто её убьёт!

Девушка поехала шагом, обдумывая свои дальнейшие действия. Для начала надо кого-нибудь послать к Джучиберу, чтобы всё разузнать. Нейва принялась мысленно перебирать имена подруг и знакомых, которые могли бы ей помочь и при этом держали бы язык за зубами. Но вскоре она поняла, что никто из них ей не подходит. Впрочем, была ещё одна возможность. Обдумав, Нейва решила заглянуть к одной из своих подруг – Сэчэнэ. Та была дочерью старшего табунщика, служившего у нойона Арведа.

От всех остальных знакомых Нейве девушек, Сэчэнэ отличалась доверчивым бесхитростным нравом и редкостным добросердечием. Некоторые считали её недалёкой, но Нейва знала это было не так. Она почти никогда ни с кем не ссорилась и не ругалась, за исключением дочери кравчего нойона Суджука – Олгузы. Но та сама кого хочешь, достанет.

Нейва невольно улыбнулась, вспомнив, как на последней вечеринке ей пришлось «остудить» Олгузу, вылив той на голову бадью холодной воды.

Она миновала проход в невысоком валу, опоясывающем станицу, и направилась к куреню нойона Арведа, где среди прочих стояла юрта отца Сэчэнэ. Нейва застала подругу у коновязи. Та стояла возле кобылы и, оглаживая гнедой бок, рассматривала спину лошади.

– Здравствуй Сэчэнэ.

– О-о! Нейва! – лицо подруги расплылось в сияющей улыбке.– Каким ветром тебя занесло к нам? Давай заходи в юрту. У меня ещё осталось немного кислого дуга.

– Я вот ехала мимо и решила заглянуть к тебе. Как здоровье твоего почтенного отца? Как остальные? – Нейва слезла с седла и подошла к подруге.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась она.

– Да вот, лечу.– Сэчэнэ показала на лошадь.– Вчера Бури плохо её заседлал и всю спину бедняжке стёр. Вернётся отец, расскажу ему. Пусть отправит непутёвого овец пасти.

Нейва поняла, что речь идёт о младшем брате Сэчэнэ. Она сочувственно покивала подруге, продолжавшей ругать неудачного наездника. Та, положив на израненную спину лошади тряпицу с пахучей целебной мазью, быстро закончила с лечением, и ласково погладив кобылу, повела Нейву в юрту.

Сейчас там никого не было, за исключением бабушки Сэчэнэ, которая была совсем глухая от старости и почти не покидала свой угол. Там же лежала тощая полосатая кошка с четырьмя маленькими котятами, которых та старательно вылизывала. Отец Сэчэнэ, вместе с двумя десятками других табунщиков Арведа, уехал осматривать новые пастбища, а мать ушла помогать женщинам делать сыры для нойона. Достав бурдюк с кислым дугом, обе девушки уселись у очага, обсуждая похороны хана и последние новости. Сэчэнэ без умолку щебетала о том, о сём.

– Твой отец тоже ходил бить разбойников Пайкана? – спросила она.

Нейва кивнула. Она уже знала, как и про что будет говорить с подругой. Знала, чем раззадорить Сэчэнэ. Будучи дочерью старшего табунщика, та очень любила лошадей и понимала в них толк.

– Слыхала, какого скакуна добыл себе нойон Джучибер? Конь-огонь! Хоть ты и дочь самого атагчи нойона Арведа, а такого жеребца не видала.

– Да ну-у!? Неужели он лучше Кентау?

Нейва принялась расписывать стать и достоинства коня не жалея красок. Правда при этом она перечислила все приметы скакуна, на котором ездил сам Джучибер. Нейва видела, как у подруги разгорелись глаза.

– Говорят, завтра его отгонят в один из племенных табунов,– продолжила она, как ни в чём не бывало.– Далеко в степь. Чуть ли к самым кочевьям чинкинов.

– Э-эх! Посмотреть бы. Хоть одним глазком.

– А чего сидим? Пойдем, посмотрим.

– И, правда. Пойдём,– согласилась подруга. Она легко вскочила на ноги.

Когда уже вышли из юрты, Нейва внезапно остановилась.

– Ойе-е! Какая же я глупая! – воскликнула она.

– Что случилось? – обернулась к ней Сэчэнэ.

– Тьфу, дырявая моя голова. Я совсем, совсем забыла! Отец велел заехать к шорнику Бадаю узнать, не готовы ли новые сёдла. Прости Сэчэнэ, я хочу, но не могу пойти с тобой. Что поделаешь – отцовский наказ!

Нейва развела руками, всем своим видом выказывая огорчение.

– Тогда, может быть, я тебя подожду? Или давай пойдём вместе к Бадаю.

– Нет. Не надо. Ты ступай в ханский курень, посмотри на жеребца, а потом приходи на наше место на берегу. Я как закончу смотреть сёдла туда приеду. А ты мне всё про него расскажешь. Хорошо.

– Хорошо,– согласилась Сэчэнэ.

Подруга ушла, а Нейва пустив своего коня шагом, обдумывала, что ей делать дальше. Если Сэчэнэ не увидит скакуна Джучибера, то тогда в курене его нет. Значит, он её обманул, сказав, что будет собираться и завтра уезжает за Илану смотреть племенные табуны. А если есть?

Ей пришлось сделать крюк, проехав рядом с юртой шорника Бадая. Затем девушка направилась к реке. Она целый час дожидалась Сэчэнэ на небольшой, окаймлённой кустами ракитника полянке.

– Ну, что? Расскажи, ты видела нового дахирана?

– Нет,– подруга грустно мотнула головой.– Такого коня как ты сказывала, там не было. Наверное, уже отправили в табун. Там орхаи приехали. У одного, такой хороший буланко. Стоящий конёк. Мне бы такого…

Всё ясно. Джучибера в курене не было. Уйдя в себя, Нейва не слышала слов подруги, которая продолжала о чём-то говорить.

– Эй, что с тобой? – Сэчэнэ осторожно дёрнула её за рукав халата.– Почему ты плачешь?

Нейва даже не ощутила, как из глаз потекли слёзы. Слёзы горечи и разочарования. Она очнулась от прикосновения Сэчэнэ, молча повернулась и единым махом взлетела в седло. Рванув поводья, Нейва с места бросила коня в скачку. Растерянная Сэчэнэ в недоумении осталась стоять посреди полянки.

Скачка немного успокоила Нейву. Бьющий в лицо ветер высушил слёзы. В груди застыл тяжёлый ком. Постепенно на смену горькой обиде пришла злая ярость. Мысли в голове путались. Она толком даже не знала на кого злиться – на Джучибера или на себя саму. Лицо девушки раскраснелось от прилившей крови. Костяшки пальцев побелели от напряжения, с которым она сжимала черен витой плети.

Нейва не знала на ком сорвать накопившуюся внутри злость. Попадись ей сейчас хоть один из тех зубоскалов, что потешались над ней в Барге, она бы измордовала его в кровь, руки-ноги переломала. Она и не заметила, как оказалась на речном берегу. Ближе к ней находились юрты куреня оружейника Тугбира, за которыми стояли кузницы Чулуна. Оттуда доносилось уханье тяжёлого молота, перемежавшееся со звонким перестуком молоточков.

У самой воды, где была небольшая каменистая отмель, прямо перед собой Нейва увидела человека. Он тесал бревно – здоровенный ствол тугрской лиственницы, неведомо как оказавшийся здесь.

Девушка узнала его. Это был работник по прозвищу Ревун, родом из белояров, что живут далеко на закате. Однажды один из маверганских радхонов, промышлявших работорговлей, вместо того чтобы прямиком идти в Ченжер, сдуру решил ещё подкупить партию «товара» не где-нибудь, а в самой Арк-Орде, куда и привёл свой караван. Орхай-менгулы сначала даже растерялись и поразевали рты от такой дерзости.

Впрочем, это длилось не долго. Простым караванщикам и охране оказали милость – они умерли быстро и без лишних мучений, чего нельзя сказать об их хозяине, которого забили в колодку и оставили подыхать на вершине ближайшего холма. Это что касалось работорговцев, а вот как поступить с живым товаром орхай-менгулы не знали. Ведь это не были обычные пленники, захваченные в бою. Наконец, хан Бохорул решил отпустить их на все четыре стороны.

Однако бывшим рабам идти было некуда. Вряд ли кто из них смог бы преодолеть степи и пустыни без коней и припаса. К тому же помимо безводья и диких зверей путников подстерегала ещё одна опасность – ну, как нарвёшься на лихих людей? Тогда опять колодка или рабский ошейник.

Покинуть кочевья орхаев решились лишь самые отчаянные. Большинство же осталось у орхай-менгулов, в качестве работников и пастухов. Часть из них лелеяла надежду со временем вернуться с попутным караваном на родину, а остальные решили жить среди степняков.

Ревун был одним из тех, кого радхон вел на продажу в Империю Феникса. Оказавшись на свободе, он пошёл в работники к одному из зажиточных орхай-менгулов, семья которого кочевала в верховьях Иланы у Хангарских гор. Впрочем, ему не пришлось пасти овец. Вместе с несколькими другими работниками белояр вязал плоты, для добытой в горах руды, что отправляли из Хорола в Баргу. Как-то раз он попался на глаза Чулуну, который, прельстившись статью и умением Ревуна, выкупил его у хозяина.

Сейчас Ревун был занят тем, что тесал лес для новой кузни Чулуна. Он сидел верхом на бревне, равномерно махая секирой, обрубая толстые сучья и часть ствола. Могучие мышцы Ревуна вздымались и опадали при каждом взмахе тяжёлой секиры. Из-под её блестящего лезвия вылетали белые щепки.

– Эй, ты! – Нейва осадила своего коня в двух шагах от могучего белояра. Ревун обернул к девушке своё лицо. Из-под копны светло-русых волос на неё глянули серые, цвета осенних облаков глаза.

– Здравствуй, хатун,– поздоровался он, оглядывая незнакомую всадницу. Ишь, какая здоровая. Конь под ней аж проседает.

– Бросай свой топор и иди сюда! – резко приказала девушка.

Но Ревун даже не пошевелился, только прищурил глаза. Он не торопился повиноваться. Будь это хоть ханская дочь, а его голове есть хозяин.

– Ты, что не понял!?

– Зачем это? – поинтересовался Ревун. Только теперь он заметил, что наездницу колотит от бешенства. Жеребец под ней хрипел и плясал, перебирая ногами, удерживаемый на месте крепкой рукой. Тю-ю, дурная, того и гляди коню губы порвёт.

– Драться будем! – прокричала девица.

Услышав её слова, Ревун заколебался и даже немного оробел. Точно дурная. С ума спала. Надо будет пойти покликать кого-нито из куреня, а то, как бы чего нехорошего не случилось. Кто знает, что у неё на уме? А пока он решил не делать резких движений. Неподвижность белояра разъярила Нейву до крайности. Тёмно-красная пелена бешенства застила глаза.

– Не-ет! Ты будешь драться! – с этими словами она хлестнула плетью прямо по лицу белояра. Тот шатнулся от удара. Багровый рубец пролёг поперёк лица, набух, наливаясь кровью, и рдяные капли потекли, оседая в усах и бороде пшеничного цвета.

Вид крови отрезвил Нейву, и на какое-то мгновение она устыдилась своего поступка. Она ударила холопа! То есть человека, что не может постоять за себя, чьё положение воинский обычай коттеров приравнивал к ребёнку или больному старцу.

Ревун медленно слез с бревна. Секира выскользнула из его ладоней. Нейва словно во сне следила за его неторопливыми движениями. От осознания совершённого, у неё захолонуло в сердце, но она отчаянно тряхнула головой, сбрасывая шапку. В следующее мгновение неведомая могучая сила вынесла девушку из седла.

Нейва почувствовала, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Она попыталась сопротивляться, но её ещё сильнее стиснуло с двух сторон. Затем холодная вода накрыла её с головой. Она отчаянно извивалась, когда жидкость проникла в рот, залила нос и уши. Внезапно вода ушла, и она принялась жадно глотать воздух, но в следующее мгновение снова оказалась в воде.

Ревун опускал отчаянно сопротивляющуюся девицу под воду раз за разом. Он окунал её с головой и прекратил это занятие только, когда та совсем перестала трепыхаться. Тогда он, ухватив её за подмышки, вытащил бесчувственное тело на берег. Могучий белояр тяжело дышал, поглядывая на неподвижно распростёртое тело. Надо же какая здоровая, а он уж боялся, что не сдюжит.

Ревун взял верёвку, предназначенную для вязания нарубленных сучьев, и принялся связывать лежащую в беспамятстве девицу. Потом поймал жеребца Нейвы и взвалил тело поперёк седла. Затем взяв коня за поводья, повёл его в курень.

Первым его увидал один из молодых подмастерьев. У отрока округлились глаза, когда он увидел Ревуна в мокрой, перепачканной кровью одежде, ведущего на поводу коня с распростёртым поперёк седла телом. На его изумлённый возглас из кузницы выглянул один из молотобойцев, а затем показался и сам Чулун.

– Кто это тебя так? – спросил хозяин, показав на страшный рубец, пересекавший лицо Ревуна.

– Вота,– сказал он, бросая повод. Кровь запеклась, и слова давались белояру с трудом.– Девка бешенная. Ни с того ни сего на меня набросилась. Еле скрутил.

– Это же Нейва. Дочь тысяцкого Есен-Бугэ,– узнал связанную один из старших подмастерьев.

– Что с ней?

– Ничего. Яз её в речку немного окунул, чтобы в себя пришла.

Чулун нахмурился, махнул рукой, и двое его людей сняли девушку и принялись распутывать верёвку. Потом они осторожно подняли тело и отнесли в юрту к женщинам. Между тем мастер подошёл к Ревуну и стал оглядывать его рану.

– Дело серьёзное. Надо бы за знахарем послать али за кем-нибудь из шаманов. Ну-ка, пойдём.

Хозяин отвёл Ревуна в тень под один из навесов и усадил на чурбак. Он взял лежащий тут же бурдюк, из которого кузнецы утоляли жажду, и поднёс устье к губам белояра.

– Пей, давай,– велел он.

Ревун с трудом несколько раз глотнул кислого дуга. У него поднялся жар и начало немного лихорадить.

– Может, ты ей что-нибудь обидное сказал? Или сделал чего? Смотри – она дочь тысяцкого.

– Ничего яз ей не делал,– мотнул головой Ревун.– Тесал бревно, как ты велел. А тут, откуда не возьмись эта девка скачет. Не токмо меня, коня-то своего совсем изувечила.

Чулун посмотрел на одного из подмастерьев. Тот отошёл в сторону, потом вернулся и кивнул головой. Что же, белояр, кажется, говорил правду. Но всё же он холоп, посмевший поднять руку на вольного человека. Ладно, если бы это был кто-то из мужчин. Так ведь женщина, да к тому же дочь самого Есен-Бугэ. Как теперь поведёт себя воевода Дунгара? По закону он мог потребовать головы Ревуна, а кузнецу не хотелось ссориться с ним. Э-эх, был бы жив Хайдар! Можно было пойти бы к хану и всё рассказать.

– Секира, секира моя там осталась,– бормотал Ревун.

– Поди-ка уложи его возле юрты,– велел Чулун подмастерью, а сам пошёл к женщинам узнать, не опамятовала ли Нейва.

Нейва очнулась от осторожного прикосновения. Чья-то ладонь ласково гладила её по голове, а женский голос, что-то тихо шептал. Потом она услышала шорох одежды. Женщина, сидевшая рядом с ней, встала и ушла. И тогда Нейва открыла глаза. Было темно. Она лежала в чьей-то юрте, укрытая до самой шеи мягким пуховым одеялом. Из-за полога, отделяющего спальное место, доносились голоса.

– Девочка спит,– услышала Нейва женский голос.– Как она?

– Да с ней-то всё в порядке,– произнёс низкий мужской бас.– Цела, целёхонька, токмо обеспамятовала. Так бывает, когда воина или воительницу охватывает священная ярость. А вот работнику твоему придётся один день, а то и все целых два полежать на кошме. Мясо до кости просекла.

– Я послал за её отцом,– сказал другой мужской голос.– Как ты думаешь, мудрый Иргиз, может послать кого-нибудь в святилище за кудесниками?

– Не надо,– ответил обладатель низкого баса.– Я хоть и не старший шаман, но скажу тебе сразу – бесы здесь не причём. Вот если бы девчонка была одержима, тогда дело другое.

– Что ж она так-то на людей бросается? Так ведь и убить можно.

– Не знаю. Мой тебе совет: пусть Есен-Бугэ сам разбирается со своей дочерью.

Нейва тут же вспомнила всё, что произошло накануне. Она закусила губу и, натянув на лицо одеяло, затряслась в рыданиях. Только хозяйская кошка, улёгшаяся рядом с ней на подушку, стала единственным безмолвным свидетелем её слёз.

Глава 7

Едва рассвело, как Джучибер уже сидел в седле, готовый выехать в Волчью Падь. Позади него скрипели кожей брони, двое ближних нукёров. Кентау лёгким скоком вынес его из куреня, мимо неподвижно застывших караульных. Над Баргой нависла предутренняя тишина. У коновязей сонно мотали головами лошади. Собаки, зевая клыкастыми пастями, провожали всадников ленивыми взглядами, изредка гавкая вслед.

Содохай с остальными нукёрами уже поджидал его на майдане. В путь двинулись тотчас, как только все оказались в сборе. Выезд из станицы преграждала завозня, сколоченная из толстых жердин. Караульные, осмотрев – кто и куда едет – отодвинули её в сторону, давая свободный проезд.

Оказавшись за валом, Джучибер направил своего коня к берегу реки. Через Илану, чтобы не замочить припасы и снаряжение переправлялись на плоту, поддерживая головы коней, плывших следом. Четверо плотогонов, в два захода переправили Джучибера и его людей на другой берег.

Всадники трусили неспешной иноходью среди пасущихся в степи табунов. При приближении кобылы с жеребятами неспешно отходили в сторону. Жеребцы яро косились на людей, потревоживших их покой, и отступали последними, как бы прикрывая отход.

Табунщики в войлочных островерхих колпаках и халатах, зорко вглядывались в приближающихся всадников, беря пики наперевес или изготавливая к стрельбе луки, но узнав своих, опускали оружие. Большинство здоровались и приветственно махали рукой, но иные отворачивались и провожали воинов молчаливыми взглядами.

Джучибер с Содохаем мерно покачиваясь в седлах, бок обок ехали впереди всех. Прохладный ветерок овевал лица, принося запах степных трав.

– Недавно твой отец посоветовал мне взять в жены дочь какого-нибудь старейшины или нойона,– задумчиво произнёс Джучибер.– Говорит, что это укрепит моё положение и на курултае я смогу получить поддержку. Мол, любому лестно стать ханским зятем. А ты что об этом думаешь?

Повернувшись в седле, Джучибер бросил на друга пытливый взгляд.

– Не знаю,– пожал плечами Содохай.– Может быть он и прав. В таком деле советуй, не советуй, но решать тебе придётся всё равно самому.

Разговор кончился сам собой, и дальше ехали в молчании, слушая заунывную песню, которую за их спиной затянули двое нукёров.

После полудня перелески стали попадаться всё чаще, а ближе к вечеру на закатной стороне показалась тёмная полоса лесов Волчьей Пади. Впереди открылась широкая долина, окаймлённая деревьями, которая протянулась с запада на восток в сторону Иланы. Из-за березняка, росшего на краю долины, в небо поднимались дымки очагов.

– Чей-то курень. Заедем? – спросил Содохай. Джучибер согласно кивнул, и они направили коней в сторону, откуда виднелся дым.

Кода выехали к самому куреню, то, что они увидели, заставило их невольно насторожиться. Оба друга натянули поводья, чуть придерживая коней. Прежде всего, в глаза бросилось то, что телеги и повозки стояли плотным кольцом, а юрты стояли слишком тесно, так, словно их ставили в величайшей спешке. Видимо люди в курене ожидали нападения. Двое караульных, заметив приближение незнакомых всадников, подняли тревогу. До подъезжающих донёсся лай собак и громкие голоса.

– Эге,– протянул Содохай.– Кажется, здесь пахнет хорошей дракой. Видать их застали на перекочевке.

– Нет,– мотнул головой Джучибер, застёгивая ремешок своего шлема.– Трава вокруг не потоптана, а значит, боя не было. Или пока ещё не было,– добавил он и, обернувшись к нукёрам, резким голосом приказал:

– Подтянитесь!

Воины и сами заметили неладное. Дальше ехали шагом, чуткие и готовые ко всему, хотя оружия не обнажали. Когда до куреня оставалось менее трёх десятков конских махов, наблюдавшие за приближением незнакомцев, караульные окликнули их. Джучибер отозвался, продолжая ехать вперёд. Навстречу ему из-за телеги вышел воин в шлеме и куяке с булавой в руках и щитом. Несколько мгновений он пристально вглядывался в лица подъезжающих. Наконец он, подняв булаву над головой, махнул ей и, обернувшись в сторону куреня, громко закричал:

– Это свои!

Когда жеребец Джучибера поравнялся с ним, то воин с поклоном поздоровался. У него было тёмное от загара лицо, на котором посвёркивали жёлтые с хитринкой глаза. Джучиберу он показался странно знакомым.

– Здравствуй нойон Джучибер! И ты будь здоров Содохай! Гляжу, здорово ты разъелся на ханских харчах. Видать твой отец больше не гоняет тебя по всему куреню как раньше.

– Э-э, постой-ка,– наклонился к нему с седла Содохай.– Это ты что ли, Мунгету?

Вместо ответа воин, блестя белыми зубами из-под чёрной нитки усов, весело засмеялся.

– Ты помнишь Мунгету, Джучибер? Он вместе с нами жил у старого Хучудара.

– Точно,– кивнул Джучибер и неожиданно улыбнулся.– То-то, я смотрю: что за рожа разбойная нас встречает?

Мунгету засмеялся ещё громче и пошёл рядом с всадниками.

– А чего это вы так встали? Набега ждёте?

Воин перестал сразу смеяться и сделался серьёзным.

– Неладно у нас, нойон Джучибер. Ой, как неладно,– он покачал головой.– В курене всё узнаете.

Курень состоял из трёх десятков юрт, в которых проживало около двухсот человек мужчин, женщин и детей. Заехав, Джучибер и его спутники обратили внимание, что внутри стана не было привычного оживления. Не было видно женщин и детей. Обитатели куреня сидели по своим жилищам, только несколько десятков вооружённых мужчин столпились возле большого костра, горевшего у одной из юрт. Они разом обернулись к подъехавшим. Лица людей были мрачно насуплены.

– Здравствуйте люди! Да будет милостива к вам Покрытая Шерстью с Острым Клыком! – поздоровался Джучибер, подняв в знак приветствия правую руку.

– Так ведь это же Джучибер сын Хайдара! – произнёс чей-то громкий голос, и люди разом заговорили ответные приветствия.

– Будь здрав, нойон Джучибер. Пожалуй в мою юрту и будь нашим гостем,– раздвигая толпу собравшихся вперёд протиснулся глава куреня. Джучибер узнал старейшину Оритая.

Молодой нойон, прижав руку к груди, учтиво поклонился и слез с седла. Содохай и остальные последовали его примеру. Оритай отдал несколько распоряжений ближайшим родовичам. Те, разобрав между собой воинов Джучибера, повели их по своим юртам на постой. Сам же Джучибер вместе с Содохаем и Мунгету, приходившемся Оритаю сыновцем, направился в юрту старейшины.

Гостей усадили недалеко от очага. Жена и две дочери старейшины быстро расстелили на ковре перед ними скатерть и стали выставлять угощение, а сам хозяин, усевшись напротив прибывших, завёл с ними обычный в таких случаях разговор о здоровье, табунах и о благополучии. Лишь только когда перед гостями появились чаши с кумысом, котёл с горячим шулюмом, блюда с мясом и несколько румяных пшеничных лепёшек, ничего не значивший разговор прекратился.

Джучибер с Содохаем ели молча, лишь изредка бросая короткие взгляды старейшину. Сам Оритай был невысокого роста и сухощав телом. На круглом морщинистом лице со шрамами на лбу и у виска выделялись необычные для коттера тёмно-карие глаза. Длинные седые усы и тощая бородёнка свешивались на грудь. Весь его облик напоминал, что в его жилах течёт немалая толика крови орхай-менгулов.

По мрачному лицу старейшины Джучибер догадался, что тот сильно чем-то озабочен, но терпеливо ждал, когда хозяин сам начнёт рассказывать.

– Тигр-людоед объявился,– натужно произнёс Оритай.– Двух моих табунщиков загубил. Мунгету с охотниками загнали его было в западню, но он ушёл.

– Одному из моих охотников, брату жены, хребет сломал,– угрюмо вставил Мунгету.– Вчера схоронили.

– Пока мы ехали, то не заметили каких-либо следов,– произнёс Джучибер, а Содохай подтверждающее кивнул.

– Да он на нас не здесь напал,– принялся объяснять Оритай.– В первый раз случилось на летних пастбищах в самой Волчьей Пади, а сюда мы откочевали два дня назад. Думали, что здесь он незаметно подкрасться не сможет, да и лес тут редок, укрыться ему негде. А прошлой ночью он зарезал двух овец прямо у самих юрт, а под утро уволок собаку. Потому-то курень и сбили в круг.

– Логовище у него где-то в чащобе. Неподалёку,– вставил Мунгету.

– Люди боятся кочевать дальше на лесные поляны,– продолжил старейшина.– А здесь или в степи нам оставаться не с руки. Так ни кони, ни скот жира не нагуляют.

Выслушав рассказ Оритая и Мунгету, Джучибер задумался. Леса Волчьей Пади и лежащие за ними пустоши Мулдуана изобиловали хищным зверьём. Кроме волков, на стада и отары нередко нападали тигры, которых голод выгонял из тайги. Тогда пастухи и табунщики нескольких куреней объединялись и устраивали большую охоту на хищника.

В облаву на тигра выходили с боевым оружием, прихватив ещё и собак. Нередко «хозяин гор и лесов» погибал после яростной схватки, покалечив не одного пса и ранив нескольких охотников. Иногда бывали случаи, когда на месте боя оставались тела охотников, а полосатый победитель, мягко ступая пушистыми лапами, уходил обратно в таёжную глушь, зализывать раны.

Но сейчас летняя перекочёвка в этих местах закончилась и многие семьи разошлись по своим кочевьям малыми аилами, дабы не мешать друг другу. Это было плохо. Джучибер знал, для того чтобы собрать достаточное количество людей потребуется несколько дней, а вкусивший крови человека хищник может напасть в любое время.

– Я с моими нукёрами могу помочь вам? – спросил он старейшину.

– Мы бы были тебе благодарны, сын Хайдара,– ответил тот.

Но, прежде чем произнести слова ответа Оритай на какое-то мгновение отвёл свой взгляд в сторону. Подметив это едва уловимое движение глаз старейшины, Джучибер скорее почуял, чем догадался, что тому не очень хочется быть хоть чем-то обязанным кому бы то ни было. И тут же он понял причину, почему Оритай испытывает неловкость. Скоро состоится всеобщий съезд, где будут решать вопрос об избрании хана, и голос каждого старейшины будет на счету.

– Твоё гостеприимство – для нас лучшая благодарность. Мы лишь возвращаем долг,– проговорил Джучибер, поднимая чашу с кумысом. Оритай поспешно, несмотря на то что ему как наиболее старшему за столом полагалось присоединиться последним, поднял свою чашу. Слова Джучибера давали ему возможность сохранить лицо. Особенно перед Мунгету.

Далее разговор пошёл о предстоящей завтра с утра облаве. Было решено, что всего в ней будет участвовать семьдесят четыре охотника, остальные на всякий случай останутся в курене при табунах и скоте. К удивлению Содохая, Джучибер предложил, чтобы облаву возглавил Мунгету.

– Твой сыновец знает эти места лучше нас,– обратился он к Оритаю,– ибо мы с Содохаем здесь только гости. Было бы не плохо, если бы ты позволил занять ему место распорядителя охоты.

При этих словах лицо старейшины в первый раз за весь вечер потеряло налёт мрачной угрюмости, а губы растянулись в довольной улыбке. Ещё бы! Высокородный нойон, сын самого Хайдара оказывал немалое уважение его племяннику, согласившись занять место ниже своего положения, и даже почтительно просил об этом его самого. Тот же нойон Арвед или кто иной из баргинских старейшин, так не поступили бы.

– Что же,– степенно ответил Оритай, поглаживая свою редкую бородёнку.– Думаю, что это будет разумно.

Он самодовольно глянул на племянника. Мунгету был несколько смущён разговором и оказанной ему честью.

– Благодарю тебя, Джучибер. Нойон Джучибер,– поправился он, почтительно склоняя голову.

Перед тем как лечь спать, Содохай обошёл десятников, сообщив им о предстоящей охоте.

На сборы людей подняли ещё затемно. Боевое оружие и воинскую справу, кроме щитов и луков, оставили в курене. Для Джучибера и его воинов нашлись рогатины и несколько охотничьих копий.

С первыми лучами солнца выехали в сторону леса. На листьях деревьев и на траве ещё блестели капли утренней росы. В кустах весело щебетали птицы. Достигнув опушки леса, охотники остановились и выстроились в цепь, разбившись на десятки и пары.

Сквозь заросли ехали осторожно, стараясь не терять из вида ближайших товарищей. Старшие десятков иногда перекликались между собой, указывая общее направление движения. Джучибер находился почти в самой середине цепи охотников. Слева от него был Мунгету, справа один из его нукёров – одноглазый Кайдан.

Вскоре заросли стали гуще. Джучибер несколько раз терял из вида соседей, когда ему приходилось объезжать препятствия в виде поваленного ствола могучей сосны или небольшого, усеянного камнями овражка. Иногда встречались каменистые увалы, поросшие редколесьем, стали попадаться неглубокие ущелья с неровными краями и холмы с плоской, словно срезанной ножом, вершиной и крутыми склонами.

Джучибер выехал на тропинку, пробитую сквозь подлесок зверьём к водопою. Она шла в нужном ему направлении, и он поехал по ней. Внезапно его жеребец громко фыркнул, оскалил клыки и прянул назад. По-видимому, хищник был где-то неподалёку.

– Чуешь его? Не бойся,– Джучибер успокаивающе потрепал Кентау по шее. Его взгляд обежал близлежащий подлесок. На одной сучковатой ветке он заметил клочок сероватой шерсти, оставленный зверем. Джучибер наклонился к нему, пытаясь рассмотреть поближе. И тут внутри у него всё захолодело, ибо шерсть принадлежала отнюдь не тигру. Это был тугрский барс!

До этого Джучиберу ни разу не доводилось встречать этого грозного хищника. Барс был немногим меньше тигра, но превосходил последнего быстротой и подвижностью, а его страшные клыки длинной в полторы ладони могли с лёгкостью пробить не только череп быка, но даже кольчугу.

Джучибер видел зверя, затаившегося на самой вершине утёса. Барс лежал на самом краю узкой скалы, высматривая сверху добычу. Его серая как у волка шерсть сливалась с камнем. Ветер тянул в сторону и, судя по всему, он не почуял появления охотника. Нойон бросил взгляд в сторону, пытаясь рассмотреть, что же привлекло на себя внимание зверя. Внизу, между деревьями промелькнул силуэт человека. Приглядевшись, Джучибер узнал шапку Мунгету.

Он мгновенно оценил грозившую тому опасность. Перехватив древко рогатины и выставив перед собой щит, Джучибер мелкими осторожными шажками стал подкрадываться к затаившемуся хищнику. Он старался не глядеть прямо на зверя, дабы тот не почувствовал его приближения.

Джучибер метнулся вперёд и ударил рогатиной в подставленный бок хищника, когда тот уже приготовился к прыжку. В боку зверя открылась широкая рана, из которой хлынул целый поток крови. Барс взревел от неожиданной боли, обнажая пасть, из которой торчали его страшные клыки. Удар, нанесённый коттером, был силён, но не смог уложить зверя. Древко рогатины сломалось под тяжестью огромной кошки, когда барс обернулся и с утробным рыком бросился на Джучибера.

Теперь только смерть могла остановить разъярённого «хозяина гор и лесов». Джучибер хладнокровно выставил вперёд свой щит, а пальцами правой руки крепко стиснул рукоять длинного ножа. В следующее мгновение барс налетел на выставленный недрогнувшей рукой щит, опрокинув человека наземь. Уже падая, Джучибер со всего размаху всадил клинок в белоснежное брюхо зверя.

Удар о землю был настолько силён, что выбил из груди дух, а в глазах поплыли мутные разноцветные круги. Уже слабеющей рукой, из последних сил, он ещё раз вонзил нож в навалившуюся на него тушу, и только потом осознал, что зверь лежит неподвижно.

Всё было кончено. В голове Джучибера мелькнула нелепая мысль о том, что хорошо здесь место ровное: нет камней или коряг, иначе он бы непременно сломал себе спину. Почему-то было больно дышать, а в левой ноге ощущалось жжение. Он закрыл глаза, пытаясь расслабиться и унять сердцебиение.

– Джучибер! Нойон Джучибер! – он услышал чей-то громкий взволнованный голос, звавший его по имени, а затем давившая сверху тяжесть исчезла. Джучибер открыл глаза. Над ним склонилось бледное от волнения лицо Мунгету.

– Жив!? Хвала Небесной Прародительнице, жив!

– Дай пить,– прошептал Джучибер, приходя в себя. Тут же у его пересохших губ оказалась горловина бурдюка.

Осторожно придерживая, Мунгету помог ему приподняться и сесть. Сам он стоял рядом, несколько растерянно переводя взгляд, то на Джучибера, то на лежащего барса.

– Как же ты решился на такое? – покачивая головой, спросил он.

– Ничего,– слабо улыбнувшись, ответил Джучибер.– Я добрался до него раньше, чем он до тебя. Все целы, а это главное.

Из-за деревьев появился всадник. Это был Кайдан. Следом за ним к месту схватки спешили остальные охотники. Каждый вновь прибывший останавливался, чтобы посмотреть поверженного Джучибером зверя. Разглядывая грозного хищника, люди качали головами и восхищённо цокали языками.

Щит Джучибера, принявший на себя удар клыков и когтей хищника и спасший ему жизнь превратился в лохмотья из кожи и дерева. Сам он отделался немногочисленными ушибами и ссадинами. Лишь на бедре, где напоследок зверь рванул его задними когтями, была рваная рана, но Кайдан сумел быстро остановить кровь и наложил повязку. После этого Джучибера посадили в седло и Мунгету, взяв коня под уздцы, осторожно повёл его шагом.

Всю дорогу Джучибер стойко переносил боль от ран. Его качало от слабости, но чувство победы придавало сил, заставляя прямо держаться в седле. Он слышал позади себя восхищённые голоса людей, обсуждавших произошедшее. Лишь одно было немного досадно. Поездка в станицу Волчьей Пади откладывалась на неопределённое время, но он не знал, к чему приведёт эта задержка.

Глава 8

Большая, крытая крашеными войлоками, юрта нойона Суджука стояла возле самого земляного вала, опоясывающего Баргу. Рядом с ней находились четыре юрты поменьше, в которых жили его нукёры и слуги. Два больших бревенчатых амбара с земляной крышей вырастали из крепостного вала позади юрты нойона. Это всё, что составляло его курень внутри станицы.

На самом деле, Суджук был одним из самых богатых людей в улусе коттеров. Говорили, что его богатство своими размерами не уступало даже ханской казне. Кроме собственного куреня в Барге, в подчинении нойона находилось ещё четыре других, кочующих по степи, которыми управляли его родичи и доверенные нукёры. Три с половиной тысячи пастухов пасли стада скота и табуны. Суджуку же принадлежал и табун почти в сотню боевых коней – дахиранов. В отличие от большинства нойонов Суджук не гнушался торговлей. Треть всех шкур и мехов на майдан Барги поставляли люди нойона, перекупая их у тугрских гейров.

Известие о кончине старого хана Суджук воспринял с большим облегчением. Он никогда открыто не враждовал с покойным властителем коттеров, но между ним и Хайдаром не было особой приязни.

Разлад с родом Хайдара начался ещё с тех времён, когда молодой Бегтер стал ханом вместо отца. Дело было в том, что каждая семья коттеров держала в своей юрте кота или кошку, которые служили живым воплощением Прародительницы и считались хранителями домашнего очага, а также оберегали хозяев от сглаза и порчи.

Причиной же ссоры Суджука и Бегтера послужил кот последнего. Однажды он забрался через дымогон в юрту нойона, где славно попировал сливками и сметаной, приготовленными для угощения гостей. Будь на месте Суджука кто-либо другой из коттеров, он только бы посмеялся проделке кота. В крайнем случае, потерпевший обратился бы к хозяину с просьбой возместить причинённый ущерб.

Но, застигнутый на месте преступления кот, прежде чем успел сбежать, был здорово отлуплен плетью, после чего был вышвырнут вон. Возможно, такое оскорбление хранителя очага, пусть и чужого, и сошло бы Суджуку с рук, если бы кот принадлежал кому-нибудь другому, а не самому хану.

Поэтому случаю Суджуку пришлось дать объяснение хану, который потребовал возмещения за понесённый урон своей чести. Гордому нойону пришлось в присутствии трёх шаманов при многочисленных свидетелях просить прощения у Бегтера, а затем преподнести ему дар в виде двух объезженных жеребцов-дахиранов и трёх выделанных кож скиппера.

Суджук посчитал, что молодой хан нанёс ему незаслуженную обиду, которую он был вынужден проглотить. Слишком уж силён был Бегтер, находясь на вершине своей славы. Однако ему вскоре представился случай отомстить молодому хану.

Когда разыгралась неравная битва с ченжерами на Эрдыше, то Суджук был одним из первых, кто увёл своих воинов прочь, не оказав помощи Бегтеру и его дружине. Но и тут он поступил хитро. Вместо того чтобы просто уйти, он заставил своих нукёров переправиться на другой берег реки гораздо ниже по течению от того места, где произошел роковой бой. Впоследствии никто не смог упрекнуть нойона, в том, что он и его люди бросили своих соплеменников в беде. Нет. Они искали брод и потому пришли на помощь слишком поздно.

Сейчас нойон Суджук сидел в своей юрте у очага и пил хмельную архи, закусывая вареным мясом. Перед ним стояла большая деревянная миса доверху наполненная бараниной, возле которой возвышалась горка румяных лепёшек из ячменного теста. Жуя нежное мясо молодого барашка, нойон размышлял о будущем.

Ему было над чем подумать. Суджук понимал, что власть Бегтера и Хайдара зиждилась не только в поддержке безродных пастухов, но и в превосходстве богатств над остальными нойонами. Почти все свободные кузнецы и ковали были под рукой хана. Они обеспечивали ханских нукёров и ополчение племени необходимым оружием и снаряжением.

Бегтер стал первым из ханов, что нарушил дедовский обычай и стал кормить и снаряжать не только свою дружину, но и ополчение племени самостоятельно. До этого ханы лишь только возглавляли ополчение племени, которое выставляли они – родовые нойоны. Старый Хайдар продолжил его дело, обещая молодым воинам из куреней Далха-Кота всяческие блага на ханской службе за счёт их же родовых нойонов и старейшин. Кроме тысячи двухсот своих нукёров, он завёл ещё почти восемь тысяч воинов племенного ополчения, которые только числились в своих родах, но непосредственно зависели от хана и его казны.

Конечно, Джучибер как наследник Хайдара, получит многое, в том числе и казну, но не всё. Ибо общую казну в основном пополняют они – нойоны и старейшины племени. Много ли возьмёшь со свободного пастуха или табунщика? Шкуры, да мясо. Может быть, ещё меха от удачной охоты. Нет! Старейшины и родовые нойоны – вот кто основа улуса!

До Суджука дошёл слух, что Сурга-Огул первый из нойонов, что опосля смерти Хайдара не дал общей дани. А почему он, убелённый сединами нойон более высокого рода, должен кормить и снаряжать воинов ополчения, которые всё равно подчиняются хану?! Хана теперь нет. Конечно, остался только его наследник – Джучибер. Ну, да и кто он такой, этот Джучибер?! Пока войсковой съезд не утвердил его ханом, то он такой же нойон, как и все…

Размышляя, Суджук не забывал закусывать архи, и с удовольствием смаковал каждый кусок. Донёсшийся до его слуха топот копыт и ржание лошадей снаружи отвлекли его от дум и такого приятного занятия, как неторопливое насыщение утробы. Нойон искоса взглянул на стену юрты, где висело оружие. Времена нынче стали тревожные. Но он не бросил еду, ибо был уверен в своих нукёрах, бдительно охранявших покой своего хозяина.

– Высокородный нойон Арвед,– раздался из-за порога хриплый бас караульного.

– А-а, это ты Арвед,– просипел Суджук, отбрасывая от себя обглоданную баранью кость, и раскидывая в приветствии руки.– Здравствуй, проходи, будь моим гостем. Здоров ли ты и твои родичи?

Он хлопнул в ладоши, и следом за гостем через порог юрты переступила, склонившись в низком поклоне, служанка. Суджук кивком головы указал на гостя, и служанка молча исчезла за пологом.

– Хвала небесной Рыси! И я, и все мои родичи здоровы.

Арвед снял с головы меховую шапку, отстегнул пояс с оружием и, загребая кошмы носками гутул, прошёл к огню и протянул к нему руки. Сердито сопя, он уселся на место у очага и начал выкладывать новости:

– Моим нукёрам сегодня пришлось отстегать рыжего Тохту плетьми. Волком смотрит. Болтает в кузнице у Чулуна невесть что. Будто бы мы с тобой обманом захватили ханский скот и имущество у вдовы Онгодая. Сурга-Огул взял себе третью жену из семьи старейшины Тугучака. Большой калым заплатил – боевого коня с наборным седлом и сотню овец. А когда за данью к нему пришли люди хана, то велел своим нукёрам прогнать их плетьми. Дани он так и не дал.

Суджук молча продолжал грызть баранью лопатку. Лишь зеленоватая искра, промелькнувшая в кошачьих глазах нойона, служила доказательством того, что он внимательно слушает. Служанка тем временем принесла бурдюк с кумысом и наполнила чашу, с поклоном протянув её гостю. Арвед принял из рук служанки чашу и, плеснув на огонь несколько капель, осушил её. Та вновь наполнила чашу, но уже налила не кумыс, а крепкой архи. Выпив, нойон потянулся к мясу. Затем взял лепёшку.

– Говоришь, что Сурга не дал дани…– задумчиво протянул Суджук, медленно поворачивая в ладонях свою опустевшую чашу. Его глаза смотрели куда-то в пустоту.

– Угу-м,– промычал набитым ртом Арвед. Он усердно воздавал должное угощению.

– Мёд, господин,– предложила служанка, подвигая плошку к Арведу. Тот, обмакнув кусочек лепёшки в душистый липец, зажмурился от удовольствия.

– Хороший мёд. Давно не едал такого. Сладко живёшь, нойон Суджук, а дело не ждёт…

Зелёные глаза Арведа хищно блеснули в полумраке юрты.

– Оставь нас,– наконец приказал служанке Суджук. Он проводил женщину взглядом, задержав его на полных икрах ног, мелькнувших в полах её халата, пока она не исчезла за входным пологом юрты. Теперь оба нойона остались наедине.

– Пока жив Джучибер, многие будут недовольны. Говорят, сильно горюет об отце. Надобно пожалеть его,– продолжил Суджук прерванный разговор, многозначительно взглянув на своего гостя.

Арвед запрокинул голову, выпивая чашу до дна. Затем выплеснул последние капли на раскалённые угли очага, которые зашипели, показывая, что духи предков довольны его возлиянием.

– Нельзя убивать Джучибера. Он и так в глазах простых харачу выглядит великим багатуром, а, убив его, получишь мученика, за которого многие захотят отомстить тебе. Слыхал, как он наградил безродного юнца из Барунара? Дал ему полный юшман с набором. За такой доспех можно не то, что полтысячи овец – два косяка дойных кобылиц взять! То-то…

– Да-а,– задумчиво протянул Суджук,– клянусь Небесной Рысью, ты как всегда прав, мудрый Арвед. Недаром тебя называют хитрым лисом. Но, всё-таки, нам надобно избавиться от этой болячки.

– Джучибер не угроза нам, до тех пор, пока его не провозгласили ханом. Хорошо ещё то, что Бохорул не слишком-то стремиться его поддержать, а не то бы нам туговато пришлось.

– Соберёмся на съезд, вот тогда думать и будем,– Суджук хмыкнул и вновь наполнил чаши архи.

– Улус без защиты остался,– продолжал Арвед,– разве раньше, когда хан водил воинов, бесауды посмели бы отогнать чьи-нибудь табуны?

– А ты что – жалеешь?

– Нет. Но многие в куренях и на зимовьях думают так. Когда приходит беда, люди должны знать, за кем им идти. Многие посматривают в сторону орхай-менгулов – пусть там хан, но зато живётся привольнее и безопаснее. Вот о чём мечтает большинство голопузых харачу. Что им воля, лишь бы брюхо набить.

– Да, ты опять прав. Надо бы поговорить с другими, чтобы подтянули своих нукёров. Для охраны пастухов я смогу дать три сотни своих бойцов. Кстати, когда соберётся курултай, надо бы выставить побольше угощения для воинов и пастухов. Если собака рычит, то ей бросают кость…

Арвед соглашаясь с собеседником, молчаливо кивнул. Оба нойона задумались, и в юрте повисла тишина.

– Я тут недавно гостил у старейшины Укэту,– первым нарушил молчание Арвед.– На охоте с ним был…

– Ну? – вопросительно глянул на него Суджук.

– Так он собирает нукёров. Потихоньку сманивает вольных пастухов и охотников. Защиту сулит. На ханское место метит…

– Норовистый конь всегда впереди бежит. Обуздаем,– спокойно ответил Суджук.– Что бы ни замышлял Укэту, но он наш. Наш, не только по крови, но и по духу. Он никогда не позволит себе унизить высокородного. А, вот Джучибер…

– Да. Он-то, как и его покойный братец, не задумываясь, раздавит любого, кто встанет у него на пути.

– Кабан тоже прёт напролом, но умелый охотник всё равно берёт его на рогатину. На съезд наверняка прибудет хан орхай-менгулов Бохорул…

– Этому-то что у нас надо? – перебил Суджука Арвед.– Небось, только спит и видит, как наложить свою лапу на наши улусы.

Суджук кивнул, соглашаясь, и как положено хозяину подлил архи в чашу Арведа.

– Потому-то Бохорул и прибудет. Если не сам, то кто-нибудь из его ближних нойонов. Наранген, Амбалай или ещё кто,– продолжил он.– На полуденной стороне сгущаются тучи. Торговцы принесли вести о том, что шестипалые опять зашевелились. Табгары, по слухам, не очень-то хотят воевать. У них этой зимой пало много скота и коней. А, значит на курултае, будет разговор и о том, кто поедет послом к табгарскому кагану. Это важно не только для Бохорула, но и для нашего племени. Значит, большая слава и больший почёт будет тому, кто привезёт от кагана табгаров слово мира.

– Это точно,– согласился Арвед.– Но это будет лишь в том случае, если посол привезёт слово мира,– добавил он.

– А если посол совсем не вернётся? – усмехнулся Суджук.

– Ты думаешь, высокородный нойон, что такое возможно? – напряжённо спросил Арвед, сощурив глаза.

– Почему нет? Не мне говорить тебе о коварстве табгаров.

Арвед задумался над словами Суджука. Кабаном, что попрёт напролом, на курултае, скорее всего, будет Джучибер. Он и так уже почти что хан, и ему не хватает только одного – признания курултая, ибо почти половина багатуров и воинов всё же идёт не за ним, а за родовыми нойонами и старейшинами племени.

Отбив набег Пайкана, сын Хайдара показал себя как воевода. Теперь ему не хватает только славы мудрого и рассудительного вождя. Если Джучиберу даже не удастся заключить с табгарами союз, а всего лишь заручиться их невмешательством в противостояние ченжеров и степных племён, то всё равно это будет большой удачей. Без поддержки табгаров шестипалые никогда не посмеют придти в кочевья коттеров. И тогда он станет ханом сразу по возвращении… по возвращении…

Оба собеседника молчали, лишь изредка бросая оценивающие взгляды один на другого. Каждый из них обдумывал невысказанное другим, но ни один так и не решился произнести это вслух.

– Ладно,– хлопнул себя по колену Арвед.– Спасибо тебе за угощение достославный Суджук. Надо ехать дальше. Хозяину почёт, а путнику дорога. Мне ещё надо проведать дальние пастбища. Знаешь пословицу: сонному коту – дохлая мыша!

Он поднялся на ноги и, махнув на прощание рукой, направился к выходу.

– Послать с тобой провожатых?

– Нет. Со мной восемь крепких нукёров. Прощай Суджук-нойон, да хранит тебя Буркэ-Кот.

– Прощай нойон, пусть будет лёгким твой путь,– произнёс Суджук.– Увидимся на курултае.

– Хорошо. Да пребудет с тобой Покрытая Шерстью с острым клыком.

Полог юрты опустился за гостем. Снаружи до Суджука донёсся голос Арведа, затем раздался удаляющийся топот копыт. Нойон снова остался один наедине со своими думами. Его отвлекло появление служанки, пришедшей убрать лишнюю посуду.

– Поди-ка, кликни мне Кейхата,– велел Суджук. Женщина послушно кивнула и побежала исполнять приказание. Вскоре входной полог зашуршал откидываемый рукой и в юрту вошёл человек в лёгком войлочном колпаке, халате и шароварах, заправленных в гутулы. Это был один из доверенных людей Суджук-нойона по имени Кейхат.

– Звал, хозяин? – почтительно поклонился он.

– Поди сюда,– Суджук указал на место перед собой. Тот прошёл и медленно опустился напротив нойона.

– Угощайся.

Суджук пододвинул к нему чашу с кумысом. Некоторое время он наблюдал как Кейхат, по усам и подбородку которого стекали капли жира, жадно ест, склонившись над блюдом с мясом. Он собственноручно налил до самых краёв в чашу архи и подвинул её доверенному нукёру.

– Ты как-то хвастал, что хорошо знаешь язык и обычаи табгаров? – спросил Суджук.

– Я почти целое лето провёл у них в плену. Да ведь ты же меня и выкупил,– несколько удивляясь, ответил Кейхат, утирая рот рукавом халата. Он догадался, что нойон спрашивает неспроста. Ему уже не раз, рискуя жизнью по повелению своего господина, приходилось иметь дело с кровными врагами коттеров. И нынче опять ему видимо придётся ехать во враждебные становища.

– Путь в их набольший курень найдешь?

– Той-Тувэ? Найти-то найду, хозяин, вот только бы не пропасть где-нибудь по дороге, ибо табгары больно злы на нас. Ведь между нами легла кровь. Зарежут.

– Боишься? – зеленоватые глаза нойона испытующе глянули в лицо Кейхата. Тот побледнел, отставил чашу в сторону и выпрямился.

– Зачем обижаешь, хозяин. Я с тобой не в один поход сходил, не раз в схватке бывал…

– Успокойся. Тебе верю,– махнул рукой Суджук.– Сейчас пока ступай к себе, но будь наготове, ибо ты мне вскоре понадобишься. Всё. Ступай.

Кейхат поднялся на ноги, поклонился, пробормотал слова благодарности за угощение, и торопливо направился к выходу из юрты.

Глава 9

Мрачный и злой тысяцкий Есен-Бугэ ехал в Баргу. За его спиной неспешно рысили двое оружных нукёров. Видя настроение своего начальника, они старались держаться от него на почтительном расстоянии, так как знали, что попадаться ему на глаза нынче небезопасно.

Воеводу одолевали мрачные мысли. Он ожидал от своей непутёвой дочери чего угодно, но только не такого, что произошло, по словам Лабити – жены мастера Чулуна, приехавшей к нему в Дунгар по поручению мужа. Когда Нейва не вернулась домой, то он подумал, что она осталась ночевать в Барге у какой-нибудь из своих подружек, и потому не придал этому никакого значения. А тем временем, взбалмошная девка загнала и повредила жеребца, напала на чужого работника-холопа и ещё умудрилась проиграть ему в схватке. Мастер Чулун, выражая уважение к тысяцкому, не хотел огласки случившегося. Только вот нашлись глаза, видевшие произошедшее. А где глаза там и язык, причём язык этот слишком длинный.

Есен-Бугэ нехорошо усмехнулся, подумав о том, что неплохо бы немного его укоротить.

Про то, как «одержимая духами» Нейва набросилась на работника из куреня Чулуна, по станице разболтал некто Тагай по прозвищу Кривозуб. Когда-то за кражу двух овец, покойный хан Хайдар отобрал у него пояс воина и с позором выгнал из своего куреня. К своей семье Кривозуб не вернулся. С тех пор он болтался в Барге, изредка пробавляясь подённой работой и подачками от некоторых нойонов. Два раза его били палками на майдане за кражу кур.

Накануне Тагай с двумя юнцами собрался на реку поудить рыбу. Они копали червей в ивовых зарослях, когда услыхали топот копыт и заметили бешено скачущего вдоль берега всадника. Боясь за то, что им распугают всю рыбу, Кривозуб с приятелями захотели посмотреть, кто шумит на реке. Они увидели, как Нейва ударила Ревуна плетью.

При виде крови оба мальчишки испуганно бросились бежать прочь, а Тагай, скрытый зеленью листвы, остался до самого конца. Он не сильно огорчился сорвавшейся рыбалкой, ибо его охватило предвкушение от того, какое внимание он заслужит, рассказывая в юртах у очагов про «одержимую духом». Слова Тагая подхватили старые сплетницы и, в конце концов, приукрашенное молвой дело дошло до старейшин и даже старших шаманов из святилища Рыси.

Вот потому-то крепкие, способные гнуть железные подковы, пальцы Есен-Бугэ, в бессильной ярости сжимали витую рукоять нагайки. Судя по тому, как отнёсся к произошедшему Чулун, то можно было избежать ссоры и беспокойства, но в дело вмешался шаман Эренцен и старейшины. Теперь-то не миновать разбирательств и ему придётся расхлёбывать позор до конца.

Есен-Бугэ всё ещё сомневался и не знал, какой приём его ожидает, и потому он остановил своего коня, не въезжая в курень Чулуна. Он слез с седла и, взяв своего скакуна под уздцы, повёл его за собой. Хозяин куреня стоял у коновязи возле своей юрты и укоризненно смотрел на подходившего пешком Есен-Бугэ.

– Мир, тебе славный Чулун! Да будет над тобой и твоим очагом благословение Покрытой шерстью с острым клыком.

– И тебя пусть она не оставит своим покровительством,– ответил кузнец.– Почто седло оставил, мог бы и верхом,– недовольно проворчал он, забирая длинный повод из рук тысяцкого. На почтительном удалении за его спиной, склонив головы, стояли трое сыновей. Привязав коня, Чулун шагнул к юрте и своей рукой откинул полог, закрывающий вход.

– Проходи, доблестный Есен-Бугэ. Будь гостем у моего очага.

Теперь тысяцкий немного устыдился того, что не до конца поверил в добрые намерения кузнеца, и загодя сошёл с коня, ибо, не доехав верхом до коновязи или самой юрты, он как бы подвергнул сомнению гостеприимство хозяина. В иных обстоятельствах это могло послужить оскорблением, но не сейчас. Впрочем, Чулун и его домочадцы приписали это досаде и расстроенным чувствам воеводы.

При появлении гостя, жена кузнеца, хлопотавшая у очага, немедленно встала и, подойдя к нему, с поклоном подала чашу кумыса. Есен-Бугэ поклонился в ответ и тут же выпил напиток.

– Чего-чего, а кумыс у Чулуна хорош,– прозвучал знакомый голос. Тысяцкий, оставив чашу, обернулся в сторону, откуда прозвучал голос и увидел ещё одного гостя. К немалому его недоумению и недовольству подле уставленной угощением скатерти сидел Мутулган-багатур.

– А он что здесь делает? – едва сдерживая свой гнев, Есен-Бугэ обернулся к Чулуну. Но тот лишь молча указал ему на место напротив воеводы из Барунара.

– То же, что и ты. В гости пришёл,– вместо хозяина ответил Мутулган. Его голос звучал спокойно и ровно.

– Хочешь надо мной посмеяться? – тихим, не предвещающим ничего хорошего тоном, спросил Есен-Бугэ.

– Нет. Никто здесь этого не хочет,– покачал головой Чулун.

– Нынче по всей Барге ходят слухи о колдовстве и злых духах. Эренцен и старейшины хотят прийти и забрать твою Нейву на капище Рыси-Прародительницы. До окончательного разбирательства.

– Что? – только и смог произнести Есен-Бугэ, огорошенный словами Мутулгана.

– Что слышал. Садись, окажи уважение хозяину.

Всё ещё ошеломлённый услышанным, Есен-Бугэ послушно опустился на указанное место.

– Наш добрый хозяин не ищет ссоры с тобой,– начал говорить Мутулган-багатур.– Иначе он бы уже давно отправился к старейшинам. Наоборот, он хотел, чтобы никто не поднимал непристойного шума вокруг тебя и твоей дочери. К тому же она сейчас раскаивается в содеянном.

– Не говори мне об этой беспутной девке,– зло оборвал его Есен-Бугэ.– Что толку от её раскаяния, когда она вываляла в навозе не только своё имя, но и честь своего рода.

– Э-э, нет,– проговорил воевода Барунара, протягивая чашу Чулуну, чтобы тот наполнил её кумысом.– У нас разговор о не том, как и почему так случилось с Нейвой. Но она никому не хотела причинить зла, а тем более опозорить своё имя и честь. Ни наш радушный хозяин, ни его пострадавший работник, не держат на неё сердца. Подумай сам – ведь если бы Чулун сразу потянул её к старейшинам, то тогда бы ты точно не избежал позора, да и глядишь, пришлось бы тебе платить виру. Но этого нет. Это кто-то мутит воду.

Есен-Бугэ внимательно выслушал Мутулгана до конца. Похоже, что тот был прав.

– Хорошо. Ну, а ты-то здесь причём? – он посмотрел своему сопернику прямо в глаза.

– А я, по-твоему, кто? – наклонился к нему Мутулган.– Я такой же воевода-тысяцкий Далха-Кота, как и ты. Да! Между нами нет особой любви, да ты и не женщина, чтобы я тебя любил, но мы вместе ходили в походы под одним тугом, вместе рубились с ченжерами у Длани Света. И если кто-то, кроме того, кто поставил нас с тобой на это место, хочет тебя сковырнуть, то почему я должен сидеть в стороне и ждать, когда наступит мой черёд. Вот почему я здесь…

Закончив говорить, Мутулган-багатур откинулся назад, а Есен-Бугэ застыв, продолжал глядеть на него.

– Прости меня, доблестный Мутулган,– приложив руку к груди, хрипло пробормотал он.– Прости за то, что я думал про тебя нехорошее.

Он протянул руку и Мутулган пожал её.

– И ты прими мои извинения, достославный Чулун.

Но тот только замахал руками в ответ. Не пристало гостю в чём-либо извиняться перед хозяином. Сидевшая в углу юрты Лабити, видя, что мужчины благополучно закончили тяжёлый для них разговор, тут же подошла к ним с новым бурдюком кумыса.

– Может быть, принести вам архи или вина? – предложила она.

– Нет, не надо,– отказался за всех Мутулган.– Нам сегодня понадобятся трезвые головы.

Даже без хмельного, настроение Есен-Бугэ заметно улучшилось. Теперь он решил отведать угощений, поставленных перед ним. Вспомнив о Нейве, он справился, где она находится.

– Прячется в соседней юрте,– ответила Лабити, подавая новые кушанья.– Боится показаться вам на глаза.

– Правильно делает,– одобрил поведение дочери тысяцкий,– попадётся, на этот раз выдеру безо всякой пощады…

– Да будет вам. Бедной девочке и так изрядно досталось…

– Лабити, вместо того чтобы болтать попусту и влезать в мужские разговоры лучше посмотри, кажется, к нам кто-то пожаловал.

Женщина умолкла, поджав губы. Не спеша, всем своим видом показывая, что у неё есть чувство собственного достоинства, она подошла к входу и выглянула наружу. Из-за откинутого полога доносились громкие голоса и ржание лошадей.

– Это шаман Эренцен и ещё двое каких-то с ним,– с испугом проговорила женщина.– По виду старейшины.

– Пойду встречу гостей,– сказал Чулун, поднимаясь на ноги.

Мутулган только кивнул головой, продолжая невозмутимо жевать, макая кусочки жареного мяса в пряный соус. Есен-Бугэ последовал его примеру.

Полог юрты в очередной раз откинулся, пропуская внутрь вновь прибывших. Первым вошёл, опираясь на свой длинный посох, шаман Эренцен. Следом за ним в юрте показались старейшины Биликту, Тугучак и сам Чулун.

– Проходи, мудрый Эренцен. И вы проходите достойнейшие,– широко разводил руками хозяин.– Будьте моими гостями. Присядьте и отведайте моей еды.

При виде двух воевод Далха-Кота, мирно вкушающих пищу, трое вошедших невольно замешкались. Эренцен, хотевший с порога взять быка за рога, забыл, что он хотел сказать и подавился словами, а оба старейшины растеряно затоптались на месте.

– Э-э, Есен-Бугэ глянь-ка, кто пожаловал,– толкнул сотрапезника Мутулган. Тот обернулся и вошедшие растерялись ещё больше.

– Прости меня уважаемый Чулун,– строгим голосом произнёс Эренцен. Опешивший было при виде гостей кузнеца шаман, уже взял себя в руки.– Но мы пришли не в гости к тебе. Нас привело сюда важное дело.

– Конечно, конечно,– согласно закивал кузнец.– Но, прошу – сначала выпейте по чаше кумыса. Не хватало, чтобы Рысь-Прародительница разгневалась на меня, за плохое гостеприимство. Лабити, где ты там?

Жена кузнеца вышла с широким деревянным подносом, на котором стояли три большие чаши. Эренцену и старейшинам ничего не оставалось, как только выпить предложенный кумыс, иначе они нанесли бы хозяину оскорбление. Да ещё и при таких двух свидетелях.

– Мы пришли чтобы узнать: правда ли то, что дочь многоуважаемого тысяцкого Есен-Бугэ одержима злыми духами? И что это она напала на твоего работника? – произнёс Эренцен, ставя чашу обратно на поднос.

– Моя дочь одержима злыми духами!? – рявкнул, вскакивая на ноги Есен-Бугэ.– Да ты думай, что говоришь шаман! Моя дочь честная девушка! К тому же прошла воинское посвящение вместе с другими мужами и у неё есть воинский пояс! Клянусь божественной яростью Далха-Кота, ты хочешь оскорбить меня и мой род!?

Эренцен, привыкший к тому, что все встречные оказывали ему уважение и почёт, не ожидал такого отпора и, опешив от неожиданности, умолк на полуслове.

– Нельзя так разговаривать со служителем Небесной Прародительницы,– попытался сказать старейшина Биликту.– Иначе навлечёшь на себя её гнев и…

– По закону, принятому на всеобщем курултае при хане Бегтере, любой, кто посмеет возвести напрасную хулу на воина из ополчения Далха-Кота, повинен смерти или изгнанию,– жестко оборвал его Мутулган-багатур. Немигающий взгляд военачальника из Барунара намертво припечатал старейшину к месту.

– Успокойся, доблестный Есен-Бугэ,– проговорил Эренцен.– Мы пришли сюда не затем, чтобы опорочить твоё славное имя. Люди видели, как твоя дочь в порыве неистовства набросилась на человека Чулуна и избила его плетью. Я сам только что осматривал его рану.

– Значит, он сказал ей что-то обидное, а она, защищая свою честь и достоинство наказала дерзкого.

– Вот как? – Эренцен пристально посмотрел на обоих воевод и на Чулуна.– А люди, что видели это происшествие, говорят, что она напала на него безо всякого повода…

– Кто эти люди? – спросил Мутулган.– Почему они не побежали в курень и не позвали на помощь?

Шаман замялся, когда его глаза встретились с глазами тысяцкого Барунара. Он чувствовал скрытую в пожилом воеводе внутреннюю силу, крепость духа, позволявшую тому спорить с ним. До того времени шаману было достаточно одного взгляда, чтобы смирить любого, кто осмелился ему возражать.

– Тагай Кривозуб всё видел своими глазами,– произнёс старейшина Тугучак.

– Тагай!? – переспросил Есен-Бугэ.– Клянусь когтями Прародительницы, ты думаешь, что я поверю словам этого вора и труса?

– К тому же вчера приходил шаман Иргиз и он самолично осматривал Нейву. Если бы она была одержима злыми духами, то неужели он не заметил бы этого? – задумчиво, как бы ни к кому не обращаясь, произнёс Мутулган.

– Иргиз скажет. Слово какого-то там Кривозуба не стоит против слова шамана, служащего Небесной Рыси,– заметил Есен-Бугэ.– Будьте свидетелями, этот вонючий хорёк возвёл напраслину на мою дочь!

При этих словах в глазах старейшины Тугучака мелькнул огонёк досады.

– Но тогда получается, что это твой человек виноват в произошедшем,– Эренцен повернулся к Чулуну. Тот невольно сжался под пронизывающим взором шамана.– И тогда ты должен выдать его, ибо он подлежит суду и наказанию, за то, что поднял руку на свободную женщину,– закончил он.

– Ты как всегда прав, мудрый Эренцен,– снова вступил в разговор Мутулган.– Правда, здесь есть одно обстоятельство.

– Какое?!

Голос шамана прозвучал слишком громко, так что он сам вздрогнул от его звука. Хотя Эренцен старался держаться спокойно, но в глубине души у него поднималось раздражение против посмевшего перечить ему тысяцкого. Мало того, у него появилось чувство, что эти трое издеваются над ним.

– Дочь храброго Есен-Бугэ не простая девушка. Она, как все знают, является воином, носящим пояс. А по нашим законам и обычаям холоп, напавший или ударивший воина, должен быть выдан ему на правёж. Вот потому-то мы с ним и прибыли сегодня в курень Чулуна, дабы сполна взыскать с него этот долг.

– Что же, не нам менять установленное Небесной Рысью,– произнёс Тугучак.– Только дозволь нам посмотреть, как твоя дочь накажет дерзкого, ибо мы должны убедиться в торжестве справедливости.

Старейшина поклонился Есен-Бугэ. Теперь наступила очередь замяться Чулуна и обоих тысяцких. Быстрый обмен взглядами не укрылся от взора Эренцена.

– Да, да,– подхватил он.– Пусть Нейва накажет его на наших глазах. Или это сделает кто иной…

Мутулган, посмотрев на Чулуна, пожал плечами. Он не мог всего предусмотреть, а возражать против наказания Ревуна, значит, отойти от своих слов. После этого все вышли из юрты. Чулун приказал Лабити позвать сюда Нейву.

Появившуюся Нейву рассматривали во все глаза. Присутствующие сочувственно улыбались ей, и лишь Есен-Бугэ многозначительно похлопывал сложенной плетью по голенищу сапога. Девушка была олицетворением самой скромности и послушания. Она было дерзко вскинула по привычке глаза, но, заметив кулак, который ей исподтишка показывал отец, тут же потупилась.

– Скажи нам, Нейва,– обратился к ней Эренцен.– Как бы ты хотела наказать дерзнувшего поднять на тебя руку?

– Башку с плеч долой и делу конец,– проворчал Тугучак, бросая косой взгляд на стоящего с бледным лицом Чулуна. Кузнец клял себя за то что пообещав Ревуну избавить его от наказания, не сумел сдержать своего слова.

– Ну, разве что выдрать, как следует. Дабы себя не забывал,– лениво отозвался старейшина Биликту.

Тем временем двое нукёров привели Ревуна. Могучее телосложение и высокий рост белояра произвели на присутствующих впечатление. Даже Мутулган крякнул от удивления, разглядывая работника. Багатур. Конечно, только такой и мог дерзнуть поднять руку на кого-нибудь из коттеров.

– Что скажешь? – продолжал допытываться у Нейвы Эренцен. – Убить его или выпороть?

Девушка посмотрела на белояра, стоявшего с опущенной к долу головой. Она не знала, как поступить, лишь молча кивнула головой, со всем соглашаясь. В уголке глаза набухла слеза и тяжёлой каплей сорвалась вниз.

– И чего вы пристали к ней!? – вдруг взвизгнула Лабити, до того спокойно стоявшая позади Нейвы.– Разве вы не видите, что ей вчера крепко досталось, а вы ещё пристаёте к ней с вашим судом! Порите кого хотите, а ей надо прилечь! Пойдём, иначе Прародительница накажет тебя бесплодием!

– Лабити!? – возмущённо крикнул Чулун.

– Что Лабити? – обернулась та к мужу.– Или не знаешь, что раз в луну Рысь-Прародительница дарит женщине несколько дней отдыха. Пойдём! – повторила женщина и, обняв Нейву за плечи, повела её в сторону юрты. Мужчины остались стоять на месте, пряча в усы молчаливые усмешки. Стоявшие позади всех молодые нукёры весело скалили зубы.

– Пороть, так пороть,– первым заговорил Мутулган.– Думаю, двадцати ударов плетью будет довольно. Есен-Бугэ, это должен сделать ты, как отец и ближайший родич Нейвы.

Он знал, что Чулун не хотел допустить смерти своего работника, и потому торопился опередить Эренцена и старейшин, дабы тот отделался поркой. Остальные согласились с предложением Мутулган-багатура. Двое нукёров привязали Ревуна к столбу одного из амбаров и содрали с него рубаху. Затем Есен-Бугэ вышел вперёд и занёс плеть. Раздался хлёсткий сочный удар. На теле белояра вспухла и налилась багровая полоса.

Вся спина Ревуна была залита кровью, но упорный белояр мужественно перенёс наказание. Он не проронил ни звука, только лишь вздрагивал при каждом ударе плети. Все присутствующие также хранили молчание, оценив его стойкость, которое было нарушено замечанием Мутулган-багатура:

– Крепкий человек. Настоящий мужчина.

Нукёры отвязали шатающегося Ревуна от столба и подхватили его под руки, не дав упасть на землю. Повинуясь знакам Чулуна, они оттащили белояра под навес и уложили на попону лицом вниз.

Эренцен и сопровождавшие его старейшины покинули курень Чулуна. Чуть позднее, следом за ними уехали и оба воеводы. Правда, Есен-Бугэ пришлось ненадолго задержаться, договариваясь с мастером и его женой о том, что Нейва пробудет у них ещё день-два, после чего вернётся к отцу.

Глава 10

Рана на бедре, полученная Джучибером в схватке с барсом, воспалилась и заставила его пролежать пять долгих дней в курене старейшины Оритая. Но едва он почувствовал себя лучше, как тут же приказал Содохаю собираться в дальнейший путь. Мунгету, хорошо знавший тропы в лесах Волчьей Пади, вызвался их проводить.

Хотя Оритаю решение племянника было не по нраву, но старейшина не стал возражать. Он лишь досадливо морщился, при мысли о том, что Мунгету может нечаянно навести сына Хайдара на укромные пастбища, где его люди выпасали часть скрытых от ханских данщиков табунов. Правда, сейчас там никого и ничего не было, но всё же…

От куреня Оритая до лесных чащоб добрались без особых происшествий. Мунгету вёл их более короткими тропами, через боры и рощи спрямляя путь. Места, где давеча охотились на барса, остались по правую руку от них. Джучибер, как и Содохай, редко бывал в Волчьей Пади, потому он внимательно осматривал местность, через которую они проезжали.

Мунгету, заметив любопытство Джучибера, принялся рассказывать о тропах и различных знаках и приметах, установленных теми, кто на лето откочёвывал из засушливых степей в эти богатые травой и водою места. К вечеру встали на ночёвку в небольшой долине, по дну которой струился ручей.

Утром двинулись дальше вглубь лесов. Деревья стали гораздо выше и мощнее, а подлесок гуще. В просветах было видно, как кое-где над вершинами деревьев в небе висели ястребы, высматривающие с высоты добычу. В тёмных непролазных буреломах и падях скрывались медведи и волки. Между поваленных стволов сновали юркие бурундуки, провожавшие людей чёрными бусинками своих глаз. Один раз всадники увидели, как через тропу неслышной тенью перемахнула рысь. Эту неожиданную встречу почли добрым знаком.

Как и обещал Мунгету, долина Волчьей Пади открылась им после полудня. Сжимавшие тропу лесные чащи словно расступились. Среди деревьев замелькали просветы, а подлесок стал не таким густым. Преодолев, после очередного поворота, расстояние в несколько сотен конских махов они оказались на краю просторной долины.

Волчья Падь была расположена на обширной лесной луговине, одну сторону которой занимало изогнутое, словно молодой полумесяц озеро, а вторую занимала сама станица. Озеро питалось водой из двух ручьёв, впадающих в него с противоположной лесной стороны. Вокруг расстилались густые леса, растущие на склонах невысоких сопок.

Добрая половина станицы состояла из бревенчатых хижин и сараев. Большинство юрт и шатров принадлежали тем, кто прикочёвывал в лесные долины из степи. Рядом со станицей находился курень, посвящённый Далха-Коту.

Правда, в отличие от тех, что были возле Барги, он был небольшим. Численность его обитателей никогда не превышала более двухсот пятидесяти человек, включая постоянно живущих в нём старых воинов и наставников. Да и главой куреня здесь был не воевода-тысячник, а всего лишь есаул.

– Ого! – воскликнул Мунгету, вытягивая плеть в сторону станицы.– Глядите-ка, сколько народу понаехало…

– Опять, что-то не так,– притворно вздыхая, произнёс Содохай.– Неужто нам так и не придётся ни с кем подраться…

– Не беспокойся, на этот раз, я уступлю барса тебе,– засмеялся Джучибер, глядя куда указывал Мунгету.

Он и сам удивился тому, что предстало его глазам. Почти всё свободное от деревьев пространство было занято юртами, табунами коней и стадами скота. Кое-где на склонах паслись многочисленные отары овец. Казалось, что сюда собралась, по меньшей мере, треть всех кочующих в степях от Эльхотона до гор Хангары.

Едва они выехали из леса, как десяток вооружённых всадников, объезжавший крайние юрты, изменил направление и устремился в их сторону. Впереди всех скакал воин в высоком остроконечном шлеме и юшмане. Вороной дахиран под ним, шёл быстрой иноходью. Джучибер узнал в нём есаула Олдана, возглавлявшего местный курень воинов Далха-Кота.

– Да пребудет с вами Рысь-Прародительница! – громко сказал Джучибер, поднимая правую руку вверх с открытой ладонью.

– И с тобой, нойон Джучибер, и всеми, кто с тобой рядом,– откликнулся Олдан, узнав сына Хайдара. Есаул завернул своего скакуна и поехал рядом с Джучибером.

– Что-то больно много народу у вас нынче в станице…

– Верно, нойон Джучибер. Многовато,– согласился Олдан.– Хоть и стараемся давать скоту сено, но кони, почитай всю траву на пастбищах вчистую объели.

– А это кто? Никак бунияты прикочевали?

– Верно, нойон Джучибер,– кивнул есаул.– Старейшина Элдекэр и трое сыновей покойного Иргиз-хана, привели свои курени сюда. Остальные, кто на заимках, кто ушёл в Мулдуан.

– Ушёл от чего? Никак не пойму, о чём ты говоришь?

Есаул повернулся в седле и удивлённо уставился на Джучибера.

– Как отчего? От данланов, конечно.

– Каких данланов? – вмешался Содохай.

Олдан замолчал, переводя свой недоумённый взгляд с одного собеседника на другого. Есаул было подумал, что над ним насмехаются, но посмотрев в глаза собеседников понял, что те не шутят.

– А разве вы ничего не знаете? – изумлённо спросил он.– Разве вы прибыли из Барги не затем, чтобы возглавить войско?

– Нет! – покачал головой Джучибер.– Давай, рассказывай, что тут у вас происходит.

Всё ещё, не веря в то, что Джучибер и прибывшие с ним воины ничего не знают о начавшемся вторжении данланов, Олдан начал свой рассказ.

Двое пойманных на баранте разбойников-конокрадов принесли известия о данланском бек-хане Бачмане. Конечно, до коттеров и раньше доходили слухи о том, что он подчинил своей воле родственное племя зугров, и жестоко расправился со всеми противниками среди самих данланов и укрепил свою власть. А ныне он решил направить своих коней на встречь солнца, дабы установить границу своего улуса по Эльхотону, лесам Волчьей Пади и горам Хангары. Сам бек-хан не спешит выступать в поход. Вместо себя он отправил вперёд своего брата Саргала, отдав ему под начало два тумена всадников.

Элдекэр и молодые нойоны буниятов сначала не поверили обоим лиходеям-конокрадам, считая, что те лгут, дабы спасти свои никчёмные жизни. Но всё же, на всякий случай, выслали в степь несколько дальних дозоров. Через два дня один из разъездов вернулся и подтвердил слова конокрадов, а следом за ним и остальные яртаульные донесли о том же. Не меньше двадцати тысяч данланских воинов шли прямиком в кочевья коттеров.

Стало ясно, что это не просто набег. И тогда бунияты спешно снялись с места, отправив вперёд женщин и детей, стремясь уйти с пути вражеского войска. Большинство укрылось в Волчьей Пади. Остальные – кто направился в сторону Хангарских гор, кто на плоскогорье Мулдуан, а кто-то – из самых отчаянных – надеялся затеряться на просторах степи.

Они неспеша ехали по станице, слушая рассказ Олдана, что да как. Содохай дёрнул Джучибера за рукав, и показал глазами в сторону. У коновязей стояли, затянутые в кояры, боевые кони. По богатой сбруе Джучибер догадался, что воины, которым принадлежали лошади, не местные.

– Что же не отправили гонцов в Баргу за помощью? – спросил Джучибер, перебив рассказ есаула.

– Как не отправить? – простодушно удивился Олдан.– Отправили. Дак, что толку – хана-то нет. Ваши старейшины привели четыре сотни своих нукёров, да хаберхеды прислали полторы сотни ратных. Я-то и подумал, что они идут передовыми, а следом за ними идёшь ты с остальным ополчением.

Теперь Джучибер понял, чьи это лошади стояли у коновязи. Значит кто-то из нойонов или даже старейшин, выступил самовольно, не боясь наказания за ослушание. Хотя ещё неизвестно: знают ли Мутулган и Есен-Бугэ о данланах? Он скрипнул зубами. Да за такое надо башку с плеч долой…

Вид, выходящего из соседней юрты Укэту в полном боевом снаряжении, заставил Джучибера недовольно нахмуриться и стиснуть зубы. По лицу старейшины также пробежала тень неудовольствия, когда он заметил, что за всадник стоит перед ним. Глядя на Джучибера, Укэту уловил душевное состояние сына Хайдара. Ладонь старейшины невольно опустилась на рукоять его палаша, висевшего в ножнах на богато украшенном поясе.

Смиряя себя, Джучибер остановил коня, спрыгнул с седла и первым, как ни в чём не бывало, поздоровался с Укэту. Всё же тот был значительно старше его по возрасту. Олдан и Содохай также спешились, приветствуя старейшину. Укэту убрал руку с палаша, опомнившись, что затевать ссору ныне не время и, не спуская взгляда с прибывших, поздоровался в ответ. Полог юрты позади него откинулся, и наружу выглянуло лицо старейшины буниятов – Элдекэра.

– Это хорошо, что ты прибыл вовремя, нойон Джучибер,– громко произнёс Элдекэр.– Здравствуй, заходи в юрту, будь нашим гостем. Куда же ты уходишь, доблестный Укэту? Оставайся…

– Мне надо посмотреть, как устроились мои нукёры,– процедил сквозь зубы старейшина. Резко развернувшись, он подошёл к коновязи и поднялся в седло.

– Как скажешь. Я пришлю за тобой гонца на совет…

Последние слова старейшина говорил уже в спину отъезжающему Укэту. Джучибер заметил, как он сжал кулаки, а в его глазах мелькнул, злой огонёк. Похоже, что такого унижения Элдекэр не простит Укэту и наверняка отомстит. И пусть это произойдёт не скоро, но Джучибер не сомневался, что старейшина буниятов дождётся своего часа и припомнит тому его грубость.

Повернувшись к Джучиберу и Содохаю, Элдекэр радушным жестом хозяина предложил войти им в юрту. Там уже сидели трое братьев-нойонов из его рода: Шейбан, Елукэ-нойон и Каян. Самому старшему – Шейбану, недавно исполнилось двадцать два года. Елукэ шёл восемнадцатый год, ну, а самому младшему из них – Каяну – было всего шестнадцать лет. Прошлой зимой их отец – нойон Иргиз-хан, во время облавной охоты преследовал зверя и случайно провалился в полынью на Илане. После этого он заболел и, несмотря на все старания шаманов и знахарей, умер в конце зимы от горячки.

Сыновья Иргиз-хана не ладили друг с другом. Причиной было богатое наследство отца и власть над родом буниятов. И за каждым из наследников стояла его мать и многочисленные сородичи. Был бы у коттеров хан, то можно было решить дело миром, перенеся спор на ханский суд. Впрочем, такое развитие событий не устраивало бы ещё одно заинтересованное лицо – старейшину Элдекэра.

Джучибер понял, что сейчас именно он является главой рода буниятов. Пока жёны и сыновья покойного владетеля грызлись между собой, хитрый старейшина потихоньку прибрал к рукам всю власть над многочисленным и богатым родом буниятов. Правда, несмотря на все его старания, ему еле-еле удавалось поддерживать среди своих соплеменников мир. Вот и сейчас, несмотря на тревожное время, братья враждебно косились один на другого, готовые чуть что, схватиться за рукояти кинжалов.

Джучибер поочерёдно обнялся с каждым из братьев. Эти, вспыльчивые и одновременно простодушные парни, кажется, были единственными, кто искренне приветствовал его появление здесь.

– Я разделяю, вашу горечь утраты, братья-нойоны. И поверьте, кому как не мне, недавно потерявшему отца, понять вас…

Он подумал, что будь власть над буниятами в руках братьев, то ему бы возможно удалось бы заручиться их поддержкой на будущем курултае. Но ему было достаточно одного взгляда на старейшину, чтобы понять, кто истинный властитель в роду.

Элдекэр усадил Джучибера и Содохая на почётное место. Старый слуга при помощи двух женщин быстро принёс и расставил перед ними еду и напитки. Старейшина самолично подкладывал лучшие куски на их тарелки.

Едва гости утолили первый голод, как начался разговор. Элдекэр долго не мог поверить в то, что Джучибер прибыл сюда всего лишь с полусотней ближних нукёров. Сначала он думал, что молодой нойон шутит, но вскоре, появившийся в юрте сотник из местного куреня Далха-Кота, подтвердил слова Джучибера. Сотник пришёл доложить, что люди Джучибера расположились в их курене. После этого старейшина, перестал добродушно улыбаться, и долго сидел в молчании, что-то обдумывая про себя.

– А может быть, в Барге не знают о данланах? – наконец спросил он.

– Ну, раз Укэту прибыл сюда, значит, знают,– беспечно махнул рукой Содохай. Джучибер промолчал, делая вид, что увлечён едой. Он догадывался, какие мысли сейчас одолевают старейшину. Даже если они отобьют данланов, то род буниятов всё равно ослабеет. Пастухи падут в битвах, а кони и быки не нагуляют жира, ослабеют от постоянных перекочёвок.

– Если бы был жив мой отец, то он бы давно уже прислал бы войско,– многозначительно проговорил Джучибер.

– Да-а, хан умер – головы нет,– откликнулся Шейбан, бросая настороженный взгляд на братьев. Те ответили ему такими же полными недоверия взглядами.

Дальнейший разговор прервало появление Укэту и есаула Олдана. Они вернулись, после объезда воинского стана. Старейшина харалудов, стараясь не смотреть на Джучибера с Содохаем, уселся на предложенное ему место рядом с Элдекэром.

– Дозоры доносят, что часть данланов ушла к урочищу Эльхотон,– проговорил, прибывший вместе с Укэту есаул.– По бунчукам сочли – тысяч шесть, не менее…

– А кочующие там каяды знают об этом? – спросил Джучибер.

Присутствующие, пожимая плечами, недоумённо переглянулись.

– Мы не знаем,– произнёс в ответ Элдекэр.

«Как всегда,– с горечью подумал Джучибер,– каждый, прежде всего, печётся о своей шкуре». Он ощутил, что не ему одному пришла на ум подобная мысль. Сидевший рядом с ним Содохай, хотел было что-то сказать, но Джучибер незаметно дёрнул его за полу халата и тот так и не раскрыл рта. Лишь недовольно насупился, уставив свой взгляд в стоящую перед ним чашу с кумысом.

– Ничего с ними не случится,– заявил Укэту.– Укроются в Мулдуане или откочуют к оранорам.

– К оранорам, это вряд ли,– не утерпев, отозвался Содохай.– Меж ними кровь…

Старейшина раздражённо сверкнул глазом и ничего не ответил.

– Сейчас тех данланов, что заняли ваши кочевья не менее четырнадцати-пятнадцати тысяч,– проговорил Джучибер.– А нас сколько?

– Всего в станице четыре сотни воинов, включая моих,– начал считать Олдан.– Пять с половиной сотен у старейшины Укэту, да нойон Джучибер привёл полусотню нукёров. Вот уже почитай целый полк. Ещё три – три с половиной тысячи можно набрать среди буниятов и тех, кто кочует по соседству. К завтрашнему вечеру тысяч пять соберём,– подвёл итог есаул.

– Пол тумена,– откликнулся Каян, самый младший из трёх братьев-нойонов.– Значит, на каждого нашего воина будет трое данланов.

– Ну и что! Пусть их будет хоть все два тумена, милостью Далха-Кота мы всё равно побьём их! – расправляя плечи, громко произнёс Укэту.– Но при этом хочу упомянуть одно обстоятельство. Если будем как обычно перестреливаться из луков, то только Рысь-Прародительница знает, как закончится битва. Лечь костьми и не пропустить врага к родным очагам это одно, а победить – совсем другое.

– Что ты хочешь сказать? – перебил его Элдекэр.– Наши воины мечут стрелы не хуже данланов, а может и лучше! Наши кони не уступят в резвости их скакунам, а наши доспехи крепче ихних…

– Всё это так,– кивнул головой Укэту.– Но послушайте, что я вам скажу, багатуры. Мы положим множество своих воинов, прежде чем наши колчаны иссякнут, ибо данланы отнюдь не плохие стрелки.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Джучибер.

– Врага, как и зверя можно взять не только ухваткой, но и хитростью. Данланы, как и табгары не умеют биться единым строем. В рукопашной схватке наши воины гораздо сильнее, а потому надобно заставить данланов принять ближний бой.

– Это правда, но как ты вынудишь их сойтись с нами грудь в грудь? – поинтересовался Олдан.

– Клянусь Далха-Котом, я заставлю данланов плясать под свою дудку, как медведя на майдане. Дайте мне восемь сотен отборных багатуров, несколько кибиток и небольшое стадо быков. Как только они приблизятся, я нападу на них, завяжу бой. Заставлю поверить, что это наши главные силы, прикрывающие отход куреней. Не может того быть, чтобы данланские беки и их нукёры не были падки до лёгкой добычи. Наверняка они захотят захватить стада, наших жён и детей. Их передовые сотни мы легко отобьём, и потому они будут вынуждены навалиться на нас всеми силами, дабы разом покончить с нами. А вы в это время с остальными останетесь в стороне, и когда будет нужно, ударите прямо по ним.

Закончив говорить, Укэту бросил взгляд в сторону Джучибера, ожидая возражений со стороны молодого нойона. Элдекэр и остальные тоже ждали, что скажет сын Хайдара.

Джучибер молчал, тщательно обдумывая сказанное старейшиной, ибо совета ему спрашивать было не у кого. Жаль, что здесь не было опытного Мутулган-багатура, или хотя бы того же Есен-Бугэ. Опытные воеводы-тысячники не раз водившие за собой в бой многочисленные рати сумели бы подсказать, что да как…

– Думаю, что доблестный Укэту совершенно прав,– наконец, после долгого молчания, произнёс Джучибер.– И я мыслю так же, а потому мы должны поступить так, как он говорит…

Укэту, не ожидавший ничего подобного от Джучибера, в удивлении приподнял одну бровь, отчего его лицо перекосилось.

– Мы, тоже не сомневаемся в мудрости и опыте, доблестного Укэту,– с облегчением произнёс Элдекэр. Трое братьев-нойонов закивали головами, дружно поддержав своего старейшину.

– На том и порешим,– заключил Элдекэр.

Затем принялись обсуждать особенности предстоящей битвы. Укэту получил отряд в восемь сотен отборных всадников. В это число вошли сотни, прибывшие с ним из Барги и лучшие бойцы из рода буниятов. Это потому, что именно ему доверили завязать бой и заманить данланов под удар главных сил коттеров.

Под начало Джучиберу отдали тысячу всадников. Кроме собственных дружинников, что он привёл с собой, в состав его сборного полка вошли три сотни воинов из куреня Далха-Кота, полторы сотни хаберхедов и оставшиеся отборные ратники из рода буниятов, что не попали в отряд Укэту.

Элдекэр не без сожаления отдал ему своих воинов, но это было необходимо, ибо именно полк Джучибера должен был «пробить» лаву данланов. Жадные до воинских подвигов и славы молодые буниятские нойоны также присоединились к Джучиберу со своими нукёрами, чтобы непосредственно принять участие в сражении. Сын Хайдара был уверен, что уж с этими-то Элдекэр расстался без всякого сожаления и если во время боя с братьями-нойонами что-нибудь случится, то старейшина не шибко будет о них горевать. Остальные воины, числом в три полных тысячных полка пошли под бунчук самого Элдекэра. Их задачей было окончательное уничтожение данланов после того, как Джучибер расколет их строй.

Наконец, всё было обговорено до мелочей, и военный совет закончился. Старейшина Элдекэр звонко щёлкнул по бронзовой чаше ногтём, и из-за полога показалась девушка с бурдюком. Покачивая бёдрами, она обошла всех присутствующих, наполнив их чаши и, выслушав распоряжения старейшины насчёт ужина, также молчаливо скрылась за пологом.

Ужин прошёл в молчании, ибо все были погружены в собственные думы. Ни у кого из присутствующих, не возникало желания говорить. И если мысли большинства были заняты предстоящей схваткой с данланами, то Джучибер думал о том, как всё повернется, после того как они победят врага. А в том, что они одержат победу он, как и Содохай, нисколько не сомневался. Его тревожило наглое, вызывающее поведение Укэту. Он понимал, что старейшина действует с одобрения других. Взять хотя бы того же Суджука или Арведа.

– Почему ты поддержал этого надутого гуся Укэту? – спросил Содохай у Джучибера, когда, оставшись одни, они укладывались спать. Тот ответил не сразу.

– Знаешь,– медленно проговорил он.– После сегодняшнего совета, я вынужден признать, что Укэту достоин водить воинов,– сознался Джучибер.– Я сам не смог бы предложить ничего лучше, чем он.

– Да ладно, пёс с этим Укэту,– блеснули в темноте глаза и белозубая улыбка Содохая,– а то, наверное, его икота замучила. Небось, гадает: кто это вспоминает его на ночь глядя? А ведь ему выступать завтра с передовыми. Пусть выспится…

Услышав замечание друга, Джучибер невольно рассмеялся. На душе потеплело. Содохай, как всегда, сумел рассмешить его, отгоняя разные мрачные думы.

Глава 11

Войско коттеров выступило вечером следующего дня, когда подтянулись все, кто откликнулся на «зов Далха-Кота». Первыми ушли, растворившись в синеве лесов, яртаульные сотни Олдана. Они спешили выбраться на простор степей. Следом за ними шла остальная рать коттеров. Вместе с войском двигались два десятка кибиток, в самом хвосте мальчишки гнали стадо быков. Маленькие пастухи были чрезвычайно горды тем, что взрослые мужчины позвали их на войну. И кибитки, и стадо, должны были послужить приманкой для охочих до чужого добра данланов.

Обычно стремительные в нападении, коттеры нынче не торопились, и потому первую ночёвку они провели ещё посреди лесных зарослей. На вторую встали, уже выйдя на простор степи, миновав границу лесов Волчьей Пади.

Здесь, на второй стоянке, высланные вперёд разъезды донесли о противнике, который двигался прямо на них. С вершин холмов и курганов можно было увидеть далёкое мерцание походных костров данланского войска. Въехав на вершину кургана, военачальники коттеров вглядывались в темноту, нюхали влажный воздух. Прохладный ночной ветер приносил слабый запах гари и крови. С первыми каплями дождя запахи улетучились. Вернувшись назад, они велели всем готовить оружие и укладываться спать. Утром предстоял бой.

Небо на восходе уже стало серым, но в лагере коттеров царила сонная тишина. Караульным было приказано не будить воинов до самого восхода. Лишь когда, из-за леса показался ярко красный край солнца, стоянка начала пробуждаться.

Первыми выступили воины, отданные под командование старейшины Укэту. Остальные, не мешкая, но и без излишней торопливости готовились отправиться следом за ними. Накануне ночью прошёл дождь, но сейчас утреннее небо было свободно от туч. По всем приметам день обещал выдаться жарким. К полудню степная пыль просохнет и опять будет клубиться под копытами лошадей.

Джучибер вместе со старейшиной буниятов находился с главными силами войска коттеров. Они стояли за гребнем степного увала, поросшего редколесьем. Чтобы обнаружить скрытую рать коттеров, данланам понадобилась бы хорошая разведка, но сейчас всё их внимание было сосредоточено на клубах пыли, поднимавшихся на соседней гряде холмов, вытянувшихся в сторону урочищ Эльхотона. Несколько сотен быков и десяток кибиток, сопровождаемых отчаянными пастухами, изображали многочисленные стада буниятских куреней. Рядом с ними маячили, то показываясь, то исчезая из вида, всадники из отряда Укэту.

Они уже довольно долго стояли на одном месте, выжидая своего часа. Наконец, откуда-то справа раздался пронзительный свист сигнальной стрелы, уходящей в небо, а видимый издалека хвостатый бунчук Укэту качнулся вниз и тут же взмыл обратно вверх. Кентау, услышав знакомые звуки, прянул ушами и неспокойно заплясал под своим седоком, всем своим видом показывая: мол, пора вперёд, хозяин…

– Укэту сцепился с данланами,– проговорил Джучибер, опуская стрелку шлема и застёгивая нащёчники.

– Кажется, он отходит,– проговорил Элдекэр, всматриваясь в сторону, где уже вовсю закипала битва.– У него слишком мало воинов. Должно быть, данланы решили его обойти.

– Значит, они клюнули на приманку, и мы сможем навалиться на них всеми силами,– отозвался Джучибер. Он вскинул руку, и тут же за его спиной громко заревела труба.

– Вперёд, багатуры!

Джучибер, чуть наклонившись к шее коня, ударил каблуками в бока своего дахирана и понёсся вперёд. Следом раздался грозный топот сотен копыт.

Впереди показалось множество едва различимых чёрных точек. Они стремительно увеличивались в размерах, постепенно принимая очертания вражеских всадников. Слаженным движением Джучибер вырвал из саадака свой лук, достал стрелу и, быстро прицелившись, выпустил её в сторону врага. Он скорее почувствовал, чем увидел, как над его головой пронесся рой выпущенных коттерами стрел. Даже сквозь науши и толстый подшлемник он слышал резкие сухие щелчки, когда спущенная тетива бьёт по наручам или рукавицам, закрывавшим руки стрелков.

Данланы, стремительно развернувшись навстречу врагу, не умедлили с ответом. У самой головы Джучибера просвистела вражеская стрела. Ещё одна ударила прямо в стальной, затянутый кожей налобник Кентау и отскочила. Могучий жеребец лишь чуть мотнул головой и, яростно оскалив клыки, продолжал нестись дальше. Мимо пролетело ещё несколько стрел. Один из скачущих рядом воинов вылетел из седла прошитый сразу двумя. Ещё один кубарем перелетел через голову своего коня, рухнувшим на полном скаку.

Оба войска стремительно сближались, посылая друг в друга тучи стрел. Джучиберу ещё трижды удалось выстрелить, прежде чем настало время убрать лук и выхватить из-за спины щит и взять пику наперевес.

Перед самым столкновением коттеры стали перестраиваться на полном скаку. Кентау, словно почуяв предстоящую сшибку, чуть замедлил свой скок, давая соседям нагнать себя, но, проявляя норов вожака, всё же шёл впереди других на голову. Длинные жала пик опустились к самым шеям коней.

– Ко-о-т! – плотный строй коттеров ударил прямо в середину, накатывающейся на них лавы данланов.

Навстречу Джучиберу на высоком кауром коне летел данлан вооружённый длинным копьём. Пика коттера ударила противника прямо в грудь, пробив лёгкий щит и кольчугу. Данлан запрокинулся назад и вылетел из седла. В свою очередь, наконечник вражеского копья скользнул по умело подставленному щиту, и ушёл вверх, царапнув шлем.

Но в следующее мгновение Джучибер едва сам не вылетел из седла. Его жеребец со всего маху столкнулся грудь в грудь со скакуном данлана и, остановившись, осел на задние ноги. Несмотря на это Кентау сумел удержаться от падения, а его противник, издав короткое ржание, завалился набок…

Этой мимолётной остановки хватило, чтобы Джучибер успел выдернуть оружие из тела поверженного врага и ткнуть в следующего. Тот, вооружённый короткой саблей, свесившись с седла, ловко уклонился от удара. Выпрямившись, данлан попытался перерубить древко пики, но Джучибер оказался проворней. Его второй удар буквально нанизал противника на остриё.

Бросив бесполезную в ближнем бою пику, Джучибер выхватил кистень. Увесистый шар со свистом рассёк воздух и обрушился на ближайшего противника, выбив его из седла. Ещё один данлан попытался прикрыться большим щитом, но такая защита хороша против воина, вооружённого клинком, булавой или топором.

Джучибер крутнул кистью и шар скрылся за краем окованного щита, размозжив голову данлана. Тот ещё не успел выпасть из седла, а Джучибер уже развернулся к очередному противнику. На этот раз против него оказался опытный и умелый воин, в стальном шлеме, чешуйчатом доспехе, вооружённый щитом и чеканом. Видать кто-то из беков.

Данлан ловко уклонялся от смертоносного оружия Джучибера, одновременно пытаясь достать коттера лезвием своего топора. Джучиберу пришлось дважды отражать его сильные удары своим щитом. Один из них даже сумел пробить кожу скиппера, которой был обтянут его щит. Наконец, улучив миг, когда увлёкшийся противник, потерял бдительность, он нанёс сильный и точный удар.

Свалив воина с чеканом, Джучибер огляделся. Вокруг него, в клубах пыли, мелькали бившиеся друг с другом всадники. Рядом с ним, прямо в самой гуще врагов плеснуло две молнии. Это Содохай, закинув за спину щит, рубился сразу двумя палашами. Джучибер, захваченный упоением боя, последовал его примеру. Он закинул свой повреждённый щит за спину и, выхватив палаш из ножен, подхлестнул коня. Кентау прыгнул вперёд и рванул клыками очередного противника за шею, заставляя его сбросить своего наездника.

Джучибер врубился в ряды данланов. Слева от него дрался Кайдан. Одноглазый воин наносил точные расчётливые удары, каждый из которых нёс смерть. Нукёр, что обычно находился по правую руку, был убит, и теперь это место занял юный Богурчи. Со спины Джучибера прикрывал Мунгету. Кругом мелькали клинки и хвостатые жала копий, густо плескало кровью, а воздух был наполнен треском ломающегося дерева, лязгом стали, хрипом и ржанием.

Внезапно всё это кончилось. Перед Джучибером и его товарищами неожиданно открылся степной простор. Они даже не сразу поняли, что прошли данланский строй насквозь, как раскалённый клинок проходит сквозь кус масла.

– Заворачивай! – надрывая голос, заорал скачущий рядом с Джучибером Кайдан. Джучибер словно очнулся, вспомнив, что он не простой ратник, а вождь, обязанный руководить боем и направлять следующих за ним воинов.

– Заворачивай!

Он подхватил клич Кайдана и, выбросив вверх руку с палашом, завертел им, давая знак воинам. Те уже осаживали распалённых схваткой боевых коней. Лишь несколько раненых, с трудом державшихся в сёдлах, продолжали скакать вперёд. Остальные послушно разворачивались для удара в спину данланам.

На этот раз схватка была совсем короткой. Оказавшаяся зажатой между сотнями Элдекэра и полком Джучибера, лава данланов рассыпалась в разные стороны. Кое-где ещё держались небольшие кучки, но большинство противников бросилось в степь, стремясь поскорее выйти из боя. Коттеры, которых вели Элдекэр и три брата-нойона бросились в погоню за отступающими.

Сражение завершилось и над полем битвы воцарилось зловещее молчание. Воздух был пропитан тошнотворным запахом крови и мёртвых тел людей и лошадей, уже начинавших разлагаться. Послеполуденное солнце пекло нещадно. Высоко над головами уцелевших воинов проносились стаи стервятников. Их становилось всё больше, о чём свидетельствовали тени, кружившие над полем битвы. Лишь изредка тишину нарушали резкие крики воронов, питающихся падалью.

Оставив своих воинов далеко позади, Джучибер ехал по месту недавней схватки. Кентау осторожно перебирал ногами, обходя лежащие на земле трупы. Кое-где бродили лошади, потерявшие своих седоков. Некоторые их них до последнего сохраняя верность своим хозяевам, не отходили от павших, словно надеясь, что те всё-таки оживут и встанут на ноги.

Внимание Джучибера привлекли двое едущих поодаль всадников, державшихся тесно друг к другу. Видимо один из них был ранен, а второй поддерживал своего товарища. Что-то знакомое было в облике обоих воинов. Приглядевшись, Джучибер узнал Богурчи и Содохая, который был ранен. Он направил коня к ним.

– Что с ним? – с тревогой спросил Джучибер у Богурчи, подхватывая раненого друга с другой стороны.

– Ударили копьём в бок, да добавили саблей.

Лицо Содохая было залито кровью, но несмотря на боль, он всё же улыбался.

– Мы победили, Джучибер. Мы снова победили,– слабо шептали его губы.

– Конечно, победили. Ты давай держись.

Спешившись, он помог Богурчи снять Содохая с седла и уложил его на истоптанную траву. Отстегнув остатки бармицы и ремни, Джучибер осторожно снял с друга шлем. Вся правая сторона лица была в запёкшейся крови.

– Скачи за знахарем,– приказал он Богурчи. Молодой воин кивнул, вскочил на коня и помчался исполнять приказание.

Вскоре Богурчи вернулся в сопровождении маленького, тщедушного человечка, сидевшего на такой же маленькой, менгульских кровей лошадёнке. Это был один из знахарей, что сопровождали войско из Волчьей Пади.

Сойдя с коня, он бегло осмотрел раненого. Рана на голове была не опасна, так – царапина, а вот пробитый бок заставил знахаря недовольно нахмуриться. После этого он велел Джучиберу снять с Содохая доспехи, а сам принялся готовить бинты и рыться в своём кошеле в поисках лечебных снадобий.

– Не беспокойся, багатур,– обратился знахарь к Джучиберу, глядя на его взволнованное лицо.– Рана неопасна. Твой друг потерял много крови, но Рысь-Прародительница наделила его крепким здоровьем, и он будет жить.

Знахарь достал из своего кошеля какой-то костяной флакончик и поднёс его к лицу Содохая. Тот вдохнул и открыл глаза. Увидев склонившееся над ним лицо Джучибера, он слабо улыбнулся, а затем снова сомкнул веки.

Тем временем Богурчи нашёл две пики и с помощью содранного с одного из убитых плаща смастерил нечто вроде большой люльки, которую закрепил между двумя лошадьми. После того, как знахарь остановил кровь и перевязал Содохая, его осторожно перенесли и уложили в люльку.

Богурчи повёл коней под уздцы, а Джучибер, вскочив на Кентау, поехал следом за ними. Знахарь покинул их, направившись куда-то в противоположную сторону от лагеря коттеров. Видимо поехал туда, где нуждались в его услугах.

Джучибер с Богурчи доставили раненного Содохая в лагерь. Там уже было немало таких, как он. Над ними суетились целители. Были даже двое старших шаманов из святилища Рыси, неведомо каким образом оказавшихся здесь. С подветренной стороны лагеря укладывали тела павших, которые привозили с поля битвы. Устроив друга, Джучибер направился к войсковому знамени-тугу, у которого собирались военачальники и багатуры. Откуда-то сзади подъехал Кайдан.

– Наших легло восемь, да трое ранено до кости,– доложил он.

– Четверо,– поправил его Джучибер.– Четверо. Я привёз Содохая.

Возле самого знамени он увидел старейшину Укэту. Несмотря на помятый чьим-то сильным ударом шлем и посечённый во многих местах доспех, тот гордо восседал на своём чёрном как смоль жеребце, уперев руки в бок. Из остальных военачальников были есаул Олдан и несколько сотников. Ни Элдекэра, ни буниятских нойонов ещё не было видно. Они появились лишь полчаса спустя.

Братья-нойоны, может быть в первый раз, скакали рядом друг с другом, обмениваясь впечатлениями от отгремевшей битвы. Стрелки шлемов были подняты вверх, отстёгнутые кольчужные бармицы, открывали молодые, полные возбуждения от одержанной победы, раскрасневшиеся лица. Следом за ними скакал старейшина Элдекэр, окружённый воинами, держащими в руках бунчуки. Впрочем, он даже не скакал, а скорее величаво ехал. Его конь шёл ровной неторопливой иноходью.

Джучибер поразился изменениям, которые произошли в облике старейшины буниятов. Теперь, после одержанной победы, Элдекэр совершенно преобразился. Куда только подевались его приветливость и радушие? С окружающими старейшина разговаривал так, словно он каган табгарский, снисходящий до них с высоты своего величия. Если же что-то ему и приходилось говорить, то это была затейливая, полная велеречивых слов и выражений речь.

Потому-то Джучибер мало что понял из его слов, когда подъехавший к ним Элдекэр, поздравил всех с одержанной победой. Зато он сполна насладился зрелищем унижения горделивого Укэту, когда старейшина буниятов проехал мимо того, даже не повернув головы, так словно это было пустое место.

Общий враг был побеждён, и теперь все распри и свары, словно сухой навоз в половодье, вновь всплывали на поверхность.

Глава 12

Джучибер вернулся в Баргу всего за два дня до начала курултая. Тут он узнал, что пока он отсутствовал, в станицу прибыл нойон орхай-менгулов Наранген. По поручению своего хана тот объезжал нойонов и старейшин племени коттеров, заводя с ними осторожные разговоры о том, чтобы они шли под высокую руку Бохорула. Хан орхай-менгулов лелеял надежду объединить оба племени под своей властью и потому не скупился на обещания оказать всяческую защиту и покровительство тем, кто назовётся его человеком.

Но гордые нойоны и старейшины коттеров и слышать не хотели об этом. И это несмотря на то, что из полуденных земель доходили грозные слухи о готовящемся новом нашествии ченжеров. Тогда, скрепя сердце Наранген, предложил коттерам самим избрать себе нового хана.

Узнав обо всём этом, Джучибер был неприятно поражён, что бывший друг и союзник его покойного отца повёл себя таким образом. Для него действия нойона Нарангена, несомненно, поступавшего так с подачи Бохорула, попахивали двуличием. Он-то ожидал, что хан орхай-менгулов поддержит его, как единственного наследника Хайдара. Теперь же надеяться на его поддержку было нечего.

Это был наглядный урок того, что, когда дело касается власти, нельзя доверять ни чьим словам и обещаниям. И Джучибер усвоил его в полной мере, затаив в глубине души глухую обиду на хана орхай-менгулов.

В самый канун всеобщего съезда в курень Джучибера прибыли оба воеводы Далха-Кота. После того, как старейшины пытались подкопаться под Есен-Бугэ, они стали дружны, забыв былое соперничество. С ними приехали все друзья и те, кто держал сторону сына Хайдара. Джучибер приветствовал их, стоя возле своей юрты. Тут же находился его зять Тунгкер с женой. Сузге хлопотала, распоряжаясь об угощении вновь прибывших гостей.

Людей собралось неожиданно много. Джучибер даже не ожидал, что у него оказалось столько сторонников. Были и совсем незнакомые ему, приехавшие издалека, но знавшие его отца. Это в какой-то мере вернуло Джучиберу спокойствие. Заставляя себя быть радушным хозяином, он кланялся, произносил здравицы и поднимал чашу вместе со всеми, но настроение не улучшалось.

– Ты чего такой насупленный? – обратился к нему Мутулган-багатур.

– Утром Танчан приходил. Сурга-Огул не дал дани, а посланных его люди побили палками.

– Эге! Вот это новость! – отозвался Есен-Бугэ, оставив в сторону чашу с кумысом.

– Вот оно как? – задумался Мутулган.– Обнаглел без меры, шакалий помёт. Видать сильным себя почувствовал…

– Поднять две-три сотни нукёров, да и разнести его курень в прах,– горячась, заговорил Содохай.

– Силой сейчас ничего не добьёшься,– возразил сыну Мутулган-багатур.– Сурга просто так не дастся, у него есть собственные нукёры. Сначала нужно, чтобы всеобщий курултай утвердил Джучибера законным ханом, иначе старейшины поднимут вой, начнётся междоусобица, и твои воины уйдут каждый к своему роду. Что делать будешь?

– Но и ты не прав,– заметил Есен-Бугэ.– Такого прощать нельзя. Две трети ханского сбора всегда шли нам. Мы-то с тобой не старейшины и не нойоны. У нас нет пастухов и работников, и если мы не получим причитающееся, то как будем снаряжать и кормить ратников? Этак и последние разбегутся…

Джучибер внимательно прислушивался к разговору. Он хотел понять чаяния тех, кто нынче поддерживает его.

– Это лет пять-десять назад твои бойцы разбежались бы по куреням да заимкам, а нынче не то,– отмолвил Мутулган.– Половина из них сироты и бедняки-харачу, которые могут потерять разве что дырки от своих халатов. Да и бежать им некуда.

– Вот то-то и оно, что нечего и некуда,– усмехнулся Есен-Бугэ.– Воин должен знать, за что он сражается. И дерётся он злее, когда ему есть чего терять…

– Клянусь небом, если надо, то мой отец поддержит тебя,– горячо зашептал на ухо Джучиберу, сидевший рядом с ним Тунгкер.– Он может прислать четыре тысячи багатуров.

– Благодарю тебя,– он пожал зятю руку,– но в том нет нужды.

Если бы всё заключалось только в количестве нукёров. Мутулган прав, говоря о том, что каждый воин принадлежит своему роду. В куренях Далха-Кота они лишь временно. Например, как Мунгету, которому пришлось оставить место сотника в Барунаре из-за того, что родичи призвали его к себе. А ведь он был неплохим военачальником и мог бы выслужиться если не до тысячника, то хотя бы до есаула.

Утром, как только рассвело, стали собираться на съезд. Джучибер надел новый расшитый серебряными узорами белый халат и зелёные сафьяновые сапоги. На голове у него была круглая войлочная шапка, отороченная мехом барса, с узким козырьком и широким назатыльником. Те из коттеров, кто был родом из Барги или окрестных куреней были уже одеты, соответственно случаю. Приезжие же доставали из тороков и походных сум запасённые обновы и праздничную одежду. Поправляли сбрую нарядно украшенных коней, ибо по ним судили о достатке и удаче наездника.

Джучибер ехал впереди, на богато убранном Кентау. Рядом по обе стороны от него скакали воеводы Далха-Кота, а сзади держались ближние нукёры. По пути, на выезде из станицы, встретили нойона Суджука со свитой. Джучиберу и остальным пришлось степенно раскланиваться с ним, после чего они разъехались по разным дорогам.

Курултай проводили на берегу Иланы, недалеко от ханских могил. Вокруг места собрания были расставлены воткнутые в землю длинные пики с родовыми знамёнами-бунчуками. Каждый коттерский род имел свои отличительные цвета.

Знамя харалудов, к роду которых принадлежал Джучибер, было ярко красного цвета с золотой полосой. У бесаудов – зелёное с белым. У ораноров знамя было белое с такой же золотой полосой, как и у харалудов. У бунидов – зелёное с коричневым, у каядов – коричневое с чёрным, у хаберхедов – красно-белое, чинкинов – синее с белым. Наянкины имели чёрно-синее знамя, а бунияты – зелёно-красное. Хонгхатаны вывесили чёрно-белое знамя. В дополнение каждое знамя было украшено белым лошадиным хвостом, бывшим знаком воли и того, что коттеры никому не подчиняются.

Отдельно от всех стоял войсковой ханский туг, с которого свешивались десять чёрных конских хвостов – по числу родов, составлявших народ коттеров. После смерти Хайдара всё это время его хранили в святилище Рыси-Прародительницы, а ныне шаманы вынесли его на курултай.

Собрание началось с торжественного жертвоприношения Рыси-Прародительнице и всеобщей молитвы. Затем из толпы выступили старейшины Чаухар и Буянту.

– Дети Рыси! – обратился к собравшимся Чаухар.– Ныне же Покрытая Шерстью с Острым Клыком забрала нашего хана в свои небесные кочевья. Но как не может жить тело без головы, так и народ не может жить без хана. Потому-то мы собрались здесь, дабы избрать себе вождя.

– Всякий знает,– продолжил за ним Буянту,– табун, оставшийся без вожака, будет лёгкой добычей волчьей стаи. Доблестные багатуры и мудрые старейшины, вы должны решить, кто достоин занять столь высокое место? Кому мы нынче доверим повести наш народ за собой?

Коттерские старейшины и нойоны, вставая по очереди, долго говорили о древнем обычае избирать в ханы лучшего из лучших, но никто из присутствующих не назвал ни одного имени достойного занять белый войлок почёта. Все выжидали, кто осмелиться произнести первым заветное имя. Никто не хотел промахнуться в выборе и оказаться во вражде с новым ханом.

Когда до нойона Сурги-Огула дошла очередь держать слово, он поднялся со своего места.

– Несомненно, что новым ханом нам надо избрать человека, наделённого мудростью. А, как известно, мудрость к человеку приходит только с годами. Ибо мудрый богат жизненным опытом…

Лицо Джучибера покраснело от гнева. Он-то сразу понял, против кого направлены слова Сурги-Огула.

– Так что же ты, предлагаешь избрать в ханы старого Таянху? – издевательски спросил нойон хаберхедов Чуюн, опередив вскинувшегося было Джучибера.– Ему-то, почитай более ста лет. Все знают, что среди людей нашего языка нет человека старше и опытней его…

Среди собравшихся раздались громкие смешки, а по лицам побежали ухмылки, ибо упомянутый Таянху был бедным пастухом-харачу, что жил недалеко от Овечьего Брода и держал перевоз через Илану. Этим и кормился. Правда, он уже довольно давно отошёл от дел, но все, кому хоть раз приходилось переправлять свои отары на другой берег реки, знали старика и его внуков.

Поняв, что над ним насмехаются, Сурга-Огул сел обратно. И ещё он понял, что, несмотря на все его потуги, наиболее богатые и могущественные нойоны, такие как Кранчар, Арвед и Суджук не поддержат его.

– Клянусь когтями Прародительницы, кроме мудрости и опыта, хан должен быть доблестным воином,– заметил старейшина наянкинов Витутер. При этих его словах поднявшийся смех мгновенно стих. Хотя имя не было произнесено, но все поняли, что тот имел в виду сидящего рядом с ним главу своего рода – нойона Кранчара.

– Не только,– возразил Витутеру нойон Арвед,– кроме доблести, нужно чтобы он был известного рода, а не простым бедняком-харачу. Даже быки и те идут только вожаком благородных кровей. Я уж не говорю о конях. А мы-то люди…

– Мудро сказано, нойон Арвед,– неожиданно подхватил Мутулган-багатур,– кому иному, как не человеку из ханского рода, заступить на это место!?

После этого наступило неловкое молчание, и слова тысяцкого как бы повисли в воздухе. Намёк был яснее ясного. Джучибер невольно задержал дыхание в ожидании дальнейшего.

– Ты, славный Мутулган-багатур, забываешь, о том, что испокон веков, согласно нашим обычаям, каждый род сам себе выбирает главу, а хан избирается на всеобщем курултае,– нарушив всеобщее молчание, со своего места поднялся шаман Эренцен.– По смерти старейшины или хана его место обязан занять достойный этого звания. Избранный не по родству, а по достоинствам. Поступать иначе значит, покуситься на установленный освящённый небесной Прародительницей порядок.

Речь служителя Рыси большинством собравшихся была встречена с неослабным вниманием. Заколебались даже те, кто вначале решил поддерживать сына Хайдара. Выступление Эренцена стало неожиданным и для Джучибера, а Мутулган и Есен-Бугэ поняли, что шаман отомстил им за унижение в курене Чулуна.

– Вот что, благородные нойоны и мудрые старейшины! Торопиться в таком деле, всё равно, что решать вопрос о том жить или умереть,– подытожил всё вышесказанное нойон ораноров Гильчир.– Тут надо подумать. Крепко подумать. А пока отложим сие дело до осени, там будет видно…

Его слова встретили с одобрением. Предложение Гильчира устраивало всех, кроме сына Хайдара. Джучибер обвёл круг собравшихся ненавидящим взглядом. Нойоны родов, старейшины племени, богатые главы куреней. Большинству из них хан был не нужен. Зачем? Чтобы кто-то оградил их своеволие, и опять стал собирать с них дань в казну. Теперь, глядя на довольные лица собравшихся, Джучибер окончательно понял, что у него нет никакой надежды по-доброму занять место отца.

– Ну, как опять начнётся война с табгарами!? – громко спросил Мутулган-багатур.– Или опять среди нас заведутся головорезы, вроде Делюна? Что тогда, мудрейшие?

Тысяцкий всё ещё надеялся, что ему удастся переломить настроения собравшихся.

– Со своими лиходеями мы и сами управимся,– возразил ему старейшина Укэту.– А к табгарам пошлём слово мира! Вон и хан Бохорул готов слать к ним послов.

Старейшина указал на нойона Нарангена и Байрэ. Оба орхай-менгула сидели скромно и незаметно, но чутко прислушивались ко всему, что говорилось на курултае коттеров. Теперь, всё внимание переключилось на них.

– Посольство к табгарам честь немалая. К ихнему кагану Темябеку нужно отправить достойного человека,– произнёс старейшина Калган.

– Давайте вручим тамгу посла нойону Джучиберу,– предложил старейшина Бури. При этих словах над местом собрания враз повисла тишина, стих даже шёпот, а Джучибер вздрогнул от неожиданности, когда услыхал своё имя. Собравшиеся молчали, поглядывая в его сторону.

– Что же,– первым нарушил наступившую тишину голос Суджук-нойона.– Думаю, что выбор уважаемого старейшины Бури, заслуживает внимания. Он рассудил мудро.

– Я тоже за то, чтобы поехал нойон Джучибер,– отозвался старейшина буниятов Элдекэр.

– Пусть едет сын Хайдара,– громко произнёс Оритай. Старейшине было немного стыдно за то, что он так и не отважился поддержать Джучибера в открытую.

– Я не против,– пожал плечами нойон Арвед. При этом он многозначительно посмотрел на Суджука.

Следом за ним и остальные высказались за то, чтобы Джучибер возглавил посольство к табгарам. Только нойон Кранчар высказал сомнение: негоже мол, что посол должен быть один – не гонец ведь. Большому посольству – и почёт велик! Пусть ещё кто-нибудь поедет.

В качестве второго посла выбрали старейшину Белтугая. За него больше всех ратовал Сурга-Огул, рассчитывая, что тот будет присматривать за Джучибером. Нойон боялся, что в случае удачных переговоров, Джучибер сможет доказать, что он способен удержать поводья власти в своих руках и вполне возможно, что на следующем курултае, что состоится в начале зимы, его всё-таки изберут в ханы.

Джучибер не стал отказываться от поездки к табгарам. Вместо этого он поднялся и поблагодарил собравшихся за оказанную ему честь.

«Ну, погодите! Я ещё вернусь. Осенью схожу вместе с Бохорулом на ченжеров, а там посмотрим» – думал он про себя, кланяясь по сторонам.

Наступил вечер. На небе, отливающем сиреневой, вспыхивали первые звёзды. Над юртами потянулись вверх тонкие струйки дыма. Поднимаясь вверх, они смешивались с туманной дымкой, окутывающей долину Иланы.

Из куреня Суджук-нойона выехал всадник, ведущий за собой двух тяжело навьюченных лошадей. Провожаемый ленивыми, чуть удивлёнными взглядами дозорных он миновал вал и выехал в открытое поле. Это был Кейхат. Оказавшись на просторе степи, он повернул на восход, туда, где далеко за Эрдышой лежали кочевья табгаров, и вскоре его размытый вечерними сумерками силуэт исчез в темноте, накатывающей на долину Иланы ночи.

Глава 13

Зугбир стоял на высокой скале, нависшей над долиной, озирая открывшийся перед ним вид. Овевавший лицо ветер трепал седые пряди его волос. Далеко внизу виднелись стойбища и аилы рода каядов. Курень старейшины Нёкуна, состоящий из двадцати трёх юрт, располагался отдельно от всех, на краю лесного урочища.

Зугбир поправил котомку, висевшую у него за спиной, и широким шагом стал спускаться вниз. Любой, кто увидел бы это со стороны, был бы изумлён, при виде того, как почтенный седовласый старец, словно горный козел, перепрыгивает с камня на камень. Мысль об этом развеселила Зугбира, и он на какое-то мгновение потерял чувство расстояния, едва не сорвавшись в зияющую под ногами бездну.

Спуск с гор не занял у него много времени, да он и никогда не обращал на это внимание, помня старую истину о том, что только суетливый человек отмеряет его. Зугбиру же было всё равно день или ночь, и сколько часов займет дорога или иное дело, за которое он брался.

Такие препятствия, как встретившаяся на пути скала или колючий кустарник не пугали его, ибо он воспринимал их как неотъемлемую часть этого мира, в котором жило его бренное тело. Потому-то ему удавалось преодолевать их легко и непринуждённо, вызывая у тех, кто смотрел на него со стороны, чувство удивления. Таких, как он поклонявшиеся Мизирту тайгеты и орхаи называли святыми отшельниками.

Обычно караульные возле куреней или аилов, встречали его не очень-то приветливо, принимая шамана за бродягу или нищего попрошайку. Мало того, что Зугбир предпочитал обходиться без лошади, совершая свои длительные путешествия пешком, так ещё вид старого залатанного халата и стоптанные дырявые гутулы вызывали у них подозрения. Конечно, это когда у него были хоть какие-то сапоги, так как в большее время года Зугбир предпочитал ходить босиком, научившись у гейрских шаманов впитывать силу земли.

Но на этот раз оба караульных встретили его почтительными поклонами, едва он приблизился к ним на два десятка шагов. Столь необычное поведение воинов объяснялось просто: старейшина каядов Нёкун, что и сам был шаманом, почувствовал его приближение и прислал кого-то предупредить дозорных. Его догадку подтверждали чёткие отпечатки лошадиных копыт на земле, ведущие в курень.

Зугбир махнул рукой, осеняя благословлением воинов, и продолжил свой путь. Нёкун ждал его недалеко от коновязи посреди куреня. Это был кряжистый, пожилой человек лет пятидесяти, с крупной головой, плотно сидевшей на могучей шее. Перо горного орла, увенчивающее его шапку, указывало на его достоинство старейшины.

– Да будет на тебе и твоих родичах благословление Рыси-Прародительницы,– подняв правую руку, приветствовал его Зугбир, остановившись за добрый десяток шагов от старейшины каядов.

– И тебя пусть она не обойдёт своей милостью,– соблюдая обычай, ответил Нёкун.– Проходи, будь моим гостем.

Нёкун встал и показал рукой на свою юрту. Цепкий глаз Зугбира обежал жилище старейшины каядов и на мгновение остановился на увядшем цветке огнецвета, воткнутом в одну из жердин, составлявших каркас юрты. Иной бы не заметил этого, или не придал значения, но Зугбир понял, что Нёкун крепко бережёт свой покой. Незваному гостю тут нечего делать.

Внутри юрты царил прохладный полумрак. Зугбир, оставив свой посох у порога, прошёл и уселся у самого очага.

– Что-то раньше ты не садился возле огня,– заметил зашедший следом Нёкун.

– Времена меняются, и мы вместе с ними,– примирительно ответил Зугбир. Старейшина хмыкнул и уселся напротив него.

– Зачем пожаловал? – спросил он. Спрашивать о деле вот так прямо сходу, даже не предложив положенного обычаями гостеприимства угощения, было грубостью, если не сказать оскорблением. Но и хозяин, и его гость давно знали друг друга и потому не отвлекались на пустопорожние разговоры, ибо оба одинаково умели ценить время и слово.

Зугбир хотел было ответить, но раздавшийся за спиной шорох заставил его насторожиться. В дальнем углу юрты сидела маленькая внучка Нёкуна. Девочка напевала колыбельную, играя в «дочки-матери» с кошкой, которую она замотала в кусок холстины и теперь убаюкивала, пытаясь заставить её спать. Бедное животное мученически таращило свои зелёные глаза, терпеливо перенося всё, что ему было положено в качестве человеческого детёныша.

– Она нам не помешает,– произнёс Нёкун, подвигая чашу с кумысом своему гостю.

– Дозорные предупреждены, цветок огнецвета над входом, ребёнок с кошкой в юрте,– задумчиво проговорил Зугбир.– Наверное, и сыновья в полном вооружении где-то поблизости. Ты мне не доверяешь?

– Что поделать,– пожал плечами старейшина каядов,– это ты верно подметил: времена меняются. Слыхал, как умер нойон буниятов Иргиз-хан?

– Нет, а что?

– Говорят, что он умер от горячки. Прошлой зимой на охоте он погнался за косулей и нечаянно провалился в полынью на Илане, напротив урочища Двугорбой сопки. Хотя за день до этого мы со старейшиной хаберхедов проезжали там по льду.

– Лёд мог подтаять,– заметил Зугбир.

– Это вряд ли,– покачал головой Нёкун.– Вспомни сам, какие морозы стояли всю зиму. Но не это смутило меня, а то, что у покойника почернело лицо.

– Хочешь сказать, что его отравили?

– Нет. Иначе бы знахари сразу бы распознали яд. Шаман, которого призвали камлать над Иргиз-ханом, бежал из его юрты как от степного пожара.

– Во-он оно как…– протянул Зугбир, догадываясь, что имел в виду его собеседник.– Думаешь, что среди нас завёлся ядачи-колдун?

– Я бы так не думал, если бы после этого меня самого дважды не пытались убить. Причём один раз, когда я приехал на похороны Иргиз-хана, с помощью заклятого оберега, подброшенного одному из моих людей. Во второй раз кто-то наслал морок удушья. Простому шаману это не под силу, и потому-то сейчас у меня нет веры никому. Да ведь и ты думаю, наверняка пожаловал ко мне не запросто так…

Нёкун умолк. По выражению его лица Зугбир догадал, что ходить вокруг да около не имело смысла. С ним надо было быть откровенным.

– Я хочу узнать про льдистое серебро,– выложил он прямо в лоб.

– А-а, вот ты о чём,– Нёкун в задумчивости поскрёб подбородок.– Да-а видать нынче многим оно понадобилось…

– К тебе приходил Эренцен? – напряжённым голосом произнёс Зугбир.

– Эренцен? – недоумённо переспросил Нёкун,– он-то тут причём? Хотя понятно,– догадавшись, он покачал головой.– Нет, не он.

– Тогда кто же?

Нёкун ответил не сразу. Он снял висевший над углями очага медный кумган и разлил содержимое по двум маленьким чашкам. Юрту заполнил душистый запах чабреца.

– Тебе, наверное, ведомо, что я посылал людей в Хорол за железом? – вопросил он. В ответ Зугбир утвердительно прикрыл веки.

– Ну, так вот,– продолжил Нёкун, бережно возвращая чайник на место.– Они вернулись ни с чем. Поэтому-то, в конце концов, я не утерпел и поехал сам. В Арк-Орде, на торговом майдане я встретил тайгетского шамана-проповедника по имени Ирахар. Он поведал мне, что залежи гамелита, как они называют льдистое серебро, в Тайгетаре иссякли, а новых никто найти не может. Ещё он поведал о том, что тайна гамелита сокрыта в сделанной из него же дощечке или пластинке. Она волшебная и якобы на ней оживают и появляются знаки-руниры. Не знаю, можно ли верить его россказням или нет, но мне показалось, что он лжёт.

– Он не лжёт,– отозвался Зугбир.

– Вот как? – удивился Нёкун.– Значит, ты тоже что-то знаешь об этом…

– Потому-то я и пришёл к тебе. Чулун рассказал мне, что перед войной с ченжерами вы с ним ковали оружие из льдистого серебра, взятого у Хайдара. И ещё про то, что шаманы приходили к нему, прося оставить немного гамелита для приготовления снадобий, но всё что у него было, пустили в плавку.

– Да-а,– задумчиво протянул каяд,– было такое…

– И только ту самую пластину с рунирами он вам не отдал. Она осталась у Хайдара. В своё время он забрал её вместе с остальными вещами у погибшего тайгетского воеводы, что некогда жил в его курене. Дайсан, кажется…

– Я помню его,– кивнул Нёкун.– Человек, наделённый духом Рыси. Очень сильный. Но про пластину я ничего не знаю. О ней я услыхал от того проповедника веры Мизирта, что встретился мне в Арк-Орде, а теперь и ты говоришь о том же…

– И что же поведал тебе этот тайгет? Что он говорил про пластину?

– Говорил, что в незапамятные времена, какой-то их, то ли шаман, то ли отшельник, получил откровения от ихнего тайгетского бога. Дабы сохранить их для потомков, он написал их на десяти пластинах, отлитых из звёздного серебра в полторы ладони длиной и с ладонь шириной, толщиной же в треть пальца. Посреди на каждой пластине выбиты знаки-руниры, в которых заключена божественная сила. Если знать, как ими пользоваться, то они могут перетекать, словно вода и изменять свои начертания, после чего вновь застывают. И каждый раз, когда это происходит, руниры открывают новое знание тому, кто сможет их прочитать. Заклинания, записанные на пластинах, якобы могут открыть лёгкий вход в незримый мир духов. Об этих пластинах давным-давно все позабыли. Ещё он упоминал, что кроме него, её ещё ищут один из его соплеменников и ченжерские жрецы какой-то ихней богини. Вот и всё. Лучше ты мне ответь: а с чего это вдруг, эти пластины понадобились тебе, да и остальным нашим шаманам? – полюбопытствовал Нёкун.– Да и ты откуда проведал о ней?

– Мне было видение,– ответил Зугбир.– Видение, ниспосланное самой Рысью-Прародительницей.

– Да, ну? – недоверчиво прищурился Нёкун.

– Я знаю, что ты, как посвятивший себя служению Далха-Коту не веришь в подобные вещи, но на этот раз так и было. Нам с тобой ведомы многие уловки тех, кто дурачит простаков, но скажи, разве в делах и разговорах с тобой я хоть раз прибегал к ним?

Нёкун задумался, пытливо поглядывая на сидящего напротив него собеседника.

– Нет,– вынужден был признать он.– Сколько я тебя знаю, такого за тобой не водилось. Со мной ты был достаточно честен, и я тебе верю.

– Я был за Челенгрой, в стойбище у одного из гейрских шаманов-травников, когда это произошло…

– Наверное, накануне ты хорошенько хлебнул отвара из мухоморов? – усмехнувшись, заметил Нёкун.

– Если бы,– покачал головой Зугбир.– Это случилось среди бела дня. Я был в лесу и собирал коренья на поляне, когда небо надо мной вдруг потемнело. Всё вокруг затянуло какой-то мерцающей мглой. Я лишился сил и не мог сделать ни одного движения. Знаешь так, наверное, чувствует себя человек, когда к нему приходит смерть. Так я и подумал, лёжа с закрытыми глазами посреди той поляны. Но в это время откуда-то сверху раздался нечеловеческий голос. Он сказал: «Найди утерянное и познай непознанное», а после этого я увидел сияющую пластину с рунирами. Она какой-то краткий миг висела прямо передо мной в воздухе, а потом пропала, и всё вокруг погрузилось во тьму. Что было дальше, не помню. Очнулся, когда солнце уже садилось. Прошло больше полдня, а мне показалось, что всего ничего. Когда вернулся в стойбище, то оказалось, что на него налетела буря. Ветер повалил все вежи и шалаши. Шамана, что обещал мне передать часть своих знаний по травам, насмерть придавило рухнувшим деревом. Вот и всё. Ты первый человек, которому я рассказываю об этом…

Зугбир умолк. Выслушав его повествование, Нёкун некоторое время сидел, не проронив ни слова.

– А что гейры? – наконец, спросил он.– Так и отпустили тебя с миром?

– Да. Правда четырём охотникам пришлось наложить лубки на сломанные руки, а к старейшине приставить женщин, ибо за ним нужен уход, и он не скоро сможет выйти на охоту. Остальные дали мне челнок и двух провожатых…

– Клянусь неуязвимой шкурой Далха-Кота,– засмеялся каяд,– они не скоро забудут твоё появление в стойбище их шамана. Я бы не поверил всему рассказанному тобой, если бы ты сказал, что гейры позволили тебе уйти от них просто так. Они-то наверняка подумали, что это из-за тебя духи излили свой гнев на их стойбище.

– Возможно, что они были по-своему правы. Ведь нынче-то они остались без целителя. Кто знает…

– Ну, хорошо. А что за голос говорил с тобой? И что это за «утерянное и непознанное»?

– А вот этого-то, я как раз и сам не знаю,– ответил Зугбир.– Может быть это была сама Прародительница, а может и тайгетский бог… Насколько я понимаю, в рунирах, выбитых на пластине содержится некое знание или заключена какая-то сила, а может и ещё что-то, что нам неведомо. Я подумал, что надо сначала разыскать пластину, и мои поиски привели меня сначала на капище Рыси-Прародительницы, а потом к хану Хайдару…

Зугбир остановился, чтобы промочить горло. Он взял чашу с отваром и сделал несколько глотков.

– Но он умер, и ты потерял след,– докончил за него Нёкун.

– Это так,– отставив питьё, согласно кивнул головой Зугбир.

– А Джучибер? Может быть, наследник Хайдара что-то знает об этом?

– Про то не ведаю. Ему, как ты знаешь сейчас не до этого.

– Знаю, видел его на съезде. Сильный воин, но нечета Кранчару или тому же Укэту. Молод ещё. Впрочем, поумнее их будет. Но нойоны и старейшины не хотят видеть его ханом, а зря. Сейчас они станут грызться между собой как собаки из-за брошенной кости. Того и гляди, растащат весь улус по кускам. Каждый из них спит и видит ханом только себя…

Зугбир догадался, чем озабочен Нёкун, но не откликнулся на слова собеседника, ибо его не занимало то, что волновало Нёкуна как старейшину рода каядов. Сейчас ему было всё равно, кто будет ханом коттеров. Мысли Зугбира занимала только таинственная пластина.

– А тебе, я вижу, до этого дела нет,– громко произнёс Нёкун, видя, что собеседник не слушает его. Зугбир очнулся от собственных дум и посмотрел на него.

– Да, ты прав,– ответил он.– Впрочем, я ведь не старейшина рода, семьи у меня тоже нет. Потому-то нас с тобой печалят разные заботы. В отличие от тебя я лишь взыскующий истины. Но не прими мои слова за обиду…

Зугбир умолк и некоторое время они сидели, снова погрузившись в собственные мысли, каждый думая о своём.

– Скажи, что ты знаешь про тайник в изваянии Далха-Кота, что стоит на капище Рыси? – спросил Зугбир, возвращаясь к прерванному разговору.

– Тайник в изваянии Далха-Кота? – переспросил искренне удивлённый Нёкун, ибо он впервые слышал об этом.

– Да.

– Я не ведаю про тайник, но с удовольствием выслушаю всё, что ты скажешь об этом,– заинтересовано произнёс Нёкун.– Тем более что Далха-Кот является моим покровителем.

И Зугбир принялся рассказывать о своём открытии. Их разговор продлился до позднего вечера. Против своего обыкновения спать под открытым небом, на этот раз Зугбир остался ночевать в юрте Нёкуна. Ворочаясь под непривычным для него одеялом, он никак не мог уснуть, всё время думая о предложении Нёкуна дождаться, когда Джучибер вернётся от табгаров и поговорить с ним о таинственной пластине начистоту.

Глава 14

Общего хана коттеры так и не избрали. Единственное решение, которое было принято на всеобщем курултае – это отправить послов к табгарам, чтобы если даже не заключить союз, то хотя бы обеспечить невмешательство в войну с ченжерами со стороны этого многочисленного племени.

Пока собиралось посольство, пришли слухи о том, что большое войско ченжеров пройдя кочевья цакхаров, достигло Цемеза и якобы готовится выступить в полуночные степи. Но имперцы опасаются углубляться в степи, так как пока ещё не знают, какие племена готовы поддержать их, а кто выступит против них с оружием в руках. Теперь даже самые равнодушные ко всему из нойонов и старейшин гадали – будет ли война или нет. Дозорные на вершинах сопок и на сторожевых вышках всё чаще поглядывали в полуденную сторону.

Где-то глубоко в душе Джучибера жило смутное ожидание столкновения с могущественным врагом, но он не хотел верить, что это может случиться так быстро. Теперь ченжеры их союзники грозят коттерам и орхай-менгулам войной. Собрали под своё знамя всех, кого смогли. Скорее всего, к ним присоединились цакхары, кудуны и другие пограничные с их державой племена. Хорошо, что каган табгаров, который один может выставить три, а то и все четыре тумена воинов, нынче отказался помогать ченжерам, но, как видно, не поможет ни коттерам, ни орхаям.

В отличие от остальных нойонов, Джучибер понимал, что в предстоящей войне никто им не сможет помочь, кроме них самих. А в том, что эта война будет жестокой, он не сомневался. По его рассуждению у них с орхаями оставалась одна надежда – крепкое войско, сжатое в единый кулак. А нойоны и старейшины племени не понимают этого. Думают, что, заключив договор с табгарским каганом, оградят свои курени от урагана войны.

И вот – он, со старейшиной Белтугаем и сотником орхай-менгулов Байрэ, отправленного с ними от имени хана Бохорула, в сопровождении трёх десятков всадников едут послами к табгарам.

Мрачное настроение Джучибера усиливалось отсутствием Содохая. Неизменный товарищ и спутник во всех его делах и поездках, на этот раз остался дома. Рана от копья, полученная им в битве с данланами, заживала медленно. Знахарь, пользующий его, на целых три седмицы, запретил ему садиться в седло, а уж тем более ехать в такую даль.

Посольство пресекло степи, лежавшие между кочевьями чинкинов и халхиров, и оказалось на берегу реки Эрдыши, за которой, собственно, и начинались кочевья табгаров, каганом которых был Темябек. Река протекала среди пологих сопок, вокруг которых простирались бескрайние степи.

Степная сакма проходила через пологий каменистый откос, который выводил её прямо к воде. В этом месте ширина реки достигала почти двухсот конских махов, но зато течение не было таким сильным, а на середине реки были отмели.

Всадники спустились к реке и пустили коней в воду, которая доходила им до брюха. Лишь на самой середине реки им пришлось пустить своих коней вплавь, держа заводных лошадей на поводу. Сильные кони легко плыли, изредка нащупывая копытами дно каменистых отмелей.

Джучибер и его спутники ещё не успели выбраться на противоположный берег, как из-за гребня ближайшего холма показался конный разъезд табгаров состоящий из десяти воинов, с хвостатыми копьями и круглыми кожаными щитами. От них отделился всадник и медленно направился к ним.

– Кто вы такие? Далеко ли лежит ваш путь? – воин обратился к Джучиберу, признав в нём нойона, по отличному оружию и чёрно-белому дахирану под седлом, который при приближении чужого, как всегда злобно оскалил длинные клыки.

– Я нойон рода харалудов Джучибер сын Хайдара, а это старейшина Белтугай и наши нукёры. Мы послы, и путь наш лежит к юрте кагана Темябека. Здоров ли нынче он и его родичи? Много ли жира нагуляли его кони?

– Хвала вечному небу, наш повелитель могучий каган Темябек ныне жив и здоров,– ответил табгар. Он обернулся и дважды взмахнул рукой. Табгары неторопливо направили своих коней к посольству.

Коттеры и орхай-менгулы по очереди спешивались, приводя в порядок снаряжение и осматривая коней после переправы. Никто больше ни о чём не разговаривал. Джучибер про себя отметил, что табгары посматривали на них без заметной вражды, и это было хорошим признаком. Он не догадывался, что днём ранее табгары встретили здесь одинокого всадника с двумя вьючными лошадьми, также спешившего в ставку Темябека.

Старшой табгарского караула дал двух провожатых, которые показывали им дорогу к ставке Темябека, расположенной в местности называемой Той-Тувэ. К исходу третьего дня послы преодолели большую часть пути, переночевав в табгарских куренях, расположенных в долине Курги. Наконец, в сумерках показались огни ставки кагана табгаров.

Как старший в посольстве Джучибер решил, что им не следует торопиться, и поэтому решил устроиться на ночёвку прямо в степи. Белтугай согласился с ним, считая, что им надо прибыть в ставку кагана Темябека на свежих отдохнувших конях. Для него было важнее всего сохранить лицо, а то ещё подумают, что они спешили, словно простые гонцы. Один из сопровождающих их табгаров отправился в Той-Тувэ предупредить своего повелителя о прибытии послов, а заодно успокоить встречных пастухов и табунщиков, чтобы те не хватались за оружие при виде недавних врагов.

Едва рассвело, послы двинулись в путь к куреню самого Темябека. При приближении стали видны многочисленные юрты и кибитки табгаров, опоясавшие кольцом в несколько рядов большую юрту кагана, перед которой была просторная площадь. Между ними у коновязей стояли кони да бродили тощие желтобрюхие псы. Налетавший ветер пригибал дым многочисленных очагов к земле, и тогда среди юрт плыл кислый запах горелого кизяка. От коновязей тянуло острым запахом лошадиного пота и мочи.

Джучибер заметил, что недалеко от огромного куреня расположился торговый караван. Рядом с разбитыми шатрами, окружёнными цепью длинных с большими колёсами телег, на земле лежали мохнатые тайгетские верблюды. Возле вьюков и тюков с товарами расхаживали караульные в полном вооружении. В отдалении под присмотром двух пастухов паслись кони караванщиков.

Первыми, у крайних юрт, посольство встретили караульные. Люди выходили из юрт и кибиток, глядя на коттеров и орхай-менгулов едущих по направлению к середине куреня. Женщины стояли возле входа в свои жилища, провожая прибывших любопытными взглядами раскосых глаз, мужчины же не торопясь, направлялись вслед за посольством. Иные садились на коней и, взяв оружие, подъезжали сбоку к послам, как бы сопровождая их. Табгары стремились рассмотреть своих бывших врагов, их коней, одежду и оружие. Вскоре они стеснили дорогу, и Джучиберу пришлось осаживать своего дахирана, дабы ненароком тот не цапнул или не сбил с ног кого-либо из любопытных.

Но вот показались три всадника, перед которыми сразу очистили путь. Это были старший сын самого Темябека и два его родных брата.

Наследника Темябека звали Кулджин. Его красивое молодое лицо облегала борода, усы были выбриты, а глаза глядели надменно и вызывающе. Оба его брата были очень похожи на него, только у обоих ещё не было бород, а лишь лёгкий пушок на щеках. Кулджин осадил своего чёрного как смоль жеребца на расстоянии трёх конских махов от Джучибера и Белтугая. Он молодцевато развернул плечи и слегка поклонился прибывшим послам.

– Да пребудет с вами благословение неба и духов ветров! Великий и могучий каган Темябек просит вас быть его гостями и отдохнуть с дороги, благородные беки,– проговорил он.

– Передай кагану Темябеку приехали послы от племени коттеров и хана орхай-менгулов,– хриплым голосом ответил Белтугай. Джучибер промолчал, лишь бросил косой недовольный взгляд на старейшину, который не предвещал ничего хорошего. Белтугай не стал, как обычно отводить глаза, а вызывающе посмотрел на него. Лишь десятник Байрэ, ехавший следом за Джучибером, что-то недовольно буркнул себе под нос.

Этот обмен взглядами не остался не замеченным молодым табгаром.

– Мой отец уже знает об этом и рад видеть послов в своём курене,– Кулджин насмешливо изогнул бровь.– Братья укажут вам путь к месту, где вы и ваши нукёры сможете отдохнуть.

Затем молодой табгар развернул своего коня и поскакал к юрте кагана, стоящей посреди куреня.

Послы расположились в двух отведённых им больших юртах, забрав с собой по пятнадцать своих воинов. Байрэ решил остаться с Джучибером. Они провели три дня в ожидании, когда Темябек позовёт их к себе. Каждое утро им и их воинам приносили пищу, кумыс и архи. Ближайший друг и союзник Темябека, бек-хан гуз-дадов Учжуху, ежедневно навещал по очереди послов, которые расположились порознь. Хитровато щуря свои узкие глаза, Учжуху произносил много пышных велеречивых слов, не говоря о главном.

Джучибер сидел в юрте возле очага и задумчиво глядел на огонь. Здесь с ним было тринадцать его воинов, ещё двое стояли у коновязи, не столько охраняя коней, сколько следя, чтобы один из дахиранов не цапнул какого-либо излишне любопытного табгара. Каждый из нукёров занимался делом – кто точил палаш или нож, кто осматривал лук либо чинил одежду.

Молодой нойон чувствовал себя в странном положении. Они вроде не пленники, но табгары не давали им свободно разгуливать по Той-Тувэ. Несколько раз Джучибер пытался пройти к юрте Темябека, но каждый раз на его пути возникал бек-хан Учжуху и один из младших сыновей кагана. Они ненавязчиво, но твёрдо возвращали его к входу в отведённую ему юрту.

Сегодня днём он наблюдал за Белтугаем, который также совершил попытку пройти к центру куреня под предлогом полюбоваться лошадьми кагана. От подошедшего к нему Учжуху, Белтугай резко потребовал, чтобы Темябек, наконец, принял посольство. Сладко улыбаясь, и поглаживая ладонью свои жидкие усы, бек-хан гуз-дадов поведал, что каган скоро примет послов. Завтра мол он пришлёт за ними.

На следующий день, зная, что табгары, сначала навещают старшего в посольстве, Белтугай пришёл в юрту Джучибера. Тот понимающе усмехнулся. Как же, вдруг ему перепадёт больше почёта, чем Белтугаю, который по возрасту старше его на две зимы. Сидящий у полога юрты нукёр подал знак, что кто-то хочет видеть послов. В прохладный полумрак юрты шагнул сам Кулджин.

– Мой отец опечален, что не скоро сможет увидеть вас,– с хмурым выражением лица произнёс он.– Недавно, у него открылись старые раны, а мой отец не привык встречать послов лёжа в постели. Посему, к нему призвали нашего знаменитого шамана Кияха. Вам придётся обождать ещё немного, пока он отгонит злых духов болезни от моего отца. Зачастую, с возрастом к человеку приходит не только мудрость, но и недуги. А пока, желая оказать вам больше почёта, отец распорядился увеличить вашу охрану.

Ни Джучибер, ни Белтугай не смогли бы ничего возразить против сказанного сыном кагана. Что же, он ловко воспользовался обычаем почитания старших. Но Джучибера, как и Байрэ смутило двусмысленное упоминание о ранах Темябека. Что это, намёк на то, что именно оружие их воинов нанесло их? Джучибер внутренне весь подобрался, продолжая сохранять полный невозмутимости вид. А вот Белтугай, в отличие от Джучибера не сдержал своих чувств.

– Зачем нам дополнительная охрана? – раздражённо спросил он.– Кто посмеет поднять руку на посла – того покарает вечное небо и Великая Рысь-Прародительница! Или ты считаешь нас своими пленниками сын кагана?

Кулджин вскинул удивлённые глаза на Белтугая и проговорил обиженным голосом:

– Э-э, зачем так думаете благородные беки? Неужели вы считаете, что мы не знаем, что по обычаям степи жизнь посла священна. Наоборот, дабы уберечь себя от бесчестья, если вдруг с вами что-нибудь случится, мой отец приказал выставить дополнительный караул. Ваша жизнь – это моя жизнь!

– Время не ждёт сын кагана. Нойоны и багатуры нашего племени ждут ответа на слово, что мы привезли. Они нетерпеливы и сами могут прибыть сюда за ответом,– ровным голосом произнёс Джучибер.– Передай своему отцу, благородный Кулджин, что старейшие нашего племени ждут нас с ответом, и что завтра мы будем вынуждены седлать своих коней в обратный путь.

Хищная ухмылка лишь на мгновение озарила лицо молодого табгара, опять принявшее выражение мрачной любезности.

– Куда вам спешить славные багатуры? Путь ваш сюда был не близок. Если вам не хватает женщин, архи или мяса, то я распоряжусь доставить и то, и другое. Или может быть, вы захотите посмотреть скачки в степи?

Оба коттера ничего не ответили. Кулджин приложил к груди раскрытую ладонь и слегка поклонился обоим послам. Затем, круто развернувшись на пятках, вышел из юрты. Байрэ, по знаку Джучибера вышел следом за ним, но тут же вернулся.

– Там снаружи прибавилось воинов. Мы окружены усиленным караулом,– произнёс он.– Их не менее двух сотен…

Белтугай непонимающе уставился на Джучибера, который согласно кивнул старому воину, словно знал это. По спине старейшины пополз неприятный холодок страха.

– Это плохой знак. Как бы не случилось чего-нибудь нехорошего,– тихо произнёс Джучибер, затягивая ремень своего куяка. В ответ воины молча кивнули головами и принялись разбирать оружие.

– Тебе Белтугай лучше пойти к своим людям,– голос Джучибера был всё так же спокоен и ровен. Старейшина оглянулся вокруг, словно ища поддержки, но на него никто не обращал внимания, и он вышел из юрты.

Вечерело. За стенами юрты где-то далеко ревели верблюды, ржали кони, слышались протяжные крики табунщиков. Солнце уже зацепилось нижним краем за гребни далёких сопок. Последние лучи проникали через решётчатый дымогон вверху юрты. Стало сумрачно, и нукёры запалили фитили светильников, а также раздули тлеющие угли в очаге. Красное пламя, стушеванное мягким войлоком стен юрты, колебалось, и оттого людям чудилось, что в тёмных углах юрты ожили тени.

Глядя на оранжевые языки пламени, Джучибер вздохнул. Слишком уж много воинов в курене Темябека. Случись чего – вряд ли они смогут выбраться отсюда живыми. С тех пор как шаман Киях стал советником Темябека, табгары стали частенько нарушать законы и обычаи степи. Конечно, не всем из них нравилось это, ведь обычаи святы для всех вольных племён и народов, и даже не важно – кто и как верит. Это шестипалые ченжеры безбожно нарушают все установления Прародительницы и вечного неба.

С наступлением вечерних сумерек звуки в курене стали глуше и тише. Взошедшая луна в ночном небе выглядела, словно выщербленный после боя щит. Её свет посеребрил верхушки юрт куреня.

Джучибер стоя у входа в юрту ждал, когда в темноте шевельнутся дозорные табгаров возле коновязей, которые замерли при его появлении. Но оба табгара стояли неподвижно, и лишь звёздный свет отражался на жалах их копий.

Ночь, проведённая в тревожном ожидании, медленно убывала. Дрова прогорели в очаге, и зола подёрнулась сизым налётом. Сон постепенно сморил нукёров и начал уже одолевать самого Джучибера, когда Байрэ подал знак тревоги. Кто-то медленно и осторожно пытался пробраться в юрту, стараясь не потревожить входной полог. Клинки палашей и сабель со зловещим шипением поползли из ножен.

– Погодите,– раздался в темноте хриплый шёпот.– Я один и без оружия.

В темноте они разглядели очертания человека, на карачках вползшего в юрту. Джучиберу он показался странно знакомым. Так, словно когда-то во сне он видел этого человека.

– Кто ты? – спросил Джучибер.

– Моё имя Кендаг, я тайгетский торговец из того каравана, что вы видели рядом с куренем,– человек отвечал громким шёпотом, словно боясь быть услышанным снаружи.

– Тайгет? – удивился Джучибер.– Что тебе нужно от нас, и что ты здесь делаешь?

– Я пришёл предупредить тебя молодой князь, что три дня назад к Темябеку прибыл тайный гонец. От имени ваших князей и старейшин он посулил Темябеку оружие и меха, если ты не вернёшься домой. Темябек и его советник долго думали и не говорили посланцу ни да, ни нет, но вчера они дали ответ.

Ночной пришелец замолчал, глядя на Джучибера. Нукёры, до которых долетал разговор, придвинулись ближе.

– Вот как? И что же ответил Темябек? – спросил Джучибер.

– Он согласился.

– Врёшь! – задыхаясь от негодования, крикнул один из старших нукёров. Джучибер махнул рукой, призывая воинов к молчанию.

– Почему мы должны верить тебе? – Джучибер закусив губу, вперил в говорящего взор своих жёлтых глаз.

– Я скажу это только тебе одному.

Нойон оглянулся и повёл своими глазами на воинов, которые переместились к задней стенке юрты. Лишь Байрэ невозмутимо остался сидеть возле очага.

– Говори при нём,– произнёс Джучибер, обращаясь к тайгету.

– Во-первых, я последователь Мизирта, чьё око ходит по небу, которому поклоняется часть твоих соплеменников. Предательство у нас почитается самым из худших злодеяний, как и у вас. А во-вторых… Во-вторых, много лет назад один человек по имени Дайсан сын Роара нашёл пристанище в кочевье вашего племени,– наклонившись к ним, шёпотом произнёс Кендаг.– И он, был моим родичем,– веско добавил тайгет.

При этих словах Джучибер переглянулся с Байрэ. Тень недоверия промелькнула в глазах обоих степняков.

– Мы что-то слыхали об этом, но то было давно,– безразличным голосом ответил пожилой орхай-менгул, а Джучибер равнодушно пожал плечами, как бы говоря, что его не интересуют минувшие дела. Обгоревшим с одного конца прутом он поворошил угли очага.

– Какая же тебе выгода в том, чтобы предупредить нас,– спросил Джучибер.

– Никакой. Ваши люди некогда дали приют моему родичу, и потому я лишь хочу вернуть старый долг.

Доводы, приведённые тайгетом, были убедительны.

– Хорошо,– принял решение Джучибер.– Мы собираемся уехать утром, если конечно каган табгаров не примет нас. Ведь мы всё же должны донести до него волю пославших нас.

– Ладно, решайте сами. Мне пора, а то в караване могут хватиться.

Джучибер лишь кивнул головой в ответ, остальные молчали. Тайгет поднырнул под отверстие сбоку от входного полога и выбрался наружу.

Глава 15

Несмотря на все трудности и опасности, подстерегавшие тайного посланца Империи Феникса в пути, мастер Химчен, всё же сумел достичь Той-Тувэ. На караван, с которым он шёл, дважды нападали степные разбойники, но боги Ченжера хранили своего верного слугу от стрелы и меча.

В ставку Темябека он прибыл под видом приказчика, которому его хозяин поручил закупить у степных дикарей выделанные кожи. Химчен честно торговался и осматривал товар, заключив пару сделок не без выгоды для себя. Надо было делать всё как положено торговцу. Иначе, узнай караванщики, кто он на самом деле, и обглоданные степными лисицами и воронами кости имперского соглядатая давно белели бы в какой-нибудь степной балке.

Чуть выше среднего роста, поджарый и сухощавый, Химчен обладал серым незапоминающимся лицом и бесцветными глазами, взиравшими на мир из-под вечно полуприкрытых век. Он производил впечатление человека без возраста. Внимательный наблюдатель вряд ли бы смог определить род его деятельности, хотя Тайных Стражей обучали распознавать то, каким ремеслом занимается человек

Природа не наградила мастера Химчена особыми приметами или иными отличными чертами. Ченжером он был только наполовину и потому не унаследовал от своих предков шестипалость. Его отцом был отставной ветеран имперской армии, взявшим на старости лет в наложницы молоденькую рабыню-кулбуску. Это и определило дальнейшую судьбу родившегося от их союза сына.

Старший брат Химчена, отслужив шесть лет в рядах имперской пехоты, получил хозяйство отца, ну а ему, дабы не оставаться на положении нежеланного нахлебника, пришлось податься в ближайший окружной город.

Сначала он поступил на службу в налоговое ведомство, где сумел отличиться тем, что неукоснительно собирал подати и неутомимо преследовал тех, кто уклонялся от их уплаты. Затем на его непримечательную внешность обратил внимание глава местной Тайной Стражи. Молодой человек легко сходил за своего и среди ченжеров-полукровок, и среди покорённых кулбусов.

В своё время достоинства Химчена пригодились ему при подавлении восстания Дайсана. Пользуясь своей внешностью, он легко проник в лагерь мятежников и втёрся в доверие к одному из предводителей мятежа, которого затем предал в руки Тайной Стражи. Два года Химчен ходил по лезвию ножа, но всё закончилось благополучно для него.

Когда всё утряслось и наступило относительное спокойствие, Химчена за его заслуги перевели в Дацинь. В столице к работе требовался более тонкий подход, но и здесь ему удалось отличиться. Благодаря успешному раскрытию нескольких десятков преступлений и двух заговоров против нефритового престола, Химчен значительно продвинулся по службе, стал мастером тайного сыска и знатоком придворных хитросплетений. Ну, а теперь ему доверили выполнять самые деликатные поручения «первых» лиц Империи Феникса в Пограничье, хотя сам Химчен расценивал это как почётную ссылку.

Прежде всего, Химчен разыскал верховного шамана табгаров и гуз-дадов – Кияха. Найти жилище колдуна степных дикарей было нетрудно. Аил Кияха располагался на отшибе от всех остальных юрт Той-Тувэ.

Встретивший его слуга шамана был глухонемым от рождения. Химчен показал ему тамгу, которой его снабдили в Кутюме, и тот провёл его прямиком к своему хозяину. Ченжер ожидал встретить дикаря, увешанного побрякушками, которого, как он самодовольно считал, будет легко обвести вокруг пальца, но тут его постигло немалое разочарование.

Войдя в юрту, он увидел перед собой человека одетого в шелковый, расшитый тонкими узорами халат. На ногах у него были надеты лёгкие шаровары из шерсти и жёлтые туфли. Такой облик скорее подходил писцу одного из имперских Приказов, а никак не шаману.

У Кияха было длинное узкое лицо, крючковатый нос и тонкие бескровные губы. Тёмные глаза шамана пронизывающе смотрели из-под высоких чёрных бровей. Длинные волосы цвета воронова крыла с седыми прядями были заплетены в косички. Редкая борода и тонкие вислые усы были чуть тронуты сединой.

Химчену Киях напомнил змею, вылезшую из норы погреться на солнышке. Этот человек с одного взгляда внушил ему почтение, и даже чуть ли не робость. Имперский лазутчик передал Кияху предназначенное ему послание из Ченжера и договорился с шаманом, что тот его сведёт с каганом табгаров или его старшим сыном.

Выслушав Химчена, Киях пообещал сделать так, как он просил. Оставшись один, шаман задумался. Он не очень-то доверял своим союзникам из Ченжера. Сейчас имперцы нуждаются в его помощи, но Киях крепко подозревал, что как только в нём отпадёт надобность, они тут же подомнут его под себя.

Он познакомился со жрецами Братства богини Уранами во время похода императора Лин Ту-Линга к Челенгре. Тогда-то табгары в первый раз стали союзниками Империи Феникса. Правда, Киях так до сих пор и не понимал: зачем это шестипалых понесло в такую даль, когда путь из Той-Тувэ до кочевий коттеров был куда ближе.

Впрочем, тогда для них всё закончилось довольно плачевно. Объединённое войско коттеров и орхай-менгулов встретило их у Длани Света и разгромило так, что имперцам надолго запомнился этот поход. Владыка ченжеров, благодаря жертвенной отваге своих воинов, остался жив, но слухи, доходящие из Ченжера, говорили, что он после этого до сих пор болеет от полученных ран.

Как только ченжеры оказались в беде, то табгары, гуз-дады и другие степняки, набросились на них со всех сторон. Кто-то же должен был заплатить за неудачный поход. Недавние союзники грабили и убивали уцелевших имперцев. Тогда Кияху удалось спасти от ярости соплеменников трёх жрецов Братства Богини, старшим из которых был преподобный брат Динху.

Шаман помог им невредимыми вернуться в Ченжер и с тех пор они поддерживали дружеские отношения. Теперь Динху сильно поднялся – занял место верховного жреца Братства богини Уранами и вошёл в большую силу. Он часто присылал Кияху редкие сильнодействующие снадобья и вещицы, которых невозможно было достать в степи.

Когда к Темябеку прибыл тайный гонец от коттерских нойонов с дарами и предложением убрать Джучибера, Киях, будучи главным советником табгарского кагана, призадумался. Дело было очень и очень непростое. Гнев неба мог обрушиться на того, кто дерзнёт нарушить веками освящённый обычай гостеприимства. Ткнуть кинжалом в бок или подмешать яду нетрудно. Здесь нужно было нечто другое. Что-то вроде праведного гнева небес, которое не только покарает святотатцев, но и послужит к его вящей славе. Шаман привык из всего извлекать пользу.

Внезапно ему на ум пришла великолепная мысль. Раз уж так Темябеку приглянулись тугрские соболя и шапка из шкуры барса, то пусть молодой нойон коттеров умрёт. Но умрёт не один, а вместе со всеми своими ближниками.

Убийство послов можно будет свалить на ченжеров. Кияху и его повелителю Темябеку выпала редкая возможность натравить неспокойных соседей на имперцев. Пусть самодовольные, кичащиеся своей силой и могуществом ченжеры схлестнутся в смертельном поединке с коттерами и орхай-менгулами. А табгары постоят в сторонке и в нужный час ударят победителя в спину.

Появление мастера Химчена в Той-Тувэ было некстати, и поначалу Киях подумывал о том, чтобы избавиться от него, но решил повременить. Имперский соглядатай мог бы пригодиться. Слов, предназначенных для ушей Бохорула и коттеров о вероломном нападении ченжеров на послов, он всё равно не услышит, а потому пусть пока поживёт. Ушедший от шамана Химчен так и не узнал, что его жизнь висела на волоске от смерти.

* * *

Тайная встреча мастера Химчена со старшим сыном табгарского кагана Кулджином, состоялась в юрте Кияха. Это было наиболее безопасно, ибо соплеменники старались не посещать без крайней нужды аил могущественного шамана.

Когда молодой табгарский бек пришёл в юрту, то он увидел рядом с хозяином худощавого человека с бритым лицом, одетым в тайгетский кафтан с широким боевым поясом. Перед сидящими в юрте был накрыт низкий, лакированный столик, уставленный серебряными кувшинчиками с винами и тарелками, на которых лежала лёгкая закуска. На одном конце столика возвышалась горка румяных лепёшек, испечённых из белой пшеничной муки, на другом стояла ваза с засахаренными фруктами, привезёнными из империи.

– Мы уже перестали надеяться, увидеть тебя, доблестный Кулджин,– произнёс Киях, после того как он обменялся с ним положенными приветствиями.– Проходи, садись. Отведай вместе с моим гостем даров полуденной земли.

Кулджин опустился на пятки. Молодой табгар, недоверчиво посвёркивая глазами, взял с блюда горсть изюма и отправил её в рот.

– Ого, какое сладкое. Вкус как у мёда, что привозят из кочевий таурменов.

– Угощайся,– поощрил его Киях.– Вот ещё попробуй вина. Это из самого Ауранбада.

Наследник Темябека отхлебнул из золоченого кубка, подаренного ченжерскими жрецами Кияху, когда он был в Кутюме. Сначала ударило в голову, а затем приятное тепло разлилось по телу Кулджина. Шаман опередил его, не дав молодому человеку высказать своё восхищение едой и напитками.

– Позволь мне представить тебе, одного из наших вернейших друзей – господина Химчена.

При звуке своего имени ченжер церемонно поклонился.

– Он прибыл к нам от самого подножия нефритового престола владыки Империи Феникса, и привёз слово дружбы для твоего отца.

Кулджин перестал есть, устремив свой взор на сидящего рядом с Кияхом человека. Он вспомнил, зачем отец направил его к шаману.

– В последнее время слишком многие ищут милости у порога юрты моего отца. Даже наши враги прислали послов. Но они хоть выглядят как багатуры. Судя по виду посланца нефритового трона, он слишком ничтожен для таких дел, как решение вопросов войны и мира.

– Не торопись. Если ты хочешь занять место на белом войлоке после своего отца, то ты не должен судить о человеке по его одежде. Запомни это. Сначала выслушай, что скажет господин Химчен.

При этих словах Кияха молодой табгар дёрнулся, схватившись за костяную рукоять кинжала, висевшего на поясе.

– Подожди,– подметив это движение, усмехнулся Киях.– Ответь мне, я когда-нибудь звал твоего отца или тебя по пустякам? А?

Кулджин сглотнул слюну и потупил глаза, в которых мерцал злой огонёк. Но ссориться с шаманом было себе дороже. Отец не всегда будет держать железной рукой поводья власти, потому он рассчитывал на поддержку шамана в будущем. Ведь хотя он и старший, но по обычаям степи, отцам чаще всего наследуют младшие сыновья.

– Пусть твой гость расскажет, зачем он прибыл к нам,– смиренно проговорил молодой табгар.

– Я принёс вам весть от имени богоравного государя Ченжера, который хочет протянуть руку дружбы твоему отцу. Мой повелитель наслышан об обидах, причинённых злыми дикарями народу твоего отца, но он не считает, что табгары трусливые или неумелые воины. Напротив, мой повелитель всегда высоко оценивал доблесть ваших воинов, которые не боятся выходить на бой с таким коварным и злобным противником, да к тому же ещё хорошо вооружённым. Сердце его наполнилось печалью и потому, дабы восторжествовала справедливость, владыка Ченжера готов прислать твоему отцу тысячу кольчуг, и столько же полных шлемов и две тысячи мечей, дабы ваши воины могли достойно отразить натиск коварных врагов.

– Это хорошая новость,– поднял голову Кулджин.– Но где это оружие? Или ты принёс за пазухой то, что не сможет привезти сотня тайгетских верблюдов?

– Потерпи, благородный Кулджин,– сухая ладонь шамана накрыла его руку.– Я не первый год знаком с людьми Ченжера, и они всегда выполняли свои обещания. Давай послушаем уважаемого Химчена.

– Это верно мудрый Киях,– согласился Кулджин.– Но ты имеешь дело со жрецами и торговцами, а не с их воинами. Вспомни, как после битвы при Длани Света они бросили нас на растерзание сыновьям Рыси? Вспомни, как Бегтер и его воины, словно стая бешеных волков гнала нас по степи?

– Бегтер мёртв,– спокойно перебил молодого табгара Химчен.– А грязные дикари, несмотря на то что им удалось одержать небольшую победу, так и не пришли в ваши земли. А почему? Да потому что знали, что за вашей спиной стоит мощь всей Империи Феникса.

– Скажи,– обратившись к Кулджину, продолжил посланец империи.– Что на небе днём ярче солнца, а ночью луны? Кто из земных владык могущественнее, чем великий государь Ченжера? Тридцать три народа повинуются ему и склонились перед ним. Помните,– на этот раз он обратился к обоим табгарам,– как песчинки в гоби не дано сосчитать смертному, так и нет числа воинам владыки Империи Феникса. Словно бурный поток, сбегающий с гор, они сметают на своём пути всех, кто смеет сопротивляться воле великого государя!

Химчен прервал свой поток красноречия.

– Те племена, что сопротивляются империи рано или поздно падут. Тогда на чашу весов будет положена и взвешена мера каждого. Те, кто был в дружбе с нефритовым престолом, будут достойно вознаграждены. Те же, кого обуял мятежный дух сопротивления, будут наказаны. Вы оба знаете, что это – правда. Правда, как и то, что, ровно через тридцать дней с того дня, как твой отец даст благосклонный ответ на предложение моего повелителя, вы получите то оружие, о котором я говорил.

– Но, чего твой повелитель потребует взамен? Опять войны с коттерами или орхай-менгулами?

– Пока что мой богоравный повелитель хочет лишь одного – заключить союз с вашим племенем,– уклонился от прямого ответа Химчен.– Будет война или нет, про то мне не ведомо. Одно я знаю совершенно точно – у нас с вами есть общий враг…

– И этот враг – коттеры?! – полувопросительно проговорил Киях.

– Не только они. Есть ещё цакхары непокорного бек-хана Гихека, недобитые мелаиры, данланы. Есть тайгеты, что вечно плетут заговоры. Между прочим, именно они снабжают орхай-менгулов и коттеров оружием…

Соврав насчёт помощи тайгетов, Химчен сам того не подозревая, был не так уж далёк от истины.

– Духи ветров подсказывают мне, что великий каган благосклонно отнесётся к просьбе твоего повелителя,– произнёс Киях, бросая при этом многозначительный взгляд на Кулджина. Тот согласно закивал головой в знак подтверждения слов шамана.

– Вот только как быть с послами от коттеров?

При этих словах Кулджина, Киях недовольно поморщился, заметив искру внимания, блеснувшую в глазах Химчена. Шаман был раздосадован. До этого момента ченжер не ведал о посольстве. Теперь вся его игра с обеими сторонами будет известна имперцам.

– На то будет воля неба и великого кагана,– поспешно ответил Киях на вопрос молодого бека. Его взгляд, казалось, был готов испепелить Кулджина. Тот нутром почуял, что ляпнул лишнее и заторопился.

– Мне пора. Пойду. Отец ждёт от меня вестей. Прощай ченжер,– он еле заметно кивнул Химчену, который низко поклонился ему в ответ.

Молодой человек поднялся на ноги. Шаман проводил его до самого порога. Едва входной полог опустился за покинувшим юрту Кулджином, Киях вернулся к своему гостю.

– Пусть беспокойство оставит тебя,– сказал он, усаживаясь на место.– Темябек даст своё согласие на тайный союз с вашей империей. К тому же большинство молодых воинов, таких как Кулджин, снедает жажда славы и воинских подвигов.

– Наследник вашего вождя не только молод и горяч, но ещё вспыльчив и безрассуден. Такой, без мудрого советника, в одиночку долго не усидит на троне.

– Ты совершенно прав, почтенный,– шаман прищурился, испытующе глядя на Химчена своими тёмными глазами.– Кулджин не столь хитроумен и проницателен, но за такими как он идут воины…

Химчен не стал вступать в бесполезный спор. Да и к тому же, видимо у шамана здесь есть свой расчёт. Не зря ему говорили, что Киях дружен с Братством богини Уранами, а влезать в хитроумные игры жрецов Химчен не собирался. Себе дороже, да и не его это ума дело. Вместо этого он пригубил вина, а затем стал прощаться с хозяином.

Дабы Химчена не заподозрили в его долгом отсутствии, Кияху пришлось кликнуть одного из своих слуг, который принёс связку отлично выделанных бобровых шкурок и горшок с целебным сурчиным жиром. Ченжеру пришлось уплатить шаману два десятка серебряных монет и сделать вид, что он ужасно доволен своим приобретением. После этого Киях стал прощаться, а затем быстро выпроводил гостя прочь.

Глухонемой слуга, встретивший его накануне, пошёл проводить через стойбище. Хотя Химчен был не из трусливых, но всё же робел, идя мимо разбросанных вокруг юрт. Он прекрасно знал, как здесь относятся к чужакам, ходящим ночью возле куреней, так что провожатый был необходим. Глухонемой оставил его в ста шагах от каравана и дальше он пошёл один. При возвращении на стоянку Химчена окликнули караульные. В ответ он произнёс условленное слово и показал медную бляху с выбитым на ней знаком.

– И чего это тебе не торгуется честно при свете дня. Ты словно безбожный радхон шастаешь в темноте. Смотри, как бы святые покровители торговли не отвернулись от тебя,– пробурчал один из караванщиков.

– Ты же знаешь,– жалобно промямлил Химчен,– у меня старый больной отец, и потому-то я так долго искал для него этот целебный жир.

– Ладно, укладывайся, завтра с рассветом тронемся обратно.

Укладываясь, Химчен заметил, как среди лагерных костров мелькнула рослая фигура одного из тайгетских караванщиков.

– Эге. Видать не только я что-то купил этой ночью,– ухмыльнулся себе под нос ченжер.– Честные торговцы… Сами-то…

Он и не подозревал, что человек, который укладывался спать в нескольких шагах от него, является злейшим врагом Империи Феникса. Принеси он известие о нём, то смог бы безбедно существовать до конца своей жизни. Но тайный соглядатай не ведал этого и, смежив веки, устало забылся тревожным сном.

Глава 16

Едва забрезжил рассвет, как от Темябека прибыл бек Учжуху звать послов на приём. Те, к немалому удивлению последнего, собрались довольно-таки быстро. Поверх расшитого халата из синего шёлка Джучибер надел богато украшенный лёгкий куяк с лакированными чешуйками и позолоченными клёпками. Его шапка была оторочена мехом рыси – в знак того, что он происходил из ханского рода. Белтугай оделся точно также, только его халат был зелёного цвета, а на голове был белый войлочный колпак, шитый серебряными узорами с золотой кистью.

Прихватив с собой дары, предназначенные для кагана табгаров и его беков, Джучибер с Белтугаем сели на коней и двинулись следом за Учжуху. По обеим сторонам вдоль всего пути к куреню самого Темябека стояли табгарские воины в полном боевом снаряжении. Вскоре посольство оказалось перед жилищем повелителя табгаров. Джучибер и Белтугай направились к самой юрте, а Байрэ остался с воинами позади, возле кольца юрт, опоясывающих курень.

Темябек ожидал послов в своей юрте, крытой белыми войлоками, где собрались все беки, старейшины и багатуры табгаров. Изнутри юрта была выложена шелковыми тканями красного и синего цвета. Пол устилали крашенные войлоки и ковры. Каган табгаров восседал на низком деревянном троне, крытым белыми войлоками, у задней стены юрты, расположенном напротив входа. По правую руку от него сидел его старший сын и наследник Кулджин, слева – верховный шаман табгаров и гуз-дадов – знаменитый Киях. Остальные места занимали тридцать два знатных бека, каждый из которых был начальником над тысячью воинов.

Миновав многочисленных караульных, замерших у входа в жилище кагана табгаров, коттеры и орхай-менгулы оказались перед лёгкими решётчатыми дверями, занавешенными пологом. Войдя в юрту, послы, в знак уважения приспустили пояса с оружием и поклонились Темябеку.

Широкое, скуластое лицо кагана табгаров обрамляла чёрная с проседью борода. На левом виске к уху тянулся шрам от старой раны, полученной им некогда в схватке с коттерами. Он багровел, когда Темябек начинал гневаться. Чёрные глаза с подозрением взирали на окружающих из-под высоких бровей.

На руках кагана были витые серебряные запястья с чеканным узором, а на среднем пальце левой руки красовалось золотое кольцо, украшенное зеленоватым изумрудом. На широкие плечи, поверх жёлтого халата, расшитого золотыми драконами, была наброшена роскошная шуба.

– Нойоны, старейшины и багатуры народа коттеров желают хозяину этой юрты счастья и всяческого благополучия, а также шлют тебе эти дары,– торжественно провозгласил Белтугай.

Двое нукёров, вышли из-за спины послов. Один из них держал на вытянутых руках несколько отрезов цветного шёлка, а второй серебряный чеканный поднос с двумя кубками, наполненных жемчугом. Они сложили дары к ногам повелителя табгаров, и вышли из юрты.

– Пусть никогда не оскудеют твои пастбища травой,– продолжал старейшина коттеров,– а джут и мор обойдут стороной ваши кочевья.

Темябек степенно кивнул головой, и послы уселись на предложенное им место. Перед ними поставили чаши с кумысом. Затем, по знаку кагана все присутствующие взяли свои наполненные чаши, и выпили в честь послов.

– Всем ли вы довольны? – утирая жирные губы, спросил Темябек.– Гость в юрте – радость хозяину. Вы долго ожидали встречи со мной, но великому небу было угодно только сейчас свести нас с вами.

– Здоровы ли вы сами и ваши родичи? – продолжал Темябек, переводя свой пристальный взгляд с одного коттера на другого.

Всё-таки тот караванщик-тайгет был прав,– мелькнула догадка у Джучибера. Только сейчас он заметил, что Темябек, несмотря на жару, кутается в новую шубу из тугрских соболей, какими торговали гейры на майдане Барги, а на голове Кияха была шапка, сшитая из драгоценной шкуры саблезубого барса. Рядом с ним лежал бубен, сделанный из редкой шкуры скиппера. Одна только шуба стоила двух-трёх хороших косяков дойных кобылиц. На поставце рядом с троном под правой рукой кагана, лежал небольшой топорик. Джучибер вспомнил, как почти точно таким же чеканом в юрте Есен-Бугэ любовался Содохай. Изделие такого мастера как Чулун невозможно не узнать.

Кроме того, ещё одно обстоятельство заставляло его внутренне насторожиться. Обычно рядом с каганом слева должны сидеть его жёны или хотя бы дочери, а сейчас в юрте не было ни одной женщины. Джучибер исподлобья обвёл глазами всех сидящих в юрте. Заметил, как на тонких губах шамана Кияха играла злая улыбка. Тем временем, Темябек, казалось, забыл о своём вопросе.

– Благодарим тебя за гостеприимство, каган,– учтиво ответил Белтугай. Он косо зыркнул на Джучибера, замешкавшегося с ответом.– Хвала небу и Рыси-Прародительнице, и мы, и наши родичи пребывают в добром здравии.

– До нас дошёл слух о том, что ваш достославный хан Хайдар опочил, и душа его отправилась на небо.

– Это так,– вступил в разговор Джучибер.– И пока что курултай коттеров не избрал нового хана.

– Надеюсь, что они изберут достойного,– глубокомысленно изрёк Темябек.– С чем же вы пожаловали ко мне?

– Мы несём тебе, великий каган и всем твоим бекам слово мира и дружбы. Нойоны, старейшины и багатуры коттеров, а также хан орхай-менгулов Бохорул поручили нам сказать тебе следующее: наши кочевья лежат рядом, наши кони и быки пьют воду из одних и тех же рек. Так почему бы нам ни жить в мире и спокойствии. Тогда никакой враг не будет страшен ни нам, ни вам. Даже ченжеры, что сейчас собирают рати, дабы подмять под себя вольные племена.

– Вот как? Беки,– обратился Темябек к окружающим,– вы слышали голос послов. Что вы скажете на это?

– С шестипалыми можно торговать, а наши соседи предлагают нам идти на них войной,– произнёс один из пожилых беков.– Нам надо прежде крепко подумать, мой повелитель.

– Про то, что ченжеры собирают рати нам ничего неизвестно,– добавил другой табгарский бек.– Ты посол говоришь, что принёс слово мира, и тут же сам зовёшь нас на войну с Империей Феникса. Как же тебя понимать?

– Вы не так меня поняли, мудрые старейшины,– произнёс Джучибер.– Мы-то как раз не хотим войны. Ни с кем.

– Не верь мой повелитель их словам. Сверху мёд, а под ним яд! – визгливо воскликнул Киях.– Доглядчики они, а не послы, великий каган!

При этих словах шамана табгарские беки заволновались.

– Что ответите, послы? – последнее слово Темябек произнёс с прозвучавшей в его голосе ядовитой издёвкой.

– Я вижу, что некоторые из наших старейшин ищут милости у порога твоей юрты, вождь табгаров,– спокойно ответил Джучибер. Он кивнул на шубу, в которую кутался Темябек.– Сколько они тебе заплатили за то, чтобы мы не вернулись?

Глаза присутствующих оторопело уставились на Джучибера. Белтугай, хотевший что-то сказать, замер от неожиданности, да так и остался сидеть с открытым ртом.

– Так вы всё-таки ведаете про это? – медленно проговорил Темябек.– А я-то, всю прошлую ночь не сомкнул глаз. Всё гадал, почему это наши гости вдруг так заторопились домой? Выходит, что Киях был прав – никакие вы не послы!

– Слушайте беки! – обратился он к присутствующим,– верные люди предупредили меня, что эти двое приедут к нам под видом послов. Они хотели проведать пути в наши кочевья, разузнать наши силы, чтобы потом привести сюда врага! Но духи ветров не оставили нас своей милостью! Ныне обращаюсь я к вам, лучшим людям моего народа – как поступить с коварными доглядчиками!?

– Башку снести обоим и бросить их на съеденье псам,– тут же откликнулся бек-хан Учжуху.

– Верно! – поддержало его несколько голосов.

– Одумайтесь! Только трус может убить гостя! – громко проговорил Белтугай. Теперь он до конца осознал происходящее. По лицу старейшины коттеров катились крупные капли пота, а жёлтые глаза свирепо выкатились. Он торопился высказать всё, сознавая, что иначе будет поздно.– Одумайтесь, ибо небо не оставит безнаказанным такое святотатство! – повторил Белтугай.

Его слова немного охладили пыл присутствующих. Даже у Джучибера появилась какая-то надежда, что всё обойдётся. Но тут в дело вмешался Киях.

– Духи ветров открыли мне, что узнавшие лишнее не должны увидеть родных очагов, иначе народу табгарскому грозит гибель,– произнёс шаман. – А чтобы обычай не нарушался, пусть умрут не здесь, а в степи!

– Смотри, каган и вы нойоны табгаров, как бы не пришлось бы вам потом горько пожалеть об этом! – проговорил Джучибер.

– Ты смеешь угрожать мне в моей собственной юрте!?

Лицо Темябека побагровело от прилившей крови. Между тем, по знаку Кулджина, в юрту бесшумно проникли несколько нукёров из личной охраны Темябека и встали позади обоих послов.

– Так знай, что я-то уж точно не пожалею! – прогремел Темябек.– Бек-хан Учжуху, прошу тебя – поторопись отправить гонцов в Баргу и к Бохорулу. Нет! Езжай сам к этому орхай-менгульскому псу. Ты скажешь ему о том, что мы не будем поддерживать шестипалых. Пусть не боится за свои кочевья. А про послов расскажешь, что они сложили головы от рук ченжеров. Пусть хан Бохорул и беки коттеров знают – послы попали в засаду, когда везли нам слово мира. Все погибли, никто не ушёл.

Белтугай, зарычав, словно раненый зверь, хотел выхватить висевший на поясе боевой нож, но сзади на послов навалились нукёры, прижимая их к крытому коврами полу юрты. С них сорвали боевые пояса и заломили руки.

– Мы отомстили за них и с почётом похоронили послов, павших в неравной битве с врагом, согласно степным обычаям. Высокий курган насыпали над их могилой,– глядя на послов, ставших пленниками, издевательски продолжил табгарский каган.

– Кулджин,– приказал Темябек сыну.– Никто из этих желтоглазых шакалов, что в моём курене, не должен уйти.

Сын кагана коротко кивнул головой, поднялся и быстро направился к выходу. Поправляя пояс с висевшей на нём саблей, он бросил насмешливый взгляд на обоих послов.

Ожидавшие своих нойонов коттеры увидели, как из юрты повелителя табгаров выволокли с заломленными руками обоих послов. Окружённые двумя сотнями отборных табгарских воинов они рванулись вперёд, молча, выхватив сабли и палаши. Их стремительные неуловимые удары смогли проложить им путь к месту, куда поволокли их предводителей. Лучники табгаров, выпустив несколько стрел в коттеров, перестали стрелять, как только из рядов соплеменников раздался вой проклятий. Байрэ, возглавлявший атаку, мгновенно понял, что табгары не решатся стрелять в тесноте куреня, где умение стрелков бесполезно, и им предстоит бой грудь в грудь.

Байрэ видел, как натужно, с хрустом ломая собственное тело, рванулся Белтугай, ударив ногой одного из схвативших Джучибера. Воин, державший заломленную руку нойона, рухнул со сломанными рёбрами. От двух других Джучибер освободился сам, лягнув одного в коленную чашечку и ударив по горлу другого.

Нанося страшные удары направо и налево, Байрэ с оставшимися нукёрами пробился к Джучиберу. Часть табгаров решила, что те хотят прорваться к их кагану и отхлынули к входу в большую юрту, стремясь защитить жизнь своего вождя.

– Уходи,– прохрипел старый багатур, мотнув головой на коней, которые беспокойно плясали у коновязи, напуганные лязгом стали и резким запахом крови. Четверо дахиранов орудуя клыками и копытами, не подпускали к себе табгаров. Один из воинов уже валялся с пробитым тяжёлым копытом черепом, другой зажимал плечо с рваной раной от клыков дахирана.

Джучибер с частью воинов рванулся к лошадям, стоявшим у коновязи. Байрэ с оставшимися нукёрами отчаянно рубился, прикрывая отход. Но табгаров было слишком много, и коттеры по одному падали сражённые ударами палашей и копий врагов.

Семеро коттеров и орхаев вскочив на коней, помчались между юртами, топча и сбивая встречных табгаров. Из-за одной из юрт наперерез им с визгом вылетел десяток всадников. Отчаянная сшибка, продолжавшаяся несколько мгновений, стоила жизни одному орхаю и семерым табгарам. У последних юрт куреня караульные попытались задержать беглецов, но Джучибер прорубился, потеряв ещё одного товарища.

Пятеро израненных коттеров вырвались в степь. Оглянувшись, Джучибер заметил, как из куреня в погоню за ними выскочили всадники. Подгоняя коней, беглецы старались уйти как можно дальше. Если сейчас им удастся оторваться, то существовала слабая надежда затеряться в степи.

Перевалив через гребень степного увала, двое коттеров стали отставать от товарищей.

– Удачи вам! – крикнул один из них, поворачивая коня. Второй молча сделал то же, и оба направились вдоль гребня. Через некоторое время до Джучибера и его спутников донеслись отдалённые крики, лязг стали и ржание коней.

Несмотря на задержку, погоня неотвратимо настигала коттеров. Остановившись на ближайшем гребне, Джучибер обернулся и оглядел преследователей. Пока что восемнадцать против трёх, но скоро начнётся большая облава, и тогда им не уйти.

Кони беглецов спотыкались, когда впереди встал стеной камыш, а в просветах сверкнула вода степного озера, расположенного между двумя пологими сопками. Коттеры направились к зарослям ракитника, росшего по берегам небольшого ручейка, впадающего в озеро. Раскидистая листва редких деревьев и кусты смогли бы послужить хоть какой-нибудь защитой от стрел. Джучибер с обоими воинами укрылся среди ракитника, понимая, что если не удастся перебить преследователей, то их обложат словно кабанов.

Готовясь к бою, проверяли оружие, затягивали ослабевшие ремни доспехов. Джучибер на мгновение пожалел, что на нём не его надёжный юшман, а только лёгкий куяк. Вместо шлема он обмотал голову оторванным рукавом халата. Хоть какая-то защита. У них не было ни щитов, ни пик, только палаши, да два лука захваченные у табгаров.

Сзади раздался приближающийся топот погони. Табгары пустив в полный мах коней, вырвались из-за холмистого гребня. Не сразу увидев беглецов, они стали придерживать разгорячённых коней. Тут же две стрелы, выпущенные с расстояния в сорок конских махов, выбили из сёдел двух крайних левых всадников. Мгновенно развернувшись, табгары устремились на беглецов. Прежде, чем они достигли противника, ещё один всадник вывалился из седла, а под другим вздыбился и рухнул конь. Остальные, неистово визжа, докатились до кустов, где их встретили палаши троих коттеров.

Джучибер размахивая палашом, крутился в седле волчком. Вот когда он вспомнил навыки, некогда переданные ему наставником Хучударом. Иногда его сознание не успевало за обученным телом, инстинктивно уклоняющимся от ударов и наносящим ответные. Враги, окружившие его, наскакивали на него со всех сторон. Одну петлю от брошенного аркана он разрубил на лету, от второй уклонился. Один из табгаров изловчился ударить его копьём. Джучибер лишь в последний момент сумел рубануть по древку, напрочь отсекая блестящее жало. Сабля одного из табгаров скользнула по левому плечу, оставив длинную рану. Отбив удар Джучибер, вместе с выдохом, резко выбросил клинок вперёд в лицо противника.

Пятерым из нападавших не повезло – они оказались в пределах досягаемости палашей коттеров, и теперь, обезумевшие от запаха крови кони в свалке топтали их тела копытами. Внезапно из-за спины ближайших противников Джучибера вынырнул всадник в железном шлеме с палашом в руке. Визгливо крича, он трижды пытался достать Джучибера длинным клинком, пока остальные пытались свалить его спутников.

Опрокинув грудью своего коня очередного противника, Джучибер приблизился к табгару. Концом своего палаша он ухитрился достать незащищённую бронёй куяка подмышку противника. Воин выпустил клинок из рук и скособочился в седле, пытаясь достать левой рукой булаву, пристёгнутую к седлу. Отбивая очередной удар, Джучибер сделал отмашку, вниз и назад. Конец его палаша скользнул под латный затыльник шлема и начисто отделил голову от шеи.

Густые кусты мешали табгарам взять трёх беглецов в плотное кольцо. Но вот, воин, бившийся справа от Джучибера, рухнул поражённый стрелой. Срезень с широким наконечником рассёк боевое ожерелье и разорвал ему горло. Почти сразу же Джучибер рассчитался за товарища. Лезвие его палаша отсекло руку стрелка и разрубило шею его коня, застряв в позвоночнике.

Этой задержки хватило, чтобы один из табгаров, изловчившись, нанёс скользящий удар Джучиберу по голове. Молодой нойон, изогнувшись, замер, а потом вывалился из седла, ломая хилые ветки кустов своим телом. Зелень листьев приблизилась к его глазам, и в следующее мгновение мир провалился во тьму. Он уже не чувствовал, как сверху на него свалилось мёртвое тело ударившего его табгара.

Глава 17

Всепроникающая боль вырвала из беспамятства Джучибера, заставив понять, что он ещё не попал в небесные чертоги Рыси-Прародительницы. В глазах стоял багровый туман, сквозь который пробивались какие-то образы. Видения наплывали друг на друга. Вот перед ним возникло лицо его старшего брата Бегтера в ханской шапке с соколиным пером. Вот он увидел своего отца, хана Хайдара, у которого почему-то были обе ноги.

Наползающая чернота беспамятства затягивала его в себя с головой, словно прожорливый омут на Челенгре. И всё снова исчезало затянутое багровым туманом. Потом наплывала новая вереница видений, и каждый раз, она заканчивалась вязкой, как болотная жижа чернотой с багровыми сполохами, куда проваливалось сознание.

Джучибер собрал все свои силы и дёрнулся, доказывая самому себе, что он ещё жив и может бороться за свою жизнь. Он ощутил, как нечто душившее будто свалилось с него, и дышать стало легче, и почувствовал, как редкие капли дождя смывали холодную липкую грязь с его лица.

Он с трудом разлепил веки. Прямо перед лицом маячила чья-то безжизненно свисавшая сверху рука с посиневшими ногтями. На животе лежала голова мертвеца, с разбитым всмятку страшным ударом булавы лицом. Казалось, что тот обнимает Джучибера за пояс. Рядом лежало ещё чьё-то холодное тело.

Джучибер сразу вспомнил всё произошедшее с ним и его товарищами. На миг ему стало тоскливо и страшно, но тяга и любовь к жизни, жившие в глубине его души задавили слабые чувства. Он попробовал пошевелиться. Под руками он ощутил густую липкую кровь, которой щедро была напитана земля. Сухой горячечный жар опалил его изнутри. Тело отозвалось на его неуклюжие потуги болью и слабостью. Казалось, что мёртвые тела, крепко прижавшие его к земле, не хотели отпускать от себя.

Джучибер хотел крикнуть, или позвать на помощь, но, вспомнив о табгарах, подавил в себе крик, с усилием стиснув зубы. Напрягая слух, он вслушивался в окружающие его звуки. Тишину нарушали лишь редкие равномерные удары капель дождя, да шелест листвы. Ни людских голосов, ни ржания лошадей не было слышно.

Превозмогая боль и слабость, он упёрся локтями в землю, и попытался вытащить ноги из-под навалившегося на него трупа. Усилие вызвало в голове такую режущую острую боль, что он надолго застыл без движения, опасаясь снова впасть в забытье. Ноги слегка поддались, и он постепенно, соразмеряя с усилиями каждое своё движение, начал выбираться из-под мертвецов.

Редкий дождь прекратился и пробившийся из-за туч луч закатного солнца пал на замызганное грязью и кровью лицо Джучибера. Когда он выбрался из-под трупов, то долго лежал с закрытыми глазами. Его сердце глухо колотилось, губы спеклись от внутреннего жара, а язык распух. Он осторожно повернул голову и ощупал её. Пальцы коснулись волос, слипшихся от крови. Когда он чуть нажал на затылок, то всё его тело до самых ступней ног пронзила жестокая боль.

Подождав, когда она пройдёт, он медленно приподнялся и сел. Вороны и другие стервятники, прервав своё пиршество, сердито закричали, захлопали крыльями. Несколько птиц взлетели и стали кружиться над полем смерти. Их тени проносились, словно души мертвецов, которые были раскиданы по притоптанной траве, наваленные бесформенными кучами.

Хватаясь руками за трупы, Джучибер медленно поднялся на ноги. К его удивлению, стоять ему было не так уж и трудно. Он попробовал идти, осторожно передвигая то одну, то другую ногу, и стараясь не делать резких движений. Раскачиваясь, словно пьяный, он шёл по лужам загустевшей крови, с трудом переступая через трупы. Джучибер часто останавливался, прислушивался, вглядываясь в застывшие лица погибших, с надеждой, что может быть, ещё кто-то остался жив. Но вокруг него были только мёртвые тела людей и неподвижные туши коней.

Джучибер неторопливо оглядел себя. Халат был весь пропитан кровью, а кожаный куяк одетый поверх него был изрублен во многих местах. Вместе с кровью на него налипли большие комья грязи. Джучибер скинул доспех и повёл плечами, чувствуя облегчение. Одна из пряжек боевого пояса была погнута ударом лошадиного копыта. Ножны, подвешенные к нему, были пусты. Клинок, наверное, лежит где-то под мертвецами. Надо бы достать его, но сейчас, у него на это не хватит сил.

Боевой пояс с ножнами давил своей тяжестью и Джучибер отстегнул его. Потом он начал переворачивать трупы, чтобы добраться до своего оружия. Достав клинок, он, опираясь на него, сделал несколько неуверенных шагов и уселся на труп лошади. Рядом с ней лежал тот табгар с разбитым ударом булавы лицом.

Джучибер вспомнил об отцовском обереге из льдистого серебра, висящем у него на груди. Пошарив рукой за пазухой, он достал его и приложил к голове. Прикосновение холодного металла на какое-то мгновение уняло боль. Мутная дымка, застилающая глаза, рассеялась. Из-за чего-то вдруг вспомнилось обещание, данное им умирающему отцу. Он должен сохранить единство улуса и довершить начатое его старшим братом. Мысли о том, что он рано или поздно всё-таки будет ханом коттеров, что он нужен своим людям, подстегнула его волю.

Неверными трясущимися руками Джучибер снял с убитого табгара его пояс и закрепил палаш за спиной. Приспособив обломок копья в качестве костыля, он побрёл в сторону озерка. Джучиберу казалось, что ему только стоит напиться воды, и к нему возвратятся все силы, боль уймётся, и голова снова станет свежей и лёгкой.

Он шёл, ощущая давящую тяжесть палаша за спиной, медленно переставляя ноги. Жажда становилась всё более нестерпимой, и ни о чём другом, он не мог думать, кроме как о воде. Прохладной чистой воде, текущей с сопок среди камней. Его посетила глупая мысль – зачем так много воды утекает напрасно.

Ноги отказывались держать его. Тогда он встал на колени и медленно пополз к воде. Наконец, Джучибер добрался до озерка. Он лёг грудью на грязный, испещрённый крестиками птичьих следов бережок и окунул лицо в мутную воду. Она оказалась солоноватой на вкус. Сделав несколько глотков, Джучибер сплюнул. Пить захотелось ещё больше.

Он приподнялся, и у него сильно закружилась голова. Не будь у него обломка копья, заменявшего ему костыль, он бы упал. Страшным усилием воли он справился с собой и двинулся дальше. Перед ним один за другим вставали гребни степных увалов, поросшие ковылём. Самый малый подъём давался Джучиберу с великим трудом, но он знал, что должен идти. Ноги скользили по траве, он всё чаще спотыкался и падал, и всё дольше приникал к тёплой земле.

Солнце закатилось, из лощин потекли сумерки, заключая в свои объятья степь. Взобравшись на очередной гребень, Джучибер зацепился ногой о лежащий на его пути камень. Он упал лицом вниз и не смог подняться. Уставшее бороться тело просто отказалось повиноваться. Его последней мыслью была мысль о смерти, как об избавлении от мук, которые несла с собой жизнь.

Ночная прохлада вернула его к жизни. В седых порослях харганы шуршал ночной ветер. Недалеко от него пролаял корсак, крякнув и хлопнув крыльями, поднялся в небо селезень. Протянув руку, он нащупал обломок копья, который заменял ему костыль, поднялся и побрёл на утиный кряк.

Джучибер прошёл совсем немного, и перед ним, в свете луны серебристо блеснула излучина небольшой речки. Свет звёзд отражался на ряби воды. Он ползком спустился по отлогому берегу. Большими, жадными глотками пил чистую воду, остужая внутренний жар. Потом он растянулся на влажном песке и почти сразу же заснул.

Утром проснулся от охватившего его озноба. Едва сумел подняться на ноги. Голова кружилась, а руки и ноги дрожали противной дрожью. Живот свело от внезапно появившегося чувства голода. Встав на колени, он пробовал жевать траву, но она была сухой и жёсткой, словно грива боевого дахирана.

В голове предательски мелькнула лукавая мыслишка, что ему, как и всем не уйти от смерти, и что ему лучше бы уж умереть, там, рядом со своими воинами, чем вот так медленно издыхать от слабости и бессилия. Но, продолжая думать об этом, он всё же выбрался на берег и побрёл вниз по течению. Обогнув заросли тальника, он вышел на тропу, пробитую зверьём вдоль берега, и остановился.

На земле были видны чёткие отпечатки конских копыт. Там, где есть кони, то, значит, есть люди. Джучибер медленно пошёл по следу. За низким увалом на широкой луговине он увидел пасущуюся лошадь. Она медленно передвигалась, неторопливо перебирая ногами, пощипывая сочную траву возле берега.

Он огляделся, людей возле неё не было. Видимо она отбилась от табуна. Отстегнув ножны, Джучибер снял с себя ремень, сделал петлю и пошатываясь направился к лошади. Это была старая, но видимо сохранившая былую прыть, кобылица. Учуяв его, она подняла голову, посмотрела своими влажными глазами, и не спеша, пошла прочь. Джучибер медленно ковылял за нею, пока не выбился из сил.

Упав, он немного полежал, и, отдохнув, снова двинулся к лошади. Кобылица понемногу привыкала к нему, подпуская его всё ближе, но в руки не давалась. Наконец, словно сжалившись над ним, лошадь подпустила его к себе.

Ослабев от усилий, Джучибер приник к живому тёплому боку кобылицы. Держась за жёсткую гриву, он слушал, как она дышит, и как стучит её сердце. Это была жизнь, говорившая, что нужно жить несмотря ни на что. Кобыла вздохнула так, словно была человеком и, обернув свою крупную голову, поглядела на него.

Он разулся и сплёл из шнуровки сапог уздечку и взобрался на спину лошади. Уж теперь-то он не умрёт. Конечно, он в любой момент может нарваться на табгаров – слабый и обессиленный он будет лёгкой добычей. Но сейчас, его куда больше волновал вопрос о том, где можно раздобыть еды, поскольку вот уже третий день у него не было ни крошки во рту. Джучибер решил ехать на полдень, рассудив, что табгары меньше всего будут искать его там. Путь на полночь или на закат был для него отрезан.

С одной стороны, уезжать от речки было безрассудством, что могло стоить ему жизни. Но с другой. Где как не у воды он может встретить людей, а люди здесь принадлежали только к одному племени – табгарам. Он решительно ударил кобылу пятками в бок, направляя её прочь от речки.

Довольно широкая каменистая гоби, лежащая перед ним, давала ему возможность не оставить следов. Даже сейчас, израненный и ослабевший от голода, Джучибер не боялся пустыни. Детство и отрочество, проведённые им в лишениях и скитаниях закалили его.

Солнце постепенно клонилось к закату. Сумерки наступали здесь очень быстро. Ночь проглатывала последний солнечный луч и тут же закрывала необъятные просторы степи тьмой, щедро рассыпая на небе пригоршни сверкающих звёзд. Земля быстро отдавала тепло, и с наступлением ночи приходил холод.

Осмотрев окрестности, Джучибер остановил коня и спешился у сухих кустиков эфедры. Сиреневые тени сменялись тёмно-серыми. Несмотря на то, что ночью наступал холод, он не стал разводить костра. К тому же он боялся, что вид огня снова напомнит ему о еде. В конце концов, воин должен уметь переносить голод, холод и другие трудности своего существования, иначе его жизнь не стоит и рваной собачьей шкуры. С мыслью об этом Джучибер завернулся в свой халат и улёгся спать на голой земле.

Он проснулся на рассвете. Его изорванный халат был влажным от выпавшей за ночь росы. Жажда подняла Джучибера на ноги. Найдя плоский камень, он принялся слизывать с него выступившую росу, но это не принесло ему облегчения. Он понимал, что ему нельзя здесь надолго задерживаться. Нужно найти воду и пищу. Недолго раздумывая, Джучибер затянул пояс на халате и с трудом поднялся в седло. Конь лишь покосился большим чёрным глазом на своего седока, когда тот, шатаясь, подобрал поводья.

Кобыла шла, выбирая путь больше самостоятельно чем, полагаясь на своего измученного седока. Джучибер лишь изредка приподнимал голову, окидывая мутным взглядом окружающее его пространство, и снова обессилено склонял лицо к жёсткой лошадиной гриве. Испытывая жажду не меньшую чем человек, она отыскала небольшую, местами почти совсем обмелевшую, речушку, укрытую невысокими скалистыми сопками от иссушающих лучей солнца.

Прозрачная холодная вода оживила и лошадь, и человека. Напившись, Джучибер попытался оглядеться вокруг. Сначала он подумал, что он сделал крюк и вернулся обратно. При его состоянии это было неудивительно, но потом понял, что это не так.

Некоторое время Джучибер ехал вдоль извилистого берега, покрытого низким чахлым кустарником. За одним из поворотов, где росло несколько ив, он обнаружил на речке небольшой омут. Пошарив в одном из кармашков пояса, Джучибер нашёл запасную тетиву для лука, из которой решил сделать лесу для ловли рыбы.

Присев на корточки, он привязал к самодельной леске небольшой голыш, который должен был послужить грузилом. В качестве наживки Джучибер нанизал жухлый лист. Затем, раскрутив леску над головой, Джучибер забросил конец в воду. Утяжелённый крючок плюхнулся почти на самой середине речки, потянув за собой остальную леску. Джучибер, борясь с головокружением, стал медленно выбирать лесу, наматывая её на локоть и подтягивая крючок к берегу.

Его ждало разочарование – крючок вернулся пустым. В волнении Джучибер повторил бросок. На этот раз он выбрал лишь несколько локтей, когда леса резко и туго натянулась. Круговым движением он захлестнул леску петлёй вокруг кисти руки. Натянутая словно тетива боевого лука леска начала дёргаться так сильно, что врезалась в руку. Собравшись силами, он медленно и осторожно стал подтягивать лесу к берегу.

У самой поверхности воды что-то забурлило и заходило кругами, и Джучибер успел заметить промелькнувшую зеленоватую спину большой щуки. У него перехватило дыхание, а в глазах засверкал огонёк возбуждения, которое заставило его на время забыть о ранах и голоде. Вытащенная из глубины на мелководье рыба стремительно бросалась из стороны в сторону и, сильно дёрнув лесу, чуть не сбила Джучибера с ног. Опасаясь, что несмотря на всю её крепость, тетива может лопнуть, он перестал тянуть. Джучибер обвязал лесу вокруг ствола ивы, растущей на берегу, а затем, прыгнул или вернее, скатился в речку.

Он плюхнулся в воду рядом со щукой, которая яростно заметалась по сторонам, взбивая хвостом целые каскады брызг. Леса гудела от напряжения и, наконец, внезапно лопнула, но он был уже готов к этому. Обе руки Джучибера уже крепко вцепились в жабры рыбы.

Метавшаяся щука опрокинула ослабевшего от голода и ран человека на спину, но тот продолжал висеть на ней, лишь ещё крепче вцепившись за жабры. Джучибер старался вытащить свою добычу на мелкое место. Внезапно его правая рука сорвалась и выпустила рыбу.

Отчаяние бросило Джучибера вперед, и хвост рыбы больно ударил его по лицу. Но он отреагировал с молниеносной быстротой, которая была заложена Прародительницей в любом коттере. Он словно кот мёртвой хваткой вцепился зубами в хвост рыбы и повис на нём, всё крепче сжимая челюсти.

Некоторое время спустя промокший и дрожащий от холода и возбуждения Джучибер выволок свою добычу на мелководье. Пошарив вокруг себя свободной рукой, он нащупал увесистый речной голыш и двумя, казавшимися ему сильными, ударами завершил борьбу. Затем, он вытянул щуку на берег и только тогда смог чуть передохнуть.

Джучибер, окрылённый успехом, с трудом подтащил добычу к кустам, где можно было развести костёр. Он был так доволен своей победой, что совсем забыл о своих ранах. Ему удалось собрать несколько сухих веток, чтобы разжечь костёр. Но сделать это он так и не смог, ибо силы, потраченные им на борьбу с рыбой, оставили его. Некоторое время он беспомощно лежал на песке, глядя на выпученные белёсые глаза щуки. Всё, что ему удалось,– так это отрезать несколько кусков сырой рыбы и прожевать их, прежде чем слабость вновь одолела его.

Хриплое карканье и крик чаек вырвали Джучибера из забытья. Несколько птиц громко кричали и дрались возле добытой им щуки, которая была уже наполовину расклёвана. Увидев, что он пошевелился, они отскочили в сторону.

Джучибер отмахнул ножом пару небольших кусков рыбьего мяса и, преодолевая отвращение, принялся жевать. Ведь каждый съеденный им кусок означал не только жизнь, но и возвращение сил. А силы ему ещё понадобятся, ибо сейчас ему впервые пришли на ум мысли о мести. Он выживет назло Темябеку и тем, кто купил его голову. Да и не только выживет, но вернётся и отомстит.

Глава 18

Каган Темябек был озлоблен страшным побоищем, которое учинили Байрэ и его нукёры. Более сотни его лучших воинов были убиты или получили тяжёлые раны. Площадь перед его юртой и вся середина ставки были залиты кровью и завалены трупами. Лицо владыки табгаров не то, чтобы побагровело – оно почернело от охватившей его ярости.

Известие о том, что Джучиберу и нескольким коттерам удалось ускользнуть из куреня, привело Темябека в неописуемое бешенство. Сначала он потерял дар речи, а затем вызвал Кулджина к себе и, не стесняясь окружающих, стал бить сына по щекам и плевать в лицо. Беки старались не смотреть на происходящее. Они сидели, уперев глаза в пол. Даже всемогущий Киях, не стал заступаться за сына кагана. Сейчас хитрый шаман старался держаться подальше от бушующего гнева повелителя.

– Убирайся! – бешено заревел Темябек.– И не показывайся мне на глаза до тех пор, пока не привезёшь мне голову хайдарова выкормыша!

Опозоренный Кулджин побитым щенком выкатился из юрты отца. Улучив момент, следом за ним из юрты кагана улизнул и Киях. Шаман ободрил молодого бека:

– Не время впадать в отчаяние. След ещё свеж. Докажи всем, что ты воин, а не помёт шакала. Сам скачи в угон за беглецами, а братья твои пусть объедут все курени и стойбища.

Тот встрепенулся, словно охотничий сокол. Шаман говорил дело. Разве он девка, чтобы раскисать от неудачи. Он докажет, что он мужчина, и отец ещё пожалеет, что так обошёлся с ним. Махнув рукой стоящим неподалёку нукёрам, Кулджин рванулся к коновязи. Вскоре сын Темябека во главе трёх сотен всадников понёсся в погоню за Джучибером и его людьми. Младшие братья Кулджина поскакали подымать воинов из близлежащих куреней.

Табгары, словно на облавной охоте, широкой лавой рассыпались по степи. Отряды прочёсывали балки, овраги, лощины и все мало-мальски годные для укрытия места. По следам лошадей табгары добрались до степного озерка, где Джучибер с двумя своими товарищами бился с преследователями. К вечеру небо, как назло, затянули низкие свинцовые тучи, и стало быстро смеркаться.

Один из табгаров заметил следы копыт, уходящие на закатную сторону. Судя по всему, это был одинокий всадник, уцелевший в яростной схватке, что разыгралась у озера. Кулджин и его воины не стали осматривать побоище. Они спешили, ибо у них не было времени взять с собой заводных лошадей. Если начнётся дождь, то он может смыть все следы, и тогда ищи ветра в поле. Следовало торопиться за уцелевшим коттером, а мертвецы и так никуда не денутся.

Беглеца настигли на следующий день. Ослабевший от полученных ран, он из последних сил держался на лошади. Петля аркана вырвала его из седла и сбросила наземь. Воины приволокли пленника к Кулджину. Один из табгаров взяв бурдюк воды, смыл с лица коттера кровь и грязь. Сын кагана взглянул на захваченного пленника.

– У-у, тупые бараны,– раздосадовано бросил Кулджин,– разве вы не видите? Это не коттерский бек, а простой нукёр!

Он точно знал, что одним из тех, кто сумел вырваться из Той-Тувэ, был Джучибер, но его тело так и не нашли. Кулджин задумался. Неужели всё это время он шёл по ложному следу?

– Вот что,– обратился он к своим сотникам,– будем считать их по головам. Пошлите кого-нибудь к озеру, где мы были вчера. Пусть они там всё хорошенько осмотрят, отрубят головы коттерским шакалам и привезут мне. А мы пока продолжим охоту…

– А что делать с этим?

Вместо ответа Кулджин выхватил кривой меч и наотмашь рубанул пленника. Голова убитого с глухим стуком покатилась по земле.

Два десятка всадников, выполняя полученный приказ, направились назад к озеру. Табгары не торопились, кони и так устали от бесконечной скачки. Будь Кулджин поопытнее, то постарался бы взять с собой заводных лошадей, но уж очень они торопились. Да и самих наездников утомила погоня.

Прибыв на место вчерашней схватки, табгары обшарили все девятнадцать трупов. Труп одного из коттеров они нашли сразу. Из остальных лишь два тела вызвали у них подозрения. У одного ударом боевой булавы было размозжено лицо, а возле второго лежал боевой пояс с серебряными бляхами, который не мог принадлежать простому воину. Хотя, судя по сапогам и одежде, и тот и другой были табгарами. Воины заспорили между собой. Кто из них, кто? Спор прекратил один из пожилых воинов.

– Смотрите,– он указал на один из трупов,– на этом, с разбитым лицом нет, не то, что пояса, но даже ремня. Скорее всего, вот этот,– он указал на второй труп,– ухватил его пояс в доказательство своей победы, но его убили. Видимо хотел получить награду, иначе не стал бы делать этого во время боя.

– Тогда же почему они так странно лежали? – спросил один из десятников.

– Корсаки,– кратко ответил воин.– Когда мы подъезжали сюда, то было слышно, как они лают где-то рядом. А трупы они не тронули, потому что мы их вспугнули. И вчера, и сегодня.

– Тогда, где же следы корсаков? – не унимался дотошный табгар.

– Ночью же был дождь,– второй десятник с презрением поглядел на первого. Его раздражал бесполезный спор. По его мнению, нужно было отрубить головы обоим трупам и отвезти к Кулджину. Пусть сам разбирается с ними, а они не падальщики.

– Ладно,– решил первый из десятников.– Отрезайте голову этого – с разбитой рожей. Да ещё возьмём его пояс. Остальных закопаем здесь.

Придя к согласию, табгары дружно принялись за работу. В общую на всех могилу каждому положили лук с десятком стрел, огниво, нож, по куску лепёшки и сухого хурута, один котелок на всех. Вскоре на берегу степного озерца вырос невысокий холмик, обложенный камнями. Прежде, чем отправиться в путь, воины помолились духам предков, прося принять души павших на небо.

Пересчитав головы и трупы коттеров, Кулджин был доволен. Теперь он с честью мог предстать перед отцом. Никто из беглецов, сумевших вырваться из Той-Тувэ, не ушёл. Возвратившись назад в ставку кагана, он направился прямиком к юрте отца. Двое нукёров несли следом два кожаных мешка с отрубленными головами.

Судя по тому, что у коновязей не стояло обычное множество лошадей, беки разъехались по своим куреням. Откинув входной полог, Кулджин вошёл в юрту. Там он застал Кияха, перед которым на маленьком коврике были разбросаны гадальные кости. Шаман сидел на свежеободранной лошадиной шкуре, от которой исходил стойкий запах крови, распространявшийся на всю юрту. В двух шагах от него, вслушиваясь в невнятное бормотание, у очага сидел Темябек. Нынче каган немного поостыл после вчерашнего приступа бешенства.

– Я исполнил твоё повеление,– поклонился отцу Кулджин,– головы беглецов у порога твоей юрты!

– Заройте где-нибудь эту падаль…– махнул рукой Темябек и отвернулся к шаману.

– Не надо,– прошипел голос Кияха.– Прикажи, чтобы их передали моему слуге. Он знает, что делать…

Отдав нужное распоряжение, Кулджин хотел было удалиться, но, перехватив направленный на него пристальный взгляд шамана, остался стоять у входа. Некоторое время он переминался с ноги на ногу, однако, видя, что отец не обращает на него никакого внимания, уселся возле боковой стены. Каган табгаров был мрачнее тучи.

– После всего, что здесь произошло, половина моих беков не хотят воевать с желтоглазыми. Они боятся гнева небес. Болтают, что им была дарована священная ярость на тех, кто нарушил обычай предков и подъял руку на послов. А всё ты! – с внезапной яростью, выкрикнул Темябек, ткнув пальцем в закончившего бормотать Кияха.– Всё твои советы!

– Пусть повелитель не беспокоится,– поклонился шаман. Его голос был спокоен и ровен, как ни в чём не бывало.– Духи ветров говорили со мной. Твои воины столкнулись не со священной яростью, но с одержимостью злых духов. Прошлой ночью мне было видение. Нужно принести искупительные жертвы и провести обряд очищения. Это успокоит умы и укрепит малодушных.

– Хорошо. А как быть с тем, что Бохорул и коттеры могут узнать, как погибло их посольство? Прикажешь перебить весь курень?

– А никак,– ответил шаман.– Посуди сам, мой повелитель. Бек-хан Учжуху со старейшинами уже на пути к Бохорулу. Вряд ли известия обо всём случившемся смогут его обогнать. Если же они и достигнут слуха хана орхай-менгулов, то будет уже поздно.

– Поздно для чего?

– Бохорул и беки коттеров, услышав, что ченжеры перебили их посольство, обязательно захотят отомстить. Они не утерпят и двинут своих грозных багатуров на земли империи. Если шестипалые их разобьют, то тогда ты можешь поднять свою непобедимую рать и легко захватить кочевья своих давних врагов. Так мы сможем доказать, что являемся верными союзниками империи.

– Ну, а если Бохорул победит ченжеров? Что тогда?

– Вряд ли коттеры и орхай-менгулы смогут одолеть шестипалых. Им это не под силу. Но даже если небо ниспошлёт им удачу, то после победы они не станут сильнее. К тому же многие из коттерских беков не захотят идти под тяжёлую руку Бохорула. Эта шуба, что ты получил от них и судьба сына Хайдара, тому в подтверждение…

– Думаешь, что они склонят голову передо мною?

– Не знаю,– скривил губы Киях,– но они были бы неплохими данниками…

– Ты считаешь, что это возможно после того, как я пролил кровь их послов? – Темябек хрипло засмеялся.– Общаясь с духами, ты, наверное, забыл, что такое кровная месть?! А?

– Нет, мой повелитель. Месть местью, но ведь это не ты хотел смерти послов. Рассуди сам. Ты лишь исполнил просимое, а значит, гнев неба падёт на головы тех, кто желал им погибели…

– Это верно,– согласился Темябек. Доводы, приведённые шаманом, немного успокоили кагана.– Но скажи, как этот Джучибер догадался, обо всём… Или его тоже предупредили духи ветров?

– Духи тут не причём,– теперь настала очередь Кияха нахмуриться.– Скорее всего, в твоём курене у кого-то слишком длинный язык.

Темябек и шаман одновременно посмотрели на сидящего в стороне Кулджина. Тот невольно съежился под их взглядами.

– Н-нет, нет,– замотал головой сын кагана. От страха у него на лице проступили капли пота.

– Это не он,– проговорил Киях, отводя свой пронзительный взгляд в сторону.

– Учжуху?

– Вряд ли. Ему это не выгодно, да и если бы это был он, то не поехал бы твоим послом к Бохорулу. Посуди сам: выйди всё наружу – и ему не сносить головы. Хан орхай-менгулов сварит его в кипятке живьём. Нет, это кто-то другой. Жалко, что не удалось никого из них взять живым. Можно было бы хорошенько порасспросить…

При этих словах шамана Кулджин вторично покрылся холодным потом. Он вспомнил, про раненного беглеца, которому в порыве ярости снёс голову. Кулджин тут же постарался отогнать от себя эти мысли. Кто знает, может быть, Киях может читать в головах у людей?

Тем временем, Темябек тоже размышлял над словами Кияха, мысленно перебирая имена своих беков и старейшин. Выходило, что шаман прав. Ни Кулджин, ни Учжуху, не стали бы выдавать их замысел коттерам. А о том, что привёз тайный гонец, знали только они четверо. Больше никто.

– Вспомнил,– вдруг произнёс Кулджин.– Один из моих нукёров рассказывал, что накануне ночью, когда он вышел из юрты по малой нужде, видел, как один из тайгетских караванщиков околачивался возле юрты послов.

– Тайгет, говоришь…– прошипел Киях. В тёмных глазах шамана появился злой огонёк. Несколько дней назад он почувствовал чью-то слабенькую волшбу, но не придал ей значения. Киях думал, что кто-то из его местных собратьев камлает над больным, борясь с духом болезни. Он ещё подивился тому, что тот набрался решимости призвать духов поблизости от его юрты.

– Да,– кивнул Кулджин,– мой человек ещё удивился тому. Мол, что тот делает так поздно в нашем курене.

– Тайгеты исконные враги ченжеров. Коттеры и орхай-менгулы тоже враги им…– шаман поднял палец.– Враг моего врага – мой друг! Вспомните, что шестипалые впервые пришли в наши степи, когда коттеры укрыли у себя бежавших от них тайгетов.

– Думаешь, они снюхались, и тайгетский торгаш предупредил Джучибера? – недоверчиво спросил Темябек.– Да откуда он мог прознать об этом?

– У меня среди шестипалых есть свои друзья, мой повелитель, иначе мы бы не знали, что творится в Ченжере. Так вот, они предупреждали меня, что среди тайгетов встречаются очень опасные колдуны. Говорят, они могут проведать невысказанные думы человека. Один из них, по имени Кендаг, до сих пор рыскает на свободе. За его голову ченжеры готовы отдать столько золота, сколько она весит. До меня доходили слухи, что в последний раз его видели в кочевьях цакхаров Гихека. Я вот теперь думаю – не он ли побывал в нашем стане?

– Караван ушёл четыре дня назад,– проговорил Темябек.– Если воины возьмут с собой двух заводных коней, то их можно догнать. Каким бы сильным колдуном он не был, ему не устоять против тысячи багатуров…

– В том, что твои воины, догонят тайгетских торговцев, я нисколько не сомневаюсь,– Киях теребил свою узкую бороду.– Вот только застанут ли они там этого Кендага? Он хитёр как лисица и изворотлив как уж.

– Тогда как нам поступить?

– А лучше всего поступить так! – решительно произнёс шаман.– Пошлём гонца к ченжерам. Предупредим их о тайгетском колдуне, да заодно, известим о слухе, что будто бы коттеры и орхай-менгулы собираются пощипать земли империи.

– Ты хочешь, чтобы шестипалые встретили Бохорула и его свору во всеоружии и потрепали его?! – в первый раз за весь день Темябек довольно усмехнулся.– Неплохая мысль.

– Истинно так, мой повелитель.

Шаман хотел ещё что-то сказать, но его прервало появление одного из сотников охраны.

– Повелитель, наши люди, как велено, встретили караван, пришедший из земель шестипалых,– доложил воин.

– Вот как? И где же он?

– К восходу первой звезды они будут у порога твоей юрты, великий каган.

Темябек махнул рукой, давая знак сотнику – свободен. Тот, пятясь и низко кланяясь, удалился.

– Ченжеры держат своё слово,– веско обронил Киях.– Как и было условлено, они прислали оружие.

– Пока держат,– отозвался Темябек, задумчиво поглаживая свою бороду.– Кулджин,– обернулся он к сыну,– возьми три сотни нукёров и поезжай, встреть шестипалых. И ещё. Отправь к бекам гонцов. Пусть скажут, что сегодня вечером в моей юрте будет пир в честь наших новых друзей. Я буду их ждать. Это всё, ступай.

Кулджин вскочил на ноги, поклонился отцу и бросился исполнять приказ. Темябек же вновь обернулся к шаману и гадальным костям.

Глава 19

Одиннадцать лет назад ханом орхай-менгулов был Журхан-сэчен. Человеком по своей природе он был добродушным и справедливым. Врагов своих Журхан-сэчен прощал и больше миловал, чем казнил. Любил устраивать пиры и тешиться скачками и охотой. Среди подвластных ему кочевников его часто называли – Добрый Хан.

Но родной брат хана – Хучар, снедаемый жаждой власти, вместе с несколькими нойонами устроил против него заговор. По его наущению, ханский баурчи отравил своего господина, и на ханское место уселся Хучар. Сыновья Журхан-сэчена возмутились, но сила была не на их стороне. Старший сын был казнён, а младший – Бохорул – бежал сначала к коттерам, а потом к данланам.

Данланы, приютившие Бохорула, когда он стал изгнанником, почитали его за смелость и решительность и в правление бек-хана Бердаина избрали старейшиной. Однажды в курене данланов, выборным главой которого стал Бохорул, появился тайгетский воин по имени Дайсан, бывший предводитель наёмных войск и бежавший из Ченжера после подавления восстания наёмников. Он прибыл с небольшим отрядом коттеров. Данланы недоверчиво отнеслись к тайгету, водившему дружбу с их врагами. Но закон гостеприимства свят. Бохорул принял их, а затем, познакомившись с Дайсаном, вызвался проводить его к хребту Тан-ла, откуда тот намеревался достичь озера Бурхан-Нур, лежащего за пустыней Ками.

Когда они достигли кочевий мелаиров, то нарвались на имперский карательный отряд. Завязался неравный бой, в котором погиб Дайсан и большинство его спутников. Уцелели лишь четверо: нойон коттеров Хайдар, его друг Мутулган, воин из рода гэнигов Байрэ и сам Бохорул. Они сумели отбиться от ченжеров, и завладели имуществом тайгета. Хайдар, подружившийся с Бохорулом, предложил ему своё гостеприимство. Тот согласился.

После смерти своего дяди Бохорул при поддержке данланов и коттеров, вернулся на родину и стал ханом. Бохорул был даровитым человеком – способным, наблюдательным, вдумчивым, честолюбивым, наделённым богатым воображением. Переживания юности и последующие странствия научили его многому.

Покинув, родные кочевья, он встретился с новыми людьми, познакомился с их образом мыслей, что заставило его задуматься над многими недостатками жизненного уклада орхай-менгулов, к которому он с детства привык. Его взгляды отличались широтой и благожелательным отношением к людям. Уже одно то, что он сумел примирить коттеров и данланов, выдавало в нём задатки мудрого правителя.

Со времени прихода к власти замыслы Бохорула не ограничились узкими пределами ханства орхай-менгулов. Заняв место своего покойного отца, он вступил в торговые отношения с племенами, через земли которых проходили торговые караваны из Ченжера и других стран. Вскоре возле Арк-Орды появился постоянный торговый майдан, а сама ставка хана орхай-менгулов заметно расширилась.

С помощью бежавших от преследования ченжеров тайгетских изгнанников, среди которых было немало искусных мастеров, новый хан наладил собственное производство железного оружия и провёл военные преобразования. Он окончательно определил и закрепил места воинов ополчения племени в полках, по тысяче воинов в каждом.

Отныне никто не смел без разрешения покидать свой бунчук, даже ради родичей. Каждый улус ханства должен был выставить воинов в свой полк. Все воины были вооружены, копьями и луком со стрелами. Многие имели булавы и короткие кривые сабли. У каждого был щит, шлем и кожаный панцирь-куяк. Нойоны, сотники и зажиточные багатуры носили юшманы и простые кольчуги.

Бохорул покорил часть окружающих его ханство мелких степных племён, а таких как гэниги и халхиры убедил вступить с ним в союз. Правда, его владычество ни для кого не было обременительным. Он всегда предпочитал переговоры войне. В конце концов, Бохорул объединил под своей властью все степные племена и роды между Хангарскими горами на закате и верховьями Эрдыши на восходе. С полудня земли его ханства ограничивали безводные каменистые гоби.

Сегодня хан орхай-менгулов Бохорул ожидал послов, прибывших от кагана табгаров Темябека. Их путь пролегал через неспокойные кочевья кудунов и каменистые гоби, пока у подножия Халхирского хребта, там, где Эрдыша поворачивает на полночь, их не встретил дальний дозор орхай-менгулов. Весь путь от Той-Тувэ до Арк-Орды, где сейчас расположился Бохорул, занял у табгарских послов девятнадцать дней.

В степях было неспокойно, и виной тому опять были ченжеры. Совместно с теми племенами цакхаров, которые признавали их власть, латная конница имперцев обрушились на мелаиров. Те, кто уцелел от меча ченжеров, ушли на полдень заката, укрывшись в каменистых безводных гоби и ещё дальше – среди отрогов гор Тан-ла. Цакхарский бек-хан Гихек, не подчиняющийся никому и ничему, вышел против них с ратью в несколько тысяч всадников. Но после жестокого и упорного боя, его плохо вооружённые, легкоконные воины были разгромлены, и он также был вынужден откочевать подальше от границ империи, лишь изредка беспокоя своих врагов набегами на пограничные земли.

Цакхарские племена разделились. Часть из них, подобно Гихеку, укрылась среди просторов степей и пустынь. Они промышляли грабежом караванов и кражей коней. Другие, этих было большинство, предпочли заключить договор с Империей Феникса и, откупившись, стать её данниками и союзниками. Они, пользуясь поддержкой ченжеров, стали постепенно продвигаться на полночь, к границам кочевий кудунов и орхай-менгулов, вытесняя дальше на закат последние остатки племён данланов и мелаиров.

Бохорул надеялся, что враг не сможет прийти в его кочевья, расположенные в самом сердце степей. Но за два последних месяца границу стали пересекать не только одиночные семьи, спасающиеся от надвигающейся войны, но и целые курени из кочевий мелаиров, данланов и даже цакхаров. Вот потому-то он собрал в своей ставке не только своих военачальников, но и родовых нойонов коттеров, оставшихся без хана.

Коттеры были нужны Бохорулу. Нужны как воины, ибо их сила и умение воевать, не шли ни в какое сравнение с другими народами, населявшими степные просторы. Даже упорные в битве данланы, чьи копья и сабли остры, а кони не хуже орхай-менгульских, и те уступали коттерам.

Пока был жив его друг хан Хайдар, Бохорул не предпринимал никаких действий в отношении своих воинственных соседей, живущих на полночь от его ханства. Но сейчас, после того как тот умер, всё изменилось. В глубине души хан лелеял надежду подчинить своей власти «детей Рыси». Если бы они оказались под его высокой рукой, то он бесспорно бы стал единовластным владыкой степи, и тогда никто бы не смог противостоять его воле. То, немногое, что он перенял именно от коттеров, позволило возвысить его народ и даже успешно противостоять Империи Феникса.

Сейчас вождь орхай-менгулов восседал на троне, стоявшем на возвышении, укрытом белым войлоком. По левую руку хана сидел его зять нойон Моянчур и нойоны Амбалай с Нарангеном, под началом каждого из которых находился тумен воинов. Справа от Бохорула разместились четыре нойона коттеров, в числе которых был Арвед, которые прибыли в Арк-Орду по просьбе хана орхай-менгулов. Сегодня их пригласили для того, чтобы узнать, какие вести принесли послы кагана табгаров.

Двое караульных, поддерживая входной полог, провели послов войти в просторную, крытую новыми цветными войлоками юрту. Было видно, что табгары действительно торопились. Даже, возглавлявший посольство, бек-хан Учжуху, и тот не переменил халата и не стряхнул дорожную пыль с гутул.

– Владетель улуса гуз-дадов – высокородный бек-хан Учжуху! И старейшины племени табгаров! – громко возвестил нойон-тысячник, которому Бохорул поручил встретить посольство.

Хан смотрел на прибывших долгим немигающим взглядом, на табгарских послов. Он хлопнул в ладоши. Как добрый хозяин, Бохорул обязан был проявить гостеприимство. В юрту скользнул баурчи, за которым следовали трое слуг, неся подносы с едой и питьём. Они бесшумно расставили все на широком низком столике и с поклонами удалились.

– Проходите. Будьте гостями у моего очага,– Бохорул сделал приглашающий жест в сторону столика, на котором стояли чаши с кумысом.

Бек-хан Учжуху выдвинулся вперёд, приложил ладонь к сердцу и поклонился хану и сидящим рядом с ним нойонам. Он снял себя островерхий железный клёпаный шлем, украшенный чёрным конским хвостом, и расстегнул пояс с висевшим на нём боевым ножом.

– Да не оставит вечное небо тебя своими милостями, хан Бохорул. Пусть не оскудеют травой твои пастбища, а табуны и стада будут неисчислимы. Прости, но мы принесли тебе чёрные вести.

Тяжко вздохнув Учжуху умолк. Его взгляд уперся в дорогой, расшитый затейливыми узорами, маверганский ковёр, покрывающий юрту хана. При этих словах, окружавшие Бохорула старейшины и нойоны обоих племён переглянулись между собой.

– Гость в юрте – радость хозяину! – как ни в чём небывало, произнёс Бохорул.– Сначала выпейте кумыса и подкрепитесь с дороги, а дела подождут,– добавил хан орхай-менгулов. Жестом гостеприимного хозяина он обвёл круг рукой, в которой держал чашу с кумысом.

Учжуху и сопровождавшие его старейшины табгаров присели за столик. Бохорул поднял свою чашу повыше и пожелал здоровья и удачи всем присутствующим в его юрте.

– Твоё гостеприимство равно твоему благородству, хан Бохорул,– произнёс Учжуху, вытирая рот и усы рукавом халата.– Благодарим тебя за встречу, но просим извинить нас, ибо наше дело не терпит отлагательства.

– Говори, высокородный бек-хан.

Учжуху поднял лицо к хану и ровным голосом начал рассказывать о судьбе посольства. Иногда он умолкал, с тревогой вглядываясь в непроницаемые лица находившихся здесь коттерских нойонов. Если бы, не их присутствие, то он чувствовал бы себя гораздо уверенней. Те, сохраняя невозмутимый вид, сидели, держа в руках посеребрённые чаши с кумысом, и вслушивались в голос посла.

Арвед, услышав о судьбе посольства Джучибера и Белтугая, разволновался и так крепко стиснул чашу с кумысом, что побелели костяшки пальцев. Внутри у него всё дрожало от возбуждения, но он изо всех сил старался соблюдать хладнокровный вид. Великое небо, неужели задуманное ими с Суджук-нойоном дело удалось? Он невольно скосил глаза на сидящего рядом с ним Кранчара, а потом обежал взглядом лица остальных присутствующих – не заметил бы кто его волнения.

Нойон наянкинов, слушая бек-хана гуз-дадов, наливался тихой яростью, но изредка быстро-быстро пересчитывал пальцы на левой руке, чтобы не давать выход своему гневу. Хан Бохорул чуть наклонился вперёд, сжимая подлокотники трона. Амбалай глядя на табгаров, хмуро улыбался, а Наранген сохранял невозмутимый вид бесстрастного мудреца, потягивая из своей чаши кумыс. Наконец Учжуху умолк, и посреди юрты наступила звенящая от напряжения тишина.

– Мы, благодарим тебя, высокородный владетель улуса гуз-дадов, за то, что в такие смутные времена ты не побоялся донести нам чёрную весть,– произнёс Бохорул, откидываясь на резную спинку трона. Внешне хан был совершенно спокоен, хотя внутри его бушевал огонь бессильного гнева на ченжеров.

– Твои уста принесли не только чёрную весть печали о погибели наших братьев. Это хорошо, что каган Темябек хочет жить с нами в мире. Возможно ли, что он поможет нам против убийц послов?

– На этот счёт у него не было слов,– пожал плечами бек-хан.– Знаю одно: лик Темябека отвернулся от шестипалых убийц.

При этих словах жёлтые глаза Кранчара недовольно замерцали в полумраке юрты, невольно наводя суеверный страх на табгаров, а нойон Наранген услышав ответ Учжуху, скривил губы.

– Когда мы уезжали, то каган ещё находился на кошме болезни,– поспешил добавить один из табгарских старейшин.

Моянчур, самый молодой из нойонов, язвительно усмехнулся, но, перехватив брошенный на него взгляд своего тестя, быстро согнал усмешку с лица и потупил свой взгляд. Но Учжуху всё же успел заметить эту язвительную ухмылку ханского зятя. Он истолковал её по-своему, и холодок страха пробежал по спине бек-хана, а его лицо налилось мертвенной бледностью.

– О, великий хан и в-вы, благородные б-беки! – Учжуху начал немного заикаться от волнения, но взяв в себя в руки, всё же справился с собой.– Я вижу, что некоторые из вас сомневаются в сказанном мною. Мудрый каган Темябек, предупредил меня об этом. Он сказал: «Если властитель орхай-менгулов и его беки не поверят тебе, то отдай то, что мы нашли на месте гибели послов». Прошу тебя хан – пусть принесут наши дорожные хурджины.

Бохорул протянул руку и, взяв плеть, ударил рукоятью по бронзовому диску, висевшему справа позади него. На раздавшийся звонкий звук гонга, в юрту заглянул сотник ханского караула.

– Внимание и повиновение!

– Принеси-ка саквы послов,– кратко приказал Бохорул.

Воин поклонился и тут же исчез за входным пологом. Вскоре он вернулся с тремя объёмными дорожными мешками. По знаку Учжуху, один из табгаров принялся развязывать, затянутые горловины и доставать содержимое.

Перед собравшимися на ковёр легли помятые серебряные бляхи с родовыми знаками с поясов Белтугая и Джучибера, и обломок палаша с рукоятью, принадлежащего Байрэ. Навершие рукояти палаша было украшено головой барса, в глаза которого были вставлены два маленьких синих сапфира. Бохорул сразу узнал её, ведь именно он когда-то вручил этот палаш Байрэ в награду за верную службу. Рядом с ними старейшина выложил три самострельных болта, чьи наконечники были в засохшей крови, и короткий кривой ченжерский меч-чимкан.

– Это оружие, сразившее ваших послов. Мы вынули его из тел павших героев, оставив на нём их священную кровь, дабы родичи могли совершить свою месть,– показал Учжуху на чимкан и короткие толстые стрелы.

Сощурив глаза, нойоны глядели на лежащие перед ними немые свидетельства совершённого преступления. Напряжение повисло в воздухе, заполнив пространство большой просторной юрты, для многих внезапно показавшейся тесной.

– Мы выражаем тебе свою благодарность посол Темябека за то, что ты не побоялся опасного пути, и в это неспокойное время доставил нам, пусть скорбную, но столь важную весть,– нарушил затянувшееся молчание Бохорул.– А сейчас вам нужно отдохнуть после столь дальней дороги. Ступайте. Для вас приготовлена юрта.

Бек-хан Учжуху, как-то виновато улыбаясь, поклонился хану и нойонам. Он развернулся и быстро направился к выходу из юрты. Следом за ним вышли остальные послы.

– Ну, что будем делать, доблестные багатуры? – как можно безразличнее, не обращаясь ни к кому, спросил Бохорул. Про себя хан уже принял решение, но ему было важно услышать мнение не только своих нойонов, но и коттеров.

– Такое злодеяние нельзя оставлять безнаказанным,– натужно произнёс нойон Кранчар.

– Чего медлить,– загорячился Моянчур,– кровь наших братьев вопиет к небу.

– Нойон Моянчур прав! – сказал Амбалай.– Только надо упредить шестипалых. Если они подготовятся к войне, то нам с ними не совладать…

– Да! Чем скорее выступим, тем больше возможности застать их врасплох,– поддержал его нойон Наранген.

– Что же, не мы искали войны,– проговорил Бохорул,– ченжеры сами спешат навстречу своей гибели. Будем собираться, багатуры.

Хан и нойоны обоих племён завели долгий разговор о готовящейся войне. Иногда, то один, то другой из них умолкал, и задумывался, что принесёт им грядущий день.

Глава 20

Спустя три дня весть о гибели посольства коттеров и орхай-менгулов, обгоняя нойонов, возвращающихся из Арк-Орды, докатилась и до Барги. Половина станицы сбежалась на майдан слушать «чёрного» вестника. Многие не верили в произошедшее. Убить посла – такого никогда не бывало! Даже седые старцы, что за ветхостью лет сидели в юртах, грея кости у очагов, не могли припомнить таких злодеяний. Вся Барга и близлежащие курени гудели как потревоженный улей.

Чёрная весть дошла и до опустевшего ханского куреня. Сузге билась и кричала на руках молодого мужа. Ещё бы! И двух месяцев не прошло, как она потеряла и брата, и отца. Лицо молодой хатун почернело от горя, а глаза запали вовнутрь. Несколько раз она теряла сознание, и потому Тунгкер был вынужден дважды призывать на помощь шаманов-целителей.

Нейва пришла к ней, чтобы утешить и разделить общее горе, поразившее их обеих. Она была единственным человеком, которому удалось хоть немного успокоить Сузге. Сама Нейва, оглушённая чёрной вестью, не проронила не слезинки. Её глаза были сухи и горели мрачным огнём. Она не видела Джучибера с того самого дня, как они расстались в юрте её отца, и теперь жестоко корила себя за то, что так и не захотела встретиться с ним.

Нойон Арвед, едва вернувшись из Арк-Орды, тут же поспешил в курень Суджук-нойона. По дороге за ним увязался старейшина Бури. У самого Суджука в юрте сидело несколько человек гостей. Арведу поднесли кумыса, и усадили за стол. Всё с нетерпением ожидали от него подробностей произошедшего, и он, так и не притронувшись к еде, принялся рассказывать о том, что поведали им табгары и бек-хан Учжуху.

– Что и говорить. Для многих это тяжёлая весть,– проговорил, покачивая головой Суджук.– Вон, Кейхат вчера с горя и переживаний так напился архи, что стоять на ногах не мог. Потом его зачем-то понесло на реку. Нынче утром, мальцы рыбачить пошли и нашли его, прибежали в курень, дак уж поздно…

Суджук сокрушённо махнул рукой и многозначительно посмотрел на Арведа. Услышав сказанное, тот едва не выдал себя громким вздохом облегчения. Кейхат мёртв и теперь никто никогда не узнает, кто заплатил Темябеку за голову Джучибера.

Тем временем, нойоны родов и старейшины племени с мрачными лицами съезжались в Баргу на курултай. Прибыл даже нойон бесаудов Пайкан. Кажется, он был единственным, кто откровенно не сожалел о случившемся. Но сейчас старые распри и ссоры между родами были на время забыты, хотя все прибывшие по отношению друг к другу держались насторожено, готовые чуть что схватиться за оружие. Подавляющее большинство было оружно, так словно они спешили не на всеобщее собрание, а прямо в битву.

К удивлению многих на съезд прибыл юный нойон таурменов – Тунгкер. Рядом с ним к месту собрания ехал тысяцкий Мутулган-багатур, за спиной которого маячила мрачная тень Содохая.

– Что здесь нужно сыну таурменского хана? – просил один из коттерских старейшин.

– Нойон Тунгкер муж Сузге-хатун – дочери и единственной наследницы Хайдарова рода, и потому он будет говорить от её имени,– Мутулган обвёл тяжёлым немигающим взглядом присутствующих. Услышав его слова, многие недовольно нахмурились, но никто не посмел возразить в ответ старому воеводе и багатуру.

Старейшины и нойоны тянулись к месту проведения курултая всё утро. Прибывшие первыми, ожидая опоздавших, негромко переговаривались друг с другом, обсуждая последние новости. Наконец, все собрались и расселись по своим местам.

– Высокородные нойоны, мудрые старейшины и доблестные багатуры народа коттеров,– встав со своего места, к собравшимся обратился старейшина чинкинов Буянту. По своим летам он был самым старшим по возрасту среди и нойонов и старейшин племени.– Вот уже восемь десятков раз мои глаза видели, как зеленеют и увядают травы степи. Я знал отцов многих из тех, кто сегодня собрался здесь….

Старик на мгновение поперхнулся, перевёл дух и продолжил:

– От века стоит завещанный нам великой небесной Прародительницей и пращурами святой обычай неприкосновенности послов. Всяк из вас знает, что именно обычаями и законами отличён человек от дикого зверя. Не только чужеземцы и инородцы, придерживаются священного обычая. Даже кровные враги уважают посланцев друг друга. Нынче же говорю вам – случилось неслыханное! Шестипалые побили наших послов, что ехали к кагану табгаров. Такое злодеяние не должно остаться безнаказанным. Нойоны, старейшины и багатуры народа коттеров, встаньте и скажите своё слово…

Буянту умолк и, поддерживаемый за руку своим внуком, опустился на кошму.

– Шестипалые нарушили закон, существующий меж всех народов, живущих под Оком Рыси,– прозвучал голос Эренцена. Шаман обвёл собравшихся пронзительным взором.– Истинно говорю, вам – жизнь посла священна! Горе тому, кто посягнёт на неё! Кары Небесной Рыси ждут преступивших заповедный обычай…

После слов шамана поднялся нойон Кранчар. Он поднял руку, привлекая внимание.

– Небывало того, чтобы кто-нибудь подъял руки на посредника либо посла. За то, что ченжеры предательски перебили наше посольство, они должны заплатить своей гнилой кровью. Всем нам надобно собираться под единый туг мести! Что касается рода наянкинов, то четыре тысячи моих багатуров готовы выступить в поход, дабы покарать подлых убийц! Нойоны, поднимайте своих людей на конь!

– А кто поведёт за собой воинов? Уж не ты ли? – вскочил со своего места старейшина Укэту.– Думаешь, что среди харалудов не найдётся достойного вождя!?

Лицо Кранчара побагровело от гнева, а рука сама потянулась к висевшему у него на поясе тайгетскому мечу. По рядам собравшихся пронеслась волна ропота, началось шевеление. Собрание грозило перерасти в кровавую схватку.

– Да и не только среди харалудов есть воеводы,– откликнулся нойон хаберхедов Чуюн. Несколько старейшин поддержали его громкими одобрительными возгласами.

– Уймитесь нойоны! – громкий голос Суджука раскатисто перекрыл начавшийся гомон.

Он грузно поднялся на ноги и взоры собравшихся невольно обратились к нему.

– Сядь, доблестный Кранчар! И ты сядь, Укэту. Садись, говорю! – резко бросил он старейшине. Тот нехотя подчинился. Собравшиеся понемногу стали успокаиваться.

– Мы собрались здесь не за тем, чтобы препираться, словно малые дети, не поделившие игрушку. Джучибер и Белтугай поехали к Темябеку не от одного рода, а от всего племени коттеров. Нашей волей послали мы их. Шестипалые нанесли обиду не харалудам, каядам или наянкинам, а всему народу нашему. Потому-то мы и собрались на курултай. Давайте лучше подумаем, как нам сейчас поступить.

Слова Суджук-нойона несколько остудили горячие головы. Наступило неловкое молчание, которое прервал нойон Арвед:

– Многомудрый нойон Суджук сказал справедливые слова. Я, как и доблестный нойон наянкинов Кранчар, был у хана орхай-менгулов, когда к нему прибыли послы от Темябека, что доставили тяжёлую весть. Бохорул и его нойоны, решили не ждать, и собираются отомстить за гибель послов. Нас он тоже зовёт себе в помощь.

– Сколько воинов у Бохорула? – спросил до того молчавший Пайкан.

– Тумена два сразу сядут на коней. А так…– нойон пожал плечами.– Если, мы поспешим, то три тумена встанут под его туг,– добавил он.

Арвед опустился на место. Он был доволен. Его последние слова предназначались тем нойонам и старейшинам, что не желали подчинения никакой власти. В походе, что затевался, волей-неволей придётся подчиняться хану орхай-менгулов. Своего-то не избрали. Нойон Кранчар задумчиво закусил губу, а Пайкан криво усмехнулся.

Мутулган тихонько толкнул Тунгкера в бок.

– Ишь ты, как ловко повернул хитрый лис,– прошептал он молодому нойону, и тому пришлось согласно кивнуть, чтобы показать, что он понял не высказанную до конца мысль старого воина. Накануне, Сузге вытерла слёзы и сказала мужу, что он должен идти на курултай, и если понадобится, то выступить от имени семьи Хайдара. Оба военачальника куреней Далха-Кота и Мутулган-багатур, и Есен-Бугэ поддержали её.

– Ты женат на сестре Джучибера, а значит должен вмешаться, если дело идёт о мести за её родича! – заявил Мутулган.– На худой конец, наши воины встанут рядом с твоими.

Сейчас, молодой таурмен не до конца понимал, чего хотят нойоны и старейшины коттеров. Видно, что они согласны воевать с ченжерами, но что-то у них не ладится.

– А что же табгарский каган Темябек,– нойон Сурга-Огул кряхтя, поднялся на ноги.– Он-то, что говорит? Будет ли он вместе с нами заодно или нет? Помните – мы же не зря проводили послов к нему. Нойон Кранчар, расскажи, что говорили посланцы табгаров в юрте хана орхаев.

– А ничего,– зло ответил нойон наянкинов.– Они лишь доставили весть о случившемся. Если и были у них какие-нибудь другие разговоры с ханом Бохорулом, так я не слыхал.

– Вот,– произнёс старейшина чинкинов Буянту,– табгары коварны. Я им не верю.

– Ещё бы, того и гляди, набегут из-за Эрдыши,– поддакнул ему старейшина наянкинов Витутер, сидевший рядом с Кранчаром.

– Темябек не решится прогневать небо,– проговорил Эренцен,– иначе оно его покарает. Вот его советник Киях – дело другое…

– Не сворачивайте с пути, доблестные багатуры,– не выдержав, вмешался Мутулган.– Коли решились отомстить за кровь наших послов, надо идти до конца! Надо созывать ополчение. В ханском курене и в обоих куренях Далха-Кота к походу готовы двадцать сотен багатуров. Как сказал славный нойон Кранчар, у него под рукой ещё сорок сотен. Вот уже есть шесть полков. Чинкины и хаберхеды могут присоединиться к войску по дороге в Арк-Орду. Всё равно путь лежит через их кочевья.

– Вот речь достойная багатура! – воскликнул молодой безусый Аргун-Мергэн, нойон каядов. Ему было всего шестнадцать лет, и он совсем недавно стал главой своего рода, заняв место погибших отца и старшего брата. Сидевший рядом с ним пожилой, с короткой сивой бородой, старейшина каядов одёрнул его. Аргун, обернулся к старшему родовичу, покраснел и виновато потупил глаза.

– Воевода Мутулган-багатур призвал собрать ополчение,– вновь поднялся нойон Суджук.– Думается мне, благородные нойоны и старшины, что он прав! Я согласен с ним! – неожиданно сильным голосом произнёс он.

Нойон Арвед удивлённо выпучил глаза. Как же так? Они же договорились действовать сообща. Он поймал короткий, многозначительный взгляд Суджука. Видимо тот что-то задумал, раз решил изменить своё мнение насчёт ополчения.

– Я согласен! – Арвед поддержал своего единомышленника.

– Ораноры согласны! – проговорил нойон ораноров Гильчир.

– Мы согласны! – отозвался пожилой старейшина каядов.

– Согласен,– кивнул головой Пайкан. Следом за ним созыв ополчения поддержали старейшины бунидов и буниятов. Очередь дошла до Кранчара.

– Я согласен,– выдавил из себя нойон наянкинов. Его голос был каким-то вялым, а сам он задумчив. Перед этим, старейшина Витутер, что-то горячо нашёптывал ему на ухо.

Все остальные единогласно поддержали решение собрать ополчение племени в Барге. Казалось, что все должны быть довольны наступившими согласием и единством. Но тут со своего места снова поднялся Кранчар.

– Есть ещё одно обстоятельство, о котором мы не подумали,– хмурясь, проговорил нойон наянкинов.– Хан Бохорул выступает в поход через четыре-пять дней, дабы застать ченжеров врасплох. Нам же, чтобы поспеть соединится с ним, надо выступить не позднее, чем послезавтра, а в такой срок не все воины смогут собраться в Барге. Не знаю, как каяды, а буниятам понадобится четыре дня пути только до Барги, оранорам – три. Будем ждать – опоздаем, доблестные багатуры…

– Да, это так,– подтвердил Арвед.

– Выступим когда нужно,– ответил ему Мутулган,– остальные, если идти о-двуконь, догонят по дороге в Арк-Орду.

– Тут скачи хоть на трёх лошадях – всё равно не поспеем,– задумчиво пробормотал старейшина бунидов.– Да и коней зря утомим.

Собравшиеся задумались. Если готовиться к войне, как во времена битвы при Длани Света, то надо собираться всем вместе. Если же нанести удар первыми, то следовало идти вместе с ханом орхай-менгулов.

– Э-э, чего думать,– подал голос нойон Суджук.– Мутулган-багатур славный воин. Он сказал мудрое слово. Пусть те, чьи воины поблизости от Барги выступят в поход вместе с орхай-менгулами. Те же, кому ехать издалека, пока будут собираться здесь. А там будет видно, как поступить.

Мысль Суджук-нойона встретила всеобщее одобрение. Такое решение не давало кому-нибудь одному забрать под себя всех воинов племени, призванных в ополчение. Но нойоны и старейшины хотели бы знать – кто возглавит войско, уходящее в Арк-Орду?

Кранчар ожидал, что выкрикнут его, но нойон Сурга-Огул, неожиданно произнёс:

– Пусть нойон Арвед возглавит тех, кто пойдёт с Бохорулом. А славный Кранчар возьмёт под начало тех, кто будет собираться в Барге.

Предложение Сурги-Огула устраивало всех присутствующих, может быть кроме Кранчара. Ни заносчивый Укэту, чьи стремления не были ни для кого тайной, ни другие, стремящиеся подмять под себя более слабых, не получат власть над всеобщим ополчением племени. Кранчар же, будучи самым сильным из родовых нойонов, лишался командования над большей частью своих бойцов. Теперь под его началом будут воины из различных родов. Потому-то он с досады скрипел зубами.

Наиболее боеспособных воинов из куреней Далха-Кота, должен был возглавить Мутулган-багатур. Пожилой тысяцкий нехотя согласился, на оказанную ему честь. В его душе шевелились смутные подозрения, что его попросту хотят удалить из Барги.

Тунгкер же наоборот рвался в бой, дабы выполнить обещание, данное им жене отомстить за её брата. Мутулган еле отговорил его. Он считал, что кто-то должен остаться на охране бывшего ханского куреня и следить за нойонами. Случись какая-нибудь пакость со стороны недоброжелателей и Сузге одной нипочём не управиться.

Суджук и Сурга-Огул поддержали Мутулгана. Но эти двое исходили совсем из других соображений. Они понимали, случись чего на войне с сыном таурменского хана, потом хлопот не оберёшься. Стрелы-то не разбирают имени-звания жертвы. Пусть молодой нойон лучше потешится с красавицей женой. А там они потихоньку выживут молодожёнов из Барги. Мол, пора ехать к родному батюшке…

Укэту, как и Кранчар, только скрипел зубами. Оставалось либо идти под началом Арведа к Бохорулу, либо попасть под тяжёлую руку нойона наянкинов. Ни то, ни другое не устраивало горделивого старейшину. Однако приходилось выбирать.

Обычно курултай заканчивался всеобщим пиром, но в этот раз ни у кого не возникло желания праздновать. Суджук и Сурга-Огул вместе покинули собрание. Нойон Арвед остался вместе с обоими тысяцкими и есаулами из куреней Далха-Кота. Назначение обязывало его заняться делами войска. Надо было объехать оба куреня Далха-Кота, договориться с тысячниками, есаулами и сотниками о сборе воинов, разослать гонцов. Позднее, ближе к вечеру, доверенный нукёр Суджук-нойона передал, что его сегодня вечером будут ждать в аиле Сурги-Огула.

Сумерки пали на станицу. Усталый и запылённый Арвед слез с коня у коновязи в аиле Сурги-Огула. Тут же стояли ещё чьи-то лошади, но он не стал их разглядывать. Бросив поводья одному из сопровождавших его нукёров, нойон прошёл в юрту. К его удивлению, кроме самого хозяина и Суджука, здесь находился и старейшина Укэту. Тот сидел на удивление тихий и присмиревший, то и дело искоса поглядывая на своих собеседников.

Сурга-Огул поздоровался с гостем, усадил за стол и предложил поесть и выпить кумыса. Жуя кусок жареной говядины, Арвед прислушался к разговору. Речь шла о тех старейшинах и знатных людях, что стояли поперёк дороги троим владетелям.

– Мутулгана спровадим в поход,– говорил Сурга-Огул.– А пока он там будет махать своим палашом, таурменского щенка надо отправить домой. Отправим гонца к его отцу: дескать, не всё ладно в наших кочевьях. Мол, сосед твой Кранчар воду мутит, а тут как раз наянкины будут в поход собираться. Глядишь, хан соберёт своих воинов встречать на границе сына с невесткой. Тут Кранчару будет не до Барги.

– Мудро рассудил,– кивнул, соглашаясь с хозяином юрты, Суджук.

– А как же ханский курень? Казна, табуны? – спросил Укэту.

– Про них-то и идёт разговор,– пояснил ему Сурга-Огул.– Тунгкер и так получил неплохое приданое за хайдаровой дочкой. Всё остальное принадлежит нашему племени: табуны, стада, повозки, люди и прочее. Теперь всё добро надо вернуть законным хозяевам.

– Что же ты предлагаешь – поделить поровну и раздать?

– Экий ты непонятливый. Нужно поступать по справедливости: кто вносил в казну ханства большую дань, тот и должен получить больше! Что неясно?

Укэту догадался, что большинство нойонов и старейшин не получат из казны и обрывка верёвки. А уж про простых пастухов и говорить нечего. Если же он хочет урвать свой кусок, то ему нужно держаться этих троих. К тому же Арвед назначен решением курултая в главные воеводы созываемого ополчения. Теперь у него в руках войско. Сила!

– Да, благородный Сурга-Огул, теперь я вижу, что твои слова действительно наполнены не только мудростью, но и справедливостью.

Шумно вздохнув, Укэту поднял чашу с кумысом, остальные последовали его примеру.

– Ну, дружному табуну и стая волков не помеха!

Выпив, они снова принялись за угощение, нахваливая гостеприимного хозяина. Было уже далеко за полночь, когда оба нойона и старейшина покинули аил Сурги-Огула.

Глава 21

Верховой тайгетский верблюд под седлом мотал горбоносой головой, отгоняя назойливых мух. Кендаг палкой почесал ему спину. Верблюд фыркнул от удовольствия и потянулся жёсткими губами, к покрытой короткими острыми шипами пустынной колючке. Поводья тянулись от его взнузданной морды к широкому кожаному поясу путника, сидящему в редкой тени кустов эфедры. Человек безуспешно пытался укрыться под кустами от испепеляющих лучей солнца, которое, обжигая землю, нещадно опаляло землю.

Кендаг был огромным, внушительного роста мужчиной с широкими плечами и крепкой как у быка шеей. С головы свисала грива пепельно-седых волос. Своим обликом и одеждой он больше напоминал воина, нежели священника или монаха. Впрочем, в последние пятнадцать лет жизни ему приходилось куда больше воевать, чем возносить молитвы Мизирту Милосердному.

Его одежда также мало напоминала одеяние священнослужителя. Она состояла из доходящего до колен мелаирского халата, пошитого из толстой ткани, и таких же штанов, крашеных в синий цвет. Ноги были обуты в высокие сапоги из твёрдой кожи с каблуками и шнуровкой.

Тайгет устало вздохнул. Куда только не бросала его жизнь. Бывший первосвященник Тайгетара, он оставил свой пост ради того, чтобы стать одним из целителей Далайрана. Потом, когда в Империи Феникса вспыхнуло восстание наёмников под предводительством Дайсана, он, не раздумывая, примкнул к нему, в надежде, что им удастся сбросить ярмо ченжеров.

В конце концов, восстание было подавлено, Дайсан сын Роара погиб где-то в степях, а сменивший Кендага на посту первосвященника Цэнпорг, признал зависимость тайгетских княжеств от империи. И вот ему приходится вести жизнь вечно преследуемого бродяги-бунтаря.

Позапрошлой ночью Кендаг покинул караван, с которым он побывал в Той-Тувэ. Он рассчитывал найти в юртах кочевников силу, способную остановить продвижение ченжеров. Ибо они единственные, кто посмел хоть как-то сопротивляться империи. Но видимо просчитался. Злая воля жрецов Братства Богини дотянулась даже сюда. Судьба посольства коттеров и орхай-менгулов оказалась тому подтверждением. Теперь будет война, которую, в конце концов, выиграют имперцы.

Припекало. Разморенному жарой телу Кендага было лень даже сделать лишнее движение. Бывший тайгетский первосвященник, сняв сапоги и расстегнув толстый мелаирский халат, сидел в жидкой тени кустика эфедры. Медленные капли едкого солёного пота стекали по его бокам и груди. Для тайгета, привыкшего к прохладному воздуху гор, было слишком жарко. Он лениво озирал окрестности из-под опущенных век.

Кендаг уже раздумывал о том, чтобы прилечь, когда заметил бредущую с полуночной стороны лошадь. Напрягая глаза, он всмотрелся в знойное марево, колыхавшееся перед ним. На лошади был всадник. Но, странное дело, всадник ехал полулёжа, навалившись на гриву лошади.

Первой мыслью Кендага было, что это очередной пьяный цакхар, возвращающийся в родное стойбище из Кутюма, но насколько он знал, ни один уважающий себя кочевник, не будет пить в такую жару. Разве что воду, кумыс либо кислый дуг.

Как всякий, кто посвятил свою жизнь Мизирту Милосердному, он решил оказать помощь заблудшей человеческой душе. Ему надо просто подождать этого глупца, наверняка вкусившего от благ жизни в Империи Феникса, а не то, свалившись с коня, тот свернёт себе шею. Всадник, тем временем, приближался.

Кендаг натянул сапоги и поднялся навстречу приближающемуся наезднику. Он поймал лошадь за повод, тронул рукой всадника и отскочил.

– О-го-го! Никак мертвец!

В волнении он даже забыл о своих расшнурованных сапогах, чьи завязки волочились за ним по песку. Кендаг снял всадника со спины лошади и положил его под кустом. Затем он приложился ухом к его груди.

– Живой,– неуверенно пробормотал он.– Что-то я стал слишком пугливым. Когда у человека стучит сердце, то он просто не может быть мёртвым.

Он осторожно принялся раздевать незнакомца. Осмотрев его, Кендаг обнаружил глубокую рану на голове. Ножницами, предназначенными для стрижки верблюжьей шерсти, он осторожно срезал волосы вокруг раны. Затем промыл её лечебным бальзамом, приложил немного порошка из толчёного гамелита и затянул повязку. Кендаг, разжал зубы раненого ножом и влил ему в рот чашку воды. Бледное, отливающее желтизной, лицо раненого слегка порозовело.

Кендаг удивлённо охнул, когда смыл кровь и грязь с лица раненого. Перед ним лежал Джучибер, тот молодой князь коттеров возглавлявший посольство к Темябеку, и к которому он приходил позапрошлой ночью, чтобы предупредить о коварстве кагана табгаров.

Вид Джучибера не оставлял никаких сомнений в судьбе посольства коттеров. Кендаг лишь удивлённо качал головой, гадая и размышляя о том, как удалось тому уцелеть и вырваться из ловушки.

Однако теперь планы Кендага были нарушены. Наверняка, в поисках уцелевшего коттера, по степи рыщет погоня. Тайгету мало улыбалось встретиться с отрядом кочевников в привычных для них условиях.

В рукопашном бою один на один он уложил бы не менее сотни из них, даже если бы они напали все разом, но здесь в степи воевали иным способом. Не пройдёт и нескольких мгновений, как он, весь утыканный стрелами, будет похож на горного дикобраза. Поэтому оставаться на месте было бы непростительной глупостью.

Кендаг устроив нечто вроде люльки, пристроил Джучибера на своего выносливого верблюда. Сам он, проклиная отсутствие второго седла, с трудом взгромоздился на лошадь коттера и, привязав поводья верблюда к своему поясу, тронулся в путь.

Вечером следующего дня, проделав долгий путь по степи, Кендаг вместе с Джучибером расположились на ночлег в небольшой долине у русла пересохшего ручья, заросшего кривыми деревцами.

Коттер был ещё слишком слаб после полученных ран, поэтому тайгет делал частые остановки. Кобылица и верблюд мирно паслись рядом, по очереди громко фыркая в надвигающихся сумерках. Сейчас Кендаг сожалел, что в эту поездку он посчитал необходимым взять с собой только одного верблюда. Но ведь он не предполагал, что дело обернётся не так, как он задумал. Ничего, брат Ирахар подождёт его в кочевьях мелаиров.

Тайгет не стал разводить костёр, так как отблески огня или запах дыма могли легко выдать их место стоянки. Сегодня Кендаг решил поужинать в темноте хурутом всухомятку, предварительно напоив Джучибера настоем из лекарственных трав.

Он дожевал свою еду, и шёпотом вознёс короткую благодарственную молитву Мизирту за ниспосланный ему хлеб насущный. После чего стряхнул сухие крошки хурута и обратился к своему спутнику, который, придя в себя, с подозрением разглядывал Кендага.

– Ну, что? Очнулся, наконец? – сварливо проговорил Кендаг.– Надеюсь, теперь твои дела пойдут на поправку.

Но Джучибер не ответил. Глаза его бессильно закрылись, и он снова провалился в блаженное забытьё.

* * *

Джучибер открыл глаза, когда ноздрей его носа достиг восхитительный запах жареного мяса. Он почувствовал острый голод и невольно сглотнул слюну. Однако глоток в горле не отозвался как обычно головной болью. Джучибер медленно поднял голову, и увидел человека, который поворачивал над костром длинный прут с насаженными на него сочными кусками мяса. Сначала он подумал, что видения опять преследуют его. Но внезапно человек обернулся и улыбнулся Джучиберу.

– Слава Мизирту Исцеляющему. Я уж, грешным делом, подумал, что ты отдал небу свою бессмертную душу.

Синие как небо глаза тайгета приблизились к лицу Джучибера. Он почувствовал, как его бережно приподняли за голову, а у его губ оказался край чаши с каким-то ароматным настоем.

– Выпей-ка это,– уговаривающее сказал Кендаг.– Тебе будет легче.

Кендаг уже не сердился на то, что его планы оказались нарушенными. После того, как он обнаружил на шее коттера маленький оберег из гамелита, течение его мыслей приняло совсем другой оборот. Бывший первосвященник тайгетов провёл бессонную ночь, перемежая свои размышления с молитвами Мизирту. Теперь он считал, что Мизирт ниспослал ему этого дикаря, для того чтобы он всё-таки смог отыскать следы Дайсана.

– Я узнал тебя. Ты тот тайгет, что приходил к нам…– прохрипел Джучибер. Глаза коттера всё ещё были наполнены болью, но смотрел он уже вполне осмысленно.

– Точно,– Кендаг присел на корточки рядом с Джучибером.– И если ты не забыл, то меня зовут Кендаг.

– Куда ты меня везёшь?

Джучиберу было трудно говорить. От усилий по всему телу разливалась слабость.

– Сейчас, в поисках тебя, по степи наверняка рыскают табгары. Поэтому, чтобы сбить возможную погоню со следа, я решил, что нам с тобой лучше всего двигаться на полдень. Здесь лежат кочевья цакхаров – подданных империи, и поэтому они не рискнут забираться так далеко. Но и оставаться нам с тобой здесь надолго нельзя. При первой же удачной возможности нас выдадут табгарам, или, что ещё хуже – шестипалым.

Кендаг больше размышлял вслух, нежели разговаривал с Джучибером. Он поправил одеяло, которым был укрыт Джучибер, и принялся за завтрак.

– Мяса я тебе пока не дам, потому что ты ещё слишком слаб. А вот чаю, ты можешь пить сколько захочешь.

Выпив предложенную ему чашку чая, настоянного на целебных травах, Джучибер почувствовал прилив сил и вскоре его сморил сон. Кендаг остался сидеть рядом с ним пристально вглядываясь в лицо молодого коттера. Этот дикий степняк был непростым. Внутренний взор Кендага видел скрытое от простого глаза. Он видел, что Джучиберу довелось многое пережить и немало врагов пало от его руки. И ещё, что особенно волновало и настораживало его, это то, что многим он принесёт смерть…

На следующий день, едва взошло солнце, они пустились в дальнейший путь. Поначалу им не удавалось вести беседу, так как Джучибер ещё слишком слаб, да и относился к тайгету насторожено. Почти всё время он был погружён в свои собственные мысли, и даже не всегда отвечал, когда тайгет обращался к нему. Но Кендаг упорно стремился разговорить молодого степняка. Он живо интересовался жизнью коттеров, их обычаями и нравами. Кроме того, его занимало, что будет делать Джучибер, если ему удаться вернуться в родные кочевья.

Возможно искренность, звучавшая в голосе тайгета, помогла растопить лёд недоверия в душе Джучибера. Бывший первосвященник по опыту знал, что чем больше задаёшь вопросов диким язычникам, тем больше они начинают подозревать в тебе лазутчика или соглядатая.

Поэтому, дабы между ними не могло возникнуть напрасных подозрений, Кендаг откровенно рассказывал Джучиберу историю своей жизни. О своих родителях, о жизни в обители Саншина, о том, как однажды он стал целителем Далайрана. Он не стал скрывать от Джучибера, что долгое время был наёмником и принимал участие в восстании Дайсана.

– Как ты узнал, что кто-то из наших нойонов заплатил Темябеку за мою голову? – внезапно, ни с того, ни с сего, спросил Джучибер.

Кендаг почувствовал, как жёлтые с прозеленью глаза степного княжича, неотрывно следят за ним.

– Хм,– усмехнулся тайгет.– Дело в том, что я надеялся встретить в Той-Тувэ кого-нибудь из вашего племени. Мне нужен был проводник в ваши кочевья.

– А что ты там забыл? – перебил его Джучибер.

– Как ты знаешь, я – родич Дайсана. Он нашёл приют среди людей твоего племени. Я надеялся, что кто-нибудь поможет мне узнать, как он погиб. А тут, я увидел человека с такими же необычными глазами как у тебя. Я хотел пойти к нему в юрту, где он остановился. Но меня опередил местный жрец. Э-э, шаман,– вспомнил слово Кендаг.– Такой, с узким лицом.

– Киях,– мрачно оборонил Джучибер.– Его зовут Киях.

– Мне показалось, что это человек, у которого не стоит становиться на пути. Тогда я обошёл юрту и стал ждать. Разговор твоего соплеменника с шаманом я подслушал случайно. Из него я узнал обо всём и решил предупредить вас. Вот и всё.

Кендаг умолчал лишь о том, что ему пришлось применить небольшое заклинание, отводящее глаза дозорных, охраняющих юрту, ибо дикари очень щепетильно относятся к этому делу. Ему пришлось быстро покинуть то место до того, как Киях закончил разговор с тайным гонцом и снять заклинание. Ибо, какими бы не были священнослужители варваров, не стоило недооценивать их возможности.

Джучибер выслушал своего спасителя с безразличным лицом. Но было, похоже, что после этого разговора отношение Джучибера к Кендагу несколько изменилось. Степняк понемногу начал рассказывать о себе, своём племени и обычаях. Тайгет так и не понял, почему это вдруг молодой коттер внезапно стал более откровенным. Благодарность за спасение жизни? Да нет, вряд ли…

В ответ на вопросы Джучибера, Кендаг много рассказывал о Тайгетаре и других местах, в которых ему удалось побывать, когда он был наёмником или скрывался от преследования ченжеров. Он поделился своими мыслями о том, что те свободные племена и народы, которые ещё не попали под железную пяту империи, должны объединиться. Постепенно между ними возникло взаимопонимание.

– Скажи-ка, Кендаг,– как-то раз задал вопрос Джучибер,– всё-таки, почему ты оказался в ставке Темябека, здесь далеко в степи? И так далеко от своих гор?

– Твое-то, какое дело. Не всё ли равно,– тяжело вздохнув, ответил тайгет.

– Странно,– продолжил Джучибер, изредка поворачивая головой от боли.– Ваши купцы и шаманы изредка приходили с караванами в курени орхай-менгулов и к нам в Баргу. Ты говорил, что перестал быть шаманом, а на торговца ты не слишком похож. Ты скрываешься от шестипалых?

– Не только. Я должен завершить одно очень важное для меня дело, иначе я бы не болтался в этих забытых богом землях, а сидел бы за неприступными стенами Саншина, проводя свои дни в молитвах и в постижении тайн бытия,– бывший священник опять тяжко вздохнул, видимо вспоминая прежнюю жизнь.

– И какая нужда погнала тебя в наши степи?

– Для степняка ты слишком последователен и излишне настойчив, словно имперский сборщик дани? – раздражённо заметил Кендаг.

– Не хочешь, не говори. Но я не очень-то доверяю непонятным мне людям.

Джучибер слегка отвернулся в сторону. Он словно невзначай коснулся рукой своего оберега, как бы проверяя, на месте ли он. Кендаг ни мгновения не сомневался в том, что степной княжич знает не только о гамелите, но и о Дайсане.

– Хорошо, тогда слушай. Я расскажу тебе легенду о запретной обители Далайрана. Но сначала ответь мне, я видел у тебя на шее оберег из льдистого серебра. Где ты его раздобыл?

– Это досталось мне в наследство от моего отца,– ответил Джучибер.– Берегу не только как редкую вещь, но и как память о нём…

– Значит, ты всё-таки знаешь про гамелит? – с сомнением произнёс Кендаг.

– Гамелит? Нет, не знаю. Ты начал рассказывать легенду об обители, если ты всё время будешь сворачивать в сторону то, как доберёшься до цели?

– Ладно, ладно. Слушай. Запретная обитель Далайрана – это сосредоточение древних знаний. В незапамятные времена Далайран был великим учителем людей, пришедшим на нашу землю из Иномирья.

– Откуда? – не поняв, спросил Джучибер.

– Из Иномирья – вселенной, населённой духами и бесплотными существами,– ответил Кендаг.– Это долго объяснять, и я как-нибудь потом расскажу тебе о мироздании и устройстве Вселенной. Впрочем, если тебя это занимает, то мы можем поговорить об этом.

– Не надо. Давай рассказывай дальше про этого, как его там… Далайрана…

– Хорошо, слушай. Далайран научил людей сеять хлеб, строить дома, добывать руду и выплавлять металлы. Он изобрёл знаки-руниры, и с тех пор люди могут писать и гадать, составляя гороскопы. Но самая большая его заслуга была в том, что он исцелял людей. Далайран отобрал себе сорок учеников и научил их лечить различные болезни и продлять жизнь людям. Сам он прожил сто сорок семь лет. Для того чтобы его ученики могли спокойно учиться, он построил большую обитель, которую теперь мы называем его именем. После десяти лет обучения тридцать его учеников покинули обитель и отправились в различные земли, неся свет знания и доброты людям. В наших обителях есть легендарное жизнеописание каждого их них, но я не буду утомлять тебя долгим рассказом…

Тайгет на мгновение умолк и переведя дух продолжил:

– При Далайране в его обители осталось всего десять учеников, которых он назначил Хранителями его знаний. Он знал, что он не бессмертен и потому решил передать часть знаний им, хотя многие думали, что он сможет преодолеть время и смерть. Ну, а после того, как он умер, ученики продолжили его дело. Множество различных богатств накопили они, совершенствуя данные им знания. Однажды несколько наших князей возгордившись, решили напасть на обитель и завладеть всеми богатствами и знаниями, дабы затем с их помощью покорить остальной мир. Четыре с половиной года они осаждали обитель, но единственное чего они добились – лишь потеряли свои жизни под её стенами.

– Одним словом,– заключил тайгет,– проникнув в обитель можно стать обладателем многих тайн мира и знаний, дающих могущество. Но не всегда люди используют их во благо. Поэтому Хранители погубили всех, кто знал путь к ней, а саму её объявили запретной для посещения. Но несколько столетий назад одному человеку удалось пробраться в Запретную обитель.

– Кто он был? – полюбопытствовал Джучибер.

– Это был бродячий монах из числа кулбусских паломников. Он скитался в горах в поисках целебных трав и набрёл на Запретную обитель Далайрана случайно. Видимо, он сумел пробраться в храмовое хранилище и завладеть несколькими скрижалями со священными текстами. Не могу сказать, что ему повезло. Его убили, как только он покинул Тайгетар и спустился на равнины. Скрижали исчезли. Много лет их разыскивали Хранители обители Далайрана. Однако по прошествии времени священные тексты попали в руки ченжерских жриц, которых называют Посвящёнными Феникса. Главная жрица нашла в этих скрижалях различные способы как достичь долголетия, исцелений и многое другое. Если раньше богам служили в основном одни женщины, то старшая жрица-Посвящённая организовала при храме Братство великой богини Уранами, куда принимали мужчин. Сначала они лишь участвовали в обрядах, но во время войны с кулбусами они превратились в грозную военную силу, подчиняющуюся только их собственному верховному жрецу.

Кендаг прервал своё повествование, взял лежащий подле него бурдюк и сделал несколько глотков, после чего продолжил:

– Ну, а после этого, шестипалые завоевали почти весь мир. Четыре сотни лет назад единое тайгетское государство было уничтожено, обители разрушены, а целители Далайрана погибли во время войн. О запретной обители остались лишь обрывочные знания и легенды. И лишь сравнительно недавно до настоятеля одного из монастырей в Тайгетаре дошли слухи о том, что во время восстания наёмников в Ченжере, скрижали были похищены из древнего храма Феникса в Алане. Тексты на скрижалях написаны рунирами на языке древних тайгетов. Их мог украсть только человек имеющий представление об их ценности.

– А твой родич Дайсан тогда возглавлял тайгетов и других наёмников,– утвердительно вопросил Джучибер.

– Да. Он был сыном одного из князей, который, однако, потерял почти все свои владения. Поэтому он стал наёмником. Во время восстания я был вместе с ним, но потом наши пути разошлись. После разгрома восставших я проследил путь Дайсана. Он бежал в эти проклятые Мизиртом степи.

– Вот оно что,– хмыкнул Джучибер.– Теперь мне понятно. Ты отправился искать следы Дайсана и эти…– как их? – скрижали, а ченжеры пытаются выследить тебя!

– Именно,– подтвердил Кендаг.– Два лета назад, я направился в степь на поиски. Не скажу, что мне пришлось легко. Здесь мне много пришлось пережить и заново переосмыслить.

– Ладно. Что мы будем делать теперь?

– Теперь, мы укроемся там, где нас никто не будет искать – в Ченжере! Под крылом Феникса.

Увидев расширенные от изумления глаза коттера, Кендаг пояснил:

– Путь через степи сейчас закрыт. Не бойся, я думаю, что путешествие пойдёт тебе на пользу. Всё равно у тебя нет никаких сил, дабы отомстить Темябеку. Да и как ты вернёшься домой, если твои же соплеменники заплатили ему за твою голову? А пока мы с тобой поездим, посмотрим. Иногда полезно поучиться и у врага.

ЧАСТЬ II. ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ Глава 1

Две сотни всадников в покрытых пылью и забрызганных грязью широких накидках двигались через каменистое плоскогорье Шунхуа, держа путь на полдень. Это всё, что осталось от отряда почти в четыре сотни копий, перешедших границу Империи Феникса две седмицы назад. Ехали молча, по-тихому, соблюдая предельную осторожность. Копыта коней, дабы не издавать лишнего шума, были обёрнуты шкурами и тряпьём. Этот совет дал многоопытный Ондро – следопыт на службе Империи Феникса.

Ондро был одним из цакхаров, ходивших под рукою бек-хана Гихека. Но, несмотря на это, он иногда нанимался на службу к имперцам. В Пограничье его знали как лучшего следопыта и охотника за головами. Ченжеры платили хорошо, но, правда, треть награды ему приходилось отдавать своему вождю.

Отряд имперской пограничной конницы возвращался из дальнего поиска. Впереди колонны, на огненно-рыжем жеребце ехал всадник в необычном фиолетовом плаще с куколем, который тёмным пятном выделялся на общем серо-буром фоне массы всадников. Необычный для такого случая цвет одежд выдавал в нём жреца ченжерской богини Уранами по имени Пиньлу, а железная шипастая булава и длинный меч, говорили о его принадлежности к воинственному Братству Богини.

Под плащом и хламидой жреца скрывались доспехи, выкованные тайгетскими мастерами, вызывавшие невольную зависть даже у имперских военачальников. Несмотря на кажущуюся лёгкость, они были очень крепкими и могли выдержать даже прямой удар бронебойной стрелы.

Впрочем, и стоили они – будь здоров! Только нагрудник и кольчуга обошлись преподобному брату Пиньлу в годовой доход трёх поместий, и если бы не Братство богини Уранами, не скупившееся на снаряжение для своих служителей, то вряд ли он когда-нибудь смог носить такие доспехи.

Несмотря на все уговоры, преподобный брат так и не снял своего одеяния, хотя, по мнению некоторых именно оно могло выдать их издали. Пиньлу понимал справедливость этих доводов, но всё же…

Он усмехнулся, вспомнив, каким он был год назад. Тогда Пиньлу вообще не прислушивался ни к чьим словам. Всех степняков без остатка он числил грязными безмозглыми дикарями-язычниками, способными только жрать, пьянствовать и развратничать, а как бойцы они не шли ни в какое сравнение с имперскими ратниками. Конокрады и воры способные стащить всё, что лежит без присмотра и только. Таково было мнение воинственного жреца Братства Богини, когда он впервые прибыл в Пограничье.

Два года, проведённые в этих местах, излечили душу преподобного брата от зазнайства. Причём лечение проходило стремительно, а лекарством служили суровые условия жизни и постоянная война, никогда не затихающая на границе империи. Однако вскоре он познакомился с Ондро. За те несколько месяцев его знакомства со следопытом тот заслужил уважение жреца.

Никто не знал прилегающие к Цемезу окрестные земли и плоскогорье Шунхуа лучше Ондро. Даже живущие в страшной безводной пустыне Ками мелаиры признавали это. Кроме того, Ондро был хитрым и удачливым воином, умеющим выбирать себе союзников и неизменно выходящим победителем из многих схваток.

За спиной жреца ехали: лунчир – командующий отрядом, и двое ментархов[1], один из которых сжимал древко боевого значка пограничной хоругви. В пяти шагах сбоку от них, стараясь держаться подальше от основного строя всадников, на пегой кобылице рысил цакхар.

Это и был тот самый Ондро – один из известных следопытов и охотников за головами. Остальные воины по трое вытянулись длинной колонной следом за своими начальниками. В середине везли нескольких раненых. Лишь замыкавший десяток всадников ехал широким полукругом. Они оглядывались назад – не идёт ли кто следом?

Позади них осталось два разорённых аила чаланов и орхай-менгулов, обитатели которых самонадеянно решили кочевать отдельно от основных куреней. Теперь никто из них не мог сожалеть об этом, ибо сожалеть было некому. Ченжеры перебили всех до одного, несмотря на оказанное им отчаянное сопротивление.

Однако в дальнейшем всё стало складываться не столь удачно. Два дня назад им пришлось выдержать упорный бой с сотней орхай-менгулов. Те преследовали шайку конокрадов, пытавшихся поживиться добычей в их кочевьях. Оба отряда случайно столкнулись нос к носу. Численное преимущество и лучшее вооружение помогли имперцам одержать победу.

Правда, за это пришлось заплатить слишком дорогую цену. Они потеряли почти полторы сотни воинов убитыми. Но досаднее всего было то, что несколько орхаев сумели вырваться и уйти от погони. Гнаться за ними было бесполезно. Следовало побыстрее уносить ноги иначе степняки могли скоро вернуться и тогда имперцы сами превратятся в добычу.

Вечерело. От вершин сопок на равнину поползли длинные тени. Ондро вскинул голову, бросив взгляд на заходящее солнце, пытаясь определить, когда начнёт смеркаться. Следопыт знал, что им придётся одолеть ещё несколько лин, чтобы найти приличное убежище на ночь. Ченжеры намеревались достичь караванной тропы, пройти по ней часть пути и только тогда укрыться на противоположной стороне, одновременно устроив не только лагерь, но и засаду на тайгетские караваны, возвращающиеся назад из полуночных степей.

В этих местах проходил торный путь из Арк-Орды на полдень к степному озеру, называемому Чашей Мизирта. Конечно, им пользовались не так часто, как караванной тропой ведущей в закатные земли, но всё же присутствие людей ощущалось. Иногда попадались старые следы кострищ, обглоданные бараньи кости, обрывки верёвок и кизяк.

Лучи заходящего солнца били в спину отряду ченжеров двигающегося в сторону Цемеза. Вечерние тени сгущались, переходя в копившийся в низинах и впадинах полумрак. Ветра не было, и пустыня была как бы вся овеяна тишиной. Только мягкий топот копыт да звяканье сбруи нарушали спокойствие этих мест.

Стало почти совсем темно, когда отряд достиг невысокой скалистой гряды, тянущейся вдоль караванной тропы. В одном месте она прерывалась, образуя ущелье, на дне которого виднелась большая лужа, полная мутной дождевой воды.

Ондро ехавший впереди колонны спешился и повёл лошадь на поводу. Шуцзы и двое ментархов бывших вместе с ним, немного замялись, но всё же последовали его примеру. Вскоре опытные воины поняли, что цакхар был прав. В наступающей темноте лошади могли повредить ноги, а человек без коня в этих местах быстро становится покойником. Прозвучала команда спешиться. По пологому склону цакхар взобрался наверх и с вершины холма стал осматривать местность. Увиденное вполне удовлетворило его. Место было удобным не только для лагеря, но и для засады. Всё, как хотели его нынешние хозяева. Ещё раз оглядев окрестности Ондро махнул рукой, мол встанем здесь.

Колонна имперцев втянулась вверх по склону пологого холма. Лошадей сгуртовали в середину стоянки. Воины из цакхарских наёмников быстро выкопали несколько ям и развели в них небольшие костерки, чтобы приготовить ужин. Ченжеры последовали их примеру. Ментархи и несколько десятников проходили вдоль стоянки, следя за тем, чтобы огонь прогорел до темноты, после чего был бы потушен. Лунчир Шуцзы, командовавший отрядом, опасался, что кто-нибудь может заметить их лагерь.

– Это хорошее место для ночёвки,– обратился Шуцзы к подъехавшему жрецу Братства Богини. Пиньлу окинул взглядом окрестности и согласился с ним. Он не сомневался в способностях Ондро выбрать столь удобное место для ночёвки. Жрец смотрел на то, как воины осторожно заводят в ущелье коней. Наличие воды поможет им напоить лошадей, лишний раз, не трогая запасов драгоценной влаги.

Он обратил внимание на то, как чётко, без излишней суеты, Шуцзы и его ментархи распоряжаются устройством лагеря. Как разительно они отличаются от расслабленных и бестолковых военачальников и командиров, что служат во внутренних землях Империи Феникса. Эти-то истинные воины.

Сняв со своей головы шлем и отстегнув нагрудник, преподобный брат Пиньлу устроился на войлочном подседельнике у одного из костров, возле которого хлопотали трое ратников. Они с почтением и опаской посматривали на жреца, задумчиво глядевшего на пляшущие в ямке языки огня.

Жрец вспоминал минувшую схватку с орхай-менгулами. До этого он не очень-то верил старым воинам, участвовавшим в знаменитом походе владыки Лин Ту-Линга на полночные земли. Он считал, что те просто выдумывают всякие россказни и небылицы о свирепости живущих там дикарей, дабы скрыть собственную трусость.

Теперь же, когда он увидел орхай-менгулов в бою, он изменил свое мнение. Степняков было в три раза меньше, чем имперцев, но дрались они отчаянно и умело, и никто из них даже не подумал бросить оружие, чтобы сохранить себе жизнь. Единственный, захваченный в живых пленник, рассмеялся им в лицо, прежде чем умереть от ран.

От размышлений жреца оторвал один из ратников, протягивающий ему миску с похлёбкой и кусок чёрствой походной лепёшки.

– Покушайте, преподобный брат.

Пиньлу благодарно кивнул, принимая еду из рук воина. После еды его потянуло в сон. Сказывалась усталость последних дней. Жрец откинулся на подседельник, пытаясь расслабиться.

– Эй вы, гасите огонь,– прозвучала команда. По голосу Пиньлу узнал лунчира Шуцзы. Сгребая в яму песок, воины быстро загасили костер, и всё вокруг окончательно погрузилось во тьму.

Однако не успел Пиньлу смежить веки, как его разбудил тоскливый протяжный вой, более похожий на плач, доносившийся издалека. Через некоторое время вой повторился, но уже ближе.

– Дикари? – обеспокоено спросил жрец у одного из ментархов, расположившегося недалеко от него.

– Нет,– ответил тот, вглядываясь куда-то в темноту ночи.– Раз Ондро не вскочил на свою кобылу, значит шакалы. Он сам дикарь и его не проведёшь.

Зевнув, пожилой воин завернулся в плащ и улёгся спать. Пиньлу ещё немного поворочался, чувствуя под боком жёсткую землю, и тоже заснул. Оставшаяся часть ночи прошла спокойно. Видимо найдя нечто более интересное для них, шакалы больше не доставали людей своим воем. Лишь под утро, до слуха ченжеров издалека, приглушённый расстоянием, донёсся дробный топот табуна диких лошадей.

Пиньлу завтракал, заедая куском чёрствой лепёшки полоски вяленой говядины, когда к нему приблизился лунчир, командовавший отрядом.

– Не сочтите за дерзость, преподобный брат, но я хотел бы спросить вас о цели нашего поиска.

Военачальник неловко переступил с ноги на ногу. Жрец усмехнулся. Пограничный вояка, который не убоится схватки сразу с тремя дикарями, робел перед ним.

– Зачем тебе это? Разве тебе и твоим людям мало того, что, истребляя поганых язычников, вы обретаете бессмертие своих душ в небесной сущности Феникса? – Пиньлу пытливо посмотрел на лунчира, и тот смущённо отвёл свой взгляд в сторону.– К тому же, здесь в этом грешном мире вы ощущаете на себе его блага в виде доли добычи?

– Не так уж она и велика эта доля, преподобный брат, раз за неё приходится платить собственной кровью,– произнёс сидящий рядом пожилой ментарх.

Пиньлу нахмурился. Приглядевшись повнимательней, он увидел на правом запястье пятидесятника выжженное клеймо, какое ставили ратникам имперской пехоты после принятия присяги. Это многое объясняло. Ну, например, то, что он наверняка является поклонником бога Синьду, вера в которого была широко распространена среди военных, раз сумел перевестись оттуда в конницу. Пусть в пограничную, но всё же конницу. И наверняка в этом ему помогли покровители из единоверцев.

– Зачем же тогда, ты пошёл служить в армию, если боишься крови? – обратился к нему Пиньлу.– Сидел бы дома, пахал бы землю, да ковырялся в навозе.

На язвительное замечание жреца Уранами, ментарх ничего не ответил. Только сжал кулаки и опустил голову, дабы тот не заметил яростного гнева, отразившегося на его лице.

– Зря ты так говоришь, преподобный брат,– проговорил лунчир.– Мы верные слуги государя, и хотели бы, чтобы наши сила и опыт послужили тебе. Может быть, зная, что ты ищешь, мы смогли бы тебе помочь?

Пиньлу так и не успел ответить, ибо громкий короткий свист заставил собеседников прервать разговор. Это один из дозорных подал условный знак, что он заметил врага. Услышав сигнал, воины вскочили на ноги, готовые к бою, после чего всё движение на стоянке враз замерло, так как будто кто-то остановил время.

Брат Пиньлу, в сопровождении лунчира и двух десятников, вскарабкался по склону холма и занял место, откуда было можно незаметно наблюдать за дорогой. Находившийся неподалёку дозорный безмолвно показал в сторону, где он заметил приближение неизвестного врага. Четыре пары глаз с тревогой уставились на видневшиеся клубы пыли, поднимающиеся из-за ближайшей цепи холмов. Что это? Караван или погоня?

Из-за ближайшего холма показался верблюд, за ним второй третий. За ними, надсадно скрипя колёсами, двигались большие повозки с крытым верхом, в каких обычно путешествуют торговцы. Переглянувшись между собой, ченжеры усмехнулись. Добыча сама шла прямо в руки.

Лунчир Шуцзы сидел за обломком скалы, подняв свою правую руку вверх. Стрелки с взведёнными самострелами, притаившись за гребнем, ожидали команды. Им было приказано стрелять в возниц и тех, кто ехал верхом на лошадях. Две полусотни готовились атаковать караван спереди и сзади, чтобы замкнуть его в смертельное кольцо.

Рука Шуцзы упала вниз и стрелки, дружно вскочив на ноги, дали залп по каравану. Резкие щелчки тетив и свист самострельных болтов наполнили воздух. Половина погонщиков верблюдов погибла сразу, даже не успев понять, что происходит. Остальные, выхватывая на ходу оружие, бросились к идущим позади них повозкам.

Возница первой повозки, в которого попали сразу два болта, упал со своего места и сунулся в землю. Одна из лошадей его упряжи билась в судорогах с торчащим из окровавленного бока оперением самострельного болта. А вот возничему второй, повезло больше.

В него попал лишь один из болтов, сбив с него колпак и царапнув наконечником голову, но он не растерялся и нахлестнул лошадей, разворачивая их в сторону, в объезд остановившейся впереди него первой повозки.

Предугадав его намерения, десяток имперских всадников из цакхаров бросились за ним – на перехват.

Захваченные врасплох караванщики защищались отчаянно. То тут, то там, среди поднятых клубов пыли взблёскивали молнии мечей и совен, лязгала сталь, доносились крики смертельно раненных противников. Однако силы были слишком неравны и вскоре всё было кончено.

[1]Ментарх – командир над пятьюдесятью воинами, пятидесятник. Лунчир – командир отряда из двухсот пятидесяти всадников. В войске ченжеров такой отряд называли хоругвью, ибо он набирался из одного округа и имел собственное знамя.

Глава 2

– Ну, а теперь, поведай мне о так называемом «наследии» Дайсана сына Роара. Или ты хочешь сказать, что никогда не слышал этого имени?

– Я… Я не знаю, о чём ты говоришь.

Пожилой тайгетский священнослужитель, чьё лицо было залито кровью, смотрел на стоящего перед ним жреца ченжерской богини Уранами. Он был весь истерзан и измучен побоями. Из ноздрей сломанного носа на грудь медленно падали рдяные капли крови. Попадая на грудь, они тут же густели и засыхали под лучами немилосердно палящего солнца, становясь грязными пятнами на одежде. Бритую голову монаха покрывали ссадины и кровоподтёки. Он был единственным, кого взяли живым после разгрома каравана тайгетских паломников, нарвавшегося на разведывательный отряд ченжеров.

– Я говорю вот об этом,– Пиньлу сунул в лицо священника скатанный в трубочку свиток пергамента. Его тёмно-фиолетовая хламида, наброшенная поверх доспехов, была покрыта пылью и грязью, перемешанных с кровавыми пятнами. Но это была чужая кровь.

– Мы нашли у тебя послание вашего бывшего первосвященника – мятежного Кендага. Ты сейчас наверно жалеешь, что не успел его уничтожить, прежде чем оно попало ко мне. Кажется, ваше лжеучение утверждает, что надо смиряться перед неизбежным. Неизбежное случилось! – губы жреца искривились в усмешке.– Но вернёмся к нашему разговору. Здесь написано, что он нашёл след, ведущий к таинственному «наследию» Дайсана. А теперь, я повторю свой вопрос: что ты знаешь об этом «наследии»?

Но тайгет ничего не сказал. Его глаза отстранённо глядели куда-то вдаль.

– Отвечай сучий потрох! – стоящий позади священника ченжерский воин в доспехах кливута[1] ударил его по спине плетью. Плечи тайгета дрогнули от удара.

– Спокойно, Шуцзы. Спокойно. Не торопись,– жрец поднял руку в предостерегающем жесте. Он наклонился к стоящему на коленях священнику и взял его за плечо.

– Ты хотя бы скажи своё имя, чтобы я мог передать твоим сородичам за кого им служить заупокойную службу. Или предпочитаешь, чтобы твоя неприкаянная душа посмертно скиталась среди этих диких просторов?

Веки священника еле заметно дрогнули, а в глазах промелькнуло нечто осмысленное.

– Братья знают меня под именем Ирахара из Акацира,– с трудом разлепил потрескавшиеся губы тайгет.

– А-а, так значит ты родом из Срединного Тайгетара? Странно, что ты связался с Кендагом. Насколько я знаю, ныне вот уже в четвёртый раз верховным первосвященником избрали князя Цэнпорга – твоего земляка. А он, как всем известно, уже давно примирился с империей! – жрец Братства Богини сделал вид, что он искренне удивлён.

– Кстати, я хотел бы попросить оказать нам услугу. Негоже, чтобы твои спутники валялись без должного погребения. Всё-таки они не дикари. Я позволю тебе совершить над ними обряд провожания души, но всё-таки ты должен сказать – где спрятал свои сокровища Дайсан?

Священник поднял глаза на ченжера.

– Ты можешь лишить меня жизни, но не совести,– натужно произнёс тайгет.– Я тебе ничего не скажу.

Лицо жреца на мгновение потемнело от ярости, но он тут же постарался взять себя в руки. Конечно, жаль, что он не обладает способностями верховного жреца Братства Богини или жриц-Посвящённых Феникса, умеющих проникать в самые сокровенные мысли человека. Но ничего, он тоже не вчера родился.

– Может быть, прижечь ему пятки, преподобный брат? – предложил стоящий рядом воин.

– Нет, Шуцзы. Поверь, это не поможет,– ответил Пиньлу. Он уже придумал способ, как сломать волю этого последователя Мизирта.– Больше всего он боится оказаться предателем, ибо по их верованиям это смертный грех. Но он уже совершил его, и потому мы не тронем его. Отпусти его.

В голосе жреца послышалось злорадство. Ирахар задрожал всем телом, а его непонимающий взгляд метался от одного ченжера к другому.

– Видать такова воля всеблагой Уранами,– елейным голосом продолжил Пиньлу.– Все остальные тайгеты погибли, а нам достался самый упорный. Предать он никого уже не сможет, так как у нас в руках есть вот это,– жрец помахал свитком.– Я хотел дать ему возможность вернуться в его обитель, где он сможет отмолить свои грехи и умереть по-человечески, но он предпочитает сдохнуть как пустынная лисица. В последний раз спрашиваю: где сокровища Дайсана?

Священник не ответил, но было заметно, что он колеблется. В его глазах застыло выражение тоскливого сомнения.

– Вы убили всех моих спутников? – еле слышно спросил он.

– Да,– кивнул ченжер.– Всех кроме тебя. Тебя мы не тронем. Пусть тобой займётся твоя совесть. К тому же у тебя будет много времени, чтобы прийти с ней в согласие, если конечно пустыня и дикие звери дадут тебе такую возможность.

– С нами был проводник. Он ехал в повозке.

– В повозке?

– Да. Он знал, куда лежал путь Дайсана.

Голова священника бессильно опустилась на грудь. Пиньлу в задумчивости, стоя над ним, похлопывал себя по щеке концом пергаментного свитка. Что-то в словах и взгляде этого последователя Мизирта священника ему показалось странным. Не сводя глаз с тайгета, он повелел:

– Шуцзы, осмотрите все трупы возле повозок. Этому дайте воды, и прихвати-ка его с собой. Поможет опознать проводника.

– Повинуюсь, преподобный брат. Вставай.

Лунчир взмахнул рукой, подзывая двух воинов. Те подхватили Ирахара и поставили на ноги. Пиньлу в сопровождении кливута направился к разгромленному каравану паломников. Следом за ними, поддерживаемый ченжерами шёл тайгетский священник.

Возле трёх повозок валялись трупы людей, а в оглоблях лежали павшие от ран и усталости лошади. Видно, что они неслись вскачь, так как содержимое повозок было разбросано вокруг. Мешки с едой, фляги и бурдюки, несколько тюков ткани и одеяла. Среди этого хаоса бродили воины, подбирая наиболее нужные вещи, которые на их взгляд могли им пригодиться. Ченжеры тщательно выбирали добычу, ибо путь назад был не близкий, а лишний груз в этих местах означал только одно – смерть.

– Сюда преподобный брат! – закричал один из воинов, махая рукой.– Ондро нашёл живого.

– Покажите-ка мне его,– Пиньлу подошёл к стоявшим у повозки ратникам. Сидящий верхом на коне цакхар вытянул руку с плетью, показывая на распростёртое на земле тело.

– Этот. Он дышать. Недолго,– произнёс Ондро и посмотрел вверх в сторону солнца, прикинув время.

Пиньлу и Шуцзы подошли ближе и встали над раненым караванщиком. Тот лежал в луже собственной крови. Его глаза были закрыты, а руки безжизненно вытянуты вдоль тела. Только слабое шевеление груди указывало на то, что он ещё жив. В плече засела обломанная стрела, а на левом боку виднелась широкая кровоточащая рана от удара совни[2].

– Он мелаир,– произнёс Шуцзы, рассматривая раненого.– Впервые вижу, как степняк покинул седло ради того, чтобы править повозкой.

– Кажется, это тот, кто нам нужен,– отозвался жрец.– Ну-ка, давайте сюда этого…

Он поманил пальцем воинов, держащих тайгетского священника. Отстегнув от пояса флягу с водой, жрец склонился над лежащим без сознания проводником-мелаиром. Он поднёс горлышко к губам раненого и смочил их водой. Почувствовав живительную влагу, тот открыл глаза и коротко застонал. Из уголка рта показалась тёмная струйка крови. Взгляд раненого упал на окружавших его ченжеров и тайгета.

– Это ваш проводник? – Пиньлу обернулся к пленнику. Ирахар промолчал.

– Не говорите им ничего, святой отец,– прохрипел раненый.

– Тайгет и так нам ничего не сказал, но может быть, ты захочешь, чтобы мы сохранили ему жизнь? Если расскажешь нам всё, мы отпустим его. Поверь, я сдержу своё слово, ибо последняя воля умирающего священна.

Пиньлу сделал жест рукой, как будто бы приносил клятву. В ответ мелаир попытался плюнуть в лицо жреца, но сил не хватило. Слюна со сгустком крови упала ему на грудь.

– Вот как?!

На этот раз Пиньлу охватила безудержная ярость, и он не сумел сдержать себя. Жрец распрямился и пнул упрямца ногой в окровавленный бок. Тот застонал, а его глаза закатились от нестерпимой боли.

– Погоди-ка, преподобный брат,– остановил его Шуцзы, до того о чём-то шептавшийся с Ондро.– Если он не хочет говорить, то расскажет святоша.

По знаку ченжера цакхар слез с седла и подошёл к раненому, одновременно достав свой кривой нож. Он захватил его ладонь левой руки и отогнул большой палец.

– Вот что,– обратился кливут к тайгету.– Преподобный брат Пиньлу будет задавать тебе вопросы, а ты будешь ему отвечать. Всякий раз, как преподобный брат не услышит ответа, Ондро будет отрезать у него один палец. Он умрёт смертью человека, который не сможет держать оружия, и там, куда отлетит его душа, он станет рабом. Ну, а когда пальцы закончатся, мы найдём ещё кое-что, чтобы можно будет отрезать. В загробном мире вашему Мизирту наверняка понадобится евнух.

Мелаир в ужасе забился, пытаясь оттолкнуть от себя цакхара, но один из стоявших рядом воинов придержал его за плечи. Шуцзы кивнул жрецу.

– Итак, где находится то, что спрятали беглые мятежники Дайсана?

Ответа не последовало. Оба пленника упорно молчали, и Шуцзы дал знак Ондро. Цакхар сделал короткое движение и мелаир издал короткий отчаянный крик. К ногам Ирахара упал окровавленный палец, а Ондро захватил правую руку мелаира.

– Нет! Нет! – хрипел тот из последних сил.

– Перестаньте,– разлепил свои спёкшиеся губы тайгет.– Оставьте его. Я буду говорить.

– Тогда отвечай! Я повторяю, где находится так называемое «наследие» Дайсана?

– Ты прочёл послание?

– Да, но там много неясного, и я хочу, чтобы ты пролил свет истины на некоторые тёмные и непонятные для меня места. Само послание весьма интересно, но в нём ничего не сказано о том, куда вы направляетесь и что это за след, который сумел отыскать Кендаг?

– Ваши воины убили Дайсана, когда он шёл к заповедному озеру Бурхан-Нур. Мы шли туда же.

– Зачем?

– В одной из лавок на базаре Камехи, мы увидели кое-какие золотые украшения и драгоценные камни. Кендаг опознал некоторые из них. Продающий их купец сказал, что купил их у торговца из Пограничья. Мы нашли этого человека. Тот долго запирался, но всё-таки, наконец, сознался, что получил их от степных дикарей в обмен на тайно проданные им соль и железо.

– Подумать только – среди подданных империи находятся люди готовые торговать запрещёнными товарами ради наживы. Но мы-то с тобой знаем, что не золото и драгоценности являются истинным сокровищем. Они меня мало интересуют,– жрец приблизил своё лицо вплотную к тайгету.– Что тебе известно о скрижалях Далайрана похищенных из аланьского храма Феникса?

Тот вздрогнул от неожиданности и пристально посмотрел на ченжера.

– Ничего,– пробормотал он, отводя взгляд в сторону. Пиньлу усмехнулся и обернулся к Шуцзы. Тот подал знак Ондро и раненный мелаир опять закричал от боли, а к ногам тайгета упал второй отрезанный палец. Ирахар закусил губу и закрыл глаза.

– Я знаю только про заповедное озеро. Это всё,– прошептал он одними губами.

– Проклятье, он всё же сдох,– раздался голос ченжера, помогавшего Ондро.

– Его терять много кровь.

Цакхар поднялся, пожимая плечами. Он вытер свой нож об одежду мелаира и сел в седло.

– Что будем делать? Теперь этот нам ничего не скажет? – беспокойно спросил Шуцзы. Он, как и двое его воинов был взволнован, услышав разговор о сокровищах, золоте и драгоценностях. Ещё бы! Все знают как награбились мятежники в те времена, а их казну так и не нашли до сих пор. Знаменитому тайчи Кастагиру, прославившемуся тем, что именно он выследил и убил Дайсана, она тоже не досталась. За что тот и попал в незаслуженную опалу при дворе.

Пиньлу не ответил. Жрец задумчиво окинул взглядом окрестности. Вокруг расстилались безжизненные просторы степей, и лишь на полуденной стороне виднелись далёкие пики гор Верхнего Тайгетара. Караванная дорога, желтела посреди побуревшей чахлой растительности, тянувшись с восхода на закат солнца.

– Вернёмся в Цемез. Этого захватим с собой. Там мы можем поговорить с большими удобствами,– распорядившись, он злорадно посмотрел на пленника. Как только они достигнут пограничной крепости надо будет отослать захваченный свиток верховному жрецу Братства Богини. Тайгета же следует подлечить для дальнейшего допроса с пристрастием. Ну, а там будет видно, что да как. Пиньлу удовлетворённо потёр руки и отвернулся в сторону.

– А может быть нам стоит попытать удачи, преподобный брат? – раздался за спиной голос Шуцзы.

– В чём?

Пиньлу обернулся к кливуту. Взглянув в его глаза, он понял, что тот имел в виду. Лунчира, как и его воинов одолевала одна и та же мысль: заполучить сокровища Дайсана.

– Нынче нам невероятно повезло! – произнёс Шуцзы.– Сама богиня отдала нам в руки этого служителя Мизирта вместе с посланием от мятежного Кендага. Не стоит останавливаться на полдороге и возвращаться назад. Надо идти до конца – захватить Кендага и найти награбленные мятежниками богатства!

– Ну и где, по-твоему, мы будем их искать? – усмехнулся жрец.– Или быть может, ты надеешься, что тебе подскажет этот тайгет?

– Я уверен, что мы сумеем развязать ему язык. Для этого нам не надо возвращаться в Цемез.

– Нет! – покачал головой Пиньлу.– Этот Ирахар вряд ли скажет тебе больше, чем уже сказал. Скорее всего, он сдохнет, но сейчас его смерть для нас бесполезна. Кендаг же далеко отсюда. Для того чтобы что-то найти нам надо как следует подготовиться. Ступайте, соберите людей и в путь!

Последние слова жрец произнёс непререкаемым тоном приказа и отвернулся. Потому-то он не заметил взгляда, которым наградил его Шуцзы. О каком возвращении в Цемез может идти речь? Надо немедленно двигаться в путь! Сейчас же! Кроме собственных, у них есть припасы и вода, захваченные в караване тайгетов. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Шуцзы, но он, ни словом, ни жестом не выдал себя. Жрец был главным, и ему следовало подчиняться.

– Эй, вы! Соберите воду и все припасы в повозки. Они ещё пригодятся нам. Сегед, прихвати с собой этого тайгета.

Один из воинов, с двойным самострелом за спиной понимающе кивнул головой. Он присутствовал при разговоре и потому отлично представлял ценность своего пленника.

– Пошли,– он подтолкнул священника в спину.– Клянусь покрывалом Богини, тебе стоило бы помолиться своему божку.

Сам лунчир остался на месте, провожая взглядом пленника. Он не сомневался в том, что по возвращении в Цемез жрец наверняка наберёт другой отряд. Теперь тот не очень-то будет доверять ему и его людям, потому что они не из тех, кто слепо выполняет приказы.

Словно догадав, что жрец думает о нём, Шуцзы обернулся, бросив на того через плечо косой взгляд. Он недовольно хмыкнул, качнул головой, и пошёл устраиваться на отдых.

[1]Кливут – буквально «обладающий конём». Военное сословие ченжеров, составлявших основу рядового состава имперской конницы.

[2]Совня – древковое оружие с наконечником в виде большого ножа или косы. Ченжеры, для которых совня была национальным оружием, различали два вида совен: с коротким древком и с длинным. Короткими вооружались щитоносцы и всадники-кливуты. Длинные совни использовались копейщиками и Железными Ястребами.

Глава 3

Теперь, после разговора со жрецом и так немногословный кливут, совершенно замкнулся в себе. Он потерял душевный покой, услышав о сокровищах Дайсана. Его терзали мысли об утраченных возможностях.

Всевеликие боги! Найдя награбленные мятежными наёмниками богатства, он сможет выкупить своё поместье и, оставив службу, навсегда покинуть земли Пограничья, где он служил в звании лунчира вспомогательной конницы.

Да какое там просто выкупить! Можно будет значительно расширить свои владения. Построить если не дворец, то приличный его званию дом. Наверняка денег хватит и на то, чтобы можно было забрать с собой лучших из своих людей. Он посадит их на землю и, в конце концов, станет ни много ни мало князем империи!

От всех этих мыслей кружилась голова. Но между ним и его мечтой стояло два человека. Этот еле живой тайгет и жрец Братства Богини. Шуцзы знал, что точно такие же чувства разделяют почти полторы сотни человек их отряда.

Шуцзы подошёл к костру, возле которого сидел один из ментархов по имени Матэс. Тот был таким же, как и он, то есть происходил из рода обедневших кливутов Срединного удела. И он тоже, как и его командир, страстно мечтал вернуться домой, но родовое поместье Матэса было отдано за долги какому-то столичному чиновнику.

Сняв увенчанный алой с двумя золотыми поперечными на концах полосами лентой шлем, Шуцзы опустился на расстеленную кошму рядом с Матэсом.

– А за Линьхэ сейчас хорошо,– мечтательно проговорил ментарх. Он лежал на спине, заведя обе руки себе под голову.– Скоро поспеет урожай. В садах прохладно. Бывало, возьмёшь кувшин вина и какую-нибудь девчонку, и валяешься с ней на травке. Хорошо.

– Ага. Только нам с тобой это не светит. Мы с тобой обречены глотать пыль в этих проклятых богами диких пустынях,– зло проговорил Шуцзы.

Мечтательный огонёк, вспыхнувший было в глазах Матэса, угас. Слова Шуцзы вернули его с небес на землю. Он ничего не сказал в ответ, только пристально посмотрел на своего начальника.

– Всё-таки непонятно почему преподобный брат так заторопился в Цемез,– пробормотал, приподнимаясь ментарх.

– Слишком много желающих получить свою долю. Вот почему,– процедил сквозь зубы Шуцзы, отстёгивая давившие на плечи ремни стального нагрудника. Он снял доспех, и дышать сразу стало легче.

– Мне кажется, что преподобный брат поступает несправедливо.

– Ты где-то видел в этом мире справедливость? А? – злобно усмехнулся Шуцзы.– Мы с тобой оба из благородного рода. Наши предки были смелы, жестоки и решительны. Потому-то они и были хозяевами на своей земле, а мы всё растеряли.

– Ты что-то предлагаешь? – прошептал Матэс, придвигаясь к Шуцзы. Тот обернулся к ментарху:

– А ты хочешь сказать, что ты решительный человек?

Матэс кивнул. Они долго смотрели друг другу в глаза. У одного и другого в голове билась одна и та же мысль.

– Значит, несмотря ни на что, ты готов отправиться за сокровищами Дайсана? – тихо спросил Шуцзы.– Даже бросив здесь остальных? А как же долг перед империей?

– Мы с тобой отдали его сполна,– ответил ментарх.– Брось клич и самое меньшее две трети наших людей пойдут за нами. Но, прежде всего нам понадобится этот тайгетский монах и Ондро. Без этих двоих у нас ничего не выйдет. С тайгетом всё ясно, а вот цакхар…

– А что с ним? – спросил Шуцзы.

– Он лучший следопыт и знает эти места как свою ладонь. Ни я, ни ты, да и никто из наших людей никогда не был в пустыне Ками. А этот цакхар не раз и не два ходил до того озера, о котором упоминал тайгетский святоша. Он пригодится, но ему платит тот…

Ментарх кивнул в сторону одного из костров. Шуцзы понял его. Проводник может понадобиться и для того, чтобы замести следы. Лунчир задумался.

– Ладно. Пойду, переговорю с Ондро. А ты пока подумай, как «договориться» с остальными.

Он поднялся на ноги и отправился обходить лагерь, выискивая глазами проводника. Искать пришлось недолго. Цакхар пристроился рядом с отвесной скалой, недалеко от лошадей.

Ондро сидел на широком плоском камне, и что-то осторожно резал ножом. Позади него росло несколько колючих кустов, названия которых Шуцзы не знал. Да и плевать ему было на них. Колючки как колючки.

Подойдя ближе, ченжер увидел, как Ондро осторожно срезает шипы с отломанной ветки кустарника и складывает их на разложенный рядом кусок кожи.

Шуцзы уселся на корточки рядом с цакхаром, и некоторое время наблюдал за его занятием, одновременно пытаясь рассмотреть выражение лица Ондро. Но тот, сохраняя своё невозмутимое спокойствие, не обратил на ченжера никакого внимания.

– Далеко отсюда до Тан-ла? – не вытерпев, спросил Шуцзы.

– Четыре день дорога,– ответил цакхар. Он даже не повернул головы, продолжая своё занятие.

– А оттуда до озера Бурхан-Нур?

Ондро осторожно положил наполовину очищенную от ядовитых шипов ветку акации-квара, оставил нож и обернул лицо к ченжеру. Отблески ближайшего костра отразились в неподвижно застывших глазах цакхара.

– Один идти десять дней. Другой за десять и ещё пять. Таких мало. Очень мало. Много люди и кони совсем не дойти. Земля Ками их забрать себе.

– Как это? – не понял Шуцзы.

– Пустыня их убивать,– пояснил Ондро и умолк, бросив косой взгляд на ченжера.

Шуцзы некоторое время неподвижно сидел, раздумывая над словами цакхара.

– А ты? – спросил он.– Ты смог бы провести нас туда?

– Зачем? Бурхан-Нур святое место. Бек-хан Гихек захочет твой голова и мой голова тоже. Мелаир тоже захочет…

– Если ты проведёшь меня и моих воинов к озеру, то я хорошо заплачу тебе. Столько, что хватит выкупить твою голову и ещё много останется.

Шуцзы заметил, как в глазах Ондро мелькнул огонь алчности. Следопыт уставился на него, пытаясь разгадать намерения ченжера.

– Все идти плохо,– наконец произнёс цакхар. Он поднял голову, оглядев лагерь.– Телега дойдёт до Тан-ла, дальше путь нет. Вода мало. Кушать мало. Рот много. Ками заберёт всех.

– Сколько смогут дойти?

– Три десятка. Не больше.

Ченжер кивнул в знак того, что правильно понял сказанное цакхаром. Затем поднялся во весь рост и, развернувшись, зашагал к своему костру. Ондро проводил его взглядом. По его мнению, ченжер был глуп. Очень глуп. Ему следовало больше узнать не о том, как добраться до Бурхан-Нур, а о том, как вернуться назад.

Впрочем, может быть, он не собирался возвращаться. Некоторые, достигнув заповедного озера, уходили дальше в горы по Туманной тропе, но Ондро не припоминал, чтобы хоть один из них вернулся обратно. Поэтому он потребует плату вперёд. И это будет высокая плата. Очень высокая.

Тем временем Шуцзы вернулся к костру, возле которого сидел Матэс.

– Ондро будет с нами,– шепнул он ментарху.

– Я-то согласен, но как быть с ним? – Матэс показал глазами в сторону, где располагался Пиньлу.– Не думаю, что он согласится отпустить нас просто так.

Вместо ответа Шуцзы провёл большим пальцем правой руки по горлу. Его собеседник вздрогнул и нерешительно опустил глаза.

– Это святотатство. Если мы это сделаем, то наши люди не пойдут за нами,– еле слышно прошептал он.

– Они пойдут туда – куда мы прикажем. Я не собираюсь никого убивать на глазах у всего лагеря.

Шуцзы засунул руку за пояс и, порывшись в кармашках, достал маленький пузырёк, зажав его в кулаке. В пузырьке был яд пустынной гадюки, смешанный с пыльцой серого лотоса. Такие пузырьки были не редкостью в Пограничье. Обычно внутри хранили отраву для наконечников стрел. Они делались полыми из кончиков рогов сайгака. На мгновение, разжав ладонь, он показал содержимое Матэсу и тут же обратно сомкнул пальцы.

– Всё будет тихо,– сказал он.– К утру не останется никаких следов. К тому же всегда можно сказать, что преподобный брат пал жертвой чёрного колдовства тайгетского монаха, коему он так неосмотрительно подарил жизнь!

– Это другое дело. Но будь осторожен.

Матэс откинулся назад, натянул на себя плащ и принял вид смертельно усталого человека.

«Жалкий слизняк» – подумал Шуцзы, глядя на него. Хочет остаться чистеньким в этом деле. Что же, пусть будет так. Доля каждого будет определена во время дележа добычи. А в том, что они достанут сокровища, Шуцзы ни капли не сомневался. Он взял полупустой бурдюк с вином, захваченным у караванщиков, открыл затычку и влил внутрь половину содержимого из пузырька. Этого должно хватить, чтобы преподобный брат к утру отправился в мир иной. Потом он спрятал пузырёк с ядом обратно во внутренний кармашек пояса и несколько раз сильно встряхнул бурдюк.

– Охота на мятежников была нынче удачной! – как можно беззаботнее произнёс Шуцзы, подходя к жрецу Братства Богини. Он делал вид, что его немного язык заплетается от выпитого вина.– Предлагаю, вам преподобный брат, немного выпить за нашу удачу! – он протянул бурдюк Пиньлу.

– Если немного, то я, пожалуй, и выпью,– пробурчал жрец, забирая из рук лунчира вино.– А вот ты я вижу, приложился как следует.

Он взболтнул бурдюк и уже хотел было приложиться к соску, но внезапно остановился. При виде этого сердце Шуцзы ёкнуло и провалилось куда-то вниз. Во рту у него всё пересохло.

– Нет. Эта кислятина не годится,– произнёс жрец.– Там в повозке лежит фляга. Готов побиться об заклад, что внутри её настоящее маверганское. Эти тайгетские ублюдки знают толк в вине. Сейчас я кого-нибудь пошлю за ней. Эй, ты! – он окликнул кашевара,– лови! Налей немного ребятам.

Пиньлу бросил бурдюк одному из сидящих у костра воинов. В ответ те весело загомонили. Лицо Шуцзы от охватившего его страха покрылось испариной. Неужели это правда, что жрецы Братства Богини умеют читать мысли и намерения человека? Если это так, то он погиб.

– А вот и маверганское,– произнёс жрец, беря из рук посланного за вином ратника, флягу. Пиньлу приложился к горлышку и сделал несколько больших глотков.

– Точно! Это оно. Так и быть благородный Шуцзы, я дам вам сделать несколько глотков после чего вы пойдёте спать. Завтра предстоит долгий путь.

С этими словами жрец протянул флягу лунчиру. Тот взял её дрожащими руками и поднёс к губам. В этот момент ругань, раздавшаяся у костра, отвлекла Пиньлу. Двое рядовых ратников горячо спорили с десятником о том, кто сделал лишний глоток вина больше положенного.

Шуцзы заметил, что жрец отвернулся, наблюдая за разгоревшейся сварой. Трясущимися руками он достал пузырёк и вылил из него во флягу весь яд без остатка, после чего сунул его обратно за пазуху. Когда Пиньлу повернулся к нему он стоял, держа флягу перед собой.

– Эге! Не знал, что ты так здорово пьёшь. Аж, до дрожи в руках,– произнёс жрец, забирая у него флягу.– Хватит, лунчир! Идите немедленно спать!

Последние слова жрец Братства Богини произнёс непререкаемым тоном приказа. Шуцзы медленно повернулся и пошёл прочь, еле передвигая свои одеревеневшие ноги. Лишь отойдя на добрый десяток шагов, он смог оглянуться.

Запрокинув голову, Пиньлу пил вино прямо из горлышка. Внезапно жрец оторвался от фляги и приподнял её, словно видел её в первый раз и хотел хорошенько рассмотреть. Потом он осторожно поднёс горловину фляги к носу и принюхался к запаху вина. Шуцзы видел, как его лицо исказила гримаса недоумения и страха.

Пиньлу стал озираться пока его взгляд не упёрся в стоявшего неподалёку Шуцзы. Они несколько мгновений смотрели друг на друга, а потом жрец чуть опустил свои расширившиеся от ужаса глаза и яростно закричал. Кливут проследил направление взгляда Пиньлу. Возле его ног валялся выпавший из-за пазухи пузырёк.

– Предатель! – взревел жрец. Он отшвырнул флягу в сторону и бросился к Шуцзы. Услышав его яростный вопль, сидевшие у костров воины, повскакали на ноги и замерли в растерянности. Они видели, как Пиньлу бросился к Шуцзы. Кливут всем телом шатнулся назад, одновременно пытаясь достать оружие для защиты. Одной рукой он успел выхватить из ножен кинжал, а вторая уже вытаскивала меч, когда сложенные щепотью пальцы жреца ударили его в горло. Шуцзы коротко хакнул и запрокинулся на спину.

Всё произошло настолько быстро, что никто не успел вмешаться. Ошеломлённые случившимся воины непонимающе глядели на распростёртое тело того, кто недавно был их начальником. Пиньлу повернувшись лицом к ближайшему костру, закричал:

– Вино отравлено! Скорее найдите Ондро!

При этих словах те, кто уже приложился к злополучному бурдюку, побледнели. Двое самых толковых воинов бросились туда, где ночевал цакхар, при этом суматоха охватила весь лагерь.

Вскоре Ондро сидел рядом с Пиньлу, разглядывая лежащий на ладони пузырёк. К месту происшествия сбежались оба ментарха, десятники и остальные ратники. Лицо стоящего за спиной цакхара пятидесятника Матэса было белее мела.

– Яд песчаный гадюка,– произнёс Ондро, возвращая пузырёк Пиньлу.

– М-можешь приготовить п-противоядие? – громко стуча зубами, спросил жрец Братства Богини. Его бил озноб, а по потемневшему, налитому кровью лицу катились крупные капли пота. Пиньлу почувствовал, как начали неметь стопы ног, а желудок свело рвотной судорогой.

– От змеи молоко надо. Молока нет,– ответил цакхар. Он понюхал пузырёк.– Моя не знать. Там быть ещё что-то плохое. Я сделаю, день-два жить будешь. Если не найдёшь хороший знахарь – сдохнешь.

– Помоги-и. Вернёмся в Цемез – озолочу! – прохрипел Пиньлу, не сводя глаз с проводника. Тот кивнул, поднялся и ушёл к одному из костров. Вскоре он вернулся с котелком, наполненным каким-то вонючим настоем и принялся поить жреца, после чего велел ему лечь и укутал его одеялами. То же самое цакхар проделал с остальными пострадавшими.

Вместе со жрецом отравленными оказались двадцать семь ратников и двое десятников. Скрючившись, они лежали возле костров, ожидая своей участи. Остальные не спали до самого утра, перешёптываясь, и подозрительно оглядывая друг друга. Многие догадывались о причине побудившей Шуцзы так поступить. Некоторые в глубине души даже оправдывали его.

Старшие собрались возле места, где лежал жрец. Еле слышным от слабости голосом, Пиньлу приказал ментархам проверить всю воду и все припасы. Матэс поспешил выполнить приказание, лишь бы оказаться подальше от жреца. Его трясло при мысли о том, что тот сумел разгадать замысел Шуцзы и теперь может добраться и до него. Спрятавшись за одну из повозок, Матэс упал на колени и, обратив лицо к усеянному звёздами небу, принялся истово творить молитву.

Утро окрасило зубья скалистого гребня в розовый цвет. Один из отравленных, тот самый десятник, которому удалось сделать несколько лишних глотков вина, так и не увидел рассвета. Его скрюченное, с поджатыми к животу коленями и пеной на почерневших губах, тело безжизненно остыло. Пиньлу и остальные были живы, но их состояние оставляло желать лучшего.

Всех отравленных погрузили в захваченные накануне повозки. Часть припасов навьючили на лошадей, а примерно треть из них пришлось бросить на месте. Пиньлу чувствовал себя очень плохо. С помощью двух ратников жрец еле сумел забраться в повозку. Несмотря на наступающую жару его бил озноб, а лоб был покрыт испариной. Наконец, прозвучала команда трогаться. Повозку дёрнуло, и Пиньлу безвольным кулем завалился на дно.

Поредевший отряд ченжеров держал путь встречь солнца. Вскоре замыкающие строй всадники растаяли в знойном мареве пустыни. На месте стоянки остались лишь следы кострищ, да два неприметных холмика, на одном из которых лежала витая сломанная плеть. Она осталась единственным напоминанием о том, что в этом мире когда-то был благородный кливут и лунчир пограничной конницы Шуцзы.

Глава 4

Мягкая размеренная поступь верблюда укачивала Кендага в седле, и он поневоле закрывал глаза. Тайгет ехал впереди, а следом за ним двигался Джучибер. Солнце поднялось уже довольно высоко над землёй, и палящий зной усилился. В сияющем лазурью небе не было ни облачка, только солнце, лучи которого, казалось, сливались в один громадный испепеляющий столб огня.

Земля была невероятно раскалена, и животные под обоими седоками шли тяжёлой утомлённой поступью, нарушавшей глухую мёртвую тишину пустыни. Ветра не было, и поднятая пыль неподвижно висела в воздухе, медленно оседая на землю. Лишь далеко на полуденной стороне там, где небо сливалось с землёй, по бескрайней равнине бешеным вихрем проносился пыльный смерч, казавшийся отсюда маленькой тонкой струйкой.

Извилистое сухое русло речки, показавшееся после полудня перед двумя путниками, пересекало пустыню, словно змеиный след. Торчащие местами серые прутья высохшего камыша и бурая глина размытых берегов подсказывали, что когда-то здесь была вода. Теперь же кругом расстилались пески, а вдали, там, где небо сливалось с землёй, висело знойное марево.

Несмотря на это кобыла коттера и верблюд Кендага всё же держали хороший ход, хотя им приходилось время от времени останавливаться после подъёмов на гребни увалов или преодолевая очередной песчаный бархан.

Кендаг удовлетворённо хмыкнул, заметив небольшую низину, поросшую редкими кустами саксаула и верблюжьей колючкой. Что же, его верблюду найдётся пища, а вот кобылу, на которой ехал коттер, придётся кормить остатками ячменя. В его торбе их осталось всего-то две горсти. Тайгет опасался, что возможно одному из них придётся идти пешком, и, скорее всего, это будет он, ибо коттер ещё слишком слаб для такого перехода. При мысли об этом Кендаг невольно обернулся и посмотрел на своего спутника. Тот расслабленно держался в седле, терпеливо перенося жару.

Джучибер чувствовал себя гораздо лучше, чем пять дней назад, когда его подобрал тайгет. Рана на его голове затянулась, оставив лишь неприметный шрам, скрытый отрастающими волосами. Он уже не шатался от слабости и довольно уверенно сидел в седле. Помощь Кендага принимал без возражений, понимая, что главное – это восстановить силы. Правда иногда у него вспыхивали подозрения, что этот тайгет является тайным подсылом ченжеров, и заботится о нём только потому, что надеется доставить его в руки шестипалых.

Все эти дни Джучибер, исподтишка приглядывался к своему немолодому уже попутчику. Разговаривая с ним, он обнаружил, что у них есть много общего. По словам Кендага, он, как и Джучибер, был не последним человеком в своих горах.

Судя по его рассказу, тот когда-то был вынужден покинуть свою обитель и пост первосвященника не только ради каких-то там скрижалей или поиска истин. К тому же, слушая рассказы тайгета о его жизни, Джучибер постепенно начинал понимать его чувство ненависти к Империи Феникса, чья тень накрыла собой половину мира.

Так, исподволь, в кратких разговорах, не торопясь, они оба открывались друг другу. Беседуя, они нарочно избегали говорить о своём положении и о той опасности, что им грозила. Они оба быстро научились понимать друг друга. Согласие приходило не только со сказанными словами, но и с взглядами, жестами, и даже с молчанием. Теперь у обоих появилось чувство уверенности в том, что они благополучно достигнут своей цели, ибо им больше не надо было действовать в одиночку.

В этих местах вряд ли можно было найти следы пребывания человека. Кочевникам с их стадами здесь делать нечего, а торговые караваны ходили более удобными тропами. Однако позавчера они пересекли след конного отряда.

Тайгет хмурился, разглядывая чёткие отпечатки копыт на песке. Среди них не было глубоких следов, которые оставляет гружёный товарами верблюд. Он достаточно прожил в степях, чтобы понять, что это был отряд чьих-то воинов или разбойных головорезов.

В отличие от него Джучибер сразу определил, что это табгары. Те редко подковывали своих лошадей. Возможно, это был один из отрядов, что рыскают по степям и пустыням, в погоне за ним. Видать уж очень нужна Темябеку его голова, раз его нукёры забрались так далеко на полдень.

Он заметил, как тайгет направил своего верблюда в сторону каменистой осыпи, чтобы не оставить следов. Это было не только мудро, но и рассеяло некоторые подозрения коттера.

– Остановимся здесь,– решил тайгет, оглядывая облюбованную им низину. Он обернулся, чтобы посмотреть, как Джучибер воспримет его слова. Тот оглядел, расстилавшуюся вокруг них пустыню и безучастно пожал плечами. Ему было всё равно. Что тут, что там. Воды было слишком мало. Им не удастся напоить его лошадь. От силы она протянет ночь и ещё полдня.

Тем временем, тайгет спешился и направился к одному из саксаулов, чей кривой ствол был причудливо изогнут. Он остановился рядом с чахлым деревцем и, обернувшись, поманил к себе Джучибера. Тот медленно слез с седла и, утопая сапогами в песке, подошёл к тайгету.

– Смотри,– палец Кендага указал на надломленную ветку. В расщепе, среди древесных волокон угадывалось тоненькое зеленоватое кольцо, окружённое бурой корой. Тайгет сделал несколько шагов в сторону, куда указывал надломленный конец ветви. Он опустился прямо на песок и принялся раскапывать его руками.

Джучибер с удивлением наблюдал за своим спутником. Уж не рехнулся ли он? Но тот сосредоточенно продолжал разгребать песок. Глубина ямки постепенно росла. Вот уже обнажилась тёмно-бурая глина, и Кендагу пришлось пустить в ход нож. За глиной опять показался песок. Глубина ямки выросла до двух локтей, когда тайгет закончил копать. И тут Джучибер с удивлением увидел в его ладонях горсть прозрачной воды и капли, стекающие с рукава халата.

– Как ты нашёл воду?

Коттера снедало любопытство. Вокруг них была безжизненная, прокалённая солнцем пустыня, состоящая из камней и песка. Он бы нипочём не догадался, что здесь можно найти воду.

– Ветка саксаула. Это знак, который обычно используют цакхары и мелаиры,– пояснил Кендаг.– Так они указывают свои тайные колодцы в пустыне Ками.

– А почему именно здесь, а не у другого дерева? – Джучибер махнул рукой в сторону, где росло ещё несколько саксаулов.

– Видишь – ветка просто надломлена, а не обломана,– Кендаг вновь показал на деревце.– Если саксаул сухой, то она просто сломается. А так видно, что в дереве есть соки и значит, поблизости есть вода,– заключил он.

Джучибер хмыкнул. Как бы ни сложилась его судьба дальше, но этот урок следовало запомнить. Видимо тайгет не обманывал, когда говорил, что в своих скитаниях ему не раз приходилось пересекать пустыни. Тем временем Кендаг достал флягу и опустил её в яму.

– Здесь много воды? – поинтересовался Джучибер.

– Думаю, что хватит не только нам, но и твоей кобыле. Мой верблюд обойдётся. Можно стать здесь на ночёвку.

Пока Кендаг набирал воду во фляги, а затем поил лошадь коттера, Джучибер прошёлся по остальным саксаулам. Он набрал сухих веток, подобрал несколько выбеленных солнцем и ветром костей, и отнёс всё это к месту стоянки.

Солнце склонилось к закату. Сиреневые тени сменялись тёмно-серыми. В воздухе всё ещё висел пустынный зной. Только звёзды, мерцающие в небе высоко над головой, казались прохладными. Набрав топлива, Джучибер высек огонь и развёл небольшой костёр. Вскоре над огнём повис небольшой казанок.

Отломив несколько сухих кусочков хурута, Кендаг бросил их в котелок с водой. Потом тайгет достал из седельной сумки вяленое мясо и две пресных походных лепёшки. Заев их и тонкие полоски вяленой конины хурутом, они закончили свой скудный ужин.

– Что же, не так уж и плохо,– проговорил Кендаг, откидываясь на скатку, лежащую у него за спиной.– В конце концов, человек должен уметь переносить голод, холод и другие испытания, ниспосылаемые ему Мизиртом.

Расположившись поудобнее, он завёл с коттером неторопливую беседу. Правда, в основном говорить пришлось Кендагу, ибо Джучибер больше слушал, чем говорил или спрашивал сам.

– Хоть я ненавижу ченжеров, но всё же вынужден признать, что они заслуживают некоторого уважения,– произнёс тайгет, глядя, как коттер проводит взятым у него оселком по острию своего палаша.– Взять хотя бы устройство их государства. Всю страну они разделили на несколько областей-уделов или улусов, по-вашему. Во главе каждого такого удела стоит наместник-ванарх[1], а все вместе они подчиняются их набольшему хану, прозываемому государем…

Кендаг старался говорить так, чтобы его собеседнику было понятней. Он рассказывал об Империи Феникса, о жизни и обычаях людей, живущих в далёких полуденных землях, лежащих за великой рекой Линьхэ. О больших городах, опоясанных высокими каменными стенами.

От него же Джучибер впервые услышал о море. Коттер никак не мог представить себе такое количество воды, и потому встретил слова Кендага с явным недоверием.

– Ты видел сам или тебе кто рассказал об этом? – спросил он, оторвавшись от своего занятия.

– Видел. Только издалека. Об остальном мне рассказывали люди, плавающие по морю на больших лодках, называемых кораблями.

– Они тебя обманули,– заявил Джучибер.– Это просто большое озеро, но оно вряд ли может быть больше нашей степи.

Тайгет не стал с ним спорить, поскольку знал, что когда дикий степняк говорит нечто в таком тоне, то любые доводы бесполезны. К тому же сравнение моря с озером показалось ему справедливым. Действительно, на свете нет ничего бесконечного. Ведь и морские просторы всё-таки где-то заканчиваются.

– Скажи, а откуда взялись шестипалые ченжеры? – как-то спросил его Джучибер.– Правда ли то, что они потомки болотных бесов?

– Насчёт болотных бесов я ничего не знаю,– усмехнувшись, ответил тайгет.– Хотя в наших летописях говорится, что изначально ченжеры жили далеко на восходе, там, где великая Линьхэ впадает в море, среди многочисленных речных рукавов и болот. Скорее болотными бесами можно назвать их дальних сородичей – синпо, что жрут человечину. Впрочем, и те, и другие издревле поклонялись богине Уранами.

Повинуясь привычке проповедовать, бывший первосвященник постепенно переводил разговор на богов и на веру. Рассказы о «добром боге» – Мизирте и тайгетских святых, Джучибер слышал и ранее в Барге от приходящих из Арк-Орды торговцев. Молодой коттер знал, что многие из орхай-менгулов переняли тайгетскую веру. Поговаривали, что даже сам хан Бохорул последнее время стал ходить в построенную в его ставке кумирню Доброго Бога.

Теперь же, из рассказа Кендага Джучибер узнал про другие веры. Узнал о том, что у ченжеров и у покорённых ими кулбусов нет единого бога, как у тайгетов. В империи поклоняются нескольким богам, но верховным считается Феникс. Он подобен Рыси-Прародительнице. Маверганцы славят богов солнца и подземного мира, а южные соседи тайгетов – горцы Яралистана молятся животворящему огню. Только о вере радхонов, которых большинство народов почитали безбожниками, Кендаг имел самое смутное представление. Но, про них позднее зашёл совсем другой разговор.

От тайгета он узнал о том, что прошло уже более шести веков, как усилившиеся ченжеры, стали вмешиваться в распри между кулбусскими царствами и тайгетскими княжествами. Первые сто пятьдесят лет они действовали исподволь, поддерживая мятежных воевод и продажных сановников. Они принимали участие во всех междоусобных войнах кулбусов и других народов, населявших в то время земли, которые ныне гордо именуют Ченжером.

Наконец, настало время, когда ченжеры неудержимым потоком ринулись на земли окрестных племён и народов, стирая с лица земли целые царства и города. Ни дань, ни простая покорность или подчинение им не были нужны. Нет! Ченжеры вели беспощадную войну на истребление. Кровавое безумие продолжалось долгих сорок два года, после чего на уцелевших обломках возникла могучая Империя Феникса.

Джучибер не очень-то охотно слушал повествования тайгета про богов. Его куда больше занимали вопросы: как, и каким оружием бьются шестипалые и другие народы? Каковы их боевые приёмы? Как устроено войско?

Рассказ о битве при Кампо, где ченжеры наголову разгромили объединённые силы тайгетских княжеств, и о восстании Дайсана он выслушал с куда большим вниманием, чем о различных жрецах и молитвах. Он с любопытством выслушал о тайгетских воинах-монахах и о боевом мастерстве ченжерских жрецов Братства богини Уранами.

– Некоторые наши шаманы тоже иногда участвуют в битвах,– заявил он тайгету,– но это бывает очень редко. Отец рассказывал мне, что двое таких шаманов бились в битве с ченжерами у Длани Света.

– Ответь,– перебил его Кендаг.– Длань Света – это же гора?

– Да. Те, кто там бывал, рассказывали, что она такая же высокая, как Тенгри-Кот, но только много больше.

– В одной из наших обителей мне как-то говорили, что там живут святые отшельники.

– Не знаю,– пожал плечами Джучибер,– я ни разу там не бывал. Знаю только, что Длань Света находится далеко, за кочевьями наянкинов и таурменов.

– А ваши шаманы, что зовутся ведунами? Они что – ходят туда?

– Это ты не у меня спрашивай,– ответил коттер.– Может кто-нибудь из них и бывает там. Мне нет дела до них…

Джучибер сердито замолчал, вороша палочкой остывающие угли костерка. Стало прохладней. Он подбросил в огонь несколько щепок, которые тут же занялись. Кендаг тоже молчал, опасаясь: не коснулся ли он в разговоре какой-либо запретной темы. Он присмотрелся к коттеру, на лице которого плясали отсветы пламени. Но нет, кажется, тот сам хотел что-то спросить у него.

– Скажи-ка,– обратился к Кендагу Джучибер,– вот ты говоришь, что всё зло от ченжеров? А чем вы – тайгеты отличаетесь от них? Вы ведь тоже подбиваете нас на войну против своих супротивников. Везёте оружие в наши курени. Почитай половина всех палашей и копий сделана из вашего железа. Небось, радовались, когда мы разбили шестипалых?

От этих слов коттера Кендаг резко сел и выпрямился. Ого! Кажется, его хотят уличить в лицемерии. И кто – степной дикарь, не ведающий света божественных истин Мизирта! Кендаг не ожидал такого от дикого и простодушного, как ему показалось вначале, кочевника.

– Что же, постараюсь тебе растолковать разницу между нами и ченжерами. Мы исповедуем веру Мизирта, которая говорит, что всякий человек, неважно тайгет он или степняк, имеет своё предназначение. То, что вы верите в небо и своих духов, а мы во всемогущество Мизирта, ещё не делает нас врагами. А для ченжеров, все, кто не верует в их богов и не склоняется у подножия нефритового престола – проклятые язычники и враги. Вот потому-то мир между ними и нами невозможен. Во всяком случае, до тех пор, пока они не оставят нас в покое…

На мгновение он умолк, обдумывая следующие слова.

– Ну, а насчёт оружия скажу тебе так. Отличие состоит в том, что ченжеры вкладывают его в чьи-то руки со злым умыслом, а мы продаём его не каждому, а только тем, кто нуждается в защите. Человек, покупающий меч, не всегда стремится обрушить его на голову своего соседа. Вот так.

Окончив говорить, Кендаг отвернулся к костру. Некоторое время оба собеседника сидели молча, слушая ночь. Пустыня, окружающая их, словно дышала. В темноте чудилось шевеление чьих-то незримых крыл. Тайгет, слушая ночное дыхание пустыни, осенил себя ограждающим знаком.

– Странные всё-таки вы люди,– заметил Джучибер, глядя на мерцающие под сизоватым пеплом угли костра.– Многое знаете, многое умеете. У вас много красивых и полезных вещей. Но при всём при этом вы считаете нас дикарями, а сами готовы в глотку друг другу вцепиться из-за своих богов. Только хорошо было бы, если бы вы решали свои споры там – у себя дома, а не лезли бы в наши степи.

Бывший первосвященник Тайгетара даже оторопел, услышав сказанное молодым коттером. Тот удивлял его всё больше и больше. Но, будучи опытным спорщиком и проповедником, он тут же взял себя в руки. Он не стал торопиться с ответом.

– Наверное, ты сказал во многом справедливые слова,– вдумчиво произнёс Кендаг.– Но, если бы всё заключалось только в спорах, чья вера лучше. Пойми, в отличие от ченжеров мы не стремимся подмять под себя весь мир. Нам было бы довольно наших гор. Шестипалые же хотят покорить все земли и народы вокруг себя. Не просто покорить – а вынуть из них душу, убить мысли, выжать все соки во имя своих богов! Жаль, что ты не знаешь, как они поступили с кулбусами, чей народ изнывает под их ярмом уже более шести сотен лет, с тех самых пор как образовалась Империя Феникса. Впрочем, скоро ты сам всё увидишь и во всём разберёшься…

Когда Кендаг закончил говорить, он повернулся на бок, устраиваясь поудобнее, давая понять, что разговор окончен. Джучибер ещё некоторое время сидел в неподвижности, глядя на остывающие угли, потом он присыпал их песком и тоже стал укладываться спать.

Закрывая глаза, тайгет думал о своём спутнике. Он ощутил, что его нынешние доводы были довольно-таки неубедительны для степняка. И хотя последнее слово осталось за ним, он всё же чувствовал какую-то неудовлетворённость, если не сказать сомнение. Где-то в глубине его души рождался спор. Спор с самим собой.

[1]Ванарх – чин удельного правителя у ченжеров.

Глава 5

Ревун сидел на толстом обрубке бревна, лежащем посреди большого просторного сарая, в котором хранились заготовки для пик, копий и стрел. В руках у него был нож с коротким и широким лезвием и кусок деревяшки. Белояр резал себе новую ложку, вместо старой, у которой треснуло держало.

После того, как Ревуна выпороли плетью, ему пришлось целых четыре дня отлеживаться в одной из юрт. Хозяин, чувствуя свою вину, велел ухаживать за ним как за собственным сыном. Ревун не осуждал Чулуна за то, что тот так и не сумел сдержать данного ему слова, но и доверять перестал. А впрочем, и у своих не всегда правды добьёшься, что же говорить о чужих? Холоп, он везде холоп.

В сарае стоял густой запах смолы и древесных опилок. Недалеко от Ревуна, среди брёвен и прутьев, лежало несколько длинных суставчатых бамбуковых палок, предназначенных для изготовления пик. Иногда, чтобы занять голову и отвлечься от накатывающей тоски по родине, он пересчитывал коленца, дивясь их длине и крепости. Но их было мало, не более десятка, ибо древки из ченжерского бамбука были редкостью.

В Баргу бамбук привозили тайгетские купцы. Потому-то обычно древки копий и пик коттерские мастера изготавливали из ясеня или клёна, а на стрелы шли сосна и берёза. Сначала неошкуренные брёвна и ветки год-два сушились здесь, после чего Чулун с подмастерьями снимал с них кору, и подвешивал в кузнице у дымогона под самой крышей. От дыма древесина коптилась и приобретала крепость. Потом брёвна осторожно кололи на бруски, выбирая из них наиболее ровные, прямослойные без сучков и свили. Полученные заготовки гладко обстругивали, после чего ровняли и чистили песчаником.

Запах дерева напомнил Ревуну о его родном доме, находившимся там, где-то далеко на закат солнца, за сотни, а может быть и тысячи поприщ отсюда, в лесах на берегу тихой Званки. Вспомнился покойный дед Вышата, что учил его, совсем юного, ремеслу древодела. Отец, в простом островерхом шишаке и красным щитом, навсегда уходящий из дома, чтобы лечь костьми в степях Суходолья. И лишь лица матери он почему-то никак не мог вспомнить.

Мягкие, осторожные шаги заставили его очнуться от дум. Повернув голову, он увидел стоящую у дверей Нейву. Девушка держала в руках маленький, плотно закрытый глиняный узкогорлый горшочек.

– Я… я тут вот принесла тебе немного настоя огнецвета,– проговорила она, старательно отводя в сторону глаза и боясь встретиться с ним взглядом.

Белояр лишь коротко кивнул и, опустив голову, снова принялся резать ложку. Нейва растеряно потопталась на месте. Девушка прекрасно осознавала, что у него есть все причины не разговаривать с ней. Сначала она, а потом её отец пустили ему кровь. Причём пролили её не в бою. У коттеров платили жизнью и за меньшее оскорбление. Может быть, у его народа сходный обычай. Она не знала, что ещё может сказать ему, и потому молчание затянулось.

– Тогда с тобой поступили несправедливо. Я благодарна тебе за то, что ты избавил меня от позора. И знаю, что виновата перед тобой за всё, что произошло. Я хотела бы, чтобы ты не держал на меня сердца…

Нейва выпалила это всё единым духом, словно боясь, что её кто-нибудь перебьёт. Закончив, она с каким-то неизвестным ей доселе чувством робости ожидала ответного слова, но белояр не ответил. Он продолжал молчать.

– Ты, наверное, не знаешь,– смущённо произнесла девушка.– Отец с Чулуном решили сделать так, чтобы ты не был чужаком, а стал бы равным вольному человеку нашего племени.

Девушка бросила взгляд на белояра, дабы посмотреть какое впечатление произвели на него её слова. Однако тот неподвижно сидел, задумчиво уставившись в стену перед собой. Казалось, что он совсем не слышит её. Тогда Нейва, осторожно поставила горшочек на устланный опилками земляной пол и повернулась, чтобы уйти.

– Вольным, говоришь? – внезапно спросил Ревун.

Нейва, уже было собравшаяся уходить, замерла от неожиданности. Звук его голоса застиг её врасплох, и девушка остановилась на самом пороге. Она подивилась, какой у него звучный и сильный голос. Нейва обернулась, вскинув голову, и тут их взгляды встретились, словно клинки бойцов, сошедшихся в поединке.

Несколько долгих мгновений они глядели друг на друга и Нейва вдруг ощутила, что её как будто затягивает и она тонет в глубине этих больших серых глаз. Она не выдержала и первой отвела взгляд в сторону. Её щёки залило румянцем.

– Яз знаю, что ты приносила мне мазь, когда я был болен,– проговорил Ревун, вновь опуская голову. Он сам смутился не меньше Нейвы.– Спасибо…

– Ты не должен меня благодарить,– ответила девушка.– Это я ведь должна молить Небесную Рысь о твоём благополучии. Не наскочи я тогда на тебя, кто знает, чем бы всё для меня обернулось. Ты спас не только меня, но и мою честь. Мой отец тоже благодарен тебе за это, хотя ему пришлось поступить с тобой так не справедливо…

Выговорившись, она снова уставила глаза в пол, перебирая пальцами край одежды. Ревун тоже молчал, вертя недоделанную ложку в руках.

– Ты сказала, что твой отец с Чулуном что-то решили насчёт меня? – наконец натужно произнёс белояр.

– А-а, да. Я совсем забыла,– оживилась Нейва.– У отца есть знакомый – старейшина каядов Нёкун. Он тоже кузнец, как и Чулун, но ещё он один из шаманов Далха-Кота. Отец недавно подарил их нойону ловчего сокола и потому они хотят отдариться. Так вот, отец попросил их об услуге. Они втроём приедут сюда, и тогда Чулун в их присутствии назовёт тебя вольным человеком, а отец тотчас заберёт тебя в свой курень. Тогда ты будешь под защитой Далха-Кота, и никто из старейшин или нойонов не сможет сказать слово против тебя. Ну, а там, ты сам решишь, когда тебе оставить службу. Вот.

Выслушав Нейву, белояр хмыкнул. На словах-то всё выходило складно, вот только девчонка забыла упомянуть о том, что ему придётся прослужить у её отца самое малое два года. Он знал об этом, ибо в своё время сам помогал Чулуну снаряжать его среднего сына на службу в курень Далха-Кота. К тому же сейчас война и все коттеры, способные держать в руках оружие, призваны в войско, и он тоже может оказаться среди тех, кого позовёт зычный рёв боевого рога. Нет, он не трус, но не все возвращаются из походов.

Правда, это предложение давало возможность рано или поздно вернуться на родину. Ревун знал, что, несмотря на его силу и выносливость, по сравнению с местными он всё равно не воин. Покинь он сейчас курень Чулуна, и первый же встречный лиходей спеленает его арканом. Ну, а вновь оказаться на рабском торге он не хотел.

– Ну, коли так, то яз согласен,– проговорил Ревун, обращаясь к девушке.

– Ну, тогда я пойду.

– Иди.

Ревун пожал плечами и отвернулся. Но Нейва ещё немного потопталась на месте.

– Можно я буду приходить к тебе? – обратилась она к нему.

Белояр вскинул голову, и она прочла в его взгляде недоумённое удивление.

– Приходи,– несколько растерянно ответил он.

Нейва повернулась и вышла из сарая. Оказавшись снаружи, она огляделась: не видел ли кто, как она навещала белояра? Но сновавшим между юртами и навесами людям было не до неё. Вооружённые всадники забирали тяжёлые мешки с коваными наконечниками для копий и стрел, и отъезжали прочь. Двое воинов, стоя рядом с кузницей, спорили с одним из работников Чулуна насчёт стремян. Кто-то тащил за юрту упирающегося барана.

Некоторое время она наблюдала всю эту суету, а затем пошла к жене кузнеца. Надо было обязательно встретиться и поговорить с ней.

Нейва застала Лабити процеживающей молоко. Об её ноги, вымогая сливки, тёрлась большая полосатая кошка. Домашняя любимица громко мурлыкала, изредка задирая морду и издавая протяжное мяуканье.

– А-а, это ты девочка! – женщина улыбнулась Нейве.– Здравствуй, здравствуй! Как ты?

– Спасибо, ничего.

– Где ты была так долго? – поинтересовалась она у девушки, но та промолчала. Лабити поглядела на Нейву и хитро прищурилась.

– Мне-то можешь сказать,– добродушно усмехнулась она.– Это наши мужчины только и знают, что скакать на коне да задираться между собой. Им не понять…

Увидев мелькавшие в глазах Лабити лукавые огоньки смеха, Нейва невольно улыбнулась в ответ.

– Я вот всё думаю о вашем работнике. Ну, о том белояре. Почему он тогда так поступил? Другой бы на его месте попробовал оправдаться и избежать столь позорного наказания, а он смолчал. Знаешь, чувствую, что я виновата перед ним. И…

– И приехала ты сюда не для того, чтобы поболтать со старой Лабити, а чтобы увидеться с ним,– перебила её жена кузнеца, и её губы тронула понимающая улыбка.– Всё очень просто, девочка моя. Просто ты не хочешь признаться сама себе, что влюбилась в него…

– Нет, как можно,– покраснела Нейва.– Он же простой работник. Да к тому же не нашей крови. Мне просто стало жалко его вот и всё…

– Не говори мне,– лукаво сверкнула глазами Лабити.– Я-то вижу, что он тронул твоё сердце.

От дальнейших оправданий Нейву спасло появление гонца от Сузге-хатун. Та срочно вызывала её в свой курень. Нейва извинилась перед Лабити, за то, что не сможет помочь ей, и сев на коня, последовала за посланцем.

По дороге им не раз приходилось сворачивать в сторону, уступая путь отрядам воинов, двигающимся через Баргу. Те, которые прибыли издалека, были покрыты пылью и ехали на усталых от долгого перехода конях. Сама станица как бы разрослась. Вокруг неё во множестве появились юрты и походные шатры. На майдане было полно народу, как в день прихода торгового каравана. Многие спешили запастись в поход недостающим снаряжением.

В бывшей ханской ставке, как и в курене Чулуна тоже царили оживление и суета. Но если там собирались в поход на врага, то местные обитатели действовали так, словно готовились к перекочёвке. Мужчины носили какие-то мешки и сумки. Женщины таскали за собой детей, укладывая на телеги различный скарб. Решётки нескольких наполовину разобранных юрт, белели мёртвыми костяками.

Лишь только старый чёрно-белый кот, некогда принадлежавший самому Хайдару, невозмутимо сидел посреди всей этой суеты, сохраняя спокойствие. Вылизывая лапу, он время от времени бросал свой взгляд на мельтешивших среди повозок людей. Казалось, что в его жёлтых, наполненных мудростью глазах, двуногие хозяева выглядели неразумными котятами, затеявшими бесполезную возню.

Сузге встретила Нейву стоя у порога юрты ранее принадлежавшей Джучиберу. Она была одета в белые скорбные одежды, только по ним Нейва смогла опознать сестру своего бывшего возлюбленного.

Куда подевалась та милая смешливая семнадцатилетняя красавица, какой её видели раньше. Лицо Сузге носило отпечаток пережитого горя. Под глазами залегли круги, лоб прорезала глубокая морщина, а возле уголков залегли скорбные складки.

Глядя на неё, Нейва даже не могла представить себе, что некогда та была юной красивой девушкой, которая ещё два месяца назад весело шутила и смеялась на собственной свадьбе. Теперь перед Нейвой предстала незнакомая взрослая женщина с навечно застывшей болью в глазах.

– Отец Тунгкера прислал гонца с приказом, чтобы он возвращался домой, и мы с ним скоро уедем,– пояснила она, заметив на недоумевающий взгляд Нейвы, брошенный на нагруженные телеги.– Вот и собираемся.

После этого она пригласила девушку в юрту. Сузге прошла за занавесь, ограждавшую часть юрты, и вернулась, держа в руках какие-то вещи.

– Возьми это в память о Джучибере,– она протянула Нейве кожаный наручь и стрелковый пояс.– Я знаю, что ты была близка с ним, и потому хочу, чтобы это хранилось у тебя.

– Спасибо.

Она представила, что рука Джучибера никогда не коснётся этих вещей, а его глаза никогда не посмотрят на неё, и на глаза Нейвы невольно навернулись слёзы.

– Не плачь. Не надо. Видать такова воля Прародительницы, раз уж так всё обернулось.

Рука Сузге легла на плечо Нейвы, а голос звучал твёрдо и уверенно.

– Я, наверное, никогда не вернусь сюда, и мы видимся с тобой в последний раз,– сказала она.– Тунгкер решил выступить рано утром, но провожать нас не надо. Особенно тебе.

– Почему? – брови Нейвы удивлённо взлетели вверх.

Сузге ответила не зразу.

– Не держи на меня обиды, но когда я вижу тебя, то начинаю вспоминать о Джучибере. Не думай, что я хотела забыть о брате, но поверь, что сейчас мне нельзя предаваться скорби…

Сузге умолкла на полуслове и отвела свой взгляд в сторону.

– Ты… ты хочешь сказать, что непраздна? – догадалась Нейва. Та молчаливо кивнула в ответ.

– Пусть Рысь-Прародительница благословит тебя сыном,– пожелала ей Нейва. Затем она, на прощание бережно обняла Сузге.– Да будет лёгким ваш путь…

После этого девушка развернулась и вышла из юрты. Она не поехала верхом, а взяв своего коня под уздцы пошла пешком. По пути Нейва вспоминала слова отца о том, что жизнь сама находит, чем возместить утраченное навсегда. Вот и Сузге, несмотря на то что она в одно лето потеряла отца и брата, получит своё. Ребёнок, которого она носит под сердцем, отныне будет для неё утешением. Новая жизнь сменит старую. А что станет утешением ей?

Выйдя за кольцо юрт, опоясывающих бывшую ханскую ставку, Нейва не сразу направилась домой к отцу. Ноги сами собой привели её к старой берёзе над обрывом, у которой она когда-то встречалась с Джучибером.

Нейва прижалась щекой к берёзе, обхватив толстый ствол обеими руками. Над головой тихо шелестела листва, так, словно дерево хотело шепнуть ей о чём-то сокровенном.

Лабити сказала ей то, в чём она боялась себе признаться. Её чувство благодарности сменилось чувством любви к белояру. Девушка вспоминала сильные, крепкие руки Ревуна, заканчивающиеся длинными, наверняка очень чувствительными пальцами, светлую курчавую бороду, золотистую копну волос. Он был так не похож на всех остальных мужчин. И даже образ погибшего Джучибера мерк перед ним.

Пора было возвращаться домой, а то отец опять хватится. На прощание она погладила шершавую кору дерева, вскочила на коня и помчалась домой в Дунгар, а кроваво-красный закат смотрел ей в спину.

Глава 6

Известие о гибели посольства во главе с Джучибером застало Зугбира в курене каядов. Старейшина Нёкун самолично сообщил ему эту новость и добавил, что он немедленно отправляется в Баргу вместе со своим родовым нойоном Аргун-Мергэном, куда спешно съезжались все старейшины и нойоны коттеров.

– Я поеду вместе с тобой,– заявил ему Зугбир и тут же принялся собираться в дорогу. Правда на этот раз ему пришлось отказаться от своей привычки передвигаться пешком и взять себе коня. Нужно было торопиться, а путь был неблизкий.

По дороге от встречных они наслушались всяких слухов и небылиц. Одни говорили, что послы, перейдя Эрдышу, столкнулись с неисчислимым войском врагов и пали в неравной схватке. Другие заявляли, что на стоянку посольства напали нанятые ченжерами разбойники-лиходеи, и перебили их, когда те спали. Кое-кто осторожно намекал, мол, дескать, Джучибер повторил судьбу своего старшего брата.

В общем, никто ничего доподлинно не знал и каждый от пастуха до старейшины говорил то, что представлялось наиболее правдоподобным. Все сходились только в одном – такого зла не было с сотворения мира божественной Прародительницей.

Прибыв в Баргу, Зугбир обошёл всех заслуживающих, по его мнению, доверия людей, подробно расспрашивая их о том, что же на самом деле произошло с отправленным к табгарам посольством. И вскоре он уже знал всё, о чём поведали прибывшие из Арк-Орды нойоны коттеров и гонцы хана орхай-менгулов.

Нёкун позвал Зугбира с собой на курултай, но тот не пошёл. Чего бы там не говорили, это никак не могло помочь ему в поисках загадочной пластины с чародейскими рунирами. И без него найдется кому стучать в бубен и освящать решения съезда лучших людей племени коттеров.

Вместо этого он направился в бывший ханский курень, где стояла юрта Джучибера, мудро рассудив, что там сейчас находятся только лишь слуги да женщины и ему никто не помешает совершить один маленький, но очень неблаговидный поступок.

Как и рассчитывал Зугбир, в курене было немноголюдно. Оставшиеся или занимались неотложными делами по хозяйству или сидели по юртам. Да стоящие кое-где караульные, несмотря ни на что, по-прежнему несли свою службу.

Его появление здесь не у кого не вызвало никаких подозрений, ибо обитатели куреня искренне полагали, что знаменитого ведуна и целителя призвали сюда из-за состояния здоровья Сузге-хатун, тяжело переживавшей гибель брата. Но к немалому удивлению слуг, шаман даже не стал осматривать лежащую в постели девушку.

Едва лишь взглянув на неё, Зугбир потребовал принести ему чашу чистой родниковой воды. Достав из мешочка щепоть какого-то зелья, он растворил его в чаше, и немного пошептав над ней, отдал чашу женщине, ухаживавшей за Сузге, наказав поить её два раза в день утром и вечером.

Закончив с лечением, он попросил проводить его в юрту, где жил Джучибер. Перед тем как войти в неё, Зугбир начал суматошно приплясывать перед входом, грозно завывать и стучать посохом о землю. Напуганные нукёры и слуги поспешили оставить его одного, полагая, что великий шаман общается с духами. Возле юрты остался лишь только один караульный. Бедняга стоял, ни жив, не мёртв, не имея возможности убежать, ибо воинский долг держал его на месте сильнее всех иных страхов.

Как только все лишние убрались прочь, Зугбир тут же перестал кривляться. Теперь ему надо было избавиться от караульного. Он огляделся в поисках, чем бы занять того, чтобы он не смог ему помешать. Его взгляд зацепился за стоящую неподалёку от юрты телегу, у одного из колёс которой лежала, греясь на солнцепёке, большая пастушья овчарка. Заметив её, Зугбир обернулся к караульному.

– Посмотри на меня,– приказал он ему, и тот послушно взглянул в глаза шамана.– А теперь гляди туда!

Палец Зугбира ткнул в направлении собаки. Та лениво приоткрыла один глаз и несколько раз стукнула хвостом по земле.

– Гляди! Вон сама Великая Рысь-Прародительница! Ты должен следить за ней внимательно и неотрывно. Понял?

Воин утвердительно кивнул и заворожено уставился на развалившуюся в блаженной истоме псину.

Теперь, когда никто не мог ему помешать нарушить обычай проникать в жилище в отсутствие хозяина, Зугбир вошёл в юрту Джучибера. Оказавшись внутри, он первым делом осмотрелся. Потом он принялся тщательно обыскивать юрту, надеясь найти хоть что-нибудь, что могло навести его на след загадочной пластины, хранившейся в роду Хайдара.

То, что делал Зугбир, нельзя было назвать обыском. Он подходил к разным местам и, простирая над ними руку, мысленно прощупывал каждую вещь, надеясь уловить присутствие чего-то необычного. Развешанное на стене оружие и доспехи не привлекли его внимания. Равно как и стоящие на низком столике у очага вырезанные из дерева изображения духов. Тут же лежало множество исписанных рунирами кусков бересты и кожаных свитков. Зугбир осторожно просмотрел их. Ничего интересного. Это были записи по дани и учёту войскового имущества.

На женской – восточной половине юрты, вообще не было ничего примечательного. Постель, утварь и одежда. Ничего. Ничего такого, что могло дать ему в руки нить для дальнейших поисков.

Раздосадованный постигшей его неудачей, Зугбир покинул юрту. Выйдя наружу, он настолько погрузился в собственные мысли, так что даже забыл освободить продолжавшего исступлённо пялиться на собаку караульного от морока.

Сейчас его переполняли думы о том, что видимо небесные силы не хотят, чтобы он приблизился к разгадке тайны загадочной пластины. А может быть, смерть единственного человека, который как он считал, может что-то знать о ней, просто случайность? Раз так, то значит, ему придётся опять начинать свои поиски с самого начала. Впрочем, ещё оставался тайник Далха-Кота, поэтому-то Зугбир направил свои стопы в святилище Рыси.

Здесь у изваяния грозного бога войны, присев на замшелый валун его поджидал Нёкун. Возле него отиралась тощая полосатая кошка, время от времени преданно заглядывавшая в глаза старейшины, в надежде, что человек угостит её кусочком чего-нибудь вкусного.

– Я так и знал, что ты придёшь сюда,– произнёс Нёкун, когда Зугбир остановился рядом с ним.– Ну, что нового?

Старейшина каядов погладив кошку, поднялся на ноги. Та, задрав хвост и громко мурлыкая, принялась тереться об его ноги.

– Ничего,– покачал головой Зугбир.

– Что будешь делать дальше?

– Пока не знаю.

Сейчас Зугбиру не очень-то хотелось делиться своими мыслями с кем бы то ни было, пусть даже это свой собрат-единомышленник. К тому же он действительно не знал, что ему надо делать теперь, как поступить?

– Помнится, ты как-то общался с духом своего покойного наставника,– хитровато прищурясь, произнёс Нёкун, опускаясь на корточки, чтобы почесать кошку за ухом.– Пока ещё есть время.

Зугбир понял намёк, содержавшийся в словах каяда. Пока не народилась новая луна есть возможность вызвать дух умершего. В том, что ему предлагал Нёкун имелся смысл, но уж больно ему не хотелось прибегать к этому средству.

– Такой обряд противен обычаю. К тому же отнимает жизненную силу,– нехотя ответил Зугбир. – Ты же знаешь, во что обошлось мне это тогда.

– Да,– кивнул тот, соглашаясь.– Но тогда ты был один, а теперь у тебя есть я. Или ты думаешь, что мне не хочется узнать, как можно раздобыть льдистое серебро?

Зугбир не ответил. Ему надо было хорошенько взвесить все «за» и «против». Вызвать духов мёртвых – такое даётся далеко не каждому. Да и не безопасно. Когда-то ему удалось совершить такое, и с тех пор волосы его стали белее снега. Слишком уж высока плата. Помимо нажитой седины Зугбир потерял лет десять жизни. Старейшина каядов был сильным шаманом, и никогда бы не предложил ему такого, если бы не был уверен, что этот обряд закончится благополучно для них обоих.

– Ну, так как?

– Ладно, будь, по-твоему,– согласился Зугбир.– Обряд совершим сегодня в полночь, когда в святилище никого не будет. Мне надобно хорошенько подготовиться. Да и тебе не мешало то же самое, раз уж ты хочешь принять в этом участие.

– Хорошо. Я вернусь сюда к первой звезде,– сказал Нёкун. Он встал, повернулся и пошёл к выходу из святилища, и Зугбир остался один.

Остаток дня он провёл в святилище, молясь духам предков и время от времени мысленно обращаясь к Рыси-Прародительнице, прося её помочь в задуманном деле.

Нёкун вернулся, как и обещал – когда на потемневшем небосклоне зажглась первая звезда. Он был в полном облачении шамана Рыси, с висевшим за спиной большим бубном, на котором было нарисовано солнце. Вот только вместо посоха и колотушки у него в руках был кузнечный молот.

Зугбир поджидал его у входа в святилище. Несмотря на то, что было довольно прохладно, он был бос. Все узелки и завязки на его одежде были развязаны.

Не говоря друг другу ни слова, оба шамана прошли внутрь. В самой глубине святилища у задней стены стояла огромная каменная чаша, выдолбленная из цельного камня, бывшего частью скалы. В ней собиралась вода, сочившаяся из узкой расселины наверху в стене святилища и медленно сбегавшая вниз тонкой струйкой. Переливаясь через край чаши, она уходила в пробитые в скальном полу водостоки.

Для начала возле неё они очертили круг кузнечным молотом, принесённым Нёкуном. Затем Зугбир шагнул внутрь круга, оставив каяда снаружи. Встав напротив чаши с водой, он сделал несколько глубоких вдохов, сосредотачивая всю свою волю в единое целое. После этого он широко развёл руки в стороны, а потом медленно свёл их перед собой, соединив раскрытые ладони.

– Взываю к тебе, о мать коттеров! Молю тебя! Дай мне узреть тех, чьи души, оставив бренные тела, ещё не успели оторваться от этого мира, канув в вечность!

Звучный голос шамана громкими раскатами разнёсся по всему святилищу, отдаваясь гулким эхом.

Зугбир склонился над чашей, уставив свой неподвижный взгляд на поверхность воды так, словно он хотел разглядеть скрытое ею дно. Сначала его глаза не видели ничего кроме собственного отражения. Но вот поверхность воды пошла лёгкой рябью, а края чаши окутала лёгкая дымка.

Она клубилась, переливаясь всеми цветами радуги. Потом она начала постепенно рассеиваться и перед взором Зугбира предстала чернота, в которой призрачно мерцали колышущиеся тени. В следующее мгновение он увидел чьё-то лицо, потом его сменило другое. В третьем Зугбир узнал Белтугая. Следом за ним перед его взором проплыло лицо Байрэ.

– Заклинаю вас – ставших духами. Поведайте мне. Поведайте…

Каждое слово давалось Зугбиру с трудом, словно в рот ему набился горячий сухой песок. Звук собственного голоса оглушающе бил по ушам, вызывая в голове боль. В ответ тени силились что-то сказать ему, но их голоса звучали как отдалённый невнятный шёпот, и он никак не мог понять, что они говорили. Чувствовалось, что это нечто очень важное. Ему с трудом удалось разобрать лишь некоторые слова.

Лики умерших мелькали перед взором Зугбира. Он всматривался в них, но того, кого он искал, среди них не было. И тогда, он позвал его сам.

– Джучибер сын Хайдара!

На какой-то краткий миг тени исчезли, и сквозь чёрную пелену проступило чёткое видение сидящего человека, обратившего своё лицо к небу. Видение погасло, словно задутый свирепым ветром огонёк лучины, и его вновь сменили лики и тени умерших, мерцающие в чёрной тьме.

Внезапно ему показалось, что они словно отдалились от него, а тьма стала гуще, осязаемее. Он почуял, что его вот-вот затянет в какую-то неведомую бездну, но в последний миг Зугбир ощутил, как на его плечи легли тяжёлые ладони Нёкуна. От них исходило тепло, которое буйной волной растекалось по телу, наполняло душу уверенностью в собственных силах.

Чернота бездны исчезла, и вместо неё перед его взором снова заклубилась дымка. Она быстро рассеялась, и Зугбир вновь увидел своё отражение в воде. Вот только теперь она была грязно-мутной.

Зугбир закрыл глаза и обессилено откинулся назад. Он не мог говорить, ибо обряд общения с духами умерших отнял у него все силы, и сейчас шаман ощущал в теле лишь мертвящую холодную слабость. В голове стоял гул, а в ушах звенело от напряжения. Он тяжело дышал, лихорадочная дрожь сотрясала тело, а по лицу скатывались крупные капли пота.

Стоявший позади шамана Нёкун увидел, как тот медленно бездыханным мешком стал оседать на пол. Он подхватил Зугбира одной рукой, не дав ему упасть. Другой рукой он нашарил и взял стоящую рядом флягу с настоем огнецвета и, осторожно поднеся к губам друга, влил её содержимое ему в рот. Тот, поперхнувшись, закашлялся и приоткрыл глаза. Нёкун с облегчением ощутил, как у Зугбира восстанавливается дыхание, а его сердце стало биться чаще.

Поддерживая под руку ослабевшего Зугбира, Нёкун вывел его наружу. Первые лучи солнца уже осветили долину Иланы, но в скрытом от утреннего света вершиной Тенгри-Кота капище и в его окрестностях, всё ещё царил предрассветный полумрак.

– Ну, как? Удалось? Я еле тебя смог вытащить оттуда.

Нёкун склонился над Зугбиром.

– Я не ощутил присутствие его души среди умерших,– еле слышно прошептал тот в ответ.– Знаешь, перед тем как вернуться в мир живых, мне было краткое видение. Я всё-таки увидел Джучибера. Мне показалось, что он находится в каком-то лесу или роще, где растут невиданные у нас цветы и деревья.

– Хм, а что он там делает? – удивлённо хмыкнул Нёкун.

– Тоскует, словно запертый в неволе барс.

– Вот оно как…

Нёкун задумался, теребя свою короткую бороду. Неужели душа Джучибера не попала к Прародительнице и скитается где-то между мирами? Странно. Бек-хан гуз-дадов Учжуху и другие табгары говорили, что коттерских послов погребли по обряду и согласно обычаю, но может быть, он соврал. С этого табгарского прихвостня станется.

– Ладно. Как немного отойдёшь, поедем к нам,– заявил он Зугбиру.– Тебе надо как следует отдохнуть. Ты потерял слишком много сил. Да и над всем случившимся надо хорошенько подумать. Чую, что это всё не просто так…

Глава 7

Джучибер даже не заметил, как они с Кендагом оказались на землях подвластных Империи Феникса. Вокруг расстилались бескрайние степи, и лишь столб с насаженным на него человеческим черепом, служивший своеобразным предупреждением для непрошеных гостей, свидетельствовал о том, что они уже пересекли границу.

Ближе к вечеру стали попадаться следы цакхарских кочёвок. Дабы ненароком не нарваться на какой-либо разъезд пограничной стражи, Джучибер и Кендаг укрылись на ночёвку в небольшой впадине, которая когда-то было дном высохшего озера. Сейчас, всё, что осталось от него так это несколько мутных луж солоноватой воды.

Огня они не разводили. Да и топлива-то поблизости не было никакого. Ужинать пришлось в темноте, но для Джучибера, в отличие от Кендага, это не представляло неудобств. Затем они сразу улеглись спать.

Едва на восходе заалел край неба, как оба путника двинулись дальше. После полудня они увидели перед собой башни и стены города.

– Это Кутюм,– показал на город Кендаг.– Там есть река – Кутюмка,– его рука указала на тёмную полосу растительности, зелёной нитью пересекающей побуревшую от жары степь.

Когда-то Кутюм был простой пограничной заставой, служившей опорным пунктом для имперской пограничной стражи. Но четверть века назад ченжеры резко потеснили степные племена. Они разгромили данланов и мелаиров, вынудив их покинуть родные земли. Так был основан удел Пограничье со столицей в крепости Хован-мяо. Тогда же и Кутюм превратился в один из имперских городов. Старую крепость оставили в качестве цитадели, а вокруг разросшегося поселения воздвигли новые укрепления.

– Вот так империя постепенно и прибирает земли к рукам,– подытожил Кендаг, заканчивая свой рассказ о Кутюме.– Сначала они только пробуют силы, вызнают: где, что и как. Затем, ченжеры посылают сильное войско. Ну, а после этого на захваченных землях вырастают крепости и города. И тогда их отсюда никак не вытуришь…

Джучибер внимательно слушал тайгета. Неужели, битва при Длани Света была только пробой сил? Значит, слухи были правдивыми и столкновение с Империей Феникса неизбежно. Вот только когда оно будет?

Вскоре они выехали на караванную дорогу, идущую прямо к воротам города. Вдоль дороги изредка стали попадаться одинокие чахлые деревца и кусты. На равнине небольшими группами стояли юрты и шатры кочевников, которые пасли стада овец. А ближе к городу были расположены лёгкие хибары с тростниковыми крышами и небольшие глинобитные фанзы.

Джучибер обратил внимание на странные столбы с перекладинами, видневшиеся недалеко от ворот крепости. Возле них во множестве кружились стервятники.

– Что это? – спросил у Кендага.

– Где? Ах, это! Это кресты и виселицы для казнённых преступников, врагов империи, и всех, у кого хватает смелости не склонять головы перед знаменем Феникса.

Молодой коттер во все глаза смотрел по сторонам. Вот он – Ченжер. Отсюда в их земли приходит коварный и жестокий враг.

– Это ещё не империя,– сказал ему Кендаг. Он словно подслушал мысль Джучибера.– Это захолустье. Ничтожная частица могущества ченжеров.

Недалеко от ворот Кендаг спешился и повёл своего верблюда на поводу. Джучибер ехал следом за ним. Затем оба путника свернули с дороги и направились в сторону одной из глинобитных фанз. Кендаг очень не хотел, чтобы кто-либо знавший его в лицо, опознал его среди бела дня.

Поэтому они с Джучибером решили немного передохнуть в тени фанзы. Хозяин жилища вышедший поглядеть на незнакомцев что-то спросил на своём языке. Кендаг ответил, показав на своего верблюда и на Джучибера. Тот поглядел на них и ушёл в дом. Скоро он вернулся, неся бурдюк с кислым дугом и две румяные лепёшки. В обмен Кендаг отдал ему пару мелких медных монет.

Тени стали длиннее, когда отдохнувшие Кендаг и Джучибер, миновав предместье, подъехали к воротам Кутюма. Тяжёлые, окованные железными полосами, створки были закрыты.

– Эй, вы! – громко окликнул их дозорный из широкой бойницы надвратной башни, предназначенной для стока смолы и свинца.– Кто вы такие и зачем пожаловали в Кутюм?

Кендаг вплотную подъехал к воротам и задрал голову.

– Я торговец мехами, по имени Маранг. Со мной один из моих охотников, который служит мне телохранителем. Вот ярлык на право торговли, подписанный самим ванархом Пограничья сиятельным князем Ялунэ,– ответил он, достав из-за пазухи свиток пергамента с висевшей на шнурке большой красной сургучной печатью.

– Что-то ты уж больно припозднился,– проворчал дозорный. Ченжер на стене махнул рукой стражникам у ворот, и те, с пронзительным скрежетом, стали открываться перед обоими путниками. Стражники, посмотрев на печать ярлыка, не стали проверять вьюки и даже не стали надевать ремешки с бирками на оружие путников. Они удовольствовались четырьмя серебряными монетами, взяв на четверть больше положенного сбора.

Кендаг усмехнулся – вряд ли кто из простых ратников, служащих в Пограничье, умел читать. Зато тайгет доподлинно знал, что язык серебра был знаком всем. Вот если бы кто-нибудь прочитал этим воякам написанное на пергаменте, то они здорово удивились бы.

Это было постановление Тайной Стражи местного Приказа наместника-ванарха Закатного удела о розыске опасного преступника и врага Державы Феникса – бывшего первосвященника Тайгетара и мятежника – Кендага, за чью голову была назначена награда аж в три тысячи золотых ютеров!

Кендаг отобрал постановление у пятерых приставов Тайной Стражи, когда они выследили его в одном из округов Закатного удела и попытались захватить, что конечно было с их стороны очень неразумно, учитывая его возможности. С тех пор он таскал этот пергамент с собой, не столько из тщеславия, сколько из-за внушительного вида вислой печати.

Пока Кендаг улаживал дело со стражниками, Джучибер с любопытством разглядывал имперских ратников, охранявших ворота. Он впервые в жизни видел ченжеров. Особенно его поразило то, что у них на руках действительно было по шесть пальцев. До этого он слышал описания ченжеров только от тех, кто встречался с ними в бою или по торговым делам. Джучибер рассматривал их одежду и оружие, пытаясь запомнить особенности и отличия.

Кендаг, заметив любопытное выражение лица коттера, только хмыкнул. Он дёрнул за повод его лошади, показывая, что им нужно следовать дальше. Нечего зря глазеть на стражников.

Пройдя ворота, они оказались внутри города. На площади, перед рядами каменных зданий, явно выстроенными в тайгетском стиле, стоял высокий храм, сложенный из сырцовых кирпичей и который был, очевидно, посвящён ченжерским богам. Позолота на нарисованном над входом изображении Феникса облупилась, и от этого со стороны казалось, что бессмертная птица линяет.

Главная улица городка казалась достаточно широкой, но бесчисленные переулки, отходившие от неё, узко петляли между каменными домами, и глинобитными фанзами.

Тем временем Кендаг остановил какого-то прохожего и перебросился с ним парой слов на незнакомом коттеру языке. Затем тайгет махнул Джучиберу рукой, показывая в каком направлении им нужно ехать. Он направился к лавкам на базарной площади. Джучибер ехал следом за ним, отстав на полкорпуса лошади. Коттер вертел головой по сторонам, удивляясь всему увиденному.

Всё вокруг его было ново и непривычно. Рослые, закутанные в длинные плащи и халаты, тайгеты высились над прохожими. Худощавые тёмнокожие кулбусы в тюрбанах и коротких туниках спешили по своим делам, стараясь не подымать глаз на проходящих мимо. Изредка навстречу им попадались шестипалые ченжеры, чьи подбитые гвоздями сандалии и башмаки иногда высекали искры о булыжники мостовой.

Крепкобёдрые, мускулистые и грудастые ченжерки, с обритыми наголо головами с косой на затылке, шли позади своих мужей, одетых в льняные и кожаные туники и куртки, обычно носимых под доспехами. Большинство местных ченжеров держались дедовских традиций, и не запирали своих жён в душных гаремах, как это делали многие их соплеменники, живущие во внутренних землях Империи Феникса, куда проник этот маверганский обычай.

Прежде чем появиться на базарной площади Кендаг попросил Джучибера спешиться. Здесь не любили вооружённых всадников, и ни к чему было привлекать излишнее внимание городской стражи. Коттер снедаемый любопытством и новизной окружающей его обстановки беспрекословно покинул седло.

Вскоре выяснилось, что большинство лавок, согласно освящённому веками обычаю, уже закрылись. Но кое-где ещё царило бойкое оживление. Как всегда, на закате и после захода солнца торговали лишь одни безбожные радхоны, ибо их лавки были открыты для покупателей в любое время дня и ночи.

Они подошли к одной из лавок, вход в которую был освещён масляной лампой, где ещё торговал бойкий радхон. Едва Кендаг приблизился к тускло освещённому прилавку под навесом, как перед ним, словно призрак вырос худой, невысокого роста человек с длинным носом, тощей бородёнкой и завивающимися по краям лица пейсами.

– Чего ищет благородный господин? В моей лавке найдётся много хороших вещей для продажи или обмена для путешествующего,– быстро произнёс торговец, охватив своим цепким взглядом посетителя с ног до головы.

Кендаг молча пошарил в перемётной суме, вытащил несколько клубней огнецвета и протянул их радхону. Тот, осторожно взял их кончиками пальцев и принялся рассматривать, поворачивая из стороны в сторону.

– Целебные корешки, не так ли? Конечно, их ещё нужно немного подсушить, да и найти знающего человека, который бы смог приготовить снадобья. Что же, так как я сегодня в хорошем настроении, то, пожалуй, я дам за эти четыре клубня четыре серебряных кьона.

Торговец погрузился в созерцание клубней, которые формой напоминали танцующих человечков с раскинутыми руками и ногами.

– Двадцать серебряных кьонов,– назвал Кендаг свою цену.

Джучиберу показалось, что при этих словах торговец просто оцепенел. Его лицо выглядело так, словно Кендаг, произнёс какие-то святотатственные слова, после чего оплевал его бороду и длинные сальные пейсы.

– Двадцать монет? Да ты, наверное, рехнулся или солнце напекло твою голову! – в притворном ужасе вскричал купец.– Даже такой щедрый человек, как я, не смогу заплатить тебе такой суммы! Двенадцать кьонов. Клянусь единосущей богодевой Лур-Кохне, это всё, что я смогу наскрести для тебя.

– Пятнадцать или я ухожу,– ответил Кендаг.

– Так и быть – четырнадцать кьонов. Всё, это моё последнее слово. Если хочешь, то можешь поискать другого покупателя.

– Ладно, я согласен,– Кендаг сдержано кивнул торговцу. Тот достал кошель и принялся отсчитывать серебро. После совершения сделки тайгет с Джучибером направились дальше. Теперь, когда у них были деньги, следовало найти ночлег.

Немного подумав, Кендаг решил направиться на улицу, где обитали ремесленники. Он объяснил Джучиберу, что среди мастеров, проживающих в различных городах и посёлках, наверняка найдутся тайгеты, ибо его соплеменники считались лучшими в мире кузнецами-оружейниками и каменотёсами. Поэтому он рассчитывал отыскать кого-либо из своих соотечественников у кого они смогли бы остановиться на ночлег. Это было бы дешевле, да и безопасней.

Джучибера удивило такое отношение к гостеприимству. Он-то привык к тому, что путник считался желанным гостем у любого очага. У него не укладывалось в голове – как это можно брать с гостя плату за предоставленный ночлег?

Кендаг терпеливо разъяснил «дикарю» разницу между обычаями людей проживающих в городах и его степных соплеменников.

– Да это же просто оскорбление неба и духов предков,– выслушав пояснения Кендага, возмутился Джучибер.– У нас такого бы просто изгнали и лишили защиты и покровительства… А то и просто убили бы.

Тайгет не стал с ним спорить. Они подошли к кузнице, расположенной возле гончарной мастерской. Хозяин, местный кузнец-оружейник, как и предполагал Кендаг, оказался тайгетом. Он согласился предоставить им свой сарай до утра. Вручив одному из подмастерьев пару серебряных монет, Кендаг послал его в ближайшую харчевню за продуктами.

Едва они расположились, как из дома кузнеца раздался визгливый женский голос, которому отвечал рокочущий бас хозяина.

– Сейчас к нам придёт,– усмехаясь, сказал Джучиберу Кендаг.– Хозяйка не даёт мужу выпить, так он нашёл повод, что мы у него в гостях, и он непременно должен угостить нас вином.

Хозяин пришёл проверить, как они устроились на ночлег, и принёс с собой довольно объёмный кувшин местного сливового вина и три кружки. Подмастерье принёс из харчевни кусок холодной говядины, круг сыра, горку белых лепёшек, помидоры, огурцы и пару головок чеснока. Кендаг ловко орудуя, быстро расстелил чистую тряпицу вместо стола. Тут же крутилась большая рыжая кошка, прошмыгнувшая внутрь с приходом хозяина. Громко мурлыкая она тёрлась о ноги Джучибера.

– Ну, да пребудет с нами милость Мизирта! За встречу! – провозгласил кузнец, стукнув своей кружкой о кружки гостей. Джучибер слабо понимал, о чём говорили между собой оба тайгета. Иногда Кендаг переводил ему слова и отдельные фразы.

– Дела нынче идут неважно,– рассказывал хозяин.– Жрецы Братства богини Уранами вошли нынче в большую силу. Здесь-то шестипалые не так свирепствуют, как там за рекой…– кузнец кивнул в полуденную сторону.– Теперь, после сам знаешь каких событий, нам здесь не очень-то доверяют. Даже сюда в Пограничье дотягиваются руки Тайных Стражей. Все выискивают и вынюхивают соратников Дайсана. Так что будьте осторожны. Всех подозрительных, кто шатается без дела или без разрешения, хватают без разговоров. Если ты и вправду торговец, то у тебя должен быть ярлык. И торговать ты должен только на базаре, иначе найдутся такие, что позарятся на твой товар, и донесут Тайным Стражам.

– Так ведь, с тех пор минуло почти десять лет!

– Ну и что? Память-то у многих людей длинная,– заметил кузнец, наполняя свою кружку.

– Ну а как с наёмниками?

– Если ты у кого-то на службе, то таких шестипалые не трогают. В местное войско воинов набирают только по распоряжению наместника Пограничья – князя Ялунэ, что сидит в Хован-мяо. А вот купцы охотно берут наёмников в охрану. Лишь бы вы были не здешние.

– Почему?

– Да простит меня твой друг, но все дикари одинаковы,– тайгет сплюнул.– Местные частенько сговариваются со своими сородичами, и караван бесследно исчезает где-нибудь в степях. Потому-то они так ценят тех, кто родом далеко отсюда.

– Понятно,– Кендаг задумчиво поглаживал бритый подбородок.– А ты случайно не знаешь никого из купцов, кому сгодились бы два крепких воина?

– Послезавтра откроется большой торг, что будет продолжаться целую седмицу. Сюда придут три-четыре каравана. Те из них, что идут из Вечерних стран, наверняка потеряют в пути пару-тройку караванщиков. Правда есть ещё один хитрый купец из Ченжера, который не уступит даже радхонам. Его зовут Юешэ из Аланя. Так вот, если он удачно расторгуется, то обычно на обратный путь он берёт дополнительную охрану. Но только он бывает редко, да и ходит он только в империю.

– Что ж, благодарю за подсказку.

– Э-э, пустое,– отмахнулся кузнец.

За разговором собеседники и не заметили, как опустел кувшин. Хозяин посидел с ними ещё немного, потом тяжеловато поднялся и, пожелав гостям доброй ночи, отправился к себе.

– Ну, что мы будем делать? – спросил Джучибер, когда Кендаг пересказал ему весь разговор с соотечественником.

– Спать,– ответил тайгет, и улёгся на попону, положив себе под голову тощий вьюк.– Утро вечера мудренее…

Глава 8

Утром Кендаг с Джучибером направились в ближайшую лавку, торгующую одеждой, дабы, по словам тайгета, привести себя в более приличное состояние. Ибо вид Джучибера в его совсем истрепавшейся одежде с палашом за спиной, чья потёртая рукоять выглядывала из-за плеча, соответствовал скорее степному бродяге-лиходею, а не воину.

В одной из лавок Кендаг купил Джучиберу поношенный, но ещё не потерявший вида зелёный халат, синие штаны, войлочную тайгетскую шапку и широкий кожаный пояс, какие носили воины. Он долго и придирчиво выбирал у сапожника сапоги, заставив Джучибера перемерить несколько пар. В конце концов, Кендаг купил им обоим высокие тайгетские сапоги на шнуровке с подбитыми гвоздями подошвами, какие носили наёмники на службе империи. В соседней лавке он выторговал широкий воинский пояс из бычьей кожи и новый ремень для крепления ножен.

Вскоре они, преобразившись в «порядочных людей», сидели под навесом одной их харчевен и мирно пили чай. Необычный цвет глаз Джучибера невольно притягивал к нему взор посетителей харчевни, однако вид боевых поясов с кинжалами и длинный палаш, дремлющий в ножнах за спиной коттера, заставлял любопытных воздержаться от ненужных расспросов. Мало ли какие дикари служат империи в Пограничье?

Джучибер пробовал дыню, когда Кендаг легонько дёрнул его за рукав и показал глазами на дальний конец улицы. Со стороны базарной площади двигался отряд всадников, впереди которой ехали три человека в тёмно-фиолетовых плащах с видлогами-капюшонами. Позади них рысили пятеро воинов.

– Это жрецы Братства ченжерской богини Уранами и имперские Тайные Стражи,– прошептал Кендаг.

По мере того, как всадники проезжали по улице, шум замирал, а в харчевне разом смолкли все разговоры. Люди старались говорить вполголоса или шёпотом. Джучибер понял, что им не нужно привлекать к себе внимание жрецов и Тайных Стражей, и потому его взгляд рассеянно скользнул по проезжавшим мимо. Он поступил как на охоте, когда зверь чувствует направленный на него взгляд человека. Однако ему удалось рассмотреть всё, что было нужно. Он запомнил цвет вышитых на одежде узоров, сбрую коней, сёдла, посадку каждого всадника, оружие.

Пыль, поднятая копытами лошадей, медленно оседала. Улица снова зажила своей жизнью. Со стороны городских ворот раздался рёв верблюдов и ржание лошадей, перекрывавших мелодичный звон бронзовых колокольчиков. Это пришёл первый в этом месяце караван.

Кендаг расплатился с хозяином харчевни и, позвав Джучибера, направился в сторону караван-сарая, находившимся рядом с базаром. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы коттер не хватался за оружие при виде имперских воинов, на улицах города.

Они не успели дойти до места, как в городских воротах показалась голова второго каравана, прибывшего на завтрашний торг. Вскоре половина базарной площади была заполнена верблюдами, лошадьми и мулами. Воздух был наполнен криками ругающихся погонщиков, бряцаньем сбруи и рёвом верблюдов, который изредка перекрывался трубным кличем ослов.

– Послушай, почтеннейший,– Кендаг обратился к седобородому старику, стоявшему возле ворот одного из домов,– не знаешь ли ты, чей это караван?

– Тот, который пришёл первым, прибыл из Мавергана. А вот этот, что подходит сейчас к караван-сараю, принадлежит самому господину Юешэ из Аланя. Воистину завтра будет базарный день! – поглаживая бороду, ответил старик.

Маверганский караван привёз не только товары. Джучибер заметил в одном из загонов толпу сидящих на земле людей в кандалах и ошейниках, окружённых стражниками в полном вооружении. Это были рабы.

Кендаг продал своего верблюда и лошадь Джучибера вместе с оставшейся сбруей, выторговав несколько лишних монет. Тайгет прикинул, что вырученных денег хватит на пару дней безбедной жизни если, конечно, обойтись без излишней роскоши. В одном месте он заметил низкое приземистое здание бани. Давно немытое тело свербело и чесалось, но тайгет решил отложить это дело на потом. А сейчас они могли просто потолкаться на базаре.

Проходя мимо одного торговца, Кендаг купил у него жареную саранчу, насаженную на небольшую палочку. Джучибера едва не вырвало, когда тайгет весело подмигнув ему, захрустел лакомством.

– Как ты можешь жрать эту гадость? – коттер брезгливо отвернулся от своего спутника.

– Между прочим, ты зря называешь это гадостью. Жареная саранча – это довольно вкусно. Цакхары едят это в пустыне.

Но Джучибер лишь сплюнул и отошёл в сторону. Озираясь, он заметил факира, что выдыхал огонь. Мелкие монетки звенящим ручьём сыпались в плошку из тыквы, с которым его помощник обходил зрителей, большинство из которых составляли степняки, торгующих в Кутюме.

Сначала коттер принял факира за колдуна, и непроизвольно схватился за спрятанный за пазухой оберег. Но, глядя на смеющихся и восхищающихся ловкостью факира зрителей, Джучибер понял, что это просто человек развлекающий толпу. Он засмеялся, глядя, как факир подавился собственным огнём и тут же выплюнул пламя, опалив штаны своего помощника. Тот подпрыгнул и заорал, хватаясь обеими руками за обожжённый зад.

Кендаг улыбнулся, глядя на то, как смеётся его спутник. Джучибер и большинство степняков, наблюдавших эту сцену, приняли её за чистую монету, и теперь от души веселились. В плошку из сухой тыквы летели не только медяки, но и серебро. Бросив медяк, Кендаг внезапно поймал себя на мысли, что в первый раз видит, как смеётся Джучибер. Но тут, внимание тайгета привлекли громкие возгласы и необычный шум. По главной улице городка пронёсся галопом запылённый всадник. Следом за ним проскакало несколько воинов.

– Да это же наш тайчи[1],– воскликнул один из ратников, стоявших в толпе, узнав одного из всадников.

– Кажется, что-то произошло,– заметил мясник в кожаном переднике.

– Клянусь богиней, ты прав,– откликнулся один из местных торговцев.

– Эй, что там? – он остановил одного из босоногих мальчишек, бежавших от крепостных ворот.

– Не знаю. Ратники закрывают ворота! – звонко выкрикнул мальчуган и бросился дальше.

Толпа встревожено загудела.

– Не иначе очередной набег дикарей.

– Вряд ли. Цакхары берегут границу, а с теми варварами, что живут дальше на полночь, недавно заключили договор,– весомо произнёс пожилой воин, держащий в руках каску с синей лентой, указывающей, что её обладатель носит звание помощника десятника.– Надо бы топать в крепость.

Кендаг и Джучибер остались стоять в толпе зевак, недалеко от ворот внутренней крепости. Прошло довольно много времени, кода военачальники гарнизона покинули дворец окружного наместника. Тайгет дождался того времени, когда из ворот стали выходить приказные чиновники, писцы, челядь и слуги. Он внимательно осматривал каждого из них. Наблюдавшему за ним Джучиберу он напомнил волка, выбирающего себе добычу.

Они направились следом за чиновником, который, судя по чернильнице у его пояса, был одним из писцов окружного Приказа. Писец добрался до харчевни, где перед этим отдыхали Джучибер и Кендаг. Они немного подождали, пока чиновник не уселся на подушки и не сделал заказ. Затем Кендаг направился прямо к писцу. Тот недоумённо посмотрел на двоих посетителей, которые с милой непосредственностью расположились рядом с ним. Первый был могучим воином-тайгетом, а жёлтые глаза второго напоминали о тигре.

– Да пребудет с тобой милость Богини, почтеннейший,– произнёс тайгет обращаясь к писцу.

– Чем я, скромный писец, обязан доблестным воинам? – в голосе ченжера, увидевшего перед собой двух незнакомых воинов, послышалась лёгкая дрожь. Он оглянулся, словно ища поддержки у окружающих.

– Обязан? О-о, нет! Слава о вашей мудрости и добродетели донеслась до наших ушей. Потому-то двое храбрых воинов, хотели бы побеседовать с человеком, который как говорят, может дать хороший отзыв, для того чтобы попасть на службу к богоравному государю Ченжера.

При этих словах из широкого рукава халата Кендага показался небольшой кожаный мешочек. При его виде писец моментально успокоился. Так вот чего добиваются от него эти двое бродячих наёмников. Что же, на этом можно неплохо заработать. Глядишь, так сумма, которую он копил на старость лет, быстрее пополнится.

Хозяин харчевни, зная, что писец обычно предпочитает ужинать один, сначала обеспокоился, но, видя утренних посетителей, мирно беседующих с постоянным завсегдатаем его заведения, поспешил доставить ужин. К тому же собеседники писца сделали дополнительный заказ, взяв два кувшина дорогого маверганского вина.

– Проследи, чтобы никто не мешал нашей беседе,– важно надув свои впалые щёки приказал писец. Харчевник понимающе кивнул.

Разговор Кендага и писца протекал неторопливо. Джучибер молча вслушивался в слова, которые произносили оба собеседника. Раза два прозвучало знакомое слово «табгары». Он не пил, наблюдая за тем, как тайгет с ченжером опустошают второй кувшин вина.

К тому времени, когда разливали последние остатки, язык писца уже заплетался, а сам он стал говорить громче, изредка стуча кулаком в грудь. Кендаг, кивая головой, согласно поддакивал каждому слову ченжера.

Когда они покидали харчевню, последние четыре серебряных кьона исчезли в ладони харчевника. Пьяный чиновник кулем валялся среди подушек, пошевеливая руками и что-то бессвязно бормоча.

– Наш друг немного устал. Пусть отдохнёт.

Хозяин, прижав руку к сердцу, просил заходить господ «доблестных воителей».

– Значит так,– обратился Кендаг к Джучиберу.– Я узнал много чего любопытного от этого бурдюка с квашеным поносом. Сегодня из Хован-мяо сюда прибыл сам наместник Пограничья князь Ялунэ. Кроме него, в Кутюм приехали какие-то важные люди из самого Дациня. Это главный город ченжеров, где живёт их самый набольший хан,– пояснил он Джучиберу.– Поэтому граница закрыта. Её охраняют усиленные разъезды. Кроме того, табгарский шаман Киях прислал вестника – кто-то видел и опознал меня в табгарских кочевьях. Как думаешь, может быть, они захватили кого-нибудь живым из твоих людей, и тот выдал меня?

– Нет,– мотнул головой Джучибер.– Если кто и уцелел, то вряд ли бы дался живым. Хотя, только Покрытая Шерстью с Острым Клыком знает, что сталось с Байрэ и с остальными?

Джучибер невольно вздохнул и сжал кулаки, вновь переживая гибель своих товарищей. Кендаг похлопал его по плечу, и они направились на ночлег к знакомому кузнецу. Тот сообщил им последние новости, узнанные им от ратников местного гарнизона, приходивших сегодня чинить оружие. Кендаг выслушал его и, дав две мелкие серебряные монетки, направился с Джучибером в сарай, где они накануне ночевали.

На следующий день, позавтракав, они привели себя в порядок и, попрощавшись с хозяином, отправились на базар. На плече Кендага висела объёмная кожаная сумка с их нехитрыми пожитками.

Базарная площадь и примыкавшие к ней улочки, на которых они были вчера, совершенно преобразились. Все свободные места были заняты многочисленными лавками и шатрами. Вокруг них сновало и толкалось множество народу. Кендаг и Джучибер не без труда прокладывали себе путь сквозь толпу, залившую базар пёстрым потоком халатов и одежд.

Купец Юешэ сидел под натянутым над его головой пологом, защищавшим от палящих лучей солнца, среди своих приказчиков, которые в основном и вели торговлю.

У него были широко расставленные, большие круглые глаза с чёрными бровями, тонкий маленький нос и пухлогубый рот, обрамлённый тонкой ниточкой чёрных усов. На гладко выбритой по обычаю ченжеров голове красовался убор из фиолетового шёлка, украшенный двумя красными кистями. Расшитый драконами и крылатыми змеями халат, из жёлтого шёлка покрывал его тело, под которым виднелась тончайшая, белоярского льна, сорочка. Все двенадцать пальцев его рук были унизаны перстнями и кольцами.

Ченжерский торговец был доволен. Сегодня ему удалось провести несколько удачных сделок, и потому им овладело благодушное настроение.

Кендаг остановился напротив купца, придирчиво оглядывая трёх его телохранителей. Пристальный взгляд тайгета перебегал с одного на другого. Джучибер, тенью следовавший за ним, тоже встал, не понимая, чего понадобилось тут его другу.

– Чего ты хочешь, наёмник? Оружие продаётся дальше, так что проходи, не задерживайся…

Голос принадлежал крепкому на вид воину, щёку которого пересекал шрам, прятавшийся в густой бороде, выдававшей в нём уроженца Мавергана. Кендаг не обратил никакого внимания на слова воина, продолжая стоять и разглядывать купца. Охранник, поняв, что его слова не достигли цели, одновременно подобравшись всем телом, шагнул вперёд по направлению к Кендагу.

– Постой, Фархад. Не спеши,– мягкий голос хозяина остановил старшего из телохранителей.

– У тебя есть ко мне дело, доблестный воин? – обратился к Кендагу купец.

– Ты почтеннейший купец, несомненно человек мудрый. Много видел, проходя со своим караваном по пыльным дорогам этого мира. Ответь, бывает ли лишним верный меч на войне или в дальнем походе?

– Ах, вот оно что…– засмеялся Юешэ. Он сразу понял, куда гнёт этот тайгет.– Но я не военачальник и не князь, и лишние воины мне не нужны. Моё оружие – это моё умение торговать. Так что я бы тебе посоветовал обратиться к какому-нибудь тагмарху из местного гарнизона[2]. Кто знает, может быть, для тебя найдётся местечко в казарме…

Но даже после этих слов тайгет продолжал стоять и, чуть прищурившись от яркого солнца, пристально смотреть на купца. По местным понятиям это было уже не то, чтобы неприлично, это был открытый вызов.

– Господин, позвольте мне проучить этого наглеца! – произнёс шрамолицый Фархад. Купец лишь кивнул в ответ, поднося к губам чашу с прохладным напитком.

Телохранитель пихнул Кендага в плечо, одновременно нанося ему удар ногой, целя в коленную чашечку. Джучибер рванулся было на помощь, и тут же в растерянности остановился. Тайгет, как ни в чём небывало, стоял в прежней позе, а Фархад, закатывая глаза, словно получив удар стрелы в спину, медленно оседал в пыль.

При виде этого Юешэ поперхнулся чаем, а двое его других телохранителей стремительно вскочили на ноги, обнажив короткие кривые мечи-чимканы. Но тайгет даже не шелохнулся, только лишь ещё чуть-чуть прищурил глаза.

– Я не только воин, но и целитель,– ровным голосом, словно ничего не случилось, проговорил Кендаг.– И потому я одинаково хорошо разбираюсь как в лекарственных травах, так и в приготовлении яда. Мой предыдущий хозяин мирно скончался в своём собственном доме, ибо никто никогда не смог подобраться к нему…

Кендаг говорил спокойно, словно не замечая готовых броситься на него телохранителей купца, которые разрывались между чувством долга и страхом за свою жизнь. Он достал из своей сумки маленький стеклянный флакончик, и присев на корточки возле лежащего на земле Фархада, дал понюхать ему из склянки. Старший телохранитель невнятно замычал и затряс головой.

– Не бойся купец. Твой человек цел и невредим,– произнёс Кендаг выпрямляясь.– Ну, а теперь, ты сможешь ещё раз ответить на мой вопрос?

– Хм,– Юешэ призадумался. Умения этого воина-тайгета, несомненно, впечатляли.– Должен признать, что в чём-то ты прав,– произнёс он с глубокомысленным видом.– Такой человек как ты, сможет всегда пригодиться.

Он дал отмашку своим охранникам и приказал, чтобы те помогли Фархаду.

– Только я не один, со мной мой друг,– Кендаг указал на Джучибера, державшегося позади.– Это молодой князь из одного дикарского племени. Ему не повезло в борьбе за власть, и теперь он наёмник.

– А он-то мне зачем? – нахмурился ченжер.– И что он умеет?

– Я готов бесплатно служить у тебя целый год, если ты найдёшь среди своих людей наездника лучше его. Кроме того, он разбирается в лошадях не хуже любого барышника. Ну и ещё,– Кендаг шагнул поближе к купцу и понизил голос.– Если у тебя есть враг, то мой друг очень меткий стрелок, и может поразить цель даже во мраке ночи. Хочешь – испытай?

– Не надо. Я тебе верю,– Юешэ окинул обоих наёмников цепким взглядом, словно он оценивал верблюда или мула. Этот тайгет доказал свою силу, знание и умение. Такой человек всегда может пригодиться. К тому же он и его спутник были явно не из местных, а это также говорило в их пользу.

– Значит, ты и твой друг готовы послужить мне? Ну что же, ладно. Как твоё имя?

– Маранг.

– Хорошо, Маранг. Давай теперь поговорим об оплате.

Через час Кендаг вместе с Джучибером уже расположились в части караван-сарая занятой людьми Юешэ. Едва они устроились, как старый, с ободранными ушами, кот тут же улёгся рядом с Джучибером. Посмотрев на него, тайгет только вздохнул и покачал головой.

Юешэ был бы плохим хозяином, если бы не посоветовался со своим старшим охранником, который одновременно являлся караван-баши. Мрачный от перенесённого унижения Фархад справедливо признал, что ни он, ни его бойцы не сумели бы защитить купца, вздумай тайгет покуситься на его жизнь. Поэтому вопрос о принятии на службу этого Маранга и его необычного спутника был решён положительно. Юешэ велел Фархаду отвести новичков в караван-сарай, где находились остальные охранники из его каравана.

Фархад, на лбу которого выступил красноватый синяк, вынужден был смириться с присутствием двух новых товарищей по оружию.

Однако Кендаг не собирался начинать свою службу ссорой со старшим охранником купца. Поэтому, порывшись в своих котомках, нашел нужное лекарство и сделал примочку на лоб маверганца. Кроме того, чтобы остудить боль, дал тому приложить серебряный кьон, знаком показав, чтобы он оставил монету себе. После этого Фархад и со своими товарищами стали глядеть на тайгета и его спутника чуть менее настороженно.

В караван-сарае Фархад оставил новичков на попечение одного из своих земляков – Бахрама, тайком шепнув ему, чтобы тот приглядывал за ними. После этого он вернулся на базарную площадь к хозяину.

Сначала Бахрам предложил новым охранникам разделить вместе с ним обеденную трапезу. После того, как они пообедали, он предложил тайгету и коттеру выбрать необходимое им оружие и коней. Маверганец пояснил, что и то, и другое является хозяйской собственностью, и в случае порчи «имущества» его стоимость удерживалось из жалованья.

Выслушав Бахрама, Кендаг не стал переводить его слова коттеру, справедливо опасаясь, что тот, руководствуясь своими дикарскими понятиями о чести и собственности, может позволить себе какую-нибудь выходку.

Пока что для них всё складывалось довольно удачно.

[1]Тайчи – командир сабрака в войске Ченжера. Сабрак – полк, основное подразделение в вооружённых силах Империи Феникса.

[2]Тагмарх – командир тагмы в имперской пехоте.

Глава 9

Переночевав в караван-сарае вместе с остальными людьми купца, Кендаг с Джучибером с утра отправились на торжище, сопровождая своего нанимателя. Из охранников Юешэ оставил при себе только Фархада, Кендага и Джучибера, а остальные разошлись охранять приказчиков и погонщиков из каравана аланьского купца.

К недоумению охраны хозяин не сразу отправился на базар. Вместо этого он сначала зашёл в местный храм богини Уранами, расположенный неподалёку.

Кендаг с Джучибером остались у самых ступеней, а маверганец проводил хозяина до самого входа в храм, над которым висело изображение Феникса. Набожный купец скрылся внутри.

Юешэ недолго пробыл в храме. Как только он вышел, все четверо отправились на торжище. Кендаг шёл впереди купца, прокладывая дорогу в толпе. Джучибер с Фархадом прикрывали хозяина со спины.

Напрочь забыв о том, что он должен охранять купца, Джучибер с любопытством оглядывался по сторонам. Он никогда не видел столько разных и непохожих людей. Каждый из них был занят каким-нибудь делом. Купцы до хрипоты спорили и торговались за свой товар. У лавок, деревянных навесов и шатров, где расположились многочисленные торговцы, истошно орали зазывалы. В торговых рядах звонко тюкали молоточки кузнецов, хлопали крышки горшков, с хрустом разворачивались упаковки из промасленного папируса и пергамента.

Двое тугрских гейров в гордом молчании стояли посреди этого галдежа. Зоркие глаза охотников следили, чтобы никто не посмел покуситься на их товар. В небольшой кучке купцов и торговцев, окруживших их расположение, слышались восхищённые восклицания.

Покупатели здесь были всё больше люди солидные, с тяжёлыми кошелями на поясах. За спиной почти каждого второго из них возвышался охранник. Звучавшие суммы были немаленькими, ибо гейры торговали мехами.

Юешэ, в сопровождении Фархада, Кендага и Джучибера подошёл к прилавку, сколоченному из грубо отёсанных досок, на котором были разложены ценные шкурки соболей, белок, бобров и куниц. Ченжер протянул руку и осторожно расправил шкурку куницы. Его пальцы нежно ласкали мех.

– Сколько? – Юешэ оторвав взгляд от меха, посмотрел на одного из гейров.

Тот молчаливо три раза подряд показал раскрытую пятерню.

– Пятнадцать чего? Ютеров?! – охнул купец.

Лесовик, всё также не произнеся ни слова, кивнул в ответ. Юешэ положил шкурку на место и взял другую. Всё повторилось сначала. Ченжер по очереди перебирал шкурки. Он пробовал торговаться, но упрямый гейр не уступал.

Юешэ отошел в нерешительности, но не стал совсем уходить. На его глазах купец из Мавергана заплатил восемьдесят семь золотых монет за связку шкур куницы и две связки беличьих шкурок. Юешэ знал, что в Ченжере меха будут стоить в три раза дороже, а в Мавергане или скажем в Йоностане раз в пять.

Когда покупателей поубавилось, Юешэ снова подступил к гейрам. Но упрямые торговцы снизили цену только на один золотой. И тут же выложили на прилавок ещё несколько ворохов искрящегося меха. Юешэ услышал, как протяжно застонал маверганский купец, увидев благородный мех горностая и дымчатые переливы соболей.

Юешэ не знал, как расторговались его приказчики, но рассчитывал, что часть заработанных денег можно будет вложить в этот ценный товар. Меха и камни – вот самые выгодные товары на обратный путь. Много места не занимают, а ценность их увеличивается с каждым шагом верблюда на полдень.

Он уже развязал кошель, готовясь к расчёту, когда тень подошедшего человека упала на мех, и насмешливый голос произнёс какие-то слова на незнакомом купцу языке. По лицу гейра, торговавшегося с Юешэ пробежала лёгкая тень неудовольствия.

Юешэ обернулся. Он удивился, увидев, что это был один из его новых охранников. Желтоглазый дружок тайгета подошёл к прилавку, и взял одну из выбранных купцом собольих шкурок. Он подул на мех, перевернул шкурку, рассматривая мездру.

– Мой друг говорит, что она не стоит таких денег,– перевёл для Юешэ Кендаг.

– Он что до того, как стать наёмником, был скорняком?

– Нет. Охотником. Он говорит, что шкурка хорошая, слов нет, но этот дикарский торговец завысил цену, по крайней мере, втрое.

Юешэ остановился. Купец соображал довольно быстро.

– Послушай, если твой друг понимает толк в мехах, то пусть посоветует мне какой из них выбрать.

Кендаг, обернувшись к Джучиберу, перевёл ему предложение купца. Тот посмотрел на ченжера, подумал и согласно кивнул головой. Он быстро перебирал и осматривал связки шкурок, откладывая некоторые из них в сторону. Когда Джучибер перебрал весь прилавок, то он обернулся к Юешэ и что-то сказал, показывая на отложенные им меха.

– Он говорит, что взял бы только эти меха. Они хорошо выделаны, и из них можно сшить хорошую одежду. Они долго будут сохранять свои свойства.

– Во сколько бы он оценил эти меха? – поинтересовался ченжер.

Кендаг перевёл вопрос Джучиберу. Тот пожал плечами. Потом он стал брать по одной шкурке и, обращаясь к гейрам, вновь стал откладывать их в стороны. Один из торговцев потерял свою невозмутимость и резким тоном произнёс несколько фраз. В ответ Джучибер лишь пожал плечами и отложил несколько шкурок в общую кучу.

Тем временем, пока коттер отбирал товар, Кендаг переводил для Юешэ стоимость каждой шкурки. Это было трудновато, ибо степняки редко пользовались деньгами империи. Меха в основном шли на обмен. Наконец, подсчёт закончился и тайгет, обернувшись к купцу, произнёс:

– Пятьдесят четыре ютера.

Гейры что-то заговорили, сердито размахивая руками. Джучибер резко обернулся к ним и напрягся, словно для прыжка. Крылья его носа несколько раз расширились, втягивая в себя воздух так, словно он пытался учуять и запомнить запах обоих гейров. Оба торговца умолкли и несколько мгновений глядели на Джучибера. Затем, старший из лесовиков отвёл глаза в сторону и что-то сердито пробормотал себе под нос. Кендаг обернулся к наблюдавшему за этой сценой купцу.

– Он говорит, заплатишь ли ты больше или меньше – зависит от тебя. Но цена тех мехов, что он отложил, пятьдесят четыре ютера. Это если перевести его оценку на деньги империи.

Юешэ согласно кивнул. Ченжерский купец решил, что теперь он будет продолжать торг через Джучибера, который как он понял, знал язык северных лесовиков. Через каких-то полчаса Юешэ стал обладателем довольно большой связки прекрасных мехов. Всё это богатство ему обошлось за сто восемнадцать золотых ютеров, в придачу к которым пошли два отличных коротких кривых меча-чимкана из закалённой тайгетской стали.

– Клянусь покрывалом Богини, вы оба стали приносить мне удачу с тех пор, как поступили ко мне на службу. Слышишь, Фархад? Твои новые товарищи помогли сохранить мне хорошую сумму денег, и потому я не поскуплюсь на оплату. Вы трое получите по десять кьонов, а остальные твои воины по пять. Что скажешь?

– Да украсит Уранами твою жизнь благополучием, мой господин. Ты воистину щедр!

Теперь Фархад смотрел на Кендага и Джучибера с некоторым доброжелательством. Ещё бы! За те несколько лет, что он служил у Юешэ, он не помнил случая, чтобы хозяин так расщедрился. Теперь лишь бы тот только не забыл своего обещания и сдержал слово.

После такой удачной сделки настроение у купца настолько улучшилось, что он даже не стал бранить одного из своих приказчиков за то, что тот не так выгодно продал партию скобяного товара, как рассчитывал Юешэ.

Но не меха были основным товаром, за которым в земли Пограничья прибывали имперские купцы. Лошади и рабы – вот самый ходовой товар, в котором остро нуждалась Империя Феникса. Степных скакунов охотно покупали князья и кливуты для своей свиты. Иногда, купцам удавалось получить подряд на поставку лошадей для конных стрелков охраны самого владыки. Ну, а рабы нужны были всем. Особенно в тех уделах и округах, где недавно отбушевали очередные восстания, и где население было изрядно «умиротворено» имперской армией.

В основном рабами торговали радхонские купцы, установив своеобразную монополию на «живой товар». Тягаться с ними в этом деле было довольно трудно, но всё-таки нынче Юешэ решил попробовать. Потому-то он скупил две партии рабов, состоявших из военнопленных, преступников и несостоятельных должников из разорившихся переселенцев. Этих ему удалось купить довольно легко и за сносную цену.

Вскоре к ним присоединилась третья партия из рабов, доставленных караванами, пришедшими в Кутюм из Ярмукдара. Эти стоили дороже уже только потому, что им удалось выдержать, нелёгкий путь через пустыни и степи, а значит, они отличались выносливостью и завидным здоровьем. Таких охотно покупали хозяева рудников.

К исходу второго дня торгов Юешэ стал обладателем почти полутысячи рабов, которых разместили в особо построенном для этих целей здании недалеко от базарной площади. Единственное, о чём сожалел Юешэ, что этот «товар» требовал дополнительных расходов на еду и питьё, да и, кроме того, его нужно было охранять.

Кендаг сразу отказался от сомнительной чести быть надсмотрщиком. Напирая на то, что он и его друг, скорее телохранители, чем охранники, он договорился с Фархадом, чтобы их с Джучибером кто-нибудь подменил.

Правда, это стоило им одну пятнадцатую часть жалования. Потом тайгет направился к хозяину, дабы Юешэ позволил им с Джучибером посетить баню. Мол негоже если от приближённых купца будет разить как от навозной кучи. Купец согласился с условием, что к заходу солнца оба должны будут вернуться в караван-сарай.

Баня находилась в квартале, что примыкал к реке. Кендаг провёл коттера через обширный двор, к каменной приземистой постройке, из узких окон которой клубами валил белый пар. Тайгет толкнул рукой дощатую дверь, ведущую внутрь бани. Джучибер следовал за ним. Душистый запах благовонных масел и распаренных веников ударил в нос, кружа головы вошедших.

Сначала они оказались в помещении для банщиков и посетителей, где можно было купить мыло, простыни, губку или нанять массажистку. Возле входа сидел пожилой кулбус, за спиной которого помещалась небольшая каморка. Здесь хранились полотенца, простыни, мочала и все остальные принадлежности для мытья. Просто помыться стоило пятнадцать медяков, а с парильней – двадцать, но Кендаг выложил на столик три серебряных кьона. Увидев серебро, седой кулбус тут же кликнул слугу, который с поклонами проводил посетителей в отдельную раздевалку.

Там Кендага поджидала новая беда. Джучибер никак не желал расставаться со своим палашом.

– Послушай,– увещевал его Кендаг,– ты же не полезешь в воду с оружием…

Всё-таки тайгет сумел уговорить упрямого степняка. Зная, что большинство кочевников не моются, он с нескрываемым любопытством наблюдал за Джучибером. Однако, к его немалому удивлению, коттер нисколько не боялся воды и с наслаждением принялся плескаться в купальне и натирать своё тело мылом.

– Клянусь бородой Мизирта, впервые вижу степняка, который охотно лезет в воду,– удивился тайгет.– Разве вы моетесь?

– Почему нет,– ответил молодой коттер.– Я же не табгар, который боится воды…

Кендаг только хмыкнул на это заявление Джучибера. Все степняки, которых он до того встречал, мылись крайне редко и неохотно. Тайгет был уверен, что дикари не имели понятия о чистоте.

Совершив первое омовение, прошли в парильню. После неё опять полезли в купальню.

– Длительное воздержание не способствует укреплению здоровья. К тому же тебе надо снять напряжение последних дней. Давай-ка, наймём себе массажисток,– предложил Кендаг Джучиберу.

– А это кто?

– Сейчас увидишь,– хитро подмигнул ему тайгет.– Эй, ты,– крикнул он банщику,– поди-ка сюда.

Тот, семеня ногами по скользкому от воды мраморному полу, подошёл на зов тайгета.

– Послушай, двум храбрым и доблестным воинам требуется снять усталость и напряжение,– между пальцами Кендага скользнула серебряная монета.

– Я понял, господа. Сейчас всё будет,– лукаво блестя глазами, поклонился банщик. Ловко подхватив брошенный ему серебряный кьон, он удалился. Вскоре кулбус вернулся в сопровождении двух довольно рослых молодых женщин.

– Ух-ты! Правда, очаровательные крошки? – обратился Кендаг к Джучиберу, который с любопытством рассматривал вошедших девиц. Как ни странно, это были две ченжерки. Даже Кендаг удивился при виде двух мускулистых с обритыми наголо головами молодых женщин. Лишь на затылке были оставлены волосы, заплетённые в короткие толстые косы. Джучибер отметил, что, несмотря на столь чудной вид, они нисколько не производили впечатления уродства.

– Это первый раз, когда мне приходится иметь дело с шестипалой,– пробормотал тайгет, укладываясь животом на широкое мраморное ложе. Коттер поступил точно так же.

Джучибер погрузился в состояние блаженной неги. Сильные, не похожие на женские, пальцы разминали мышцы, снимали накопившуюся усталость. Иногда, когда женщина склонялась к его распростёртому телу, твёрдые соски грудей касались кожи, вызывая непонятные желания. Возбуждённый присутствием женщины, Джучибер хотел было подняться, но её руки удержали его на месте. Женщина что-то сказала ему своим грудным голосом, но он не понял. Всё, что ему оставалось – это просто лежать. Он скосил глаза на то место, где лежал Кендаг и увидел, что тайгет не шевелится, принимая всё как должное.

Джучибер расслаблено лежал на каменной скамье. Почему-то вспомнилась Нейва. Её горячий страстный шёпот и жаркие объятия. Ему показалось, что всё это происходило с ним когда-то очень давно. Словно в какой-то другой жизни.

Крепкие руки заставили его перевернуться на спину. Женщина склонилась над ним, разминая плечи, руки и грудь. Потом, повернувшись к нему спиной, принялась за ноги, начав со ступней. Дойдя до бедер, она лукаво улыбнулась и легонько шлёпнула его по самому соромному месту.

Джучибер почувствовал, как по телу прошла волна жара и в висках застучала кровь. Дыхание участилось. Он схватил женщину обеими руками и притянул к себе. Ченжерка не сопротивлялась. Наоборот, сорвав с себя набедренную повязку, она уселась на него сверху, слегка придерживая его, чтобы он лежал на спине. Её движения были плавными и ритмичными, а чувственные губы касались его лица. Она коротко постанывала от восторга. От охватившего его блаженства у него ослабли ноги. До этого времени, Джучибер даже не подозревал, что любовь женщины может быть такой жгучей и захватывающей всё без остатка.

Они некоторое время, тяжко дыша, лежали друг на друге, пока, наконец, утомлённая любовными ласками женщина плавно не соскользнула с него. Она встала, и слегка пошатываясь, направилась к бадье с водой.

– Эй, ты, я вижу, в порядке? – раздался хриплый голос Кендага.

Джучибер, повернув к нему голову, только усмехнулся в ответ. Женщина, что была с тайгетом начала что-то быстро говорить, показывая то на Джучибера, то на свою подругу. Кендаг, выслушав ченжерку, расхохотался.

– Эта девица, говорит, что это нечестно, что ты достался только её подружке. Она предлагает нам поменяться местами, за это с нас возьмут только половину положенной платы. Ха-ха! Клянусь мудростью Мизирта, слушай, коттер, похоже, твои необычные глаза завораживают женщин. Ну, так как согласен?

Джучибер не знал, что сказать. Он только недоумённо пожал плечами. Ченжерка, что была с тайгетом, решила всё сама, направившись к Джучиберу, а её подруга отправилась ублажать Кендага. Прошёл ещё целый час, прежде чем, расставшись с обеими услужливыми девицами, и ополоснувшись, они оделись и вышли в предбанник. Пора было возвращаться.

Глава 10

Кендаг с Джучибером вернулись в караван-сарай к условленному времени. Первым делом тайгет доложился Юешэ о том, что они прибыли, и купец милостиво покивал ему. В последнее время он находился в хорошем расположении духа. Если не сказать в отличном. По только что произведённым купцом подсчётам все затраты на столь дальнее и опасное путешествие покрывались самое малое пятикратной прибылью. Потому-то лёгким взмахом руки он отпустил их в распоряжение Фархада, и тайгет с Джучибером удалились.

– Я вижу, что вы не только смывали с себя дорожную пыль,– подмигнул им один из караванщиков, показывая на следы, оставшиеся на шее тайгета от страстных поцелуев женщин.

– Они крепкие мужи и могучие воины, раз держатся на ногах,– добродушно усмехнулся Фархад, разглядывая тайгета и коттера.– Иные, так утомятся опосля похода на местных девок, что едва могут ползти…

Кендаг, потирая шею, только рассмеялся в ответ. Это шутливое подзуживание напомнило о тех временах, когда он был наёмником в имперских войсках. Он покосился на коттера, который стоял с невозмутимым видом. Хвала Мизирту, кажется, он ничего не понял из сказанных замечаний. Кендаг знал, что степняки не очень-то хорошо переносят такие шутки.

На дворе кашевары готовили ужин, каждый для своих караванщиков. Из котлов, где булькало варево, тянуло сытным запахом пищи. Возле открытых очагов собирались охранники, погонщики и прочие другие. Торговцы и их приказчики пользовались услугами повара караван-сарая. На ужин каждый получил миску гороховой каши с бараниной, половину лепёшки и кусок сыра. Те, у кого не было своей посуды, ели прямо из котла. За это они должны были вымыть и вычистить его, чтобы потом в нём смогли приготовить чай.

Оба друга ели из одной большой деревянной миски, «позаимствованной» тайгетом у одного разини из соседнего каравана. Как-никак, а питаться горячим всё-таки надо. Кендаг не стал заострять на этом внимания молодого коттера, который был очень удивлён оборотистостью своего спутника. Тайгет знал, что тот, руководствуясь своими дикарскими понятиями чести, вполне мог отказаться есть из краденой посудины.

После ужина Кендаг вместе с Фархадом отправился посмотреть одного из погонщиков, который два дня назад упал с лошади и сильно расшибся. С просьбой помочь в лечении к нему обратился Фархад, участие которого в этом деле объяснялось тем, что пострадавший приходился ему земляком. Они оба были из Ауранбада.

Джучибер, в ожидании возвращения Кендага, занялся изготовлением кистеня из плети, которую ему накануне раздобыл тайгет. Он уже давно решил обзавестись этим оружием, которым владел ещё лучше, чем палашом или саблей.

Солнце постепенно клонилось к закату. Сумерки наступали в этих местах очень быстро и по земле поползли длинные тени. Ночь проглатывала последний солнечный луч и тут же закрывала необъятные просторы окружающей город равнины тьмой, щедро рассыпая на небе пригоршни сверкающих звёзд.

Не доверяя каменной громаде караван-сарая, Джучибер улёгся спать на дворе под открытым небом. Коттер завернулся в плащ Кендага, который остался внутри, вместе с остальными караванщиками и людьми Юешэ. Ближе к полуночи все, находящиеся в караван-сарае угомонились и спокойно заснули. Лишь один из охранников, оставленный караулить, остался сидеть у входа.

Взошла луна, озарив всё вокруг своим бледным светом. Земля быстро отдавала тепло, и с наступлением ночи приходила прохлада. Однако не холод разбудил Джучибера. Кот, пристроившийся рядом с ним, внезапно издал короткий утробный рык и предупреждающе громко фыркнул. До слуха Джучибер донесся лёгкий шорох шагов крадущегося человека. По звуку он определил, что ночной гость находится не далее, как в четырёх шагах от него.

У коттера не возникло бы ни малейших подозрений, если бы этот человек уверенно шагал среди наваленных тюков с товарами и поклажей. Это мог быть кто угодно, от вышедшего справить нужду погонщика до караульного, обходящего караван-сарай ночным дозором. Но этот человек, в чёрной, скрадывающей очертания, одежде, определённо хотел, чтобы его не заметили а, следовательно, он был вором.

Недолго думая, Джучибер осторожно стянул с себя большой тайгетский плащ и, не меняя положения тела, затянул свой пояс потуже. Его ладонь нашарила рукоять палаша, с которым он не расставался даже во сне. Кот, сидевший рядом с ним, лишь покосился своим большим зеленоватым глазом на Джучибера.

Коттер продолжал следить за действиями ночного посетителя. К его удивлению, оказавшись возле тюков с товарами, крадущийся незнакомец не тронул их, а, совершив короткую перебежку, укрылся в тени стены здания.

Дремавший сторож сидел на пороге двери караван-сарая. Со своего места Джучибер увидел, как сбоку от сторожа из темноты выросла фигура человека, и короткий блеск лунного света отразился на мелькнувшем клинке кинжала. Убийца не дал телу упасть. Осторожно придерживая его рукой, он опустил его на землю. Затем незнакомец заглянул внутрь караван-сарая. Занятый своим делом он не заметил Джучибера, который, обнажив клинок палаша, внимательно следил за его действиями. Хищник не подозревал, что вскоре он сам станет добычей.

Коттер медленно, стараясь не выдать себя случайным движением, встал и плавно шагнул в сторону незваного гостя. Он двигался мягко и бесшумно, словно тигр, скрадывающий добычу у водопоя.

– Эй,– негромко позвал Джучибер, и тут же шагнул в сторону. Ночной гость резко обернулся, выбросив перед собой руку с кинжалом, целясь на голос. Одновременно с его движением сверкнуло лезвие палаша. Человек закричал от нестерпимой боли, схватившись за свою правую руку, из обрубка которой бил фонтан крови. Его кулак всё ещё сжимавший кинжал лежал на земле.

Несмотря на ужасную рану, он всё же попытался бежать, но коттер ногой ловко сделал подсечку, и ночной гость рухнул на землю. Вопль, который издал раненый Джучибером незнакомец, переполошил всех находящихся в караван-сарае. Фархад и его люди полуголые, с одним оружием в руках выскочили наружу. Старшина охраны подумал, что взбунтовались рабы. Следом за ними показался Кендаг, сжимавший в руках меч. Тайгет был одет и готов к бою.

Принесли факелы, которые осветили картину произошедшего. Караванщики недоумённо пялились на труп сторожа и корчившегося на земле человека в чёрной одежде, над которым с палашом в руке стоял коттер.

Кендаг быстро разобрался в происходящем. Он наложил пленнику на руку жгут, остановив кровотечение, и стянул рану тряпицей. После этого двое охранников связали пленнику ноги, а здоровую руку, накинув на неё петлю, сзади привязали к шее. Окровавленную культю широким ремнём притянули к туловищу. Несмотря на то, что он был серьёзно ранен и потерял много крови, Фархад и его люди обращались с ним довольно бесцеремонно, ибо были злы на пленника за убийство их товарища.

Юешэ и ещё двое купцов не сразу вышли наружу. В отличие от своих слуг у них было время на то, чтобы одеться. Хозяева не торопились, справедливо полагая, что встречать опасность входит в обязанности их телохранителей.

– Что? Что тут такое? – взволновано спросил Юешэ. При виде крови и неподвижно лежащего на земле тела его уверенный голос невольно сорвался на дрожь.

– Да вот,– Фархад обернулся к купцу,– вора поймали.

Джучибер неторопливо рассказывал про то, как всё случилось. Он говорил на своём языке, изредка вставляя ченжерские слова, которые запомнил. Кендаг переводил для купцов и Фархада слова коттера.

– Кажется, это не простой воришка, а, скорее всего, наёмный убийца,– многозначительно добавил он к сказанному Джучибером.

– Почему ты так думаешь? – поинтересовался Фархад.

– Посуди сам – зачем вор будет убивать спящего сторожа, если он сможет спокойно украсть то, зачем пришёл? Значит, не боялся пролить кровь. Он просто не заметил моего друга, который улёгся спать во дворе, а то бы убил бы и его. И ещё мне думается, что у него есть помощники. Возможно, этот должен был снять охрану и подать им условный сигнал. Любопытно, за кем или за чем они охотятся?

После слов, произнесённых тайгетом, Юешэ и бывших с ним двух других купцов прошиб холодный пот, а охранники изготовили оружие к бою. Они со смешанным чувством страха и ярости бросали взгляды то в окружающую караван-сарай темноту, то на пленника, который упорно хранил молчание. Его взгляд был тупо уставлен в пространство перед собой.

– Ничего,– успокоил хозяина Фархад.– Поганца удалось захватить живьём. Сдадим его в Приказ окружного наместника, а там уж палачи развяжут ему язык.

Юешэ и остальные согласились с предложением Фархада. Тот, взяв с собой двух наиболее дюжих охранников поволок связанного пленника к воротам караван-сарая. Впереди себя он отправил одного из своих людей с факелом, чтобы тот позвал ночную стражу.

– Странно,– пробормотал Кендаг, провожая взглядом охранников, тащивших пленника.– Какого рожна ему понадобилось убивать сторожа?

Он вспомнил, что когда перевязывал раненого, то видел на его покалеченной руке выше запястья круглый шрам. Обычно на этом месте выжигают клеймо, какое носят имперские ратники, насильно взятые в войско или в войсковую челядь. Несомненно, что убийца хотел скрыть этот знак, а это могло означать, что он когда-то бежал из-под знамени Феникса. Неужели это бывший повстанец? Но тогда зачем он явился сюда?

Смутная догадка пронеслась в голове у тайгета. Он было дёрнулся следом за пленником, но тут же остановился. Фархад и двое его товарищей, стоя в воротах караван-сарая, уже разговаривали с начальником ночной стражи из воинов местного гарнизона, совершавших обход окрестных улиц.

Тот, внимательно выслушав Фархада, подал знак следовать за ним в сторону цитадели. Несколько ратников во главе с десятником остались возле караван-сарая, а остальные взяли купеческих охранников и их добычу в плотное кольцо и двинулись в сторону внутренней крепости.

Суматоха, вызванная ночным происшествием, понемногу улеглась, и Кендаг вернулся в караван-сарай. Хозяева распорядились выставить дополнительную охрану, и тайгет встал на стражу возле входа в здание, решив дождаться возвращения Фархада. Он позвал к себе коттера, но утомлённый, глупыми, по его мнению, расспросами, Джучибер, забрав плащ Кендага, улёгся спать на крыше конюшни. Местный кот отправился вместе с ним.

Фархад и его люди вернулись в небывало хорошем расположении духа. Один из них сменил тайгета на его посту.

– Если бы ты только знал, кого помог поймать твой желтоглазый дружок,– старшина охранников весело подмигнул Кендагу, устраиваясь рядом с ним. В ответ тайгет равнодушно пожал плечами, показывая, что это его совершенно не интересует. Он чувствовал возбуждение, охватившее Фархада. Оно как будто распирало маверганца изнутри. Наконец, старшина охранников не выдержал.

– Знаешь, что за птицу мы захватили? Это один из бунтовщиков, последователь Дайсана,– зашептал ему на ухо Фархад.– За то, что мы словили его, нам выдали полсотни ютеров. Слышишь! – полсотни ютеров! – повторил старшина охраны.– Знаешь, с тех пор как мы повстречали тебя Маранг и твоего дикаря, нам стало необыкновенно везти. Я даже готов простить тебе то, что ты побил меня на глазах у хозяина. Если так будет продолжаться и дальше, то я вернусь в родной Ауранбад богатым человеком! Вот, возьми четыре монеты. Мы с ребятами решили, что это доля твоя и твоего друга.

– Дороги, коими ведёт человека Мизирт, неисповедимы,– ответил тайгет, принимая и пряча золото в пояс.– Что-то мне не верится, что местный начальник стражи отвалил тебе столько денег за поимку простого преступника.

– Э-э. Стражники везде одинаковы – у них кроме палок и плетей ничего не выпросишь. Золото нам дали ченжерские жрецы, которых они позвали. А что касается этого дела, то здесь наверняка кроется какая-то тайна. Я слышал, как двое жрецов шептались о серебре и каких-то реликвиях, украденных из храма ченжерской богини. Ты знающий человек, Маранг. Многое повидал. Скажи, что ты думаешь обо всём этом? А?

– Мой опыт подсказывает мне, что от тайн сильных мира сего надо держаться подальше,– бесстрастно проговорил Кендаг.– Владыки и жрецы не любят, когда кто-нибудь суёт свой нос в их дела. Для таких у них есть плаха или подземелье зиндана… на выбор…

Тайгет широко зевнул, потянулся и направился спать.

– Н-да-а,– немного разочаровано протянул маверганец, размышляя над словами тайгета.

Кендаг слышал, как Фархад всю оставшуюся часть ночи ворочался под своим одеялом. Но не это мешало ему уснуть. Из головы не выходил пойманный убийца и слова, произнесённые Фархадом. Мысль о том, что за наследием Дайсана, кроме него охотятся не только ченжеры, а кто-то ещё из уцелевших повстанцев не давала покоя.

Убийца не зря проник в караван-сарай. Значит, среди караванщиков находится человек связанный с этим делом. Но кто это?

Кендаг про себя перебрал всех, кого он здесь видел, но не нашёл ответа на свой вопрос. Выходило, что остаются только они с Джучибером. Но коттер не подходит, ибо его мысли в основном заняты планами мести своим врагам. Неужели убийца пришёл за ним? Или может быть к нему?

Итак. О скрижалях из обители Далайрана знают – он, бывший одним из ближайших соратников Дайсана, тайгетский монах по имени Ирахар, ченжерские Посвящённые Феникса, верховный жрец Братства Богини Динху, и кто-то ещё. Джучибер и его соплеменники в счёт не идут. Если бы скрижали попали к ним, то, скорее всего, невежественные дикари уже давным-давно переплавили их на свои обереги, на вроде того, что был у его спутника.

Кендаг был твёрдо уверен в том, что знахари и шаманы степняков не способны на большее. По его мнению, они годились только стучать в бубны или приносить кровавые жертвы. Хотя, может быть, среди них были немногие, что могли соприкасаться с божественной силой, но по причине своей дикой неграмотности не осознавали её возможностей.

Думая об этом, Кендаг не допускал даже мысли о том, что он заблуждается. Возможно, познакомься он поближе с шаманами коттеров, то наверняка изменил бы своё мнение.

Другое дело ченжеры. Жрицы-Посвящённые Феникса и жрецы Братства богини Уранами, исступлённо насаждающие свою веру, хорошо понимают значение скрижалей. Это из них они добыли различные знания, с помощью которых достигли небывалого могущества. Дайсан сын Роара сумел вырвать у них смертоносное жало, но поплатился за это жизнью.

Теперь о так называемых целителях Далайрана. На весь Тайгетар их наберётся не более десятка. Сейчас, когда княжества охвачены смутой, они вынуждены сидеть взаперти в своих горных обителях, ибо дар исцеления исчезает, если владеющий им приносит вред живому существу. Даже, когда защищаешь свою жизнь. Кендаг испытал это на собственном горьком опыте, когда ему пришлось убивать врагов.

Нынешний первосвященник Цэнпорг и его последователи, не способны в полной мере оценить силу, таящуюся в скрижалях. Пытаясь объединить Тайгетар и сбросить тягостную зависимость от Ченжера, они делают ставку исключительно на грубую силу. Значит, остаются те, кто близко знал Дайсана – его уцелевшие соратники. Те, кто подобно ему не сдался и не прекратил борьбы против шестипалых угнетателей. Сегодняшний случай ясное тому подтверждение.

Неожиданно у Кендага промелькнула мысль о Тармулан – двоюродной племяннице Дайсана. Насколько он помнил, она единственная, кто уцелел из всего рода Роара, и приходилась ближайшей родственницей знаменитому предводителю мятежников. Может быть взбалмошная девчонка, тоже решила поискать дядюшкино наследство?

Но Кендаг тут же отогнал эту мысль. Та наверняка вышла замуж за какого-нибудь князька и сейчас нянчится со своими благородными отпрысками. Да и к тому же Тармулан ничего не знает о скрижалях из обители Далайрана. Нет, она тут совершенно не причём. Тогда кто же?

Он так и не нашёл ответа на переполнявшие его вопросы. Сон долго не приходил к нему и, промучившись остаток ночи, Кендаг задремал лишь под самое утро.

Глава 11

Караван, с которым пришли гейры, что торговали пушниной и шкурами на базаре Кутюма, доставил не только торговцев. С ним же в земли Империи Феникса прибыл и Химчен. Он отделился от остального каравана, едва тот прошёл городские ворота, и отправился на известное ему одному подворье, где он должен был ждать известия о том, что делать дальше.

Подворье располагалось в одном из глухих переулков города. Оно было окружено глухой глинобитной стеной в полтора человеческих роста. В дощатых воротах было прорезано небольшое окошечко, из которого внимательный глаз, оглядел, покрытого пылью с ног до головы Химчена и его верблюдов.

Химчен раскрыл левую ладонь и снизу надавил на её середину большим пальцем правой руки. Это был один из опознавательных знаков Тайной Стражи. Глаз исчез, а окошко закрылось. Затем последовал звук отодвигаемого засова, и перед ним со скрипом распахнулись ворота, пропуская Химчена внутрь.

Пожилой мрачный хозяин подворья, встретивший путника, кликнул слугу, чтобы тот принял и разгрузил двух рослых тайгетских верблюдов, с которыми путешествовал Химчен. Затем, ни слова не говоря, провёл своего нового постояльца в одну из тесных комнатушек, расположенных рядом с кухней. Он отстранил служанку, взяв у неё из рук блюдо с едой и кувшин вина, и самолично отнёс своему новому постояльцу.

– Помыться бы,– произнёс Химчен, снимая с себя халат с въевшейся в него дорожной пылью. За стенкой что-то глухо стукнуло, и в руке Химчена молниеносно возник узкий кинжал с длинным лезвием. Он был готов к чему угодно. Хозяин подворья посмотрел на него из-под седых насупленных бровей, и вновь не говоря ни слова, кивнул.

– Гарра,– позвал он служанку.– Принеси воды, ушат и полотенца.

Потом повернулся к Химчену. Тот уже спрятал клинок в потайные ножны.

– Ты кушай. Как помоешься – возьми Гарру. Отпускает. Сам не раз на дело хаживал, по себе знаю. Запор на двери изнутри, так что не бойся…

– Ладно,– проворчал Химчен.– В империи-то нынче как?

– Ничего особенного не слыхать,– отозвался хозяин.– Государь тяжко болен. Сейчас всеми делами заправляет имперский Совет и жрецы Братства Богини. Говорят, князя Чже Шена выслали из столицы в Закатный удел ванархом. Больше ничего не ведаю. Сам знаешь, до нашего захолустья из-за реки вести доходят редко…

Тяжело ступая, хозяин вышел. Химчен посмотрел ему в след. Этот видно когда-то был таким же как он. Но только Химчен не собирался заканчивать свои дни здесь – в Пограничье. По его убеждению, хозяину подворья, кем бы он ни был в прошлом, не повезло.

Тем временем появилась Гарра с простынёй, ушатом и двумя большими кувшинами, наполненными водой. Вскоре чистый, сытый и ублаготворённый Химчен спал на топчане. Рядом с ним, тихо посапывая, лежала растрёпанная полуголая служанка, которую он не захотел от себя отпускать.

Гарра была страстной женщиной и заставила его позабыть пережитые страхи. В её жарких объятиях он избавился от всех волнений и тревог, что в последнее время преследовали его. Она вымотала Химчена не хуже, чем двухдневная скачка верхом на верблюде. Можно сказать, выжала из него последние силы.

Ближе к вечеру его разбудил осторожный стук в дверь. Поднявшись с топчана, Химчен с кинжалом в руке подошёл к двери и тихонько приоткрыл её. Человек в грязном сером тюрбане и драном, одетом на голое тело халате, протянул Химчену узкую бронзовую пластинку с прочеканенным на ней знаком Тайной Стражи.

– Через два часа во дворце наместника,– тихо прошептал он, после чего повернулся и пошёл прочь, подволакивая левую ногу.

Химчен, проводя взглядом оборванца, тяжко вздохнул. Вот ведь, а? Не дадут человеку как следует отдохнуть. Видать кому-то очень важному не терпится узнать новости, раз его так спешно вызывают к наместнику. Он посмотрел на сладко дремавшую Гарру, округлости которой соблазнительно выделялись под простынёй.

Химчен снова вздохнул. Ему не хотелось покидать эту, внезапно ставшей уютной каморку и оставлять в одиночестве такую любвеобильную и услужливую девицу. Но ничего не поделаешь – надо. Служебный долг превыше всего!

Он покинул подворье через потайную калитку на заднем дворе. Солнечный круг уже зацепился за краешек земли. Глинобитные стены заборов и оград ещё не успели остыть после полуденного зноя. От строений несло теплом, словно от хорошо прожаренной печи. Сонные, разморенные духотой, псы даже не тявкали на проходившего мимо них чужака.

Тайный соглядатай торопился. Химчен не сомневался, что дело не терпит отлагательств, ибо почему ему передали приказ явиться во дворец окружного наместника почти сразу же, как только очутился в пределах Империи Феникса. Ведь он и отдохнуть-то, как следует, не успел.

У ворот внутренней крепости стоял десяток воинов в полном вооружении со щитами и совнями в руках. В бойницах надвратной башни мелькали тёмные тени стрелков. Химчен подошёл к начальнику караула и показал небольшую бронзовую тамгу с выбитым на ней знаком Тайной Стражи, полученную им накануне от оборванца. Тот посмотрел, потом махнул рукой, приказывая воинам расступиться и пропустить Химчена.

Уже начало смеркаться и Химчен увидел, как ночные караульные стали зажигать факелы на башнях и во дворе крепости. Мимо него, к караульному помещению, что слева от ворот примыкало к крепостной стене, проследовал отряд сидуганских лучников, впереди которых шли факельщики. Он поспешил убраться с дороги проходящих воинов, на чьих начищенных до блеска бронзовых шлемах отражались багровые отсветы факелов.

Химчен обратил внимание, что возле ворот дворца стояли не обычные воины, а закованные с ног до головы в чешуйчатую броню Железные Ястребы. Прикреплённые за спиной крыльяиз жестяных перьев придавали их силуэтам зловещий вид. Тусклый свет светильников и лампад, подвешенных рядом с проходом в дворцовый сад, отражался на лезвиях совен и железных, покрытых лаком нагрудниках.

Ему стало ясно, что в Пограничье прибыл кто-то из очень важных сановников. Возможно, даже не просто какой-то столичный вельможа, а кто-то из самого Алого дворца. А иначе с чего бы тут делать личным телохранителям самого державного владыки?

Пройдя дворцовые ворота, Химчен не пошёл к ярко освещённому фонариками главному входу, а свернул налево на дорожку, огибавшую угол дворца. Обойдя здание, он проник во дворец через дверь, предназначенную для слуг. Здесь его поджидали двое вооружённых людей, которые быстро и ловко обыскали Химчена, а затем один из них сделал знак следовать за ним. Человек повёл Химчена по ярко освещённому переходу, ведущему во внутренние покои.

Они поднялись на второй ярус дворца, прошли ещё несколько переходов и остановились перед украшенными затейливой резьбой дверьми. Провожатый Химчена несколько раз замысловато постучал, и те бесшумно открылись. Он отступил в сторону пропуская соглядатая в покои наместника.

Химчен оказался в просторной комнате, потолок и стены которой были окрашены в голубовато-зелёный цвет. У стены напротив двери стоял низкий лакированный столик, за которым на шелковых подушках сидели трое людей. В глубине комнаты находился четвёртый. Он стоял у узкого, похожего на бойницу окна, забранного лёгкой решёткой.

В самой середине за столом восседал незнакомый Химчену вельможа в парчовом, расшитом золоте халате и в усеянной самоцветами тиаре. Его бледное одутловатое лицо было незнакомо Химчену. Но по тому, с каким властным видом он держался, было видно, что он прибыл из самого Дациня. По правую руку от него сидел хозяин дворца, а слева расположился сам правитель всего удела – князь Ялунэ, прибывший сюда из Хован-мяо.

По присутствию последнего Химчен догадался, что дело касалось степных дикарей, от которых он только что вернулся.

Стоявший у окна молодой человек был незнаком Химчену, но его внешность была очень примечательной. Своим высоким ростом, широкими плечами и худощавым лицом, он больше походил на тайгета, но шесть пальцев на каждой руке свидетельствовали о том, что в его жилах течёт кровь истинного ченжера.

Судя по его богатому одеянию, под которым поскрипывала кольчуга, и широкому боевому поясу этот полукровка был военачальником, причём в звании не ниже тайчи сабрака, как определил намётанный глаз соглядатая. Все четверо молча смотрели на застывшего в низком поклоне Химчена.

– Садись,– приказал столичный гость.

Химчен, подобрав под себя ноги, осторожно опустился на роскошный маверганский ковёр, устилающий мозаичный пол.

– Это тебе были доверены переговоры с дикарями?

– Да, сиятельный господин,– склонившись, Химчен коснулся лбом ворсинок ковра.

– Рассказывай, как прошло твоё путешествие? Доволен ли каган Темябек теми дарами, что мы послали ему?

– Он и его приближённые остались довольны, восхваляя щедрость нашего богоравного владыки. Но самого Темябека я не видел. Памятуя об осторожности дабы сохранить моё пребывание среди ничтожных дикарей в тайне, я встречался с его старшим сыном и с его ближайшим советником – местным жрецом Кияхом.

– О чём вы договорились?

– Киях заверил меня в его преданности Империи Феникса и нефритовому престолу. Он-то и устроил мне встречу с наследником вождя степных дикарей.

Вельможа довольно потёр руки и бросил взгляд на Ялунэ, который, недовольно насупившись, рассматривал Химчена.

– Итак, сиятельный князь Ялунэ. Что я вам говорил? Раз они выслушали нашего человека, то значит, готовы к сотрудничеству. Не следует ли нам, пользуясь столь благоприятным моментом, приступить к осуществлению дальнейших намеченных действий?

– Расположение дикарей ничего не значит, сиятельнейший Лянсяо,– холодно произнёс наместник-ванарх Пограничья.– Я вдоволь насмотрелся на то, как они прибывают в Хован-мяо, клянутся в верности, в мире и в дружбе, а на другой день грабят наши же караваны или устраивают набеги на приграничные поселения.

– Всё это так,– согласно кивнул головой вельможа,– но ведь и наш нынешний удел, именуемый Пограничьем, тоже с чего-то начинался…

– Кто бы знал, сколько крови и пота нам это стоило,– еле слышно пробурчал окружной наместник.

– Диким язычникам нельзя доверять! – резко вмешался в разговор молодой военачальник, стоявший у окна.– Клянусь покрывалом божественной Уранами, сиятельный князь Ялунэ прав. Они вероломны и полны низкого коварства!

Столичный сановник недовольно поморщился, бросив неприязненный взгляд на говорившего, а затем вновь обратился к Химчену.

– Теперь, когда вожди дикарей получили оружие, что они думают делать дальше?

– Киях поведал, что большинство табгаров и их союзников считают необходимым поддержать наше войско в походе на вечерние страны. Насколько я понял, они желают истребить все враждебные им племена и захватить их земли, что соответствует желанию нашего богоравного владыки.

– Кажется, степные волки захотели утолить свой голод,– усмехаясь, произнёс Ялунэ.– С одной стороны это неплохо. Но как бы кусок не застрял у них в горле…

– Я считаю, что нам нужно опасаться чрезмерного усиления какого-нибудь одного племени над другим. Обычно в таких случаях дикари начинают наглеть,– мрачно заметил молодой военачальник.– Подождите, они ещё и не того от нас захотят. Откуда мы знаем, может быть, усилившись, они решат, что повеления исходящие из Алого дворца не стоят и горсти дорожной пыли у них под ногами?

– Думаю, что доблестный тайчи Хэчи Шен совершенно прав,– поддержал его правитель Кутюма.– Мы взращиваем под самым своим боком коварного и сильного врага…

– Вы оба не правы, ибо не до конца представляете все мудрые действия имперского Совета, направленные на то, чтобы держать степных дикарей в узде,– перебил его столичный вельможа.– Вы, доблестнейший Хэчи Шен, когда-нибудь задумывались, почему ваш сабрак, усиленный тагмой лучников-сидуганцев и конными стрелками, направлен на границу? Ведь вы военный, и должны знать, что перемещение войск происходит не просто так. Что ещё ты видел и слышал? – обратился он к замершему в неподвижности Химчену.

Соглядатай Тайной Стражи уловил в голосе сановника нотку раздражения своими собеседниками. Химчен сразу догадался, какое решение будет принято, и не хотел лишний раз навлекать на себя возможный гнев начальства. Наоборот, здесь следовало подыграть.

– Те дикари, населяющие полуночные земли, что послужили причиной несчастья, постигшего нефритовый престол, прислали своих посланцев в стан Темябека. Я передал желание сиятельных Кияху и тот сделал так, что послы были перебиты и теперь между табгарами и враждебными нам племенами пролегла кровь…

Химчен без всякого зазрения совести приписал себе заслуги Кияха. Он был твёрдо уверен в том, что степной язычник-колдун, вряд ли потребует награды у владык Ченжера за собственное злодеяние. Правда, ни он, ни его хозяева ещё не догадывались, что Киях, ведя двойную игру исключительно в собственных интересах, ловко натравил оба соседних племени на империю, а ведь она ещё не начинала войны.

– Это значит, что они никогда не смогут объединиться между собой! – воскликнул Ялунэ, а вельможа бросил на Химчена взгляд, в котором читалось явное благоволение.– Следовательно, наши действия, направленные на разделение и разжигание розни среди дикарей – правильны! Теперь-то табгарские вожди будут верными союзниками Империи Феникса. Ты хорошо послужил, как твоё имя?

– Химчен, сиятельный князь.

– Твоё звание? – слегка вельможа приподнял одну бровь.

– Сыскной пристав, сиятельнейший.

– Отлично, Химчен. Отныне можешь считать себя старшим приставом. Твои сведения ценны, и потому завтра ты отправишься вместе со мной. Я хочу, чтобы в Дацине услышали известия, что ты доставил, из первых уст. А сейчас ступай к себе. Завтра утром ты придёшь к лунчиру Железных Ястребов из моей свиты. Я передам ему соответствующие указания насчёт тебя.

Химчен встал, и, кланяясь и бормоча слова благодарности, задом попятился к двери.

– Постой-ка…

Голос Ялунэ задержал соглядатая у самого выхода. Князь наклонился к столичному вельможе и зашептал ему на ухо. Брови Лянсяо изумлённо взлетели вверх. Слушая правителя Пограничья, он время от времени кивал головой.

– Ответь, что за люди были в том караване, с которым ты ходил к дикарям? – обратился к Химчену ванарх Ялунэ.

– Разные, сиятельный князь. Были маверганцы, тайгеты и даже один йоностанец.

– Тайгеты говоришь? Сколько их было?

Химчен на мгновение задумался, перебирая в памяти сотоварищей по каравану.

– Их было одиннадцать человек, включая караван-баши.

– Они все прибыли сюда вместе с тобой?

– Нет, сиятельный князь. Один из тайгетов покинул наш караван, когда мы направились в кочевья дикарей, прозываемых кудунами. Трое других присоединились к каравану, следующему в Маверган. Остальные семеро должны быть где-то здесь на базаре.

– Если понадобится – ты сможешь их опознать?

– Да, сиятельнейший.

– Хорошо. Иди,– отпустил его Ялунэ.

В коридоре его встретил давешний провожатый, который вывел его из дворца. Оказавшись на свежем ночном воздухе, Химчен шумно выдохнул воздух. Общение с высшим начальством всегда повергало его в трепет. Слава богине, что всё так закончилось, и все остались довольны.

Кроме того, наконец-то, его прозябание в этом забытом богами захолустье закончится, и он снова увидит благословленный Дацинь. Лишь бы сиятельнейший князь Ялунэ не подгадил своими тайгетами. Ещё, чего доброго, вместо поездки в столицу, заставит его мотаться по базарам и торжищам, выискивая бунтовщиков. Нет, уж. Пусть розыском занимаются местные сыскари, а он устал и хочет покоя. С этой довольно-таки крамольной мыслью мастер Химчен поспешил на своё подворье.

Глава 12

Ни в Хован-мяо, ни в Кутюме, а уж тем более в далёком отсюда Дацине не знали, что хан Бохорул и нойоны коттеров решили упредить своих противников. Проводив табгарских послов восвояси, хан орхай-менгулов в несколько дней собрал своё войско и, дождавшись ополчения коттеров, стремительными переходами двинулся прямо через каменистые гоби в кочевья мелаиров.

Войско шло по ночам, ибо днём палящие лучи солнца изнуряли и людей, и лошадей, а хан хотел прийти к мелаирам со свежими силами. Каждый воин имел вьючную лошадь, на которой перевозился запас воды и пищи, а также запасное оружие.

На рассвете четвёртого дня яртаульные сотни, что шли, таясь, впереди войска, увидели чёрные шатры местных кочевников. Спустя немного времени их уже обнаружили дальние дозоры мелаиров, поднявшие тревогу. Но вскоре их беспокойство сменилось вздохами облегчения. Ни коттеры, ни орхай-менгулы не собирались завоёвывать бесплодные для них земли. Да и грабить-то у мелаиров особо было нечего. Остатки некогда могучего народа, разгромленного ченжерами, ютились на самой окраине пустыни Ками и скрывались среди отрогов гор Тан-ла. Они пробавлялись скудной охотой или нанимались проводниками в караваны, идущие в Ченжер и обратно в закатные страны.

Узнав, что Бохорул идёт на шестипалых, мелаирские вожди охотно дали хану проводников и свежих лошадей. Желающим присоединиться к нему хан не отказывал. Через два дня, пополнившееся добровольцами войско двинулось на восход солнца – к Цемезу.

Наёмнику из цакхаров, прискакавшему к воротам крепости с воплем, что идут враги, сначала никто не поверил. Дальние дозоры, высланные на полночь и на полуночный восход, откуда могли налететь степняки, не подали дымовых сигналов, а с безводного закатного пути к Цемезу разве что мог подойти хорошо снабжённый запасами воды караван или небольшой отряд разбойников. Потому-то караульные сначала сочли, что дикарь нанюхался пыльцы серого лотоса, и небольшая шайка конокрадов с дурных глаз тому показалась тридцатитысячным войском.

Всё же начальник гарнизона – тайчи Валохэ, выслал два десятка конных воинов, к которым присоединились местные цакхары. Не прошло и часа, как в окрестностях крепости заклубились тучи пыли, а к глинобитным стенам со всех сторон с диким воем устремились многочисленные враги. Ратники еле-еле успели захлопнуть створки ворот перед носом степняков. Большинство жителей предместья не сумели укрыться в крепости и стали добычей врагов. Вопли погибающих подданных Империи Феникса доносились до самого вечера.

Всё стало ясно. Дальние дозоры и посты были отрезаны от крепости. Уйти или отбиться от войска степняков они не сумеют, и их гибель была неизбежна. Вскоре столбы дыма, поднявшиеся над краем земли, подтвердили это.

Гарнизон Цемеза насчитывал неполный сабрак пехоты и две хоругви вспомогательной конницы, одна из которых несла службу вне стен крепости. Всего силы ченжеров насчитывали не более тысячи восьмисот воинов. Кроме них, в крепости проживало около пяти сотен человек обоего пола.

В основном это были мелкие торговцы, барышники, проводники караванов, погонщики верблюдов и несколько ремесленников. В число жителей входило и четыре десятка девиц, обслуживающих воинов на предмет любви. Стены и крепостные башни этого небольшого городка были сложены из сырцовых кирпичей.

Ров, должный проходить перед стенами, несмотря на все старания нескольких сотен рабов и приговорённых к смерти преступников, так и не был выкопан. Строители быстро перемёрли от жары и непосильной работы, оставив после себя на память еле заметную глазу канаву и обширное кладбище на окраине городка.

Прикрывая лицо полой плаща от жаркого ветра пустыни, несущего пыль и мелкий песок, тайчи Валохэ, командовавший гарнизоном Цемеза, поднялся на крепостную стену. Солнце уже скрылось за далёкими пиками гор Тайгетара. Ветер трепал полы плаща, гасил огни факелов, укреплённых на стенах. Их неверный, мерцающий свет вырывал из сумерек фигуры воинов, лежащие рядом с ними щиты, связки стрел и самострельных болтов. Но взгляд Валохэ бы направлен не под ноги, а устремлён на окрестности Цемеза, где в наступающем ночном мраке загорались многочисленные костры вражеского стана.

На расстоянии одного лина от стен города возвышалось низкое приземистое здание караван-сарая с колодцем для водопоя. Оно было сложено из тяжёлых камней, скреплённых яичным раствором. Самый большой костёр горел на дворе караван-сарая, а возле входа ветер трепетал конские хвосты знамён. Сейчас там расположился предводитель степных дикарей, осмеливавшихся бросить вызов могуществу Империи Феникса.

Вот уже пятый день, как наглухо закрыты ворота Цемеза. Они не рассчитывали, что варвары встанут в осаду. Валохэ и его тагмархи думали, что через день другой кочевники, разграбив предместья и редкие поселения, уберутся восвояси, но этого не случилось.

Вождь степных дикарей дважды бросал своих воинов на стены крепости. Они лезли вверх по грубо сколоченным лестницам, стреляли, издали поражая защитников своими меткими стрелами. И дважды ратники Валохэ отражали их яростный натиск. Но так долго продолжаться не могло. Запасы воды истощались, два колодца из четырёх уже были вычерпаны до дна. В схватках погибла почти треть всех защитников Цемеза.

По совету старых опытных ветеранов, не раз попадавших в подобные переделки, Валохэ отправил к дикарям посла с предложением выкупа за тех, кто оставался в крепости. Тот вернулся назад с лицом бывшим бледнее мела. Вождь степняков велел отвести его в ближайшую лощину, где ему показали груду изрубленных трупов.

Хан приказал послу передать укрывшимся в крепости ченжерами, что если даже они сдадутся, то он всё равно велит их всех перебить, ибо он пришёл сюда не за добычей. Он пришёл мстить за убийство каких-то своих послов и не желает больше вести с ченжерами какие-нибудь переговоры.

С одной стороны, такое заявления предводителя дикарей, укрепило решимость воинов драться до конца, с другой стало понятно, что степняки не уйдут просто так. Теперь единственное, на что мог надеяться Валохэ и его соратники, так это только на то, что цакхары соберут войско, или на выручку подойдёт подкрепление из Хован-мяо.

Первая его надежда развеялась сегодня как дым на ветру. Дозорные с высоты башен видели, как на расстоянии примерно трёх лин от крепости орхай-менгулы и коттеры перехватили крупный отряд цакхаров. Скоротечная конная битва закончилась их полной победой над союзниками ченжеров.

На скорый приход достаточно сильной имперской рати из Хован-мяо Валохэ не надеялся. Дорога отсюда до границы займёт не менее седмицы пути. Так что пока им оставалось уповать на то, что многочисленные дикари вскоре истощат колодцы, и нехватка воды вынудит их отступить.

Тайчи остановился на площадке надвратной башни. Пригибая голову, Валохэ вглядывался во тьму, в которой угадывалось зловещее движение тысяч людей и коней.

– Что-то дикарям сегодня не спится,– проговорил он.– Готовьтесь к бою, поднимайте людей.

Двое тагмархов, грохоча подбитыми гвоздями сапогами, спустились вниз к казармам. Сквозь шум ветра до слуха Валохэ донеслись гулкие удары барабана и резкие крики команд. Воины и вооружённые жители спешили занять своё место на стенах.

Ветер стал стихать. Он унёс тучи, и яркий свет луны немного рассеял ночной мрак. Ченжеры стояли на стенах, пытаясь разглядеть врагов, крадущихся в темноте. Внезапно в ночном мраке стали вспыхивать многочисленные огоньки, похожие на светлячков. Их число росло с каждым мгновением. Ченжеры словно завороженные наблюдали за этим зрелищем. Затем до них донёсся неясный шелест, словно стая ночных птиц решила пролететь над крепостью.

– Закройся! – громко заорали сразу несколько голосов.

Рядом с Валохэ рухнул воин, чей чешуйчатый панцирь пробила горящая стрела. Множество пылающих светлячков разом устремилось к крепости. Ночь наполнилась криками, звоном оружия и доспехов, гулким топотом ног.

Из темноты, облитые мертвенным светом луны, словно призрачные воины преисподней вырвались всадники.

Подскакав к воротам, они метнули в них большие вязанки хвороста. Следом за ними появилось ещё несколько. Этим не так повезло, как первым. Стрелки из боковой башни сумели выбить двоих из сёдел, и теперь их тела волочились вслед за своими скакунами.

В наваленный у ворот хворост тут же впилось несколько горящих стрел, и он вспыхнул ярким пламенем, которое усиленно раздувал ветер. Вскоре створки ворот занялись огнём. Спасаясь от жара и летевших искр, большая часть защитников покинула площадку надвратной башни.

– Полуночные врата горят! – доложил Валохэ запыхавшийся посыльный.

– Беги назад! Пусть выстраивают возле ворот завал и ставят за ним копейщиков.

К закатным воротам крепости уже подкатывали длинные телеги, гружённые камнем и брёвнами. То же самое творилось и у ворот, что выходили на полночь. Копейщики, вооружённые длинными – в два с половиной человеческих роста – совнями, занимали боевые места. А дождь горящих стрел всё не прекращался. Внутри крепости уже пылали: конюшня, одна из четырёх казарм и несколько фанз. По площади и улицам метались люди, блеяли овцы и ревели верблюды. Надрывно ржали кони.

Прогорев, ворота рухнули, взметая к небу огненный сноп искр и открывая проход в крепость. Но орхай-менгулы, как ожидал Валохэ, не бросились внутрь. Вместо этого всадники стали пускать стрелы, надеясь поразить защитников, укрывавшихся за завалами. Остальные кочевники, спешившись, начали новый штурм укреплений. Вскоре на стенах крепости завязался упорный рукопашный бой, ибо ченжеры, несмотря на численное превосходство врага, отчаянно защищались.

Теперь-то Валохэ разгадал замысел вражеского вождя. Его люди подожгли ворота только для того, чтобы ослабить оборону стен, а сам он бросил все свои силы на новый приступ. Нападавших приходилось четверо на одного ченжера, и они рвались на стены, несмотря на потери.

Яростная схватка продолжалась недолго. Немногочисленные уцелевшие защитники стали разбегаться в стороны, пытаясь найти укрытие от врагов. Лишь несколько десятков воинов, собравшись вокруг одного из сотников, отступали сплочённым отрядом, надеясь пробиться к одной из казарм, где рассчитывали занять оборону.

Добротные доспехи позволили Валохэ продержаться несколько дольше своих людей. Он бился совней, а когда её древко, не выдержав, сломалось, тайчи выхватил булаву. Но он успел нанести лишь один удар, когда чьё-то копьё пронзило его спину насквозь, пробив доспехи и укрытое ими тело.

Вскоре отборные багатуры, которых вёл сам Бохорул, ворвались верхом на своих конях внутрь крепости. Они окончательно подавили сопротивление защитников Цемеза, буквально сметя всех, кто осмелился встать у них на пути. Орхаи и коттеры кололи и рубили всех, кто попадался под руку. Иные из ченжеров, в надежде спастись поднимали руки, но тут же замертво падали под безжалостными ударами свирепых мстителей.

– Всю шестипалую нечисть добить! – жестко приказал хан.– Коней, быков и верблюдов гоните в наш стан. А затем спалите здесь всё…

Резня и разрушения продолжались до самого рассвета. Утром лучи восходящего солнца осветили дымящиеся руины, между которыми были навалены кучи трупов. В утреннем небе вились стервятники, предвкушавшие обильное пиршество. На площади перед развалинами казарм стояла воткнутая в землю длинная пика с насаженной на неё головой тайчи Валохэ. Его мёртвые глаза слепо взирали на то, что некогда было пограничной заставой Империи Феникса.

* * *

Войско отдыхало после ночной битвы в своём лагере. Усталые воины лежали вповалку. Не спали лишь караульные на постах, да бредившие раненые, возле которых хлопотал шаман Эренцен и двое его помощников, так и не сомкнувшие глаз всю прошедшую ночь. Кроме них в стане не спал ещё один человек. Это был хан Бохорул. Он сидел на войлочной кошме, устремив свой взор в синеющую даль. Прохладный утренний ветерок шевелил волосы на голове.

Хан думал о том, что не возьмёт себе добычу с этого похода. Большую часть своей доли он отдаст сиротам и вдовам тех, кто пал в бою. Пусть слава о щедрости хана орхай-менгулов летит по степи. Это привлечёт к нему удальцов не только в его родном племени, но даже из коттерских родов. Ну, а ему лично достаточно того, что он выполнил долг перед небом и духами предков. Он отомстил за Байрэ, Джучибера и Белтугая.

Добыча, которую захватили в Цемезе, взволновала многих. Бохорул вспомнил, как опьянённый только что одержанной победой нойон Амбалай, размахивая саблей, звал его идти дальше на земли ченжеров. Ему пришлось обещать, что он подумает над этим предложением.

Хан понимал, что ченжеры не простят им разгрома Цемеза. Будет война, и может даже более страшная и жестокая, чем прежде. Пока что они столкнулись лишь с союзниками империи и с малой частью её войск. Что будет дальше известно только вечному небу, да светоносному Мизирту.

Солнце поднялось над землёй на высоту одного копья, когда лагерь ожил. Угар вчерашней победы выветрился из большинства голов. К хану постепенно собирались нойоны и другие военачальники, дабы обсудить, как им поступить дальше.

– Нам нельзя здесь надолго задерживаться,– угрюмо проговорил нойон Наранген.

– Почему это? – Амбалай резко повернул к нему своё широкоскулое лицо.

– Рано или поздно сюда придёт латная конница ченжеров. Гихек со своими головорезами может поддержать их. После того, как мы побили его соплеменников, разве можно ему доверять?

– Цакхары уже узнали нашу силу. Узнают и ченжеры,– возразил Моянчур. Несколько одобрительных возгласов поддержали ханского зятя.– Слава о нашей победе летит впереди нас, сея страх в сердцах и душах врагов. И потому, нам надо идти вперёд и бить их, пока они не очухались…

– Верно сказано! – поддержал ханского зятя кто-то из молодых нойонов. Но Наранген лишь упрямо мотнул головой.

– Это было раньше. А теперь каждый тарбаган, каждая мышь в степи знают, что мы напали на шестипалых. Неужто ты думаешь, что они беспечно сидят, сложа руки, и ждут, когда мы появимся под стенами их городов?

– Ну, а ты, нойон коттеров как считаешь? – Бохорул обратился к Арведу, молча слушавшего разговор орхай-менгульских нойонов.

Арвед не торопился с ответом. Он обдумывал свое положение. Падение Цемеза и так принесло достаточно славы всем участникам этого похода. Захваченная добыча окупит все затраты. Это не нищих гейров обирать. Дальнейший поход представлялся делом рискованным, а ему следовало вернуться в Баргу живым и невредимым. Особенно теперь, когда его основной соперник – Джучибер – мёртв. Вряд ли, кто из нойонов и старейшин племени сильно огорчаться, если и он не вернётся. Особенно Укэту.

– Думаю, что нойон Наранген прав,– наконец вымолвил Арвед.– Месть свершилась. Добычи и славы взяли достаточно. Сегодня Рысь-Прародительница и вечное небо благосклонны к нам, а что будет завтра, могут сказать лишь шаманы да ведающие пути неба. Не стоит испытывать судьбу. Надо возвращаться в родные курени.

Почти половина военачальников с усмешкой слушала слова Арведа.

– Нойон Арвед произнёс мудрые слова,– проговорил Бохорул.– Две тысячи триста шестьдесят наших воинов пали в боях. Ещё тысяча сто изранены и не годны для боя. Ещё не менее пяти сотен всадников должны будут присматривать за обозом с добычей, табунами и скотом. Для битвы у нас останется одиннадцать тысяч. Думается, что ченжеры смогут выставить не менее одного тумена. Ещё один тумен они могут собрать из цакхаров. Тогда на одного нашего воина придётся почти два вражеских. Это сейчас, когда мы застали их врасплох. А ведь пока мы дойдём до Хован-мяо, шестипалые могут собрать ещё два тумена,– веско добавил хан.– Да и, кроме того, не следует забывать, что, двинувшись дальше, мы оставим позади себя кудунов. А те хоть и числятся данниками Темябека, но плетутся за хвостом ченжеров.

– Верно, мой хан,– поддержал Наранген.– Если кудуны узнают, что ты с основными силами здесь, то могут набежать на наши кочевья. И хотя большого вреда они не причинят, но досадить могут.

Бохорул ощутил, что, несмотря на все приведённые им доводы, некоторые из нойонов и багатуров остались недовольны его решением. Поэтому хан не спешил распускать военный совет. Он подумал ещё немного.

– Моянчур,– обратился хан к своему зятю.– Ты отберёшь себе четыре тысячи воинов и пойдёшь дальше на восход солнца в кочевья цакхаров до самой границы Ченжера. Я с остальным войском направлюсь к Чаше Мизирта. Там я буду три дня ждать твоего возвращения. Значит, у тебя есть пять дней. Если вы не придёте в положенное время, то я снимаюсь и ухожу в Арк-Орду.

– Стоит ли делить войско, мой хан? – спросил нойон Амбалай.

– Стоит,– ответил Бохорул.– Пока мы будем у Чаши Мизирта, ни кудуны, никто другой, не осмелятся напасть на наши кочевья. Всё совет окончен. Торопитесь багатуры…

Ещё до полудня из лагеря орхай-менгулов на восход выступили четыре тысячи воинов под началом нойонов Моянчура и Амбалая. С ними ушли две сотни мелаиров, остальные их соплеменники покинули войско хана орхай-менгулов, направившись к родным очагам. Бохорул же с оставшимся у него войском и обозом к вечеру выступил по направлению к Чаше Мизирта.

Глава 13

Небольшая харчевня, стоявшая на отшибе в одном из предместий Кутюма, была обшарпанным двухъярусным зданием, чьи потрескавшиеся стены были наполовину утоплены в землю. На вывеске, сколоченной из двух широких кусков доски разной длины, было намалёвано грубое изображение не то горного козла, не то степного дзерена. Основными посетителями были местные любители хмельных напитков и дешевой любви. Завсегдатаев харчевни, за их непристойное поведение, в городе справедливо обзывали паршивыми козлами.

Само заведение, куда с улицы вело несколько ступеней, занимало весь полуподвал. Здесь находился зал, где пили и ели посетители, кухня и несколько каморок, в которых хранилась снедь и припасы. На втором ярусе здания жил со своей семьёй хозяин заведения. Там же располагались несколько комнат, которые сдавались за отдельную плату, проезжающим путникам.

В харчевне всегда царил полумрак. Не считая лёгкой занавеси, закрывающей вход, свет проникал сюда сквозь несколько узких, больше похожих на бойницы окошек, пробитых в наружной стене на высоте одного локтя от земли. Те оконца, что выходили на улицу, для предохранения от пыли, были затянуты полупрозрачными бычьими пузырями.

В одном из наиболее тёмных углов, куда меньше всего проникал дневной свет, за грубо сколоченным дощатым столом, сидел посетитель, который время от времени прикладывался к щербатой кружке с вином.

Сказать правду, то пойло, которое он употреблял назвать вином можно было только с большой натяжкой. Но, несмотря на это, перед ним стоял довольно большой пузатый кувшин сего благородного напитка. Хозяин заведения клятвенно заверял своих посетителей, что это самое, что ни на есть настоящее маверганское. А то, чем потчуют в остальных заведениях Кутюма, лишь жалкое подобие благородного напитка.

В посетителе не было ничего необычного. На его голове был высокий тюрбан, с которого свешивался конец платка, наполовину закрывавший лицо. Мелаирский, серого цвета халат был подпоясан широким кушаком. Правда, вместо привычных местным обитателям шаровар, посетитель носил штаны из шёлка, заправленные в тайгетские сапоги на шнуровке.

Необычность посетителя была только в одном – это была молодая женщина. И судя по её красивому лицу прехорошенькая. Хозяин заведения узнал об этом первым, как только посетительница обратилась к нему. Сначала он принял её за жену знатной особы, ищущей удовольствия за пределами своего гарема.

Несколько местных заводил признали в ней женщину чуть позднее, но все попытки ухаживать за «пташкой» прекратились ещё два вечера назад. Тогда на близлежащем пустыре пришлось выкапывать две свежие могилы, а прекрасная незнакомка была вынуждена обратиться к харчевнику за точильным камнем для её клинка. Её властное и уверенное поведение и слова, выдавали в ней особу привыкшую приказывать и повелевать. Окружающие решили, что она любовница вожака какой-нибудь воровской своры и потому-то её быстро оставили в покое, признав её право миловаться с тем, с кем она захочет.

Иссиня-чёрные волосы и голубые, цвета небесной чистоты глаза молодой женщины выдавали в ней уроженку Верхнего Тайгетара. Но, в отличие, от остальных тайгеток у неё были более высокие скулы и более правильный овал лица. Это была как раз та, о который прошлой ночью думал Кендаг – Тармулан.

В харчевню вошёл однорукий оборванец по имени Ясин. Он был полукровкой, как и большинство жителей Пограничья. В жилах Ясина, щедро перемешавшись, текла кровь кулбусов, ченжеров и цакхаров. На него никто не обратил никакого внимания. Завсегдатаи и посетители харчевни знали, что бывший имперский ратник, уволенный в отставку из-за увечья, кормился за счёт подаяний. Но едва в его единственной руке появлялся медяк, то он тут же безжалостно его пропивал.

Ясин огляделся, шмыгнул носом и направился к стойке. Взяв кружку вина, он поспешил в сторону, дабы никто не мог обидеть или зло подшутить над несчастным калекой. Хотя такое случалось нечасто, но всё же бывало.

Время от времени отхлёбывая из кружки, он медленно пробирался между столами из угла в угол. Казалось, что оборванец выискивал местечко поудобнее, где ему можно было устроиться. Вскоре Ясин оказался за столом, напротив тайгетки, которая наполнила быстро опустевшую кружку Ясина из своего кувшина.

– Свистун попался в лапы Тайных Стражей,– шёпотом проговорил калека, грызя кусок чёрствого сыра. Он выразительно глянул на собеседницу.

Сидевшая напротив него женщина, даже не изменилась в лице, как будто бы речь шла о ничего не значащих пустяках.

– Не ты ли отправил его туда? – ласковым голосом осведомилась она. В тот же момент Ясин почувствовал, как что-то острое и холодное коснулось его живота.

– Ты, что-о,– поперхнулся он, расплёскивая вино.

– Тогда расскажи мне поподробнее об этом,– мягко промурлыкала молодая женщина. Ясин, глядя в холодные, застывшие, словно лёд глаза, которые не вязались с её ласковым голосом и нежной улыбкой, покрылся потом от ужаса.

– Х-хорошо,– запинаясь, произнёс он.– Я не знаю, о чём вы говорили со Свистуном, но только после этого он отправился к одному из караван-сараев. Я, как мне было тобой велено, проследил, чтобы за ним не было «хвоста». Клянусь прахом моего покойного отца – его никто не преследовал. Поэтому я остался неподалёку. Как Свистун проник внутрь, я не видел. Только потом, я услышал его, полный боли, крик, а потом в караван-сарае поднялась суматоха. Когда появились стражники, какие-то вооруженные люди выволокли связанного Свистуна и передали его им.

Ясин умолк.

– Дальше…

– Дальше,– продолжил он, отхлебнув из кружки,– я видел, как его забрали в тутошний Приказ Тайной Стражи. Тогда я стал ждать, что будет дальше. Я думал, что его приняли за вора и отведут в темницу, но никто не вышел. Зато я видел, как в Приказ пришли двое жрецов Братства Богини. У них был такой вид, словно они боялись опоздать на званный пир.

Глаза молодой женщины странно блеснули, как только она услышала о жрецах.

– Жрецы? – спросила она.– Ты говоришь, что туда пришли жрецы?

– Да, да,– закивал головой Ясин.– Охранники из каравана, что поймали Свистуна, вскоре ушли восвояси, а жрецы так и не выходили оттуда. Я просидел до самого утра, но…– он развёл единственной оставшейся у него рукой.– Потом поспешил к тебе, госпожа. Это всё.

Ясин взял кружку и большими глотками стал пить её содержимое.

– Ладно,– произнесла молодая женщина.– Будем считать, что ты честно отработал своё.

Её рука на мгновение скрылась под широкой полой халата. Тармулан достала небольшой кожаный мешочек и выложила его на доски стола перед Ясином. При виде этого глаза последнего масляно заблестели.

– Здесь тебе хватит на месяц выпивки. Но сегодня ты больше не будешь пить. Потерпи немного, иначе ты засветишь не только себя, но и меня. Понял? – голос тайгетки звучал по-прежнему ровно и холодно.– Сейчас ты встанешь и уйдёшь отсюда, не выпив больше ни капли. Если ты не понял, то клянусь Мизиртом Великолепным и Милосердным, я проделаю в твоих кишках дыру величиной с кулак.

– Понял, госпожа. Понял…

Ясин торопливо сгрёб мешочек с деньгами со стола и спрятал его среди своих лохмотьев. Он с сожалением покосился на кувшин, но затем с решительным видом встал и направился к выходу. Молодая женщина, оставшись сидеть за столом, проводила взглядом сгорбленную фигуру Ясина.

Выйдя наружу, Ясин ухмыльнулся, вспомнив напутствие собеседницы. Дура. Она-то не знает, что такое настоящая жажда. Глупая девка считает будто бы это единственный на всём белом свете кабак, где человек может выпить. Придётся пройтись к закатным воротам, хотя для него это не близкий путь. Есть там одно неплохое заведение, правда, по мнению Ясина, там с посетителей дерут по три шкуры, да и никогда не нальют в долг честному человеку. Но делать было нечего, и он зашагал вдоль крепостной стены, опоясывающей город.

Тем временем, собеседница Ясина, оставшись одна, не спешила уходить. Кувшин ещё был более чем наполовину полон, и потому, она решила чуть-чуть задержаться. Кроме того, если Ясин привёл за собой «хвост» в виде соглядатаев Тайной Стражи, то следовало выждать. Сидя со скучающим видом Тармулан, внимательно прислушивалась к разговорам завсегдатаев харчевни.

Сегодня среди посетителей харчевни царило необычное возбуждение. Даже те, кому обычно было на всё наплевать, горячо обсуждали услышанные слухи и новости. Одни утверждали, что не произошло ничего страшного. Обычный набег степных дикарей, к каким здесь на границе уже привыкли. Другие, напротив, говорили о якобы готовящейся большой войне с теми степняками, что посмели противостоять империи. Третьи, божились, будто бы слышали о том, что во внутренних землях за Линьхэ начался мор, от которого всё тело покрывается струпьями.

Один из пьяниц, оторвав голову от стола, поднял к верху указующий перст, привлекая к себе всеобщее внимание, грозно изрёк, что всё это кары, ниспосланные богами на людей за их неправедное житьё. В следующее мгновение кликушествующий пророк обратно безвольно ткнулся носом в стол и захрапел.

Из разговора двух торговцев Тармулан узнала, что ворота города и крепости закрыты, а на башнях появились дополнительные дозорные. Один из них, привёзший на продажу лошадиные шкуры, сокрушался, что стража пускает внутрь только за дополнительную плату. О ночном происшествии в караван-сарае никто не упоминал.

Просидев некоторое время, молодая женщина встала из-за стола и упругой походкой направилась к двери, ведущей на кухню. Проходя мимо стойки, за которой суетился хозяин, она положила на неё несколько монет. В ответ харчевник благодарно кивнул.

На кухне царил дымный чад, от готовящихся здесь блюд, суетились повара и стряпухи. Пройдя её, молодая женщина оказалась на внутреннем дворе. Отсюда Тармулан поднялась по лестнице наверх на второй ярус дома, в комнату, где она остановилась. Достав из складок кушака, вырезанную в виде хитрой загогулины, палочку она просунула её в специальное отверстие и откинула внутреннюю щеколду, запиравшую дверь.

Внутри комната была убрана несколькими крашеными занавесями, развешенными по чисто выбеленным стенам. На полу лежал старый, вытертый ковёр, один из углов которого был изъеден мышами. У стены располагался низкий, застеленный войлоком узкий топчан. Рядом с ним стоял небольшой поставец с бронзовым светильником. Скинув верхний халат, молодая женщина улеглась на него. Запрокинув руки за голову, она задумчиво уставилась в потолок.

Человек, которого она наняла, когда-то был одним из соратников Дайсана. Теперь он попал в лапы Тайной Стражи. Но, это было ещё полбеды. Для них он был просто убийцей и вором. В крайнем случае его опознают как беглеца и мятежника. А вот то, что этим делом заинтересовались жрецы ченжеров, настораживало. Похоже, что Свистун не выдержал пыток и раскололся. Но пока ей не стоило беспокоиться, даже если он и выдаст её. Он не видел её лица, да и встречалась она с ним не в Кутюме.

Всё, что требовалось от Свистуна, так это по-тихому перерезать горло купцу, прибывшему из Аланя, и забрать у него небольшой деревянный пенал. Купец должен был получить его от местного жреца богини Уранами.

Свистун выследил торгаша, но того возле храма поджидали телохранители. Они проходили с ним до самого вечера, пока двое из них не отправились посетить местную баню, а остальных купец отправил приглядывать за «живым» товаром, оставив при себе только одного охранника. Тогда-то он оставил ей в условленном месте знак, что всё решится сегодня ночью.

В деревянном пенале, за которым охотилась Тармулан, должно было находиться послание одного из жрецов Братства Богини, которому удалось разыскать последнее местонахождение обоза восставших наёмников и следы Дайсана. Будучи в Хован-мяо, она случайно узнала об этом.

Один из караванщиков в пьяном угаре, проболтался, что сопровождал жреца из Цемеза, у которого было важное донесение. По его словам, жрец был тяжело болен, и всю дорогу бормотал о каких-то сокровищах, лежащих в какой-то обители и всё время, проклинал какого-то лунчира из вспомогательной конницы. То ли Шуцзы, то ли Шокси…

Слушая пьяный бред караванщика, Тармулан вспомнила свою юность и то, зачем она явилась сюда.

Когда имя Дайсана сына Роара прогремело на весь Тайгетар, она была очень горда тем, что является родственницей такого знаменитого человека. При встрече даже незнакомые люди смотрели с уважением и кланялись ей, а в замке её двоюродного деда сразу же появилось несколько знатных женихов желающих получить руку и сердце Тармулан. Среди них ходили слухи о несметных богатствах, которые захватил Дайсан.

Но вскоре всё изменилось. Редкие беглецы и израненные калеки, возвратившиеся в родные горы с равнин, рассказали о том, что война проиграна, а восстание подавлено. Дайсан с немногими уцелевшими спутниками скрылся от мести ченжеров где-то в полуночных степях. Слухи о сокровищах остались только слухами, и замок деда стал потихоньку пустеть. Старый Роар успел выдать Тармулан замуж за сына одного из мелких князьков из Лонгвара, после чего умер, оставив после себя многочисленные долги.

Покинув родовое гнездо, Тармулан переехала к мужу. В его доме она провела два самых постылых года своей жизни. Родня мужа считала, что единственным приданным Тармулан является её знатное происхождение, а больше у неё ничего нет, и ей не стоит задирать нос перед ними.

Свекровь же обвиняла её, что она недостаточно любит её сына, и потому у них до сих пор нет детей. Сам муж уделял ей мало внимания, по большей части занимаясь выяснением отношений с соседями, разговорами о вере и пирушками с друзьями.

Ей на память пришёл случай, когда она как-то раз зашла в подвал за вином и застала там своего непутёвого муженька со служанкой. Оскорблённая в своих чувствах, Тармулан швырнула в него кувшин с вином и заперлась в своей опочивальне, многозначительно пообещав супругу, что если он попытается дотронуться до неё, то она навсегда лишит его удовольствия близости с женщинами.

На следующий день в её покои пришла свекровь. Та попыталась оправдать поступок своего великовозрастного чада тем, что он мол, таким образом, избавлялся от напряжения после поединка с сыном главы враждебного их семье рода.

– Ну, тогда, пусть живёт с кобылами на конюшне или с козами! – отрезала Тармулан.– Ведь когда он уходит в горы, чтобы отразить набег или в поход, то ему приходится там испытывать куда большие лишения, нежели в стенах родного дома…

После такого оскорбления свекровь несколько месяцев не разговаривала с непокорной невесткой.

Вскоре до Тармулан дошло известие о том, что их родовой замок, в котором она родилась, где она провела свои детство и юность, за долги её деда передан в управление первосвященника Цэнпорга. Это пришлось не по нраву гордой и честолюбивой наследнице знатного рода. Она считала, что замок, в будущем, как только у неё появятся дети, должен будет принадлежать им.

Тармулан обратилась к мужу, но, ни он, ни его родичи, даже не помышляли о выкупе замка и земель, некогда принадлежащих её роду. Тогда, после долгих раздумий и терзавших её сомнений она, как ей казалось, нашла выход. Тармулан решила попробовать отыскать следы своего знаменитого дяди и его сокровища. Поэтому она бросила своего никчёмного муженька и бежала из дому.

Одинокой молодой женщине пришлось перенести немало невзгод и лишений на своём пути. Опасности подстерегали её на каждом шагу. И вот, после столь долгих поисков она, наконец, напала на след.

Тармулан пустилась вдогонку за жрецом Братства Богини, но опоздала. Послание находилось в местном храме богини Уранами, а доставивший его – на кладбище. Нанятый ею Свистун проник в храм и из подслушанного разговора жрецов узнал, что донесение будет передано купцу, который должен будет доставить его в Алань.

Молодая женщина гибко потянулась, словно кошка. Ладно, не удалось, так не удалось. Пора покидать эту дыру. Она решила, что сегодня, ближе к вечеру она заседлает своего верблюда и отправится на полдень.

Это хорошо, что она не остановилась внутри крепости. В случае чего бежать было бы гораздо труднее. А вот караванщики наверняка задержатся в городе, и потому у неё будет больше времени. Она достигнет переправы через Линьхэ раньше их. А там останется только узнать, куда они направятся дальше.

Возможно, что удобный случай появится, когда аланьский купец окажется на другом берегу Линьхэ. Обычно, оказавшись во внутренних землях империи, купцы и караванщики рассчитывали большую часть своих охранников. Грабежи и разбои караванов в Ченжере были редкостью. Эта привилегия целиком и полностью принадлежала судьям и чиновникам, ведающим сбором податей и пошлин.

Молодая женщина тяжело вздохнула при мысли о том, что ей, чей род один из старейших во всём Верхнем Тайгетаре, приходится вести такое существование, словно она воровка или наёмная убийца. Впрочем, она улыбнулась сама себе, всё же она кое-чему научилась. Например, усмирять свою гордыню. Теперь она не такая наивная, как два с половиной года назад.

Тармулан с детства внушали, что она стоит выше остальных. Любой человек, происходящий из благородного княжеского рода, должен смотреть смерти прямо в глаза и побеждать её силой своего духа.

Эти утверждения вполне устраивали честолюбивую наследницу Дайсана из рода Роара. Тогда ей казалось, что всё вокруг должно было трепетать и склоняться перед ней. А слова презренной блудницы, приютившей её в первом городе Ченжера, который она посетила: «Жрать захочешь – так ещё и не под такого ляжешь!» – звучали кощунством.

Н-да, много воды утекло с тех пор. Теперь, когда на её долю выпало столько испытаний, она многое переосмыслила и все её представления, всё её воспитание слетели с неё словно шелуха.

Весёлый смех и визг хозяйских ребятишек, резвившихся во дворе, отвлёк Тармулан от воспоминаний. Она встала, подошла к двери и выглянула на двор. Дневная жара уже спала. Тень от конюшни стала значительно длиннее, почти достигнув того места, где стоял её верблюд. Кажется ей пора, и молодая женщина стала собираться в дорогу.

Глава 14

Голубиная почта с застав принесла в Кутюм весть о появлении на границе дикарей из полуночных степей. Правда, гонец, отправленный командиром гарнизона Хован-мяо с дополнительными вестями, ещё не прибыл в Кутюм, и потому было неясно, что же произошло на самом деле. Обычный ли это набег степняков или серьёзное нападение? Но на всякий случай движение по дорогам Пограничья временно запретили, а прилегающую местность стали охранять усиленные разъезды, задерживающие всех, кто вызывал хоть малейшее подозрение.

Князь Ялунэ и тайчи Хэчи Шен в сопровождении трёхсот всадников в тот же день выступили из Кутюма по дороге, ведущей в сторону Хован-мяо. Долг наместника призывал Ялунэ находиться на своём посту, ну а молодой военачальник искал повода отличиться в бою с дикарями. Следом за ними под прикрытием сотни Железных Ястребов город покинул сиятельный князь Лянсяо, в свите которого уезжал и Химчен.

Купцы и торговцы, прибывшие в Кутюм, досадовали на задержку, но дабы не нести дополнительных убытков, решили продлить торг ещё на один день. Но торговля шла довольно вяло. Особенно недовольны были владельцы рабов, в числе которых находился Юешэ. Каждый день простоя приносил им убыток, ибо живой товар требовалось кормить.

По окончании торга купцы, караванщики и торговцы обыкновенно закатывали пир, дабы отметить удачно заключённые сделки. Наиболее богатые и почтенные представители торгового мира собирались в доме, принадлежавшем начальнику местного Приказа – Аскихету, который ведал сбором пошлин и податей.

Дом чиновника был обнесён высокой стеной, за которой располагался великолепный сад, где был выкопан пруд, в котором плавали рыбы. Само здание было расположено посреди сада. От ворот к нему вела усыпанная гравием дорожка, обсаженная по краям кустами белых и красных роз.

Обычно, каждый уважающий себя купец приходил на празднество не один, а в сопровождении своих ближайших помощников и телохранителей. Собираясь на пир, Юешэ взял с собой своего старшего приказчика, Кендага и Джучибера. Молодой коттер уже довольно сносно понимал язык ченжеров, хотя говорил на нем, безбожно коверкая слова.

Выбор Юешэ пал на них, потому что редко кто из купцов мог похвастаться тайгетом-телохранителем, ну а необычная внешность Джучибера говорила сама за себя. Но главное, после ночного происшествия в караван-сарае, он ни за что не хотел отпускать от себя этих двоих. С ними Юешэ чувствовал себя гораздо уверенней.

Купец оставил Фархада в караван-сарае за старшего. Ему было приказано строго следить за порядком и за рабами.

Кендаг ошибся, полагая, что маверганец обидится на то, что его не пригласили на пир. Наоборот, когда Фархад узнал, что вместо него пойдут тайгет со своим другом, он только обрадовался, ибо как ни крути, а караван-баши чувствовал себя не очень-то уютно в ченжерском «высшем» свете.

Управляющий домом встречал гостей в воротах, а слуги, стоящие за его спиной, сопровождали их по гравиевой дорожке, ведущей к дому. Здесь, на ступенях широкого крыльца приглашённых приветствовал сам хозяин. Иногда ему приходилось отходить в сторону то с одним, то с другим гостем, после чего Аскихет оказывался опять на своём месте, а гость, избавленный от лишней тяжести, которую придают кошели с золотыми монетами, начинал двигаться гораздо легче и непринуждённее.

Гостей собрали в большой зале, одна сторона которой выходила в сад, которым можно было любоваться сквозь лёгкие бронзовые решётки. Лёгкий ветерок колыхал занавеси и приносил в зал запахи цветов. В середине полукругом были поставлены низкие столики, уставленные яствами, кушаньями и чашами вина. Гости прогуливались по залу, осматривая драпировки стен, вазы и другую утварь, выставленную напоказ. Между ними с подносами сновали мальчики-рабы, предлагая собравшимся чаши с прохладительными напитками и лёгкие закуски.

Юешэ и его спутники вошли в залу, одними из последних. Убранство дома поразило Джучибера, но он не подал и вида, чем немало разочаровал Кендага, который хотел посмотреть, как коттер воспримет увиденное им великолепие. Наконец в залу вошёл сам хозяин.

– Я рад, что сегодня моё скромное жилище посетило столь много достойных людей,– произнёс он, приветствуя собравшихся.– Ещё раз, прошу всех чувствовать себя как дома.

Гости стали рассаживаться по местам. Самые лучшие места за столиками были отведены самому хозяину и наиболее важным из гостей. Приказчики и телохранители садились подле своих хозяев либо с самого края. Поэтому Кендаг и Джучибер расположились слева от Юешэ, чуть позади купца.

– Ты, на всякий случай, поглядывай за выходом в сад,– Кендаг указал на проём коридора,– а я буду следить за всем остальным.

Тайгет внимательно оглядел зал, и что-то удовлетворённо прошептал себе под нос. Однако довольное выражение быстро исчезло с его лица, как только он увидел, что из-за занавеси, закрывающей ведущий на кухню проход, в зал стремительно прошмыгнула кошка. Кендаг недовольно поморщился, когда та направилась прямо к ним. Кошка, преданно заглядывая в глаза коттера и урча от удовольствия, пристроилась на коленях у Джучибера.

Как только все расселись каждый на своё место, хозяин поднял золотой кубок с вином и первым делом провозгласил здравицу в честь повелителя и владыки Ченжера.

– Да благословят нашего богоравного государя Лин Ту-Линга богиня Уранами – владычица неба и вод, бог Синьду – господин нижних миров и Чомбе – охранитель здоровья и повелитель полей! Да живёт он и царствует тысячу лет!

Собравшиеся, подняв свои чаши, дружно присоединились к произнесённой здравице. Одни искренне, другие в знак уважения к хозяину, третьи из боязни обвинения в недостаточной преданности нефритовому престолу. Кендаг не счёл нужным переводить слова здравицы коттеру. Глядя на него, Джучибер понял лишь то, что по обычаю надо выпить вместе со всеми, и он слегка пригубил чашу.

После этого стали подавать на стол. Первым блюдом был лёгкий суп. Затем, в качестве лёгкой закуски, шли жареные перепёлки, фаршированные орехами и грибами. После них подали осетрину. После каждой перемены блюд следовали здравицы и приветствия. Второй кубок пили за хозяина, остальные по очереди поднимали за здоровье всех присутствующих.

Джучибер осторожно пробовал каждое блюдо. Кендаг объяснял ему, что это такое и как это принято есть. Больше всего коттеру не понравились вилки. От непривычки он чуть было не разодрал себе губу. Наконец, Джучибер приспособился есть ложкой и маленьким острым ножиком. Вина он пил совсем немного, памятуя о том, где находится.

Рядом с Кендагом оказался лунчир из местного гарнизона. Это был пожилой вояка, всю жизнь прослуживший на границе. Сейчас он откровенно скучал, слушая разговоры о ценах, достоинствах различных товаров и прочей, по его мнению, чепухи. Из всех, сидящих рядом с ним собеседников, только Кендаг с Джучибером не участвовали в разговоре.

Лунчир обратил внимание на необычную внешность коттера и обратился к Кендагу с просьбой рассказать ему об его друге. Тот начал плести какую-то длинную историю, но вскоре Джучибер был забыт, а между ченжером и тайгетом возникла оживлённая беседа об оружии, достоинствах коней и различных способах боя. В разговоре то и дело мелькали имена знаменитых бойцов и военачальников, упоминалась битва при Кампо и другие не менее славные сражения.

Коттер невольно прислушался к их разговору. Конечно, ему не всё было понятно, о чём говорили собеседники, но всё же это было куда занимательнее, чем слушать болтовню торговцев о достоинствах ткани и ценах на шерсть и рабов.

Разговор, в основном, шёл про битву при Кампо и о действиях имперских полководцев во времена восстания тайгетских наёмников под предводительством Дайсана, которые в течение восьми лет подряд один за другим терпели сокрушительные поражение от повстанцев. Джучибер отметил, что ченжер разговаривает с его другом с оттенком некоторого превосходства, а тот явно возражает ему.

– Как не крути, но всё же вам тайгетам не сравнится с нами,– самодовольно заявил ченжер.– Хотя готов признать, что в бое один на один вы всё-таки чего-нибудь да стоите, но как войско…

Лунчир махнул рукой и презрительно рассмеялся.

– Тогда почему же мой соплеменник, не будем называть его имени, так успешно громил ваши рати? – ехидно поинтересовался у него Кендаг.

– Ты имеешь в виду Дайсана? – уточнил ченжер.– Что же отвечу тебе. Этот ублюдок потому и побеждал, что использовал знания и умения, которым его научили мы. Ведь насколько всем известно, что до того, как поднять бунт, он служил в войсках Полуденного удела и воевал под командованием самого Длинного Ту…

На этом разговор прервался. От спора их отвлекла третья «большая» перемена блюд, когда рабы подали новые кушанья. После этого хозяин объявил своим гостям, что у него для них есть маленькое развлечение. Взмахом руки он подозвал своего управляющего, и что-то негромко приказал ему. Вскоре в зале появились шестеро музыкантов с лютнями, свирелями и небольшими бубнами. Они стали тихонько наигрывать различные мелодии.

Как только хозяин и его гости насытились, в зале появились юноша и две девушки-танцовщицы. Они втроём начали исполнять какой-то медленный, полный скрытого смысла танец. Их плавные движения завораживали зрителей. Это скорее было неким действом, нежели танцем.

– Э-э, да разве это пляски?! – воскликнул тёмнокожий купец из Йоностана, ставя на стол свою чашу.– Сейчас я вам покажу, как надо плясать так, чтобы кровь забурлила в жилах!

Он уже был изрядно во хмелю и собравшиеся предвкушали потеху над ним. Но купец, поманив пальцем одного из своих приказчиков, нагнулся к нему, и что-то горячо зашептал ему на ухо. Тот внимательно выслушал своего господина, низко поклонился и выскользнул из залы. Большинство гостей проводили его недоумёнными и заинтересованными взглядами.

– Неужели ты, почтенный Нардарбал, собираешься показать нам нечто особое? – поинтересовался один из гостей.

– Погодите, вот погодите,– пьяно бормотал йоностанец, грозя кому-то указательным пальцем, увенчанным перстнем с крупным сапфиром.

До собравшихся донёсся лёгкий шорох шагов, звяканье монист и браслетов, лёгкие смешки и перешёптывания. И тут в зал вошли йоностанские танцовщицы.

Это были молоденькие тёмнокожие девушки со стройными фигурами, черными, ниспадающими густыми волосами и большими блестящими глазами. Девушки были одеты в особые полупрозрачные одеяния, придававшие им соблазнительный вид, очаровывающий более чем простая нагота. На ногах и руках мелодично позвякивали браслеты.

Девушки приветливо улыбались и было заметно, что они не испытывают ни малейшей неловкости. Рядом с ними величаво вышагивал, старик с морщинистым лицом, нарумяненными щеками и подведёнными глазами. Его брови были ощипаны, а губы накрашены помадой вишнёвого цвета. В левом ухе евнуха болталась большая серьга, украшенная крупным рубином. На лице старика блуждала блудливая улыбка. Джучибер был поражён – такого чуда-юда он никогда раньше не видел.

– Кто это? Мужчина или старуха? – спросил он у Кендага.

– Это. А-а, это отец этих прекрасных цветов Йоностана,– лукаво посвёркивая глазами, ответил Кендаг. Джучибер недоумённо посмотрел на тайгета, но внимание последнего было полностью поглощено созерцанием танцовщиц.

Двое музыкантов, сидя на корточках, принялись бить в бубны, одновременно потрясая звонкими колокольчиками. Двое других заиграли на флейтах. Евнух громко хлопнул в ладоши, и танцовщицы, выступив на середину зала, закружились в вихре танца. Сначала движения их тел были медлительно плавными. Они словно плыли сквозь толщу прозрачной воды. Затем их движения ускорились в темп нарастающей музыки.

Девушки откидывались назад, выставляя свои упругие груди. Выпуклости их тел обрисовывались под лёгкими покровами, взмахи гибких рук, полные блаженной неги, казалось, оживляли свет лампад и светильников.

Внезапно евнух громко хлопнул в ладоши, и музыка оборвалась, а танцовщицы замерли.

– Вай! У-ах! Какая красота! – воскликнул тучный чернобородый купец из самого Ауранбада – столицы Мавергана.

– Давай, покажи нам ещё! – крикнул Юешэ. Ченжер бросил полновесный золотой ютер в подставленный бубен одного из музыкантов.

– Да, да! Пусть танцуют! – поддержали остальные купцы и торговцы, возбуждённые танцами.

Танцовщицы воспользовались остановкой для смены темпа танца. Музыка перешла в быстрый возбуждающий ритм. Музыканты, бьющие в бубны, стали петь любовные песенки, содержание которых было более чем двусмысленным, заставляя разгорячённых зрителей вскрикивать от восторга.

Танцовщицы закружились в быстром бешеном танце, как если бы возбуждение окружающих передалось им. Каждый куплет песни щекотал слух и воображение зрителей. Стройные ноги девушек, коснувшись ковров, устилающих пол, взлетали вверх, обнажаясь до самого бедра. Браслеты на запястьях и лодыжках мелодично звенели в такт музыки и щёлканью пальцев. Их животы с мягкими округлыми линиями, казалось, жили отдельно от остального тела. Крутые бёдра образовывали настоящий круговорот сладострастных изгибов.

Время от времени такт музыки ослабевал и замедлялся. Тогда танцовщицы, сдвинув ступни и расставив ноги, медленно изгибались, словно охваченные истомой полной блаженной неги. Затем снова следовал стремительный переход к резким прыжкам и движениям. Внезапно, когда музыка набрала особенно стремительный темп, покрывала танцовщиц, словно в едином порыве, взлетели вверх и плавно опустились на пол.

Распалённые зрители взревели от восторга и страсти. Маверганский купец несмотря на своё дородство, бросился с молниеносной быстротой вперёд, ухватив за бёдра одну из танцовщиц. Следом за ним последовали другие. Старый евнух что-то пронзительно завизжал, но от него отмахнулись как от надоедливой мошки. Танцовщицы извивались в руках мужчин, распалённых вином и страстью. Раздался треск разрываемой материи, и остатки одежды слетели с их тел. Некоторые, не в силах сдержать возбуждение, овладевали девушками прямо на полу. Другие усаживались на свои места, сжимая в объятиях драгоценную добычу.

Лишь Джучибер не принимал участие в дикой оргии, охватившей всех присутствующих в зале. Даже Кендаг поддался искушению, и теперь, усадив к себе на колени одну из танцовщиц, рукой ласкал её груди. Смуглокожая девица смеялась, держа в одной руке чашу с вином, а другой обвивала могучую шею тайгета.

Молодой коттер был ошеломлён поведением присутствующих. Он даже не мог представить себе, что мужчина настолько может поддаться страстям, чтобы потерять всякое достоинство и приличие. Глядя на потные, содрогающиеся в соитии тела, он ощутил в себе чувство брезгливости. И эти люди смеют презирать степняков и называть их дикарями?

Джучибер встал из-за стола и направился к выходу в сад. Возле дверей он услышал шаги и перешёптывания. Это домашние рабыни и дворовые рабы собрались, дабы издали подглядеть на то, как развлекаются их господа. При приближении Джучибера, несколько рабынь в страхе скрылись в подвале кухни, опасаясь наказания за своё любопытство. Миновав длинный коридор, Джучибер вышел в сад, дышавший ночной свежестью.

Коттер потянул носом незнакомые ему доселе пряные ароматы чужеземных деревьев и трав. Внезапно, ему почудилось, что среди них он чует горьковатый запах степной полыни. И сразу же тоска накатила на Джучибера.

Вспомнился вольный простор родных степей, темнеющая зелень лесов, плеск прозрачно-голубых вод Иланы и пик Тенгри-Кота, увенчанный белоснежной шапкой снегов, подымающийся в самое небо. Ему показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как всё это было рядом с ним. Единственное, что могло ему напомнить о доме – это звёзды, усеявшие ночное небо.

Он обернулся на шорох в кустах, который заставил его насторожиться. Коттер напружинился, готовясь к неожиданному нападению. Пальцы руки сами собой скользнули к рукояти кистеня, спрятанного в рукаве. Но из-за густой листвы раздались сладострастные всхлипывания, скоро сменившиеся протяжными стонами удовлетворения. Это были слуги и рабыни, возбуждённые зрелищем хозяйских забав, предающиеся утехам любви.

Джучибер досадливо сплюнул и направился дальше, разыскивая наиболее уединённый уголок в саду, где ему никто бы не помешал понаблюдать за звёздами. Наконец, он смог спокойно усесться на траву, и запрокинув голову посмотреть на звёзды.

Внезапно у него перехватило дыхание. Там, в ночном небе, среди тысяч звёзд появились две новые большие звезды, похожие на огромные рысьи глаза. Они смотрели прямо на Джучибера.

Глава 15

Несмотря на грозные события, в начале осени в кочевьях коттеров наступило обманчивое затишье. Казалось, что ни у кого нет никаких причин затевать раздоры с соседями, и осень обещала пройти мирно, но всё же повод для очередной свары нашёлся. Причём повод совершенно никчёмный.

Как всегда, во время осенней перекочёвки, когда нагулявшие за лето жир табуны угонялись на зимники и к станицам, нойоны объезжали своих пастухов, следя за порядком на переходах и у водопоев. Да и заодно охраняли их от покушений конокрадов.

В этот раз Бартан-нойону – главе рода хонгхатанов, совершающему со своими нукёрами такой объезд, пришло в голову остановиться на ночёвку у мелководного степного ручья, за которым начинались пастбища принадлежавшие наянкинам. И так уж получилось, что на другом берегу, одновременно с ними появился нойон Кранчар, заехавший в эти места на охоту. Вождь наянкинов гнался за подраненным дзереном в спине которого засела стрела.

Обезумевшее от страха животное неслось, не разбирая дороги и одним махом перескочив ручей, оказалось на стоянке хонгхатанов. К тому времени тех уже поднял на ноги топот копыт.

Завидев дзерена, Бартан-нойон не растерялся и, выхватив из налуча лук, выпустил стрелу прямо ему в грудь. Животное кувыркнулось через голову и осталось неподвижно лежать на земле. Дружинники Бартана весело загомонили, поминая удачу своего предводителя и предвкушая сытный ужин из свежего мяса.

Но тут, следом за дзереном появился Кранчар, потребовавший свою законную добычу себе, и веселье быстро сменилось напряжённым молчанием. Нойон наянкинов был распалён погоней и видом ускользающей от него жертвы, поэтому его слова прозвучали излишне повелительно и даже грубо.

В жилах Бартан-нойона тут же вскипела кровь, но увидев кто перед ним, он сдержал себя. Он поприветствовал гостя, вежливо намекнув ему, что он, как и убитый дзерен, находятся на земле, принадлежащей роду хонгхатанов. Да и добыча принадлежит тому, кто её взял, чей выстрел оказался решающим.

Кранчар не согласился с ним, ибо из спины животного торчала стрела с его меткой. К тому же дзерен упал не от выстрела Бартан-нойона, а от того, что это он Кранчар подранил его и загнал.

В ответ на это утверждение нойон хонгхатанов велел одному из нукёров перевернуть лежащего дзерена, чтобы все увидели, что он не стрелял в падаль.

– Так ты считаешь, что я охочусь на падаль?! – яростно закричал Кранчар.– Убью!

В следующее мгновение в его руке молнией сверкнуло лезвие меча. Бартан-нойон быстро прянул назад. Нукёры, увидев, что ему угрожает опасность, придвинулись ближе, готовые заслонить собой своего вождя. Кто-то схватил коня Кранчара за повод, но тот уже одумался. Каким бы сильным и опытным бойцом он ни был, но выстоять одному против двух десятков воинов было невозможно.

Кранчар коротко гикнул и ударил коня пятками, поднимая его на дыбы. Схватившийся за узду нукёр упал, сбитый грудью кранчарова жеребца. Двое других шарахнулись в сторону, и нойон вырвался из кольца хонгхатанов.

Оказавшись на «своём» берегу ручья, Кранчар обернулся на полном скаку и погрозил мечом Бартан-нойону и его дружинникам. Те засвистели и заулюлюкали в ответ.

Утром Кранчар вернулся в сопровождении целой сотни своих нукёров, но и Бартан-нойон зря времени не терял. За ночь он успел поднять воинов и пастухов из двух ближайших аилов. На берегу ручья вспыхнула короткая ожесточённая схватка.

Наянкины победили, заплатив за это восемью жизнями, а хонгхатаны отступили в сторону своего ближайшего куреня, оставив на поле брани полтора десятка убитых. Кранчар и его воины преследовали их до тех пор, пока не загнали за кольцо телег, ограждавших курень хонгхатанов. Ему не удалось непосредственно отомстить Бартан-нойону, но в качестве добычи его нукёры угнали косяк лошадей и две отары овец.

Ответ хонгхатанов не заставил себя долго ждать. Два дня спустя, пока Кранчар и его дружинники праздновали победу над Бартан-нойоном, хонгхатаны напали на наянкинских пастухов и отбили табун лошадей. В отместку наянкины вырезали один из аилов и угнали стадо коров.

Известие о начавшейся вражде между родами наянкинов и хонгхатанов ещё не успело распространиться по кочевьям коттеров, как по степи разнеслась новая весть. Скрытая до сих пор вражда между сыновьями Иргиз-хана всё-таки прорвалась наружу и нашла выход в кровавой междоусобице, расколов род буниятов натрое.

Нойоны Суджук, Арвед и Сурга-Огул решили поддержать Бартан-нойона, не столько из дружеских чувств, сколько назло Кранчару. Они созвали старейшин и предложили выслать в помощь хонгхатанам тысячу багатуров из куреней Далха-Кота, но Мутулган-багатур и Есен-Бугэ отказались послать воинов.

Впрочем, посылать им было особо и некого. Молодые бойцы из хонгхатанов, наянкинов и буниятов, разъехались по домам, чтобы принять участие в раздорах. Следом за ними потянулись в родные кочевья бесауды и ораноры. Ополчение племени распадалось прямо на глазах.

Эти события подстегнули баргинских нойонов. Наступило время установить собственную власть.

Прежде всего, они решили сместить обоих тысяцких куреней Далха-Кота. Нойон Арвед с четырьмя сотнями своих нукёров занял курень Дунгара. В ответ на его требование передать ему булаву и туг тысяцкого, Есен-Бугэ велел передать ему, что высокородный нойон может убираться отсюда куда подальше. Возникшая между ними перепалка быстро переросла в кровавую схватку.

Есен-Бугэ и его люди уже почти взяли верх над нукёрами Арведа, когда один из них изловчившись, ударил тысяцкого ножом под левую руку в подмышку. Телохранители подхватили смертельно раненого Есен-Бугэ и унесли его в юрту. Оставшиеся без своего вождя ратники растерялись и были смяты.

Пока нойон Арвед разбирался с Есен-Бугэ, в курень Барунар в сопровождении почти семи сотен воинов явились старейшины Укэту, Тугучак и Бури. Но их расчёт на то, что не до конца оправившийся от раны Мутулган-багатур, не сможет помешать им, не оправдался. У самой юрты тысяцкого дорогу старейшинам преградил Содохай.

– Да пребудет с вами благоволение Рыси-Прародительницы, мудрые старейшины,– почтительно приветствовал он прибывших.– Я благодарен вам за то, что вы пришли навестить моего отца, но нынче не очень удачное время для этого. Он болен и сегодня ещё не вставал со своего ложа.

– Мы приехали сюда не для того, чтобы его навестить,– грубо ответил Укэту.– Где войсковое знамя и булава тысяцкого?

– А зачем они тебе понадобились? Вы прибыли по повелению нового хана или вас прислали старейшины курултая?

– Прочь с дороги дерзкий щенок или я прикажу своим нукёрам выпороть тебя!

– Ну-ну, посмотрим, как у тебя это получится.

Губы Содохая тронула недобрая усмешка. Вложив два пальца в рот, он оглушительно свистнул, и из-за ближайших юрт показались готовые к бою ратники верхом на дахиранах и в полной броне. Их было немногим более двух сотен, но этого хватило, чтобы старейшины неуверенно заколебались. Конечно, их нукёры тоже были неплохими бойцами, и их было втрое больше, но за спиной Содохая выстроились известные рубаки, и это до известной степени уравновешивало силы.

Казалось, что кровавого столкновения уже не избежать, но тут между старейшинами и Содохаем внезапно, словно из-под земли, выросла сутулая фигура шамана Зугбира. Никто не понял, как и каким образом, он оказался здесь, и потому при его виде сердца воинов охватил суеверный страх.

– Клянусь Небесной Рысью, да отсохнет рука у посмевшего пролить братскую кровь! – грозным голосом возвестил шаман, обводя собравшихся взглядом горящих глаз.

– Вы затеяли неправое дело,– обратился он к старейшинам.– Булава тысяцкого будет принадлежать тому, кого сочтёт достойным всеобщий курултай. Пока что это Мутулган-багатур. А сейчас забирайте своих людей и уезжайте отсюда. Ну, а ты,– костлявый палец Зугбира ткнул в Содохая,– отведи назад своих воинов.

После этого Зугбир отвернулся и направился прямиком в юрту Мутулган-багатура, больше не обращая ни на кого никакого внимания. Трое старейшин, выслушав приговор шамана, переглянулись между собой и развернули коней. Даже строптивый Укэту не посмел противоречить словам Зугбира.

Содохай, проводив их полным неприкрытой ненависти взглядом, повернулся и пошёл следом за Зугбиром. Войдя в юрту, он увидел шамана сидящего возле ложа отца. Сам Мутулган-багатур полулежал на постели, сжимая в руках чашу с целебным отваром, слушал, что говорит ему шаман.

– Упорствуя, ты погибнешь сам и погубишь свою семью,– произнёс Зугбир.– Думаешь, Укэту просто так рвётся в тысяцкие? Не-е-т. Его подталкивают в спину Суджук и Арвед. С ними же и Сурга-Огул.

– Прости, мудрейший, но ты сам только что говорил, что моего отца может сместить либо воля хана, либо решение курултая,– вмешался в разговор Содохай.– Ну, а собраться нойоны и старейшины смогут только весной и у нас есть ещё время…

– Время для чего? – перебил его Зугбир.– Время есть у него… И ты, и твой отец прекрасно знаете, что никто не будет дожидаться весны. За зиму твои воины разбегутся, ибо им нечего будет жрать, и тогда дружинники того же Укэту прирежут вас тёмной ночью. Или договорится с теми же самыми бесаудами, а уж Пайкан не упустит возможности поквитаться с вами.

– Пусть только сунутся…– начал было Содохай, но Мутулган оборвал сына.

– Помолчи-ка пока,– прохрипел он.– Ты прав, мудрый Зугбир. Нам с сыном надо крепко подумать, как поступить правильнее. Я-то уже далеко немолод и мне не страшно умереть, а вот ему надо жить и продолжать род.

Он кивнул в сторону сына.

– Эх, был бы хотя бы жив Джучибер…– пробормотал Содохай, ударив кулаком по ладони.

– А кто тебе сказал, что он мёртв? – произнёс Зугбир, помешивая угли в очаге.– Ты видел его труп или может, видел его могильный курган?

– Ты хочешь сказать…– Мутулган-багатур и Содохай переглянулись и ошеломлённо уставились на шамана.– Постой, ты хочешь сказать, что Джучибер жив?

– Жив, не жив, этого никто доподлинно не знает.

– Что ты такое говоришь. Разве табгары не прислали Бохорулу доказательства гибели наших послов. Мы же собственными глазами видели их вещи на курултае.

– Иногда не стоит доверять собственным глазам, и никогда никому верить на слово,– покачал головой Зугбир.– Очень часто люди выдают желаемое за действительное. Многим, очень многим хотелось убрать сына Хайдара со своего пути, а тут гляди-ка, как всё ладно устроилось. И даже есть, кому отомстить за него. Но одно дело отомстить злым чужакам и совсем другое – кому-нибудь из своих.

– Прости, мудрый Зугбир, но это только лишь твои домыслы,– заметил Мутулган.– Желаемое, как ты верно сказал.

– Нет. В ночь после всеобщего съезда мы с Нёкуном были в святилище Рыси и провели обряд, надеясь вызвать дух Джучибера, пока не сменилась луна, и он ещё не окончательно расстался с миром живых. Так вот, я ощутил присутствие души Белтугая, того орхай-менгула, что был с ними, и других из посольства. Но вот духа Джучибера среди них не было. Не думаю, что он вёл настолько праведную жизнь, чтобы сразу оказаться в небесных кочевьях Рыси-Прародительницы.

Зугбир усмехнулся и вновь принялся ворошить угли в очаге. Оба его собеседника в изумлении смотрели на него.

– Так значит, Джучибер жив? Может быть он в плену? – возбуждённо заговорил Содохай.

– Ни духи, ни боги не открыли мне этого,– ответил Зугбир.– И я не говорил, что он жив. Я сказал лишь то, что никто кроме табгаров не видел его мертвым и что я не доверяю их словам. Только и всего.

– Но почему вы с Нёкуном никому не рассказали об этом?

– Потому что тогда бы их обвинили в колдовстве и злом чародействе,– ответил за шамана Мутулган.– Тревожить дух умершего нельзя, ибо это может привести к большой беде.

Зугбир согласно кивнул головой, подтверждая слова тысяцкого.

Дальнейшему разговору помешали шум и топот копыт, раздавшийся возле самой юрты. Содохай вскочил на ноги и направился к выходу, спеша узнать, что там ещё произошло. Но не успел он дойти до двери, как входной полог откинулся, и в проёме показалась голова караульного десятника.

– Есен-Бугэ убит! – взволновано выпалил он.

– Как это убит? – от неожиданности Мутулган-багатур приподнялся на постели.– Чего плетёшь? Ты пьян, что ли?

– Только что из Дунгара прискакали воины. Говорят, что нойон Арвед захватил их курень. Тысяцкий Есен-Бугэ получил рану и умер у себя в юрте.

– Кто прискакал? Веди сюда.

– Внимание и повиновение.

Десятник исчез за дверьми юрты, выскочив наружу. Через несколько мгновений он вернулся с двумя воинами. Зайдя в юрту, они встали у порога.

– Да пребудет с вами Покрытая Шерстью с Острым Клыком,– поздоровался один из них. Второй, с раздувшимся на скуле кровоподтёком, лишь только приветственно поднял руку.

– Кто вы? Рассказывайте! – нетерпеливо спросил Мутулган, вглядываясь в мрачно насупленные лица обоих воинов.

Те, назвали свои имена и звания, а потом по очереди принялись сбивчиво рассказывать о том, что произошло в курене Дунгара. Присутствующие слушали их рассказ в молчании, не перебивая и не переспрашивая, и только когда они закончили Мутулган-багатур спросил:

– А что же Нейва?

– Она осталась с телом отца,– ответил один из воинов.– С ней ещё женщины. Мы слышали, как один из сотников Арведа запретил своим людям её трогать.

– Прости, воевода, но что прикажешь делать? – раздался от входа голос начальника караула.

– Оповести сотников. Пусть подымают своих людей,– приказал Содохай.– Поскачем в Дунгар и…

– Нет! – оборвал сына Мутулган-багатур.– Не нужно. Размести прибывших и усиль караулы. Это всё.

– Внимание и повиновение,– произнёс десятник и скрылся за пологом.

– Отец!? – Содохай резко повернулся к Мутулган-багатуру, но тот сидел, уставив неподвижный взгляд в сторону. Было видно, что он обдумывает какое-то очень важное решение.

– Ты был прав,– наконец нарушив своё молчание, обратился тысяцкий к Зугбиру.– Надо уходить. Но уйдёт Содохай, а я останусь.

– Я не брошу тебя, отец,– упрямо мотнул головой молодой человек.

– Молчи и слушай, что я говорю. Я не только старший в нашем роду, но и ещё твой воевода. Утром ты заберёшь всех домашних, возьмёшь своих самых преданных тебе друзей и уйдёшь из куреня. За меня не бойся. Никто не станет позорить своё имя, убив больного старика, ибо тогда не видать им места тысяцкого, как своих ушей.

– Прости меня, доблестный Мутулган-багатур, но твои слова звучат глупо,– заметил шаман.– Мало ли стариков умирает во сне? Или ты думаешь, что нить жизни человека можно оборвать только при помощи стали?

Мутулган-багатур ничего не ответил на слова Зугбира, ибо отвечать было нечего. Шаман, как всегда, был прав. Старый воевода осознал всю тщетность своих надежд.

– Содохай, ступай, прикажи нашим, чтобы собирались в дорогу,– глухим от волнения голосом он приказал сыну.– Утром мы покинем курень.

– Ну, а я уйду сейчас,– произнёс Зугбир, поднимаясь на ноги.– Вели дать мне провожатого через караулы,– обратился он к Содохаю.

– Куда ты пойдёшь? – спросил его Мутулган-багатур.– Да ещё в такое время?

– В Дунгар. Всё равно туда позовут кого-нибудь из шаманов для совершения похоронных обрядов. Да заодно пригляжу за Нейвой, чтобы никто не обидел девчонку. Так что за неё не беспокойтесь.

Уже стоя возле двери, он обернулся и, внимательно оглядев отца с сыном, многозначительно произнёс на прощание:

– Если будете поступать мудро, то сохраните себя для того, чтобы когда-нибудь вернуться и отомстить.

Произнеся эти слова, он повернулся и исчез за входным пологом.

Глава 16

Ревун относил на майдан мешки с кованью для одного из торговцев, заказавшего у Чулуна наконечники стрел, подковы и конскую сбрую. Он уже возвращался назад, когда ему навстречу попалось семеро оружных всадников. Белояр попытался было уйти в сторону, но двое из них преградили ему дорогу.

– Эй, ты. Постой, не спеши так.

Ревун взглянул на обратившегося к нему всадника и узнал в нём старейшину Тугучака.

– Куда торопишься? – спросил тот.

Белояр промолчал в ответ. Он только лишь прижал правую руку к груди и поклонился старейшине коттеров.

– Он торопится. Пёс бежит, дабы лизнуть палку хозяина! – весело блеснул зубами один из нукёров.

– Чего молчишь? Или язык отсох?

Ближайший всадник бросил своего скакуна вперёд, пытаясь сбить Ревуна с ног. Белояр отшатнулся, а нукёры Тугучака весело засмеялись.

– Угомонитесь,– старейшина поднял руку, и смех тут же стих.– Ты знаешь, кто я такой? – обратился он к Ревуну.

– Знаю,– угрюмо кивнул тот. Белояр чуял, что этот разговор не принесёт ему ничего хорошего. Иначе с чего бы вдруг знатному старейшине останавливаться до разговора с простолюдином? Да к тому же ещё с бесправным чужаком.

– Это хорошо, что знаешь. Люди говорят ты хороший работник. К тому же ты не только сильный, но и мужественный человек. Клянусь мудростью Буркэ-Кота, не всякий смог так достойно снести наказание, которому тебя подвергли. Поверь – я ценю таких людей. Ты меня понял?

– Отчего ж не понять. Спасибо тебе на добром слове, досточтимый старейшина.

– Погоди благодарить. Лучше выслушай до конца, что я тебе скажу. Ты чужак здесь. Каким бы хорошим не был твой хозяин, но он не всегда сможет защитить тебя. Да вот взять бы хотя бы тот же случай с Нейвой. Помнишь? А, вот если ты назовёшься моим человеком, то тогда получишь настоящего защитника и покровителя. И никто не посмеет подъять на тебя руку. Что скажешь?

– А ничего ему не говори! – раздался за спиной Ревуна знакомый звонкий голос.– А ещё лучше пошли его в кобылью задницу вместе с его посулами!

Тугучак с яростью выпрямился в седле, а его нукёры дружно вскинулись, хватаясь за оружие. Ревун обернулся и увидел позади себя Нейву, сидевшую верхом на иноходце и с каким-то незнакомым всадником.

– Ну-ка повтори, что ты сказала,– злобно зашипел старейшина, сверля взглядом ухмыляющуюся Нейву. Ему даже показалось, что он ослышался. Такого оскорбления он никогда ни от кого не слыхал.

– Я сказала, чтобы ты убирался в кобылью задницу! – задорно произнесла Нейва,– и я могу ещё раз повторить, коли ты не расслышал.

– Клянусь Прародительницей, на этот раз тебе это даром не пройдёт,– прохрипел, задохнувшийся от обуревавшего гнева Тугучак.– Взять её!

Дружинники было двинулись, чтобы исполнить приказ старейшины, но в то же мгновение спутник Нейвы подал своего коня вперёд, заслонив собой девушку и стоящего рядом с ней белояра. Это был молодой воин верхом на боевом скакуне-дахиране.

Он неподвижно возвышался в седле, застыв как истукан, и даже не шелохнулся при виде взявшихся за оружие воинов.

– Первого, кто сунется – убью,– посулил спутник Нейвы, обводя взглядом старейшину и его дружинников. Он произнёс это как бы нехотя, с ленцой, но в его голосе было что-то, что заставило их остановиться.

– А ты ещё кто такой?! – заревел Тугучак, хватаясь за свой палаш.

– Десятник Богурчи из Дунгара,– произнёс один из его ближайших нукёров. Схватив старейшину за рукав, он быстро зашептал:

– Это дружок Содохая. Известный головорез. Не стоит с ним связываться. Не сейчас, господин. Нас мало, не осилим.

Но тот уже сам догадался, что имеет дело не с простым воином. Простой не стал бы держать себя столь нагло, и вряд ли посмел бросить вызов сразу семерым противникам.

Старейшина усилием воли подавил клокотавшую в груди ярость, и пальцы Тугучака медленно разжались, выпустив рукоять палаша. Затем он подобрал поводья и, приняв гордый и надменный вид, тронул коня.

– Поехали,– приказал он своим нукёрам. Те гуськом последовали за ним, изредка бросая косые многообещающие взгляды на Богурчи и Нейву.

– Теперь, нам надо как можно скорее в курень к твоему хозяину,– сказала Нейва, обращаясь к белояру.

– Она сказывает дело, чужак. Тугучак не оставит тебя в покое. Лучше бы тебе податься к своим,– поддержал её Богурчи.– Да и тебе Нейва надо бы уехать отсюда. Негоже, что Тугучак и его люди видели нас вместе. Он-то ещё не знает, что меня объявили изгнанником, иначе бы мы уже вовсю рубились.

Молодой воин говорил отстраненно, словно человек, участь которого, несмотря ни на что, уже предрешена.

– А ты сам? Айда с нами,– предложила ему Нейва.– Чулун поможет тебе выбраться из Барги. Да и ему тоже надо бежать.

Она кивнула на Ревуна. Богурчи, пожал плечами, и направил своего скакуна вперёд по дороге

– Хватайся за стремя,– наклонилась к белояру девушка. Тот уже давно понял, что дело оборачивается довольно скверно и не раздумывая, ухватился и побежал рядом с её иноходцем.

Через четверть часа они уже были в курене Чулуна. Хозяин, заметив возвращение Ревуна в сопровождении двух верховых, встретил их стоя возле своей кузницы.

– Здравствуй, Нейва! – приветствовал он девушку, вытирая испачканные сажей руки о кусок войлока. Остро глянул на спутника Нейвы.

– А это с тобой никак Богурчи? – мрачно вопросил её кузнец. Потом обратился к молодому воину:

– Прости меня, но я не могу принять тебя как своего гостя. На майдане кричали, что ты убийца и отныне человек без крова и без огня.

– Погоди судить его, достославный Чулун,– быстро заговорила Нейва.– Ты не знаешь всего, что случилось. К тому же он помог нам с Ревуном.

И она принялась рассказывать о том, как старейшина Тугучак пытался заполучить Ревуна к себе в холопы.

– Это правда? – обернулся к стоящему рядом белояру Чулун.

– Да. Всё так и было,– подтвердил тот.

Кузнец крепко выругался, помянув девяносто девять злых духов. Потом некоторое время Чулун молчал, что-то обдумывая про себя.

– Ну, ладно,– тяжело вздохнул он и, подойдя к белояру, положил ему на плечо руку.– Раз так уж всё обернулось, то видимо нам с тобой придётся расстаться раньше срока. А тебе,– кузнец обернулся к Богурчи,– придётся расстаться с конём.

– Никогда! – вскинулся тот.

– Не дури,– сердито проворчал Чулун.– Из станицы вам обоим ни верхом, ни пеши не выбраться. Есть только один свободный путь – по воде. Отправитесь вдвоём на моей лодке, а там на первое время укроетесь в плавнях. Лодку потом бросите. Если кто спросит – я скажу, что украли. Коня же твоего сохранить не обещаю, но постараюсь.

– Не беспокойся,– Нейва зашептала на ухо Богурчи,– я заберу твоего скакуна. Сэчэнэ поможет мне спрятать его в табуне у своего отца.

Тот благодарно кивнул в ответ.

– Вот только куда вы с Ревуном думаете направиться? – обратился к ним Чулун.

– Не знаю,– пожал плечами Богурчи.– Мои бывшие родовичи вряд ли примут меня. Может, к кому-нибудь прибьёмся.

– Тогда спуститесь вниз по Илане до Челенгры, а потом через верховья обогнёте Мулдуан и укроетесь в Эльхотоне. Там кочуют каяды – они не слишком любят баргинских нойонов. В крайнем случае, попробуй найти убежище у старого Хучудара за Челенгрой – он-то точно тебя не выдаст, хотя и не всякого привечает. А тебе,– кузнец повернулся к Ревуну,– оттоль будет легче добраться до Мураланских гор, где уктоны живут. Ну, а уж от них-то дорогу домой сам найдёшь.

Богурчи с невозмутимостью выслушал совет Чулуна и согласно кивнул. Ему – человеку, объявленному вне закона – было всё равно куда идти. Зато вот у Ревуна от слов кузнеца всё затрепетало в груди. «Домой. Я смогу вернуться домой».

Однако им следовало спешить, пока за ними не явились воины, посланные старейшинами или кем-нибудь из нойонов, и потому сборы были не долги. Чулун велел младшему сыну принести вёсла с шестом и отогнать лодку в кусты ракитника за амбаром. Тем временем Нейва и Лабити набили походные сумки съестными припасами.

До лодки провожали их только Чулун и Нейва.

– Ну, прощай мастер. Пусть никогда не погаснет огонь в твоём очаге.

Ревун поклонился Чулуну по-своему – в пояс, коснувшись пальцами правой руки земли, а левую приложив к сердцу.

– И ты прощай, белояр. Не держи зла в сердце, если обидел чем.

Неожиданно для всех Нейва быстро подскочила к Ревуну и, обхватив руками за плечи, поцеловала. Потом отпрянула от него и, покраснев под изумлённым взглядом Чулуна, смущённо отвернулась в сторону.

Кузнец помог взявшемуся за шест Богурчи оттолкнуться от берега. Утлый челнок с двумя гребцами и подхваченный течением быстро поплыл вниз по реке.

Глава 17

Дайяр тряхнул головой, отполз подальше в тень кустов и попытался ещё раз вспомнить, с чего начались все его беды.

Он давно сговорился с Аюной о женитьбе, и даже присмотрел место, где они смогут поставить свою юрту. Там была небольшая долина, укрытая между двух сопок, по дну которой бежал ручей с прозрачной водой. Отец обещал ему дать войлоков, да и старший брат, служивший в одном из куреней Далха-Кота, не оставит его без помощи.

Ничего, что у него только одна лошадь, зато у них с Аюной будет своя юрта. Он будет трудиться и лета через три станет владельцем отары овец, а там глядишь, и кони появятся. Дайяр заранее припрятал три серебряные монеты и ещё десяток медяков, вырученные за добытые им на охоте волчьи шкуры. Будет на что погулять на свадебном пиру. Пусть родичи Аюны не думают, что отдали её за нищего пастуха-харачу.

Но все мечты Дайяра развеялись, как туман над рекой. Два года назад отец Аюны не смог как следует снарядить двух её старших братьев на службу в курени Далха-Кота, и потому всё необходимое ему пришлось брать в долг у нойона Суджука. А нынче наступило время расплаты.

Они рассчитывали расплатиться, но не сумели. Прошлое лето выдалось необычайно сухим. Травы в степи выгорели, ручьи пересохли. Потому-то им пришлось много кочевать, ища подходящие пастбища. Хуже всего, что на отары несколько раз нападали лиходеи. У семьи Дайяра угнали двух лошадей, а семья Аюны потеряла десяток овец и единственного быка.

Два дня назад в аил приехал Суджук-нойон со своими нукёрами взыскивать долг. В счёт долга у них забрали все войлоки и шкуры и ещё пять овец. Покрыли едва половину. За оставшуюся часть долга и лихву, нойон потребовал отдать коней, либо чтобы Аюна пошла на год в служанки к нойону.

Услышав такое, отец и братья девушки схватились было за оружие, но куда им тягаться с умелыми в драке нукёрами. Те, обезоружив, избили их, а Суджук пригрозил должникам, что не только заберёт лошадей, но и ославит их перед всеми как разбойных лиходеев.

Расстаться с конями, означало всё равно, что умереть. Аюна, узнав об условии нойона, решила добровольно пожертвовать своим счастьем, во благо семьи. Вчера она уехала вместе с Суджуком в Баргу. Вот так Дайяр остался без невесты.

Шорох, раздавшийся за кустами, оторвал Дайяра от грустных мыслей, возвращая к действительности. На поляне показались два человека с луками и колчанами, висевшими за плечами. Одного из них Дайяр узнал.

Это был Богурчи, с которым он когда-то вместе служил в Барунаре. Говорили, что во время набега бесаудов Пайкана он здорово отличился, и якобы сам Джучибер взял его к себе в дружину. Второго, здоровенного плечистого парня со светлыми волосами и с висевшим у того на поясе большим топором, Дайяр не знал.

Они остановились, заметив Дайяра, и схватились за луки. Он вышел к ним навстречу из-за кустов, сняв шапку и держа обе руки на виду.

– Эй, эй, Богурчи, это я – Дайяр! Помнишь меня?

Тот настороженно вгляделся в него и, чуть помедлив, кивнул.

– Помню. Ты был со мной в одной сотне у Содохая сына Мутулган-багатура. Что, тоже охотишься?

Дайяр уловил в его голосе скрытую насмешку. Только сейчас он разглядел, что луки у них были не охотничьи, да и снаряжены они были по-походному так, будто шли на «зов Далха-Кота».

– Нет. Я не охочусь,– ответил Дайяр.

Он отцепил от пояса кожаную флягу и, глотнув воды, протянул её Богурчи. Тот, несколько помедлив, принял флягу, приложился к горлышку, а затем передал своему спутнику. Дайяр следя за ними, облегчённо вздохнул. Всё, можно не бояться.

– Тогда что же здесь делаешь?

Дайяр сел на землю и опустив голову, принялся рассказывать обо всём, что произошло. Об Аюне, нойоне Суджуке и прочее. Выговорившись, он почувствовал некоторое облегчение.

– Что же думаешь делать? – спросил его Богурчи, когда он закончил рассказ о своих бедах.– К своим вернёшься?

– Не знаю,– пожал плечами Дайяр.– Столько коней или шкур за выкуп Аюны мне не сыскать. Может быть, вернуться назад в Барунар?

– Попробуй,– усмехнулся Богурчи.– После похода на ченжеров старейшины и нойоны сместили Мутулган-багатура. Теперь куренями Далха-Кота заправляют нойон Арвед и старейшина Укэту, а они с твоим знакомцем Суджуком тянут одну телегу. Так-то…

– А вы-то как очутились в наших местах? – поинтересовался Дайяр.

– Как, как, а вот так. Лиходеи мы теперь с ним,– мрачно усмехнулся в ответ Богурчи, кивая на своего спутника.

При этих словах Дайяр изумлённо уставился на них.

– Почему? – спросил он.– Ты же ведь служил в дружине у нойона Джучибера сына Хайдара…

– Вот именно, что служил Джучиберу. Как говорят: ключ иссяк, бел-камень треснул… Сейчас всех, кто давал ему клятву верности, притесняют. Нойон Арвед повелел своим прихвостням отобрать у меня дахирана и доспех, что был пожалован мне сыном Хайдара. Мол, есть багатуры достойней меня…

– Ну и что же?

– Всё забрали. Правда, теперь у нойона стало на четверых нукёров меньше, а за мою голову старейшины назначили награду. Ну, а Ревун,– он показал на своего товарища,– раньше был в работниках у Чулуна. Теперь он совсем вольный человек,– усмехнулся Богурчи.– Ушёл со мной, чтобы по новой не попасть в «услужение», как твоя Аюна. Сейчас вот пробираемся за Челенгру, в аил старого Хучудара.

Больше говорить было не о чем, и собеседники умолкли. Дайяр сидел и думал о том, что видно у него теперь с этими двумя общая доля.

– Возьмите меня с собой,– обратился он с просьбой к ним.

Богурчи хмыкнул, окинув его взглядом с ног до головы, и вопросительно посмотрел на Ревуна.

– А что? Если хочет, пусть идёт с нами,– пророкотал белояр.– Яз не против.

– Ладно,– кивнул Богурчи.– Думаю, что тебе доверять можно. Это даже хорошо, что мы тебя повстречали. Я не очень-то знаю здешние места. Сможешь провести нас к реке?

– Зачем?

– Как ты наверно заметил – коней у нас нет, а путь неблизкий. Или ты считаешь, что твои родичи будут к нам столь радушны, что отдадут нам своих лошадей?

– Нет,– отрицательно мотнул Дайяр.– Лишних коней ни у кого нет.

– То-то. Пешком далеко не уйдём, а потому мы решили сделать плот и сплавиться вниз по течению, до самой Челенгры. Ну, а там до хучударова аила рукой подать.

– Тогда пошли.

Дайяр поднялся на ноги. Он подобрал оставленный им в кустах свой лук со стрелами и пошёл вперёд, показывая дорогу. Богурчи и Ревун отправились следом за ним. Идя по звериной тропе, проложенной сквозь густые заросли тальника, они дошли до места, где животные останавливались на водопой.

Очутившись на берегу, принялись за дело. Пока Ревун, рубил деревья на плот, Дайяр с Богурчи собирали сухой камыш, связывая его в плотные охапки. К заходу солнца всё было готово.

Богурчи и Дайяр не хотели отправляться в путь на ночь глядя, но Ревун убедил их, что это вполне безопасно. К тому же с берега в темноте их заметить гораздо труднее, чем плыви они среди бела дня. Последним веским доводом поторопиться с отплытием стали комары. Они несметными полчищами поднимались над зарослями, обещая устроить путникам «весёлую» ночь.

Отбросив последние сомнения, они погрузились на плот. Ревун с помощью длинного шеста оттолкнулся от берега. Течение мягко подхватило их плот, увлекая его за собой. Мимо проплывали окутанные ночной мглой пустынные берега. Иногда, они видели мерцавшие огоньки костров, и тогда белояр старался направлять плот подальше от берега.

К утру реку затянуло туманом. Над водой стелилась лёгкая дымка. Когда рассвет окрасил вершины сопок в розовый цвет, Ревун разбудил обоих задремавших коттеров. Сам он всю ночь не смыкал глаз опасаясь попасть на коварный речной перекат.

– Поглядите-ка, где мы сейчас,– обратился он к спутникам.– Яз-то не местный, а вы небось знаете, где можно пристать?

Богурчи поднялся во весь рост и огляделся.

– Смотри,– он указал рукой на правый берег реки,– вон там виднеется сопка Чюигир. За ней находится улус бесаудов.

– А что с этого берега?

– Здесь кочевья моего рода,– глухим севшим голосом произнёс Богурчи и отвернулся от белояра.– Не надейся, там меня никто не ждёт,– мрачно добавил он.

Едва взошло солнце, они пристали к узкой каменистой отмели. От остального берега она была отделена крутым обрывом. Место для стоянки было хорошее. Если кто и покусится напасть на них, то сделать это внезапно не получится. В случае чего у них будет достаточно времени вскочить на плот и отойти на середину реки.

Хорошенько закрепив плот, чтобы не унесло течением, трое путников выбрались на сушу. Посовещавшись, они решили, что Дайяр отправится осматривать берег, Ревун попытается наловить рыбы, а Богурчи займётся костром.

Не прошло и часа, как Дайяр вернулся назад. Ему повезло, он вернулся с добычей. Не пройдя и сотни шагов, он заметил тарбагана. Тот сидел столбиком на каменистом кряже сопки и насмешливо посвистывал.

Дайяр припал к земле и вытащил из колчана стрелу. Однако с места, где он находился, стрелять в тарбагана было не совсем удобно, а, кроме того, у него оставалось не так уж много стрел. Поэтому, он крадучись пробрался кружным путём как можно ближе к месту, где сидел зверёк. Тщательно прицелившись, он спустил тетиву, но промахнулся, всего на каких-нибудь полпальца и с горькой досадой увидел, как тарбаган юркнул в нору.

Дайяр уже собирался возвращаться назад, как пронзительный свист остановил его. Круглая головка зверька снова высунулась из норки, а чёрные глазки-бусинки с любопытством следили за человеком. Несколько мгновений они рассматривали друг друга, потом тарбаган скрылся.

Дайяр долго ломал голову над тем, как бы ему поймать проворного зверька, не тратя стрел попусту. Наконец, он придумал, что надо сделать. Усмехнувшись, Дайяр вспомнил, как, будучи совсем маленьким мальчишкой, он ловил сурков недалеко от родного куреня. Порывшись в кармашках своего пояса, он достал запасную тетиву и сделал скользящую петлю. Затем потихоньку подобравшись к норе, разложил петлю над входом, куда только что шмыгнул тарбаган. Затем он отполз прочь и лёг на землю.

Прошло совсем немного времени, когда сурок снова выглянул из норки. Быстрый рывок, несколько беспорядочных движений – и добыча оказалась в руках охотника. Окрылённый удачей, Дайяр стал высматривать другие норки и обнаружил ещё одного тарбагана. Сделанная им ловушка и здесь сработала безотказно, и он поспешил назад к месту стоянки.

К этому времени Богурчи уже развёл костёр из плавника. Он помог Дайяру снять с пойманных тарбаганов шкурки. Тушки были упитанные, с толстым слоем подкожного жира. Теперь оставалось лишь их приготовить. Они насадили тушки сурков на два длинных прута и стали поджаривать на медленном огне. Им оставалось только следить за приготовлением мяса и проворачивать тушки над огнём.

Вскоре к ним присоединился Ревун. Рыбалка оказалась не очень удачной. Белояр вытянул из реки всего пару рыбёшек. Распотрошив их, он подвесил рыбу коптиться в дыму костра. Потом достал из дорожного мешка лепёшки и раздал товарищам.

Часом позже все трое сидели у тлеющих угольков догоравшего костра и вытирали перемазанные жиром лица. От тарбаганов не осталось ничего, кроме нескольких обглоданных добела косточек.

– О полдень тронемся дальше,– произнёс Ревун, обращаясь к своим спутникам.

– Куда торопишься? Ещё неизвестно, как примет нас Хучудар,– отозвался Богурчи.– Говорят, старик не всех привечает.

– Нам к завтрашнему дню надо быть в устье реки.

– Почему это? – спросил Дайяр.

– Там нас будет ждать один человек,– пояснил белояр.– Он обещал лошадей и всё необходимое.

– Когда мы уходили из Барги, ты не говорил мне об этом.

Богурчи напрягшись, подозрительно уставился на Ревуна.

– Не бойся. Тот человек не выдаст.

Но коттер только хмыкнул в ответ.

– Я гляжу, не очень-то ты доверяешь своим друзьям,– заявил он и, обиженно вздохнув, отвернулся от белояра.

– Прости, но я поклялся своими богами не открывать до срока его имени,– сказал Ревун, кладя руку ему на плечо.– Завтра ты сам увидишь этого человека.

– Ладно. Мы поступим так, как ты хочешь,– произнёс Богурчи, поворачиваясь к белояру.– Во всяком случае, ты до сих пор не давал мне повода усомниться в тебе.

Они отплыли за час до полудня. Пока плыли, дважды встретили пастухов, пригнавших свои стада на водопой. Один раз их окликнули с берега, в другой, кто-то, видимо особо воинственный, пустил в них стрелу. Богурчи порывался ответить на выстрел, но Дайяр с Ревуном отговорили его. Не хватало, чтобы за ними погнались ещё и бесауды.

Уже поздно ночью, они достигли места, где Илана сливалась с водами могучей Челенгры. За речным изгибом открылся песчаный мыс, высунувшийся из берега, словно длинный язык. На нём горел костёр, возле которого сидели какие-то люди. Это могли быть как коттерские табунщики, так и гейры-охотники, а может быть и торговцы пушниной. Впрочем, кто знает?

Ревун на всякий случай направил плот к противоположному берегу, на котором было пустынно. Они пристали в заводи, неподалёку от возвышавшегося над берегом кургана. Посовещавшись, решили переночевать возле плота, выставив караульного. Бросили жребий. Первому выпало заступить Богурчи, потом его должен был сменить Ревун, Дайяру же досталось стоять последним.

Ночь прошла спокойно. Под самое утро закрапал мелкий дождик, но быстро кончился. С первыми лучами солнца поднялся ветер и унёс тучи куда-то на юг. Он погнал воду против течения, и на Илане, вздымая тёмно-синие гребни, увенчанные белыми барашками, плескала волна. Со стороны водных просторов Челенгры доносились пронзительные крики чаек.

Ревун с Богурчи проснулись и встали, разминая затёкшие тела. Белояр пошёл к реке, попытаться наловить рыбы на завтрак, а Богурчи пошёл проведать Дайяра. Тот всё так же сидел на своём месте, зорко оглядывая окрестности.

– Ну как? – спросил подошедший к нему Богурчи.

– Да всё тихо,– ответил Дайяр.– По-моему там, на мысу – это гейры. Мирные. Их дозорный нас заметил, но тревоги не поднял. Видать приняли нас за рыбаков. А вот дальше за ними, видишь дымок?

– Угу.

– Там какие-то люди на лодке. Рыбачат.

– Сколько их, не видал?

– В лодке двое, а есть ли кто на берегу, не знаю.

От разговора их оторвал громкий возглас Ревуна. Услыхав, они разом повернулись в его сторону и увидели, как белояр, вцепившись обеими руками в лесу, тащит из воды большую рыбину, невероятных размеров. Та била хвостом и рвалась, силясь сорваться с крючка. Поверхность воды бурлила и ходила кругами.

– Таймень!

Оба коттера позабыв обо всём на свете, бросились на помощь Ревуну. Дайяр, подоспевший первым, заскочил в воду и ухватил рыбину за жабры. Таймень метнулся в сторону и едва не сбил его с ног. Но тут рядом с ним оказался Богурчи. Он дважды взмахнул ножом, и вода окрасилась кровью. Через несколько мгновений они уже вытягивали добычу на берег.

Больше всех волновался Ревун. Такой рыбы он никогда не видел. Выловленный им таймень был длиной в пять с половиной локтей. Его бока были густо усыпаны тёмными пятнышками, а широкая пасть была усеяна острыми зубами.

– Вот это, да,– только и смог произнести восхищённый добычей белояра Дайяр.– Это, наверное, хан всех тайменей!

– А его можно есть? – задал беспокоящий его вопрос Ревун, который ни разу в жизни не видел этакую диковинную рыбину.

– Ещё бы! – откликнулся Богурчи.– Давай, заканчивай болтать! Лучше помоги мне. А ты, Дайяр разводи костёр.

Белояр вытащил нож и присоединился к Богурчи, который начал разделывать рыбу. Коттер пластал толстые ломти розового мяса, показывая ему, как надо приготовлять их. Вскоре утренний воздух наполнился ароматным запахом печёной рыбы, а затем все приступили к еде.

Когда они наелись до отвала, Богурчи обнаружил, что горка кусков рыбы, отрезанных им, не уменьшилась.

– Нельзя, чтобы еда пропадала,– обратился он к товарищам.– Может быть, нескоро нам снова посчастливится поймать что-нибудь вроде этого. Давайте-ка, провялим и высушим оставшиеся куски.

Поставив несколько, притащенных Ревуном, плоских камней на ребро вокруг костра, Богурчи повесил на них полоски мяса тайменя. Затем он набросал на пламенеющие угли костра целую кучу влажной травы. Густой дым, столбом поднимавшийся в небо, клубился вокруг ломтей рыбы, которые начали темнеть и подсыхать.

Они были так довольны своей удачей, что совсем забыли о возможной опасности. Вспомнили только, когда до их слуха донёсся громкий топот копыт. Все трое разом обернулись. В сотне конских махах от них, на вершине кургана стоял всадник.

Трое друзей стоя против солнца прищурились, разглядывая появившегося незнакомца. Тот тоже оглядел всех троих, и тронул с места своего коня, направляясь прямиком к ним. К удивлению обоих коттеров, Ревун пошёл навстречу всаднику, подняв руку в приветственном жесте.

Поравнявшись с белояром, всадник снял с головы шлем, и густая волна иссиня-чёрных волос рассыпалась по его плечам. Это была Нейва.

Глава 18

Было ещё совсем темно, когда караван Юешэ вышел из ворот Кутюма держа путь на полдень вдоль речки, что, петляя по долине, устремляла свои прозрачные воды к далёкой Линьхэ. Караван растянулся на целых полтора лина. Впереди мерной поступью вышагивали верблюды, нагруженные вьюками с товарами и бурдюками с водой. Следом за ними скрипели колёсами повозки и телеги, запряжённые мулами, за которыми плелась вереница скованных попарно рабов.

В одной из больших крытых повозок сидели знаменитые йоностанские танцовщицы, плясавшие на пиру в доме Аскихета, и которых Нардарбал уступил Юешэ в обмен на десяток драгоценных жемчужин и два больших вьюка аланьского шёлка. Возле повозки семенил ослик, в седле которого ехал евнух, надзирающий за девушками.

По совету Фархада, которому дважды довелось сопровождать караваны радхонов, Юешэ решил перегонять живой товар при помощи грубо сколоченных телег. Это когда одна половина рабов идёт, а вторая едет, через каждые два часа меняясь местами. Так было не только легче сохранить качество «товара», но и гораздо быстрее передвигаться. Да и сами телеги могли пригодиться, ибо с дровами в этой местности было туговато.

Миновав предместья, караван вступил в долину, по которой пролегала дорога. Немногочисленные купы деревьев и кустов, растущих в долине, только сгущали предутренний мрак. Находящимся позади, казалось, что идущие впереди них верблюды и люди уходят прямиком в темноту. Но вот над землёй появился край солнца, и долина переливчато засверкала под его косыми лучами. Увенчанные тяжёлыми каплями росы травы клонились к земле.

Однако идущим ныне через долину людям было не до утренней красоты. Скоро, очень скоро роса на траве высохнет, стебли свернутся, и зной снова опалит эту землю. Потому-то караванщики спешили пройти как можно больше, прежде чем наступит жара. В низине, где протекала речка, ночная прохлада держалась дольше. Иногда оттуда дул слабый ветерок и лошади караванщиков, предчувствуя тяжёлый переход, тянулись в сторону воды.

Кендаг, как ни в чём небывало, мягко покачиваясь в седле, ехал верхом на верблюде. А вот Джучибер выбрал себе пегую молодую кобылку степных кровей. Его лошадь, чуя несносный запах верблюда, часто храпела и фыркала, и время от времени норовила унести своего всадника в сторону.

К вечеру встали на стоянку. Телеги и повозки поставили в круг, внутри которого разбили шатры. Правда, не все ещё втянулись в походную жизнь, и потому здорово задержались с обустройством лагеря. Готовить ужин пришлось уже в темноте. Фархад носился по стоянке, ругая замешкавшихся и подгоняя самых неповоротливых караванщиков. Несмотря на это Фархад всё равно был доволен. Он доложил хозяину, что за сегодняшний день они прошли почти восемнадцать лин.

На следующий день прошли меньше, чем в предыдущий. Всего лишь тринадцать лин. Это объяснялось выбором места для остановки. Решение принимал Фархад. Юешэ и другим хотелось пройти больше, но караван-баши не хотел заночевать в неудобном месте. Он настоял на том, чтобы послушали его и, в конце концов, убедил хозяина поступить так, как он говорит.

Кендаг с коттером сопровождали караван-баши, помогая ему в обустройстве лагеря. Джучибер внимательно приглядывался к громогласно распоряжающемуся Фархаду. Маверганец уверенно командовал людьми, говоря, что нужно делать и куда кому встать. В его действиях и приказах чувствовался большой опыт вождения караванов. Иногда через Кендага коттер интересовался, почему тот поступает, так или иначе. Когда караван-баши был в хорошем расположении духа, то он охотно отвечал на вопросы, но это было редко.

Фархада раздражала глупая самонадеянность большинства местных купцов и торговцев. Редко кто из жителей Империи Феникса ходил в караване. Большинство ченжеров привыкло свободно передвигаться по отлично обустроенным дорогам. Там всегда находилось место, где можно было заночевать или перекусить. Для лошадей были устроены конюшни, для скотины загоны, а для рабов «уютные» каменные подвалы.

Здесь же в Пограничье было не так. Если бы кто-нибудь спросил Фархада, какой самый трудный отрезок пути ему пришлось преодолеть, то маверганец не задумываясь ответил, что это начало и конец пути. Он считал, что человек может преодолеть дикие горы, безводные пески и каменистые гоби, но главным препятствием на его пути будет он сам или другой человек. Люди куда опасней чем самые кровожадные хищники.

На третий день переход дался гораздо легче. И люди, и животные уже втянулись в единую поступь каравана. Юешэ и другие торговцы были довольны. На пятые сутки пути караван-баши рассчитал последний переход так, что они прибудут к устью Кутюмки засветло завтра утром. Но не в самую жару, и потому у них будет время на то, чтобы отдохнуть, а хозяевам определиться с дальнейшим направлением движения каравана. Юешэ и его товарищи никак не могли решить – сразу переправиться через Линьхэ или двинуться на восток вдоль берега реки.

Накануне они миновали затхлое селение, на окраине которого возвышалась старая полуразвалившаяся сторожевая башня, сложенная из самана. Возле неё на трухлявом столбе качалась подвешенная на цепи ржавая железная клетка, внутри которой был заключён человеческий скелет. Это была память о временах освоения ченжерами этих земель.

Селение, состоящее из десятка глинобитных фанз, покрытых крышами из обмазанной глиной соломы, располагалось в одном лине от караванной дороги. Вокруг него, там, куда доходила вода, расстилались поля, на которых работали редкие обожжённые солнцем рабы и земледельцы из кулбусов и ченжеров. Их широкополые соломенные шляпы мелькали среди посевов проса и ячменя.

Земля здесь в большинстве мест была твёрдая, растрескавшаяся, коричнево-серая от покрывавшей её пыли. Клочки земли пригодные для пастбищ были слишком скудны. Их покрывала тощая травка, чертополох и колючие кустарники. Но всё же было видно, как в отдалении пастухи перегоняют большие отары овец и стада коз.

Под вечер задул ветер, и на небе появились низкие облака, что само по себе было редкостью в этих местах. Многие караванщики сочли это плохой приметой, ибо дело могло обернуться бурей.

На ночь караван встал на ночёвку в полутысяче шагов от поросшего камышом берега Кутюмки. Привычно тянулись растяжки шатров и навесов, раскладывались костры, для ужина резались оставшиеся бараны, сыпался в кипяток рис.

Джучибер ужинал вместе с Кендагом как всегда чуть в стороне ото всех. В десятке шагов от них на разложенной на земле конской попоне, сидел Фархад. Остальные охранники, что не были заняты в карауле, расположились у большого костра. Тайгет обратил внимание, что молодой коттер какой-то задумчивый, если не сказать вялый.

– Гляжу, сегодняшняя похлёбка не очень-то пришлась тебе по вкусу?

Джучибер не ответил. У него было как-то тревожно смутно на душе. Есть не хотелось.

– Тебя что-то беспокоит? – снова спросил Кендаг.

– Знаешь,– проговорил коттер, отодвинув от себя мису с похлёбкой,– мне кажется, что сегодня ночью должно что-то произойти…

Тайгет на некоторое время перестал есть и внимательно посмотрел в лицо Джучиберу. Потом он неопределённо хмыкнул и снова поднёс свою ложку ко рту. Закончив трапезу, Кендаг подошёл к сидящему на попоне Фархаду. Сейчас караван-баши был занят тем, что обгладывал баранью лопатку. Его чёрная борода двигалась в такт жующим челюстям.

– Мой друг чует беду. Он считает, что нам надо бы поостеречься.

Борода Фархада перестала двигаться. Выкатив белки своих глаз, он некоторое время рассматривал тайгета, очевидно над чем-то усиленно размышляя. Вопрос был серьёзный.

– Вряд ли кто-нибудь осмелиться на нас напасть,– наконец, произнёс он.– Местной разбойничьей братии мы однозначно не по зубам. Нас здесь две сотни бойцов. Если только какой-нибудь отряд степняков пересёк границу. Хотя те,– он кивнул в сторону селения, мимо которого они прошли этим днём,– уже бы проведали об этом. Ну, а ты как считаешь?

– Не знаю,– честно ответил Кендаг. Заявление Фархада о двух сотнях бойцах показалось ему бахвальством. Настоящих воинов среди караванщиков наберётся едва семь десятков. Остальные, по мнению тайгета, были баранами, нацепившими на себя волчью шкуру.

Впрочем, Фархад всё же прислушался к сказанному тайгетом. Он помнил случай с ночным убивцем в Кутюме. К тому же в караване почти полтысячи рабов. Даже будучи крепко скованными цепями, они могли причинить немалое беспокойство. Поэтому на всякий случай караван-баши распорядился поставить ещё двух караульных возле места, где ночевали рабы. Остальным было велено не снимать брони и держать оружие под рукой.

Большая часть ночи прошла спокойно. Холодный свет луны заливал окрестности. Над стоянкой висела тишина. Лишь изредка раздавался всхрап лошади или звяканье колокольчика на шее верблюда. Караульные, опёршись на копья, клевали носом.

Громкий вскрик дозорного, перешедший в хриплое бульканье, разбудил и переполошил весь караван. Люди вскакивали со своих мест, хватая оружие и одежду. Заржали, заволновались лошади, почуявшие запах крови.

– Тревога-а-а! – прозвенел чей-то всполошный вопль над стоянкой. В воздухе свистнула стрела и крик оборвался.

Чёрные тени нападавших стремительно перелетали через две низкие телеги, стоявшие в ограждении лагеря. В неверном утреннем свете тускло блестели клинки и жала копий. В воздухе ещё просвистело несколько стрел. Кто-то жалобно вскрикнул.

Быстрому продвижению нападавших помешали разбросанные тюки и вьюки с товарами. Это дало охранникам каравана несколько лишних мгновений, чтобы успеть вздеть брони и собраться вокруг караван-баши.

Бледное испуганное лицо Юешэ выглянуло из шатра. Купец пытался что-то кричать своим охранникам. Видимо хотел созвать их к себе, но Фархад повёл своих подручных в сторону, где находились рабы. Оттуда уже доносились сердитые крики надсмотрщиков и свист кнута. Из-за этого у шатра Юешэ осталось лишь двое охранников: Кендаг с Джучибером. Ночуя, как всегда, в стороне от костров, они не успели примкнуть к остальным.

Против них оказалось сразу семеро нападавших. Уже по первым их движениям и ухваткам Кендаг понял, что перед ними если не воины, то, во всяком случае, опытные бойцы. Четверо из разбойников набросились на тайгета, а трое других напали на Джучибера.

Кендаг бил, держа свой клинок обеими руками. Длинное тяжёлое лезвие его меча, стремительно мелькнув, разрубило грудь первого нападавшего и, продолжая своё смертоносное движение, снесло половину черепа второму. Третий ловко ткнул тайгета копьём, намереваясь пронзить ему бок, но жало лишь скользнуло по рёбрам Кендага, разорвав халат и оставив глубокую царапину. Тайгету пришлось отскочить в сторону, спасаясь от другого разбойника, который, размахивая чимканом, присоединился к своему товарищу.

Они насели на Кендага с двух сторон, удерживая его на месте, но при этом, стараясь держаться на расстоянии от острия его меча.

Тем временем Джучибер быстро расправился с первым из трёх напавших на него лиходеев. Возможно, он так же легко убил бы и второго, если бы тому на помощь не пришёл последний разбойник. Этот двигался почти также стремительно, как и коттер и вполне ловко обращался с мечом.

Вдвоём они заставили Джучибера перейти к обороне. Наконец, он улучил миг, когда один из нападавших неосторожно подставился для удара. Палаш Джучибера описал замысловатый полукруг, прозвенев об оба неприятельских клинка, и рассёк колено противника. Тот взвыл от боли и упал на землю, держась за разрубленную ногу, из которой хлестала кровь.

Теперь Джучибер остался один на один с последним противником. Лицо разбойника до половины скрывала тёмная повязка, оставляя открытыми только глаза. Он двигался легко и непринуждённо, делая колющие выпады в сторону коттера. Кончик его прямого меча несколько раз оказывался в опасной близости от груди Джучибера.

Кружа, друг против друга, они не заметили, как отдалились в сторону от основной схватки. Джучибер чувствовал, что был сильнее, выносливее, и исход поединка был лишь вопросом времени. Но вот противник изловчился и ударил его в лицо. Будь на нём шлем со стрелкой или личиной, этот скользящий удар не причинил бы ему никакого вреда. Боль обожгла скулу под правым глазом и Джучибер почувствовал, как по щеке побежала кровь.

Шагнув вперёд, он поймал своим палашом меч разбойника, и клинки с лязгом проскрежетали друг об друга. Джучибер, оказавшийся вплотную к противнику ударил его открытой ладонью в грудь и тут же замер на месте от удивления. Великая Рысь-Прародительница! Да это же женщина!

От полученного удара его противник, а вернее противница упала на землю рядом с ним. Джучибер встретился взглядом с поверженной разбойницей. Светло-синие как весеннее небо глаза глянули на Джучибера. В этом взгляде ему почудилось что-то такое чего он никогда бы не смог передать словами. Потому-то его, готовый к завершающему удару клинок, так и замер на отлёте.

Разбойница воспользовалась его замешательством. Она откатилась прочь, извернулась, словно юркая ласка и вскочила на ноги. Прежде чем коттер сделал движение в её сторону, она прыгнула на телегу, и затем мгновенно канула в ночной темноте.

Джучибер не стал её преследовать. Вместо этого он направился назад к шатру Юешэ. Схватка уже закончилась. Он застал Кендага, что-то недовольно высказывающего одному из слуг хозяина.

– Этот дурак прирезал того лиходея с разрубленной коленкой,– кивнул он на ченжера, державшего в руках чимкан, с лезвия которого капала кровь.– Жаль. Он бы мог многое порассказать. Но ничего, может быть, Фархаду удалось захватить кого-нибудь? Слушай, да у тебя всё лицо в крови! Сильно ранен?

Джучибер помотал головой.

– Так себе. Слегка зацепило.

– Ладно, но рану я тебе всё равно промою своим настоем.

Тайгет повернулся и, морщась от боли, стал снимать с себя испачканный кровью халат. Сбоку, где прошло разбойничье копьё, зияла прореха.

– Халат жалко. Совсем почти новый был. Можно правда поставить заплату, но вид будет не тот.

– Глядите! – слуга прервал излияния Кендага, вытягивая руку в сторону. К шатру неспешно подходили четверо охранников. Держа за концы плаща, они несли в нём чьё-то безвольно обвисшее тело. Подойдя, они опустили свою скорбную ношу на землю. Это было залитое кровью тело Фархада. Слуга, охнув при виде трупа, побежал звать хозяина. Юешэ, пришедший в себя после испытанного им во время боя страха, вышел из шатра и остановился рядом с убитым.

– Как это случилось, Бахрам? – спросил он севшим голосом одного из охранников, который был соплеменником Фархада. Мрачный маверганец поднял лицо и стал неторопливо рассказывать о схватке. По его словам, выходило, что смерть Фархада была чистой случайностью. Взбесившаяся от испуга и запаха крови вьючная лошадь неожиданно ударила его копытом в спину, и тот упал. Несколько нападавших тут же набросились на него и прикончили ударами копий.

Выслушав рассказ о гибели караван-баши, Юешэ распорядился похоронить тела убитых и навести порядок в лагере. Он был несколько опечален. Нет, гибель Фархада нисколько не трогала его. Мало ли сдохнет какой из иноверцев-язычников? Купец сожалел лишь о том, что остался без нужного ему человека. Впрочем, до Линьхэ уже недалеко, всего лишь полдня пути и они как-нибудь доберутся, и если всё пройдет хорошо, то он не поскупится на жертвоприношение в ближайшем храме богини Уранами.

Кроме Фархада, караванщики потеряли ещё восьмерых убитыми. Да ещё пятнадцать человек получили более-менее серьёзные ранения. Считали только раненых до кости, ибо такие царапины как у Кендага или Джучибера в счёт не шли. Товары все были целы. Пострадало лишь одиннадцать рабов, да две вьючные лошади. Собирая трупы, они насчитали тридцать восемь тел напавших на них разбойников.

Рассвет окрасил восточную часть небосклона в розовый цвет.

Бахрам, заступивший на место покойного Фархада, решил не торопиться с выступлением. Людям и животным требовалось прийти в себя, успокоиться. Да к тому же надо было похоронить убитых. Юешэ согласился со всеми доводами своего нового караван-баши.

Солнце уже поднялось над землей, когда караван двинулся в дальнейший путь, оставив на месте стоянки пятна кострищ, обглоданные кости, лужи засохшей крови и несколько невысоких холмиков. Шли кучно, держась настороже. Охранники с двух сторон окружили караван, держа оружие наготове.

Джучибер занял отведённое ему место. Он не стал рассказывать Кендагу о том, что ему пришлось биться с женщиной. Во-первых, в глазах тайгета это могло не очень-то украсить его как бойца, а Джучибер не хотел этого. Хотя коттеры по-другому относились к женщинам, но он помнил о рассказанных Кендагом тайгетских нравах и обычаях.

А во-вторых, какое-то доселе неведомое ему чувство останавливало его, когда ему вспоминался взгляд её глаз. Это было странное ощущение. Ему пришло на ум, что если бы кто-нибудь спросил бы у него, то он не нашёл бы слов, чтобы его описать. Хотя он и не разглядел её как следует, но был твёрдо уверен в том, что она наверняка молода и красива. Может, всё-таки он сглупил, дав ей уйти?

Джучибер услышал, как мотнув головой, всхрапнула его кобыла. Оторвавшись от одолевавших его дум, коттер оглянулся и заметил, что и люди и животные как-то внезапно прибавили ходу. Он понял, что конец путешествия уже близок и их переход скоро окончится.

Рядом с дорогой был высокий глинистый бугор. Верблюд Кендага поравнялся с кобылой коттера. Тайгет махнул в сторону бугра, направляя туда своего двугорбого «скакуна», и Джучибер последовал за ним. Они выехали на его вершину, откуда открывался вид на долину Линьхэ.

Могучая река величаво катила свои воды на восход, встречь солнца. Её ширина достигала, по меньшей мере, двух лин. Над низкими, поросшими камышом островами, носились чайки, а высоко в небе парили орланы, высматривающие добычу в обильных рыбой водах реки.

– Смотри. Это великая Линьхэ,– произнёс Кендаг.– Мать Вод.

Недалеко от места, там, где река принимала в свои воды Кутюмку, на каменистом мысу стоял небольшой городок, окружённый возделанными полями. Отсюда виднелись островерхие черепичные крыши нескольких десятков домов, хижин и фанз. Посреди городка возвышались два высоких храма, а прямо на въезде у дороги располагалась кумирня. На берегу Линьхэ виднелись причалы, возле которых стояли большие, похожие на огороженные плоты, плоскодонные суда, рыбацкие лодки и челноки.

– Отсюда, собственно, и начинается Ченжер,– рука Кендага показала на противоположный берег реки. Джучибер оторвал взгляд от городка и взглянул в сторону, куда указывал тайгет. Он пристально вгляделся в едва видный отсюда противоположный берег, пытаясь понять, что ждёт его там – на далёкой от родных мест чужбине? Вернётся ли он обратно?

Его судьба сделала очередной поворот. Он постарался прислушаться к самому себе, к своему сердцу, но ответа не было. И всё равно, где-то в глубине души рождалась твёрдая уверенность в том, что ему ещё предстоит вернуться назад.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЛЕТОПИСИ

КРАТКОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ

1. Племена и роды коттеров

Бесауды – «малый» род коттеров.

Буниды – «малый» род коттеров.

Бунияты – «большой» род (племя) коттеров.

Наянкины – «большой» род (племя) коттеров. Родовые кочевья наянкинов располагались на западном берегу реки Эрдыши, на границе с таурменами и гуз-дадами.

Ораноры – «малый» род коттеров.

Хаберхеды – «малый» род коттеров.

Харалуды – «большой» род (племя) коттеров.

Хонгхатаны – «малый» род коттеров.

2. Прочие степные племена народы

Гуз-дады – небольшой народ, кочующий между землями коттеров, таурменов и табгаров. Гуз-дады входили в состав Табгарского каганата.

Гэниги – «малый» род орхай-менгулов.

Данланы – большой кочевой народ, состоящий из нескольких племён. Населяли страну, названную в их честь – Данлан-Кут.

Зугры – одно из данланских племён.

Кудуны – одно из племён в составе Табгарского каганата.

Орхай-менгулы – степной народ, ближайшие родичи коттеров. У них одинаковый язык и большая часть обычаев, но в отличие от последних орхай-менгулы поклоняются и Великому Небу и Мизирту. Орхаи более кочевники, чем их северные сородичи и не имеют постоянных становищ, кроме Арк-Орды, которая скорее является зимником, чем станицей.

Табгары – народ, состоящий из нескольких больших племён, населяющих степи к востоку от Эрдыши до Солёной степи.

Таурмены – близкородственное коттерам полукочевое племя, обитающее на землях в нижнем течении Челенгры. Позднее слились с коттерами в единый народ.

Халхиры – «малый» род орхай-менгулов.

Чинкины – небольшое племя, образованное из смешения части харалудов и орхай-менгулов. Первоначально входили в состав орхай-менгульского ханства.

Content

Дети Рыси

ЧАСТЬ I. НАСЛЕДНИК ХАНА ХАЙДАРА Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ II. ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

КРАТКОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ