Помнят польские паны. Прелюдия

Фрагмент 1

1

Дмитрий Новиков, 6 октября 1993 года.

Над Звёздным кружит

Наш вертолёт,

А мы утюжим

Топи болот.

Веселей, ребята, выпало нам

Строить путь железный, а короче — БАМ.

Да где ж эти придурки в районе посёлка Звёздный отыскали болотные топи? Гор здесь — да, навалом. Даже сам посёлок стоит на достаточно крутом склоне горы, спускающейся к горной речушке Ния с чистейшей водой. Высоко здесь над уровнем моря, из-за этого даже картошка на огородах не вызревает, и местные ездят её сажать за шестьдесят вёрст в долину реки Лена. Ну, есть в окрестностях пара небольших горных болотцев, но отнюдь не на трассе Магистрали.

Меня лесами и горами не удивишь: родился на Южном Урале. А вот знаменитый сибирский гнус — в новинку. Нет, на моей родине мошка тоже водится. Где-нибудь в тайге и в небольших количествах. А здесь, в мой первый приезд в посёлок, даже шагая по улицам Звёздного, приходилось отмахиваться от наглой, лезущей в лицо мошкары.

Какой леший меня занёс на север Иркутской области? Этот леший занимает должность коммерческого директора фирмочки, в которой я работаю. У него родилась очередная гениальная идея — торговать пиломатериалами. Ну, досками всякими, брусьями. Пришлось засесть за рекламные объявления, покрутить диск телефона и, как это теперь называется, «провести маркетинговое исследование». Короче, выяснить где данные пиломатериалы «от производителя» дешевле всего стоят. Оказалось, что в относительно недалёком Нижнем Тагиле и в этом самом посёлке Звёздном у члена на бровях. Причём, в Звёздном на два-три процента дешевле.

Ну, а после этого — «дан приказ ему». На восток. Не помог даже такой аргумент, что после первого же повышения тарифов на железнодорожные перевозки, которое в наше время может приключиться в любой момент, «дрова» с БАМа будут стоить уже существенно дороже тагильских.

Съездил. Договорился о пробной партии в пять вагонов этих самых пиломатериалов. Мужики из лесхоза «загорелись»: времена сейчас такие, что покупателей, готовых заплатить за их продукцию «живыми» деньгами, днём с огнём не отыскать. В общем, удача им подвернулась. И отправился я с подписанным договором домой. Сдал документы в бухгалтерию, получил отпускные и двинулся с друзьями сплавляться по реке Урал на байдарках.

А когда вернулся на работу, коммерческий директор на меня волком смотрел: за прошедший месяц из Звёздного пришёл лишь один вагон с досками. Запрос телеграммой, что за фигня, принёс ответ: «Из-за пожаров в области работа лесхоза временно приостановлена». Есть такое! Собственными глазами, взлетая с аэродрома в Братске, видел, как километрах в пяти в сторону лётного поля движется широкий фронт пожара.

Да только начальство это не колышет: лети в Сибирь, «выталкивай» обещанные вагоны. И сиди в грёбанном Звёздном до тех пор, пока последний из пяти не будет отправлен.

Не заладилось с самого начала. В Челябинском аэропорту билеты на Братск не продаются: на трассе кончилось горючее, и авиарейсы, даже транзитные, отменяются пачками. А чтобы заправить «борт», лётчики возят чемоданчики с наличкой. Но и это не всегда помогает, как было нынешней весной, когда я летел домой из Волгограда: самолёт из Тбилиси часов шесть простоял на лётном поле, пока командир экипажа договаривался о цене топлива, которое вот-вот подвезут, и можно будет лететь до Уфы.

Братск — это всего лишь промежуточная точка моего маршрута. Там нужно пересесть на поезд, который среди ночи (часа в четыре утра) остановится у полуразрушенного и разграбленного претенциозного вокзала, построенного в середине 1970-х армянскими комсомольцами. Но к исходу вторых суток «кукования» в аэропорту вдруг появился шанс: билеты до Иркутска. Прикинул, что уж оттуда-то я, если не самолётом, то поездом до Братска доберусь. Пусть ещё сутки проколыхаюсь в вагоне, но доеду.

Впрочем, билет на Ан-24, следующий в Братск, в Иркутске купил почти сходу. Но минут через пять после того, как объявили, что пора пристёгивать ремни, поскольку самолёт идёт на посадку, «переиграли»: к Братску приближается грозовой фронт, и «борт» совершит посадку в аэропорту города Усть-Кут. От которого мне на поезде всего часа три «пилить» до Звёздного.

Вокзал в посёлке, как я уже говорил, разгромлен, там даже посидеть негде. Кроме того, холодно (горы, однако, где даже летом по ночам дубак, а на дворе уже не лето, сентябрь месяц), да и не совсем безопасно приезжему. Так что по знакомому маршруту потопал по лужам на восточную окраину посёлка в сторожку лесхоза, где дежурит страшная, аки смертушка, сторожиха лет сорока. Страшная — потому что её не только жизнь регулярно зверски колотила, но и бывший муж, алкаш и бабник. Вот и пришлось ей вместе с почти взрослой дочерью срываться из Иркутска и забиваться в эту глушь. В общем, за разговорами и чаем до открытия лесхозовской конторы перекантовался.

Главный инженер лесхоза, увидев меня, только руками развёл: сразу после моего отъезда в окрестностях действительно начались пожары, буквально всех мужиков пришлось снимать с работы и забрасывать в тайгу, где они с этими пожарами воевали целый месяц. Наконец, прошедшие дожди погасили «очаги возгорания», и теперь весь народ массово ушёл в отгулы: выходных-то у них во время борьбы со стихией не было.

— Но раз ты приехал, я наскребу смену на пилораму, чтобы она твой заказ выполняла.

Не соврал: уже на следующий день я, проснувшись в комнатёшке, расположенной через стенку от бытовки рамщиков, услышал уханье пилорамы. А к вечеру горка досок на «отгрузочной» площадке выросла примерно до трети вагона. Правда, следом начались выходные, и к концу них куча уменьшилась наполовину: строительство отличных домов из бруса народ в частном порядке ведёт активно.

Два дня после выходных, и скоро можно будет «выпихивать» первый вагон. Если бы не какой-то пьяный козёл, умудрившийся въехать на «Урале» в трансформаторную будку, оставив весь посёлок без света. И пока нашли и установили новый трансформатор, куча напиленного снова уполовинилась.

Правда, главный инженер наскрёб народу и на вторую смену. Без одного человека до полного комплекта. Плюнул я на всё, и пошёл работать с ними сам: в юности доводилось помогать деду пилить брёвна на таком же агрегате, что и как делать — знаю. Но вагон досок «вытолкнул»!

Потом был день работника лесной промышленности, по бутылке водки на меня, главного инженера и ещё пару работников конторы. Которую запивали водичкой, почерпнутой прямо из текущей под окном речки Ния и закусывали единственным на всю компанию чёрствым пряником. Проснулся среди ночи в своей каморке одетым и поверх одеяла. Но гвоздик, которым «запиралась» открывающаяся вовнутрь дверь, повёрнут!

Для понимания ситуации: комнатка моя на краю тайги, где бродящие медведи вовсе не редкость, единственное окошко затянуто полиэтиленовой плёнкой, а дверь, как я уже сказал, открывающаяся вовнутрь, предохраняет от распахивания сквозняками тот самый согнутый гвоздик, который на ночь нужно поворачивать. Днём температура воздуха +10 градусов, ночью −10 градусов: горы, вторая половина сентября!

Потом понеслось: три дня — похороны, три дня — похороны. Сначала скончался какой-то уважаемый пенсионер, трудившийся до того в лесхозе. Выпитое на поминках стало причиной сердечного приступа ещё кого-то. Того, сколько налили провожающим уже этого покойника, двоим показалось мало, и они добавили уже дома. Да так хорошо посидели, что один застрелил другого… В день похорон работа стоит, полдня после них — тоже не работа. И очередная растущая кучка досок после простоя «ужимается».

Ради телефонных переговоров с фирмой пришлось съездить в Усть-Кут: из Звёздного выхода на междугородку нет. Вердикт шефа — сиди, хоть до зимы, поедешь домой только после отправки последнего из пяти заказанных вагонов. Командировочные кончаются? Не иппёт! Экономь!

Тем не менее, до начала октября дотянул, а там Москву опять «вспутчило». Делать всё равно нечего, вот и сидел у телевизора, пялился на расстреливаемый из танков «Белый Дом», на результаты «работы» неких неизвестных снайперов. Но это были последние дни моего пребывания в Звёздном: четвёртый вагон «дров» застучал колёсами по магистрали на запад, пятый, даже если опять половину напиленного украдут, уйдёт дня через три. А денег у меня — только на поезд. Сначала до Красноярска, а потом и до Миасса. Так что решено: иду покупать билеты.

И пока я в расстроенных чувствах топал вдоль перрона (премии за выполнение работы мне не видать, тарифы на ж/д перевозки, как я и предвидел, подскочили, и намёк на то, что по возвращении мне придётся искать новую работу, я уже получил), меня окликнули от состава с достаточно ржавыми танками Т-55 и не менее ржавыми «Шилками». Дело в том, что движение по БАМу одноколейное, и на станции некоторые составы «отстаиваются», чтобы пропустить встречные.

— Дима! Новиков!

Охренеть! Старший лейтенант (пардон, на погонах уже майорские звёзды) Смирнов, мой взводный в Афганистане!

2

Иван Степанович Туманян, март 1993 года

Мне стало ясно, куда всё катится ещё в 1987 году, когда Мишка Меченый, в миру Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачёв подписал с американцами договор о ликвидации ракет малой и средней дальности, отказавшись не только от устаревших, но и, «в знак доброй воли», от перспективного «изделия» Ока-У, относящегося уже к другом классу оружия. А на 19-й партконференции, спустя полгода после этого, выпустил из бутылки джина по имени «Гласность».

Конечно, работу в области разработки систем управления ракет, мне бы нашли, но сказались переживания из-за того, что поистине прорывная «машина», на которую было потрачено столько усилий, столько нервного напряжения, была «убита» буквально перед завершением работы над ней. Да вот только не зря говорят, что беда не приходит одна: сначала погиб в Афганистане сын, лейтенант-десантник, а следом за ним, не выдержав потрясения после гибели единственного позднего ребёнка, скончалась от сердечного приступа и жена Мириам. И я сначала заболел, а когда оправился от болезни, решил уйти в «чистую науку». В этой сфере, конечно, тоже не без интриг, а за успехами в области радиолокации и вообще использования интенсивных радиоизлучений пристально следят «товарищи в штатском». Да и заказы на определённые исследования в интересах «оборонки» поступают регулярно. Но устал я. Просто устал, выгорел.

Честно говоря, в результаты очередного эксперимента я не поверил. Точнее, в расчёты, говорящие о его результатах. Решил, что где-то допустил ошибку. Но когда повторный расчёт, сделанный уже по иной методике, привёл к тому же самому выводу, просто испугался и сжёг обе стопки бумаг, на которых производил вычисления. А эксперимент объявил неудачным, «грязным», тупиковым. Просто не захотел, чтобы открывающейся перспективой воспользовались ЭТИ, уже приступившие к демонтажу всех завоеваний Советского Союза и продаже его богатств и разработок нашим врагам.

Расчёты сжёг, а выводы-то из головы не выбросишь. Включая приблизительные прикидки, как сделать так, чтобы эта чёртова «дыра во времени» работала стабильно. Мало того, могла пропускать через себя материальные объекты.

А в стране тем временем бушевала «Перестройка», на Партию и вообще всю советскую историю выливались мегатонны дерьма, реабилитировались откровенные подонки и, наоборот, осуждались люди, сделавшие для становления СССР неимоверно много. В ряде республик уже провозглашались «героями» фашистские прислужники, да и вообще шли открытые разговоры о том, что «хватит кормить Москву». Кооперативное движение, начинавшееся как дополнение к неповоротливому государственному сектору, управляемому Госпланом, быстро превратилось в зачатки капитализма, и уже шли разговоры о том, чтобы «приватизировать» крупные заводы. Людям врали, что при этом они все поголовно превратятся во «владельцев заводов, газет, пароходов», и будут лишь «стричь купоны», ведя беззаботную жизнь рантье. И никто не задумывался над тем, кто же при этом будет горбатиться у станков и на «фермерских» (вместо колхозных и совхозных) полях.

Такое поголовное, тотальное непонимание того, что так не бывает, что любая прибыль в капиталистическом обществе, курс на построение которого под видом «социализма с человеческим лицом» обозначил Меченый, рождается из эксплуатации огромного количества малоимущих горсткой богатеев, доводило до отчаяния. Хотелось всё бросить и убежать куда-нибудь. Да только куда? Бывшие социалистические страны, за исключением нищих Китая, Кубы и Северной Кореи, быстро-быстро отказались от достижений социализма и строили «дикий капитализм». США и их сателлиты никогда нам настоящими друзьями не станут, что для человека, всю сознательную жизнь трудившегося на повышение обороноспособности Родину, одно из важнейших препятствий для бегства именно в эти страны. Разве что, в ту самую «дыру», что должна открыться при определённом сочетании частот, фазировке и интенсивности излучений? Там-то ведь всё это — в далёком будущем, которое, возможно, ещё можно будет исправить.

Ну, а что мне терять? Квартиру, полученную от предприятия? Даже машину не удосужился купить, за что родственники, живущие в Закавказье, смотрят на меня свысока и не очень-то хотят со мной знаться.

Правда, времена «там» суровые, и за «корявое» слово или серьёзный просчёт можно жизнью поплатиться. А уж если идти в одиночку, без какого-нибудь научно-технического багажа, то уж наверняка «загремишь под фанфары», как говорил один отрицательный киногерой. Да и для завершения опытов, чтобы уже наверняка добиться нужного эффекта, требуются деньги. А где их взять пенсионеру, кандидату наук, работавшему в НИИ, в последние годы испытывавшем трудности с финансированием? Только «продать» идею тем, кто непременно сбагрит её «друзьям» за океаном.

Да, пенсионеру, поскольку ни дня после шестидесятого дня рождения больше в институт не ходил. Вместо этого, повалявшись недельку на диване и поматерившись по-русски и по-армянски на всех этих балаболов у власти, сходил в профком и, по старой памяти, выпросил путёвку в подмосковный санаторий. Раз уж мне на мою пенсию пошиковать не удастся, так хоть здоровье поправлю.

Там, в санатории и смотрел по телевизору (когда вместо «Лебединого озера» стали ещё что-то показывать) этот цирк с названием «августовский путч». Вместе с соседом, представившимся как Георгий Сергеевич, очень уж сосредоточенно о чём-то думавшим, глядя на экран.

Немолодой, лет на двадцать старше меня, но вполне ещё крепкий, с совершенно здравым умом. Видно, что жизнь прожил непростую, привык властвовать, и понимает происходящее намного лучше меня. Поскольку на мои горячие комментарии (кавказская кровь!) реагирует весьма сдержанно, всем своим видом давая понять, что ни черта-то я во всех этих выкрутасах не смыслю.

Вот и ляпнул я уже в палате, что, будь моя воля, плюнул бы на всё, да и «нырнул» в те самые 1930-е.

— Жаль только, это невозможно, — вздохнул Георгий Сергеевич.

— Ещё как возможно! — не сдержался я и… выложил те выводы, которые сделал после того самого, объявленного мной «неудачным», эксперимента.

— Ты уверен в этом, Иван Степанович? — только переспросил меня сосед.

— Стопроцентную гарантию, конечно, даёт только «Госстрах», — попытался я отшутиться, но шутку старик пропустил мимо ушей. — Эксперименты надо продолжить, чтобы всё точно настроить, но я уверен в том, что могу своего добиться. Да вот только ни экспериментальной базы для этого, ни денег уже нет.

— А сколько тебе времени нужно, чтобы сделать работоспособную установку, если будут деньги и база?

— Думаю, в год уложусь. Ну, плюс-минус три месяца.

— Поздновато для меня будет, — вздохнул соседушка. — Если исходить из того, к чему всё там, в Москве, катится. Но ради того, чтобы это шапито не повторилось, я подумаю, как тебе помочь. Только, Иван Степанович, если действительно хочешь своего добиться, молчи про то, что у нас с тобой этот разговор случился. И верь людям, которые придут от меня. Не про меня спрашивать, а именно от меня.

Три дня, и уехал мой сосед в Москву, оставив мне на прощанье листочек, исписанный какими-то цифрами и буквами латинского алфавита, который приказал спрятать очень надёжно. А ещё лучше — вызубрить всю эту цифирь наизусть и сжечь бумажку.

Полтора месяца прошло с тех пор, а я, как и обещал соседу по санаторию, как помешанный, по три раза на день эти буквы и цифры повторял, не зная, куда их применить.

Пока октябрьским вечером в дверь моей квартиры не позвонил крепко сбитый мужчина примерно моего возраста и не сообщил «пароль».

— Я от Георгия Сергеевича.

А у самого рука дёрнулась, будто честь отдать собирается. Ну, понятно, какой род деятельности до недавних пор был у моего гостя. Сын, вон, тоже первое время после окончания Рязанского училища, всё норовил козырнуть при знакомстве.

— Товарищ Павлов передал мне, что я с вами теперь буду работать, помогать вам во всём.

— Хорошо. А как сам Георгий Сергеевич поживает?

— Убили его неделю назад. Имитировали, будто он, как и его преемник на посту управляющего делами ЦК Николай Ефимович Кручина, выбросился из окна.

У меня чуть заварочный чайничек из рук не выпал от неожиданности.

— Догадываетесь, почему?

— «Золото партии»? — подумав несколько секунд, предположил я.

— Оно самое. И нам с вами, Иван Степанович, на него, проклятущее, предстоит сделать так, чтобы этого бл*дства, прошу прощения, больше не случилось.

Не только горькую весть принёс Владимир Михайлович, отставной полковник КГБ, но и инструкцию, как действовать.

Вот мы с ним и ещё одним товарищем из «хозяйственников» и открыли научно-производственный кооператив «А-Бэ-Цэ», указав в уставе длинный-длинный список планируемых видов деятельности, включая внешнеторговую. А сразу после Нового Года, уже как граждане «независимой от бывших союзных республик» РСФСР, поехали в Швейцарию, чтобы получить доступ к тайным счетам, номера и пароли которых я зубрил так усердно.

Обещание, данное Георгию Сергеевичу, я выполнил. На закупленном за границей оборудовании (в уже «собственной» лаборатории, приобретённой чуть позже за ваучеры) подтвердил и принципиальную возможность «проколупать» довольно широкую дырку в прошлое, и даже несколько преумножил бывшее «партийное богатство», позволив «хозяйственнику» торговать покупаемыми за границей телефонами, факсами и компьютерами. И даже с бандитами, немедленно принявшимися «трясти» новоявленных «буржуев», получилось не «делиться», благодаря причастности Михалыча к «конторе».

Вот только «дырка» моя, оказалось, ведёт не совсем туда, куда я думал…

Фрагмент 2

3

Интродукция 1

Ульрих Граф, 9 ноября 1923 года

Как было обидно, что план, разработанный Максом Шойбнер-Рихтером и Альфредом Розенбергом, сорвался! Иначе не пришлось бы ждать эти четыре донельзя напряжённых дня, чтобы осуществить задуманное — начать Национальную революцию.

Фюрера очень вдохновил прошлогодний поход на Рим фашистов Бенито Муссолини, и он тоже решил захватить власть в Германии тем же путём: предпринять марш национал-социалистов из Баварии на Берлин «до того, как Берлин пойдёт на Мюнхен». У Муссолини получилось стать премьер-министром, а почему у вождя национал-социалистов в стране, где власть не поддерживают даже многие военные, не может получиться стать канцлером? Ведь хорошо известно, что эти же военные одобряют идеи нацистов о «твёрдой руке», которая, наконец-то, позволит покончить с позорным положением Фатерлянда, в котором он оказался после подписания Версальского мирного договора.

Да, позорным! Великая держава, всего-то пять-семь лет назад успешно сражавшаяся против таких сильных противников, как Англия, Франция и Россия, и побеждавшая их, ныне вынуждена унижаться перед «лягушатниками» и «лимонниками». Не франко-британские войска стояли на пороге Берлина, а германские практически у стен Парижа. Не русские оккупировали Восточную Пруссию и Силезию, а немецкий кованый сапог топтал украинскую землю до самого Харькова и пинал ленивых Иванов под Псковом.

Да, мы, немцы, надорвались в Великой войне. Но те условия, которые нам продиктовали британские, французские и американские плутократы, просто унизительны. Ведь что получается? Наша и без того разорённая войной страна должна выплатить чудовищную сумму репараций в размере 132 миллиардов золотых марок. И любая задержка в выплате этих денег грозит её оккупацией, на которую мы не можем ничем ответить. В марте 1921 года французские и бельгийские войска так и поступили, войдя в Рейнскую демилитаризованную зону и заняв порты Дуйсбург и Дюссельдорф. Но я, почти восемь лет прослуживший в артиллерии, прекрасно понимаю, что таким образом был создан плацдарм для дальнейшего захвата всего промышленного района в Рейнланд-Вестфалии.

Французы настолько обнаглели, что в том же году настояли на проведении референдума о государственной принадлежности Верхней Силезии, в котором 40% голосов получили сторонники передачи этого важнейшего для Германии региона Польше. И берлинские импотенты отдали её восточную часть полякам!

В связи с выплатами репараций экономическое положение Дойчланда настолько ухудшилось, что стало просто невозможно собрать очередные платежи. И «победители» «смилостивились», заменив денежные выплаты поставками им стали, угля и древесины. Но и это уже стало невозможно своевременно выполнять из-за того, что страна переживает глубочайший кризис. В результате в январе нынешнего, 1923 года стотысячная франко-бельгийская армия оккупировала Рур, установив контроль над выработкой трёх четвертей германского производства угля и половины стали и чугуна. В качестве «производственного залога выполнения Германией обязательств по выплате репараций». Этот мерзавец Пуанкаре и вовсе стремится к тому, чтобы Рур и Рейнланд-Вестфалия превратились в новую Саарскую область, где германская власть чисто номинальна, а всем управляют французские оккупанты.

А что предприняли в Берлине? Они объявили «пассивное сопротивление». И лишь члены фрайкора, среди которых немало ветеранов Великой войны, разделяющих взгляды национал-социалистов, да коммунисты (хоть какая-то польза от этих подонков!) сопротивлялись активно, устраивая акты саботажа и нападая на оккупантов. Как я слышал, неотступно следуя за фюрером как его телохранитель, ущерб для экономики Рура за время этого «пассивного сопротивления» составил от четырёх до пяти миллиардов золотых марок. Да и такую форму протеста еврей Штреземан, занимающий пост канцлера, отменил в нынешнем августе, по сути, капитулировав перед «лягушатниками».

Эти новые уступки французам вызвали массовые беспорядки и даже вооружённое выступление «чёрного рейхсвера» в Кюстрине, жестоко подавленное правительственными войсками. А Штреземан, предвидя это, объявил в стране чрезвычайное положение, чтобы ему было удобнее преследовать патриотов Германии.

И как в такой обстановке не попытаться вернуть Германии германскую власть и уважение к ней со стороны всего немецкого народа? Тем более, Берлин настроен в отношении Баварии очень неприязненно, и ждать, когда зародыш национального самоуважения подавят в его колыбели — преступлению подобно. Ведь Бавария хоть и объявила собственное чрезвычайное положение, но сделала это в пику берлинскому правительству. А диктаторские полномочия, предоставленные назначенному при этом комиссаром земли Бавария Густаву фон Кару, позволяют ему не подчиняться даже распоряжениям центрального правительства.

Вчера, 8 ноября, я неотступно следовал за фюрером целый день, и был рядом с ним, когда он вскочил на стол в пивной «Бюргербройкеллер» и выстрелил из пистолета в потолок, чтобы прервать выступление Кара. Потом мы с Рудольфом Гессом проложили ему путь к трибуне, с которой он объявил: «Началась национальная революция!».

Да, ему пришлось блефовать, говоря о том, что правительство Баварии в Мюнхене и правительство Веймарской республики в Берлине уже низложены, сформировано временное правительство страны, полиция и рейхсвер уже поддержали переворот и вступают в город под знамёнами со свастикой. И если собравшиеся в зале три тысячи человек, включая представителей деловых кругов, не успокоятся и не поддержат национальную революцию, то он прикажет выставить на балконе пулемёт, а шестьсот хорошо вооружённых штурмовиков Рёма откроют огонь по каждому, выбегающему из «Бюргербройкеллер». В этом он не лгал: несмотря на постоянные трения с Рёмом, тот сработал великолепно, и оцепив здание пивной, и даже подготовив пулемёты, направленные на её вход.

Эти подлые крысы, Кар, Лоссов и Зайсер, являющиеся правящим триумвиратом Баварии, не соглашались поддержать национальную революцию даже под дулом пистолета Гитлера. До тех пор, пока в «Бюргербройкеллер» не доставили генерала Людендорфа и тот не убедил их в необходимости сотрудничества с национал-социалистами. Но пока мы с фюрером ездили в казармы инженерно-сапёрных войск, где возник конфликт между военными и штурмовиками «Бунд Оберланд», эти крысы разбежались, а Кар перевёл правительство в Регенсбург, издал прокламацию о том, что отказывается от всех заявлений, сделанных «под дулами пистолетов», и объявил о роспуске НСДАП и штурмовых отрядов.

Если говорить об этих отрядах, то все они, кроме возглавляемого Рёмом, так и не сумели выполнить поставленные перед ними задач. Но и он к рассвету был заблокирован окружившими казармы войсками.

Как разблокировать штурмовиков, предложил генерал Людендорф. И трёхтысячная колонна, возглавляемая им, специально приехавшим поддержать революцию бывшим главой Немецко-социалистической партии и издателем газеты «Штурмовик» Юлиусом Штрейхером, фюрером и прочими руководителями НСДАП, двинулась к казармам. Генерал надеялся на то, что его авторитет героя Великой войны заставит военных и полицейских перейти на сторону революции. И я шёл в первом ряду процессии, рядом с фюрером! А чуть позади двигались арестованные нами члены городского совета Мюнхена.

Расчёт Людендорфа оказался верным: те полицейские патрули, что попадались навстречу нам, шествующим с развёрнутыми стягами со свастикой и военными штандартами, не оказывали никакого сопротивления, а некоторые патрульные даже приветствовали нас одобрительными возгласами. Так продолжалось до тех пор, пока мы не вышли на Одеонсплац, где нам преградила путь цепь полицейских с винтовками наизготовку и приготовленным к стрельбе пулемётом. Колонна остановилась, и я громко выкрикнул:

— Не стреляйте! Идут их превосходительства Людендорф и Гитлер!

Но полицейские продолжали целиться в нас, и тогда у Штрейхера не выдержали нервы, и он, выхватив из кармана пистолет, выстрелил в полицейскую цепь. А в ответ грянул залп и прогремела пулемётная очередь.

Я бросился прикрыть фюрера своим телом, и пуля ударила меня в грудь. Неподалёку от меня упали телохранитель Людендорфа и Геринг. Ещё один звук падающего на мостовую тела раздался за моей спиной. Я, тоже упав, с трудом повернул голову и увидел лежащего навзничь фюрера. На месте его правого глаза была окровавленная дыра, а левый неподвижно смотрел на небо.

И тут сознание покинуло меня.

4

Владимир Михайлович Бабушкин, октябрь 1993 года

Борю Уманского я «прихватил» на фарцовке ещё в дни Олимпиады. Этот подающий надежды студент-экономист фарцевал не жвачками и джинсами, а электронной техникой: магнитофонами и радиоприёмниками. С телевизорами, очень ценимыми в Союзе, не связывался из-за их громоздкости. Да и какой турист или спортсмен, приехавший в Москву на несколько дней, повезёт с собой телевизор?

Прихватил, но не посадил, поскольку парень согласился сотрудничать. И действительно очень помог, «сдав» некоторых дельцов, занимавшихся куда более серьёзными делами, валютчиков. После окончания института он благополучно «влез» в Минвнешторг, работал за границей, вернулся оттуда довольно богатым человеком, а когда началась «перестройка», пристроился в один из первых в Советском Союзе коммерческий «кооперативный» банк «Строинвест». Так что опыта у молодого мужчины «либеральной национальности» было достаточно и в области международного бизнеса, и в банковской сфере, и в обычной «коммерции».

Но главное достоинство Бориса Яковлевича — вовсе не в этом опыте, а в его связях, знакомствах. В том числе и в окружении российского «гаранта конституции». Так что предложение «порулить» нашим «кооперативом» ему, несколько тяготящемуся третьими ролями в банке, пришлось Уманскому по нраву. Особенно — когда я обрисовал, какими суммами он будет ворочать, и какими сделками руководить. Он же, поработав «за бугром» прекрасно знал, что торговые операции с оружием лишь немногим менее прибыльны, чем торговля наркотиками. А поскольку с 1980 года был напуган вниманием со стороны «конторы», к делу всевозможного лицензирования и получения разрешений подходил очень ответственно.

Нет, спихивать за рубеж завалы советского оружия мы не собирались. «Заветы» Георгия Сергеевича Павлова гласили, что это оружие следует переправлять в прошлое, в остро нуждающийся в нём предвоенный Советский Союз. Оружие, технику, технологии, оборудование. Умеющих со всем этим обращаться людей, наконец.

А чему вы удивляетесь? По статистике, за 1991 год в РСФСР пропало без вести более 60 тысяч человек. Большинство, конечно, нашлось либо живыми, либо мёртвыми. Но несколько тысяч всё равно исчезло бесследно. В следующем году эта цифра ещё увеличилась, а в 1993 году, судя по тенденции, снова вырастет. Ну, и почему бы нам не «присоседить» к ним тех, кому весь этот «дикий капитализм» встал поперёк горла?

Где брать то самое оружие? Да после вывода советских войск из Европы и расформирования базирующихся там «групп войск» все эти танки, пушки, грузовики и даже ракеты гниют под открытым небом в чистом поле. Десятки тысяч единиц! В лучшем случае — на базах длительного хранения, где тоже не хватает ни денег, ни людей, чтобы поддерживать их в боеспособном состоянии. А американские п натовские «партнёры» срочно требуют это всё утилизировать.

Но тот же танк просто так в мартеновскую печь не засунешь: габариты, знаете ли, великоваты. Приходится «пилить» его на части, «укладывающиеся» в определённые геометрические размеры. А это дорого, крайне дорого! Вот наш «кооператив» (не будем показывать пальцем, кто именно, хотя это были мои бывшие коллеги) и «подсмотрел» технологию: у танка срезается пушка, вынимаются мотор и все приборы, корпус и башня герметизируются, заливаются обыкновенной водой. Потом — бум! Взрываются по восемь противотанковых мин (тоже, кстати, подлежащих уничтожению), закреплённых на каждой из внутренних стенок бронекорпуса. И вот вам готовые ошмётки стальных плит, которые можно уже и в мартен совать.

Разумеется, этим варварством мы собирались заниматься только с совсем уж безнадёжными экземплярами. А остальное, за утилизацию которого государство ещё и приплачивать будет (зря, что ли Боря знаком с кучей членов правительства и «советников» президента?), собираем в нужном месте и готовимся перегнать в прошлое. Полностью боеспособное, комплектное и отремонтированное. Даже не столько сами эту технику «до ума» доводит, а финансируем персонал тех самых баз хранения, который по службе обязан этим заниматься.

В этом деле главное — тщательно спланировать весь процесс. А перед тем — определиться, какую технику следует гнать в сталинский СССР, а какая там не нужна. К примеру, те же самые Т-80 с газотурбинным двигателем и сложной электроникой совершенно излишни. А вот всё ещё имеющиеся на складах Т-44, Т-54, Т-55 и даже Т-62 вполне подойдут. «Катюши» на базе Зил-157 просто «на ура» пойдут, как и запасы ракет к ним (не поверите, но их на артиллерийских базах хранения до сих пор навалом!). Пушки, гаубицы и особенно, если помнить историю Великой Отечественно, зенитки. Любых систем и калибров! Грузовики, грузовики, грузовики! Плюс прочие тягачи и разнообразные радиостанции любых систем и поколений.

Вот только Иван наш Степанович Туманян меня огорошил своими расчётами. Во-первых, «канал в прошлое» отнюдь не везде может действовать стабильно. В Подмосковье, где он проводил свои опыты, он может существовать довольно короткое время, максимум — пятнадцать-двадцать минут. И перебросить с его помощью возможно за сеанс буквально несколько тонн грузов, затратив приличное количество энергии.

— Более оптимально для этого «пятно контакта» на Урале. Там пока можно открывать его на несколько часов. На всё время, которое аппаратура может работать без текущего обслуживания. И объёмы перебрасываемого груза не лимитированы: хоть пароходы перегоняй.

Вот это «пока» меня и насторожило. А Туманян, поморщившись, признался:

— Расчёты показали, что «пятно контакта» деградирует. Предельный срок операции по переброске — июль-август 1994 года, после чего свойства «пятна контакта» восстановятся лишь через дюжину лет.

Ну, это в дополнение к тому, что выбрать «конечную» дату в прошлом мы не можем: «прокол во времени» возможен лишь на строго определённое количество дней. Точнее — часов. Поэтому дата и время нашего года и года попадания совпадать не будут.

В-третьих, и это самое главное, попадём мы не в собственное прошлое, а в какое-то «ответвление временнОго потока». Выяснением, какое именно, чем оно отличается от известного нам прошлого, Туманян и занимался всю весну и лето1993 года. И не в столице или её окрестностях, а там, на Урале, который он признал наиболее удобным для наших целей. Там, где мы с Борькой, занимаясь подготовительной работой, арендовали здоровенный кусок полигона, принадлежащего выведенной из Чехословакии 15-й гвардейской танковой дивизии.

Признаться, Уманского мы с Иваном Степановичем использовали, используем и будем использовать «втёмную». В отличие от нас, убеждённых, «твердокаменных» большевиков, Борька «Совок» (его словцо) ненавидит всеми фибрами своего чемодана. А сталинские времена считает худшими из тех, что были в истории нашей страны. Так что раскрыть перед ним, что мы собираемся сделать, это гарантированно убить дело на корню. Пока же он просто «тащится» от того, что его бывший куратор наконец-то осознал все прелести свободного предпринимательства, и теперь сам «рубит бабло» в особо крупных размерах. Пусть пока и не удосужился прикупить малиновый пиджак, как «все нормальные люди», включая Бориса.

Да, собственно, он и не лезет в то, чем занимаются со всей этой оружейной «темой» люди, подбор которых лежит на моих плечах. Просто обеспечивает мне «режим благоприятствования» со стороны высоких чиновников и своевременный «занос» необходимых «для смазки» сумм. А уже мои люди и по базам хранения мотаются, и совсем уж негодные образцы боевой техники взрывают и продают на металлургические заводы. По всему бывшему Советскому Союзу, обломкам которого досталось это богатство, которое они не знают, куда пристроить.

А параллельно, негласно, ведётся подбор кадров, которые «не вписались в рынок», говоря словами рыжего Борькиного единородца, и готовы бросить всё, чтобы снова вернуться в СССР. Не абы кого, а именно специалистов: военных разных специальностей, связистов, радиоэлектронщиков, авторемонтников, квалифицированных рабочих-станочников, учёных химиков, физиков и механиков. Даже институтских и техникумовских преподавателей: мало ли, кто теперь вынужден либо дворы мести, либо лифчиками на базаре или «Юппи» и «Сникерсами» в ночных киосках торговать?

А эшелоны с «бэушной» боевой техникой и боеприпасами, «подлежащими уничтожению методом взрыва», уже стучат по стыкам железных дорог в сторону станций Мисяш и Бишкиль, где их разгружают, технику и снаряды с патронами и ракетами, перевозят на полигон танковой дивизии, где аккуратно «складируют». И с Украины, и из Сибири, и даже с Дальнего Востока везём. Тем более, Иван Степанович отчитался о том, что вот-вот начнём второй этап задуманной нами операции.

Фрагмент 3

5

Дмитрий Новиков, октябрь 1993 года

Я перескочил через рельсы, и мы обнялись с майором. Там, в Афгане, мне довелось очень своевременно положить снаряд под ноги «духу», целящемуся из РПГ в Т-55 Смирнова, и, возможно, спасти жизнь взводного. Так что до самого моего дембеля он считал себя обязанным мне.

— ЗдорОво, снайпер! — отпустил меня Николай Иванович и сжал мою пятерню обеими руками. — А ты как здесь оказался? Ты же, вроде, с Урала.

— Да там же сейчас и живу, сюда по делам коммерции явился, — грустно махнул я рукой. — А вы какими судьбами здесь?

— Служба, — хмыкнул тот. — Кстати, теперь неподалёку от твоих родных мест обитаю. После Афганистана меня в Чехословакию перевели, а потом нашу дивизию вывели в Чебаркуль.

Судя по интонации, с которой он произнёс последние слова, от собственной карьеры Смирнов тоже… не в восторге.

— Только я теперь уже в запасе, будь оно неладно. Хоть форму и имею право носить, но в таких вот командировках, как эта, полузаконно. Я ведь теперь тоже на частников тружусь, несмотря на то, что по-прежнему с танками связан. Может, слышал, что часть Чебаркульского полигона московская фирма арендовала и теперь на нём занимается утилизацией боевой техники по требованию американцев?

Как не слышать? Даже собственными ушами слышал. От Миасса до полигона километров двадцать. Если по дороге через заповедник. А напрямую и того ближе. По ночам даже звук взрывов утилизируемых боеприпасов доносится.

— Платят хоть нормально?

— Платят хорошо, — удовлетворённо мотнул головой бывший взводный. — А у тебя как?

Как у меня? В двух словах обрисовал перспективу, вырисовывающуюся после окончания этой командировки. И Николай Иванович призадумался на несколько секунд.

— Насколько я помню, боевую машину ты знал отлично. И мотор, и механизмы помогал ремонтникам чинить. Может, если совсем уж хреново станет, в нашу «хвирму» попробуешь устроиться? Нам нужны ребята, которые бы, как я, мотались по базам хранилищ военной техники, контролировали, что нам отдают — полных хлам или боеспособные образцы — и сопровождали эшелоны до Чебаркуля. Если что, я протекцию составлю.

Я не знаю, почему после окончания автотехникума военкомат распределил меня не водителем, а именно танкистом: нам ведь всем, годным по состоянию здоровья, права категории «С» выдали после соответствующего обучения. Может, на водил уже заявки исполнили к моменту моего призыва, а может, ещё по каким причинам. И в танковой учебке не в рембат отправили, хотя моя гражданская специальность Техническое обслуживание и ремонт автомобилей (ТОРА) по профилю для этого ближе, а учили на наводчика. Но так уж случилось, что «за речкой» я служил именно наводчиком Т-55.

Обыкновенно служил. Не геройствовал, но и труса не праздновал. Так что вернулся домой без наград, только с обыкновенными солдатскими значками: «Отличник Советской Армии», «Специалист 2-го класса», «серебряный» «Бегунок», полученный ещё в учебке.

После армии устроился в Троллейбусное управление, ремонтировать «рогатых». Там и трудился, пока бесплатный проезд (нет, реально у нас в городе с 89-го года проезд на всех видах транспорта бесплатный! Платят за него предприятия, а не люди) не привёл к тому, что зарплату стали задерживать. А там «покатился по наклонной». В смысле — ушёл в коммерческие структуры. Наёмным работником. Всё хотел на какую-нибудь подержанную машину заработать. И если бы эта сделка, ради которой я в этой жопе появился, «нормально срослась», к исполнению давней мечты я бы приблизился. Если только опять цены на машины не скакнут.

— А с жильём для иногородних у вас как?

— Для одиноких — с общежитием нет проблем, а если семейный, то придётся самому что-нибудь снимать.

«Семейный» — это не про меня. Был семейный, да весь вышел.

После гибели родителей пару лет до окончания школы жил у деда-ветерана с бабушкой. А поскольку они не потянули бы мою учёбу в институте в областном центре, пришлось оставить мечту о высшем образовании и пойти в технарь в родном городе. Дед и все четверо дядюшек всю жизнь баранку крутили, а я, вот, решил машины ремонтировать.

Через год после армии женился, и супруге удалось «выкрутить» для нас комнату в общаге. Она же «активистка» (вот на этой её активности мы и «снюхались» на одном из городских молодёжных мероприятий), член Совета молодых специалистов оборонного предприятия, так что после рождения дочери мы уже въехали в двухкомнатную «хрущёбу», которую она получила через Совет. Инженер-электронщик, выпускница ВУЗа с «неприличным» названием ХИРЭ, переводимым как Харьковский институт радиоэлектроники, разработчица ракетной техники. Так что пришлось за ней тянуться, в вечерний институт поступать. Да только из-за того, что у нас, ремонтников троллейбусов, работа посменная, не очень-то получалось учиться.

А летом девяносто первого поехала она вместе с дочкой в гости к родителям, в Харьков: отпуск по уходу за ребёнком, на работу бегать не надо. И так моя «активистка» так за два месяца «поактивничала» с бывшим одноклассником-коммерсантом, что по возвращении пришлось ей бежать в женскую консультацию. В общем, похимичили мы с продажей квартиры, на которую я и не претендовал, и укатила она к новому году к своему коммерсу, отказавшись даже от алиментов:

— Твои копейки мне не нужны! Ростик не только своего ребёнка прокормит, но и твоего.

В общем-то, в какой-то мере я её могу понять. Ленка и до рождения дочки вполне себе «созрела» как женщина, а после рождения ей и вовсе стало постоянно нужно мужика. А я — то на работе допоздна торчу, то в командировках неделями пропадаю. Вот, видимо, и «сорвалась», встретившись со школьной любовью. Так что общежитием, Николай Иванович, меня не напугаешь: и до получения женой квартиры в нём пожить успел, и после развода обитаю…

Тут встречный поезд где-то застучал на стыках, и мы приступили к обмену координатами. Пусть мои рабочие телефоны вряд ли останутся актуальными даже всего через неделю после возвращения, но вдруг кто-нибудь из коллег согласится передать информацию для меня.

Да, после прохождения встречного дал гудок и электровоз эшелона с бронетехникой, и, махнув рукой Смирнову, стоящему на площадке единственного пассажирского вагона в составе, я двинулся покупать билеты домой.

В Миассе же всё случилось, как я и предполагал: шеф предложил мне уволиться по собственному желанию «за провал сделки». Ясное дело, никакой премии я не получил, да ещё и потраченные командировочные пришлось «выгрызать» из бухгалтерии. Их вообще не хотели выдавать, пока не дойдёт тот самый пятый, последний из заказанных в Звёздном вагонов с пиломатериалами, но телеграмма, пришедшая из Иркутской области, подтверждала, что груз отправлен получателю, и девочки-бухгалтера сдались. А я отправился искать новую работу.

Таких, как я, предлагающих руки и голову «фирмам», оказалось немало: городские промышленные предприятия «загибались» от безденежья и массово сокращали работников. При этом очень много где зарплату задерживали на несколько месяцев. На автозаводе зарплату выплачивали купонами, получившими имя собственное по имени директора Юрия Горожанинова, «юриками». На Миассэлектроаппарате подобные купоны называли по фамилии директора — «басики». И обменять эти купоны на «живые» деньги можно было только за полцены или даже за треть. НПО Электромеханики стремительно «съёживалось», ликвидируя целые цеха. На ракетном КБ имени Макеева и Машзаводе сокращение было куда более «скромным», всего процентов десять от численности работающих, но на работу никого не принимали. Так что выбор у работодателей-коммерсантов был богатейший, а предлагаемые зарплаты смешными.

В общем, побегав по отделам кадров и знакомым «предпринимателям», я пришёл к выводу, что, устроившись куда-нибудь, с голода я не помру, но и не разбогатею. Так что, пожалуй, придётся мне сменить Миасс с его 170 тысячами населения на втрое (с лишним) меньший Чебаркуль. Если, конечно, получится воспользоваться «протекцией» майора Смирнова.

6

Интродукция 2

Джон Смит, июнь 1926 года

Да, меня некоторые знают именно под этим широко распространённым в Британии именем, хотя оно для меня чужое: в принадлежащем мне особняке, если бы вы имели возможность в него попасть, вы бы увидели портреты моих весьма знаменитых предков, начиная с XVI века. И их родство с виднейшими аристократическими родами — отнюдь не главное достоинство моего семейства. Главное — то, что я отношусь уже к третьему поколению тех, кто старается не афишировать свою деятельность на службе Короне, так что в справочниках «Кто есть кто» вы не найдёте не только этого моего имени, но и настоящего.

Да, ни я, ни мой отец, который сейчас постепенно передаёт мне дела, не занимаем никаких официальных государственных постов. Тем не менее, наше влияние на британскую и даже мировую политику очень высоко, поскольку мы консультируем ряд таких людей, которые руководят политикой Империи, вне зависимости от того, какая партия возглавляет кабинет министров. Консультируем и исполняем их некоторые конфиденциальные поручения. Тех людей, что не исполняют, а именно определяют британские интересы, вне зависимости от того, кто живёт в здании по адресу Лондон, Даунинг-стрит, 10.

Мировая война, в целом, закончилась именно так, как хотели эти люди: Британия отныне доминирует в мировой политике, четыре империи, которые могли бы тем или иным способом бросить вызов Британии, повержены в прах, низведены до уровня рядовых региональных держав и либо расчленены, как Австро-Венгрия, османы и Россия, либо уничтожаются репарациями как Германия. Репарациями и внутренними распрями, ведь именно бурление политической жизни в Германии, наряду с наложенными на неё Версальским договором обязательствами, не дают и не дадут ей восстановить её мощнейшую промышленность. Турция лишилась своего главного ресурса — огромного населения, а гражданская война в России отбросила в развитии некогда могучую промышленную державу на десятки лет назад.

Бывшая Австро-Венгрия и бывшая Османская империи расчленены и из-за этого никогда не смогут вернуть могущества. Немцы искусственно вгоняются в нищету. Россия тоже была расчленена, а её население вымирало от голода. Но в этой стране нашлась политическая сила, которая сумела не только захватить монопольную власть, но и восстановить страну почти в прежних границах. Пусть там до сих пор экономика находится в руинах, но эта власть, очень жёсткая, тоталитарная, едва она сумела доказать право на существование, стала предпринимать шаги по восстановлению промышленности и сельского хозяйства. И если видеть чуть дальше собственного носа, то можно понять, что агрессивные по свое сущности большевики со временем могут добиться существенных успехов. Главное же — они даже не скрывают своих претензий на распространение влияния на другие страны, придерживаясь концепции «мировой революции» и распевая песню «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней».

Конечно, последнее утверждение смехотворно: армия «красных» малочисленна, плохо вооружена и безобразно обучена. Но бесконечная по протяжённости границ и гигантская по человеческому ресурсу Советская Россия действительно может угрожать мелким лимитрофам, либо некогда входившим в Российскую империю, либо граничившим с ней. Даже, в случае войны, просто завалив их пушечным мясом. А если учесть целеустремлённость большевиков, то они способны и армию увеличить, и к её оснащению подойти серьёзно. Поэтому, на случай усиления России, Британия должна иметь в Европе противовес для неё. Желательно — вблизи российских границ.

Как показал опыт войн между всеми этими мелкими обломками европейских империй, пока с этим прекрасно справлялись и сами лимитрофы. Но не зря же генеральные штабы всего мира занимаются разработкой планов боевых действий на все возможные и невозможные ситуации. Вот и вариант резкого усиления Советской России рассматривался нами, консультантами лиц, определяющих мировую политику, в качестве невозможного. Просто потому, что до сих пор не было никаких предпосылок к тому, что эта бывшая империя начнёт возрождаться всерьёз. Рассматривался, присматривались варианты возможных противовесов ей.

Наиболее вероятным кажется нам Польша, отвечающая большинству предъявляемых такому «противовесу» требований. Во-первых, достаточно большая территория и население. Во-вторых, наличие общих границ с Советской Россией. В-третьих, достаточно крупная армия. В-четвёртых, агрессивные политические силы, негативно настроенные к России. В-пятых, достаточно мощная для лимитрофов промышленность. В-шестых, удалённость от Западной Европы, что не позволит ей претендовать на европейское доминирование. В-седьмых, стремление развивать отношения с победителями в Великой войне — Англией и Францией.

Как резервный вариант рассматривалась и Германия, которую со временем можно будет «простить» и позволить ей развиваться. При условии, конечно, что её возглавит решительный человек, дружественно настроенный к Великобритании и крайне негативно — к коммунистам и русским в целом. И в среде мягкотелых германских политиков нам удалось высмотреть такого, несостоявшегося австрийского живописца, ещё до войны перебравшегося в Германию, а после войны возглавившего маргинальную, хотя и весьма агрессивную националистическую партию, быстро набирающую симпатии немцев. Его понемногу и начали готовить к роли будущего германского лидера.

Но Адольф Гитлер, насмотревшись на главаря итальянских фашистов Бенито Муссолини, поспешил в стремлении возглавить государство и сорвался. Устроил путч в германской земле Бавария и случайно погиб в ходе его подавления.

Германские власти жёстко подавили путчистов: партия Гитлера была запрещена, уцелевшие при расстреле их шествия лидеры партии арестованы и осуждены на длительное тюремное заключение. Но это выступление стало поводом для некоторого смягчения санкций в отношении Германии: ей позволили провести денежную реформу, которая остановила инфляцию. Других лидеров, подходящих нам настолько же, как Гитлер, в Германии не нашлось, и этот вариант, напомню, изначально рассматривавшийся в качестве резервного, был заморожен.

Сигналом к тому, что пора начинать заниматься «Польским проектом» более серьёзно, стало отстранение от руководства Красной Армией Льва Троцкого, немало сделавшего для того, чтобы вооружённые силы Советской России оставались незначительными по численности и неспособными вести войну с европейскими армиями. Этого ставленника американо-британских деловых кругов постепенно выдавливали с занимаемых им постов и лишали влияния, замещая людьми Иосифа Сталина, проявившего себя как дальновидный политик, работающий на дальнюю перспективу.

«Противовес России» на тот момент представлял собой рыхлое в политическом плане образование, раздираемое внутренними сварами и пребывающее в состоянии перманентного кризиса из-за частой смены правительств. Превратить его в реальную силу, способную противостоять большевикам, можно было только поставив во главе Польши сильно лидера, который жёсткими действиями оздоровил бы не только политическую, но и экономическую ситуацию в стране. И такой лидер у поляков был.

Речь идёт о маршале Юзефе Пилсудском, несколько лет назад отошедшем от политике, но продолжающем оказывать на неё мощное влияние.

Свой разговор с Пилсудским, высокомерным человеком в генеральском мундире, с зачёсанными назад волосами, пышными усами и густыми бровями, я начал с вопроса:

— Господин Пилсудский, как вы относитесь к России?

Тот усмехнулся, поскольку прекрасно понимал, что на переговоры с ним прислали не кого попало, а человека, досконально изучившего его биографию. И прекрасно знающего весь его послужной список дел, направленных на уничтожение Российской империи.

— Ещё в 1918 году я говорил: моя мечта — дойти до Москвы и на Кремлёвской стене написать: «Говорить по-русски запрещается». Жаль, с нынешними польским правителями эта мечта превратилась в неосуществимую.

— Ну, почему же? — возразил я.

А в мае того же, 1925 года в Варшаве уже гремели уличные бои, по результатам которых Пилсудский встал во главе государства, чтобы при помощи британских капиталов реализовать свою концепцию «Междуморья» — крупного конфедеративного государства от Балтики до Черного и Адриатического морей. О том, что это «наш» человек, свидетельствовали благожелательные статьи в британских газетах, появившиеся после переворота.

«Манчестер Гардиан» писала: «Пилсудский расчистил путь для установления в Польше режима подлинной демократии, хотя и действовал недемократическими способами». «Дейли Телеграф», известная связями с Форин Офис, утверждала: «Поддержка Пилсудского широкими слоями польского населения поможет ему в проведении земельной реформы и оздоровлении экономики». А «Таймс» предупреждала: «Сопротивление новому правительству не может принести ничего хорошего… Пилсудский является тем человеком, который сумеет вывести свою страну из настоящего тяжёлого положения». Британские дипломаты открыто настаивали на необходимости установления дружественных отношений с Польшей и сетовали: «Мы должны занять благосклонную позицию по отношению к новой Польше, к которой мы так несправедливо относились с 1919 по 1923 г., занимая пронемецкую, прочешскую, пророссийскую и даже пролитовскую, но не пропольскую сторону».

А лучшего сигнала о том, что план запущен, быть и не может.

Фрагмент 4

7

Дмитрий Новиков, февраль 1994 года

Протекция протекцией, а убить на «кадровиков» пришлось целый день. В основном — на заполнение огромной, сотни вопросов, анкеты, в которой присутствовали вопросы, совершенно не относящиеся ни к предстоящей работе, ни к объёму знаний или трудовому опыту. Зато требовалось буквально досконально поведать об отношении к тем или иным этапам существования Советского Союза, воспоминаниям детства и представлениям о будущем России. Вплоть до отношения к фантастическим книгам, в которых герои перемещаются во времени.

Ну, о том, что в различных «ведущих компаниях», перехвативших моду заниматься подобной хернёй у «забугорников», практикуется заваливать тестируемых совершенно не относящимися к делу вопросами для того, чтобы выявить какие-то «скрытые мысли», я уже слышал. А это — как раз филиал московской компании, так что подобному подходу не стоит удивляться. Поэтому психовал молча, но анкету заполнял. И с кадровиками, по «ухваткам» больше напоминающими «конторских», чем специалистов по собственно кадрам, разговаривал без внешнего проявления этих психов. Эти, правда, больше расспрашивали о семейном положении, о том, с ремонтом какой техники доводилось сталкиваться помимо возни с «рогатыми». В смысле — троллейбусами. Даже когда просто помогая в ремонте друзьям или «шабаша».

Особо подробно интересовались родственниками: кто, где и кем работает, какие у меня с ними отношения, как они отнесутся к тому, что мне придётся отправиться в длительную командировку.

Как отнесутся? Да, скорее всего, пофигистски. Дед почти четыре года назад умер от рака, бабушка после этого совсем сдала и тихо доживает у одного из дядюшек. У тех своих забот с детьми и уже появляющимися внуками хватает. Да и я, женившись на «образованной» (у них-то у всех с трудом законченная восьмилетка), сильно отдалился от них. Ни на собственные проблемы к ним жаловаться не бегаю, ни их сочувствия не принимаю. И них своя жизнь, у меня — своя.

Как бы долго эта эпопея ни длилась, а закончилась. Закончилась тем, что дал я подписку о неразглашении того, что вольно или невольно узнАю, выполняя задания руководство компании, пребывая на территории военного полигона и в жилом городке танковой дивизии. Немножко странная подписка: сочетающая в себе и действительно военные тайны (полигон, военный городок), и служебную информацию (делишки компании).

В общем, оформили все необходимые документы и, как настаивал бывший взводный, «приписали» меня к его группе, которая моталась по базам хранения военной техники и отбирала то, что следует доставить в Чебаркуль. По всей России-матушке моталась, заглядывая и в «ближнее зарубежье». Например, в Харьков, где с танкоремонтного завода забирали три десятка Т-62, из которых только 10% (надеюсь, сами сможете посчитать, сколько это) были «убитыми в хлам», а остальные, несмотря на облезлую краску, имели свежеперебранные двигатели, новенькие гусеницы и опорные катки и полные комплекты штатной приборной начинки и ЗИПов.

Нет, даже не думайте, что я воспользовался этой поездкой, чтобы повидаться с «бывшей». Дочку увидеть, конечно, хотелось, но не бегать же по городу, разыскивая по памяти сначала квартиру родителей Алёнки, а потом, выпросив у них её новый адрес, и её жилище. Тем более, знать меня бывшая супруга не хотела, видимо, чувствуя свою и вину и не желая вспоминать о дурном поступке: я-то ей ничего плохого не сделал.

Кстати, Смирнов вообще рассказал, что это соотношение — 10% ни на что не годных и 90% «хоть сейчас в бой» — требуется выдерживать всегда, если нет особого указания начальства. Что, в общем-то, наводило на мысли о том, что московская «фирма» собирает на Чебаркульском полигоне весь это «хлам» отнюдь не для утилизации. Скорее всего, будет торговать этой техникой. Но меня это не касается. Я — человек маленький, мне приказали съездить, получить, сопроводить до точки назначения, я всё выполнил, и могу несколько дней отдохнуть в снятой «фирмой» двухкомнатной квартире в ДОСе (аббревиатура от слов «дома офицерского состава») чебаркульского гарнизона.

Квартира, естественно, арендована не для меня одного, а на пять человек таких же, как я, «технических специалистов». И практически никогда мы все впятером в ней не собираемся, поскольку то «связист», то «автомобилист», «то артиллерист», то «зенитчик», то я в отъезде. А после возвращения кого-нибудь из нас из очередной командировки на расчищенных от снега стоянках для техники прирастает количество хранящихся машин, орудий или установок. Уже к Новому Году, по моим прикидкам, только танков скопилось не меньше четырёх сотен, а число разнообразных автомобилей явно превысило полторы тысячи: Зил-157, Зил-130, Зил-131, «газоны» от совсем уже подзабытых Газ-63 и Газ-61 до новый Газ-3307 с «квадратной мордой». Всевозможные «мазы», «кразы», «камазы» и «уралы», «уазики» и даже неизвестно где «выкопанные» Газ-69. Примерно пятая часть грузовиков — цистерны-топливозаправщики, включая огромные аэродромные. И технику продолжали и продолжали подвозить.

В артсистемах, особенно снятых с вооружения, я ни в зуб ногой, поэтому ничего говорить не буду. Поразило только то, что, наряду с «Градами» и собранными на базе Газ-66 установками БМ-14, под тентами можно различить… Барабанный бой! Смонтированные на шасси Зил-157 «Катюши»! Ну, и ещё какие-то древние системы залпового огня.

В дальнем конце полигона, расположенном ближе к железнодорожной станции Бишкиль, складируют в быстро возведённых ангарах ящики с боеприпасами. Какими именно — понятия не имею. Но, судя по тому, что я видел, проезжая с эшелонами мимо, привозят их целыми эшелонами. Как проговорился сосед-«артиллерист», часть даже далеко везти не приходится, поскольку, считай, рядышком два артиллерийских арсенала — возле Карабаша и под Юрюзанью.

Для «связи» — свои ангары, уже ближе к авто-бронетехнике. Внутри, как я понимаю, оборудование в ящиках, а снаружи — аппаратные, смонтированные в кунгах. Там же и всевозможные локаторы с их аппаратными на мобильных шасси.

Кстати, «бригада Смирнова» лишь единожды доставляла Т-62. Основная масса техники, которую мы тащим, это всё те же Т-55 и не очень-то от них отличающиеся более редкие Т-54. Но к февралю довелось везти с Дальнего востока совсем уж раритетный груз — откопанные на базе хранения танки Т-44 и самоходки СУ-85. А к следующему рейсу танкоремонтники обещали подготовить ИСУ-122 и ИСУ-152.

Почему именно такая номенклатура, я совершенно не понимаю. Ну, ладно, москвичи под маркой «утилизации» старой боевой техники явно собираются приторговывать ею где-нибудь в недоразвитых странах. Но ведь там тоже далеко не дураки живут, и куда охотнее купили бы более совершенные боевые машины. Те же самые Т-72 и Т-80, которых, как я видел на тех же базах хранения, просто видимо-невидимо. Точно также ржавеют на открытых площадках и, ни шатко, ни валко, перебираются в ремонтных мастерских. В чём «фикус-пикус», как выражается один из наших юмористов?

День Советской Армии мы отмечали своеобразно: на недельных военных сборах. Тут вообще на полигоне крутится самая настоящая карусель из призванных на эти сборы. Танкисты, артиллеристы, мотопехота на бронетранспортёрах и БМП. Ну, и прочие вспомогательные подразделения. Настрелялись, наездились по занесённым снегом полям вволю. Правда, всю эту неделю мы не катались каждое утречко на автобусе из ДОСа на полигон, а, как все, жили в палаточном городке на берегу озера Мисяш. Зимой. И обедали стоя под навесом у грубо сколоченных столов, держа в руках алюминиевую ложку, примерзающую к пальцам. В общем, вкусили всех тягот и лишений армейской жизни, от которой большинство призванных на сборы успели отвыкнуть: возраст-то призванного народа от двадцати пяти до сорока лет.

А по итогам сборов я получил новое воинское звание. Не старший сержант, как мне полагалось (на дембель уходил с тремя лычками на погонах), а цельный младший лейтенант. Как объяснили, с учётом моего незаконченного высшего образования. С одной стороны, хорошо, а с другой — теперь чаще будут на подобные сборы дёргать, и вместо должности обыкновенного наводчика будут натаскивать на командира экипажа.

8

Интродукция 3

Джон Смит, июнь 1938 года

Пилсудский отлично понял поставленные перед ним задачи и начал восстанавливать порядок в стране жёсткой рукой, объявив политику «санации», «оздоровления» политической и экономической жизни в Польше. Методами, весьма далёкими от демократических: часть его политических оппонентов отправилась в тюрьму, часть была вынуждена уехать за границу, опасаясь разделить участь первых. А в 1927 году на страну полился золотой дождь, вызванный тем, что русский вождь Сталин не только в целом восстановил экономку России, но и окончательно отстранил Троцкого, на которого мы делали ставку в вопросе недопущения укрепления России и русской армии. Дошло ведь до того, что русские провозгласили программу военного кораблестроения и начали разработку новых артиллерийских систем и даже танков. Пусть и скопированных с французских «Рено» конца Великой войны, но ведь это только начало. У них появились и первые истребители собственной разработки, и это всё вместе настораживало: Россия начала возрождаться.

В течение последующих трёх лет экономика Польши начала развиваться неплохими темпами, но тут грянула Великая Депрессия и, по сути дела, на три года задержала подъём этой страны. Тем не менее, даже в это время Пилсудский целеустремлённо продвигал свой старый проект «Междуморья» — конгломерата «молодых» государств, враждебных Советской России, под польским руководством. Пусть к началу 1930-х этот проект ещё не дал результатов, но пан Юзеф действовал по принципу «вода камень точит».

Ему приходилось действовать осторожно: поляки очень боялись усиления Германии, которая тоже начала постепенно «оживать» после заключения Локарнских соглашений. Особенно — в свете концепции рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга о необходимости нового раздела Польши. Но, не имея внешней денежной подпитки, Германия тяжелее перенесла последствия разразившегося всемирного кризиса. Доходило до того, что немецкие дети играли пачками ничем не обеспеченных денег, как кубиками.

В этих условиях там резко усилилось влияние националистов и коммунистов. Но поскольку после кровавых столкновений в Мюнхене в 1923 году крайние националисты, именующие себя национал-социалистами, были вне закона, всё больше и больше симпатий брали коммунисты, подпитываемые Коминтерном. А их обычный приём, забастовки, отнюдь не способствовал улучшению тяжёлой экономической ситуации. Дошло до того, что президент Гинденбург и социал-демократический канцлер Герман Мюллер были вынуждены ввести военное положение, и начать аресты коммунистов. Дошло до открытых боёв между полицией и коммунистическими боевиками, к которым присоединилась и часть социал-демократов, в промышленных, «пролетарских» регионах.

И Франция с Бельгией вновь были вынуждены ввести войска в Рур и Рейнскую демилитаризованную зону, выведенные оттуда после переговоров в Локарно. Но это привело к обратному эффекту: силы протестующих, лишь выросли за счёт представителей других партий, а французам пришлось применять тяжёлую артиллерию, чтобы выбивать мятежников с территории заводов и фабрик. Многие заводы и фабрики были частично разрушены и прекратили выпуск продукции.

Создалась просто парадоксальная ситуация: социал-демократический канцлер поддержал оккупацию «ради наведения порядка», а лидер этой партии Отто Вельс заключил союз с коммунистами в деле борьбы с вторгшимися иностранными войсками. Так что правительству пришлось уйти в отставку, а новый канцлер, назначенный до проведения выборов, представлял парламентское меньшинство, а не большинство. Полиция и армия погрязли в столкновениях с протестующими, по своему накалу приближающихся к полноценной гражданской войне. Тем более, в Германию потянулись «левые» со всего мира, вступавшие в «боевые отряды», борющиеся с «французским империализмом». В том числе — из Франции.

На этом фоне Пилсудский, лично возглавивший правительство и заручившийся поддержкой Лиги Наций, в начале лета 1930 года «для защиты этнических поляков» ввёл войска и полностью занял Силезию. Спешно проведённый на оккупированной территории референдум стал поводом для присоединения к Польше уже всего региона, а не только его восточной части, как десятилетие назад. Данным шагом ему удалось резко снизить антиправительственные настроения, вызванные падением производства из-за Всемирного кризиса.

Этими выступлениями, подавленными лишь к середине 1931 года, и оккупацией Силезии, Рейнской области и Рура Германия была очень сильно ослаблена, и выходила из кризиса мучительно долго. По сути, она разделилась на три части в поддержке тех или иных политических сил: запад и юг поддерживали христианских демократов, центр и север — «левый союз», а в Восточной Пруссии и вообще на Востоке, куда поляки высылали немецкое население из Силезии, резко усилились националисты. Кутерьма со сменой канцлеров завершилась тем, что беспартийный глава правительства Франц фон Паппен ввёл на всей территории страны военное положение и на время его действия запретил деятельность всех, без исключения, партий.

Стабилизации политической ситуации это помогло. Но падение промышленного производства, составившее около 60% и безработица, достигавшая 45%, привели к массовому выезду немцев за границу. В период с 1929 по 1933 год Германию покинуло почти восемь миллионов человек. Из них почти половина выехала в США, около трёх миллионов — в Советскую Россию, предоставлявшую немецким рабочим неплохие условия на строящихся промышленных предприятиях, а крестьянам — в советских «колхозах» и «совхозах». Остальные немецкие эмигранты выбрали другие страны, включая Латинскую Америку.

Польша тоже пережила эмигрантский бум, но из неё ехали, преимущественно, ещё не высланные немцы (направления миграции те же) и евреи (ехали преимущественно в США и Палестину), которых польские националисты тоже старались выжить со своих земель. Только даже эта утрата трудоспособного населения не повлияла на то, что в первой половине 1930-х годов назвали «польским экономическим чудом» — колоссальный рывок экономики Польши на фоне падения во время Великой Депрессии. Она довольно быстро достигла докризисного уровня и продолжила стремительно расти. Только мы-то в Лондоне хорошо знаем причину этого «чуда» — британские и американские деньги, вложенные в уже действующие польские предприятия, а также построенные заново в расчёте на польскую дешёвую рабочую силку заводы, фабрики, судостроительные верфи.

Помимо немцев, польскому преследованию также подвергались белорусы (в меньшей степени) и западные украинцы, использующие террористические методы борьбы за свою независимость от Польши. Но политика «пацификации» в отношении украинцев, проводимая жёсткими методами, вплоть до массовых расстрелов, сожжения украинских деревень, помещения в концентрационные лагеря и расселения в отдалённые районы Польши, принесла результаты, и к моменту, когда Юзеф Пилсудский умер от рака (в мае 1935 года) протесты удалось подавить.

Это печальное событие вызвало беспокойство за судьбу нашего Проекта у людей, на которых я работаю, и мне пришлось ехать в Краков. Официально — в составе официальной делегации, направленной на траурные мероприятия. Не официально — для встречи с преемниками маршала, перед смертью частично посвящёнными Пилсудским в суть Проекта.

И Игнаций Мосцицкий, занимающий президентский пост и после принятия новой конституции пользующийся практически диктаторскими полномочиями, и генерал Эдвард Рыдз-Смиглы, генеральный инспектор вооружённых сил, начали действовать даже решительнее покойного маршала. Уже в сентябре того же, 1935 года, польские войска после инициированного Польшей военного переворота в Литве оккупировали эту страну, представив дело как добровольное объединение «исторических земель Речи Посполитой», средневекового государства, созданного в результате аналогичного объединения.

Сделать это было несложно, поскольку на тот момент Польша имела крупнейшую в Европе армию, насчитывавшую более миллиона солдат, из которых две трети служили в сухопутных войсках. 36 пехотных дивизий, 10 кавалерийских бригад, 2 моторизованные бригады и 15 отдельных пехотных бригад, 4000 полевых орудий и минометов, 1800 противотанковых и 2000 зенитных пушек. На основе приобретённой у Великобритании лицензий выпускались танки «Виккерс» и самолёты. Шли активные работы над разработкой собственных бронированных и летающих машин, испытанных в ходе вспыхнувшей Гражданской войны в Испании.

Следующий год стал годом присоединения к Польше Чехословакии с её мощной военной промышленностью. Почти мирного присоединения, поскольку предложение о создании общего федеративного государства, выдвинутое Мосцицким и «подкреплённое» польскими войсками, стянутыми к польско-чехословацкой границе по приказу маршала Рыдз-Смиглы, несколько противоречило тому, что до этого обсуждалось дипломатами двух стран. И чехословаки, в принципе и в отдалённой перспективе, были готовы на конфедерацию.

Начавшаяся, было, мобилизация чехословацкой армии грозила полномасштабной войной. К тому же, Советская Россия, имевшая с этой страной пакт о взаимной помощи на случай внешней агрессии, сделала предложение о готовности вмешаться в конфликт на чехословацкой стороне. И тут пришлось задействовать «тяжёлую дипломатическую артиллерию»: Великобритания и Франция напомнили Москве о существовании подобного пакта между ними и Польшей. А на Прагу оказано мощнейшее давление, в результате которого правительство объявило о согласии на объединение на новых польских условиях.

Почему присоединение было почти мирным? Из-за бунта, поднятого этническими немцами, живущими на территории Судетской области: они опасались того, что с ними поступят также, как и с немцами Силезии. Но Эдвард Бенеш не только направил на подавление мятежа чехословацкие войска, но и пригласил для участия в карательной экспедиции поляков, так что его подавление произошло очень быстро.

Будучи теперь единым государством с Польшей, Чехословакия избежала отторжения от неё ряда территорий, на которые претендовали поляки (Тешинская область) и венгры. При этом венгерские территориальные претензии предлагалось удовлетворить за счёт вступления этого королевства в конфедерацию с названием Междуморье, идею о создании которой высказал ещё много лет назад Пилсудский.

А в нынешнем, 1938 году, пришла пора ликвидации германского анклава в Восточной Пруссии. И хотя война только начинается, уже можно твёрдо сказать, что поляки своего добьются: и мы, и французы всё это время строго следили за тем, чтобы германская армия, согласно условий Версальского мира, не превышала численности 100 тысяч человек, не имела тяжёлого вооружения, танков, боевой авиации и сильного военно-морского флота.

Фрагмент 5

9

Владимир Михайлович Бабушкин, март 1994 года

То памятное совещание двух главных «заговорщиков», на котором Иван Степанович Туманян меня просто ошарашил, мы проводили не в офисе Акционерного Общества «А-Бэ-Цэ», не у него или у меня на квартире, и даже не в его лаборатории. Я всё-таки практически всю действительную военную службу трудился в «конторе глубокого бурения», как называли наше ведомство острословы. Хоть и попал в него уже после расстрела Лаврентия Павловича, но «натаскивали» меня, зелёного лейтенанта, те люди, которых воспитал именно он. А дослужившись до полковника, прекрасно понимаю, что, даже несмотря на все недавние слияния-разделения, сокращения, переименования и реорганизации, на площади Дзержинского всё равно есть кому «бдеть», чтобы мы какого-нибудь «ай-ай-ая» не устроили. На рыбалке проводили, сидя в резиновой лодочке посреди Истринского водохранилища.

— Дела такие, Владимир Михайлович: попав в 1939 год, не узнаешь ты тот мир, который помнишь по третьему классу школы. Не тот он, совсем не тот.

— Что, Советского Союза не существует? Или заговор Тухачевского удался?

— Да нет, Владимир Михайлович. С этим-то всё более или менее соответствует нашей истории. Европейский политический расклад такой, что, как молодёжь выражается, «закачаешься».

А потом начал выкладывать факты, которые удалось узнать, «загнав» нашего лазутчика в прошлое. И мне действительно захотелось «закачаться» от доклада человека, под видом учёного-отпускника пожившего в Челябинске пару недель, и всё это время читавшего газеты и, по мере возможностей, слушавшего радио. Причём, не только советское, но и иностранные радиостанции.

— Что делать будем? — закончил «выступление» Туманян. — Нет, я от идеи сбежать в то время не отказываюсь. И сбежать именно не с пустыми руками. Только ведь, понимаешь, мы-то с тобой и Георгий Сергеевич Павлов рассчитывали на то, что к 1941 году подготовиться к отражению нападения германских фашистов. А тут — не немцы с их мощью, а какие-то поляки, у которых спеси куда больше, чем умения воевать и толковой техники.

Ну, по поводу неумения воевать Иван Степанович несколько погорячился. Судя по тому, что он рассказал, опыта паны постепенно набираются. Пусть не в таких масштабах, как гитлеровцы, но набираются. И в Испании их «добровольцев» на стороне Франко воевало никак не меньше трёх дивизий, не считая лётчиков. И, как уже позже выяснилось, за Восточную Пруссию с немецкими войсками и ополченцами они неплохую «рубку» устроили: им ведь не только пруссаков покорять пришлось, но и вести полноценные приграничные сражения по всей своей западной границе. Только задачи перед ними покорить всю Германию не стояло, вот они вглубь страны не лезли, ограничились Восточной Пруссией да Восточной Померанией до Щецина включительно. В общем, примерно по тем границам с ГДР, которые им по итогам Второй Мировой войны установили.

Конечно, карательные операции, в которых поляки не стеснялись использовать регулярную армию, дают достаточно специфический боевой опыт, но дают. А им этим пришлось заниматься и на аннексированных германских территориях, и в чехословацких Судетах, и на Западной Украине, где гоняли по лесам бандеровцев.

По поводу техники Иван Степанович тоже не прав. Это в известной нам с ним истории главным типом польской бронетехники были пулемётные танкетки да немногочисленные лёгкие танки собственной разработки. Что сейчас творится в этой сфере, нам пока неизвестно, но промышленность, в которую немалые деньги вкачали англичане и американцы, вполне позволяет развивать как танкостроение, так и авиастроение. Плюс Чехословакия, ставшая частью федерации с названием Речь Посполитая. Немцы, вон, на момент начала Великой Отечественной совершенно не брезговали чешскими танками. Если мне пенсионерская память не изменяет, треть «поголовья» немецких танковых клиньев составляли именно они, ни в чём, кроме подвижности, не уступавшие советским БТ и явно превосходящие Т-26.

Кто-то скажет «моральный дух не тот, что у нацистов»? Это те, кто ничего не знает о настроениях в польском обществе до начала Второй Мировой войны даже в нашей истории. Националюги и фашистюги — ничуть не меньшие, чем гитлеровцы. Разница лишь в том, что немцы были помешаны на ненависти к евреям и презрении ко всем прочим «не-арийцам». Эти евреев более или менее терпели (хотя, как только случай с приходом немцев представился, принялись их громить и резать так же азартно), а боялись и до кишечных колик ненавидели немцев и, в первую очередь, русских. Теперь же, как я понял из чтения отчётов «засланца» (уже после рыбалки, разумеется), немцев презирают, а русских ненавидят пуще прежнего.

Мне даже пришлось провести пару дней в Ленинской библиотеке, чтобы разобраться в том, что значит идеология «прометеизма», при помощи которой Речь Посполитая движется к свой давней мечте построения «Польши от моря до моря». Или, как это формулировал Пилсудский, «конфедеративного государства Междуморье». Оказалось, это весьма стройная концепция, с одной стороны, расчленения России раскачиванием ситуации на национальных окраинах, а с другой — объединения всех антирусских государств общей целью. Цель эта, ни много, ни мало, а уничтожение России. Причём, вне зависимости от того, какой в ней общественный строй. Просто уничтожение, и всё.

Даже в нашей истории на развитие этой идеологии работали научно-исследовательские центры в Париже, Варшаве и Вильно. А что теперь происходит, когда Польша стала куда больше по размерам и куда более агрессивной по сути? И скоро ещё прирастёт, поскольку под давлением Великобритании и Франции Венгрия, Югославия и Румыния склоняются к созданию такой конфедерации. Даже уже референдумы, на которых этот вопрос будет решаться, на первую половину 1939 года в них назначены. Болгария пока сопротивляется, но её подталкивают к этому провокации турок на границе с Турецкой Республикой. Ведь Варшава, работая с болгарами, напирает на то, что вхождение в Междуморье гарантирует военную помощь со стороны всех остальных членов конфедерации.

Лично мне совершенно понятно, кто стоит и за всей этой идеей, и за давлением на Болгарию. Ведь не было, не было никаких особых проблем со стороны турок, и вдруг они появились. Я же хорошо помню, что накануне Второй Мировой войны Турция заключила договор о военной помощи с теми же Францией и Англией. А потом практически всю войну лавировала между англичанами и немцами, которые давили на Инёню, чтобы тот вступил в Мировую бойню на их стороне. И, в отличие от физика Туманяна хорошо знаю о том, что от нападения Англии и Франции на советское Закавказье нас спасло только наступление нацистов в Западной Европе. Даже бомбардировщики для авианалётов на Баку и Батуми были подготовлены и стояли на иранских аэродромах.

В общем, Польша Польшей, а дело Советскому Союзу в истории «другого» мира придётся иметь не только с ней. И даже не столько с ней. Так что наша помощь, которую мы пока концентрируем на Чебаркульском полигоне могла бы оказаться излишней, если бы речь шла о драке исключительно с панами «нашего исторического образца», но как бы её не оказалось маловато, когда в «изменённом» мире в драку влезут «лимонники» с «лягушатниками».

Кстати, эта концентрация техники не осталась незамеченной моими бывшими коллегами. «Сигнальчики на самый верх» пошли. Но пока от этих «сигнальчиков» удаётся отбояриваться тем, что специально завозимая откровенная рухлядь регулярно взрывается, распиливается не металлолом и вывозится на металлургические заводы Челябинской области. Ну, и Боря Уманский в нужный момент «подмазывает», кого надо, чтобы этот стук пропускали мимо ушей. А уж то, что мы профинансировали сборы резервистов, прошедшие именно на той технике, на которой большинство из них будет «работать» после ухода в прошлое, и вовсе нам зачлось как офигенно патриотическое благое дело. Но всё-таки пора, пора уже переходить к реализации задуманного ещё бывшим управляющим делами ЦК КПСС Павловым.

10

Лейтенант госбезопасности Воскобойников, 23 апреля 1939 года

Завтра — воскресенье, можно будет хоть немного побыть с семьёй. Точнее, уже сегодня, поскольку со службы я, как всегда, пришёл почти к полуночи. И пока ужинал, маленькая стрелка ходиков на стене уже сдвинулись за цифру 12. Дети, ясное дело, уже спят, так что, хлебая супчик (щей бы вместо него, так свежая капуста появится только осенью), выслушал «доклад» супруги об их проказах, устроенных за день. Мальчишки, вот и ищут себе приключений, то «саблями» рубятся, то кораблики из щепок в лужах пускают, а Полине потом их портки от грязи отстирывать. Где-то читал, что в далёкой Америке продаётся «электрическая прачка», которая сама вещи стирает — надо в неё только воды налить да мыло постругать. Да только где та Америка, а где райцентр Чебаркуль, знаменитый только тем, что рядом с ним находятся военные лагеря Троицко-Магнитогорского полка 85-й стрелковой дивизии. А полигон используют для учебных артиллерийских стрельб подразделения не только 85-й дивизии, но и всего Уральского военного округа.

Район, прямо скажем, непростой. Казачий район, на территории которого ещё в середине 1920-х казачки «шалили». Да и сейчас, бывает, косо на Советскую Власть поглядывают. Из всей промышленности — только запланированное строительство Новозлатоустовского завода, который ещё неизвестно, когда начнёт работать: постановление-то о его строительстве только-только принято, землемеры всего лишь площадку под него размечают. А под боком два санатория, за отдыхающими которых тоже приходится присматривать. Вот и приходится то с населением работать, чтобы к полигону не совались, то бесконечно колесить по грязным весенним дорожкам между сёлами да деревнями казачьих мест, то, как сегодня (уже вчера!), обеспечивать порядок на митинге в честь дня рождения Владимира Ильича Ленина.

Только засыпать начал, млея от тепла прижавшейся ко мне супруги, как кто-то в ворота колотится. Полина уже приученная к таким ночным визитам, пока я натягивал галифе и портянки мотал, набросила на плечи ватную телогрейку-фуфайку выскочила в сени. Помнит, кто её муж, сколько у него недоброжелателей, свет не зажигает. И, не открывая двери на крыльцо, кричит в темноту.

— Кто там?

С улицы незнакомый голос:

— Капитан Егоров из военного городка. Товарища Воскобойникова срочно просят прибыть в штаб полка.

Жена только вздохнула, когда я, уже одетый по форме, поцеловал её в лоб перед выходом на улицу.

Пока шёл к воротам, различил, что где-то неподалёку «бомочет» двигатель автомобиля: у военных с транспортом куда лучше, чем у чекистов, которым приходится летом на бричке, а зимой на санях по району передвигаться.

Странно как-то этот капитан одет. У меня даже рука к кобуре с наганом дёрнулась. Да не успел: руки тут же скрутили ещё двое, одетые вообще несуразно, но так, что в темноте их и не различишь. А «Наган» один уже прячет себе в карман. Грехов за собой я не помню, чтобы меня вот так, среди ночи, явились «брать». Наверное, ошибка какая-то. Главное — в дом не ломятся, жену с детишками не перепугают.

— Спокойно, Иван Васильевич! Никто вам зла не желает, но оружие ваше пока у нас побудет, чтобы вы глупостей не наделали. Пройдёмте в машину.

Ох, какая странная машина! Ни на одну из виденных мной не похожа. И не только советских, но и зарубежных. Не только наяву, но и на фотографиях в журналах. Тот, что назвался «капитаном» (ни петличек на его одежде, всё же явно военной, ни, тем более, «шпалы» на них нет и в помине) Егоровым сел впереди, рядом с водителем, а двое других, зажав меня с двух сторон в кабине машины с брезентовым верхом, на заднее сиденье. Зажглись ослепительно ярким светом фары, и машина, рыкнув двигателем, рванула вперёд. Действительно в сторону железнодорожного переезда, за которым и находится военный городок.

— Печку прибавь. Прохладно как-то — мимоходом бросил водителю «капитан», и тот пошевелил какими-то рычажками на передней панели с таким количеством подсвечиваемых приборов и переключателей, которого я отродясь в автомобилях не видывал.

Печка??? В машине??? Да такие, разве что, только у машин, на которых ездят члены правительства, есть.

Вот только военный городок объехали стороной, рванув прямиком по дороге, ведущей в сторону деревни Непряхино, перед которой и находится полигон. Потом свернули с дороги, и прямо по целине, по ещё задержавшимся с зимы сугробам, уже примятым колёсами, видимо, этой самой машины, попёрли вглубь полигона.

В свете фар показалось место, где след автомобильных шин обрывается. Не доехали до этого места метров десять и остановились.

— Всё, ждём, когда проход откроют, — скомандовал старший, цепляя на голову наушники от железной коробки, установленной на кронштейне перед ним.

Радиоприёмник, что ли?

Водитель двигателя не глушил, только погасил фары, и, скорее всего, именно от работающего мотора в кабину шло приятное тепло.

Я молчал, не зная, чего ждать от незнакомцев, они тоже ни слова не промолвили. Сидели, практически не шевелясь. Только водитель, вынув откуда-то сигарету и вопросительно глянув на «капитана», приоткрыл форточку и чиркнул спичкой, прикуривая.

— А мне-то покурить можно? — подал голос я, «пленный».

— Немного потерпите, товарищ лейтенант госбезопасности. В такой маленькой машине смолить «в два ствола» — это уже для нас, некурящих, перебор. Чуть позже накуритесь.

«Товарищ», а не «гражданин». И по званию, а не по фамилии. Это уже обнадёживает!

Ждать пришлось около получаса, пока впереди, как раз там, где обрываются следы шин, появилось едва заметное голубоватое свечение. И Егоров забормотал в коробочку, которую поднёс ко рту.

— Слон на связи. Мы готовы к переходу. Объект с нами.

Так это, значит, не радиоприёмник, а радиостанция! Настолько небольшая, что её совершенно спокойно можно в одной руке за ручку нести.

Что-то выслушав в ответ, «капитан» кивнул водителю, и тот плавно двинул автомобиль вперёд, к этому пятну голубоватого свечения. А потом я едва не ослеп от яркого света, ещё и отражающегося от лежащего повсюду снега.

Когда глаза у всех немного привыкли к свету, разглядел группу спешащих к автомобилю людей. Да и вообще вся небольшая расчищенная от снега площадка была окружена солдатами, держащими в руках незнакомое оружие. И первое, что бросилось в глаза в их форме после того, как мы все по приказу Егорова вышли из машины, были погоны! Не царского или белогвардейского образца, но всё равно погоны, ассоциирующиеся с врагами Советской Власти.

Пока пытался понять, куда это я угодил, как можно дать отпор захватившим меня в плен врагам, к автомобилю приблизилась группа офицеров во главе с человеком в каракулевой папахе и шинели, на плечах которого были тёмно-синие погоны с двумя лазоревыми просветами и тремя крупными звёздами.

— Полковник Комитета государственной безопасности СССР в запасе Бабушкин, — козырнул этот «золотопогонник», которому, на вид, немногим за шестьдесят. — Я правильно понимаю, что имею честь разговаривать с лейтенантом госбезопасности Воскобойниковым?

— Плохо реквизит подобрали и роли выучили, господа хорошие, — криво усмехнулся я, глядя на эту комедию. — Погоны у вас подполковничьи, а называетесь полковником, что-то про СССР лепечете, а в Советском Союзе ни погон нет, ни какого-то Комитета государственной безопасности.

— В 1939 году, откуда вас временно доставили сюда, действительно, ни того, ни другого не было. Погоны были введены в качестве элемента обмундирования только в 1943 году, а Комитет госбезопасности учреждён ещё одиннадцать лет спустя. И погоны полковника, в отличие от царских времён, с того самого 1943 года выглядят не как чистое, без звёздочек, золотое поле с двумя просветами, а именно с тремя звёздочками и двумя просветами. И, в зависимости от принадлежности к роду войск или виду службы, с полями и просветами разных цветов. Вот, ознакомьтесь с моим удостоверением и, будьте добры, предъявите после этого своё.

У меня голова кругом пошла, когда я рассмотрел удостоверение, в котором датой выдачи значилось лето 1982 года. Действительно полковник, действительно Бабушкин, действительно фотография человека с теми самыми погонами, только лет на десять моложе. И герб СССР на печати в наличии, и эта аббревиатура в отпечатанном типографским способом бланке удостоверения.

— Вы, товарищ Воскобойников, не в апреле 1939 года, а в марте 1994 года. Как работает то, что вас сюда доставило, я вам объяснить не смогу, это даже для меня слишком сложные научные понятия, так что примите это как должное. А чтобы вы убедились в том, что это не какой-нибудь глупый розыгрыш, мы сейчас с вами прокатимся по кое-каким местам хорошо знакомого вам Чебаркульского полигона. Заодно и познакомитесь с тем, о чём нам предстоит дальнейший разговор с вами.

Спустя три часа я, окончательно ошарашенный, стоял всё перед тем же автомобилем, на котором меня доставили в будущее, сжимая в руке плотный пакет с бумагами, вручённый мне полковником Бабушкиным.

— Я не знаю, как вы обеспечите то, чтобы наше предложение попало лично в руки товарищу Берии. Отошлёте фельдъегерем в Москву по каналам Управления госбезопасности или лично доставите на площадь Дзержинского в Москве. Я бы советовал второй вариант. Но к девяти ноль-ноль 11 мая Лаврентий Павлович должен оказаться на том самом месте, где вас переправили в будущее. Ребята, которые вас отвезут домой, пометят его красными флажками. В письме товарищу Берии написано, что не стоит организовывать нам «торжественную встречу» с привлечением войск Троицкого-Магнитогорского полка, но и вы, когда вас будут расспрашивать, не забудьте напомнить об этом. Мы вам не враги, а друзья, хоть наша нынешняя власть и опаскудилась. Потому и друзья, что хотим не участвовать в этом паскудстве, а предотвратить наступление паскудных времён.

Фрагмент 6

11

Лаврентий Павлович Берия, 29 апреля 1939 года

Коба, как всегда в минуты глубоких размышлений, молча вышагивал по кабинету, время от времени поднося погасшую трубку ко рту, но, отвлёкшись на очередной поворот мыслей, снова опуская руку с ней.

— А что ты сам думаешь обо всём этом? — наконец, показал он чубуком в сторону кипы бумаги и фотографий, лежащих на столе.

— Мои эксперты тщательно проверили как снимки, так и письмо, напечатанное не на пишущей машинке, а каким-то из неизвестных нам видов типографской печати. Следов фотомонтажа на фотографиях очень высокого качества, сделанных на фотобумаге неизвестного нам типа, не обнаружено. Состав типографской краски, которым отпечатано письмо, нам неизвестен, бумага, на которой оно отпечатано, нашими специалистами ранее не встречалась. Да вы и сам, товарищ Сталин, видите, насколько она хорошо отбеленная и плотная. По белизне даже превосходит ту, что используется для книг с качественными художественными иллюстрациями. Содержание текста… К сожалению, его проанализировать не получилось: я просто не нашёл, кому из привлечённых специалистов можно доверить столь важную информацию. Полный текст письма известен только нам двоим.

— А этот… лейтенант Воскобойников?

— Он не вскрывал пакет, полученный от полковника Бабушкина, но пересказанное им содержание разговора с Бабушкиным в общем целом совпадает с содержанием письма.

— То есть, контрреволюционный переворот, устроенный самими же руководителями партии и государства, — после очередной задумчивой паузы пробормотал секретарь ЦК. — Если, конечно, верить одному-единственному письму одного-единственного человека, пусть и утверждающего, что он выражает мнения большой группы единомышленников.

— Есть ещё показания Воскобойникова, который успел кое-что услышать от солдат, охранявших технику, которую ему показывали.

— Ты думаешь, если они готовились заранее, они не могли распределить роли и реплики?

Да, товарищ Сталин любит театр и в театральном искусстве разбирается прекрасно. В отличие от меня, которому никак не удаётся вырваться на какую-нибудь постановку: в Москве я меньше года, и всё это время был загружен делами в Наркомате.

— Ты их в чём-то подозреваешь Коба?

— Самое простое, что может прийти на ум, это сведение счётов. Обвинить партийных руководителей чёрт знает в чём и нашими руками не допустить их к власти. Захват какой-то территории и провозглашение её «независимой»? Да, с учётом того, что я видел на фотографиях и прочёл в показаниях твоего лейтенанта, им это не составит труда. И никакой стрелковый полк, рядом с которым они вылезут из другого времени, им не помеха: его просто намотают на гусеницы танков. И перережут одну из важнейших железнодорожных магистралей. Представляешь, какой эффект это будет иметь у империалистов? Но они не сделали этого, хотя имели возможность сделать. Почему? — вслух рассуждал Сталин. — И просят разрешения у нас перейти сюда, в своё прошлое. Не вторглись, поставив нас перед фактом, а просят разрешения.

— Может быть, если их намерения искренни, то просто не хотят кровопролития?

Пожалуй, это самое очевидное. Ведь я же прекрасно знаю, как должны действовать красные командиры, обнаружив неподалёку от места их дислокации неизвестных вооружённых людей и неизвестную боевую технику: уничтожить агрессора любой ценой. Не получится у Троицко-Магнитогорского полка, задействуют всю 85-ю стрелковую дивизию и даже все войска Уральского военного округа. Со временем, конечно, выяснятся намерения «агрессоров», но сколько людей до этого погибнет, можно только предполагать.

— Если их намерения искренни. А если нет?

После разоблачения заговора Тухачевского Коба стал особенно недоверчив к военным. И идущие сейчас в войсках увольнения командирского состава, в ходе которых армия избавляется не только от достигших пенсионного возраста, негодных к службе по состоянию здоровья, запятнавших честь преступлениями и недостойным красного командира поведением, но и скрытых врагов, тому подтверждение. Врагов, на которых имеются соответствующие материалы, конечно, немного, не больше 15% от общей численности увольняемых, но сам факт чистки показателен.

— Как пишет этот Бабушкин, правительство России 1994 года не просто строит капитализм, а полностью и во всём подчиняется указанием американских «друзей». Даже та техника, которую они собрали якобы для передачи нам, собрана лишь благодаря тому, что американцы потребовали её уничтожения. А предатели в правительстве охотно согласились это сделать. И если бы оно, это правительство, преследовало в отношении нас какие-либо… нехорошие планы, то не стало бы возиться с какой-то непонятной группой лиц непонятного статуса, а направило бы регулярные войска. Ведь там, в этом самом Чебаркульском гарнизоне, у них расквартирована целая танковая дивизия.

— То есть, ты Лаврентий, веришь в некую группу частных лиц, которая решила скрыть от властей передачу боевой техники неизвестно кому?

— Бабушкин пишет, что они получили контракт на уничтожение всего этого. А как они его уничтожат, никого в правительстве не касается. Главное — чтобы «американские друзья» зафиксировали, что этого оружия и техники больше не существует.

— «Бабушкин пишет», — передразнил Коба. — А кто такой этот Бабушкин?

— Мои люди уже разыскали семью этого школьника…

— Вот именно, что школьника, который пока ещё даже не предполагает, как сложится его жизнь. Он пишет такое, что в голове не укладывается. Например, то, что на нас в июне 1941 года напала Германия, и её войска дошли до Москвы, Сталинграда и Кавказа. Германия, половина территории которой ныне оккупировано Польшей и Францией, а на второй половине население пребывает в нищете. Напала после того, как захватила Австрию, Чехословакию, Польшу, Югославию, Норвегию, Грецию, Данию, Голландию, Бельгию и разгромила Францию, оккупировав две трети её территории. Ты выяснял, кто такой этот Адольф Гитлер, которого он упоминает в связи с этим?

— Да, товарищ Сталин, — пришлось мне перейти на официальное обращение, видя, что глава партии сердится. — Неудачливый венский живописец, перед Империалистической войной перебравшийся в Германскую империю и с началом войны вступивший в германскую армию. Неплохо воевал на Западном фронте, был ранен, дослужился до ефрейтора. После войны вступил в малочисленную крайне националистическую партию неких Карла Харрера и Антон Дрекслера, вскоре переименованную в Национал-социалистическую партию Германии, которую он возглавил. В 1923 году устроил бунт в Мюнхене, известный как «Пивной путч» и в ходе его подавления погиб. По отзывам людей, видевших и слышавших его выступления, обладал прекрасными ораторскими способностями. Многие считают, что именно благодаря его эксцентричным выступлениям, партия быстро набирала популярность, пока не была запрещена после того самого путча. Люто ненавидел евреев и был помешен на чистоте «арийской крови», считая именно немцев прямыми потомками древних ариев.

— Погиб при подавлении путча… А как ты считаешь, если бы не погиб, то мог бы он со временем стать действительно популярным политиком?

Сложный вопрос. Но если верить тому, что написали подчинённые…

— Пожалуй, смог бы. Позиция его партии очень точно отражала настроения германских обывателей: унижение, которому подверглась Германия по итогам Версальского мира, незаслуженное, репарации и прочие ограничения чрезмерно суровы, в создавшемся бедственном положении немецкого народа виноваты внешние и внутренние враги — британцы, французы и евреи-финансисты и капиталисты, наживающиеся на народных страданиях.

— Значит, смог бы… Что ж, будем считать, что отправной точкой несовпадения истории нашего мира и мира этих людей из будущего могла стать смерть этого венского живописца. Но выяснять, правду ли они говорят, предстоит именно тебе, Лаврентий.

Да я, в общем-то, и не сомневался, поскольку именно мне этот самый полковник Бабушкин назначил встречу на окраине военного полигона близ этого самого села Чебаркуль, о котором я никогда не слышал до появления в моей приёмной лейтенанта Воскобойникова. Проявившего просто беспримерную наглость и напористость, требуя встречи с мной. И если уж сумел добиться этого, то сможет добиться и многого другого.

12

Старший лейтенант госбезопасности Воскобойников, 11 мая 1939 года

Даже не спрашивайте, как мне удалось прорваться на приём к народному комиссару внутренних дел! Такое исполнял, что самого оторопь взяла, когда появилась возможность вспомнить это. А появилась она только на третьи сутки, когда сотрудники центрального аппарата Наркомата дали мне возможность поспать вволю. А до этого — вопросы, вопросы, вопросы. Бесконечные вопросы, время от времени повторяющиеся в той или иной интерпретации. В основном, конечно, вполне доброжелательно относились, но была и пара «накатов» с криком и обвинениями в том, что я завербованный польской «Дефензивой» провокатор. Ну, это тоже понятно, я даже название такого приёма следствия знаю: «добрый и злой следователи». Кстати, обычно этот приём неплохо работает!

Поселили в какой-то квартире под охраной, дали возможность отмыться, побриться, бельишко постирать. А то я после поезда да трёх суток в камере… гм… пованивать уже начал, да и щетина красного командира вовсе не красит. Потом вместе с комиссаром государственной безопасности 1-го ранга товарищем Берией в Кремль отвезли, в приёмную самого товарища Сталина!

Правда, в кабинет нашего Вождя я так и не попал, всё время, пока товарищ Берия там находился, так на стульчике и просидел.

Оставшиеся дни до вылета в Челябинск тоже в той же квартире прожил. А накануне отлёта принесли мне приказ о присвоении очередного звания, старший лейтенант госбезопасности, и удостоверение инспектора Инспекторской группы при Первом заместителе наркома внутренних дел. Ну, и два комплекта петлиц, на гимнастёрку и на шинель, с уже приколотыми к ним положенными по уставу «шпалами».

Об одном только сожалею: толком Москву посмотреть не успел. Сначала в здание Наркомата с поезда торопился, а потом столицу только из окна автомобиля и видел. Ну, и в окошко самолёта, взлетавшего с Центрального аэродрома.

Когда в Чебаркуль приехали, выпросил разрешение забежать домой: Полина-то беспокоится. Уехал срочно в Москву, и ни слуха от меня, ни духа. Товарищ Берия, с которым мы от Челябинска в одном купе литерного вагона ехали, разрешил даже переночевать дома. Главное, чтобы к шести ноль-ноль был, как штык, готов выехать в гарнизон, где в расположении полка народный комиссар и сопровождающие его командиры и заночевали.

Газ-А из штаба полка за мной действительно пришёл в шесть утра. И ехал он по сельским улочкам, уже просохшим за время моего отсутствия, куда медленнее, чем армейский вездеход людей из будущего. Надо привыкать: как мне пояснил вчера по дороге из Челябинска товарищ народный комиссар, мой служебный кабинет теперь будет именно в гарнизоне, поскольку я теперь не начальник районного управления госбезопасности, а личный представитель наркома по связи с теми, с кем он сегодня встретится. И если не будет хватать полномочий инспектора Группы уполномоченных при его первом заместителе, то имею право обращаться непосредственно к нему. Вот как высоко взлетел ты, Ваня Воскобойников!

В гарнизоне из-за прибытия столь высокого гостя, как я понял, очень большой переполох случился. Всё подкрашено, всё подбелено, дорожки свежим песочком подсыпаны, техника по линеечке стоит. Невыспавшиеся, но шальные, готовые бежать, куда понадобится, командиры нервно курят. И пока товарищ Берия, тоже, похоже, до полуночи совещавшийся с командованием полка, не приказал собирать тех, кто ему сегодня понадобится, я тоже отошёл в курилку.

Мужики, с многими из которых я знаком, тут же принялись поздравлять меня с новым званием. За что ещё одну «шпалу» получил, не расспрашивают, но раз я, а не новый начальник районного отдела, присланный Челябинском во время моего отсутствия в селе, здесь, значит, к «какому-то особому событию» имею отношение. Узнаете, ребята. Скоро узнаете, что это за особое событие, если ради него кандидат в члены Политбюро и народный комиссар приехал в наше село. Товарищ Берия упомянул вчера, что гарнизон и полигон теперь объявят особой закрытой зоной со строгим пропускным режимом. А вас ждёт очень интересная служба.

Нарком выехал на место всё на том же Газ-А в сопровождении «полуторки» со всего лишь десятком чекистов, прилетевших с нами из Москвы. Хотя посты красноармейцев по дороге на полигон нам попадались. Я показывал дорогу, сидя в кабине Газ-АА. В том месте, где обрывалась колея, действительно были воткнуты в землю два маленьких красных флажка.

Машины оставили метрах в пятидесяти позади, а бойцы из охраны товарища Берии принялись осматривать местность на предмет отсутствия засады. Всё, как я и предполагал, поглядев на старую траву, из-под которой едва-едва начала пробиваться свежая, зелёная, действительно было чисто. Но, говоря об этом старшему из охранников, настаивать не стал: люди лучше меня разбираются в том, куда следует смотреть и что замечать.

И вот, когда стрелки на моих «котлах» (когда нередко общаешься с уголовным элементом, поневоле от них словечек нахватаешься) встали под прямым углом — короткая на девятку, а длинная на двенадцать — возле окончания следа шин задрожал воздух. Светло, никакого сияния в солнечном свете не видно было, как в прошлый раз, только это слегка колышущееся, как над раскалённой железной крышей, марево.

Ещё раз порадовался тому, какие у меня хорошие часы: за сутки убегают вперёд не больше, чем на минуту. И на этот раз не подвели!

С минуту прошло, и из этого самого марева выползла громадная восьмиколёсная машина с башенкой наверху, из которой торчит ствол крупнокалиберного пулемёта с раструбом на конце, как у «дегтярёва пехотного». Представьте себе картинку: прямо из воздуха, из пустого пространства, выползает этакое стальное чудовище с намалёванными на нижней плите зубилообразного «носа» и бортах крупными красными звёздами. Мы с товарищем Берией стояли чуть в сторонке, и нам было хорошо видно, что за той частью бронемашины, что появляется, ничего нет: только трава, кусты, да ещё не распустившиеся берёзки.

Отъехала в сторону, совершив при этом полный оборот башни, и замерла, демонстративно отвернув пулемёт от нас. А следом, через несколько секунд после того, как она встала, тем же макаром, выполз выкрашенный в такую же зелёную краску похожий на батон автобус с гнутыми передними стёклами, затемнёнными окошками на крыше и сетками на «щеках». Автобус тоже остановился, его двери сложились, как меха у гармошки, и на землю спустился невысокий, коренастый полковник Бабушкин, одетый в форму майора госбезопасности. В сопровождении ещё двоих, в форме майора артиллерии и пехотного майора. В НАШЕЙ форме.

Заметив нас двоих, Бабушкин приблизился и взял под козырёк:

— Товарищ народный комиссар внутренних дел, полковник Бабушкин прибыл для переговоров с вами.

Товарищ Берия был в гражданской одежде, поэтому лишь кивнул.

— Полковник? А почему в форме майора ГБ?

— Пришлось переодеться в форму вашего времени, товарищ Берия, чтобы не смущать ваших подчинённых. А то в прошлый раз лей… старший лейтенант госбезопасности Воскобойников очень разнервничался, увидев на мне погоны. К тому же, моё последнее воинское звание полковника госбезопасности соответствует нынешнему званию майора госбезопасности.

Да, заметил он «лишнюю» «шпалу» в моих петлицах.

Он представил сопровождающих его майоров, а нарком — своего помощника. Ну, а меня Бабушкин уже знал.

— Где предложите продолжить разговор, товарищ комиссар госбезопасности 1-го ранга? Можем ради этого проехать в расположение Троицко-Магнитогорского полка, провести его вот в этом автобусе прямо здесь или в нашей конторе там, в будущем.

Товарищ Берия на пару секунд задумался, после чего спросил:

— Сколько времени вы намереваетесь затратить на эти переговоры?

Бабушкин глянул на блестящие квадратные часы, на которых, как я успел разглядеть в прошлый раз, время отображается не стрелками, а цифрами часов и минут.

— Если с осмотром боевой техники…

— Да, хотелось бы взглянуть.

— Тогда, мне кажется, в четыре часа уложимся. А если с обедом, то к двум часам дня вашего времени вернётесь.

— Кононов, слышал? Моего возвращения раньше двух часов дня не жди.

— Мальцев! — рявкнул полковник, и из открывшегося перед башней справа люка высунулась верхняя часть тела бойца, одетого не в танкистскую, а в пехотную форму. — В следующий раз проход откроется около четырнадцати часов по здешнему времени. Или… э-э-э… Около шестнадцати сорока нашего. Так что бУками в своей коробке не сидите, наводите мосты с товарищами чекистами: вам с ними теперь часто общаться придётся. Только пальбой внимание к себе не привлекать и на открытую местность не выезжать! Знаю я вас: начнёте хвастаться, какое крутое оружие, как здорово палить из него!

— Так у вас не только год и календарный день от нашего отличается, но и время? — удивился народный комиссар.

— Так точно, — кивнул Бабушкин и неопределённо покрутил в воздухе кистью руки. — Какие-то научные константы так сложились, что вы отстаёте от нас на четыре часа и сорок с хвостиком минут.

И тут отстаём! Хотя нет, у нас календарь немного впереди движется: вон, у броневика и автобуса на колёсах явно весенняя грязь, да и когда я ТАМ бывал, у них ещё снег лежал, который у нас почти растаял.

Фрагмент 7

13

Иван Степанович Туманян, 17 апреля 1994 года

Самолично пожать руку «самому страшному палачу всех времён и народов», как его величают наши либералы и начитавшиеся помоев в «Огоньке» обыватели, это, если использовать выражение современной молодёжи, «круто»! И самое главное — совершенно неясно, с чего вся «перестроечная» публика так взъелась именно на Берию. Ведь именно он прекратил те самые репрессии 1937 года, которые ему приписывают. Безосновательно приписывают, поскольку наркомом внутренних дел Берия стал только в декабре 1938, заменив на этом посту Николая Ивановича Ежова, как раз и «разгулявшегося» в 1937 году. А, кажется, до августа 1938 года вообще работал в Грузии на партийных должностях.

Не просто прекратил, а строжайшим образом запретил использование избиений в процессе следствия. Ну, да, к каждому следователю контролёра не приставишь, и какое-то время эта практика продолжалась. Но как раз тех, кто использовал недозволенные методы, Лаврентий Павлович и преследовал в аппарате НКВД. Или все эти либералы — как раз и есть потомки тех, кому он «на хвост наступил», ликвидируя беззакония? Или полицаев и предателей, выявляемых и наказываемых чекистами во время войны?

Обвиняют в массовых репрессиях, но совершенно игнорируют просто колоссальный вклад этого человека в создании ракетно-ядерного щита нашей Родины. Впрочем, наша Родина — это не их родина. Их родина та, которой они распродают созданное как раз усилиями того же самого Берии и миллионов трудящихся. За океаном их родина!

Явился нарком внутренних дел к нам в гражданском платье и кепочке. То ли из-за того, что там, в тридцать девятом году, уже май месяц и тепло, то ли по причине того, что, как я по детству помню, мужчинам не принято ходить с непокрытой головой. Ничуть не похож на себя с парадных портретов последних лет жизни: щуплый ещё, молодой. Но уже лысоватый и в хорошо узнаваемом пенсне.

В наш лабораторный корпус его привезли прямо «с той стороны» на штабном полноприводном «пазике», выкрашенном, как вся армейская техника, в зелёный цвет. Привезли для знакомства с людьми, которые и будут руководить работами по переброске техники в прошлое. Ну, и для небольшого «вводного инструктажа» о том, с чем «палачу» предстоит столкнуться на стоянках этой самой техники.

Мне со своей аппаратурой, на которую, ничего не понимая, Берия тоже взглянул, до того часа, как он соберётся назад, делать нечего, так что и я увязался за прочими «экскурсантами». А то, знаете ли, даже как-то стыдно: столько времени тут, на полигоне, провёл, а какие именно подарки мы подготовили Союзу Советских Социалистических Республик, так до сих пор и не видел.

— На хранилище боеприпасов, которые мы будем перебрасывать, смотреть не обязательно, — махнул рукой Владимир Михайлович Бабушкин. — Снаряды есть снаряды, патроны есть патроны. Список с номенклатурой, пояснениями и количествами по каждому виду мы просто передадим вам перед отбытием. Так что давайте, наверное, начнём с наиболее понятного — танков и самоходных артиллерийских установок.

— Самоходных?

— Да, товарищ Берия. Насколько я помню, в СССР в ваше время опытные работы по установке полевых пушек на танковое и автомобильное шасси велись, но машины, по ряду причин, получились не очень удачными. Только позже, в ходе Великой Отечественной войны (вы же читали мою справу?) удалось создать ряд удачных машин.

Стоянка бронетехники весьма и весьма впечатляла. И хотя сюда, под Чебаркуль, доставлены ещё не все полторы тысячи танков, на поставку которых у нас заключены контракты, но ряды этих монстров, выставленных почти вплотную друг к другу, создают ощущение этакой стальной лавины.

— Хотя у нас имеется возможность получить танки и более поздних модификаций, но мы рассудили, что для вас подойдут наиболее старые, — продолжал исполнять роль гида Бабушкин, приодетый в форму чекиста 1930-х годов. — Это танки Т-44 с 85-мм нарезной пушкой, Т-54 и Т-55, отличающиеся между собой не принципиально, со 100-мм нарезной пушкой, и Т-62 со 115-мм гладкоствольной пушкой.

— Почему гладкоствольной? — удивился высокий гость. — Насколько мне известно, точность гладкоствольных пушек намного хуже, чем нарезных. И почему только старые модели, как вы выразились?

— Понимаете товарищ…

— Можете называть меня по имени-отчеству.

— Я понял, Лаврентий Павлович. Тогда и меня зовите Владимир Михайлович. Новейшим танкам просто ещё нет противников, их обслуживание очень сложное и требует высочайшей квалификации, а боеприпасы для них ваша промышленность не в состоянии производить. Почему пушка гладкоствольная? С увеличением толщины и прочности брони танков противника её стало возможно пробить только с использованием так называемых кумулятивных снарядов, у которых при попадании в цель броню прожигает сфокусированная струя расплавленного металла. Но если при этом снаряд вращается, то эффективность такой струи резко падает. Так что всему миру пришлось вернуться к гладкоствольным орудиям для борьбы с танками. Кстати, этих танков Т-62 с такими орудиями будет не так уж и много, всего одна рота, — указал на эти машины Бабушкин. — Также мы смогли собрать по несколько экземпляров совсем уж старых танков военного и ближайшего послевоенного времени. Это тяжёлые ИС-2, ИС-3 и Т-10.

— Просто монстры какие-то, — поразился Берия. — Орудия, кажется, 122-мм? Против кого их можно использовать?

— К концу войны, когда «Исы» появились, немцы создали технику, броня которой только этим «монстрам» и была по зубам. Ну, и для разрушения полевых укреплений противника такой калибр прекрасно работает. Основную же тяжесть войны вынесли вот эти красавцы, Т-34, разработку которых сейчас у вас вот-вот начнёт в Харькове конструктор Кошкин. Это, правда, более поздняя модель, с 85-мм а не 76-мм пушкой, как у него. И с частично исправленными просчётами, которые он допустил при проектировании. Мы предоставим документацию, в которой будет указано, что нужно будет сделать, чтобы машина получилась сразу без критических недостатков, стоивших жизни многим танкистам.

Если бы кто-то из либералов слышал этот разговор и видел кивок «палача всех времён и народов», наверняка решил бы, что дни Михаила Ильича Кошкина сочтены…

— И заканчивая знакомство с танками, представляю плавающий лёгкий танк ПТ-76. Цифры — калибр орудия. Бронирование машины слабое, но там, где требуется поддержать десант, она просто незаменима. Теперь давайте перейдём к самоходным артиллерийским установкам.

Вот эти четыре машины, СУ-85, СУ-100, ИСУ-122, ИСУ-152, помимо борьбы с танками, также использовались для уничтожения укреплений противника. Их «потомки», самоходные артиллерийские установки «Гвоздика» и «Акация», уже просто самоходные плавающие легко бронированные гаубицы.

— А эти танки почему стоят отдельно? — удивился Лаврентий Павлович, когда мы переехали (далековато пешком топать, вот и воспользовались всё тем же автобусом).

— Это не танки, хотя по представлениям вашего времени данная техника вполне соответствует параметрам танков. Это боевая машина пехоты. Специально предназначенная для доставки пехотного отделения к полю боя машина, также способная поддерживать пехоту в бою огнём 73-мм пушки и пулемёта. Бронирование примерно соответствует броне известного вам лёгкого танка Т-26, но БМП имеет возможность не только плавать, но и вести огонь на плаву, а солдаты, находящиеся внутри неё, стрелять на ходу через специальные лючки. Не из винтовки Мосина, конечно, — улыбнулся полковник. — А из таких автоматов, которые вы видели у часовых, охраняющих технику. Нет, нет. Не сейчас. Позже покажем, что это за стрелковое оружие.

Это Владимир Михайлович «подстрелил на взлёте» желание ознакомиться с «Калашниковым», возникшее у одного из персональных охранников гостя.

— Ещё два вида транспортёров пехоты — БТР-60 и БТР-70. Внешне и вооружением не сильно отличаются, но «начинка», включая двигатели, разная. Тоже перевозят пехотное отделение, тоже плавают и могут поддержать пехоту огнём. Но не пушки, а крупнокалиберного — 14,5 миллиметров — и обычного пулемётов. Крупнокалиберный патрон, кстати, тот самый, что у вас планируется использовать в разрабатываемом сейчас противотанковом ружье Рукавишникова. К сожалению, «боеприпасники» в нашей истории провозились с этим патроном почти до начала войны, и нашим красноармейцам пришлось встречать немецкие танки без этого достаточно эффективного оружия. Потом, конечно, их выпуск наладили, но в самое тяжёлое время их очень не хватало.

Во всех этих пушках, гаубицах и их калибрах, которыми сыпал Бабушкин, когда мы переехали к площадке с артиллерией, я очень быстро запутался, поэтому воспроизвести его рассказ просто не в состоянии.

14

Старший лейтенант госбезопасности Воскобойников, 17 апреля 1994 года

Срочную службу я служил в расчёте трёхдюймовой зенитной пушки Лендера, казавшейся мне тогда едва ли не чудом техники, способным забрасывать снаряд на высоту в шесть километров. Поэтому, завидев в окошко автобуса задранные вверх «хоботы» зениток, в направлении которых мы двигались, очень заинтересовался. В предыдущий раз полковник Бабушкин меня только провёз мимо этих всех оружейных парков, назвав цифры единиц техники и оружия в них, а теперь рассказывал подробно, и из его рассказа можно было почерпнуть много чего интересного.

— Сразу предупреждаю: большинство пушек и гаубиц старых моделей в своё время изрядно постреляли, но в силу заложенной конструкторами надёжности и простоты, вполне способны интенсивно «работать» ещё несколько лет. И начнём мы с «палочки-выручалочки» нашей пехоты в той самой войне, 76-мм дивизионной пушки Зис-3, способной выполнять и «работу» противотанкового орудия. Она у нас появилась, если мне не изменяет память, только на второй год войны и до сих пор встречается в войсках. Полковые орудия у нас «подросли» в калибрах и потяжелели, стали требовать мощной механической тяги, так что «полковушки» образца 1927 года так и останутся самыми массовыми пушками на протяжении всей войны. В полковой артиллерии сохранились лишь 120-мм миномёты, кстати, являющиеся лишь модернизированными версиями миномёта образца 1938 года.

122-мм гаубица М-30 уже стоит на вооружении РККА, и то, что доставим мы, можно будет сразу же направлять в войска. А вот 152-мм корпусная гаубица М-10 у вас всё ещё дорабатывается на Мотовилихинском заводе, но вот-вот начнёт выпускаться серийно. В отличие от более лёгкой гаубицы такого же калибра Д-1, которую у нас приняли на вооружение только в 1943 году. И до сих пор используют в войсках, даже несмотря на имеющиеся более новые самоходные и буксируемые орудия.

А вот, кстати, и та самая замена виденных вами гаубиц. 122-мм гаубица Д-30, считающаяся у нас полковой, и 152-мм гаубица Д-20. Оба орудия добавили в дальности стрельбы. А Д-20 заменяет и пушку-гаубицу МЛ-20.

— А это что за кольцо на стволе? — спросил товарищ Берия, указывая на срез ствола Д-30.

— В транспортировочном положении для снижения длины орудия его буксируют стволом к тягачу, цепляя за эту самую буксировочную проушину, — пояснил Бабушкин.

Хм… Оригинальное решение.

Противотанковые орудия поражали калибрами. Не 45-мм и даже всё ещё встречающая старенькая 37-мм «игрушка», а 57 миллиметров, 85 и даже 100 миллиметров! Длинноствольная громадина, как пояснил Бабушкин, разработанная на основе морского орудия. Правда, этих монстров было немного, как он сказал, «в качестве образцов на будущее».

А вот грузовики со стопкой рельсов вместо кузова очень удивили тем, что их тоже отнесли к артиллерии. Оказалось, что это установки для стрельбы 130-миллиметровыми реактивными снарядами, только-только разработанными для авиации.

— Такие установки, прозванные «Катюшами», в нашей истории приняли на вооружение буквально за день до начала войны. И залп дивизиона «Катюш» приносил противнику такой ущерб, как часовой артобстрел обычного артиллерийского полка. Многие немецкие солдаты, попавшие под этот залп, в буквальном смысле того слова, сходили с ума. Если чудом оставались живы. К счастью, на наших складах длительного хранения оказались и сами установки, правда, более поздних лет выпуска, и довольно большое количество боеприпасов к ним.

Ну, а вон те грузовики с пакетами «труб» — потомки «Катюш». Реактивные установки БМ-14, что поменьше, и «Град», что побольше. Мы, кстати, «запаслись» и буксируемым вариантом БМ-14.

Пушки пушками, а меня совершенно ошарашили миномёты совершенно чудовищных калибров: 160 мм, которых на площадке несколько десятков, и 240 мм, имевшиеся всего в четырёх экземплярах. Настолько поразили, что я даже не заметил, как мы оказались возле зениток, которые я видел ещё из автобуса.

— Из нашей истории мы хорошо помним, что на протяжении практически всей войны с немцами, длившейся, напомню, почти четыре года, Красная Армия испытывала… гм… массу неприятностей от вражеской авиации. В первую очередь — из-за катастрофической нехватки зенитной артиллерии. И не только от немецкой, но даже от японской в начавшемся там, у вас, буквально сегодня конфликте на реке Халхин-Гол близ монгольско-манчжурской границы.

Мы принялись удивлённо переглядываться.

— Прошу не беспокоиться, — успокаивающе поднял руки Бабушкин. — В ближайшие несколько дней события будут развиваться вяло, серьёзное обострение начнётся только 28 мая. И, узнав от нас о готовящихся японцами шагах, товарищи командиры частей, находящихся в Монголии, успеют предпринять необходимые меры. Мы потому и назначили сегодняшнюю дату, что знали: после получения известия о начавшемся конфликте вас будет нелегко «выдернуть» из Москвы для поездки на Урал.

Вот это коварство!

— Так вот, зная о катастрофической нехватке средств ПВО у Красной Армии, мы постарались выгрести их со складов длительного хранения как можно больше. Буквально всё, что можно было: крупнокалиберные пулемёты, пушки любых калибров, зенитные самоходные установки различных типов. Уверяю вас: пригодится всё.

И тут началось самое интересное для меня. Так что я глядел на эти ряды орудий и установок во все глаза. Немногочисленные 25-мм и 37-мм пушки на обычной четырёхколёсной повозке, двуствольные автоматы калибром 23 мм на двух колёсах, 57-мм автоматические орудия. Причём, последние уступают пушкам Лендера по высоте поражаемой цели всего километр. При этом, насколько я помню, снаряды к пушке Лендера уже были малоэффективны на высоте 4 километра. Трёхдюймовых орудий немного, но они с более длинными стволами, чем «лендеры». Два вида 85-мм пушек, причём, более нового образца, с электроприводом наводки, значительно больше, чем старых. Стамиллиметровые громадины и с дюжину совсем уж монструозных калибром 130 мм, по высоте «достающих» до двадцати километров.

Те орудия, что поновее, укомплектованы приборам управления зенитным огнём. И, как говорит Бабушкин, некими станциями орудийной наводки, позволяющими засечь самолёт противника за несколько десятков километров, а не «ломать глаза», выискивая его в синем небе, или вообще не наблюдая за облаками.

Были зенитные установки и на шасси танков. Один тип — двуствольная 57-мм, а второй — аж четрёхствольная, хотя и калибром всего 23 мм. А уж то, что она сама вычисляет скорость и дальность самолёта, после чего наводится на цель, и зенитчику остаётся только нажать на спуск, это вообще немыслимо! Пусть даже и способна бить лишь по целям, летящим на высоте до двух с половиной километров.

А вот дальше пошла техника, о которой мы, очутившиеся в будущем, вообще никакого представления не имели. Ракеты! Не просто запускаемые куда попало, а управляемые либо даже самостоятельно наводящиеся на самолёт противника. Несколько видов пусковых установок этих самых ракет. С дальностью пуска от трёх-пяти километров до тех, что способны поразить самолёт на дистанции в пятьдесят километров. И если все эти самоходные установки ближнего действия могут сами отыскать в небе цель, то «дальнобойным», как стационарным, так и передвижным, требуется целая куча дополнительной техники, определяющей параметры цели.

Но и это наши друзья из будущего учли! И даже отдельные установки, позволяющие предупредить о находящихся в небе самолётах задолго до того, как они достигнут зоны поражения средствами ПВО, подготовили.

— Если пару таких локаторов установить под Москвой, то ни один самолёт, находящийся в воздухе над Московской областью не останется незамеченным, — похвастался полковник. — А если радиофицировать каждый самолёт истребительной авиации, охраняющей небо столицы, то ни одна вражеская бомба на ту же Москву не упадёт.

Надо же! Радиофицировать каждый самолёт! Да в том же Троицко-Магнитогорском полку, насколько мне известно, не в каждом батальоне есть радиостанция. И ещё меньше, чем этих приборов, людей, которые умеют с ними обращаться. Так что, теперь ещё и каждого лётчика обучать работать с этим «чёртовым ящиком»? А когда он будет вражеские самолёты сбивать?

Фрагмент 8

15

Нарком внутренних дел СССР Берия, 11 мая 1939 года

Прав оказался полковник Бабушкин: после такой «экскурсии» без плотного обеда никак. Заодно во время пережёвывания пищи и мысли удалось привести в порядок перед началом конкретного разговора. А то, знаете ли, после всего увиденного и услышанного голова кругом пошла. В первую очередь, от того, куда эту прорву техники и прочих грузов, включая боеприпасы, размещать. Ведь того, что стянули на полигон эти самые наши доброжелатели, просто прорва! Одних патронов, снарядов, ракет, ящиков со стрелковым оружием — далеко не один десяток эшелонов наберётся. Быстросборных металлических ангаров, где это всё хранится, выстроен целый городок на самой удалённой от села части полигона.

— Откуда на всё это у вас взялись деньги? — задал я вопрос.

— С тайных зарубежных счетов распущенной нашими «демократами» партии. Да и покупалось большинство этого богатства по цене металлолома, а то и государство платило за его «утилизацию». У нас же теперь за взятку можно всего добиться, — горько усмехнулся Владимир Михайлович. — Даже авансовой оплаты за несделанную работу. Надо только знать, кому и сколько «занести».

— А вы, значит, знаете?

— Знает человек, который у нас специально для таких дел в Москве сидит.

— Не боитесь, что он за такие фокусы будет сидеть не в Москве, а, скажем, на Колыме?

— А за что? Когда мы закончим переброску, формально работа по утилизации будет выполнена, соответствующие акты подписаны, и ни один проверяющий не придерётся: техника-то перестанет существовать. Наша коммерческая компания закроется, а сам он отправится проживать «честно» заработанные проценты от сделок на каком-нибудь тёплом экзотическом острове. Да и те люди, которым он «заносит», совершенно не заинтересованы в том, чтобы их участие в нашей афере когда-нибудь всплыло.

— Но ведь то, что делаете вы, является мошенничеством и кражей народно… государственного имущества даже не в особо крупном, а… в государственном масштабе!

— Товарищ Берия, — вмешался в разговор армянин-учёный, как раз и открывший возможность проделать «дыру» между нашими мирами. — У нас сейчас промышленные гиганты, размером с четверть этого полигона, и даже целые отрасли промышленности искусственно загоняются кредитами в долговую яму и забираются у государства фактически бесплатно. Вместе со зданиями, сооружениями, оборудованием, объектами социально-бытового назначения, готовой продукцией и заделом производства. Да по сравнению с этим наши художества — детская игра в песочнице!

Если это так, то… То я сочувствую людям, которые дожили до такого позора. О том, что я бы сделал с теми, кто такое допусти и, хуже того, организовал, я даже задумываться не хочу.

Вопрос, с чего начнётся переброска всего накопленного этими жуликами (нет, жулики они для данного мира, а для нашего — просто благотворители, не претендующие ни на какую награду), получил совершенно неожиданный ответ.

— С освобождения гарнизонного дома культуры и… ещё пары крупных помещений под складирование документов.

— Каких ещё документов? — удивился я.

— Технической документации: технологические процессы, чертежи, схемы, описания, справочники, учебники для студентов, научная литература. Документации не только на боевую технику, часть которой, как, например, авиация, мы передать вам не можем, но и на станки, технологические установки, производственные линии, месторождения полезных ископаемых.

Да, я обратил внимание на то, что авиации Бабушкин с компанией нам почти не приготовил. Только два довольно крупных биплана неизвестной мне марки Ан-2, двухместный тренировочный Як-52 и пару машин, напоминающих автожиры. На вопрос «почему» он сослался на то, что почти вся авиация в их время перешла на реактивные двигатели, производить которые нынешняя советская промышленность просто не в состоянии. «Несколько наиболее простых моторов, с которых она начиналась, мы, конечно, прихватили, но с запуском их в производство вы промаетесь три-четыре года».

— Следующий шаг — строительство. Сначала ангаров для хранения боеприпасов, поскольку под открытым небом большинство их складировать нельзя. За неделю-другую, конечно, ничего не произойдёт, но не больше. Быстровозводимых ангаров, комплектующие к которым мы для начала предоставим. Потом часть наших ангаров по мере опустошения будут демонтироваться, перевозиться к вам и монтироваться заново. Параллельно с этим нужно начинать строительство жилья для наших людей. Ударное строительство, поскольку людей будет много: наши вербовщики подготовили картотеку примерно на восемнадцать тысяч человек, которые предварительно изъявили желание «уйти в прошлое». Часть, конечно, отсеется по тем или иным причинам, но мы рассчитываем, что конечная цифра будет около пятнадцати тысяч. Большинство — одиночки. Например, уволенные в запас солдаты Совет… Российской армии или люди с непростой судьбой. Но некоторая часть, особенно квалифицированные рабочие, будет с семьями. Одиночки и бывшие солдаты, конечно, и в палатках или казармах первое время перекантуются, а вот семьям жильё нужно обязательно. Пусть не отдельное, пусть в бараках, но нужно. Да и, вот увидите, после «переселения во времени» семьи начнут возникать, как грибы после дождя.

Ну, со строительством жилья, казарм и прочих объектов проблем возникнуть не должно. Военные объекты будут строить красноармейцы Троицко-Магнитогорского полка, а на возведение жилгородка можно срочно перебросить пару лагерей заключённых-лесорубов из-под совсем недалёкого Златоуста. Они даже пешком дня за три-четыре доберутся.

— Потом нужно будет построить крупное топливохранилище. Мы перевезём пустые железнодорожные цистерны, цистерны зароем в землю и заполним теми видами топлива, которые использует наша техника. С учётом того, сколько мы её перегоним, горюче-смазочных материалов нужно будет много. А ваш бензин, простите, Лаврентий Павлович, пока ещё слишком дерьмовый для многих моторов, да и не хватает его даже для армии. Хороший гнать мы вас, конечно, научим, но это будет не быстро.

Да уж! Если знать содержание докладов службы тыла о запасах топлива в войсках, то оспорить слова полковника невозможно.

— Параллельно с этим нужно будет обнести полигон колючей проволокой и организовать патрулирование периметра часовыми, чтобы исключить доступ посторонних к нашей технике. Дело даже не столько в шпионах, сколько в обычных жителях, которым «что-нибудь может пригодиться в хозяйстве». «Колючки» нужно будет очень много, но значительную часть её мы постараемся закупить за свои средства.

По тому, как принялся кивать Воскобойников, стало ясно, что и в вопросе «хозяйственности» населения человек из будущего прав.

— Ну и, понемногу, чтобы не особо привлекать внимание наших властей, будем перебрасывать людей. И гнать технику, конечно.

— За какой срок вы планируете завершить переброску всего и всех?

— Если не подведёт аппаратура, то при её работе на полную мощность в режиме «семь часов работы, час на техобслуживание», мы рассчитываем максимум на три месяца, — объявил Туманян.

Потом было обсуждение статуса людей, которые перейдут к нам из будущего. Автоматическое получение ими советского паспорта я посчитал справедливым условием. Причём, дата рождения каждого будет пересчитываться в соответствии с реальным возрастом, а место рождения в ряже случаев приводиться в соответствии с прежними названиями населённых пунктов. Или, если таких на тот момент не существовало, ближайших к ним из существовавших. Например, какой такой Комсомольск-на-Амуре или Магнитогорск в 1915 году?

Обсуждение всего этого затянулось даже дольше запланированного времени, и Туманяну пришлось отлучиться, чтобы включить свою установку и предупредить по радио экипаж бронетранспортёра, оставшийся с моими охранниками. Те оказались недоверчивыми и потребовали, чтобы я лично подтвердил это, так что пришлось объявить краткий перерыв. А в своё время я снова попал на сорок минут позже, чем мы рассчитывали.

Только этим мой рабочий день не закончился, поскольку я засел за составление шифрованного донесения для Сталина, подготовку распоряжений соответствующим сотрудникам Наркомата. А потом ещё и формулировать круг задач командному составу Троицко-Магнитогорского полка. Ну, и инструктировать старшего лейтенанта Воскобойникова, который будет всё контролировать первое время. Справится — через три-четыре месяца станет капитаном госбезопасности.

16

Дмитрий Новиков, 27 апреля 1994 года

До утра возились с разгрузкой очередного эшелона и перегонкой танков на полигон. А перед этим пришлось ещё немного подождать, пока освободят разгрузочную площадку с платформами, на которых прибыли явно снятые с хранения «колуны», Зил-157. Так что примчался на квартиру уставший, как чёрт, и там застал соседа-«артиллериста» гоняющего утренний кофеёк «Пеле», баночки из-под которого так прекрасно подходят для пепельниц.

— Слушай, а наша контора, случаем, ещё и кино не снимает? — удивил он меня вопросом.

— Понятия не имею, — пожал я плечами, подсаживаясь к столу, чтобы тоже намешать в кружку этого растворимого дерьмеца: просто побоялся уснуть, когда буду ванну принимать. — А что такое?

— Да понимаешь, возились мы вчера с ребятами на площадке с орудиями, а тут охрана засуетилась, нас чуть в сторону отодвинула. И выходят из автобуса мужики: часть одета в форму тридцатых годов. А к одному из тех, что по-гражданке, обращаются «Лаврентий Павлович» да «товарищ Берия». Я присмотрелся — а ведь действительно хорошо мужика загримировали! Вот и подумал, что у них какая-то репетиция перед съёмками.

Чем чёрт не шутит? Может, и снимают. Контора-то московская, богатая. Если столько техники зачем-то накупила, то вполне может себе позволить съёмки какого-нибудь кино профинансировать. Видимо, выбирали, какой-то реквизит для батальных сцен, а заодно и артисты «вживались в роли». У меня другого объяснения просто не нашлось.

Нашлось оно на следующий день. И не у меня, а у «безопасника», который, несмотря на то, что у меня законный выходной после командировки, «выдернул» меня для какой-то беседы.

— Данные по тебе, Новиков, мы проверили, настроения твои тоже. По всем параметрам, включая психологические, ты нам подходишь. Так что бери вот эту бумажку и подписывай перед нашим дальнейшим разговором.

Блин, опять подписка о неразглашении! Пусть и конкретно на эту беседу.

— Да я же при поступлении на работу подписывал почти такую же!

— Вот именно, что «почти». Подписывай, подписывай, Новиков!

Ну, поставил я в нужном месте автограф.

А чекист выдаёт такое, что мне ржать захотелось.

— Как ты относишься к предложению заключить контракт на переселение в другое время? Конкретно — в Советский Союз 1939 года.

— Как к бреду сумасшедшего, начитавшегося малонаучной фантастики, — ляпнул я, не раздумывая.

Собеседник мой, похоже, подобные ответы уже слышал, поскольку даже глазом не моргнул.

— Ну, а если допустить, что это не фантастика, а вполне себе реальная технология, разработанная в секретной лаборатории? И не просто разработанная, а проверенная многочисленными экспериментами, в ходе которых установлено, что через возникающий «прокол во времени» могут перемещаться как люди, так техника. Например, те самые танки Т-55, которые ты вчера перегонял на полигон.

И тут у меня сложилась мозаика. Куча техники, «хоть завтра посылай в бой», закрытый сектор со зданием, на крыше которого установлена целая куча явно не связистских антенн, «идиотские» вопросы об отношении к тем или иным политическим деятелям и историческим событиям в той многостраничной анкете, «ряженые» в старой советской форме и «товарищ Берия» на площадке артсистем… Блин, неужели не врёт чекист о том, что такое возможно?

А что, собственно, я теряю, если подпишу такой контракт? Семьи нет, жилья нет, накоплений почти нет, а те, что имеются, постоянно обесцениваются ростом цен, перспектив разбогатеть нет, с родственниками контакты едва-едва поддерживаю. Если скажу, что уезжаю в длительную загранкомандировку, то им это будет совершенно пофигу.

Минусы там, в прошлом? Ну, война начнётся через два года. Да только если вся эта гора техники для той войны и заготовлена, то… грустно будет немцам даже на её начальном этапе. Особенно — если Сталину будут известны планы фашистов. Я, конечно, воевать пойду, это даже не обсуждается! Но ведь Т-55 — это не вшивенькие Т-26 и БТ и даже не «ломкие» первые модификации Т-34 и КВ. Массовые репрессии к тому времени, насколько я помню, уже закончились. А поскольку я буду одним из уникальных по тем временам специалистов (и танкист, и ремонтник автомобилей), то и отношение ко мне будет не наплевательское. Бытовые неудобства? А в командировках, например, в том же посёлке Звёздный, с которого у меня всё и началось, этих неудобств меньше?

— Я понимаю, Новиков, что решение очень ответственное, но постарайся думать побыстрее: мне сегодня нужно ещё с множеством людей на ту же тему побеседовать.

Махнул (про себя) рукой и согласился.

— Вот и отлично. А теперь пройди в соседний кабинет для оформления контракта. И помни: до того, как ты окончательно не окажешься там, в 1939 году, о том, что ты слышал здесь и читал в соседнем кабинете, ты обсуждать с посторонними не имеешь права.

Слава богу, оставили всё в той же «бригаде Смирнова». Только теперь, после двухдневного отдыха, мы занялись расконсервацией нами же доставленных на полигон танков: проверяли уровни рабочих жидкостей, состояние прокладок и уплотнений, работу механизмов, заправляли «под пробку» топливные баки и ёмкости под дополнительный запас масла.

Всё это время за лесочек на окраине полигона сплошным потоком шли грузовики со стороны складов с боеприпасами и прочей «рассыпухой». Назад их, пустых, возвращалось чуть меньше. Везли много чего, включая какие-то металлоконструкции, железнодорожные цистерны без колёсных пар, установленные на тралы для перевозки негабаритных грузов, видел я пару автокранов и бульдозеры с экскаваторами на базе трактора «Белорус». Иногда в эту нескончаемую транспортную «змею», прерывающуюся лишь пару раз в сутки, «вписывались» автобусы, приходящие из Чебаркуля. Точнее, из ДОСа, где тоже имелось отделение нашей фирмы.

В один из вечеров упросил знакомого позвонить в Миасс дядюшке, у которого на квартире есть телефон (бабушке, живущей у него, как вдове фронтовика и работнице тыла, по закону положено). Как и предполагал, особого «хлопанья крыльями» по поводу моего «отъезда на пару лет в загранкомандировку на строительство электростанции» не наблюдалось.

Всё! Последние «хвосты», если не считать разведённой подружки в Чебаркуле, к которой я время от времени в выходные забегаю, обрублены. У той, как я понял, я тоже всего лишь «запасной вариант», поскольку без предварительного звонка из телефона-автомата мне к ней являться не велено, и забудет она меня быстро.

Это всё были «косвенные признаки», того, что и рассказ про 1939-й год, и даже наши контракты, вовсе не шутки. В том, что всё совершенно реально, я убедился, когда пришёл приказ перегнать «туда» и погрузить «там» на платформы десяток боевых машин. И не каких-нибудь, а совсем старых: «тридцатьчетвёрки», Т-44 и СУ-85. Поскольку я за рычагами СУ-85 уже сидел, на одной из машин и поехал в качестве механика-водителя.

В общем-то, ничего особенного при «пересечении границы времени» не ощутил. Так, что-то вроде лёгкого сквознячка да секундного шума в голове. Да и то — лишь потому, что прислушивался к ощущениям. Ребята, управлявшие «тридцатьчетвёрками», и того не заметили.

Пейзаж после перехода «туда» изменился несильно: ну, берёзки чуть по-другому растут. И регулировщик в красноармейской форме отчаянно машет флажком: проезжай, мол, не задерживайся, вон там встанешь, где прошедшая до этого «броня» стоит. А по соседней колее встречная техника катится и, после отмашки другого регулировщика, исчезает за едва заметным маревом.

Полуторка, хорошо узнаваемая по фотографиям военных лет и кинофильмам, повела нас на станцию Мисяш. А вот там изменений куда больше: знаю-то я её, как свои пять пальцев. И пакгаузы другие, и совершенно свежая платформа для погрузки на, пардон за тавтологию, железнодорожные платформы, и домишки вокруг станции совсем по-другому выглядят. А самое главное — никаких опор с контактными проводами для электровозов.

Покорячились, конечно, загоняя машины на платформы, но как без этого? Всё-таки одна из сложнейших операций при транспортировке бронетехники. Причём, «мою» «сушку» загонял на платформу один из двоих ребят, которые будут сопровождать эшелон, похоже, на показ большому военному и государственному руководству. Ну, а мы, «бойцы из бригады Смирнова», погрузились в кузов Газ-АА и в сопровождении сотрудника НКВД покатили назад, к месту, где соприкасается наш 1994 год и год 1939. И завершили «экскурсию» в салоне «пазика», возвращающегося пустым из гарнизона.

Фрагмент 9

17

Старший лейтенант госбезопасности Воскобойников, 25 мая 1939 года.

Если до моего спешного отъезда в Москву Полина редко видела меня дома по вечерам, то теперь и вообще успевает только посидеть со мной за столом, пока я наспех перекусываю перед сном. Всё хозяйство на ней. И мальчишки-озорники, которых нужно обстирать и тоже накормить, и огород, и корова. Пацанам восемь и десять лет, помощники из них ещё неважные, но хоть в чём-то стараются матери помочь. Когда Бурёнку напоить, когда курам зёрнышек или хлебных крошек насыпать, когда грядки прополоть. В отличие от меня, совсем погрязшего в служебных делах.

Да, немало взвалил на мои плечи забот товарищ народный комиссар! Правда, после его отъезда в Челябинск оттуда в моё распоряжение прибыли два человека — лейтенант и младший лейтенант госбезопасности, а теперь ещё трое из Москвы, из центрального аппарата УГБ в тех же званиях плюс совсем уж юный старший сержант ГБ. Да только работы столько, что не продохнуть всем нам шестерым. И с командованием Троицко-Магнитогорского полка, получившего официальный приказ от руководства Наркомата обороны «на особый период до дальнейших распоряжений исполнять указания инспектора ГБ тов. ВОСКОБОЙНИКОВА и оказывать всемерную поддержку его действиям», ежедневно совещаться. И безопасность периметра полигона, куда уже начали перегонять технику из будущего, обеспечивать. И вопросами документов людей, которые оттуда переходят, заниматься. И с руководством двух лагерей заключённых, пригнанных для строительных работ, множество вопросов решать. Они ведь хоть и осуждённые, но им и жить где-то надо, и кормить их требуется, и фронт работ определить. И с населением работать, чтобы излишнего интереса к происходящему не проявляли да языками не трепали. И отправку в Москву образцов техники и целой горы документации, которую грузовиками возили «оттуда», организовать.

С последним делом вообще сложностей масса. Возили-то её в закрытых и заклеенных по швам целлулоидной плёнкой картонных коробках с надписанным от руки содержимым: «Авиация», «Бронетехника», «Артиллерия», «Справочная литература», «Учебники» и так далее. Да только при разгрузке никто этих надписей не читал, всё валили в общие кучи да так, что в помещениях гарнизонного клуба только узенькие проходы оставались. А это всё надо рассортировать перед отправкой, чтобы в столице у получателей не было путаницы.

В общем, пришлось выделять людей и на эту работу. А поскольку коробки тяжеленные, часть из них раздавило весом лежащих сверху. И тут забота, чтобы красноармейцы, прикреплённые к присланной из будущего женщине, любопытные носы не засовывали в те бумаги, которые им и видеть-то не положено.

Ту рослую, широкую в кости двадцатипятилетнюю женщину, Инну, там же, в клубе, и поселили: тяжело пока с жильём для людей. В казарму ведь её тоже не определишь по известным причинам. Хоть она и боевая, бывшая комсомольская работница, и под горячую руку ей не каждый рискнёт попасть, но только зачем молодых парней провоцировать, а ей создавать неудобства пребыванием в помещении, где постоянно вертится сотня голодных до бабской ласки мужиков. Пусть и под внешней охраной часового, приставленного к клубу и призванного проверять документы у всех входящих в него, но всё же жилой угол ей организовали.

А командует она приданными ей солдатиками не хуже какого-нибудь старшины. Забегаю я в клуб регулярно, так что вижу, как красноармейцы пыхтят, растаскивая коробки с бумагами уже по новым кучкам. А самые толковые склеивают уже свежие коробки той самой целлулоидной лентой, на одну сторону которой нанесён клейкий слой: приложишь кусок такой плёнки к картону, и отодрать его без прилегающего слоя картона невозможно.

Мне, конечно, тоже не положено читать то, что в содержимом тех коробок написано. Но не удержался я, увидев среди вывалившихся из раздавленного ящика книжек одну, с названием «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945 гг.». Том первый, «Подготовка и развязывание войны империалистическими державами». Открыл, начал листать и… просто обалдел от того, что в ней пишется. Часа два на одном из соседних ящиков просидел, листая и жадно вчитываясь в строки.

Всё у них там, в мире из которого эта книжка попала, было иначе, чем у нас. Главным европейским агрессором у них выступала Германия во главе с каким-то Адольфом Гитлером, о котором я никогда не слышал. Пришёл он к власти в 1933 году, сразу же запретил коммунистическую партию. А потом и любые другие, кроме собственной, Национал-социалистической рабочей. Название у партии вполне себе нормальное, да только идеология такая, что никаким социализмом и не пахнет. Даже хуже итальянского фашизма: те хоть не объявляют себя единственным «расово-полноценным» народом и не требуют истреблять «расово-неполноценных». Социализм у них — тоже исключительно для немцев за счёт угнетения других народов, низведённых до состояния рабов. В первую очередь — славян.

Военной силой и хитростью этот Гитлер сначала захватил Австрию, Чехословакию, Польшу, разгромил Францию, присоединил все эти Дании, Голландии, Бельгии. Добрался до Греции и Югославии, а потом, набравшись сил, ударил и по Советскому Союзу.

Конечно, ничего бы у него не вышло, если бы его и германскую промышленность, не подкармливали деньгами британские и американские империалисты. И если бы не закрыли глаза на то, что эти самые национал-социалисты буквально с первых дней у власти не начали готовиться к войне с СССР. Ради этого империалисты даже простили немцам долги по репарациям за Империалистическую войну и отказ от военных ограничений, наложенных Версальским мирным договором.

В сравнении с нашей действительностью, всё у них было не так. Видимо, империалисты присматривались к этому самому Гитлеру очень давно и целенаправленно вели его к власти. В нашем мире у них с ним, видимо, что-то не сложилось. Что сегодня из себя представляет Германия? Полунищая страна, в которой основные промышленные районы у неё просто отобрали. Те, что на востоке — поляки. Те, что на западе — французы. И если примерно до того же самого 1933 года французы ещё просто держали в Рейнской демилитаризованной зоне и Руре оккупационные войска, позволяя немецкому населению избирать собственные местные органы власти, а немцам руководить промышленными предприятиями, то потом просто объявили: мы забираем все эти земли за долги, потому что немцы не справляются с выплатой долгов по репарациям. Отобрали вместе со всеми предприятиями, которыми теперь командуют уже французы и те американцы с англичанами, которые пожелали их выкупить.

Сколько там людей погибло, пока немцы сопротивлялись французским и польским оккупантам, а в прошлом году захватившим ещё и Восточную Пруссию с Померанией, пока делили власть между собой! Сколько с голоду померло или уехало за границу! Вон, в Автономной Республике Немцев Поволжья численность населения уже вдвое увеличилась за счёт переселенцев из Германии, а на Челябинском тракторном заводе немецкие рабочие считаются самыми квалифицированными. И не только на нём. Даже на Сталинградском тракторном, всегда «славившемся» огромным количеством брака, при их помощи удалось добиться того, что тракторы марки СТЗ стали самой желанной техникой в колхозах и совхозах. Немецкие инженеры так отладили производство на Горьковском заводе имени Молотова, что выпускаемые там «полуторки» и легковушки ГАЗ-М-1 слывут теперь самыми надёжными автомобилями.

Но и захвата Силезии, Померании и Восточной Пруссии Польше, «гиене Европы» (эту характеристику я вычитал в той самой книге), мало. Судя по газетам, там уже выдвигают совместные с французами требования к Германии о её полной оккупации, поскольку чехарда с правительствами не прекращается. Как и не прекращаются мелкие мятежи и стычки между боевыми отрядами различных партий. Требования ввода войск «для нормализации обстановки» и «борьбы с бандитизмом». Пока это требуют не правительства, а отдельные депутаты парламентов Польши и Франции, но как дальше дело развернётся, никому не известно. Как бы не случилось так, что Германия вообще исчезнет с карты мира, превратившись в какой-нибудь франко-польский протекторат или «подмандатную территорию Лиги Наций».

В общем, с трудом я оторвался от той самой книжки. Да и то потому, что у красноармейцев смена закончилась, и им нужно было идти в казарму. А Инне отправляться на ужин в солдатскую столовую и закрывать на замок на время своего отсутствия двери клуба.

18

Владимир Михайлович Бабушкин, 27 мая 1939 года

С началом «движняка» на Чебаркульском полигоне мы с Иваном Степановичем совсем перестали появляться в Москве. Ну, с ним понятно — он в своей установке погряз с головой. А на меня тут гора забот навалилась. Так что совсем мы оставили Борю Уманского без присмотра. Да только нам уже всё равно, что он там наворотит в наше отсутствие: мы вышли на последний этап реализации плана, разработанного Георгием Сергеевичем Павловым. Всё, накопленное нами на стоянках полигона, успешно «утилизируется». С ежедневным составлением актов утилизации, в которых дотошно перечисляются серийные номера «утилизированной» техники и номенклатура «уничтоженных» боеприпасов.

Нет, взрывы в дальнем углу полигона продолжают звучать: те самые 10% никуда не годного хлама для отвлечения внимания необходимо взрывать и резать на металлолом. Но основная масса заскладированного, конечно, в целости и сохранности уходит в 1939 год. И люди, согласившиеся уйти в советское прошлое, текут.

К концу апреля примчался к нам старший лейтенант госбезопасности Воскобойников, оставленный Берией для связи с нами. Лаврентий Павлович, нагруженный нами техническими описаниями имеющейся у нас техники, показал эти бумаги специалистам, и авиаконструкторы с мотористами чуть ли кипятком пИсают от желания увидеть наш Ан-2 и разобраться с его двигателем: он ведь, этот мотор, сейчас у них используется в истребителях И-16 и совершенно не славится долговечностью. В отличие от поздних модификаций двигателя, устанавливаемых на «аннушку». Так что пришлось срочно организовывать переправку нашего «авиапарка», снимать с самолётов крылья, с вертолётов винты, грузить всё, включая несколько запасных моторов, в вагоны и отправлять в Москву. Вместе с лётчиками и авиамеханиками. А заодно и мне отправляться в дальний путь: сам товарищ Сталин изъявил желание встретиться со мной.

Еду я не с пустыми руками. Помимо разобранных самолётов, в отдельный вагон загрузили кучу собранных нами материалов по авиастроению и авиационным технологиям. Эта информация сейчас особо актуальна для Страны Советов. Особенно — в свете первых неудач советской авиации в воздушных боях в районе реки Халхин-Гол. Нет, послушавшись наших советов и почитав материалы по ходу боевых действий, они группу асов во главе со Смушкевичем заранее отправили, но пока те сумеют местных лётчиков поднатаскать, время пройдёт. Да и к следующей войне надо готовиться, более современные самолёты проектировать. Если конструктора будут строго придерживаться с трудом откопанных нами чертежей и техпроцессов, а не проявлять нездоровую самодеятельность, то вполне могут очень быстро запустить в производство новые машины.

Я хоть и не специалист в авиационных вопросах рубежа 1930−40-х, но хорошо помню: некогда отличные И-16, являющиеся самыми массовыми истребителями Красного Военно-воздушного флота, к этому времени морально устарели. «Вёрткости» им, конечно, не занимать, а вот по прочим параметрам существенно уступали и немецким «Мессерам», с которыми, слава богу, в этом мире они не столкнутся, и французским с британскими самолётам. Вот, хоть убей меня, не помню, что именно в нашей реальности выпускал польский авиапром. Помню, что что-то точно производил, но никакой конкретики. И чехословаки, ныне входящие в Речь Посполитую, что-то строили. И если придётся с поляками воевать (а почитав здешних газет, я понял, что без этого не обойтись), то в воздухе наши «ишачки» и «чайки» столкнутся не только с польско-чехословацкой продукцией, но и с закупленной у Франции с Англией. Если не с выпускаемыми по их лицензии машинами.

Да, читал я где-то в мемуарах, что партию британских истребителей, присланных к нам на Север, наши лётчики оценили довольно низко, объявив, что они хуже, чем наши «Яки». Но это и была далеко не самая лучшая модель, которую нам спихнули по принципу «возьми, убоже, что мне не гоже». Лучшие же зажимали, как могли, сколько Советский Союз ни просил.

Честно говоря, я диву даюсь тому, насколько разительно отличается здешняя Польша от той, что была в 1939 году в нашем мире. И по территории, и по численности населения, и по промышленному потенциалу. А самое главное — по той наглости, с которой она ведёт себя на международной арене.

У нас это было второсортное европейское государство. Пусть и самое сильное среди всех этих лимитрофов, возникших на обломках Австро-Венгерской, Германской и Российской империй. Тем не менее, умудрявшееся вести достаточно агрессивную политику в отношении соседей и даже готовившееся к войне с СССР. Промышленность — достаточно слабенькая, но, тем не менее, способная производить, как я уже вспоминал, и самолёты, и танки. Да, пару моделей танков, не считая пулемётных танкеток, они клепали! И армию имели самую многочисленную в Европе — полтора миллиона человек. Население, если мне не изменяет память, около тридцати миллионов человек.

Здесь это уже монстр! К указанной численности населения следует добавить пятнадцать миллионов в Чехословакии, немногим меньше 3 миллионов — в Литве, чуть больше 2 миллионов в Восточной Пруссии, около 7 миллионов — Померания и Силезия. Всего набегает около шестидесяти двух миллионов! Притом, что в нашей истории собственно в Германии жило 69 миллионов, во французской метрополии 42 миллиона, а на Альбионе — менее 47 миллионов.

Совершив «аншлюс» Чехословакии и заняв Силезию, поляки получили мощнейшую промышленность, удвоившую её прежний потенциал. Надо сказать, что куда более значительный, чем в истории нашего мира. Под английским и французским давлением удалось «продавить» вступление в военный союз с Речью Посполитой Венгрии, Румынии, Югославии и Болгарии. В Югославии и Румынии прошли референдумы об объединении с Речью Посполитой в конфедеративное государство «Междуморье». В Венгрии и Болгарии они провалились, но эти страны — военные союзники Польши, и в случае «Большой войны» обязаны выставить часть армии под общее командование.

Почему я не упомянул Латвию и Эстонию, также враждебные Советскому Союзу? Да потому, что польские власти даже не скрывают того, что они уже нынешним летом станут составными частями Речи Посполитой. В наглую! А по словам чекиста, сопровождающего меня в столицу, власти этих двух стран ведут кулуарный торг с поляками об условиях вхождения в состав польского государства. Латвийцы и эстонцы пытались искать защиты у британцев, но те объявили о своём невмешательстве в польско-латвийские и польско-эстонские отношения.

Учитывая то, кто стоит за «накачкой» польской экономики деньгами, начавшейся после военного переворота 1925 года, в ходе которого Пилсудский захватил власть в стране, за «польским экономическим чудом», «неожиданно» случившимся после 1932 года, это совсем немудрено. Видимо, в силу того, что после гибели Гитлера в ходе Пивного путча у нацистов не нашлось сопоставимой по харизматичности личности, британцы сделали ставку на польских националистов-русофобов. И сначала Пилсудский, а после его смерти Рыдз-Смиглы и Мосцицкий «оправдали доверие» сэров с берегов Темзы, создав милитаризованное, агрессивное, националистическое государство. Пусть без «заскоков» бесноватого фюрера в вопросах «арийской» расы, но с собственными заскоками: по исследованиям польских «историков» поляки, видите ли, являются потомками сарматов, некогда владевших чуть ли не половиной нынешней территории Советского Союза. От Алтая и далее на запад до Центральной Европы.

Чтобы угадать, куда будет направлена дальнейшая польская агрессия, не нужно даже к бабке ходить. Достаточно вспомнить тот самый проект Пилсудского с названием «Междуморье», который сейчас вовсю реализуется: на картах этого самого «Междуморья» в его состав должны входить целиком Белоруссия и Украина. Ну, хоть не вся Европейская часть СССР до Урала, как у фюрера!

Ситуация для «здешнего» СССР хуже тем, что граница с Польшей проходит не примерно по «линии Керзона», как было у нас в 1941 году, а под Минском и Житомиром. А если предположить то, что поляки всё-таки выполнят угрозу присоединить Латвию и Эстонию (советское правительство предлагало этим странам свою защиту, но «малленьккие, но оччень горддые» прибалты отвергли данное предложение), то будет ещё и под Псковом и Ленинградом. Мне ещё предстоит выяснить, как обстоят дела с военной наукой и оснащённостью польской армии боевой техникой, но пока, учитывая состояние РККА, которое вряд ли сильно отличается от известного мне по нашему миру, прогнозы в моей голове рождаются не самые радужные.

Фрагмент 10

19

Лейтенант Лосик, 9 июня 1939 года

Вот такая она, судьба красного командира, лучше всего передаваемая моряцкой песенкой:

По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра там.

Мы, танкисты, конечно, к волнам никакого отношения не имеем, но строчка «нынче здесь, завтра там» в отношении нас тоже совершенно справедлива. Всего-то год назад я с отличием окончил 1-е Саратовское бронетанковое училище, где обучался командовать экипажами танков Т-26 и БТ, и был направлен в Петергоф командиром учебного танкового взвода по подготовке командиров танков Т-26 в 11-ю отдельную танковую бригаду. В апреле нынешнего года стал помощником командира учебной танковой роты, и вдруг — приказ срочно прибыть в Москву, в Автобронетанковое управление РККА, в распоряжение Управления боевой подготовки автобронетанковых войск. А там буквально в течении одного дня мне выдали предписание и проездные документы на проезд до станции Чебаркуль где-то под Челябинском.

Странным было то, что откомандировали меня в распоряжение некоего старшего лейтенанта госбезопасности Воскобойникова, которого следовало искать в расположении военных лагерей Троицко-Магнитогорского стрелкового полка. Я по поводу этого пытался возражать, что являюсь танкистом, а с юности мечтал стать лётчикам, и не представляю, что мне делать в обычном территориальном пехотном полку, да ещё и в распоряжении чекистов. Но штабист, выдававший мне документы, повысил голос, отрезав «приказы не обсуждаются, а исполняются».

— Прибудете на место — узнаете. Кру-гом! Шагом марш!

В поезде, идущем на Урал, нас таких, танкистов, едущих до той самой захолустной станции, набралось пятеро: я, мой «однокашник» Пётр Юрченко, закончивший Саратовское училище лишь на полгода раньше меня и служивший командиром танкового взвода в 11-й отдельной механизированной бригаде в Порхове, командир танковой роты той же бригады старший лейтенант Старков, срочно отозванный с учёбы на Курсах повышения командного состава бывший начальник штаба танкового батальона нашей бригады, участник боёв в Испании старший лейтенант Калабухов, да командир танковой роты 6-й отдельной танковой бригады лейтенант Колобанов. Из всех нас только Старков, родившийся в нынешней Челябинской области и до службы в Красной Армии живший в ней, хоть что-то знают о селе, в которое нас направляют.

Село, как село, бывшая казачья станица, основанная ещё в первой половине XVIII века как крепость для защиты от башкир и казахов. Именно рядом с ней и расквартирован тот самый Троицко-Магнитогорский стрелковый полк и находится крупный артиллерийский полигон, служивший летними военными лагерями Оренбургского казачьего войска ещё в начале прошлого века.

Мы сумели договориться с проводниками и переселиться в одно купе жёсткого вагона, где ехал старший лейтенант Калабухов, самый опытный из нас. Но и он, воевавший в Испании в 1-й Республиканской танковой интернациональной бригаде под командованием нынешнего начальника АБТУ комкора Павлова и лично знавший его, не ведал того, почему нас отправили на Урал. Самым правдоподобным нам показалась версия от том, что там, на базе местного полка, формируется ударное соединение для отражения агрессии японских войск на востоке Монголии, разговоры о новом приграничном конфликте с которыми кто-то слышал в Москве.

Поезд тащится до Урала долго, несколько дней, так что коротали дорогу воспоминаниями и разговорами на самые разные житейские темы. Ясное дело, Валентин Калабухов рассказывал про Испанию, где ему приходилось сталкиваться с польскими танкетками и танками, поставлявшимися нашими очень агрессивными соседями националистам.

— Танкетки, конечно, плёвенькие. Примерно как наши Т-27, только с немного более мощным мотором и немного более крепкой бронёй, защищающей только от винтовочного огня. Но за счёт низкого силуэта попасть в неё сложно. И часть этих ТКС вооружена британскими противотанковыми ружьями полковника Бойса или крупнокалиберным пулемётом, а это для Т-26 или бортовой брони БТ уже очень неприятно. Не говоря про бронеавтомобили. Последние модификации вообще шли с двадцатимиллиметровой автоматической пушкой, созданной на базе зенитки «Эрликон», снаряды которой наши лёгкие танки вообще не держат. Башенные танкетки ТКВ и плавающие танки модели «130» примерно соответствуют нашим Т-37 и Т-38: минимум брони и пулемёт винтовочного калибра. А вот их 7ТП — достойный соперник нашему Т-26, пусть его лобовое бронирование и слабее.

— Так ведь у «двадцать шестого» пушка 45 мм, а у «семёрки» — всего 37 мм, — возразил я.

— Калибр меньше, а бронепробиваемость та же. Ну, фугасное действие слабее, чем у «сорокопяток», но я же говорю о боях между танками.

Ну, тогда да.

— Их 10ТП — аналог нашего БТ, только с той же «бофорсовской» пушкой. Да и корни у машин одни и те же — американский танк Кристи. Но поляки отказались от колёсного ходя, за счёт чего смогли немного увеличить толщину брони. Но самая серьёзная их машина, которые я встречал в Испании, это 14ТП. Толстокожий средний танк, который наши «сорокопятки» не «берут» в лоб из-за пятисантиметровой брони, а бортовую и кормовую броню толщиной 35 мм пробивают только с малой дистанции. К счастью, они пришли в единичных количествах, и я лично видел только уничтоженный артогнём такой танк.

— Нам на Курсах усовершенствования комсостава рассказывали, что поляки разрабатывают и тяжёлый танк массой около 25 тонн, — вставил слово Старков. — По бронированию — примерно как 14ТП, но с семидесятипятимиллиметровой пушкой.

Ого! У нас, конечно, есть тяжёлые Т-35 и средние Т-28 с орудием примерно такого же калибра, но их бронирование куда слабее: не превышает 30 миллиметров, а орудие КТ-28 больше предназначено для поражения пехоты, чем бронетехники. С пятисантиметровой бронёй способна справиться только новейшая Л-10, которую недавно стали устанавливать на Т-28.

— А с чешскими танками не доводилось сталкиваться? — поинтересовался Колобанов.

— Только с ЛТ-34 и ЛТ-35, — кивнул Валентин. — Первые послабее будут, а вторые — крепкие, надёжные машины. Имелись у нас в качестве трофеев. А вот более новые ЛТ-38 и более мощные ЛТ-37 с сорокасемимиллиметровкой уже не застал, хотя, говорят, вторые поляки тоже успели поставить под самый занавес войны. Но, судя по характеристикам их орудия, наши любые танки против него беззащитны с дистанции полтора километра.

Грустно. Очень грустно, когда идёшь в бой и знаешь, что любое попадание в твою машину станет последним для неё. Если только не повезёт и вражеский снаряд не уйдёт в рикошет.

Нам бы, конечно, про японские танки поговорить в свете догадок о том, ради чего мы едем на восток, да вот только никто из нашей компании в реальном деле с ними не сталкивался, да и их технические характеристики представляет с трудом.

Последние часы наш состав еле тащился, поднимаясь на главный перевал через Уральский хребет, паровоз надсадно пыхтел, едва справляясь с подъёмом, но зато после этого резво покатился вниз по путям, петляющим похлеще упившегося до изумления пьяницы. Красотища, конечно, при этом открывалась невероятная, а одна и та же гора с очень крутыми каменистыми склонами за это время несколько раз показывалась то в левых, то в правых по ходу поезда окнах вагона. Ещё одна остановка у одноэтажного приземистого вокзала, стоящего на склоне горы и рядом с довольно большим озером, полностью окружённом горами, и прибежавший проводник сообщил, что на следующей станции нам выходить.

Казалось, ехали после этого всего около часа, но горы теперь синеют за спиной, а само село, возле которого находится станция, стоит на обычной равнине, заросшей не соснами и елями, как за окном вагона получасом раньше, а березняком. И через один из этих березняков идёт дорожка, на которую указал кто-то из местных жителей в ответ на вопрос, как добраться до военного городка.

20

Дмитрий Новиков, 11 июня 1939 года

Делаю стремительную военную карьеру, однако! Только в начале марта 1994 года по результатам «сборов резервистов» получил воинское звание младшего лейтенанта, а уже в конце мая по нашему календарю или в первых числах апреля 1939 года по календарю «иного мира» стал старшим лейтенантом танковых войск. О чём чернилами по бумаге значится в выданных мне документах, по которым я перемещаюсь «там», «в прошлом». Оказывается, после того, как руководитель нашей фирмы, полковник КГБ в запасе Бабушкин встретился в Москве со Сталиным и руководством Наркомата обороны, было принято постановление об автоматическом повышении воинских званий на одну-три ступеньки для всех, кто «уходит в прошлое» и становится военнослужащими РККА. Офицерам запаса, начиная с лейтенанта — на одну, а рядовому, сержантскому и прапорщицкому составу, а также нам, младшим лейтенантам, на две-три. Так что даже рядовые, получив два треугольника в петлицы, стали «младшими комвзводами», ефрейторы и младшие сержанты — старшинами, а все от сержанта до старшины — младшими лейтенантами. Ну, не введены тут ещё все эти сержантские градации: за красноармейцем следует младший комвзвод, потом старшина, а за ним младший лейтенант.

Больше всех, конечно, рады прапорщики и старшие прапорщики, являвшиеся в Советской Армии тупиковой ветвью служебной лестницы. Они поголовно стали лейтенантами и получили шанс дальнейшего роста в звании.

А вот с расшифровкой всех петличек, эмблем и нашивок — просто беда! При одинаковом количестве «геометрических фигур» звания, в зависимости от рода службы, называются совершенно по-разному. «Памятки» нам, конечно, выдали, но запомнить это крайне сложно. К примеру, красный командир с таким же, как у меня, числом «кубиков» в петлицах может называться и старшим лейтенантом, и политруком, и старшим воентехником 1-го ранга (на флоте), и техником-интендантом 1-го ранга, и старшим военветфельшером, и военным юристом, и младшим лейтенантом госбезопасности, и младшим лейтенантом милиции. А уж от сочетания цвета петлиц и их кантов вообще может заворот мозгов приключиться. Даже к целому ряду эмблем привыкать требуется, поскольку они либо иные, чем у нас, либо их в наше время вообще не существовало. Вплоть до такой мелочи, что у «человеческих» медиков эмблема золотистая, а у ветеринаров — точно такая же по виду, но серебристая. Плюс нарукавные галуны и разноцветные просветы между ними, плюс куча инженерных званий у флотских. Мрак, короче!

И паспорта нам выдали действующего образца. Правда, как я обратил внимание, с «ошибочной» запятой в дате рождения. Например, «8 марта, 1918 года». Именно потому и понял, что эти запятые поставлены намеренно, что обратил на неё внимание при получении документа, а сотрудник ГБ (не паспортистка какая-нибудь!), выдававший его, меня отбрил:

— Так надо!

Понятно! Не обязательно даже знать, что эта запятая значит, но заметив её при какой-нибудь… гм… нештатной ситуации, сотрудник НКВД непременно доложит о владельце паспорта в «гэ бэ».

Да, пришлось получить «тамошние» документы, поскольку я теперь обитаю в 1939 году практически постоянно: началась массовая перегонка из 1994 года бронетехники, и троих «танкистов» из разных «бригад» отправили командовать расстановкой боевых машин на выделенном под их дальнейшее хранение куске полигона уже у «получателей». Так что мы в три смены по 12 часов торчим на этой площадке: 12 часов служба, сутки отдыха. Живём в «командирской казарме» стрелкового полка, питаемся либо в командирской столовой, либо из судков, которые во время смены развозят по полигону «хозяйственники».

Работали, работали, и вдруг… И вдруг объявлен аврал, а проход в «родной» мир объявлен закрытым из-за регламентных работ на обеспечивающем этот процесс оборудовании. Как раз за день до того, как на полигон прибыла очень представительная делегация из Наркомата обороны во главе с маршалом Тимошенко и кучей специалистов из разных родов войск, за исключением авиаторов. Ну, и моряков, которые, насколько помню, в это время имеют собственный Наркомат.

Аврал стандартный армейский: техника (хотя бы первый ряд) выравнивается по линеечке, моется, чистится и подкрашивается. А поскольку нам объявлено, что будет «показуха» (в армии так называют демонстрацию возможностей техники, оружия и выучки бойцов), расставляются мишени, готовится боезапас для стрельб, размечается трасса для прохождения боевых машин, сапёры сколачивают даже не смотровую вышку для большого начальства, а целый «президиум» на полсотни мест, поднятый над землёй метров на пять.

В организации «показухи» помогают прикреплённые к нам только вчера, а потому до сих пор пребывающие в состоянии охренения средней тяжести, пятеро красных командиров-танкистов в званиях лейтенантов и старших лейтенантов. Как нам сказал чекист по фамилии Воскобойников, которого я пару раз видел даже на той стороне «межмирового перехода», «первые ласточки» из целого учебного батальона, который будет учиться воевать на наших танках. И охренение их связано с первым знакомством с нашими боевыми машинами.

Две фамилии этих людей мне знакомы. Если судить по имени-отчеству и году рождения лейтенанта Лосика, то как бы это не будущий маршал бронетанковых войск, портрет которого висел в учебке, где я получал военную специальность. Второй — лейтенант Зиновий Колобанов. А вот по поводу него у меня нет ни малейшего сомнения, поскольку очень уж у него нечастое сочетание имени и фамилии! Тот самый командир танковой роты, экипаж которого в нашем мире умудрился за один бой подбить 22 немецких танка! Надо же, какие личности! Или это наши «фирмачи» предварительно подготовили и передали «местным» имена людей, о которых они знают, как об отличных танкистах?

Да что там говорить об охренении лейтенантов и старших лейтенантов, если похожие ощущения, судя по мордам лиц, испытали даже высокие гости из Наркомата, которых сопровождал вернувшийся с ними из Москвы полковник КГБ в запасе Бабушкин? Пардон, на нём уже форма со знаками отличия старшего майора (генерал-майора по-нашему) госбезопасности. Не знаю только: находящегося на действительной службе или тоже в запасе.

Гостей, среди которых я узнал начальника Автобронетанкового управления РККА комкора (сиречь, генерал-лейтенанта) Павлова. Того самого, которого расстреляли в 1941 году за провал оборонительных действий в Белоруссии. По моему мнению, совершенно справедливо расстреляли (после начала кампании по подписанию контрактов о переселении в 1939 год в гарнизонной библиотеке самым большим дефицитом стали книги по истории начального этапа Великой отечественной войны, Советско-финской войне и даже боям в районе реки Халхин-Гол, но я успел кое-что урвать и перечитать). На посту начальника АБТУ он был на своём месте и очень много полезного сделал для развития танковых войск, а вот роль командующего Западным особым военным округом и подготовку к войне провалил с треском. Тупо игнорируя даже прямые приказы о повышении боеготовности округа накануне войны. Меня, например, до глубины души возмутило то, что он, получив за несколько часов до начала войны предупреждение из Генерального штаба о возможном нападении немцев этой ночью, даже не подумал уехать из театра, где его отловили, в штаб округа.

Кстати, при осмотре танков (не только снаружи, но и внутри) Павлов выделил среди нашего «пополнения» старшего лейтенанта Валентина Калабухова, которому долго и прочувствованно тряс руку. Оказалось, Калабухов воевал под его началом в Испании.

Судя по тому, что Бабушкин слишком уж часто обращался к комбригу (звание, среднее между полковником и генерал-майором, вскоре будет упразднено) с характерной внешностью и именем-отчеством Семёну Моисеевичу Кривошеину, рассказывая о характеристиках Т-54, Т-55, ПТ-76 и Т-62, мне, говоря словами Винни-Пуха, показалось, что это «ж-ж-ж» неспроста. Но поживём — увидим.

А после покатушек-пострелушек (деревянный щит в виде силуэта танка, ДЗОТ и даже голый корпус совершенно уж убитой «тридцатьчетвёрки», подготовленной к утилизации на металлолом) и Павлов, и Кривошеин даже сделали небольшой кружок по полигону за рычагами Т-55. И, выскочив из люка механика водителя, комкор восторженно заорал в сторону маршала Тимошенко:

— Вот такими должны быть танки у Красной Армии! С ними нам никакой враг не будет страшен!

Фрагмент 11

21

Иван Степанович Туманян, 17 мая 1994 года

То, что канал потенциальной связи между сопредельными мирами, как я и предсказывал, деградирует, стало ощущаться в начале мая. Теперь, чтобы обеспечить его прежнюю пропускную способность, требовалось увеличивать интенсивность излучения. И я, кое-как дотянув до возвращения из Москвы Бабушкина, отдал приказ о прекращении работы установки на два дня, чтобы не сжечь оборудование и не остаться без прохода в 1939 год недели на две-три. За время которых степень деградации лишь возрастёт. Поменяем контуры на способные выдерживать бОльшие подводимые токи, высокочастотные кабели, добавим дополнительные параллельные каскады усиления, чтобы они были способны выдавать эти токи, и ещё месяц наша установка будет способна работать. Уложимся в эти два дня, поскольку ситуацию я предвидел и всё необходимое для такой мини-модернизации заготовил заранее.

А потом? А потом, если не успеем завершить переброску всего накопленного, снова остановка, снова увеличение подводимой к антеннам мощности и работа не круглые сутки, а урывками, по паре часов. Ну, а если успеем, то пара тонн боеприпасов, подлежащих реальному уничтожению, сделают своё дело, и в созданной мной аппаратуре уже никто не сможет разобраться.

Коллектив помощников я подобрал отличный. Специалисты в области высоких частот, радиолокации, радиоэлектроники и вычислительной техники — от бога. Пара пенсионеров, как и я, а остальные в возрасте от сорока до шестидесяти. И не только в своей области досконально разбирающиеся, но ещё и мои политические единомышленники, уже давшие согласие сбежать из этого бардака и безобразия в советские времена. Они же прекрасно понимают, что здесь у них никаких перспектив нет. Те, кто уже достиг пенсионного возраста, будут перебиваться с сухарей на макароны из серой мукИ, лишь по большим праздникам разнообразя это меню «гуманитарными» подачки из не совсем свежих «ножек Буша». Тем, кто помоложе, придётся перепрофилироваться в какие-нибудь грузчики или сторожа автостоянок. Просто потому, что учёные сейчас никому не нужны.

А «там» станут уникумами, лекции которых об элементарных для них вещах будут слушать, раскрыв рот, не только студенты, но и академики. Приборы, сооружённые ими «левой задней ногой», превзойдут лучшие мировые разработки. Просто потому, что им не нужно будет, как весенним мухам, добиться башкой о стекло заведомо ошибочных решений, а пойдут они по известному им пути, давно найденному их предшественниками из этого мира.

Владимир Михайлович связался со мной по рации, даже не «забегая» в этот мир. У него на такое просто времени не было, поскольку он вернулся из Москвы не один, а с целым сонмом военных, которые изъявили желание «потрогать руками» наши железки и распорядиться на месте в порядке реализации согласованных со Сталиным мероприятий. Прежде всего, военного плана.

Здесь, возле Чебаркуля, будет создан крупный учебный центр по обучению личного состава пользованию нашей боевой техникой. Кроме систем, использующих сложную электронику и ракетную технику. Ею будут заниматься только наши. Учебный танковый батальон, учебный мотострелковый батальон, учебный автомобильный батальон, учебный батальон связи, учебный артиллерийский полк. Всё вместе — учебная бригада Особого назначения.

Все остальные специалисты переводятся в Москву в создаваемый там Междисциплинарный научно-исследовательский центр. Закрытый по самое «не надо баловаться». Но это временно, пока не будет рассортировано наше «научное наследие» и не будет передано отраслевым НИЦ, ОКБ и НИИ. Руководить МНИЦ буду я. Вопрос о присвоении мне звания «шрайбен-поца», как «дружески» в советской науке называли член-корреспондентов, уже решён. Позже, когда появятся вакансии, будет избрание в действующие члены АН СССР. Подавать документы на кандидатские и докторские степени «нашим» специалистам «без защиты» — тоже моя прерогатива.

Международное положение в этом мире ничуть не лучше, чем в известной нам истории. Казалось бы, отсутствует мощная в индустриальном и военном плане фашистская Германия, но её с лихвой заменяет иной по составу и не имеющий официального названия «Антикоминтерновский пакт»: военно-политический союз Англии, Франции, польской конфедерации «Междуморье» и «примкнувшей к ним» Турции. Не считая всевозможной восточно-европейской мелочи. Италия хоть и нейтральна к полякам, но не очень уживается с англичанами и французами. Штаты пока в стороне от европейских разборок, но очень уж пристально присматриваются к британским колониям, что очень не нравится англичанам. И их противоречия пока вполне укладываются в формулу «милые бранятся — только тешатся».

— Подробнее — при встрече, — закруглил наш разговор Владимир Михайлович.

«Жизнь, как шкура у зебры, — любил говорить один молодой специалист, когда-то работавший под моим началом в НИИ. — Полоска белая, полоска чёрная. Полоска белая, полоска чёрная. А в самом конце — жопа». Первая чёрная полоска — необходимость остановить установку. Белая полоска — возвращение Бабушкина и новости, которые он привёз. А второй чёрной полоской стал звонок от Бориса Уманского по телефону спецсвязи «Искра», затребовавшего Владимира Михайловича как ответственного за безопасность нашего «холдинга».

— Он сейчас в отъезде, будет в офисе только через пару дней. Передать ему что-то, если позвонит мне?

Боря немного помялся, но решил выложить.

— Понимаете, Иван Степанович, американцы своим спутником сняли Чебарскульский полигон, и у них возникли какие-то непонятки в отношении того, что там происходит. Вот они и попросили у руководства страны направить компетентную комиссию на полигон, чтобы она внимательно присмотрелась к нашей деятельности там.

— А что им может не нравиться? Боевая техника, как они того требуют, уничтожается. Акты об этом уничтожении мы вам направляем еженедельно. Да они и сами со своего спутника могут убедиться в том, насколько уменьшилось число техники на полигонных стоянках.

— Не знаю, Иван Степанович. Они считают, что что-то у вас там не чисто, вот и хотят, чтобы наша сторона прислала им подробный отчёт о всём процессе утилизации.

— Ну, знаете ли, Борис Яковлевич! Мы — коммерческая структура, и ни перед кем не хотим раскрывать наше ноу-хау. В общем, так: постарайтесь нажать на нужные педали, чтобы эта комиссия отправилась к нам не раньше, чем через месяц.

— Это будет нам дорого стоить, Иван Степанович. Несколько дороже, чем обычно: американцы ведь требуют!

— Насколько дороже?

— Думаю, процентов на десять.

Рассказывай мне сказки! Сам, поди, собрался дополнительную «маржу» состричь с того, что будешь «заносить». Ты еврей, а я армянин. А там, где армянин прошёл, еврею делать нечего. Раз наглеешь, значит, мы тебя сейчас тоже огорошим.

— Хорошо. Пусть будет так. Но срок в один месяц требуется строго выдержать. А ещё лучше — полтора. И ещё, Борис Яковлевич. Как идут дела с закупкой золота?

— Я занимаюсь этим, Иван Степанович. Только я не понимаю, зачем нам столько золота? И где вы его там, на Урале, собираетесь хранить в таком количестве?

— А вы не в курсе, что здесь, всего-то в десятке километров от нашего полигона, находится одно из российских хранилищ золотого запаса? Вот мы и договорились с местными военными, что наш золотой депозит некоторое время полежит в их подземелье. У меня, знаете ли, имеются дальние родственники в Нью-Йорке, которые сообщили о предполагаемом росте цены на золото в течение ближайшего года. И поэтому мы с Владимиром Михайловичем приняли решение увеличить вам заявку на приобретение золота на 15%.

Уманского, кажется, в задницу шилом ткнули, так бурно он отреагировал на мои слова.

— Да вы что, не понимаете, что этим решением вы практически полностью лишаете компанию оборотных средств!

— Ничего страшного. К тому сроку, когда это золото окажется в хранилище — а это должно произойти в течение месяца — контракт на утилизацию боевой техники будет полностью выполнен, и можно будет получить не только окончательный расчёт за выполненные услуги, но и авансовый платёж на следующую её партию.

— Да разве вы не знаете, что в бюджете нет денег⁈ Рабочим государственных предприятий и государственным служащим приходится задерживать зарплаты! А вы говорите — авансовые платежи.

— Ну, разве вы, Борис Яковлевич, с вашими талантами не сумеете добиться, чтобы деньги на авансовый платёж по статье, в которой так заинтересованы американцы, появились? Окончательного расчёта по предыдущему контракту как раз должно для этого хватить. Да и вообще: почему ваши друзья «наверху» не могут попросить у американцев оплатить эту утилизацию? Американцам же это важнее, чем нам.

Секунд десять думал наш «бывший хозяйственник», но согласился с предложенным решением.

А вот нам с Бабушкиным придётся интенсифицировать переброску техники в прошлое. В первую очередь — сокращать интервал движения машин через «прокол» между мирами, а то и в определённые часы задействовать для переброски сразу обе колеи используемой нами дороги. Благо, боеприпасы, ради которых приходится гонять грузовики туда и обратно, вывезли процентов на девяносто.

22

Дмитрий Новиков, 13 июня 1939 года

Фух! Отстрелялись! И в прямом, и в переносном смысле.

В прямом — это закончили демонстрацию возможностей оружия, которые мы передаём Красной Армии. Поэтому и гремели выстрелы и разрывы на полигоне целых два дня. Палили из всего, что есть: пистолетов, автоматов, пулемётов и пушек, включая 130-мм зенитные монстры, один из которых заслал снаряд на высоту в двадцать вёрст, чтобы продемонстрировать мощу советской послевоенной зенитной артиллерии. Неприцельно бабахнули: откуда в этом времени самолёты-мишени, способные забраться на такую высоту? Помню по книжкам, даже разведчиков из Группы Ровеля, летающих на восьми-десяти километрах, наши «ястребки» не могли перехватить: высотности не хватало.

После того, как закончили палить из разнообразных стволов (включая, кстати, ещё редкую в этом времени «сорокопятку» «хозяев», носившую в войну грустное прозвище «Прощай, Родина») по многострадальному корпусу «тридцатьчетвёрки», приговорённому стать мишенью, на него смотреть было жалко. Сквозные дыры в броне, разошедшиеся по сварным швам бронелисты, рытвины от рикошетов на наклонной лобовой броне и башне, вырванные с корнем опорные катки ходовой. Ну, и аккуратные прожжённые дырочки от попаданий кумулятивных снарядов и гранат РПГ-7. Сбегали мы к этой «мишени» после того, как всё закончилось, «полюбовались». Интересно, её отвезут «на ту сторону» для распилки на металлолом, или оставят в качестве «тренировочного пособия» следующим «поколениям» противотанкистов?

К ночи второго дня наконец-то заработал «покол между мирами», и высокие гости поутру, говорят, успели поглазеть на то, как организована переброска и складирование техники. Полюбовались, загрузились в «литерный» поезд, к которому прицепили ещё несколько вагонов с БМП, БТР и автотехникой, и укатили на запад. Но, говорят, не все. По крайней мере, комбрига Кривошеина, обходящего наши площадки хранения техники, я во время моей смены, выпавшей на дневное время, видел. Ну, и ещё несколько красных командиров в чинах от капитана до майора, прибывших в течение пары последних дней, сопровождавших его.

Помимо боевой техники, как рассказали ребята-перегонщики танков, в тот день из нашего времени прибыло много народа. В том числе, гражданских с семьями, которых тут же направили заселяться в сверкающие белизной свежих брёвен двухэтажные бараки. Их ударными темпами строят заключённые одного из земляночных лагерей, как говорят, пригнанные сюда именно для этого. Зэ ка из другого лагеря обносят забором из колючей проволоки всю территорию полигона. По слухам, наших гражданских в скором времени начнут отсюда вывозить в какие-то другие места, а в освобождающиеся квартиры будут заселять семьи прибывающих красных командиров и нас, одиноких «иммигрантов из будущего». Но когда, например, именно я сменю койку в офицерской… пардон, командирской «общаге» на собственную каморку, как говорится, писями по воде виляно.

Так что, сменившись в восемь вечера на площадке хранения, погрузились мы с такими же дежурными в кузов полуторки, доставившей сменщиков, да и покатились в гарнизон. В столовую, где нас ждал ужин. А после неё потопали в гарнизонную баню, чтобы смыть пыль и пот после беготни по полигону. Жара в парилке там в это время уже нет, но хотя бы горячая вода не совсем остыла. Ну, и что-то «растаял» я, «откисая» в тёпленькой баньке. Торопиться, нагоняя уже помывшихся и собравшихся товарищей, не стал: что, я без них дорогу к «общаге» не найду?

А когда распрощался с «заведующим баней», сверхсрочником, уже недовольно посматривавшим на меня (ему ведь тоже к семье вернуться со службы уже хочется), и вышел наружу, понял, что нагонять ребят стоило бы. Та самая туча, что маячила на горизонте над Чашковским хребтом, когда мы подъезжали к гарнизонному городку, уже закрыла полнеба. Чёрная-чёрная, сверкающая молниями и грохочущая громом.

Ливень с градом, размером с пшеничное зерно, резко вдруг увеличившимся до голубиного яйца, застал меня около гарнизонного клуба, так что я, мгновенно промокнув до нитки, опрометью бросился на его крылечко, чтобы хоть как-то укрыться под стенкой и куценьким навесом. Да только дождь и градины порывами ветра захлёстывало и сюда.

Ломиться внутрь бесполезно: в клубе до сегодняшнего отъезда «делегации» из Наркомата хранилась документация, передаваемая «предкам», и даже постоянно дежурил часовой. Мало того, там жила какая-то женщина «с нашей стороны», руководившая систематизацией этого богатства, и во избежание эксцессов, когда уходили работавшие над этим солдатики, она запиралась изнутри.

Но мне повезло: щёлкнул засов, дверь приоткрылась и женский голос позвал:

— Заходите сюда, переждите грозу здесь.

— Ой, спасибо, девушка, — поблагодарил я «хозяйку», юркнув внутрь.

— Вы тоже из «наших», а не из местных, — кажется, мелькнула радость в её голосе.

— А как вы догадались?

— Да местные меня ни за что бы девушкой не назвали. Я в своём возрасте для них только «женщина», — сделала она приглашающий жест шагать следом за ней. — Проходите, только засов задвиньте.

Ну, да. На вид — лет двадцать пять. Рослая (пожалуй, лишь на пару сантиметров ниже меня), широкая в кости, но без признаков полноты. Черты лица крупные, красавицей её не назовёшь, но и страшилищем — тоже. Волосы сзади забраны резинкой в «хвост» (ещё одно подтверждение того, что мы с ней «единовременцы»), юбка чуть ниже колен, к кофточке приколот комсомольский значок.

— А я у окошка стояла, на стихию любовалась, и тут вижу, что вы бежите, весь мокрый… Проходите, я вас горячим чаем напою, чтобы вы не простыли. И… Может быть, вы штаны с курткой отожмёте, пока я с чайником вожусь.

Ага. Я иду, а за мной мокрый след от стекающей с формы воды тянется. Только, девушка, эта «куртка» называется гимнастёркой, а «штаны» — галифе. Для чего его сделали такого дурацкого фасона, я понятия не имею, но раз положено по форме одежды, приходится носить. После бани, пусть даже едва тёплой, я едва ли простыну, а вот чая после неё и «контрастного душа» в виде ливня, выпью с удовольствием.

В общем, разнагишался я в соседней комнате, отжал сначала кальсоны, а потом и форму. Но «куртку» и «штаны» надевать назад не стал, а развесил на спинках беспорядочно растолканных по помещению стульев: пусть хоть чуть-чуть подсохнут, пока я дождь пережидаю.

— Я вас в таком виде не сильно смущу?

Аполлон! Просто Аполлон! Кальсоны на завязочках, сапоги, голый торс, отнюдь не блистающий культуристскими «кубиками» на животе. Для полноты картины ещё не хватает офицерской фуражки на башке, да я решил не паясничать перед незнакомой женщиной.

Улыбнулась, но без насмешки.

— Пойдёт. Будем считать, что вы с пляжа на минутку заскочили.

Познакомились и за время, пока ждали, пока закипит на керосинке чайник, выяснили, «кто есть ху», и кто откуда. «Я, когда меня сюда направили, специально в „Хозтоварах“ купила кипятильничек, чтобы можно было воду в стакане или кружке вскипятить. А он тут почему-то плохо работает: нагревается, но воду до кипения не доводит». Потому и не доводит, что у нас, там, в розетке 220 вольт, а здесь только 127.

Инна Федотова. В возрасте я не ошибся. После десятилетки закончила курсы секретарей-машинисток. Через знакомых узнала, что инструктор орготдела райкома комсомола уходит в декрет, и набралась наглости, пришла устраиваться. На удивление, взяли. Работала, пока комсомол не распустили. Опыт делопроизводства был, устроилась в производственный кооператив, но тот со временем разорился. В коммерческие фирмочки секретаршей не брали: «бизнесменам» требовались никак не меньше, чем победительницы конкурса «Мисс», хотя бы уровня какого-нибудь села Задрищенское, да ещё и согласные на «особые отношения с шефом». И тут начала деятельность наша фирма…

В общении лёгкая, на юмор реагирует адекватно, за словом в карман не лезет. Видимо, сказывается работа в комсомоле. Чувствуется, что соскучилась по общению с людьми, которые «говорят с ней на одном языке».

За чаем заболтались так, что не заметили, как под непрекращающимся, хоть и немного стихшим, дождём за окнами стемнело.

— Может, я тогда у тебя здесь заночую?

В настороженном взгляде успел прочитать какую-то внутреннюю борьбу, но никакого возмущения не последовало.

— Ну, оставайся. Хоть ещё немного поговорим…

Тому, что я снял с неё ночнушку и начал целовать не такие уж и маленькие груди, не противилась. Как и моей руке, ласкающей её там, где, быстро стало мокро. Очень мокро. А вот когда я начал пристраиваться, чтобы войти в неё (чёртовы пружинные сетки кроватей, на которых «миссионерская» поза очень неудобна), сжала бёдра.

— У тебя кто-то есть?

— Нет.

— Не хочешь именно со мной?

— Хочу. Очень хочу!

— Боишься забеременеть?

— Сегодня точно забеременеть не получится.

— А что тогда?

После паузы в несколько секунд:

— Постарайся, чтобы мне было не очень больно…

И бёдра, наконец-то, раздвинулись.

О, господи! Дожить до таких лет, и ни разу? Значит, придётся терпеть накопившуюся за пару недель «голодуху» и действовать очень аккуратно.

На небольшое пятнышко крови и натёкшую из нас обоих лужу бросили какую-то тряпку, чтобы не лежать на мокром.

— Я думала, что намного больнее будет… Ты завтра придёшь?

— Понравилось?

— Мне даже показалось, что я умираю от удовольствия…

Целую её сначала в зажмуренные глаза, а потом в полуоткрытые губы.

— Нет, завтра не смогу прийти. Я сегодня вечером сменился, и завтра мне заступать на смену в ночь. Только послезавтра.

— Значит, приходи послезавтра…

Фрагмент 12

23

Николай Николаевич Поликарпов, 13 июня 1939 года

Сколько сил и нервов было потрачено на подготовку к этой командировки во Францию! Я не говорю даже про усилия советских дипломатов, занимавшихся согласованием её с французским правительством и руководством авиационных заводов, я говорю про работу Наркомата авиационной промышленности по отбору членов делегации и постановку задач: на что именно обращать внимание, что именно требовать нам показать, с какими именно моделями машин и технологическими процессами ознакомиться. И вдруг — в середине мая приходит известие: я и мои конструктора уже никуда не едем.

Тогда я решил, что поездку нам «задробили» из-за истории с гибелью Чкалова во время испытательного полёта И-180. Помимо нервов, вымотанных следствием, эта авария едва не стала роковой для всего коллектива: мало того, что подозреваемыми во вредительстве рассматривались люди, сконструировавшие эту машину, так ещё следственные действия и потеря этого лётчика-испытателя, пилота от Бога, фактически парализовали работу конструкторского бюро на целых три месяца.

Угроза была очень реальной: и я сам, и некоторые другие конструкторы раньше уже фигурировали в качестве «вредителей» и «врагов народа» и даже осуждались на тюремные сроки. А по некоторым из них приговоры судов не сняты до сих пор. Тем не менее, было арестовано и осуждено несколько сотрудников КБ, включая моего заместителя, главного конструктора И-180 Дмитрия Людвиговича Томашевича (возможно, сыграло роль его польское происхождение). Но, слава Богу, разобрались, что в декабре прошлого года имело место стечение неблагоприятных погодных условий, плохой подготовки самолёта к вылету и недисциплинированности самого Валерия, хорошо известная всем, кто с ним сталкивался. Чего стоит один его хулиганский пролёт под мостом в Красноярске… Вот я и решил, что следствие, проводившееся чекистами, докопалось до каких-то «вновь открывшихся обстоятельств» по данному делу.

И тогда всплыла другая версия: это из-за вооружённого конфликта, вспыхнувшего на границе Монголии и Манчжурии, сразу же обозначившегося масштабным применением авиации как японцами, так и советскими войсками. Причём, боевые машины И-15, И-15бис и Р-5, разработанные под моим руководством, проявили себя в боях с японскими истребителями Ки-27 и бомбардировщиками противника очень плохо. Для исправления ситуации сразу же была направлена группа великолепных лётчиков во главе с Героям Советского Союза Смушкевичем и новейшие И-16 и И-153, тоже моей разработки, но они только-только начали выравнивать ситуацию в небе над Монголией.

Упорно начали бродить слухи о том, что в Наркомате авиационной продукции вызревает решение о разделении моего коллектива. Говорили, что нарком, Михаил Моисеевич Каганович, поддался на уговоры другого народного комиссара, Анастаса Ивановича Микояна, о том, что младший брат того, Артём, вполне созрел для самостоятельного руководства коллективом конструкторов. А «старики» (имелись в виду я и другие опытные конструкторы) его и другую молодёжь «зажимают».

Не спорю, Артём Микоян талантливый авиаконструктор. Но я считаю его линию на то, что нужно полностью отказываться от двигателей воздушного охлаждения и повально переходить на моторы с жидкостным охлаждением, преждевременной. Экспериментировать, отрабатывать технологии, заниматься совершенствованием «жидкостных» моторов нужно. Тем более, после того, как германская компания «Юнкерс» избежала банкротства исключительно из-за того, что заключила контракт с Советским Союзом на поставку в СССР своих моторов и постройку завода по производству авиадвигателей в Уфе, у нас появились хорошие, перспективные моторы. Ну, и переехавшие в нашу страну бывшие сотрудники берлинского моторостроительного предприятия «Даймлер-Бенц» кое-какими знаниями поделились. Но жидкостное охлаждение значительно увеличивает массу истребителя, и я считаю, что на нынешнем этапе развития советской авиации «жидкостные» моторы пока следует использовать на бомбардировщиках, где увеличение веса машины на сотню-другую килограммов, прибавляемых охлаждающей жидкостью, не столь критично.

Однако оказалось, что не едут в командировку многие другие конструкторы самолётов и авиамоторов. Даже из КБ Яковлева, занимавшегося разработкой учебно-тренировочных и спортивных самолётов и тоже переманивший к себе несколько конструкторов из разорившейся мюнхенской авиастроительной компании «Байерише флюгцойгверке». Эти немцы имели опыт разработки скоростного спортивного самолёта БФ-108, вооружённую версию которого основатель компании Вильгельм Мессершмитт пытался продавать в другие страны (из-за существующего для Германии запрета на военную авиацию). В такие, как Венгрия и Япония.

Вообще, конечно, всё ухудшающаяся экономическая ситуация в Германии, вызванная как последствиями Версальского мирного договора, так и внутренней политической нестабильностью, но, самое главное, частичной оккупацией со стороны Польши, Франции и Бельгии, очень много дала для развития советской авиации. Мы приобрели целый ряд талантливых, грамотных конструкторов, огромное количество высококвалифицированых (а самое главное — дисциплинированных) рабочих авиационных заводов. Несмотря на неприятную для немцев историю с построенным фирмой «Юнкерс» заводом в Филях, экспроприированным Советским Союзом, из-за того, что эта компания оказалась на грани банкротства, они согласилась с предложениями советского правительства построить не только авиамоторный завод в Уфе, но и авиазавод в Куйбышеве, предназначенный для производства пассажирских и транспортных самолётов, которые легко перестроить в бомбардировщики.

Германское правительство надеется добиться снятия запрета на владение этой страной боевыми самолётами, поэтому поощряет «Юнкерс» к отработке их конструкции и технологий изготовления на нашей производственной базе. В числе таких самолётов — предложенный этой компанией к выпуску в Куйбышеве пикирующий бомбардировщик модели 87. Машина, в сравнении с иностранными аналогами, не выдающаяся и даже, я бы сказал, устаревшая (взять хотя бы неубирающееся шасси, не позволяющее ей развивать в горизонтальном полёте скорость свыше 310 километров в час), со слабым 720-сильным двигателем, но, типично по-немецки, продуманная до мелочей и позволяющая с пикирования «укладывать» бомбы с точностью до 30 метров. Чего только стоят сирена, дающая пилоту возможность на слух контролировать скорость в пикировании, и автомат вывода из пикирования, позволяющий машине не врезаться в землю, даже если он потерял сознание из-за перегрузки. Вопрос о запуске в производство данной машины пока не решён, но её уже тщательно изучили и, как мне кажется, многие технические решения будут использованы в наших собственных разработках.

Как оказалось, все мои предположения о причинах срыва командировки во Францию ошибочны. Всё прояснилось во время моего разговора со Сталиным, который после разработки И-16 и, впоследствии, И-153, благоволил мне, даже несмотря на то, что я не скрываю веру в Бога и постоянно ношу крестик. Он выложил передо мной отпечатанные на машинке характеристики авиационного двигателя неизвестной мне марки АШ-62ИР и спросил:

— Как вы думаете, товарищ Поликарпов, насколько замена этим мотором двигателей вашего истребителя И-16 повысит обороноспособность наших ВВС?

Это что-то не укладывающееся в моей голове. Мы, авиаконструкторы, не просто постоянно следим за новинками моторостроения, но и первыми узнаём об опытных разработках. А тут — мотор, уже имеющий индекс, разработанный каким-то неизвестным мне коллективом.

— Но это невозможные характеристики, — возразил я, прочитав распечатанное. — Такой ресурс просто невероятен.

— И всё-таки давайте допустим. Даже если он будет в полтора-два раза ниже.

— Очень сильно повысит, товарищ Сталин. И сэкономит нам огромные средства на выпуск двигателей, которые приходится менять несколько раз до того, как выработают ресурс прочие конструкции истребителя. Но хотел бы я взглянуть на такой мотор!

— Пожалуйста, — усмехнулся руководитель партии, выкладывая передо мной стопку фотографий высокого качества. — И скоро у вас появится возможность увидеть его «в живую».

— Но это же щвецовский М-62, который мы недавно стали ставить на И-16 18-й и 27-й серий! — воскликнул я.

— Точнее, его модернизированная версия. И мы сейчас запускаем на Мотовилихинском заводе подготовку к производству именно этой, модернизированной версии двигателя. И ещё один вопрос. Если у вас появится подходящий по характеристикам мотор на замену ещё дорабатываемым двигателям М-87 и М-88, то это решит проблему доводки вашего истребителя И-180?

— Безусловно, товарищ Сталин! Но где мне взять такой мотор? Закупить за границей?

— Нет, товарищ Поликарпов. Весь комплект документации на этот двигатель, который будет носить индекс М-82 также передан товарищу Швецову. И, как мне кажется, изготовление опытной партии таких моторов с мощностью 1700 лошадиных сил не займёт очень много времени. В том числе — из-за того, что часть его деталей будет унифицирована с деталями М-62, — выложил Сталин ещё несколько фото.

Тоже двойная звезда, как у М-87 и М-88. По 7 цилиндров в каждом ряду. Но 1700 сил! Да с такой мощностью И-180 станет самым мощным и самым скоростным советским истребителем. А запас мощности позволит установить на него не четыре пулемёта, как мы планировали, а пушки ШВАК с хорошим боезапасом.

— Только учтите, что мы намерены забрать у вас Горбунова, Гудкова и Лавочкина, которым хотим поручить проектирование самолёта с таким же двигателем.

Значит, не врут слухи!

— А Микояна? — вырвалось у меня.

Лидер партии усмехнулся:

— Мы считаем, что отбирать у вас ещё и Микояна с Гуревичем нецелесообразно. Пусть пока ещё набираются опыта под вашим руководством. Дальше будет видно. И вообще я хочу пригласить вас на одно закрытое авиационное мероприятие, которое состоится в ближайшие дни. Мне кажется, его посещение будет вам не только интересно, но и полезно для представления о тенденциях развития авиации в перспективе.

И ведь прав был Сталин, говоря об интересе и пользе. В чём я убедился, увидев собственными глазами то, побывав на мероприятии, о котором он упомянул. Но это уже немного другая история.

24

Капитан Рафаил Гареев, 17 июня 1939 года

Похоже мы, зенитчики, будем самыми первыми, кто вступит в бой после «переселения» в 1939 год. Это я понял ещё 20 мая, когда «бегом-бегом» нас переправили в прошлое и после приёмки установки ЗСУ-23−4М1 «Шилка», «почти новой, с пробегом по России менее 100 км», приказали готовиться к погрузке на платформы для отправки на Дальний Восток. Сначала меня это немного удивило, но потом вспомнил: Халхин-Гол! Не помнил только, начался уже там конфликт или скоро начнётся.

По-любому — это «работа» именно для нас: низколетящие медлительные самолёты, сбить которые нашей установке будет несложно. А что? Досягаемость по высоте — полторы версты на дальности до двух с половиной километров, возможность вести огонь даже в движении, наводка на цель в нескольких режимах, включая полностью автоматический. Плюсом к этому — возможность бить по наземным целям. В том числе — и поражать технику с бронёй до 20 мм на удалении в километр.

Смущает лишь одно: впопыхах «наскребли» только один экипаж, на слаживание которого нам выделили меньше суток. Тем не менее, залили полные баки горючего, приняли на борт полный боекомлект, а ещё в два бортовых «Урала» с прицепами загрузили шесть дополнительных БК, гору бочек с дизтопливом и какие-то ящики с радиоаппаратурой. Насколько я помню по учёбе в военном училище, здешние боеприпасы такого же калибра для авиационных пушек ещё не разработаны, да и если бы уже существовали, патроны к ним не взаимозаменямы с нашими: что-то там не то с проточкой выемки для безрантовой гильзы. А топливо… Вместо солярки в дизельных моторах обычно используют какую-то бодягу с названием газойль, которую я без заключения экспертов о том, что нашим двигателям не особо вредит, залить в топливный бак не рискну.

Как я понял, наше начальство решило не только сказками местных соловьёв кормить да демонстрировать на полигоне, как эффектно пустые гильзы летят при стрельбе «Шилки» из всех стволов, а показать «товар лицом» в реальной боевой обстановке. Потому и направляет наш небольшой отряд (наш экипаж, по два водителя на каждый «Урал», старлей-автомобилист и бывший старший прапорщик-связист, недавно превратившийся в лейтенанты) во главе с «товарищем майором» из известной конторы в Монголию, где скоро будет очень жарко.

На станции Мисяш наши три платформы подцепили к военному эшелону какого-то автобата, определили нас всех в «командирскую» теплушку и — ту-ту! Под чих-пых паровоза.

Несмотря на то, что гнали нас, по местным меркам, очень быстро, почти не задерживая со сменой локомотива да обеспечением кормёжкой на узловых станциях, к скорости перемещения обычных пассажирских поездов мы даже не приблизились. Как ни тужится паровоз, а «бежать» у него получается не быстрее 30–40 километров в час. Ну, может быть, местами до полусотни разгоняется. Так что до Байкала только на десятый день доехали.

И тут, я вам скажу, ТАКОЕ началось! Красота — просто неописуемая, так что все, едущие в нашем вагоне, от его раскрытых дверей не отлипали, пока мы катились между Портом Байкал и станцией Слюдянка. И тихо завидовали часовым, едущим на платформах с нашими машинами, укутанными в брезент так, что ни колёс, ни гусениц не видно. Они ведь со свих постов не только «славным морем», но и скалами, обрывающимися к железной дороге, полюбоваться могут.

Я, конечно, слышал, что до постройки гидроэлектростанции в Иркутске железная дорога проходила сначала вдоль Ангары, а затем по берегу чуда природы, как называют это озеро. И данный участок «железки» огибает все-все-все изгибы береговой черты, проходя через массу тоннелей. Даже мечтал когда-нибудь тут побывать, но и предположить не мог, что увижу всё это не из окошка единственно в сутки туристического поезда, запущенного ещё в позднесоветское время, а вот в таком, «первозданном» виде, когда и ветка здесь с двумя колеями, и поезда шуруют в обе стороны регулярно.

Справившись о времени стоянки у начальника эшелона, многие из нашего вагона рванули на берег, чтобы окунуться в байкальскую водичку. А что? До берега-то всего полкилометра. Бегом туда, бегом обратно, да искупаться пять минут. Однако никто не только пяти минут не выдержал, но и минуты. Вода настолько холодная, что начинает ноги сводить ещё до того, как по пояс в неё зайдёшь. Так что далеко не каждый осмелился даже просто с головой окунуться. Так, зайдя по колено, присели, чтобы срам намочить, и бегом на берег.

Но впечатлений было море, и хватило их, чтобы обсуждать до самого Улан-Удэ. Как оказалось, конечной точки нашего железнодорожного этапа путешествия.

Перезнакомились со всеми офицерами-автобатовцами (их, конечно, все называют красными командирами, но, насколько помню, уже в конце сорок второго перестанут стесняться офицерского звания) мы ещё в первый день. И с любопытством слушали их байки об армейской службе, о прикольных случаях из жизни, но сами помалкивали, помня жёсткую установку инструктажа: поменьше трепать языком, чтобы не проколоться, сболтнув что-либо «не в дугу». В смысле — совершенно противоречащее местным реалиям. Чекист, прикреплённый к автобату (как бы не из-за нашего небольшого отряда), предупредил, что японской агентуры здесь, на Дальнем Востоке и в Забайкалье, немеряно, и хранить военную тайну, чтобы она не стала достоянием империалистов, следует свято.

Спрашивали ребята, конечно, и кто мы такие, и где раньше служили, и что за техника у нас такая, но отвечали мы, как требовала инструкция: это является государственной тайной, техника экспериментальная, и даже её предназначение, не говоря об устройстве, относится к категории «перед ознакомлением сжечь».

Честно говоря, ко всем этим рассказам о происках империалистов (политработники тоже присутствовали и даже умудрялись вести среди личного состава, следующего в эшелоне, пропагандистскую работу) мы относились с тщательно скрываемой иронией. Это для нас, пожжённых циников, успевших пожить при позднем СССР и пришедшем ему на смену дичайшем капитализме, такой уровень пропаганды слишком уж примитивен. А они, «местные», относятся ко всему, что им рассказывают политработники, совершенно серьёзно. И тезис об империалистах, точащих зуб на первое в мире государство рабочих и крестьян, в их системе ценностей — вовсе не набивший оскомину штамп, а суровая реальность.

Впрочем, доля истины в словах этих профессиональных агитаторов действительно имеется. Ведь те же японцы буквально всю войну вынашивали планы «откусить» наш Дальний Восток и держали на наших границах миллионную Квантунскую армию. Страна у них особенная — собственных полезных ископаемых ноль, земли для выращивания зерна мизер, одни горы, поэтому пользуются исключительно ввозным сырьём, доступ к которому стараются добыть, оттяпав чужие территории. Вон, Корею полностью оккупировали, в Манчжурии их войска поддерживают марионеточное правительство, у Китая постепенно территорию отжимают. И сейчас у них как раз решается вопрос, куда дальше лезть: на наш Дальний Восток или в европейские колонии в Индокитае и на южных островах.

Это на Востоке. На Юге британцы ещё до революции точили зуб на Среднюю Азию и Закавказье с бакинской нефтью. На Западе…

А на Западе тут вообще чудеса творятся в сравнении с нашим миром. Германия без Гитлера в глубокой ж… Зато вместо неё польские паны намереваются устроить собственный «дранг нах Ост». В их планах — полностью оккупировать Украину и Белоруссию, которые они уже не стесняются закрашивать в собственный цвет на картах активно создаваемой конфедерации «Междуморье». Ну, а если повезёт — то и Москву взять, как это было в начале XVII века, в «Смутное время». Вон, политработники зачитывают нам едва ли не ежедневные упоминания о провокациях на советско-польской границе. То пограничный наряд обстреляют, то «случайный» снаряд прилетит, то польский самолёт наше воздушное пространство нарушит. Тревожно там, на границе с Польшей.

Как долго бы мы ни ехали, а пришла пора разгружаться в этом самом Улан-Удэ. А дальше, дождавшись, когда «наш» наконец-то соединившийся после «разбивки» на разные эшелоны автобат загрузит машины военными грузами, двинулись к границе с Монголией. Четверть машин с бочками бензина, две автоцистерны с прицепами — с водой: ох, и дорого обходится переброска всего необходимого в зону конфликта! Для меня это первая «загранкомандировка», хотя ещё в мои курсантские годы говорили: курица не птица, Монголия не заграница.

Когда-то, в позднесоветские времена, мой дядя, большой любитель автопутешествий, на своей «шестёрке» из Стерлитамака до Анапы с одной ночёвкой доезжал. На наши дороги матерился, но доезжал. А тут, как я выяснил, примерно тысячу четыреста вёрст нам четыре-пять дней тащиться. Пять дней!!! Правда, у «полуторки» двигатель всего 40 лошадиных сил, а у более мощного Зис-5 «целых» 73, но всё равно меньше, чем у «шохи» с «троечным» мотором. Да и никакого асфальта тут нет. В принципе! Там, где пошла степь, колонна хоть кое-где смогла разгоняться до сорока километров в час, а первый день и вообще плелась на двадцати пяти. Нам, конечно, это даже выгодно: расход топлива минимальный, но знали бы вы, как это черепашье движение заё… задалбывает!

Добавьте ко всем дорожным прелестям в виде ям (нас, слава аллаху, из-за гусеничной торсионной подвески хоть не трясёт) жарищу и вечно стоящую над колонной пыль. Соответственно, регулярно закипающие радиаторы грузовиков, к которым тут же подъезжает цистерна-водовозка и добавляет водички вместо выкипевшей.

На первой же стоянке на ночёвку на нас «наехал» задёрганный зампотех батальон, злой на то, что одну из машин пришлось бросить из-за заклинившего мотора.

— А вы почему игнорируете приказ прошприцевать ходовую часть, проверить герметичность соединений трубопроводов и давление в шинах?

Но его тут же осадили оба «прикреплённых», посоветовавших не соваться не в своё дело. То, что положено, наши водилы и без его напоминаний проверили. Другой разговор, что от объёма ежедневных операций по уходу за машинами этого времени у них волосы дыбом на головах встают. И от вида брошенных вдоль дороги сломавшихся автомобилей грустно становится.

Тем не менее, дошли. И в последний день пути нашу «Шилку» с намалёванными везде, где только можно, красными звёздами, выпустили вперёд. Поскольку, как сообщили на последней стоянке бойцы с ремонтной «летучки», помогающие таким же, как у нас, колоннам, исправлять возникающие поломки, японские самолёты иногда залетают и сюда.

Ну, что делать? Подняли антенну обзорного локатора из походного положения в рабочее, вместо штатных «затычек» стволов повязали тряпочки, которые сорвёт первым же выстрелом, и поехали, постоянно оглядываясь, чтобы не оторваться от колонны.

И ведь «повезло»! Засёк радар одиночный самолёт, который, заметив пылищу от колонны, решил её облететь. А может, потом и обстрелять. Судя по отметке, цельнометаллический. Когда приблизился, стало видно, что моноплан, а из наших монопланов тут только И-16, силуэт у которых совсем другой, а обшивка перкалевая. Так что, дождавшись, когда это чудо враждебной техники, снизившееся до полукилометра, войдёт в зону действенного огня, ударили из одного ствола: боезапас экономить надо.

Есть! Клюнул носом и, подняв клуб пыли и пламени горящего бензина, врезался в монгольскую землю! Боевой счёт наш экипаж открыл.

Фрагмент 13

25

Дмитрий Новиков, 19 июня 1939 года

Инна тайком, чтобы никто не заметил, выпустила меня из клуба утром, ещё до того, как в городке началась движуха. Ну, ни к чему ей, женщине, лишние разговоры. Так что я двинулся к своей «общаге», где перед следующим дежурством был хоть какой-то шанс подремать. Ну, и привести в порядок форму, выглядящую после отжимания, словно, прошу прощения, в жопе побывала.

Мужики по моему виду, конечно, догадались, что я вовсе не в бане дождь до утра пережидал, но я на их подначки не повёлся, так что вскоре им надоело зубоскалить. Ну, а у кого именно я загулял, их вообще не касается.

Перед отъездом на полигон не удержался, заглянул в клуб, в который после того, как его освободили от хранившейся там документации, стали возвращаться прежние «хозяева». Не потому, что «запал» на даму, с которой провёл ночь. Просто предполагал, что такое может случиться, и в «месте жительства» Федотовой могут случится перемены.

В общем-то, так оно и произошло. И записку с адресом, где теперь её искать, она оставила мне у заведующего. Отдельная комнатка в свежепостроенном бараке, куда селились исключительно «наши». Значит, проще будет: это у «местных» — если неженатый мужик «зависает» на ночь у незамужней женщины, то случившееся является жуткой аморалкой. «Наши» к такому относится несколько проще.

У меня «на рабочем месте» тоже перемены. И не только в том, что после проливного дождя дороги и прочие места с сорванным дёрном превратились в грязищу. Продолжающую раскисать, так как целый день периодически принимается накрапывать мелкий дождичек. А с другой стороны — стало куда прохладнее, и пылища в нос, рот и глаза не набивается.

Появившийся «в этом времени» полковник танковых войск Смирнов (ему, конечно, исходя из майорского звания, полагалось бы петлицы подполковника, но в это время в РККА такого звания не существует, вот и перескочил он через привычную нам ступеньку) объявил, что это моё дежурство на открытой стоянке бронетехники последнее, и поутру, после смены, я буду представлен командующему танковой бригадой, которую сформируют на базе наших машин. В качестве командира учебного взвода и инструктора по обучению обращению с орудием Т-55. С первыми будущими командирами боевых взводов и рот я уже знаком: это те самые пятеро, что успели прибыть на полигон ещё до визита комиссии из Наркомата. Первые, но далеко не последние. Сам же Николай Иванович получил должность заместителя командира бригады «по танкам».

Командиром бригады оказался тот самый Семён Моисеевич Кривошеин, о котором я помню, как о человеке, принимавшем у Гудериана Брест. Ну, выслушал он представление, ну, полистал моё личное дело. Справился только, умею ли я управлять танком и насколько сведущ в его ремонте. Так что «отстрелялся» я у комбрига быстро. И помчался в «общагу» отсыпаться перед «ночной сменой» с неожиданно обретённой подружкой.

Барак пока представляет собой караван-сарай, в котором люди ещё не успели присмотреться друг к другу, и на моё появление у дверей комнаты Инны не отреагировали: мало ли по какому поводу явился старший лейтенант-танкист к женщине, которая, как оказалось, тоже получила новое назначение. Делопроизводителя в кадровом отделе Спецкомендатуры. Того самого учреждения, которое и распределяет прибывших «с нашей стороны» по местам работы, службы и проживания.

Обращать внимание стали на второе-третье посещение, но уже как на «своего», явно состоящего в каких-то отношениях с их соседкой. Ну, так ясно в каких: в самых естественных из возможных между мужчиной и женщиной, в половых…

Обстановка в её комнате — просто торжество минимализма. Сколоченная из досок кровать, под которой хранятся сумки «полосатый рейс» (кто пережил начало 1990-х, тот поймёт) со всеми личными вещами, такого же «дизайна» стол, табуретка и тусклая лампочка без плафона, свисающая с потолка на свитых вместе двух проводах с изоляцией из какой-то ткани. В одном из углов — полочка для кувшина с водой, а возле него — жестяное ведро, в которое нужно сливать воду при умывании. Ну, и при подмывании. В другом углу — кирпичная кладка одной печки, отапливающей сразу две комнаты. Точнее, будет отапливаться с приходом холодов. За чистой водой бегать к бочке, установленной при входе на этаж, на общей кухне с несколькими столами и керосиновыми плитами. Использованную воду следует выносить в выгребную яму построенного рядом с бараком сортира с двумя очками в помещении с буквой «Мэ» и, судя по размерам, с таким же количеством отверстий в полу в помещении с буквой «Жё». Матрас, подушка, одеяла — «казённые», солдатские. Спим мы, тесно прижавшись друг другу, так что их пока нам хватает.

Ну, да. Действует принцип «с милым рай в шалаше». Мне в кайф то, что после долгого перерыва моя половая жизнь обрела некоторую регулярность, подружка, биохимически созревшая для получения удовольствия от неё, ударными темпами открывает для себя секреты этого увлекательнейшего занятия. Главное — не раздражаем друг друга на этом этапе отношений. Что будет дальше — поживём, увидим.

В Троицко-Магнитогорском полку началось какое-то движение личного состава. Что-то переформируют, какие-то бойцы убывают, какие-то прибывают. Уточнил вопрос у того самого «банщика»-сверхсрочника по время очередной «помойки». Оказалось, кадры и чекисты «трясут» списки личного состава, отбирая тех, кого допустить к обучению использования секретной техники и оружия, а кто «рожей не вышел». В смысле — не вызывает доверия из-за происхождения, уровня образования, дисциплинированности и успехов в боевой и политической подготовке. Вторых тасуют по иным частям, а вместо них начали прибывать красноармейцы и красные командиры, соответствующие обозначенным кем-то из очень уж высокого начальства требованиям.

— Дошло, бляха, до того, что хотят собрать в полку только тех, кто «десятилетку» закончил. У нас тут что, университет какой-то, что ли? — возмущался старшина.

Ну, с ним понятно: мужик явно беспокоится за то, что ему придётся перебираться на какое-то новое место службы. А вот в том, что для обучения на нашей технике требуются грамотные, «технически подкованные» люди, начальство право. Сложные они, эти наши танки, автомобили, бронетранспортёры с БМП и прочие установки. Вон, даже «мои» пока ещё несостоявшиеся выдающиеся танкисты, «плывут», когда им объясняют устройство Т-55.

Ещё бы! Если сравнивать эту машину с учебными танкетками Т-27, использовавшимися для подготовки механиков-водителей в полку, или бронемашины БА-20 с БТР-60, то это же примерно то, что сравнивать детскую модель самолёта с резинкой вместо мотора с боевым истребителем. Да даже самые массовые из перегоняемых в прошлое «колуны» Зил-157 по устройству на порядок сложнее считающегося «современным» «Захара» Зис-5. И даже в обращении с автоматом Калашникова, славящегося в ТОЙ реальности простотой и неприхотливостью, есть масса тонкостей, к которым будущим мотострелкам приходится привыкать.

Кстати, про музыку.

Учебный процесс пока полноценно организован только для командного состава будущей танковой бригады. День теория, день усвоения полученных знаний об устройстве машины «на железе». И для того, чтобы подготовка не встала, когда нужно будет переходить к применению их на практике, уже прибыла первая группа механиков-водителей, преимущественно сержантов, «младших комвзводов», как их тут пока величают. «Самых толковых», как нам объяснили, отобранных из всех военных округов.

Я взял себе за правило не просто знакомиться с ребятами, которых будут учить, но и требовать от них кратенько обрисовать их предыдущий жизненный путь. И вот очередной невысокий, живой «младший комвзвод» принялся бодро тараторить:

— Калашников Михаил Тимофеевич, родился 10 ноября 1919 года в деревне Курья Алтайской губернии, призван в Красную Армию со станции Матай Туркестано…

— Стоп-стоп-стоп! — ошалев, остановил я бойца. — Как вы сказали, ваше имя и отчество?

— Михаил Тимофеевич.

Несколько секунд молчу, приходя в себя.

— Товарищ младший комвзовд, пройдёмте со мной в штаб бригады.

На лице парня плохо скрываемой беспокойство. Пока топали до кабинета Смирнова, в башке всплывает, что могло привести к такому беспокойству: кулацкое происхождение, подделка то ли печати, то ли ещё чего-то в официальной справке…

— Товарищ полковник, позвольте представить вам младшего комвзвода Калашникова Михаила Тимофеевича.

— Что, того самого? — взлетели вверх брови Николая Ивановича.

— Кажется, да…

— Опаньки!

Расспросив будущего гения в свою очередь, Смирнов выставил его на время за дверь и принялся воспитывать уже меня.

— Ты, Дмитрий, как мне кажется, забыл, что находишься не «на гражданке», а в армии. И носишь теперь офицерское звание. Поэтому, будь добр, либо находись по ночам в казарме, либо докладывай дежурному, где ночуешь! Чтобы тот знал, куда за тобой гнать посыльного на случай тревоги. Или, если у вас с твоей Федотовой всё более или менее серьёзно, вообще перебирайся к ней. Жениться на ней я тебя не заставляю, но прекращай нарушать дисциплину!

Вон оно как! Значит, придётся с Инной разговаривать не только о том, когда я к ней приду в следующий раз…

26

Лейтенант Арсений Ворожейкин, 22 июня 1939 года*

Отдаленный рокот моторов привлек мое внимание. «Наверно, опять японцы появились, — подумал я, провожая взглядом направлявшуюся к Халхин-Голу большую группу наших истребителей. — Эх, проветриться бы!»

— По-моему, из соседнего полка пошли, — сказал Васильев, закреплённый за моей машиной техник.

Ответить я не успел: прозвучали выстрелы из ракетниц, и два красных шарика взвились над командным пунктом. Сигнал означал немедленный вылет всей эскадрильи.

Командир эскадрильи начал разбег. Я не испытывал никакого волнения и нервозности, этих обычных спутников первых воздушных встреч с врагом. Несколько холостых вылетов на задания, но без боя, подобных утреннему, сделали свое благое дело. Маршруты к границе, в район инцидента, хотя и не давали непосредственных результатов, постепенно втягивали нас, приучали к боевому напряжению, приглушая остроту естественного страха боя. В наших действиях появилась даже та мастерская небрежность, которая свойственна людям, сросшимся со своим делом. Всё выполнялось так же чётко и быстро, как при обычном учебном полете… Именно с таким чувством начал я вылет 22 июня 1939 года…

Эскадрилья в плотном строю устремилась к Халхин-Голу. Много выше нас проследовало звено японских истребителей. Комэск Василий Васильевич, только что получивший замечание от командира полка, решил теперь во что бы то ни стало нагнать противника. Он помчался за японцами на полных газах, не обращая внимания на своих ведомых. Строй нарушился, растянулся…

Держась рядом с командиром, я внимательно осматривался. По сторонам — ничего подозрительного. Чистое голубое небо, лишь кое-где белые хлопья облаков. Вчерашний урок шёл на пользу…

Командир, как можно было судить по его действиям, отчаявшись в успехе погони — вражеское звено уже скрывалось из виду — метнулся в другую сторону, туда, где виднелась группа наших бипланов И-15. Маневр был крутой, стремительный… Василий Васильевич нёсся с большой решительностью, лихо… Я не мог понять его. Можно было только предположить, что И-15 он принял за противника…

А между тем, слева, вдалеке едва заметно вырисовывалась целая стая самолётов. Вначале мне представилось, что это наши, ранее взлетевшие. Но группа слишком велика — 50–60 машин. И в полёте их мне показалось что-то непривычное, холодное, зловещее… Что — я определить не мог… Они шли с вызывающим спокойствием, уверенно, стройно, как хозяева монгольского неба.

Попытался предупредить командира, связавшись с ним по установленной всего пару дней назад рации — не отвечает. Помахал ему крыльями — тщетно! Как выяснилось уже на земле, он просто забыл включить радиостанцию. Не меняя курса, он сближался с группой И-15. «Не видит японцев», — отметил я больше с тревогой, чем с удивлением, разворачиваясь на врага вместе с несколькими лётчиками, услышавшими моё радиопредупреждение.

Неверно было бы сказать, что сердце у меня в этот миг учащённо забилось. Нет. Оно ёкнуло, сжалось, застыло. Потом словно вспыхнуло, гневно и остро. Кровь забурлила в жилах. Волнение новичка, страх и ненависть, задор молодости — всё переплелось. Едва владея собой, летел я на вражескую армаду…

Вдруг случилось что-то необъяснимое — сверху на строй противника свалилась лавина самолётов. Откуда она, с каких высот? Ведь я, кажется, всё видел! Внезапная атака была потрясающей. Удар оказался мгновенным. Будто взрыв громадной силы разметал вражеский строй, оставив висеть парашюты да узкие косые жгуты дыма. Все машины завертелись перед глазами в бешеной пляске. Ошеломлённый представившимся зрелищем, я посмотрел в стороны, как бы желая охватить всю фантастическую, ни с чем не сравнимую картину. Но до того ли! На подмогу атакованным спешила другая группа японцев. Я развернулся ей навстречу.

Лобовая атака!

Отчаянное волнение охватило меня.

Сколько было прочитано про эту лобовую атаку! Сколько слышано легенд о лётчиках, геройски поступавших в такой ситуации! Сколько нужно умения, воли, чтоб выйти из неё победителем! Я свято верил всем этим россказням и считал, что лобовая атака — самый сложный и опасный прием нападения, что в ней, как ни в чём другом, проявляется воля и профессиональная выучка лётчика-истребителя. Я был во власти этих представлений и старался не сплоховать.

Всё натянулось в струну, дыхание перехватило… Но вражеские самолёты выросли передо мной так стремительно, что единственное движение, которое я, оцепеневший в решимости, успел сделать, состояло в нажатии гашеток: я надавил на них инстинктивно, не глядя в прицел. Светлые кинжальные струи метнулись в глазах — и всё…

Ещё не веря, что страшная лобовая атака кончилась так просто, без всяких последствий и даже как-то непроизвольно, я некоторую долю времени летел в напряжённом ожидании столкновения: ведь ни я, ни противник — никто не отвернул. По крайней мере, так мне показалось. «А что же с остальными?», — опомнился я, круто разворачиваясь, чтобы немедля, уже с лучшего положения повторить нападение. Но своих возле меня не было. Я вздрогнул от такого открытия и отпрянул в сторону. Кругом творилось что-то невообразимое: воздух кишел самолётами и блестел огнем. Показалось, что само небо горит, что какой-то бешеный ветер раздувает это пламя, всё захлестывая, крутя, ничего не оставляя в покое.

Я растерялся и не знал, что делать. Никакого строя нет: где свои, где японцы, разобрать невозможно.

«Если оторвался в бою от строя, то сразу же пристраивайся к первому, кого увидишь из своих». Я вспомнил этот наказ бывалых летчиков и хотел сделать именно так, как они говорили. Но тут перед самым моим носом очутился японский истребитель, похожий на хищную птицу с большими крыльями и неподобранными лапами. Я бросился за ним, позабыв обо всём. И, возможно, настиг бы его, если бы не внезапная белая преграда, пересекшая мне путь. Свернуть я не успел, самолёт дернуло… Парашютист! Неужели свой? Прямо на меня валился горящий белый самолёт, только что оставленный парашютистом — враг!

Едва избегнув столкновения с тяжёлым факелом, я оказался рядом с японским истребителем, который шел со мною одним курсом. Некоторое время мы летели парой: ни он, ни я в течение этих секунд не пытались ни отстать, ни отвернуться — каждый искал наилучший способ обмануть «соседа», чтобы зайти к нему в хвост. Я хорошо мог разглядеть голову японского лётчика. На ней была сетка с вделанными наушниками — радио, важное преимущество, которым никто из наших лётчиков в наших первых боях не располагал. Буквально до позавчера, когда немолодой в моём представлении лейтенант-связист не установил и не настроил в наших самолётах эти приборы. Но мы всё равно ещё не привыкли ими пользоваться.

Пытаясь обмануть врага, я плавно начал сбавлять газ, чтобы отстать и оказаться позади, но японец разгадал это нехитрое намерение и спокойно повернул лицо в мою сторону. Наши взгляды встретились.

Вместо испуга, злобы или решительности, ожидаемых мною, на небольшом смуглом лице противника с усиками я увидел хладнокровную, снисходительную усмешку. Мне стало не по себе. «Рубану крылом по кабине!», — и, может быть, мы оба разлетелись бы от удара, если бы в тот же момент японец не был пронизан пулемётной очередью: его кабина мгновенно обволоклась огнем и дымом.

И-16, уничтоживший вражеский истребитель, проскочил над жертвой, помахивая мне крыльями и не замечая, что сзади у него сидит другой японец. Я поспешил ему на помощь. Враг оказался удачно посаженным на прицел в упор. Я нажал гашетки, и от вражеского истребителя полетела труха и пыль, точно это был какой-то старый мешок. Меня обдало ею, по крыльям и кабине застучали дробные удары мелких осколков. Я резко взял вверх, чтобы пристроиться к своему самолёту, уже мчавшемуся в атаку на звено противника.

— Спасибо, — хрипнул в наушниках голос спасённого.

Неизвестный товарищ стрелял мастерски. Короткая очередь — и ещё один японский истребитель пошел вниз, а другой сумел вывернуться… И вдруг этот напористый И-16, уничтоживший двух японцев, задымил… Лётчик, борясь, видимо, с огнем, швырнул свою машину в сторону. Огонь вырвался наружу. Лётчик выпрыгнул.

Вид яркого парашютного купола, выросшего над летчиком-героем, вызвал у меня приступ бурного восторга. Жив! Два японских истребителя сделали попытку расстрелять беззащитного. Наши бросились им наперерез, но в следующий момент произошло нечто ужасное: горящий И-16 падал прямо на парашютиста… Тут по моему самолету, словно плетью, хлестнула пулемётная очередь, в глазах что-то блеснуло. Помня, что от И-16 нельзя уходить разворотом, я без колебаний отдал ручку управления до отказа «от себя» и мгновенно провалился вниз.

Перевод машины в пикирование был так груб и резок, что меня наполовину вытащило из кабины из-за ослабленных перед вылетом привязных ремней, а управление вырвало из рук.

Внезапно выросла близкая земля. «Конец всему. Так глупо?» Я напрягся, чтобы втянуться в кабину. Чуть осел, ухватился за борта. Это позволило сделать еще одно движение — рывок всем телом — и правая рука ухватилась за ручку управления…

Самолёт снова оказался в моей власти. С каким-то ликующим воплем торопился я кверху, к солнцу, к товарищам.

Воздух по-прежнему сверкал огнём и металлом. Носились тупоносые И-16, подобно волчкам, крутились И-15: число японских истребителей продолжало возрастать… Они отличались от наших своей белизной, неубирающимися шасси и плавными, мягкими, ястребиными движениями.

Я врезался в самую гущу боя. Всё, что приходилось делать, делал в каком-то остервенении. Бросался противнику вдогон, прицеливался и стрелял, уклонялся от вражеских атак, пристраивался к своим, кто-то пристраивался ко мне — носился до тех пор, пока не заметил, что ураган смерти ослаб. Я как бы притормозил себя, осмотрелся.

Даже мой глаз новичка мог теперь заметить, что противник в беспорядке уходит на свою территорию. Бой кончался на преследовании. Я незамедлительно пристроился к И-16, который шёл со снижением, настигая одиночку-японца, уходящего к Халхин-Голу. Мой ведущий догнал противника у самой земли и попытался с ходу атаковать. Японец, обладая лучшей маневренностью, ускользнул. Я тоже предпринял атаку, но пушки и пулемёты молчали — боеприпасы кончились. Незнакомец на И-16 шёл одним курсом с японцем и немного в стороне, выбирая момент для повторного нападения. Противник, видя, что его никто не атакует, мчался на всех парах по прямой. Впереди блеснули воды Халхин-Гола. «Уйдёт! Чего же медлить!»

Последовавшее затем движение моего ведущего изумило: словно предупреждая врага о своём дальнейшем намерении, он покачал крыльями, привлекая к себе внимание, заложил глубокий крен в сторону японца. Противник понял, конечно, что это — разворот для атаки. Чтобы избегнуть прицельного огня, он, в свою очередь, также круто развернулся на атакующего. Но тут я заметил, что наш истребитель, заложив свой демонстративный крен, удерживает машину в прямолинейном полете. Это была имитация атаки, ложное движение, очень тонкая хитрость. И японец клюнул на удочку. Правда, в следующее мгновение он уже понял свою ошибку и попытался ускользнуть… Но было поздно: И-16 на какой-то миг застыл у него в хвосте, блеснул огонь, и противник, словно споткнувшись, рухнул в реку.

«Вот это да!» — восхитился я, разворачиваясь вслед за неизвестным лётчиком.

Мы возвращались домой.

Степь не была теперь чистой и свежей, как прежде, она полыхала кострами. Одни костры были яркие и поднимались высоко, другие едва курились, догорая. Сизые дымки над грудами искорёженного металла и дерева, черные рытвины в траве, выбитые разлетевшимися вдребезги самолётами — всё говорило о жестоком сражении, разыгравшемся в небе…

Самолёт закончил пробег, почти остановился, но я не сразу узнал свой аэродром. Навстречу бежал техник. Он поднял руки, указывая направление на стоянку. Это был мой боевой друг Васильев, но в тот момент и он казался каким-то далёким от меня. Всё существо мое находилось ещё там, в раскалённом небе, среди рева и грохота боя. Приземлив машину, я не чувствовал самой земли и, конечно, не замечал, на какой огромной скорости рулит самолёт, заставляя беднягу Васильева, схватившегося за крыло, повисать в иные моменты в воздухе.

* Глава является реальными воспоминаниями А. В. Ворожейкина с внесёнными поправками на «альтернативно-исторические» изменения.

Фрагмент 14

27

Джон Смит, 1 июля 1939 года

За конфликтом, разрастающимся на границе Монголии и Манчжурии, мы следим очень внимательно. Участвуй в нём только монгольские и манчжурские войска, его можно было бы даже не принимать всерьёз: ну, сцепились между собой мелкие, отсталые армии двух азиатских стран. Но на стороне Манчжоу-Го сражаются японцы, с которыми у нас неплохие экономические и политические связи, а основную тяжесть противодействия им несут Советы. И ход этих боёв позволит нам оценить реальную силу Красной Армии, а значит, перспективу решения намеченной нами цели — уничтожения России.

Япония изначально никак не фигурировала в наших планах. Да, тридцать пять лет назад она показала, что способна противостоять русскому колоссу, но только в своём, очень удалённом от жизненно-важных центров России регионе. Но в той войне она надорвалась, и её победа, достигнутая на пределе напряжения, стала возможна лишь благодаря бездарности и трусости русских генералов. Правда, это была совсем другая Россия. Как и другая Япония, с тех пор очень продвинувшаяся в развитии промышленности. Теперь она самостоятельно производит не только боевые корабли, которые в начале ХХ века заказывала в Европе (и в первую очередь — в Британии), но и самолёты, автомобили и танки.

Во второй половине 1920-х, после провала решения Вашингтонской конференции 1921−22 гг. о передаче Китайско-Восточной железной дороги, находящейся под совместным советско-китайским управлением, под международное управление, мы попытались разыграть другую схему. Сделали ставку на китайцев и русскую эмиграцию, проживающую преимущественно вдоль трассы КВЖД. Русским, разгромившим слабые китайские войска, тогда удалось отстоять важнейшую для них железнодорожную магистраль. А японское руководство, анализируя ход боевых действий, пришло к выводу, что большевистская армия достигла в своём развитии японской армии. И начало немедленную подготовку к войне с Россией.

Тем не менее, направлением агрессии Страны Восходящего Солнца, несмотря на наши попытки подправить взгляды японских военных, был избран Китай. Оставалась надежда на то, что после захвата Манчжурии японская армия продолжит движение на север, но вместо этого она начала продвижение на юго-запад, вступив в затяжную войну с правительством Чан Кайши и китайскими коммунистами, некоторое время подчинявшимися Чану.

И прошлогодний конфликт около приграничного (между Россией и оккупированной Японией Кореей) озера Хасан, и нынешний были вызваны экономическими причинами. Японская импортно-экспортная экономика остро нуждается в сырье и рынках сбыта. Решить эту проблемы может доступ японцев к месторождениям полезных ископаемых в оккупированном ими, марионеточном государстве Манчжоу-Го, а также поставки готовой продукции не только в эту «страну», но и в Корею с Китаем. Существовали планы постройки крупного порта в устье реки Туманган, занимавшегося бы перевалкой этих грузов, и столь близкое нахождение его от советской территории создавал угрозу порту. Однако проба сил, официальным поводом которой стало нарушение большевиками линии границы на одном из холмов на 3 ярда, оказалась неудачной.

Формальная причина нынешнего конфликта — территориальные претензии Манчжурии к соседней Монголии из-за близости границы к строящейся японцами железной дороге, тянущейся к месторождению полезных ископаемых. Воспользовавшись какой-то старой картой, единственной, на которой граница с Монголией была обозначена на большем расстоянии от стройки, японцы попытались оспорить существующий статус-кво с использованием небольших по численности пехотных и кавалерийских сил.

Серия незначительных стычек принесла японо-манчжурским войскам лишь временный успех, поскольку расквартированные на монгольской территории части Красной Армии, в большинстве случаев, сумели либо отразить удары, либо очень быстро вернуть утраченные позиции.

Разумеется, все эти мелкие стычки внимания пока не стоят. Важнее для нас то, что происходит в воздухе над зоной конфликта, поскольку воздушная война между советской и японской авиацией с самого начала приняла ожесточённый характер.

И японская авиация продемонстрировала в ней превосходство над устаревшими советскими самолётами. Всего за два дня воздушных боёв, начавшихся 22 мая, один только советский истребительный полк потерял 15 машин, сумев сбить всего одну японскую боевую машину. Достаточно архаичный из-за неубирающегося шасси истребитель Ki-27 (построенный, кстати, с использованием лицензионной версии британского двигателя Bristol Jupiter) по всем параметрам превосходит русский массовый истребитель-биплан И-15 и способен на равных конкурировать с И-16, неплохо проявившим себя в недавно закончившейся Гражданской войне в Испании. Примерно в таком же положении находится принимающий участие в конфликте сухопутный вариант палубного истребителя «Мицубиси» A5M, применяемого Квантунской армией.

Русские скоростные бомбардировщики СБ-2 в столкновениях с этой японской машиной не в состоянии воспользоваться привычным для них преимуществом в скорости и несут большие потери. В то же время, истребители большевиков не в состоянии противостоять японским бомбардировщикам из-за более высоких скоростных характеристик последних.

Плохо организовано и взаимодействие советских авиационных частей. Так русские бомбардировщики вылетают на боевое задание без истребительного прикрытия, в результате чего несут высокие потери. В отличие от японских, русские истребители на начальном этапе воздушной войны вообще не имели радиостанций, что не позволяло им координировать в воздухе действия даже в составе эскадрилий.

Совершенно небоеспособной проявила себя противовоздушная оборона русских, вооружённая, преимущественно, пулемётами винтовочного калибра, не способными поражать самолёты, летящие на высоте даже в три тысячи футов. Правда, уже в 20-х числах июля появились сведения об удачном применении ими какой-то самоходной скорострельной малокалиберной зенитной пушки, но, скорее всего, это какой-то единичный экспериментальный образец.

Если бы не переброска Советами в Монголию ещё четырёх истребительных и двух бомбардировочных авиаполков, то их авиации грозило бы полное уничтожение. Но с 20-х чисел июня из-за этого большевики получили численное превосходство в воздухе и, кажется, ситуация меняется. В том числе — из-за того, что прибывшая в Монголию новая модификация русских самолётов И-16 снабжена более мощными моторами, сводящими на нет превосходство Ki-27 и А5М в скорости. Часть этих истребителей управляется опытными пилотами, имеющими опыт воздушных боёв в Испании.

Эти меры привели к изменению характера воздушных боёв. По поступившим по неофициальным каналам (официальные данные многократно занижаются) из Японии сведениям, в боях 22, 24, 26 июня японская авиация потеряла 50 самолётов, был сбит и попал в русский плен прославившийся во время войны в Китае ас Такэо Фукуда. Русскими истребителями, среди которых замечены какие-то новейшие бипланы, было применено какое-то неизвестное оружие, по описаниям действия напоминающее ракеты. О его эффективности пока нет никаких сведений.

Но каким бы накалом ни отличались эти воздушные сражения, все хорошо понимают, что судьба конфликта близ реки Халхин-Гол и высоты Номон-Ган решится на земле. Именно к этому готовится командование и Квантунской, и Красной армии, стягивая войска к его зоне. И пусть за весь июнь не произошло ни одной стычки между сухопутными частями, решающее сражение вот-вот разразится: по нашим сведениям, японское командование уже завершило подготовку к мощному удару, запланированному уже на завтра, на 2 июля.

Одна группировка должна форсировать реку и прорваться вглубь монгольской территории на глубину до 25 миль. В то же время, вторая, в составе двух пехотных и двух танковых полков — окружить советские и монгольские войска на восточном берегу реки, а ударом с тыла, со стороны первой, завершить их уничтожение.

Как я же говорил, Советы тоже не сидят без дела. Они организовали переброску на Восток пехотных, танковых и артиллерийских частей. Но их логистика выстроена безобразно: всем эти войскам приходится совершить марш, протяжённостью около 850 миль, чтобы добраться до зоны боевых действий. Буквально всё, от патронов и снарядов до горючего приходится доставлять автомобильным транспортом. По имеющимся сведениям, из-за низкого качества русских грузовиков их десятки, если не сотни, оказались брошены вдоль дорог, по которым доставляются войска и военные грузы.

Таким образом, разгром русских в этом конфликте мне видится бесспорным. Может быть, после этой победы осторожничающие японские генералы наконец-то решатся вступить в уже скорую большую войну с Советской Россией.

28

Дмитрий Новиков, 15 июля 1939 года

Инна отнеслась к моему вопросу о возможности переселиться к ней положительно. Без щенячьего восторга «ой, милый предложил мне выйти за него замуж!!!», но согласилась на это вполне охотно.

И по вечерам, после обучения на полигоне уже полносоставного учебного взвода, сразу же пришлось заниматься обустройством нашего «гнёздышка». Все, кто уже переправился в это время, но ещё не отправился на советские заводы, в НИИ и КБ, обустраиваются.

Первым делом — раздобыть простейшую раковину, под сливное отверстие которого пристраивать всё то же «помойное» ведро, и рукомойник. Ну, тот самый «прибор», о котором во времена моего детства ходила «детская» загадка с очень даже взрослым намёком: у стального молодца звонко капает с конца. Правда, клапан рукомойника я быстро притёр, и теперь никакой капели в раковине не наблюдается.

Потом при помощи обрезков досок расширил нашу кровать. Под ширину уже не одного, а двух матрасов, так что «сексодром» получился довольно просторным. Дальше пошли полочки под посуду, ещё одна табуретка, «типа-комод» для белья, только без дверок, а с занавеской, нанизанной на кусочек верёвочного шнура. В общем, все эти мелочи, призванные обустроить наш почти семейный быт. Заботы, привычные для меня, но оказавшиеся «в новинку» для всю жизнь прожившей в квартире горожанки Инны.

Это она у меня — женщина не из первого десятка тех, с которыми мне довелось переспать (а кое-с-кем из них и пожить), а я у неё первый и пока единственный, с кем она живёт вместе. «Пока» — не потому что я после истории с неожиданным итогом первого брака разуверился в существовании женской верности. Жизнь, как я в этом убедился, сложная штука, чреватая самыми неожиданными поворотами. И поскольку я теперь ещё и красный командир, то завтра вполне могу оказаться в тысячах километрах от подружки, а когда вернусь назад, могу застать её замужней женщиной с ребёнком, а то и не одним.

И такой вариант совершенно не исключён. Особенно — с учётом того, что конфликт в районе Халхин-Гола разгорелся и в этом варианте истории, и кое-кто из «гостей из будущего» уже воюет там, на востоке Монголии.

Нам про это не рассказывают, но я знаю, что туда отгружены некоторые образцы техники, переброшенной из будущего. Мне известно о зенитной самоходной установке «Шилка», батарее из четырёх «Катюш» на базе Зил-157 и паре десятков грузовиков с боекомплектами и топливом для этой техники.

Технику, большей частью очень старую, разработанную во время Войны, отправляют и в другие места. Куда — мне неизвестно. Скорее всего, частично на знаменитый бронетанковый полигон в Кубинке, частично на танковые заводы в Харькове, Ленинграде, Сталинграде и Челябинске. Как я понял из политинформаций, проводимых в это время куда более часто, чем даже когда я был курсантом учебки, ситуация на западной границе СССР сейчас даже более напряжённая, чем в известной мне истории, и советское руководство прекрасно осознаёт, что приближается Большая Война. Вот и озаботилось тем, чтобы Красная Армия встретила её с серийно выпускаемыми образцами бронетехники, превосходящей по характеристикам всё, что делается наиболее вероятными противниками.

Кто эти противники? Не только Польша, тут «заменившая собой» фашистскую Германию и претендующая минимум на всю Белоруссию и всю Украину. В дополнение к западным частям этих союзных республик, и без того входящим в её состав. Ну, и на Крым, кстати, тут входящий в состав РСФСР. У Румынии есть «виды» на Молдавскую АССР в составе Украинской ССР (вот к таким, говоря словами Маяковского, «географическим новостям» приходится привыкать!), кажется, примерно совпадающую по территории с известным мне по «нашей» истории Приднестровьем. Турки «точат зуб» на Аджарию и Армению. А возможно, и на Азербайджан. Если им это позволят англичане с французами, очень уж облизывающиеся на бакинскую нефть.

Британия традиционно активна в Центральной Азии. Под её пятой Индия вместе с территориями Пакистана и Бангладеш моего прежнего мира. И проникнуть в нашу Среднюю Азию англичане очень даже непрочь. Как чуют, гады, что там тоже достаточно нефти, этой «крови войны».

Японцы, успевшие в годы Гражданской войны побыть оккупантами на советском Дальнем Востоке, спят и видят себя хозяевами этой огромной территории, богатой полезными ископаемыми. Собственно, полыхающие сейчас бои у реки Халхин-Гол и есть проба сил самураев, попытка оценить, удастся ли им осуществить задуманное. Именно после того, как они получили по зубам в Монголии, они и решили направить свою агрессию на Юго-Восточную Азию, где столкнулись с интересами британцев и американцев.

Конечно, вряд ли англичане с французами откроют собственный фронт боевых действий против СССР. У нас с ними просто нет общих границ. А вот послать какие-нибудь экспедиционные силы в Польшу и гадить нам на море — легко! Устроить «вторую редакцию» Восточной войны, как у них называется Крымская война 1850-х, в ходе которой они и Архангельск пытались атаковать, если я не путаю, и Петропавловск-Камчатский.

В условиях, когда частично оккупированная и очень деиндустриализированная Германия не имеет собственных танковых войск, лучшими в мире считаются британские танки. Именно их «Виккерсы» послужили образцами для создания и советских Т-26, и целой линейки польских боевых машин. А ещё экспортируются в массу стран, практически всем союзникам Польши и «нейтралам». Но есть у бритишей и более новые модели. Например, очень сильно бронированный пулемётный танк «Матильда» и не менее «толстокожий» пушечный, идущий под тем же названием, но уже с индексом № 2. Но самым массовым является лёгкий «Марк-6», вооружённый крупнокалиберным 12,7-мм пулемётом и пулемётом винтовочного калибра. Есть куча прочей «мелочи» от упомянутого уже «Виккерса» до только-только начавших выпускаться «Тетрарха» и только-только спроектированного «Валлентайна», в нашей истории поставлявшегося СССР по ленд-лизу. Пара видов «крейсерских» танков, выпущенных в небольших количествах.

Если не считать устаревших, снимаемых с вооружения, есть у них средний танк «Виккерс 16 тонн», явно послуживший прообразом для проектирования советского Т-28. Не считая упомянутой «толстокожей леди», «Матильды-2».

Но, на мой взгляд, такая репутация «англичан» является всего лишь результатом агрессивной рекламы. Французская бронетехника в этом плане намного интереснее.

Начнём хотя бы с того, что разработанный французами лёгкий двухместный Рено FT до сих пор используется по всему миру в самых разнообразных вариантах и комплектациях различных производителей. Его лицензионные и нелицензионные копии изготавливали американцы и итальянцы, его модификации строили в СССР, а созданный на его основе Т-18 даже чуть-чуть повоевали в первые дни Великой Отечественной. С закономерным результатом, если учитывать устарелую конструкцию, слабое вооружение и бронирование и крайне изношенные механизмы. Хотя, конечно, их «выпотрошенные» бронекорпуса, в основном, использовались в качестве неподвижных бронированных огневых точек укрепрайонов.

Пара разведывательных танков, AMR-33 и AMR-35, считалась быстроходными и «проходимыми», хотя и имела пулемётное вооружение и слабую броню. Зато их лёгкие пехотные и кавалерийские танки «Рено R-35/R-39», FCM-36, AMC 35, «Гочкисс-H35/H35», помимо 37-мм пушек, обладали весьма крепкой бронёй до 40 миллиметров. Не говоря уже о средних «Шар-D1» и «Шар-D2» (последний, кстати, уже с сорокасемимиллиметровкой). Самым же лучшим, мне кажется, у них является средний «Сомуа S35», лишь немногим уступающий в защищённости нашим первым «тридцатьчетвёркам». По крайней мере, немецким танкистам во Франции приходилось идти на серьёзные хитрости при столкновении с этими «кавалерийскими» танками.

А вот с тяжёлыми танками у «лягушатников» не задалось. Их «Шар B1» с бронёй в 60 мм выглядел полным недоразумением: массивный, с короткоствольной 75-мм пушкой в спонсоне корпуса и «сорокасемимиллиметровкой» в башенке от «Сомуа», с явно недостаточным для его массы двухсотпятидесятисильным двигателем. То же самое, только в более острой форме, касалось очень редких гигантов «Шар С2», выпускавшихся до 1921 года и имевших просто невообразимые размеры: 10 метров в длину, три в ширину и более четырёх в высоту.

Какие из этого можно сделать выводы? Если не считать не очень распространённых обеих «Матильд», то с британскими танками бронетехника СССР, даже без нашей помощи, будет сражаться почти на равных. А вот с «французами» могут появиться серьёзные проблемы. Как раз из-за их более толстой, чем у «англичан», брони. И это притом, что бронирование самых массовых советских танков Т-26 и БТ разных модификаций совершенно не защищает от танковых и противотанковых орудий противника.

Фрагмент 15

29

Ульрих Граф, 16 июля 1939 года

С гибелью человека, для которого я был верной опорой во время подготовки Национальной Революции, перевернулась и моя жизнь. Рана от пули полицейских оказалась тяжёлой, и целых три месяца я провёл в тюремном госпитале, пока готовился суд над участниками нашего выступления. На скамье подсудимых я так и не оказался, но жизнь пришлось начинать сначала: Адольфа Гитлера, телохранителем которого я был, нет в живых, мой колбасный бизнес разорён, продолжать карьеру профессионального борца не позволяют последствия ранения. Так что в течение первых двух месяцев я жил лишь на пожертвования друзей и знакомых.

Потом потихоньку удалось восстановить лавочку, а благодаря авторитету, который я снискал, пытаясь закрыть собой фюрера, уже через два года я вошёл в состав городского совета Мюнхена. После возвращения из Австрии Германа Гёринга, тоже получившего там, на Одеонсплатц, два ранения, второй человек в партии, впечатлённый моим поступком, предложил мне стать теперь его телохранителем. Но я, увидев, что Гёринг не предпринимает никаких шагов к возрождению запрещённой правительством партии, отказался, сославшись на ухудшившееся из-за раны здоровье.

Гёринг никогда не был человеком нашего круга. Родился в семье дипломата, детство провёл в замке, подаренном его отцу евреем, любовных отношений с которым его мать даже не скрывала. Да, во время Великой войны дослужился до чина капитана и прославился тем, что сбил 22 самолёта врагов. Но после возвращения из эмиграции в связи с амнистией участников Национальной Революции охладел к политике и с головой ушёл в бизнес.

И не он один разочаровался в Нашем Деле. Так полностью отрёкся от него генерал Людендорф, шедший рядом с фюрером навстречу полицейским цепям. Остались в Австрии и Швейцарии некоторые другие видные партфункционеры.

Но в стороне от процессов национального возрождения я не остался. На меня вышли люди из организации «Консул», созданной одним из активнейших участников выступления Каппа и Лютвица в 1920 году майором Пабстом. Пабст позиционировал себя не как национал-социалист, а как фашист, очень тесно сотрудничал с австрийскими фашистами и партией Муссолини. Прикрываясь службой в концерне «Рейнметалл», он создал тайную боевую сеть «Консул», занимавшуюся нападениями на французских оккупантов в Рейнской области и покушениями на германских политиков-соглашателей и «красных» по всей территории Фатерланда. А лавка скромного мюнхенского колбасника Ульриха Графа, была в этой сети явкой для его людей.

«Звёздным часом» «Консула» стали боевые столкновения патриотов с коммунистами и социалистами, которые некоторые даже называют гражданской войной. Потом было противодействие польским интервентам в Восточной Пруссии, Силезии и Померании, временно примирившее Вальдемара Пабста с правительством. На фоне этой борьбы к нему примкнул даже военный руководитель «Капповского» выступления генерал Лютвиц, после амнистии 1925 года уединённо живший в Бреслау.

Новое национальное унижение, вызванное аннексией Польшей огромных территорий на Востоке Германии, а Францией на Западе, накалило недовольство правительством до предела. Эти берлинские соглашатели не посмели нарушить запреты, наложенные на страну, даже под угрозой её существованию. И немедленно распустили фрайкор, народное ополчение, едва было заключено перемирие. Но дело уже сделано: на руках у населения оказалось не только гражданское оружие, но и армейское, подобранное на полях сражений. Пусть за его хранение, за хранение взрывчатых веществ и предметов положен тюремный срок, но настоящие патриоты Германии идут на этот риск, не в силах больше терпеть создавшееся положение.

Это всякая интеллигентская мразь считает нас, лавочников, примитивными скотами, ничего не видящими дальше порога собственного магазинчика. На самом же деле мы находимся в самом центре обмена мнениями обывателей. Ну, как, скажите, не обратить внимания на недовольство всеобщим ростом цен и сетования постоянного клиента на то, что, «благодаря» этому, он вынужден покупать всё меньше и меньше его любимых баварских колбасок? Лучше нас знают эти настроения, разве что, только содержатели пивных, в которых наш любимый напиток развязывает языки даже самым большим молчунам.

Мне, как неоднократно избиравшемуся членом городского совета Мюнхена, хорошо известно, что экономика столицы Баварии влачит жалкое существование. И в нашей земле, а также в Берлине, положение ещё неплохое в сравнении с другими германскими землями. Оккупанты практически лишили нас промышленности, сосредоточенной, в основном, на Западе, в Силезии и Берлине. Вон, даже у концерна «Рейнметалл», в котором работает майор Пабст, французы отобрали дюссельдорфские заводы, и он был вынужден перенести центральную контору в Берлин. «Рейнметаллу», специализировавшемуся на производстве оружия, запрещено поставлять его рейхсверу, и то, что он ещё изготавливает, продаётся исключительно за границу.

Будучи связником и доверенным лицом организации Пабста здесь, в Мюнхене, я ощущал, что в последние недели, что-то назревает. Члены «Консула», запрещённого властями, но продолжающего действовать в подполье, стали куда-то исчезать. Потянулись в Берлин и те, кто хорошо проявил себя в сражениях с поляками на Востоке. Нет, они не являлись ко мне с докладами, просто исчезали, а потом доходили слухи, что их случайно видели в столице. Мне кажется, что меня не известили исключительно из-за возраста: ведь чуть больше недели назад мне исполнился шестьдесят один год. Но мои соратники прекрасно знали, что я, стоявший на Одеонсплатц рядом с Адольфом Гитлером и пытавшийся заслонить его от пуль, непременно окажусь в первых рядах тех, кто открыто выступит против национальных предателей.

Утром 16 июля радио принесло известие о том, что германские военные во главе с командующим 1-м военным округом генерал-лейтенантом Вальтером фон Браухичем накануне ночью арестовали членов правительства и объявили приход к власти военных. Парламент распускался, ограничивались права на проведение демонстраций и забастовок, закрывался выпуск ряда газет, пропагандировавших левые идеи или призывавших к соглашательству с оккупантами. В землях предписывалось создать военные администрации, которые должны были строго следить за порядком и подавлять любые выступления сторонников низложенного правительства силой оружия.

У нас в Мюнхене это уже случилось: в мэрии уже хозяйничали солдаты тех самых казарм, из которых 9 ноября 1923 года мы и шли вызволять блокированный отряд Рёма. И даже начальник криминальной полиции Баварии Генрих Мюллер, всегда чванившийся своей аполитичностью и по приказам свыше преследовавший как левых, так и правых, уже распоряжался там, раздавая указания полицейским. Несмотря на мою неприязнь к этому самовлюблённому карьеристу, всегда держащему нос по ветру, по его поведению можно было сделать вывод, что это всё серьёзно.

Ближе к вечеру пришли первые известия о назначениях в «Военно-гражданском кабинете», который англичане и французы незамедлительно стали называть испанским словом «хунта», как ранее презрительно звали власти латиноамериканских государств, возникших в результате переворотов, организованных военными. Из знакомых мне имён прозвучали фамилии Вальдемара Пабста и Вальтера фон Лютвица. И хотя им достались не самые завидные должности (Пабст, например, стал помощником министра промышленности), это говорило о том, что переворот готовился не без их участия и участия их людей.

С огромным удовлетворением я услышал заявлением главы нового режима фон Браухича о первоочередных мерах новой власти. Во-первых, (и это самое главное) отказ от унизительных условий Версальского мира. А именно — ограничений численности рейхсвера, ограничений в обладании бронетехникой, боевой авиацией и военным флотом. Мотивировалось это необходимостью защиты территориальной целостности Фатерланда «от угроз с Востока». Во-вторых, возрождение национальной экономики путём привлечения капиталов из «невраждебных» государств. Например, Австрии, Швеции, Италии, Испании, Японии, Финляндии. В-третьих, немедленное начало переговоров с Францией о мирном возврате оккупированных ею германских территорий.

Последнее мне, конечно, очень не понравилось, но я прекрасно понимаю: войны с Францией нам сейчас не вынести, и пока следует договариваться, тянуть время, накачивать военные мускулы. А вот полный запрет на деятельность левых партий и временный запрет на деятельность профсоюзов поддерживаю! Довольно с нас попустительства этим болтунам, только вносящим раскол в общество, которое в нынешних условиях должно сплотиться, как никогда! Только жёсткая власть спасёт Германию. Пусть даже её политическая линия не вполне совпадает с моими идеалами, поскольку то, о чём ещё говорил Браухич, больше напоминает либерально-буржуазную повестку, но это слова настоящего патриота своей страны.

30

Юзеф Бек, 21 июля 1939 года

Военный переворот в Берлине спутал все наши карты. Мне не нужно разъяснять, чем он чреват для Речи Посполитой, только-только умиротворившей немцев на недавно присоединённых территориях: ни они, ни жители ещё остающегося независимым огрызка некогда могущественной Германии, никогда не простят нам, полякам, того, что мы превратили их в граждан второго сорта, наряду с евреями, украинцами и белорусами. И теперь, когда к власти пришли германские милитаристы, нам следует ожидать вспышки вооружённых выступлений на всех оккупированных территориях от Восточной Пруссии до Судетской области в Чехословакии. И это — в тот момент, когда мы уже приготовили войска для ввода в Латвию и Эстонию. Теперь их основную часть нужно перебрасывать к западной, или, как её называют поляки, «новой» границе.

Наш триумвират, президент Игнаций Мосцицкий, маршал Эдвард Рыдз-Смиглы и я, министр иностранных дел, сошлись на этом без существенных разногласий. Военное положение решили не объявлять, но привести армию и флот в состояние повышенной боеготовности и усилить охрану военных и военно-морских баз в Гдыне, Гданьске, Крулевце, как теперь официально называется бывший Кёнигсберг, и военно-морской стоянке в Клайпеде. Решено также прервать военно-морские учения, проходящие на пространстве от Либавы до Ирбенского пролива с целью, когда будет принято решение, немедленно занять с моря Либаву, где базируется латвийский флот, и войти в Рижский залив.

Сил для создания такой угрозы теперь у Польши хватает, не то, что было в первые годы существования страны.

Да, в те далёкие уже 1920-е мы имели всего около 140 километров выхода к Балтийскому морю, значительную часть которых составляла длинная, но узкая Хельская коса, не имеющая ни верфей, ни портовых сооружений. А наш флот под командованием капитана Богумила Новотны насчитывал всего несколько речных посудин из состава бывшей германской Вислинской флотилии. Такого мы, поляки, стерпеть не могли, и была принята Большая Кораблестроительная программа, предусматривающая строительство крупного флота: 2 линейных корабля, 6 крейсеров, 28 эсминцев, 42 подводных лодки, 3 подводных минных заградителя, 28 тральщиков, 54 торпедных катера, 14 вспомогательных единиц, более 80 речных единиц и более 70 самолетов.

Но уже в 1924 году её пришлось скорректировать из-за недостатка средств: предполагалось ограничиться постройкой в течение десяти лет двух крейсеров, шести эсминцев, двенадцати миноносцев и двенадцати подводных лодок. Для этого в 1923 году был заложен город кораблестроителей Гдыня неподалёку от Гданьска, находящегося под управлением мандата Лиги Наций, а фактически — Германии. И уже через год численность населения Гдыни выросло с 10 тысяч до 100 тысяч.

Часть кораблей пришлось купить у соседей — у той же Германии, которой запрещалось иметь военно-морской флот, у Финляндии, у Британии, у Франции. В 1927 году приобрели у бельгийцев французский бронепалубный крейсер «Д’Антркасто», переименовав его в «Балтик». И пусть часть этих кораблей были не новыми, но в умелых польских руках превратились в грозное оружие.

Великая депрессия внесла свои коррективы, и достичь намеченных целей удалось только через полтора года после определённых этой программой сроков, во времена «Польского экономического чуда». Крейсера «Дракон» и «Конрад», правда пришлось строить не самим, а тоже покупать у англичан, охотно распродававших флотские «излишки», но они были куда новее «Балтика», превращённого в учебный корабль.

Для чего нам такой мощный флот? Отнюдь не для соперничества с нашими главными врагами, Германией и Советской Россией. К сожалению, большевикам досталось слишком мощное наследство Российской империи, чтобы с ними можно было тягаться хотя бы на Балтике. Мы считали и считаем, что с Польшей поступили неправильно, не предоставив ей бывших германских колоний. В 1935 году я обнародовал «Колониальные тезисы Польши». С этого времени в стране стала регулярно проводиться «Неделя моря» под девизом «Нам нужны сильный флот и колонии». А спустя год — «Дни колоний» с массовыми демонстрациями и торжественными богослужениями в костелах. Учреждённая правительством «Морская и колониальная лига» призывала: «Пусть никто не останется равнодушным, пусть голос каждого превратится в сильный крик: Требуем свободного доступа к ресурсам! Требуем колоний для Польши!». Наши колониальные притязания распространяются на Того, Камерун, Мадагаскар, Либерию, земли в Бразилии и Аргентине. Мы считаем, что Ангола и Мозамбик, принадлежащие ныне Португалии, должны быть переданы Польше. Мы предлагали разместить польских поселенцев во французских колониях в Африке и британской Родезия. Пытались заявить свои претензии на Тринидад и Тобаго, Гамбию и даже на участок в Антарктиде. Разве это — не достойный повод для создания Великим Польским Народом мощного флота?

К сожалению, объединение с Литвой не принесло нам существенного прироста численности военно-морского флота, поскольку эта страна обладала лишь единственным небольшим боевым кораблём. Но с началом короткой победоносной войны за возвращение Силезии и Поморья приращение получилось просто огромным: на минах, удачно сброшенных самолётами морской авиации прямо в створе Кёнигсбергского канала подорвался и затонул крупный пароход, заблокировав выход из базы Пиллау находившихся там германских крейсеров, а минный заградитель торпедировал военный транспорт в устье реки Свина, сделав то же самое с кораблями, базирующимися в Свиноуйсце и Щецине. Англия и Франция пригрозили Берлину вступлением в войну, если немцы отправят сражаться с нами боевые корабли, базирующиеся в Киле, Фленсбурге и Ростоке.

В результате нам достались просто королевские трофеи: два практически неповреждённых броненосца начала века класса «Брауншвейг» и построенный в 1934 году новейший линкор «Дойчланд», четыре лёгких крейсера и десяток миноносцев. К сожалению, несмотря на ультиматум с угрозой поголовно расстреливать германские экипажи, как-либо повредившие свои корабли, часть оказавшихся в ловушках кораблей была взорвана или затоплена. Но после ввода в строй данных сил именно Польша, а не Германия, становится морской державой № 1 на Балтике.

Вернувшиеся нам судостроительные мощности Гданьска и городов Померании позволили нам резко активизировать строительство морского флота. Пока, конечно, за счёт достройки на этих верфях надводных кораблей, заложенных ещё немцами, но уже заложены несколько подводных лодок.

Аннексия Латвии и Эстонии, которая должна была состояться уже в середине августа, дала бы нам сразу четыре подводных лодки, два сторожевых корабля, две канонерские лодки, пять минных тральщиков, два минных заградителя, четыре ледокола. Должна была… Да только, едва до Риги и Таллина дошли вести о военном перевороте в Германии, там тоже очень быстро сообразили, что нам становится не до них, и уже завершавшиеся переговоры об условиях их присоединения к Речи Посполитой были прерваны латвийской и эстонской сторонами «до прояснения ситуации в Германии».

Но хуже не это. Хуже то, что советские войска на границе с Речью Посполитой от Дриссы до Каменца-Подольского приведены в повышенную боеготовность. Из-за чего нам просто опасно перебрасывать значительные массы войск к нашей западной границе. Я, как отставной полковник и военный дипломат, это прекрасно осознаю.

Наш триумвират обсудил и данную проблему. Предложением маршала было отправить Москве жёсткую дипломатическую ноту с требованием прекратить действия, направленные на провоцирование войны между Речью Посполитой и Советской Россией, и начать мобилизацию для того, чтобы, если они не образумятся, ударить первыми. Но пан Игнаций быстро урезонил его тем, что нам ни в коем случае нельзя вести войну на два фронта — и против Германии, и против Советов. Пусть даже правительство Молотова и военная диктатура Браухича никогда не смогут договориться о союзнических отношениях: пришедшие к власти германские военные не меньше нас ненавидят большевиков.

Мы сошлись на том, что мне следует вылететь на переговоры в Москву с Молотовым, с недавних пор ещё и возглавляющим русский наркомат иностранных дел, и Сталиным. И заключить с СССР пакт о ненападении сроком на пять лет.

— Но это слишком долго! Мы планировали войну с русскими не позже следующего лета, — попытался возражать Рыдз-Смиглы. — Пока они не успели нарастить свою армию.

— Если германские военные окажутся благоразумными людьми, то никто не будет мешать нам вернуться к реализации этих планов, — высказался я под одобрительные кивки президента. — Но на время, пока ситуация не прояснится, нам нужно любой ценой обезопасить свою границу. Даже путём обмана. Тем более, обманывать русских — это не грех, а доблесть.

Фрагмент 16

31

Капитан Рафаил Гареев, 28 июля 1939 года

Жарко тут. Во всех отношениях жарко. И солнце палит неимоверно, и бои в начале июля разгорелись горячие.

В ночь на 3 июля японцы перешли в наступление, перейдя реку и ударив в направлении высоты Баин-Цаган. Судя по тому, что на западном берегу её ждали, наши уже известили советское командование о ходе боевых действий в этом конфликте. Во-первых, сама высота была уже скрытно занята нашими войсками, а во-вторых, по японцам, сосредоточившимся у понтонной переправы, был нанесён удар батареи «Катюш». Это, я вам скажу, было нечто! Темнота, рёв и пламя стартующих ракет в месте расположения батареи, огненные стрелы в небе и частые-частые взрывы на противоположном берегу реки. Нашу установку тоже загнали на вершину этой высоты, зарыли в землю и прикрыли маскировочными сетями, чтобы мы могли поддерживать обороняющий гору 27-й мотострелковый полк огнём, так что это всё мы видели прекрасно.

Шестьдесят четыре взрыва реактивных снаряда, конечно, не могли уничтожить всю наступающую на нас дивизию, но дезорганизацию японцам на месте переправы устроили знатную. Ни о какой внезапности удара речи уже не шло. А боевые расчёты БМ-13, быстро перезарядив установки, ударили по соседнему участку. Это, насколько я помню, нарушение всех инструкций, запрещающих давать больше одного залпа с одной и той же позиции, но ребята вели огонь почти на максимальную дальность, а японцы ещё не успели развернуть артиллерию, так что сошло с рук.

Работы на переправе возобновились только с рассветом. Тогда же начался и обстрел позиций занявшего оборону мотострелкового полка. А примерно через час после этого в небе появились самолёты, как наши, так и японские. По моим прикидкам, это было одно из крупнейших авиационных сражений, поскольку на протяжении всего дня над нами постоянно вертелись десятки самолётов. Истребители не давали японским бомбардировщикам прорваться к высоте для нанесения бомбового удара, наши штурмовики пытались атаковать переправляющихся через реку врагов. И наша установка, и «Катюши», отведённые в тыл и замаскированные, пока вертелась эта карусель, молчали. Работала только полевая артиллерия, приданная мотострелкам.

Японцы — народ настырный, кто по переправам, кто вплавь или вброд, но ко второй половине дня сумели переправить на западный берег до полка пехоты и некоторое количество артиллерии. И пошли в атаку на высоту.

Вот тут во фланги им и ударили два батальона 11-й танковой бригады. Японский полк, конечно, на гусеницы намотали, но и потери понесли большие из-за спешно переброшенных к самой реке противотанковых пушек и полевой артиллерии. А после этого японская ударная группа численностью немногим более дивизии, уже не могла продолжать наступление и начала окапываться на восточном берегу реки.

«Сковывающей» японской группировке, нанёсшей удар ещё 2 июля, тоже не удалось достичь больших успехов. Пусть даже задействованы в нём были два пехотных и целых два танковых полка, около 130 танков.

Разумеется, японские танки — это вовсе не немецкие 1941 года. Тип-94 — вообще пулемётный, с бронёй до 12 миллиметров. Тип-97 «Те-Ке» имеет такую же лобовую и 16-мм бортовую броню, но уже вооружён 37-мм пушкой. У Тип 95 броня тоже не превышает 12 мм и имеется пушка того же калибра. У средних Тип-89 серьёзнее и бронирование, и орудие: до 17 мм и 57 мм соответственно. Ещё один Тип-97, но с индексом «Чи-Ха», имеет такую же пушку, но броня на 10 мм толще. Но для красноармейца, который не может пробить из винтовки бронелисты даже танкеток, это всё равно опасный враг. Ведь те же немецкие «единички» и даже бронетранспортёры в сорок первом наделали много нехороших дел.

Но комдив (генерал-майор по-нашему) Георгий Константинович Жуков, в начале июня возглавивший 57-й особый корпус, ждал этого удара и приказал добавить пехотинцам, окопавшимся на восточном берегу Халхин-Гола, противотанковой артиллерии, включая новые на этот момент «сорокопятки», зарыть в землю бронемашины и танки, а также усилить артиллерийскую группировку в тылу обороняющихся. Так что японцам удалось потеснить наших только километра на полтора. Некоторого успеха противнику удалось достичь в ночной атаке 8 июля, но его в тот же день отбросили назад контратакой при поддержке бронетехники. После чего на фронте наступило затишье.

К этому времени и нас, и батарею «Катюш», убедившись в том, что в районе Баин-Цагана враг перешёл к обороне, уже перебросили на этот, южный участок. Наш экипаж за всё время обитания на этой высоте не сделал ни единого выстрела. Но это вовсе не значит, что мы сидели без дела. Локатор «Шилки» постоянно контролировал воздушную обстановку и предупреждал наши истребители о приближении вражеских самолётов. Дело в том, что, помимо доставленных нашей колонной авиационных радиостанций, ещё одну партию этих приборов привезли грузовики с боекомплектом для «Катюш», поэтому ехавшему с нами бывшему советскому прапорщику-связисту удалось установить их на самолёты уже нескольких авиаполков. Так что, зная частоту настройки их раций, мы достаточно результативно наводили «сталинских соколов» на противника.

Ясное дело, комдив Жуков не мог не посмотреть на технику, которую так расхваливали за вклад в оборону Баин-Цагана. Вот и довелось мне пожать руку человека, который в нашем мире стал Маршалом Победы.

Очень коротко, «налысо», стриженный, невысокий, живой, не успевший приобрести «монументальности», запомнившейся мне даже по фотографиям военных лет, не говоря уже о фильмах, в которых его гениально играет Михаил Ульянов. Но в нём уже чувствуется сильная воля и решительность.

На время фронтового затишья нас определили в резерв. Безделья тоже не было, как и на Баин-Цагане. Следили за воздушным пространством, занимались обслуживанием техники, слушали бесконечные политинформации.

Послушать было о чём. 15 июля в Германии произошёл военный переворот: группа генералов во главе с фон Браухичем свергла действующее правительство и установила военную диктатуру. Это, конечно, не нацисты во главе с Гитлером, но тоже ярые националисты, немедленно объявившие о том, что отказываются от соблюдения наложенных на Германию ограничений в военной сфере и немедленно приступают к наращиванию численности армии.

Англия и Франция тут же заявили, что «не потерпят возрождения германского милитаризма» и, если потребуется, «примут все возможные меры для обуздания немецкой военщины, вплоть до военных». Ясное дело, генералы «имели в виду» требования британцев и французов освободить арестованных министров и восстановить работу прежнего правительства. Вместо этого они начали запись в народное ополчение «для защиты страны от возможной агрессии». А параллельно с этим предложили Лондону и Парижу заключить соглашение, которое гарантировало бы невозможность любой агрессии против Германии. Вплоть до принятия выдвинутого несколькими годами ранее советским правительством договора о коллективной безопасности в Европе, отвергнутого тогда стараниями поляков.

Кстати, поляки очень струсили от такого оборота дел в Германии. До такой степени, что объявили о том, что 29 июля направляют в Москву своего министра иностранных дел Юзефа Бека для переговоров о заключении Пакта о ненападении с Советским Союзом. Хотя тот же Браухич ни словом не обмолвился о том, что диктаторы хотят вести с СССР переговоры, подобные предлагаемым Британии и Франции. Даже наоборот — подчеркнул, что выступают не только против империализма, но и против большевизма.

Куда это всё «вырулит», совершенно неясно. Да и несколько не до этих размышлений нам было в последние дни, поскольку новый удар японцев, начавшийся 23 июля, предварила вспышка боёв в воздухе, случившаяся за два дня до новой попытки их наступления. Воздушное сражение утихло только 26 июля, через два дня после того, как японцы убедились в том, что советские войска не удастся сбросить с плацдарма на восточном берегу Халхин-Гола. И для нашего экипажа эти шесть дней стали звёздным часом: сбили восемь японских самолётов! Пусть и работали только «из засады», на «доборе» тех, кто отбился от общего строя или вышел из боя из-за полученных в нём повреждений.

32

Полковник ФСК Кобелев, 29 июля 1939 года

Информация о том, что некая компания с названием «А-Бэ-Цэ» может быть причастна к незаконной торговле оружием, поступала к нам в «контору» уже на протяжении полугода. Вплоть до того, что сигналы о неких странностях в деятельности этой не очень известной фирмы, официально занимающейся утилизацией запасов накопленных при СССР вооружений, шли даже от американцев, с которыми высшие российские власти сейчас очень «дружат». Но почему не давали команду расследовать её деятельность, для меня оставалось загадкой. Ну, не хотело моё руководство давать ход этому делу. И даже когда я поставил вопрос перед начальником Управления, тот меня «отшил»:

— Сергей Маратович, это несвоевременно. Я помню про эту фирму, но ТАМ, — кивнул он в сторону Кремля. — Не рекомендовали её трогать.

Как это бесит! Не трогать только потому, что тут наверняка замешаны денежные интересы кого-то из имеющих доступ «к телу» либо премьера, либо даже самого «гаранта конституции».

Впрочем, если мне не разрешили заниматься этой «хвирмой» в полную силу, это вовсе не значит, что я забросил собирать по ней информацию. И выяснил интересные тонкости. Её руководство представляло собой очень любопытный конгломерат: бывший сотрудник Внешторга, бывший конструктор ракетной техники, специалист по радиолокации, и… мой бывший коллега, с которым я был даже знаком, полковник Бабушкин, перед пенсии «опекавший» отставных членов ЦК. Стартовали они со стремительностью ракеты и очень быстро вышли на госзаказ как раз в программе ликвидации «излишков» вооружений.

Странность заключалось даже не в этом, а в том, что представителями данной компании собиралась вовсе не «ушатанная» техника, а совершенно годная к использованию. Примерно в соотношении 90% совершенно годной, даже предварительно отремонтированной, и только 10% действительно хлама. Примерно такое же соотношение было и у боеприпасов: 10% с давно вышедшими сроками хранения, а 90% — относительно новых.

Конечно, взятые российской стороной обязательства касаются лишь количества, а не качества уничтожаемого. Но накопление запасов на арендованном участке Чебаркульского полигона шло намного быстрее, чем их уничтожение. До определённого момента, наступившего в середине весны. И тут все эти запасы начали стремительно таять. Куда быстрее, чем накапливались. Но количество взрывов, при помощи которых якобы уничтожались боеприпасы и техника, не выросло. Как и объёмы отгружаемого компанией «А-Бэ-Цэ» металлолома.

Странным было и то, что со станций, обслуживающих полигон и танковую дивизию, на балансе которой и находится этот огромный участок территории Челябинской области, не отправлялись никакие эшелоны с техникой и боеприпасами. Не вывозились за пределы полигона, но стремительно исчезали. Куда???

Ещё на одну странность указывали «товарищи на местах». Компания в значительных количествах набирала персонал, который уходил на полигон, и пропадал там. Никакого строительства жилья, никаких увеличенных поставок продуктов не производилось. Не было и жалоб на пропажу людей, но и самих людей как будто бы уже не существовало. Чертовщина какая-то! Плюс поступил сигнал от налоговых органов, зафиксировавших скупку компанией значительно количества золота в слитках. Ни много, ни мало, целых десять тонн!

И вот наконец-то мне «дали отмашку» заняться всеми этими странностями более плотно.

Звонок директору центрального офиса «А-Бэ-Цэ» Уманскому ничего не дал. По его словам, он исполняет только распоряжения двоих других учредителей по финансированию программ, выполняемых уральским филиалом. Этот филиал, хоть и является дочерней компанией, но обладает полной самостоятельностью, и всеми делами, происходящими там, занимаются Бабушкин и Туманян. Уманский даже никогда не бывал в тех краях. Но готов предоставить на проверку ежедневные акты списания уничтожаемой техники, регулярно приходящие с Урала.

Звонок в Чебаркуль по телефону закрытой сети «Искра», когда-то связывавшей органы государственной власти и крупнейшие оборонные предприятия, а теперь ещё и многие крупные компании и банки, тоже был безуспешным. Правда, мне пообещали, что полковник Бабушкин, ныне находящийся в командировке, будет на месте через день.

Не соврали. А Владимир Михайлович даже вспомнил меня.

— Припоминаю, припоминаю. Кажется, вы, Сергей Маратович, когда-то занимались нашими восточно-европейскими «братушками». А теперь, значит, торговцев оружием шерстите? Только мы никоим образом не можем быть предметом вашей разработки: мы это оружие уничтожаем, а не торгуем им.

Ну, да. Перед распадом СССР и особенно после того, как в Восточной Европе начались процессы «социально-политических перемен», я действительно занимался деятельностью граждан стран Варшавского договора. Начиная со времени активизации в Польше профсоюза «Солидарность».

На вопросы о странностях «утилизации» полковник хмыкнул.

— А что вас не устраивает? Мы свои обязательства перед государством выполняем? Выполняем. А какими ноу-хау при этом пользуемся, это уж, извините, наша коммерческая тайна. А впрочем, если у вас есть какие-то сомнения, то можете лично побывать здесь, в Чебаркуле, и я продемонстрирую вам наши успехи, подкреплённые всеми необходимыми отчётными документами. Контракт на утилизацию мы можно сказать, уже выполнили. Причём, досрочно.

Вот эта досрочность-то и настораживает. Включая некоторые изложенные выше моменты.

— Машину за вами в аэропорт Челябинска прислать?

Нет уж, нет уж! Меня в областном управлении ФСК встретят, и поеду я в вашу контору вовсе не один, а в автобусе сразу с группой захвата. На всякий случай. Кажется, у бизнесменов это называется «маски-шоу». Вот это шоу мы и исполним, чтобы вы, товарищ бывший полковник, не успели ничего важного припрятать. Санкцию от прокуратуры на обыск и изъятие документов я получил.

Вот только ехать до Чебаркуля автобусу с омоновцами целых полтора часа, и я очень переживал, что эффекта неожиданности не выйдет. Тем более, пришлось останавливаться на КПП полигона, чтобы отчитаться перед военными, кто и с какой целью въезжает на охраняемую ими территорию. Судя по тому, что мне известно о деятельности Уральского филиала «А-Бэ-Цэ», с «вояками» у них не просто хорошие отношения, а, можно сказать, «счастливый брак», поскольку коммерсанты регулярно «жертвуют» и продукты в столовые дивизии, и топливо для техники, и материалы на ремонт коммунальных сетей. Вполне ведь могут звякнуть в офис и предупредить Бабушкина и Туманяна о том, что я еду в их контору «не с пустыми руками».

Стоянки с техникой, где должны были стоять даже не сотни, а многие-многие тысячи единиц боевой техники, что целый год стаскивали к себе эти «коммерсанты», были практически пусты. Местность здесь ровная, как стол, и видимость на километры, так что все эти «открытые хранилища» с единичными экземплярами того, что на них осталось, просматриваются прекрасно.

Внимание к себе привлекло двухэтажное легкосборное здание с множеством самых разнообразных антенн на крыше и мачтах, натыканных вокруг него. Это для меня, знакомого с местом проведения запланированного «шоу» по фотографиям и картам, тоже не новость. Достоверно известно, что весь второй этаж «офиса» занимает лаборатория Туманяна, проводящего какие-то эксперименты в области радиолокации «в частном порядке». То есть, в интересах не государства, а всё той же частной компании. Да только добиться, чем он конкретно занимается, каких результатов достиг, нашей организации так и не удалось. В общем-то, не мудрено, если «фирмой» руководит такой профессионал, как Бабушкин. Именно тут ребята их ОМОН и будут заниматься привычной им работой: класть на пол всех, кто окажется в помещениях здания. А уж потом я и сотрудник прокуратуры займёмся следственными действиями.

Насторожило то, что всех окнах офиса опущены наружные жалюзи, а железная дверь на входе явно закрыта. И никого вокруг.

Впрочем, нет! По дорожке, накатанной сотнями колёс и гусениц до образования колейности, в нашу сторону бежит какой-то офицер и отчаянно машет руками.

Из распахнутых дверей автобуса посыпались бойцы ОМОН, оцепляя офис. И тут стало слышно, что орёт этот лейтенант.

— Уезжайте, срочно уезжайте! Сейчас рванёт! Там же тонна взрывчатки заложена! В укрытие!

Ясное дело, бойцы тут же взяли его на прицел, но он не остановился, продолжая бежать к автобусу.

И в этот момент завыла сирена.

Я тоже выскочил наружу, и запыхавшийся лейтенант проорал, перекрикивая сирену.

— Они заминировали здание! Через минуту рванёт! В укрытие! Срочно!

Тонна взрывчатки — это не шутка!

— Я провожу вас в укрытие, здесь рядом. Только скорее!

Омоновцы влетали в автобус даже быстрее, чем выскакивали из него, а последнему из них пришлось запрыгивать уже на ходу.

— Туда, — махнул рукой запыхавшийся лейтенант. — По этой дорожке. Я потом покажу, куда свернуть. Только скорее, чтобы успели в капонир заехать.

Водитель давил на газ так, словно за нами сама смертушка гонится. Да, в общем-то, не «словно», а на самом деле, поскольку взрывная волна от такого количества взрывчатки нас точно, если не убьёт, то обеспечит тяжелейшую контузию.

И вдруг он ударил по тормозам так, что автобус потащило по грунтовке юзом: впереди, где только что ничего не было, кроме дороги и торчащих вдоль неё берёзок, направив на нас КПВТ, стояли четыре бронетранспортёра и цепь автоматчиков, не меньше двух взводов.

Я вышел из автобуса, поднявшего резким торможением целую тучу пыли. Если они не боятся взрывной волны, которой нас всё это время пугал лейтенантик, значит… Значит, нас попросту заманили в ловушку.

— В чём дело? Почему вы мешаете проведению совместной операции Федеральной службы контрразведки, прокуратуры и ОМОН?

Автоматчики расступились, и вперёд вышел немолодой мужчина в форме… старшего майора госбезопасности 1930-х годов. Опаньки! А ведь и автоматчики-то — вовсе не солдатики срочной службы, а мужики в возрасте от 20 до 30 лет! И форма у них вовсе не современная, а старого-престарого образца, ещё без погонов. Хотя «калашниковы» в руках — самые настоящие.

— Сопротивление бесполезно. Мы не хотим кровопролития, поэтому предлагаем выходить из автобуса по одному, складывать оружие и по одному же проходить за оцепление. Начнём с вас, полковник Кобелев, — прокричал в мегафон ряженый чекист.

— Если они не шутят, то из КПВТ покрошат нас так, что всем п*здец. Ребята даже из автобуса выскочить не успеют, — пробормотал со ступеньки автобуса командир ехавшей со мной группы ОМОН. — Надо сдаваться, а потом с этими уже наши разберутся…

Я достал из наплечной кобуры «стечкин», положил в траву рядом с дорогой и двинулся к этому, с мегафоном. Вторым был командир ОМОН. И когда на траву легла его «ксюха», у нас за спиной прошипел какой-то электрический разряд.

— Не нервничайте, полковник. Это всего лишь перестала работать аппаратура, обеспечившая вам переход из 1994 года. Навсегда перестала. Так что поздравляю вас, товарищи, с переселением в Союз Советских Социалистических Республик, в 29 июля 1939 года.

Фрагмент 17

33

Юзеф Бек, 10 августа 1939 года

Давить Германию надо срочно! «Правительство» Браухича взялось за дело слишком рьяно, формируя отряды ополчения-фрайкора и присваивая этим подразделениям армейские номера батальонов и полков. А завод «Рейнметалла» в Берлине полностью прекратил отгрузку выпущенного оружия за рубеж, поставляя продукцию на склады рейхсвера.

Скажете, что какое-то там ополчение — не чета польским регулярным частям, с которыми ему скоро придётся столкнуться на поле боя? Как бы ни так! Да, в этих новоявленных «батальонах» и «полках» недостаёт тяжёлого вооружения, даже стрелкового, почти нет артиллерии, но немцы не берут в них людей, не имеющих военного опыта. Только тех, кто участвовал в Великой войне или сражался с нами, когда мы возвращали себе наши исконные земли: Восточную Пруссию, Поморье, Силезию. А уж моральный дух этих плохо вооружённых вояк компенсирует нехватку оружия: они готовы «голыми руками и зубами рвать поляков», как пишут немецкие газеты, цитируя выступления на многочисленных митингах в поддержку военной диктатуры. Именно поэтому надо действовать молниеносно, чтобы горлопанов не успели толком вооружить и свести в боеспособные соединения.

Да, германские генералы даже не скрывают того, что рассматривают именно нас в качестве своих первоочередных врагов. И никакие угрозы со стороны французов на них не действуют: в Париже расслабились, успокоились тем, что они доминируют в Западной Европе, а наиболее промышленно развитые регионы, ранее принадлежавшие Германии, теперь находятся под французским контролем. Франция не только окончательно заморозила строительство укреплений на Линии Мажино, которые после оккупации Рейнской области и Рура велись очень вяло, но и начали распродавать уже построенные и недостроенные бетонные бункеры на ней фермерам под овощехранилища. А армейские подразделения, которые должны были занять эти укрепления в случае угрозы возникновения боевых действий с Германией, расформировали.

Поэтому, угрожая, наши союзники, включая англичан, всё же согласились на переговоры с немцами. Как заверил меня французский посол Леон Ноэль, на переговорах правительство Третьей республики будет придерживаться очень жёсткой позиции, требуя отменить решения диктатуры Браухича об отказе от условий Версальского мирного договора, а в случае германской агрессии по отношению к Речи Посполитой исполнит союзнические отношения.

То же самое говорят и англичане. Но всерьёз надеяться на их помощь можно только на море и в воздухе: британская сухопутная армия слаба и малочисленна. Разве что, со временем её могут усилить переброской колониальных войск, которые британцы сосредотачивали в Ираке и Палестине для того, чтобы, когда придёт время, нанести удар по Закавказью и Средней Азии, но для такой переброски потребуется несколько месяцев. А к этому времени, как мы надеемся, с Германией будет покончено.

Да, Генеральный штаб по приказу маршала Рыдз-Смиглы уже разработал план разгрома немцев. Главное направление удара польских войск — на Берлин, два сходящихся клина, один от Щецина, а второй — из района Гожува Великопольского. Это всего 100–120 километров, которые польские кавалеристы и танкисты с боями должны преодолеть не больше, чем за две недели. Вторая группировка будет наступать на Дрезден и Лейпциг на юге, от Нысы Лужицкой и из чешских Судет. Там до первого из указанных городов и вовсе от 40 до 80 километров. Третьей группировке, состоящей преимущественно из подразделений бывшей чехословацкой армии, имеющих на вооружении мощную артиллерию и прекрасные танки ЛТ-35 и ЛТ-38, определено направление движения на Нюрнберг и дальше на запад на соединение с французскими оккупационными войсками в Саарской области. Таким образом эта группировка отрежет от остальной Германии Баварию, этот оплот германского национализма, ликвидировать который можно будет потом.

После взятия Лейпцига центральная группировка продолжит движение на запад в общем направлении на Дюссельдорф, чтобы ещё раз рассечь германские земли, но уже в Центральной Германии. А северная, захватив Берлин, если после этого немцы не сдадутся, повернёт на северо-запад, в направлении Северного моря, имея конечной целью захват Киля, Гамбурга, Бремена и выход к границе с Данией и Голландией.

На этом история единого германского государства закончится. Мы готовы, в лучшем случае, позволить существование под польским протекторатом квази-независимых Баварии и Баден-Вюртемберга. Если их не согласятся присоединить, соответственно, австрияки и французы.

На всю операцию отводится два месяца. Максимум — два с половиной, чтобы к началу зимы мы могли уже быть уверенными в том, что никто не ударит нам в спину, когда мы займёмся подготовкой к войне с Россией.

Конечно, этот военный переворот в Берлине сорвал все наши планы. И после разгрома Германии нам придётся значительное время потратить на наведение порядка на оккупированных немецких территориях, потом заниматься доукомплектованием войск, понёсших потери в ходе этой войны, снова перебрасывать войска на восток. В общем, уложиться к середине лета 1940 года, как мы планировали, не удастся. Придётся отсрочить начало разгрома Советской России на позднюю весну 1941 года.

С другой стороны, время играет на нас. За шестнадцать-семнадцать месяцев, которые остаются у нас до этой даты, польская и чешская промышленность построит ещё больше танков, самолётов и пушек. Они нам понадобятся в походе на Восток.

В том, что такой поход нам жизненно необходим, я убедился во время своей поездки в Москву, когда пытался добиться заключения с Советским Союзом Пакта о ненападении. Прикрываясь словами об обоюдном желании заключить такое соглашение, Сталин и Молотов проявили беспримерную наглость, потребовав от меня увязать его с отказом от наших претензий на Латвию и Эстонию, а также прекратить переговоры о вступлении Финляндии в Конфедерацию Междуморье. Трёхдневные переговоры с ними так и остались безрезультатными, поскольку эти требования абсолютно неприемлемы для Речи Посполитой. Ведь ещё на заре существования нашего возрождённого государства маршал Пилсудский утверждал: «Россия должна перейти в состояние второсортной державы. Польша же, как самое большое и сильное из новых государств, могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор».

Хуже того. Ещё будучи в Москве, я узнал о том, что, как докладывал наш агент в Наркомате обороны, советское руководство приняло решение о резкой активизации инженерных работ на линии укреплённых районов, протянувшихся от Ленинграда почти до Чёрного моря и называемой западной прессой «Линией Сталина». Русские начали строить её ещё в середине 1920-х, и многие из старых укреплений уже серьёзно обветшали. Теперь же приказано не только привести их в порядок, но и серьёзно усилить вооружение многочисленных ДОТов, создать на подступах к ним полевые укрепления для пехоты, обеспечить прикрытие этих укреплений пулемётными и артиллерийскими позициями.

Тем не менее, вернувшись с неудачей в Варшаву, я получил от полковника Юзефа Смоленьского, начальника Второго отдела Генерального штаба Войска Польского, «Двуйки», объединяющей разведку (офензива) и контрразведку (дефензива) доклад о численности и состоянии частей Красной Армии в Белоруссии и на Украине. При общей численности армии на середину февраля нынешнего года чуть более 1 миллиона 900 тысяч человек, численный состав недавно переименованного Западного особого военного округа составляет немногим более 150 тысяч бойцов. Киевского особого военного округа — около 250 тысяч. То есть, в сумме не более одной седьмой части польской армии. Конечно, с началом обострения ситуации на Дальнем Востоке русские провели частичную мобилизацию, но их войска перебрасывались, в основном, именно туда, а не на запад. Так что нападения большевиков на Кресы Всходни ожидать не стоит. Им для подготовки к такому нападению потребуется время, куда большее, чем нам на разгром остатков Германии.

Но превентивные меры принять пришлось. Помимо остающихся в Кресах войск, было объявлено о создании добровольческих ополченческих сил, которые во время операции в Германии будут тренироваться отражать нападение с востока. Конечно, в разгар уборки урожая крестьяне и владельцы хуторов не смогут выделить для этого много людей, но горожан привлечь удастся. А потом и уборка закончится. Кроме того, эти люди, получившие хотя бы минимальные знания тактики и овладевшие навыками владения оружием, после объявления мобилизации накануне войны с большевиками гораздо быстрее станут полноценными солдатами, чем прочие мобилизованные.

Всё решено, и нас уже нисколько не заботит, чем закончатся переговоры германских генералов с нашими союзниками. Осталось лишь дождаться, когда доблестные польские воины будут сосредоточены в тех районах, из которых 1 сентября двинутся на Дрезден, Нюрнберг и, самое главное, на Берлин!

Конечно, мы не должны выглядеть агрессором в глазах Лиги Наций. Поэтому повод для будущей войны будет безупречным: стягивание германских войск к нашим границам и участившиеся в связи с этим обстрелы польской территории плохо дисциплинированными фрайкоровцами-националистами. Мы пока их только регистрируем и практически ежедневно отмечаем в сообщениях Польского телеграфного агентства. До тех пор, пока наши войска не будут готовы начать наступление на вражескую территорию «в связи с угрозой территориальной целостности и суверенитету Речи Посполитой».

34

Михаил Леонтьевич Миль, 17 августа 1939 года

И для меня, и для директора строящегося завода по производству автожиров Николая Ильича Камова, тоже иркутянина, как и я, приказ по Наркомату авиастроения прекратить все конструкторские работы по новым типам автожиров был полной неожиданностью. Казалось бы, только-только принято решение о постройке данного завода, который будет производить недавно принятые на вооружение машины А-7, и вдруг такой оборот… На все наши вопросы, что вдруг произошло, в Наркомате хранили молчание. А сам Михаил Моисеевич Каганович, человек шумный и грубый, по телефону «отбрил» Николая Ильича:

— Когда нужно будет, вас проинформируют обо всём! А пока не лезьте ко мне: мне не до вас!

Наркома понять можно: у него в подчинении сотни заводов, производящих не только сами летающие машины, но и авиационные двигатели и всё, что устанавливается в самолёты. Вплоть до лесозаготовительных предприятий, работающие по всей территории страны, ведь в условиях жёсткой нехватки алюминия на различные детали истребителей приходится подбирать строго определённые сорта древесины. Это в наших перспективных автожирах, не имеющих полноценных крыльев, можно не очень забивать голову такой проблемой.

Для Страны Советов даже самолёты — пока ещё редкость, и в некоторых её районах летящий в небе самолёт видели далеко не все люди, а уж автожир — вообще что-то неизвестное, ассоциирующееся по звучанию с толстым автомобилем. На самом же деле, это такой тип летающей машины, которая держится в воздухе за счёт подъёмной силы, создаваемой не крылом, а вращающимся в горизонтальной плоскости большим пропеллером, автоматически раскручивающимся потоком набегающего воздуха. Отсюда и название, состоящее из двух частей: авто- автоматический, самостоятельный и жирос, круг, вращение.

Я «загорелся» идеей постройки такого вида летательных аппаратов ещё во время учёбы Донском политехническом институте в Новочеркасске, когда узнал о том, что ещё за десять лет до этого первый автожир сконструировал испанец Хуан де ла Сиерва, и начал изучать теорию его полёта. Оказалось, что при ЦАГИ существует отделение автожиров во главе с Камовым. И в ответ на моё письмо Николай Ильич пригласил меня в рамках летней практики поучаствовать в создании первого советского автожира КАСКР-1. Практика дала мне очень много в плане знаний, и по окончании института, заручившись рекомендацией, я сумел убедить комиссию, хотевшую распределить меня на Таганрогский авиазавод, в том, что принесу больше пользы государству, занимаясь автожирами в ЦАГИ.

Наш А-7 взлетел в сентябре 1934 и сразу же заинтересовал военных. Тем, что ему требовалась для взлёта и посадка площадка минимальных размеров: при раскрутке ротора специальным механизмом он, в принципе, мог бы и вообще взлететь без разбега, но при отключении механизма ротор очень быстро терял скорость вращения, а тяговый мотор не успевал придать автожиру горизонтальную скорость, достаточную для автовращения. Так что небольшой разбег всё равно требуется. Посадка? Садиться можно даже с неработающим двигателем, на авторотации, хотя посадка при этом получается довольно жёсткая, и использовать её следует лишь в исключительных, аварийных ситуациях.

Да, с 480-сильным двигателем М-22 машина развивает всего максимальные 218 километров в час, но именно в малой скорости полёта её главное преимущество: военные видят в А-7 не истребитель, а артиллерийский корректировщик и лёгкий бомбардировщик. По их заявкам мы предусмотрели подвеску четырёх стокилограммовых авиабомб (всего же автожир способен поднимать 800 килограммов полезной нагрузки). Это помимо пулемётного вооружения, в которое входит синхронный пулемёт ПВ-1 (авиационная модификация «Максима»), стреляющий сквозь вращающийся винт, и спаренный «Дегтярёв авиационный» на кольцевой турели для защиты задней полусферы.

Потребности в подобной машине составляют сотни экземпляров: не зря же правительство решила строить целый завод для их производства. И вдруг — такое неожиданное решение. Нужно сказать, очень тревожное, если учесть, сколько конструкторов, включая авиационных, подверглись репрессиям на протяжении нескольких последних лет.

Почему такое произошло, стало ясно в середине августа. После вызова нас с Николаем Ильичём на полигон. Бронетанковый. Что само по себе было удивительно: какое отношение имеет к бронетехнике, обычно испытываемой на Кубинском полигоне, наше направление работ?

Оказалось, что никакого. А вызвали нас туда исключительно для того, чтобы продемонстрировать нам, авиаконструкторам, машины, которые не хотели перегонять на Центральный аэродром Москвы из соображений секретности.

Первое, что бросилось в глаза в машинах с несущими винтами-роторами, внешне похожих на автожиры, это отсутствие тянущих винтов. Причём, у одной из машин трёхлопастный ротор был один, а у второй — целых два, расположенных один над другим. Машины явно не новые, что видно даже по окраске. И уже имеющие надписи марок на фюзеляжах — та, что с одним ротором Ми-2, а та, что с двумя Ка-25. Причём, около обеих стояли члены экипажа, одетые в непривычную форму, явно лётную. А встречал нас около машин пожилой чекист в форме старшего майора госбезопасности, принявшийся улыбаться нам, как старым знакомым.

— Очень рад видеть вас, Николай Ильич и Михаил Леонтьевич, рядом с вашими вертолётами.

Мы с Камовым удивлённо переглянулись: название «вертолёт» придумали Николай Ильич и Николай Кириллович Скржинский, но оно так и не прижилось, даже в советской технической литературе чаще употребляется французское слово геликоптер. А работы над подобными машинами ведётся в рамках экспериментов. Но не в СССР, где разработчик серии экспериментальных машин ЦАГИ-1ЭА — ЦАГИ-5ЭА и их бессменный пилот Алексей Михайлович Черёмухин сейчас находится в заключении. Мы же с Камовым разработкой геликоптеров-вертолётов не занимаемся. Кроме того, машины Черёмухина представляли собой просто открытые металлоконструкции из множества перекрещивающихся балок, не прикрытых даже перкалевой обшивкой, а это — явно отработанные, аэродинамически совершенные аппараты.

— Не удивляйтесь, товарищи. Оба вертолёта, Ми-2, «Миль-второй», и Ка-25, «Камов-двадцать пять», совершили первый полёт в 1961 году. Но как получилось, что они оказались в 1939 году, спрашивать меня не нужно. Просто примите это как должное: эти машины являются вашими творениями, но разработанными в будущем. И вам предстоит сделать так, чтобы они появились на свет как можно быстрее. Пусть немного иными, чем эти образцы, поскольку в Советском Союзе ещё нет двигателей, которые в них установлены, и производство которых будет запущено ещё нескоро, нет многих приборов, используемых здесь, но эта техника, адаптированная к современным техническим возможностям, должна взлететь, как можно скорее. Вся техническая документация по обеим машинам будет вам передана в ближайшее время. Как и технические характеристики двигателей, которыми предлагается заменить установленные сейчас на них моторы.

Даже несмотря на то, что это говорил серьёзный человек из очень серьёзной организации, меня не покидало ощущение некой грандиозной мистификации. Особенно — после слов о том, что эта техника из времени, от которого нас отделяет более двадцати лет. А после более подробного знакомства с конкретными экземплярами оказалось, что даже ещё больше.

Тем не менее, обе машины летали! И летали куда более уверенно, чем экспериментальные машины Черёмухина. В чём и я, и Николай Ильич убедились не только с земли, но и «прокатившись» в качестве пассажиров.

Как пояснили лётчики, управлявшие машинами, аппарат принципиально отличаются схемой компенсации реактивного момента (пресловутый закон Ньютона «сила действия равна силе противодействия»), возникающего при вращении несущего винта двигателями. В «моей» машине используется дополнительный винт, установленный в хвосте вертолёта. За счёт изменения параметров его отдачи аппарат имел просто удивительную манёвренность. Да и вообще мог летать буквально в любую сторону: вперёд, назад, боком. В «камовской» реактивный момент компенсируется вращением каждого из несущих винтов в свою сторону: нижний — по часовой стрелке (если смотреть сверху), а верхний — против часовой стрелки. У обоих вариантов имеются свои плюсы и минусы, и, как объяснил старший майор Бабушкин, нам с Николаем Ильичом следует выбрать именно ту схему, ту машину, запуск которой в производство потребует меньше затрат. Конструкторских, сырьевых, трудовых, производственных.

— А двигатель? — напомнил Камов.

— Двигатель, можно сказать, имеется, — кивнул Бабушкин. — Сейчас Аркадий Дмитриевич Швецов занимается доводкой новой модификации мотора М-62, у которого ресурс будет повышен до 1000 часов. Вот их-то пока и придётся ставить на ту машину, которую вы выберете. Решение правительства о перепрофилировании возглавляемого вами завода на выпуск вертолётов вместо автожиров уже принято и в ближайшие дни будет доведено до вас.

Фрагмент 18

35

Владимир Михайлович Бабушкин, 30 августа 1939 года

Ясное дело, Серёжа Кобелев сразу не поверил, что он уже не в 1994 году. И даже пытался мне грозить тем, что меня и людей, которые «взяли» его и высланных для проведения «маски-шоу» в нашем офисе на полигоне, посадят за то, что мы оказали сопротивление законных действий властей и даже захватили «в заложники» представителя ФСК, «прокурорского» и сотрудников милиции. А «прокурорский» и вовсе грозился «пришить» мне и Туманяну создание незаконного вооружённого формирования и даже «вооружённый мятеж».

Да только, когда мы всю эту ораву пешочком отконвоировали в военный городок Троицко-Магнитогроского полка, и они собственными глазами убедились в отсутствии в нём панельных пяти- и девятиэтажек, поглазели на время от времени снующие по пыльной дороге «полуторки» и «трёхтонки», вдоволь налюбовались на красноармейцев и красных командиров в форме с петлицами, собственными ушами услышали «чух-чух-чух» паровозов по Транссибу, кажется, начало доходить, что им сказали правду про 1939 год. Да и поначалу ерепенившиеся менты попритихли.

Развлечение, конечно, было не только для них, но и для аборигенов, впервые увидевших серый ментовской камуфляж и российские флаги на шевронах. Что сразу же вызвало у многих открытую неприязнь: «беляков в плен взяли».

Рядовых бойцов ОМОНа тут же определили на гарнизонную гауптвахту, а их командира в звании капитана и «прокурорского» с Кобелевым отвели в штаб полка, где мне был выделен отдельный кабинет. Пока достраивалось здание штаба «Особого учебного центра», куда потом переселятся командиры этого учреждения, формируемого ударными темпами.

— Ну, что, Сергей Маратович, убедились в том, что вы не в 1994-м, а в 1939-м году? — начал я разговор в присутствии личного представителя Берии старшего лейтенанта госбезопасности Воскобойникова. — Я, конечно, извиняюсь перед вами всеми за то, что вы, в отличие от других, оказались в этом времени помимо своей воли, но уже ничего не изменишь. Вы нам просто не оставили возможности поступить иначе.

— Что значит «не изменишь»? — недовольно буркнул полковник.

— А то и значит, что оборудование, при помощи которого и мы, и вы тут оказались, взорвано, и возвращение в 1994 год теперь невозможно. По крайней мере, в течение ближайших нескольких десятков лет.

— Вы думаете, его невозможно создать заново? Как я понимаю, его создавал Туманян, а направления исследований, которые он вёл до выхода на пенсию, НАМ хорошо известны, — намекнул он на Контору.

— Не все. Тот эксперимент, который подсказал ему возможность такого перехода из одного времени в другое, он объявил неудачным, все расчёты уничтожил, и вёл последующие эксперименты уже вне вашего поля зрения. Чтобы восстановить весь ход его работы, придётся потратить добрый десяток лет. И даже если кому-то удастся заново вычислить те коэффициенты, что вычислил он, то дальнейшие опыты будут бесплодными: межвременной канал доживал последние недели и закрылся бы даже без взрыва оборудования. Хотя, конечно, мы бы его всё равно вам не оставили: вы же разработки Туманяна всё равно американцам за бесценок продадите.

— И вы не боитесь, что нас будут искать? — продолжать «гнать волну» сотрудник прокуратуры.

— Это вряд ли. Вас просто посчитают погибшими при взрыве лаборатории: там же было заложено больше тонны взрывчатки, и вас бы просто разнесло на молекулы, не проведи вас наш человек в этот мир. Кроме того, а какая вам разница, будут вас искать или нет? Напоминаю: вы в 1939 году, и вернуться в 1994-й вам удастся только в том случае, если вы сумеете прожить ещё 55 лет. Но это будет уже совершенно другой 1994-й год, поскольку этот мир очень сильно отличается от того, что вы помните по нашей истории.

«Политинформация», подкреплённая выложенной Воскобойниковым перед последними из прибывших из будущего людьми политической картой Европы, разумеется, вызвала массу скептических, а то и вовсе насмешливых улыбок. Но этого, в общем-то, я и ожидал, поскольку в подобное и я не сразу поверил, когда ознакомился с материалами, полученными Туманяном. Так что завершил лекцию следующими словами:

— Вам всем остаётся либо согласиться на сотрудничество с Советской Властью, либо… Нет, товарищ (или господин?) Харитонов, не лес валить, как вы подумали, а делиться с ней вашими знаниями не совсем добровольно, — предугадал я реплику «прокурорского». — Причём, при добровольном сотрудничестве последуют серьёзные повышения в званиях. Как видите, я теперь не полковник в отставке, а старший майор госбезопасности. Вам, Сергей Маратович, полагается такое же звание, а вам, капитан Оловенцев, петлицы либо старшего лейтенанта ГБ, либо майора войск НКВД. Ну, и вашим подчинённым, в зависимости от звания ТАМ, повышение на одну-две ступени. Но, честно говоря, я видел бы ваше подразделение не в войсках НКВД, а в качестве ядра Отдельной мотострелковой бригады особого назначения, которую всё равно вскоре придётся создавать.

Первым «сдался» Оловенцев.

— С ребятами я, конечно, ещё переговорю. Но если всё это правда, то лично я согласен.

— Я вас не тороплю. По крайней мере, сутки на размышление у вас есть. А чтобы вам не было скучно сидеть на «губе», вам выдадут советские газеты за последнюю неделю. Вы же всё-таки не арестованные…

— Почему так мало? — спросил Харитонов. — Всего сутки…

— Потому что у меня больше времени нет. Завтра нам уже нужно будет выезжать в Москву, и в каком статусе вы отправитесь в путь, зависит только от вас.

Этот «литерный» эшелон заполнили все специалисты, которых мы успели «перетащить» в последние два дня существования прохода между мирами. Те, кто по тем или иным причинам припозднился, поскольку их основная масса перешла в прошлое намного раньше и уже обустраивалась в научных учреждениях, КБ, либо на заводах. Самыми же распоследними, перешедшими буквально за часы, как тот лейтенант, что согласился заманить «группу захвата», были «дезертиры» из Чебаркульской дивизии и сапёры, подготовившие лабораторию Туманяна к взрыву. Да, этих нескольких офицеров, так и не уволившихся со службы, но согласных уйти в прошлое, ТАМ будут искать именно как дезертиров!

Я не зря снабдил омоновцев, эфэскашника и «прокурорского» газетами. Почитать в них было что. Рассказы корреспондентов о красноармейцах, отличившихся в недавних боях в районе Халхин-Гола, международные новости о шагах военной диктатуры Браухича и положении в Германии, угрозы в адрес немцев со стороны Британии, Франции и Польши, информация о безрезультатно завершившихся переговорах польского министра иностранных дел Бека с Молотовым и Сталиным. Заявление Советского Правительства о его отношении к новой германской власти. Ну, и вести с советских строек народного хозяйства.

Честно говоря, из всех пассажиров этого автобуса (был ещё и второй, с сотрудниками следственных органов, включая военное следствие, но они должны были приступить к работе уже после окончания «активной части» «маски-шоу») мне нужен был только Серёжа Кобелев. Которого я знал по Олимпиаде, поскольку его тогда прикрепили к моей группе как специалиста по полякам. Ну, а раз так получилось, что «выдернуть» его одного не представлялось возможным, пришлось забирать всех, кто ехал вместе с ним.

Лаврентию Павловичу в Москве я и представлял в качестве человека, несколько лет занимавшегося агентурой среди представителей «наиболее вероятного противника» СССР-1939. Пусть большинства людей, по которым у Кобелева имелась информация, ещё даже не родилось, но знание истории противостояния западных спецслужб на территории Польши он должен помнить. А это уже очень неплохое подспорье.

Но это бы лишь небольшой эпизод. Основной же нашей задачей с Иваном Степановичем Туманяном, прибывшим тем же «литерным» поездом, было разгребание завалов документации, с которой просто «зашивались» чекисты, среди которых априори имелось не так уж и много технических специалистов. Слава богу, перечень людей, которые помогут разобраться в очерёдности использования знаний из будущего, у Берии имелся, и они уже действовали. Хотя, конечно, споры о том, что «пускать в дело» прямо сейчас, а что «положить в архив», возникали регулярно. Да и полной картины по всему массиву информации не было ни у кого, включая меня с Туманяном. Так что провозились мы с бумагами почти до сентября.

36

Джон Смит, 4 сентября 1939 года

Разгром, устроенный японцам на границе Манчжурии и Монголии, был для нас полнейшей неожиданностью. Ещё 14 июня наш посол Роберт Крейги подписал с министром иностранных дел Японии Хатиро Аритой соглашение о том, что Великобритания признаёт «особые права» этой страны в Китае и гарантирует невмешательство в действия японских оккупационных властей. Японцы, со своей стороны, брали на себя обязательства не предпринимать действий, которые могли бы ограничить британские интересы в Китае. Поэтому Квантунская группировка так смело и маневрировала войсками в конфликте с русскими.

Практически синхронно с нами действовали и «кузены», американцы, продлив на шесть месяцев денонсированный торговый договор с Японией. Это позволило японцам не только возобновить закупки в США стального и железного лома, необходимого для их мартеновских печей, а также бензина и нефтепродуктов, но и армейских грузовиков, а также станков для авиационной промышленности.

Нам было известно, что командование 6-й японской армии наметило на 24 августа крупное наступление, целью которого был полный разгром советской группировки в Монголии. Это позволило бы Японии не просто обезопасить железную дорогу, ведущую к рудным месторождениям, но и, при необходимости, претендовать на другие монгольские территории. И отвлечь дополнительные силы большевиков на восток, подальше от границы с Польшей.

По донесениям японской разведки, русский 57-й корпус вёл себя вяло и явно готовился к обороне, хотя некоторое наращивание сил в его боевых порядках и происходило. И вдруг 15 августа случилось невероятное: красные ударили по японским войскам, ещё не сосредоточившимся для запланированного наступления. Ударили мощно с нескольких направлений.

Рано утром более 150 русских бомбардировщиков нанесли авиационный налёт на японские позиции. Следом началась мощная артиллерийская подготовка с применением множества орудий. Помимо обычных осколочно-фугасных снарядов, красные применил зажигательные, от которых загоралась не только сухая трава в степи, но и деревянные элементы полевых укреплений, а также двигатели и топливо в японских танках. Налёт с применением этих снарядов сопровождался ужасным рёвом, снаряды падали так часто, что японские офицеры оценили количество орудий в залпе в 2–3 артиллерийских гаубичных полка, сосредоточенных в одном месте. А их психологическое воздействие было таково, что часть уцелевших после такого залпа солдат просто сошла с ума. Так что русские танки и пехота, пошедшие после этого в атаку, без труда прорвали первую линию японской обороны.

В первый день русского наступления командование 6-й армии не смогло определить направление главного удара противника и не сумело ничего предпринять для оказания поддержки своим войскам, оборонявшимся на флангах.

Ничего, кроме серьёзных потерь, не дали и попытки нанести ответные удары: советская авиация массировано применяла новейшие модели истребители, в том числе, и для прикрытия собственных бомбардировщиков. Только за два дня воздушных боёв 19–20 августа японцы потеряли более 90 самолётов. Причём, часть их была сбита огнём малокалиберной зенитной артиллерией, подчас ведущей необычайно точный огонь. Да и лётчики Страны Восходящего Солнца жаловались на то, что русские в ряде случаев как будто заранее знали о том, куда и какое количество их самолётов направляется.

Благодаря применению упомянутых зажигательных снарядов, вызывающих панику у японских солдат, к 18 августа русские прорвали оборону на северном фланге сражения, днём позже на южном и к 21 августа завершили окружение всей японской группировки. Пытавшиеся деблокировать окружённых полки японской пехотной бригады не только не смогли прорвать окружение, но и в течение двух дней были рассеяны мощным артиллерийским огнём, включая массированные удары по идущим в атаку пехотинцам теми самыми зажигательными снарядами.

На десятый день боёв, несмотря на героическое сопротивление японских солдат, их группировка была полностью уничтожения, а монгольская территория очищена от них. Последовавшие за этим попытки японцев небольшими силами прорваться через монгольскую границу также отражались с большими потерями для атакующих. Насколько мне известно, столь тяжёлое поражение вызвало растерянность не только среди командования всей Квантунской армии, но и в Токио.

Но, конечно же, события на Дальнем Востоке меркли в сравнении с происходящим в Европе. И русские к этому не имели никакого отношения.

Как мы ни старались уладить польско-германские противоречия, чтобы не допустить ослабления польской армии, которой нами была отведена роль той силы, что сокрушит Советскую Россию, польское руководство осталось непреклонно в стремлении окончательно уничтожить Германию как единое государство.

В ходе совместных с французами переговоров с представителями военного правительства фон Браухича в обмен на ряд наших уступок немцы уже готовы были отказаться от претензий на захваченные поляками земли в Восточной Германии. По информации из Форин Офис, переговоры с немцами шли очень тяжело, но наметился существенный прогресс в них. Мы готовы были разрешить им увеличить армию до 400 тысяч человек, восстановить тоннаж военно-морского флота до уровня, оговоренного Версальским мирным договором, и даже заменить все устаревшие корабли новыми. Не возражали и против создания германских военно-воздушных сил и возобновления выпуска тяжёлых вооружений для собственных нужд. Включая танки, численность которых не должна была превышать половину танкового парка Франции. Всё равно реализация всех этих программ растянется не меньше, чем на десятилетие, в течение которого политическая карта как Европы, так и Азии, претерпит кардинальные изменения.

Но упрямые поляки не захотели ничего слушать, продолжая стягивать войска к своей границе с Германией. Вместо того, чтобы готовиться к нападению на СССР, намеченному на май следующего года и согласованному не только с нами, но и с рядом других стран, находящихся под сильным британским влиянием. Например, с Турцией и Ираном, пусть и не желающим участвовать в войне, но согласившимся пропустить британские войска из Ирака к границе с советской Средней Азией. То же самое касается Норвегии, готовой предоставить нашему и французскому флоту удобную военно-морскую базу для нейтрализации русского Северного флота и оккупации района Архангельска, как это уже было в 1918 году.

1 сентября 1939 года войска Речи Посполитой, как поляки назвали своё государство, объединяющее собственно Польшу, оккупированную ими Чехословакию и Литву, на нескольких направлениях перешли германскую границу и начали наступление вглубь Германии. Поводом для этой агрессии они назвали миномётный обстрел своей территории в районе бывшего немецкого Штетина.

Поскольку данная ситуация не является случаем, когда британские и французские войска обязаны оказывать военную помощь полякам, правительства наших стран официально заявили о нашем нейтралитете в данной войне. А неофициально, на уровне послов в Варшаве, высказали недовольство тем, что из-за действий Польши придётся серьёзно корректировать совместные польско-франко-британские планы в отношении Советской России. Бывший Лорд Адмиралтейства и бывший Канцлер казначейства герцог Мальборо, бывший в курсе наших далеко идущих планов, во время выступления в парламенте сравнил действия этой страны по ограблению и уничтожению германского государства с жадностью гиены.

Естественно, это вызвало большой дипломатический скандал, но политический вес Уинстона Черчилля таков, что мнение Польши для нашей страны не идёт ни в какое сравнение с его заслугами. В то же время, мнение официальных Лондона и Парижа никак не отразилось на позиции правящего польского триумвирата: наступление Войска Польского вглубь Германии не только не прекратилось, но и ускорилось, благодаря вводу в сражения новых танковых и кавалерийских частей.

Фрагмент 19

37

Дмитрий Новиков, 10 сентября 1939 года

Несмотря на то, что ни Польша, ни Германия ни у кого из красных командиров, включая прибывших из будущего, не вызывают особых симпатий, за сообщениями о боевых действиях мы следим очень внимательно. Вплоть до того, что кое-кто слушает «голоса» через портативные приёмники, прихваченные с собой при переселении.

С батарейками для них, конечно, полная задница. И новые взять негде, поскольку они в этом времени в таких типоразмерах и с нужным напряжением, кажется, не выпускаются. Но чтобы наш, советский человек, да не сумел выкрутиться? Я, вон, например, тоже взял и перемотал неисправный трансформатор из какой-то сгоревшей установки, чтобы Инна могла пользоваться своим кипятильничком. Для подключения этих «транзисторов» используют… автомобильные аккумуляторы. Дело в том, что в это время у машин они не на 12 вольт, а на 6. Отлично подходит для тех аппаратов, которые питаются от четырёх батареек! Ну, или используют не всю мощу двенадцативольтовых аккумуляторов из будущего, а только нужное число банок, каждая из которых выдаёт те же полтора вольта, как и круглая батарейка.

Чекисты, конечно, бурчат и «берут на заметку» тех, кто этим занимается. Но им запрещено «раскручивать» нас на предмет «вербовки иностранными разведками». Зато те, кто хоть чуть-чуть понимает по-немецки, по-английски и даже по-польски (есть среди нас и те, кто служил на территории Польши в Северной группе войск) владеют информацией о происходящем на польско-германском фронте куда лучше, чем политработники, регулярно «накачивающие» нас, как нужно правильно Родину любить.

Ловить «голоса» довольно сложно. Вещание в это время ведётся только на длинных волнах, да и далеко не все эти европейские радиостанции достаточно мощные, чтоб «добивать» до Урала, так что приём слабенький. Это в дни моей молодости, переключившись на КВ, можно было кого угодно поймать. Но фанаты имеются, и утро в курилке непременно начинается с «неофициальной политинформации».

Если в нашей истории 1 сентября 1939 года ознаменовалось нападением сильной Германии на довольно слабую Польшу, то здесь всё наоборот. Сильнейшая европейская армия Польши вторглась в крайне ослабленную частичной оккупацией, имеющую смешную стотысячную армию Германию. И ведь, зараза, в тот же самый день!

Немцы, конечно, не были бы сами собой, если бы не дрались, как звери. Но соотношение сил, даже если учитывать немецких ополченцев, никак не меньше семь-восемь к одному в пользу поляков. Кроме того, у Германии вообще нет танков и боевой авиации. Правда, уже в первые дни войны они, как советские войска в Одессе, начали бронировать тракторы и устанавливать на них пулемёты и даже малокалиберные зенитные автоматы. Пулемёты ставят и на спортивные самолёты, которые пытаются противостоять польской авиации, а с пассажирских и транспортных пробуют сбрасывать бомбы на польские войска.

Впрочем, уже на третий день войны соседняя Австрия, где у власти находятся фашисты, а сама она поддерживает теснейшие отношения с фашистской же Италией, открыла границы с Баварией, и через них потекла река «добровольцев» и оружия. Поляки, конечно, вопят, как резаные, что «накажут» австрийцев за подобный «удар в спину». Но официально Вена войны Польше не объявляла и войск в Германию не посылает. А то, что её граждане решили помочь таким же немцам, но живущим севернее, это их личное дело. То же, что среди них встречаются австрийские кадровые военные и полицейские, ничего не значит, поскольку они взяли отпуск, который проводят так, как им заблагорассудится.

«Морально» поддержал немцев и Муссолини: как оказалось, в состав «правительства военных» входит лидер германских фашистов (не национал-социалистов, что мы со школьных лет называли фашистами, а именно самых настоящих фашистов), который после «Пивного путча» установил с дуче тесные связи. «Моральная» поддержка тоже заключается не в объявлении войны полякам, а в организации сбора «гражданского» оружия и формировании добровольческих отрядов, которые будут переправляться в Баварию через австрийскую территорию.

«Нейтральные» шведы, пока Польша не успела устроить морскую блокаду германского побережья, быстренько продали немцам партию оружия. Ну, они и в нашем мире были настолько «нейтральными», что охотились за советскими подводными лодками, прорывающимися из Ленинграда в Балтику.

А вот кто действительно придерживается объявленного нейтралитета, так это швейцарцы и, как ни странно, англичане с французами. Ну, и прочие «великие карликовые державы» Северной Европы: Дания, Голландия, Бельгия и Латвия с Эстонией.

Испания во главе с генералом Франко морально на стороне Польши. Но действительно, только морально: страна ещё не восстановилась после закончившейся чуть больше года назад Гражданской войны, в которой поляки участвовали на стороне франкистов. А Португалия наоборот — сочувствует немцам. Оказывается, из-за того, что ляхи обнаглели настолько, что собирались отобрать у неё африканские колонии — Анголу и Мозамбик. Для чего, собственно, и затеяли ещё в 1920-е годы строительство мощного флота.

Кстати, про флот. Если не считать полного отсутствия подводных лодок, он у немцев всё ещё достаточно сильный. Несмотря на то, что часть его поляки сумели захватить во время предыдущей агрессии. И немецкий флот, базирующийся в западной части страны, немедленно вышел в море. В проливе Кадетринне, отделяющем датский остров Зеландия от Германии, произошло крупное морское сражение между старыми немецкими броненосцами и крейсерами и польским флотом. Поляки потеряли оба купленных у англичан лёгких крейсера, один из захваченных у немцев броненосцев и с десяток эсминцев. Флот немцев тоже сократился практически наполовину. В основном, за счёт действий польских подводных лодок. Сколько из них было отправлено на дно миноносцами, неизвестно. Но практически все надводные корабли обеих сторон, участвовавшие в битве, теперь нуждаются в ремонте, и ни о каком новом подобном сражении пока речи идти не может. А значит, по большому счёту, германский флот свою задачу — не допустить поддержки с моря наступления поляков — выполнил.

На суше для немцев всё складывается куда плачевнее. Польские танковые клинья (кто бы мог подумать!) и кавалерийские дивизии уже дошли до окраин Берлина, в котором вооружается и стар, и млад, а на улицах строятся баррикады. Поляки сходу, уже на второй день войны, взяли Дрезден, идут уличные бои за Лейпциг. Бывшая чешская армия тяжёлой артиллерией кроет по городским кварталам Нюрнберга, где оборону держит также ополчение. Разрозненные отряды баварских ополченцев пытаются бить во фланг оккупантов, уже полностью обложивших город, и уничтожать их тыловые части. Учитывая то, что им противостоят танковые части на неплохих для этого времени чешских боевых машинах ЛТ-35 и ЛТ-38, успехи у ополчения небольшие.

Чехи (а на этом направлении наступают именно чешские подразделения Войска Польского) попробовали сунуться с танками на улицы Нюрнберга, но хорошего ничего из этого не вышло. Во-первых, слабенькие 37-мм пушечки оказались почти бесполезными против баррикад. А во-вторых, их немало пожгли, забрасывая из окон домов «коктейлями Молотова», которые, похоже, в этом мире будут называть совсем по-другому. Немцы тоже дали бутылкам с зажигательной смесью похожее имя собственное — «коктейли для Рыдз-Смиглы», сразу же сократившееся до «коктейли Рыдз-Смиглы». Вот и пришлось отводить оставшиеся машины двух танковых бригад, пытавшихся помочь пехотинцам в уличных боях, и пускать в дело тяжёлую артиллерию, производством которой славятся чешские оружейники. Только ей удаётся справляться с баррикадами и старинными капитальными домами, превращёнными немцами в настоящие крепости.

Но всё равно, как становится ясно из сообщений «вражеских голосов», сопротивление немцев носит очаговый характер. В Дрездене его не было, в Лейпциге оно по масштабам незначительное, и, похоже, через пару дней будет сломлено. Сплошной линии фронта попросту не существует, и польские танки и кавалеристы легко обходят эти очаги сопротивления, окружают их. Но, даже оказавшись в окружении, немецкие части и ополченцы упорно сопротивляются. Ненависть к полякам у них такая, что «Браухич капут» не кричат, а дерутся до последней возможности.

38

Михаил Ильич Кошкин, 23 сентября 1939 года

Хотя А-20 и А-32 и ехали в Москву на запланированный на 23 сентября показ танковой техники руководству Красной Армии, большинству приглашённых партийных и государственных деятелей уже было известно, что обе машины — всего лишь опытные, и даже прототипами серийных машин не станут. Отличные, передовые, уникальные для современных условий, но судьба распорядилась так, что они стали не нужны сразу после «рождения». И заводские испытания специалисты Харьковского паровозостроительного завода завершали уже тогда, когда и я, и мой заместитель по КБ-520 Александр Александрович Морозов знали, что гигантская работа, проделанная конструкторами, послужит лишь для того, чтоб они набрались опыта. Увы!

Жалко? Конечно! Но то, что пришло на смену этим машинам на чертёжных досках КБ стоило этого.

Ещё в начале июня нас с Александром Александровичем вызвали в Москву, где на Ивановской площади Кремля перед нами расчехлили две машины, до того укутанные брезентом. В обеих прослеживалась преемственность форм, заложенных нами в А-20 и А-32.

— Узнаёте? — усмехнулся в усы секретарь ЦК ВКП(б) товарищ Сталин.

Мы с Морозовым, конечно, не могли не узнать тех линий корпуса, которые видели не только на чертежах, но уже и в металле. У одной из машин, немногим более высокой, чем вторая. Но вторая, чуть более широкая, но за счёт меньшего «роста» выглядящая приземистой, скорее всего, являлась дальнейшим развитием первой.

Башни, конечно, огромные в сравнении с нашими машинами, из которых ни военные, ни члены правительства так и не могли решить, какой вариант выбрать — с чисто гусеничным движителем или с колёсно-гусеничным, как у БТ-7. Как и калибры орудий: пожалуй, 85-мм длинноствольные пушки, в отличие от 45 мм у А-20 и короткоствольной «трёхдюймовки» Л-10 у А-32. Полное нарушение существующей концепции современного танкостроения, гласящей, что пушка не должна выходить за габариты машины.

После знакомства с внутренним пространством боевого отделения и рабочего места механика-водителя мы, товарищ Сталин и присутствовавший при этом начальник Автобронетанкового управления Павлов прошли в кремлёвский кабинет руководителя партии. Где и состоялся дальнейший разговор о судьбе разрабатываемых нами машин, наших с Александром Александровичем судьбах и задачах, стоящих перед КБ-520 на ближайшее будущее. Никогда не предполагал, что мою возможную скорую смерть мне предскажет не какая-нибудь гадалка, а неформальный глава государства! Хотя, по его словам, теперь, зная причины случившегося, этого можно избежать.

Техническую документацию, включая чертежи Т-34–85 и Т-44, нам в Харьков вскоре доставили сотрудники НКВД, и мы засели за перекомпоновку, пытаясь совместить технические решения, заложенные в конструкции Т-44 с возможностями производства. А поскольку танковых орудий калибра 85 мм ещё не существует, пришлось предусматривать установку в громадную трёхместную башню всё той же пушки Л-10, которую впоследствии придётся менять на разрабатываемую оружейниками более длинноствольную и мощную Ф-34.

Сразу же закладывался отказ от подвески Кристи на торсионную и поперечное расположение двигателя В-2. Его надёжность должна резко повыситься благодаря усовершенствованиям, разработкой которых занимаются «мотористы», и использованию принципиально новой системы фильтрации воздуха, чертежи которой мы также получили. Эти усовершенствования позволили нарастить броню «по кругу» до ранее неслыханных в мировом танкостроении 75 мм. Хотя это вызывало сложности с обработкой и сваркой таких толстых бронелистов, которые предстояло решить технологам.

Но работа двигалась, и наша с Морозовым сентябрьская поездка в Кубинку, кроме демонстрации возможностей колёсно-гусеничной и гусеничной машин, ещё и должна была стать отчётной о ходе выполнения задания партии и правительства.

Насколько мне было известно, на полигоне, помимо А-20 и А-32, будут представлены наш же БТ-7М, отличающийся от машин без литеры «М» практически только дизелем В-2 вместо авиационного М-17. Его должны были сравнивать с «рабочей лошадкой» РККА, танком Т-26 и «обычным» БТ-7. Ленинградский Кировский завод, где я работал до перевода в Харьков, должен представить три модели тяжёлых танков. Ну, и как нам намекнули в АБТУ, «возможны сюрпризы».

Помимо Сталина, на мероприятии присутствовали Ворошилов, Жданов, Микоян, Вознесенский, Павлов и многие другие военачальники, включая прибывшего с Дальнего Востока Штерна, награждённого за разгром японцев орденом Ленина.

БТ-7М ничуть не уступал серийной модели этой машины по динамике, а за счёт большей экономичности дизеля существенно выигрывал у неё по запасу хода. А уж Т-26 и вовсе крыл, как бык овцу, по всем параметрам, кроме огневой мощи, которая у всех наших лёгких танков, вооружённых 45-мм пушкой 20-К и пулемётами «Дегтярёв танковый», идентична. Включая А-20, лишь немногим проигрывающий «бэтэшке» в динамике, но выигрывающий в бронировании. В том числе — за счёт наклонной брони, приведённая к нормали толщина которой обеспечивает вдвое лучшую защиту, чем вертикальная.

А-20, как и А-32, «выступал» только на гусеницах, поскольку вне твёрдого покрытия его проходимость резко падает. Машину восприняли неплохо, но военные посетовали на недостаточное бронирование и слабую пушку. А вот А-32 откровенно понравился, поскольку и бортовую броню имел толще, и орудие не 45 мм, а 76 мм. Да и препятствия он прошёл в хорошем темпе, одолел ров, эскарп, контрэскарп, колейный мост, перескочил вброд реку, подъём больше 30 градусов, а напоследок под аплодисменты зрителей сбил носом бронекорпуса довольно толстую сосну.

Танки ленинградцев носили названия КВ (Клим Ворошилов), СМК (Сергей Миронович Киров) и Т-100. Второй и третий имели по две башни — одна большая, с «трёхдюймовкой» Л-10, и одна маленькая, с «сорокопяткой» — и по компоновке, конструкции, бронированию и даже внешнему виду отличались незначительно. Однобашенный КВ выигрывал у них по высоте (чтобы маленькая башня не мешала ведению огня из «трёхдюймовки», её у СМК и Т-100 пришлось поднять на своеобразный «постамент») и массе. А значит, и по подвижности.

А затем пришло время «сюрпризов». И первым из них стал, как нам объявили, лёгкий плавающий танк ПТ-76, вооружённый 76-мм орудием с дульным тормозом. Довольно вёрткая, подвижная машина, к тому же, способная вести огонь из пушки на плаву.

Следующими были уже виденные мной и Александром Александровичем Т-34–85 и Т-44. Пока они гоняли по трассе, кажется, даже превосходя в динамике А-32, начальник полигона привёл данные обстрелов этих машин из различных видов противотанковых орудий. И если «тридцатьчетвёрка» поражалась калибрами от 37 до 47 мм на дистанции от полукилометра и менее только в ослабленные части бортовой брони, то «сорокчетвёрка» была неуязвима для них на любой дистанции. Даже при стрельбе в упор.

Но и это было не всё. Тяжёлые танки Ис-2, Ис-3 и Т-10 просто поражали своей мощью орудия (у всех трёх — танковый вариант корпусной 122-мм пушки А-19), и если первый ещё напоминал силуэтом «тридцатьчетвёрку», только значительно «подросшую», то два других имели совершенно необычную форму лобовой брони, листы которой выдавались вперёд трёхгранным «наконечником». Башни — сферические, приплюснутые, что говорило о том, что снаряды, попав в них, будут рикошетить значительно чаще, чем от имеющиеся у нынешних и даже разрабатываемых на перспективу машин.

— Вот такую технику вы должны иметь в виду, создавая танки, с которыми Союз Советских Социалистических Республик будет отражать нападение империалистов. Такую, а не прожекты сверхтяжёлых монстров, которые даже невозможно будет доставить на поле боя, — подытожил показ Сталин. — А руководство Страны Советов окажет вам в вашей работе всемерную помощь.

Мне показалось, что и Духов, и Котин, создающие тяжёлые танки, и Астров, специализирующийся на создании лёгкой бронетехники на Горьковском автозаводе, принялись кивать потому, что они уже делают что-то похожее на показанные в Кубинке образцы. Как и мы с Морозовым.

Фрагмент 20

39

Старший лейтенант Олег Лосик, 9 октября 1939 года

Четыре месяца очень напряжённой учёбы — это много или мало? Если учитывать, что все мы уже не просто закончили бронетанковые училища, но и служили в танковых войсках, а ко-кто даже повоевать успел. Но техника, которую мы осваивали в течение этого времени, настолько сложная, что знаний, полученных здесь, близ уральского села Чебаркуль, хватило бы на курс какой-нибудь Бронетанковой академии, если бы такая существовала. Видимо, именно из-за этого всех нас, красных командиров, закончивших курс обучения, после сдачи экзаменов повысили в званиях на одну ступень. И теперь уже не наши прежние инструктора, а мы занимаемся практическим обучением нового набора курсантов, часть из которых направлена сюда из войск, сражавшихся с японцами на реке Халхин-Гол. Зачастую — орденоносцев, заслуживших награды проявленными в боях доблестью и героизмом.

Их типичная реакция после первого знакомства с машинами, на которых им предстоит идти в бой в последующем, чаще всего сводится к словам:

— Эх, нам бы такую технику там, в Монголии!

Первое, что бросается в глаза тем, кто знакомится с нашими танками более близко, это то, что все смотровые щели заменены смотровыми приборами с очень высококачественными стёклами. Обзорность сквозь них просто превосходная, в отличие от того, с чем мне доводилось иметь дело. Прицел с увеличением тоже с очень высокой прозрачностью используемого в них стекла. Не искажает, не окрашивает изображение.

Это, конечно, касается лишь приборов, предназначенных для светлого времени суток. А есть ещё и такие, что позволят видеть в кромешной темноте. Вот у тех — да, изображение очень сильно отличается от естественного. Но оно и есть неестественное, поскольку его создаёт особый экран, преобразующий невидимые инфракрасные лучи, испускаемые специальной фарой подсветки, в видимое человеческим глазом изображение. Пусть всего на 400 метров, а у механика-водителя всего на 50 метров, но ведь это в полной темноте, без включения осветительных фар. А чего стОят дальномер, с высочайшей точностью определяющий дистанцию до цели, баллистический вычислитель, автоматически выставляющий угол возвышения ствола, и стабилизатор орудия, позволяющий вести огонь на ходу, а не с остановки!

Как я понимаю этих ребят после рассказов о том, что в реальности происходило у Халхин-Гола! Потери бронетехники были огромные. Если скоростные новейшие БТ-7 ещё имели шанс избежать поражения артиллерийским огнём противника за счёт немногим более толстой брони, скорости и манёвренности, то тихоходные и слабо бронированные Т-26 выбивались за милую душу. И не только попаданием снарядов противотанковых пушек, но и пулями японских противотанковых ружей калибром аж 20 миллиметров. Настолько мощных, что, как оказалось, нередкими были случаи, когда стреляющим из них отдачей ломало ключицу.

Впрочем, горели и БТ-7. Причём, иногда без всякого воздействия противника: устанавливающийся в них авиационный двигатель М-17 очень чувствителен к настройке зажигания. И при малейшем нарушении угла его опережения даёт мощную вспышку через воздушный фильтр карбюраторов. А если учесть, при какой жаре приходилось воевать, парЫ авиационного бензина воспламенялись мгновенно. Вплоть до того, что заводить танк разрешалось лишь в том случае, когда снаружи находился один из членов экипажа с огнетушителем наготове.

У бронеавтомобилей другая беда. Все они построены на базе «гражданских» автомобилей. А значит, перетяжелены в сравнении с базовыми машинами, их двигатели работают в более тяжёлых режимах. И к слабому бронированию, а также худшей, чем у танков, проходимости добавляются регулярные перегревы моторов.

Тем не менее, победа осталась за нами, враг разбит, а японское правительство признало поражение своей армии. Но если бы в решающих боях принимали участи наши Т-55, победа досталась бы куда меньшей кровью. Ведь этим танкам не страшны никакие из существующих в мире противотанковых пушек, а действие осколочно-фугасного снаряда сравнимо с эффективностью орудий корпусной артиллерии.

«Если бы»… Рвались мы, конечно, на фронт. Но ведь не маленькие, прекрасно понимали, что недоучившиеся экипажи никто в бой не пустит. И столь ценной боевой техникой ради нашего желания никто рисковать не станет. Не для того её здесь собрали, и обучают ею владеть лучших из лучших, как выразился комбриг Кривошеин.

— Хватит и на вашу долю сражений.

Откуда взялась вся эта фантастическая по характеристикам техника, которой забиты открытые стоянки Чебаркульского полигона, нам запрещено не только обсуждать, но и интересоваться этим. Да только шила в мешке не утаить. И таблички-шильдики с выбитым годом выпуска на ней и её отдельных агрегатах на глаза попадаются, и наши инструкторы, в которых многое выдаёт то, что они очень плохо владеют современной реальностью, несколько раз проговаривались. Это всё — из далёкого будущего, из самого конца нашего века. Получается, что там, в будущем, кто-то создал этакую машину времени, как у английского писателя-фантаста Герберта Уэллса. Только переносящую не в будущее, а в прошлое. Но это тоже огромная государственная тайна, обсуждать которую категорически запрещено.

Если танки, боевые машины пехоты и бронетранспортёры продолжают оставаться на здешнем полигоне, и их вывезли куда-то «на сторону» в очень небольшом количестве, буквально единицы, то вся остальная техника вывозится эшелонами. Скорее всего, на другие полигоны, где будут обучать владению ею красноармейцев. Наш же оставили для танкистов и мотострелковых частей, которые будут придаваться «особым» танковым бригадам. То же касается и боеприпасов, хранящихся на дальнем «конце» полигона: вывозят, вывозят и вывозят всё, что не предназначено танкистам и мотострелкам.

Помимо боевых машин совершенно новой конструкции, нас, танкистов, перевооружили и на другое личное оружие. Теперь экипажи будут вооружены не пистолетами ТТ, а пистолетами-пулемётами ППС под тот же патрон. Лёгкими, удобными в тесном танковом пространстве из-за складывающегося приклада, имеющими магазин не на восемь, а на тридцать патронов, а прицельную дальность не 50 метров, а 200. Конечно, это оружие выглядит неказисто и намного более слабое, чем автоматические карабины мотострелков, но нам ведь не вести стрелковый бой с пехотой противника, как им. Наше оружие — для встречи с врагом в самом крайнем случае, когда танкист находится вне машины.

— Подбить и даже уничтожить можно любую боевую машину. Даже столь защищённую, как эта, — говорили нам инструкторы. — Множеством способов: подрыв на мине, прямое попадание авиабомбы или снаряда корпусного орудия. Да и сама по себе техника не вечна: что-нибудь, да ломается. Поэтому вы обязаны уметь быстро устранить мелкие неисправности, вроде порванной гусеницы, чтобы поскорее вывести танк из-под возможного обстрела противника. А в таких ситуациях возможно всякое. Поэтому владение личным стрелковым оружием также необходимо, как и умение обращаться с боевой машиной.

А то, что нам в ближайшую пару лет не избежать войны, совершенно ясно. Польские империалисты и раньше не скрывали своих претензий на наши земли, не забывая при этом «откусывать» территории у других стран, граничащих с Польшей: Литва, Чехословакия, восточная часть Германии. Только приход к власти в последней милитаристов спас от захвата Латвию и Эстонию. Теперь поляки решили окончательно уничтожить германское государство. И первое время продвинулись очень далеко на запад. Но завязли в городских боях в Берлине, блокированном со всех сторон, но не сдающемся даже несмотря на то, что бои идут уже в центральных районах города.

Германия уже практически рассечена надвое: польским дивизиям, наступающим в центральной части страны, осталось пройти всего 50–70 километров, чтобы достичь оккупированных французами территорий. Сдерживают от этого их только постоянные контратаки германской армии и ополченцев с севера и удары поддерживаемых австрийскими и итальянскими «добровольцами» из Баварии и Вюртемберга на юге. А ещё — постоянные диверсии со стороны «вервольфов»-партизан на уже захваченных территориях, нарушающие линии снабжения польских войск.

Но всё равно, если исходить из соотношения сил и качества вооружений, Германия обречена. А следующей целью поляков станут наши Белоруссия и Украина.

Очередной день практических занятий на полигоне, унылый, дождливый октябрьский день начался с новости, привезённой одним из инструкторов, которые каким-то образом получают сведения даже быстрее, чем их публикуют в газетах или передают по Московскому радио.

— Революция в Латвии!

— Что? — не понял я возгласа спрыгивающего с кузова полуторки инструктора.

— В Риге восставший народ арестовал министров и требует создания правительства народного единства с включением в его состав коммунистов!

40

Иван Степанович Туманян, 25 октября 1939 года

Наша работа пошла, что называется, с места и в карьер. Мой коллектив, обслуживавший установку «прокола времени», немедленно отправили в Ленинград, в знаменитый Физико-технический институт академика Иоффе. Народ я себе подбирал «подкованный», и там эти люди будут на своём месте, ведь именно в ЛФТИ сейчас идёт разработка новой модификации «радиоуловителя самолётов», как в это время называют радиолокаторы.

Да, для многих в «том» мире было бы величайшим открытием, если бы они узнали, что в Красной Армии на момент начала Великой Отечественной войны уже существовали радиолокаторы. Первая модель с названием РУС-1 уже даже принята на вооружение и выпускается промышленностью. Правда, до войны сумели построить всего 45 комплектов этой РЛС. И ещё чуть больше двух десятков РУС-2 «Пегматит», которой здесь сейчас и занимаются в Ленинграде.

На представление руководителю института Абраму Фёдоровичу Иоффе и специалистам-локаторщикам мне пришлось съездить, и, честно говоря, даже я несколько стушевался перед его именем и именами людей, которых мы, люди из 1994 года, помним по институтским учебникам. Николай Яковлевич Чернецов, Павел Александрович Погорелко, Юрий Борисович Кобзарев… Те самые, с которых и начиналась советская практическая радиолокация.

Но сейчас, по требованию представителя только что созданного 6-го отдела (обеспечение безопасности в области научно-технических знаний) Главного управления госбезопасности, все они, включая Абрама Фёдоровича и только-только выпущенного на свободу из-под следствия Акселя Ивановича Берга, уселись за парты слушать лекции по основам радиолокации, которые вели мои помощники.

Но основная работа у меня, конечно, в Москве, в Междисциплинарном научно-исследовательском центре, где создаётся поистине грандиозный банк технической документации, цены которому в это времени просто не существует. Мы ведь «хапали» не только «бумажные носители», но и «договорились» по поводу «коммерческого заказа» с НИИ сети «Эталон», занимающимися микрофильмированием. Благо, одна из «эталоновских» контор находилась у нас совсем под боком, в Миассе. И теперь эти микрофильмы тоже переводят «на бумагу», что очень удобно при работе со сложными чертежами и многотомными техпроцессами. Да, информация у «эталоновцев», в основном, загрифована, но мы-то перекупали микрофильмы с совсем уж устаревшей информацией, преимущественно 1950−60-х годов.

Одним из первых дел, которые сделали мы с Владимиром Михайловичем Бабушкиным и его коллегами-отставникам из КГБ, была передача огромной докладной записки на имя Сталина, содержащей списки репрессированных учёных, инженеров, военных, проявивших себя после реабилитации или освобождения из-под стражи. Тоже подготовленные заранее, очень подробные, содержащие перечень позднейших заслуг этих людей.

К сожалению, часть их сразу освободить не получилось: репрессии в отношении них далеко не всегда были «необоснованными». Тут и нецелевое использование средств, и растраты, и, чего уж там скрывать, банальное шкурничество. Например, поводом для затянувшегося следствия в отношении одного из будущих Маршалов Победы Константина Константиновича Рокоссовского стал массовый падёж коней в его кавалерийском корпусе. А Сергей Павлович Королёв обвинялся во «вредительской деятельности» за эксперименты, не относящиеся к прямой работе по созданию ракетной техники. Но тем Советский Союз образца конца 1930-х и начала 1940-х мне нравится, что даже тем, кто «заслужил» наказание, представляется возможность искупить вину созданием отличной боевой техники «под контролем НКВД», в так называемых «шарашках».

Впрочем, по характеру охраны, и наш МНИЦ был той же самой «шарагой», поскольку располагался на строго охраняемой территории, а семьи его сотрудников, прибывшие из будущего, живут «внутри периметра». Под который выделили Школу НКВД и прилегающий к ней большой дом в районе, имеющем название Дангауэровка. Там, где когда-нибудь будет построена станция метро «Авиамоторная».

Условия проживания по местным меркам неплохие: квартиры от двух до четырёх комнат, но поскольку многодетных семей у нас нет, некоторые из «четвёрок» превратили в коммуналки. Правда, кое-кому приходится привыкать к общей кухне и, после жизни в «брежневках», к совмещённым санузлам, но если учитывать, что для многих «аборигенов» и подобное считается едва ли не царской роскошью, то жаловаться не на что.

Залегендировали нас как «иностранных учёных российского происхождения, вернувшихся из эмиграции по приглашению советского правительства». Отсюда и пристальное внимание к нам со стороны чекистов, и хорошие условия проживания (включая отдельный продуктовый магазин), и наши «странности» в одежде, поведении и даже речи.

Центр мы оборудовали по последнему слову техники «нашего родного» времени. Не зря ведь Борис Уманский «раскрутил фирму» на поставках компьютерной техники и телефонов с факсами. Лапу на часть ввозимой им продукции мы сумели наложить, мотивируя не только потребностями «уральского филиала», но и кое-какими другими надобностями. Например, «подарков» тем, от кого зависит функционирование этого филиала. Ну, и планами «завалить» уральский регион оргтехникой по розничным ценам, чуть ниже региональных, но выше московских. А для того, чтобы прибыль была ещё выше — завозить на наши склады не уже собранные ЭВМ, а комплекты для её сборки на месте: электронщиков здесь хватает, и с наладкой такого производства действительно проблем не возникло бы.

То, что вычислительная техника станет колоссальным подспорьем в расчётах советских инженеров, я убедился на собственном опыте. Тем более, такая мощная: процессоры «Пентиум» с тактовой частотой 75 мегагерц по своему быстродействию превосходят даже старые советские ЭВМ серий БЭСМ, ЕС и СМ, занимавшие огромный вычислительный зал, а ведь появление тех машин позволило нам «вытянуть» и ракетно-космическую программу, и расчёты ядерных реакторов, не говоря уже об авиастроении и составлении баллистических таблиц для артиллерии. Конечно, компьютеры не вечны, но лет десять точно проработают. По крайней мере, первые из закупленных ещё при позднем СССР аппараты с процессорами 8086 продолжают работать на предприятиях ВПК по сей день. А там уже, надеюсь, и советские полупроводниковые приборы начнут производиться, хотя бы примитивные собственные вычислительные машины делаться. Так что порядка тысячи компьютеров (далеко не все, конечно, с процессором «Пентиум», часть с 486 и даже 386, и далеко не все новенькие) мы сумели завезти в 1939 год.

Компьютеры — это хорошо. Да вот только с печатью сделанных на них расчётов есть проблема. Даже на матричных принтерах, куда более долговечных, чем лазерные, для которых порошок стоит очень дорого, а фотобарабаны имеют «привычку» истираться. Ленточка! Обыкновенная красящая ленточка изготовлена из нейлона, который ещё не производится даже в Штатах, где его изобрели. Мы просто обязаны запустить производство этого материала, чтобы не извращаться с повторной пропиткой запасённых нами расходников. Ну, кроме того, нейлон — это, помимо чулок и рубашек, ещё и лёгкие и очень прочные парашюты для лётчиков и десантников. Во время войны их понадобится много, очень много.

А война действительно не за горами. Восстание в Риге вызвало настоящую истерику в Варшаве и Лондоне. Особенно после того, как новое «правительство национального спасения», руководствуясь подписанным с СССР в 1932 году договором о ненападении, направило делегацию в Москву для подписания нового соглашения, о взаимопомощи, предусматривающего ввод Красной Армии в эту страну в случае угрозы вторжения в неё со стороны Польши.

Да, поляки оставили на востоке страны довольно небольшие силы. Но после свершившегося в Латвии переворота (а следом за ним начались беспорядки против «сдачи государства правительством предателей» и в Таллине) начали стягивать к польско-латвийской границе войска, численно превышающие небольшую латвийскую армию втрое. И советскому правительству ничего не остаётся, кроме как тоже концентрировать дивизии близ границ с двумя прибалтийскими республиками.

В Эстонии обошлось без переворота. «Президент-регент» Константин Пятс отправил прежнее правительство в отставку и, пользуясь давними хорошими связями с Москвой, заключил такой же договор о взаимопомощи. Только ввод советских войск не откладывал на момент «угрозы вторжения», а потребовал немедленно, едва просохли чернила на соглашении. В итоге двадцатипятитысячный контингент советских войск войдёт в Эстонию уже к 1 ноября. Возможно, немногим позже (если поляки всё же не начнут агрессию) то же самое случится и в Латвии. Ну, а если полезут, то война с Польшей начнётся раньше, после того, как первые польские отряды пересекут латвийскую границу.

Фрагмент 21

41

Юзеф Бек, 2 ноября 1939 года

Пся крев! Проклятые немцы! Никто не ожидал от них такого упорства. Вместо недели, отведённой на штурм Берлина, пришлось потратить на этот город целых полтора месяца. Полтора месяца! И сорок тысяч убитыми и более ста пятидесяти тысяч ранеными. После таких потерь ни о каком наступлении на северо-запад Германии без переформирования частей, участвовавших во взятии города, речи идти не может. Мы потеряли в городских боях около 350 танков и танкеток. Почти полторы танковых дивизии! Самое же обидное то, что уничтожены они преимущественно не артиллерией, а обычными стеклянными бутылками, наполненными бензином, смешанным с моторным маслом.

Мы очень сильно ошибались, надеясь на то, что берлинцы, вооружённые преимущественно гражданским оружием, очень быстро почувствуют на своей шкуре, что значит сражаться с регулярной армией. Почувствуют и прекратят сопротивление. Увы! Гибли они на баррикадах, которыми были перегорожены берлинские улицы, десятками, но им на смену приходили всё новые и новые защитники. По улицам города невозможно было передвигаться из-за огня с верхних этажей даже из охотничьих ружей. Жолнежам приходилось полностью зачищать каждый дом в квартале, чтобы продвинуться дальше.

Сказалась и наша недооценка роли тяжёлой артиллерии в такого рода боевых действиях. Дело в том, что традиционно польская армия располагала лишь полевой артиллерией, приданной пехотным, конным и танковым батальонам. А мощности орудий калибром 75–76 мм оказалось недостаточно даже для разрушения тех самых баррикад и уж тем более — домов, порой, превращённых в настоящие крепости. Не говоря уже о танковых пушках, калибром 37 мм. Какую-то помощь оказывала авиация, но только если удавалось точно попасть в ту же самую баррикаду или нужный дом. Так что иногда, чтобы расчистить путь пехоте в пределах одного квартала, приходилось делать четыре-пять самолётовылетов.

К счастью, мы не успели переформировать чехословацкую армию, построенную по иным принципам, и уже в ходе городских боёв пришлось срочно перебрасывать в Берлин чехословацких артиллеристов, тяжёлые орудия которых прекрасно проявили себя в Нюрнберге. Даже самые гордые кавалерийские офицеры теперь осознали, что далеко не все проблемы можно решить лихой кавалерийской атакой. Только стоило это осознание десятков тысяч жизней польских воинов!

Да, до начала войны с Советской Россией нам нужно будет проделать огромную работу по реорганизации нашей артиллерии. Соответствующее задание маршал уже выдал Генеральному Штабу: ознакомиться с соответствующими наработками англичан и французов и к середине ноября подготовить предложения по организационной структуре отдельных тяжёлых артиллерийских частей.

До начала войны с Россией… Нам бы ещё закончить разгром Германии!

Южная группировка войск всё-таки смогла пробиться к Саару и соединиться с французскими оккупационными силами, отрезав Вюртемберг и Баварию от остальной Германии. Но, к сожалению, не удалось задушить ополчение этих земель нехваткой оружия и боеприпасов. Несмотря на все наши протесты и угрозы фашистское правительство Австрии наотрез отказалось перекрывать австро-германскую границу и запрещать переход через неё «добровольцев» как из самой Австрии, так и из Италии. И в австрийском министерстве иностранных дел лишь руками разводят на вопросы о том, откуда на фронте с баварцами берутся итальянские танкетки L3/33, итальянские противотанковые и полевые орудия, итальянские винтовки и пулемёты. Австрияки кивают на швейцарцев, швейцарцы на австрияков, а Муссолини и вовсе разводит руками: «ничего не знаю и даже не догадываюсь, как такое могло получиться».

Центральная группировка войск тоже дошла до оккупированной французами территории в Рейнской области. Но вместо наступления на север ей пришлось оставаться примерно на линии Мюнстер — Ганновер — Магдебург, поскольку часть входящих в неё войск мы были вынуждены перебросить на помощь северной группировке, завязшей в боях за Берлин. Не в сам Берлин, а на прикрытие его с запада и северо-запада, вдоль Эльбы, до поворота реки на северо-запад. Далее же от этого места вплоть до Ростока (примерно по линии Магдебург — Росток) стоят в обороне те части северной группировки, что не входили в германскую столицу. В бывшую германскую столицу, поскольку военная клика этой страны успела сбежать в Киль.

Да, генерал фон Баухич и его так называемое правительство бросили жителей Берлина на произвол судьбы, а сами сбежали под защиту корабельной артиллерии, поближе к Кильскому каналу, по которому у них, когда и там запахнет жареным, есть надежда драпануть в Северное море, а из него в какую-нибудь Аргентину или Парагвай. Но даже если это им удастся, то никакой опасности они представлять не будут. А позже можно будет потребовать их выдачи как военных преступников, разжигателей войны в Европе.

Польша никогда не простит им того, что именно из-за них нам пришлось менять наши планы. А ещё — проливать польскую кровь, забирая себе то, что вот-вот должно было упасть нам в руки само: Латвию и Эстонию. Эти продажные прибалты, едва мы были вынуждены переключить внимание на остатки Германии и подавление немецких бунтов в Силезии, Померании и Восточной Пруссии, тут же спелись с москалями и впустили большевиков на свою территорию. Особенно — московский агент Пятс, ещё с 1905 года симпатизировавший коммунистам. Когда польские войска займут Ревель, его следует повесить на фонарном столбе.

Я не зря вспомнил про немецкие бунты на недавно присоединённых землях. Эти чистоплюи из Лиги Наций «выразили возмущение жесткостью польских солдат при подавлении протестов гражданского населения». Стреляли и будем стрелять во внутренних врагов, жгли их дома и будем жечь, отправляли в лагерь в Берёзе Картузской и будем отправлять.

Нет, одной Берёзы Картузской уже не хватает для всех смутьянов. Пока мы в ней содержал только коммунистов да некоторых украинских террористов из Кресов Всходних, лагерь ещё справлялся со своим назначением. Ничего, у нас есть хороший опыт 1919−23 годов, и восстановить лагеря с очень хорошо знакомыми русским названиями «Тухоля», «Домбе», «Стшалково», «Щипёрно», «Вадовице», «Брест-Литовск», «Пикулице» недолго. Тем более, не так уж и много времени осталось до того момента, когда они снова наполнятся краснозадыми москалями.

Пусть Лига Наций сколько угодно марает бумагу своими, «коммюнике», «заявлениями» и «возмущениями». Размещение смутьянов в той же Берёзе Картузской не есть тюремное заключение, применить которое можно лишь по приговору суда, а пребывание в лагере не есть наказание за совершение преступления. В постановлении о его создании прямо прописано право направлять кого-либо на исправление по представлению начальника полицейского околотка или главы воеводства без всякой судебной волокиты. Всего-то на три месяца. Правда, эти три месяца можно, хе-хе, продлять на новые три месяца. Вплоть до бесконечности. Пока смутьян либо не перекуётся, либо не отдаст Богу душу.

Да, надзиратели иногда перебарщивают, забивая до смерти тех, кто, например, недостаточно низко им кланяется или, несмотря на категорический запрет, пытается разговаривать друг с другом. Но воспитательные меры, такие, как требование передвигаться исключительно бегом даже при переноске тяжестей, запрет сидеть (для этого бетонный пол камеры зимой заливается водой), ограничение сна (половину ночи разрешается только стоять, а не лежать), помывка в бане не чаще раза в полгода, очень хорошо помогают понять, кто пан, а кто холоп. А для особо непокорных существует «красная дорожка»: раздетым догола ползать по камням от столба до столба. Плохо ползёт или жалеет собственную шкуру — помочь дубинками, чтобы дорожка ярче от его крови покраснела.

Кое-кто из немецких «гражданских лиц», схваченных во время городских боёв (никто не разбирается, на самом ли деле он был в этот момент с оружием в руках или кому-то это только показалось), уже «исправляется» этими методами. Причём, как я слышал, отношение к ним со стороны надзирателей даже хуже, чем к тем коммунистам, с которых начинался лагерь в Берёзе Картузской. И я понимаю этих простых поляков: ведь кое-кто из них либо сам долгие годы жил под германским игом, либо имеет родственников, которых чванливые немцы не считали за людей. Пусть надзиратели тренируются: меньше года осталось до того момента, когда «Берёза» и прочие лагеря, указ о воссоздании которых уже издал пан Игнаций Мосцицкий, снова наполнятся москалями, среди коих немало коммунистов.

42

Дмитрий Новиков, 14 ноября 1939 года

Зима, как всегда, пришла совершенно неожиданно. Не помню уже, кто из юмористов сказал эту фразу, но ведь так оно и есть!

Нет, речь не о моём «полусемейном» быте (с Федотовой мы продолжаем жить «нерасписанными», но вместе). В этом плане общими усилиями у нас всё более или менее налаживается, хотя, конечно, приходится привыкать к трудностям конца 1930-х, просто несравнимых по удобству с уже привычными нами реалиями постсоветского или даже позднесоветского времени. Никаких тебе стиральных машин, электроплит, электроутюгов и холодильников. Не говоря уже о телевизорах и магнитофонах. Никакого центрального водоснабжения и отопления, только печка, греющая две соседних комнаты в бараке, да бочка с водой на общей кухне. Да даже с тёплыми вещами есть вопросы: мы ведь в 1939-й год переходили летом, когда зима казалось чем-то очень далёким.

Выручает то, что у старшего лейтенанта, пусть и в должности не командира роты, а «взводного» учебной воинской части, довольно неплохая по местным меркам зарплата. Плюс доплата 15% «за особые условия службы», которую назначили всем «пришельцам из будущего». У меня «на круг» выходит почти 700 рублей. Часть питания — «казённая», зимнее обмундирование бесплатное. У Инны, конечно, всё намного скромнее: и зарплата вдвое ниже, и никакой формы, поскольку она работает на гражданской должности, и питаться приходится за свой счёт. Но прикупить вещи к холодному сезону помогли остатки «подъёмных» в размере двух месячных зарплат (свои я ей, естественно, отдал, так что ей пришлось не очень сильно ужиматься в «хотелках»). И даже кое-что купила не в магазине госторговли, а в «коммерческом», производства частников. Так что, по большому счёту, и она, и я к зиме более или менее готовы.

Сетования о «неожиданно наступившей зиме», по большей части, не о нас, а о моей службе.

О том, что похолодает и выпадет снег, кажется, все знают, но, когда это случается, все оказываются не готовы. Особенно это касается наших, уральских условий, когда первый снегопад, обычно, очень обильный, и его последствия приходится разгребать пару дней. Разгребать в буквальном смысле, перелопачивая многие тонны снега.

Немедленно всплывает и куча прочих недоработок, допущенных, чаще всего, тыловыми службами, на которых в армейских условиях лежит вся «коммуналка». То снеговых лопат не хватает, то дров недостаточно запасли, то воду из временно проброшенных по земле труб забыли слить. Да мало ли, что тыловики умудрились напортачить?

И тыловики, и технические службы, «стараниями» которых часть техники временно превратилась в «недвижимость» из-за того, например, что не успели поменять летнюю смазку на зимнюю. Или забыли проконтролировать, чтобы отдельные «водятлы» слили воду из радиаторов.

Нам с нашей техникой проще: системы охлаждения наших танков и автомобилей заполнены не водичкой, а тосолом. И моторное масло универсальное, пригодное к работе двигателей даже не при минус десяти-пятнадцати градусах, но и при более серьёзных морозах. И запасы дизтоплива мы сделали неплохие. Причём, именно зимнего дизтоплива. А чистить дороги на полигон и внутри военного городка выгнали не сотни красноармейцев, а три колёсных трактора, лишь дополнив их работу теми самыми красноармейцами с лопатами.

Тем не менее, «курсантам» всё равно пришлось повозиться, счищая сугробы с боевых машин и убирая снег со стоянки техники. А потом привыкать к эксплуатации новой для себя техники в зимних условиях.

Кстати, пришлось столкнуться и с реальным воплощением в жизнь знакомой мне ещё по срочной службе «мудрости» — чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона. Казалось бы, в бригаду Кривошеева отбирали самых толковых командиров, но нашлись среди них те, кто наотрез отказался думать головой, выполняя составленные, хрен знает кем, инструкции. Раз в инструкции указано, что с наступлением холодов следует обязательно сливать охлаждающую жидкость, значит, вперёд и с песнями! И нииппёт, что температура замерзания тосола минус сорок градусов! Полковник Смирнов такого «уставника», из-за которого практически пятьдесят литров уникальной в этом времени жидкости просто вылилось на землю, со злости отдал на растерзание чекистам. Кажется, для того дело обошлось лишь выплатой нанесённого ущерба и откомандированием туда, куда волки боятся бегать посрать, но пример показателен.

Кстати, с наступлением холодов и выпавшим снегом нам приказано отобрать наиболее успешно освоившие боевую технику экипажи, «обкатать» их на работе в зимних условиях и, сформировав из них отдельную роту, подготовить её к отправке «для выполнения реальной боевой задачи». Значит, и в этом варианте истории, грядёт «Зимняя война»… Честно говоря, всё идёт к этому.

Что вы знаете о советско-финляндской войне 1939−40 годов? Лично я и моё поколение, начитавшись откровений в «Огоньке» и прочих «демократических» перестроечных изданиях, а также наслушавшись завываний «демократов», были уверены в том, что это гигантский и насквозь агрессивный Советский Союз ни с того, ни с сего, взял и напал на маленькую, «святую» в своём миролюбии Финляндию. Только член вам — не мясо?

Оказывается, «позорная» (по мнению указанных лиц) война была вовсе не первой между двумя странами, а уже ТРЕТЬЕЙ!!! Причём, оба предыдущих раза агрессорами выступали именно финны. Первый раз они вторглись на нашу (тогда ещё РСФСР, а не СССР) территорию в марте 1918 года, и первое время вели бои «неофициально»: войну финское правительство объявило только 15 мая. При этом они претендовали на весь Кольский полуостров, всю Карелию, а линию границы собирались провести по линии: восточное побережье Ладожского озера — Онежское озеро — Белое море. Петроград и прилегающей территории (Царское Село, Гатчина, Петергоф, Ораниенбаум и другие, вплоть до границы с Эстонией), планировалось превратить в «вольный город-республику» наподобие Данцига. Разумеется, под протекторатом «Великой Финляндии», в состав которой должна была войти и Эстония. Ага! «Мирная» такая страна!

Финнов удалось выбить с большинства оккупированных территорий только к середине октября 1920 года. Но, согласно Тартусского мирного договора, Советская Россия была вынуждена уступить Финляндии богатый никелем район города Петсамо, значительную часть полуострова Рыбачий и бОльшую — полуострова Средний. В Заполярье.

Прошёл всего год, и финские войска под прикрытием отрядов «карельских партизан» снова вторглись на советскую территорию: их, видите ли, не устраивали условия Тартусского мира, которые уже они посчитали «позорными». И хотя оккупантов вышвырнули вон в середине февраля 1922 года, рейды через финско-советскую границу вглубь Карелии продолжались до конца 1920-х.

Думаете, дважды получив по морде, они успокоились? Щас! Сами финские политики признают, что в их стране ведётся самая оголтелая среди стран-соседей Советского Союза агитация за нападение на СССР. Мелкие нападения и обстрелы на границе происходят регулярно. Последний случился меньше месяца назад, 19 октября, когда финская делегация, возвращавшаяся с переговоров в Москве, пересекала границу.

Да, советское правительство ведёт с финнами мирные переговоры. Ведь граница проходит всего в 25 километрах от Ленинграда. Им было предложено перенести границу на 90 км от Города Ленина, обоюдно разоружить укрепления на Карельском перешейке и передать СССР несколько островов в обмен на вдвое большую территорию. На 30 лет сдать в аренду полуостров Ханко для постройки военно-морской базы. Ну, и дополнить действующий советско-финляндский пакт о ненападении статьёй о взаимных обязательствах не вступать в группировки и коалиции государств, враждебные той или другой стороне.

А вот последнее — вообще острый нож в сердце клике Маннергейма! Пакт пактом, а поляки открыто декларируют присоединение Финляндии к проекту «Междуморье», направленному именно против Советского Союза. Не исключаю того, что существует и какой-нибудь секретный договор между Польшей и финнами о совместных боевых действиях против нас. Зря, что ли, они просто категорически против данного дополнения. Не просто так же в последний день октября Вячеслав Михайлович Молотов, выступая на VI сессии Верховного Совета СССР, сказал, что «Финляндия, и прежде всего Карельский перешеек, превращена в готовый военный плацдарм для третьих держав для нападения на Советский Союз, для нападения на Ленинград».

А вот вызов к комбригу Кривошееву и его приказ о назначении меня заместителем командира роты, отправляемой «для выполнения боевого задания», стал для меня полной неожиданностью. Воевал-то я в жарком Афганистане, а не в карельских лесах. Но, кажется, именно я оказался наиболее подходящим по наличию боевого опыта и воинскому званию, чтобы занять эту должность…

Дождётся ли Инна, пока я вернусь с фронта? Всё-таки «притёрлись» мы с ней друг к другу, и очень не хотелось бы снова начинать личную жизнь с полного нуля.

Фрагмент 22

43

Глава постоянного представительства СССР в Германии Алексей Фёдорович Мерекалов, 25 ноября 1939 года

Советское постпредство в Берлине эвакуировалось из германской столицы вместе с дипломатическими представительствами других стран, уже когда польские войска завершали охват города.

Всё произошло очень стремительно, поскольку от захваченной ранее поляками Померании, откуда ринулись польские танковые, механизированные и конные дивизии, до Берлина всего около ста километров, и немецкие войсковые части вместе с фрайкором не смогли оказать им серьёзного сопротивления. И если польское Министерство иностранных дел разослало коллегам из других стран ноты с предложениями вывести посольства из Берлина, то в наш Наркомат иностранных дел подобного документа не поступало. И я, узнав о том, что дипломаты других стран готовятся уехать, обратился с соответствующим запросом в Москву. В результате приказ о подготовке к эвакуации пришёл к нам только к вечеру 3 сентября, когда Берлин уже пережил несколько польских авианалётов.

Первым делом, мы отправили в Любек, откуда предполагалось морем вывезти их в Советский Союз, семьи дипломатов. Но к этому времени в проливе Катедринне разыгралось крупное морское сражение, и планы пришлось поменять: эвакуация семей должна была состояться уже из Копенгагена.

К тому моменту, когда сотрудники постоянного представительства закончили уничтожение секретных документов, правительство фон Браухича уже покинуло Берлин, а иностранным дипломатам было предложено перенести посольства в Киль, «временную столицу» Германии, отражающей польскую агрессию. И мы небольшой колонной (к каждому автомобилю, включая автобусы, был прикреплён флажок СССР, хорошо заметный издалека), двинулись в путь по дороге на Гамбург. Едва ли не последними из коллег-дипломатов.

Несмотря на то, что мы обозначили государственную принадлежность колонны, недалеко от Ораниенбурга, она была обстреляна польским самолётом-бипланом. Причём, пилот заходил в атаку на небольшой высоте и не мог не видеть флажков. К счастью, никто из сотрудников постпредства не пострадал, мы отделались лишь несколькими пулевыми пробоинами в автомобилях.

Конечно, новое правительство Германии, состоящее из националистов и даже фашистов, сложно назвать дружественным Советскому Союзу, но оно более или менее придерживалось норм дипломатического права и Гаванских конвенций, так что препятствий в организации диппредставительства в Киле нам не чинило. А мне пришлось заниматься налаживанием его работы «на пустом месте».

Военные действия, тем временем, бушевали уже на большей части страны нашего пребывания. Более или менее спокойной была обстановка лишь здесь, на северо-западе, поскольку польские войска, предназначенные для продвижения в этом направлении, завязли в штурме Берлина, огромного города, население которого оказывало ожесточённое сопротивление оккупантам.

Этот штурм затянулся на целых полтора месяца и стоил полякам огромных потерь, несмотря на то, что им, преимущественно, противостояли плоховооружённые гражданские лица. И пока против них не применили авиацию, тяжёлую артиллерию, а потом ещё и отравляющие газы, сломить оборону не удалось.

О применении отравляющих газов сообщили любительские радиостанции, работающие в Берлине, но Лига Наций в ответ на обращение германского правительства, под давлением Великобритании и Франции отделалось совершенно беззубым осуждением Польши и пообещала расследовать «инцидент», когда это станет возможным. А два подстрекателя этой войны, вырастившие польского империалистического монстра, и вовсе отделались заявлениями «с выражением озабоченности». Когда же фон Браухич пообещал ответить полякам той же картой, Лондон пригрозил тем, что любое использование отравляющих газов Германией, которой запрещено иметь такое оружие, приведёт к вступлению Британии в войну на стороне Польши. И газовым атакам на германские города.

Паника, вызванная этим демаршем, охватила, пожалуй, всю страну. Купить противогаз стало невозможно даже за большие деньги, и мне пришлось обращаться в НКИД с просьбой доставить необходимое количество противогазов дипломатической почтой через Швецию. Так что с определённого момента противогазная сумка превратилась у нас в неотъемлемый предмет гардероба.

Европа разделилась в поддержке той или иной воюющей стороны. Естественно, на стороне Речи Посполитой выступают её союзники по Конфедерации Междуморье, негласную поддержку оказывают французы, англичане и бельгийцы. Финны увеличили поставки Польше никеля, необходимого для танковой брони и артиллерийских стволов. Австрия и Италия, тоже негласно, помогают оружием и добровольцами отсечённым южным германским землям. Здесь, на северо-западе, бросается в глаза значительное количество голландцев, норвежцев, датчан и шведов, записывающихся в германскую армию в качестве добровольцев, хотя их правительства официально объявили о нейтралитете.

Помимо добровольцев, Швеция «нейтрально» продаёт оружие (зенитные и полевые орудия) как Германии, так и Польше. А в Голландии случился «прискорбный случай» с перелётом нескольких истребителей на немецкую территорию. Около двух дюжин истребителей разных марок правительству Браухича ещё в первые дни агрессии удалось купить в США. И этими самолётами германские военные пытаются хоть как-то закрыть небо над «временной столицей».

Но военная обстановка для немцев очень тяжёлая. Ко второй половине ноября польские войска оправились от потерь, понесённых при штурме Берлина, и возобновили наступление в северной части Германии. Конечно, столь молниеносного прорыва, как это было в сентябре, они уже не в состоянии устроить, но и не останавливаются. Ведь германские военные всё это время тоже не сидели, сложив руки, а занимались формированием и вооружением новых частей из числа всех, кто способен держать в руках оружие.

Практически каждый крупный город превращается в крепость, которую полякам приходится брать с огромными потерями, как это было, например, в Ганновере и Бремене, в котором уличные бои ещё не закончились. Это видно и в самом Киле, вокруг которого возводятся полевые укрепления, а на улицах устанавливаются огневые точки из бетонных блоков.

По информации из германского военного министерства, шестидесятипятикилометровое пространство между устьем реки Траве в Любеке и Эльбой в Гамбурге превращено в сплошной укреплённый район, для прорыва которого полякам придётся потратить немало усилий. Если не считать укреплений вокруг Киля, то это последний серьёзный рубеж обороны германских войск. Именно на него стянуто две трети всех сил сухопутных войск, почти вся артиллерия и даже «собранные на коленке» танки, представляющие собой обшитые броневыми листами гусеничные тракторы с автоматическими пушками.

Столь ожесточённое сопротивление немцев, как мне кажется, продиктовано жестоким отношением к ним на оккупированных территориях. Уже имели место случаи побегов из лагерей военнопленных и «фильтрационных» лагерей, в которых содержатся гражданские лица, заподозренные в вооружённом сопротивлении оккупантам. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов пропаганду, которая всеми силами старается приукрасить зверства противника, но сами факты издевательств, голодного существования и массовых убийств пленных не оспаривают даже «нейтралы». Так что все немцы обещают, что погибнут, защищая «Фатерланд», но не отступят.

Но одно дело — обещания, и совсем другое — реальность. Даже если Гамбург и Любек продержатся втрое меньше, чем Берлин, то Киль находящийся в шестидесяти километрах от Любека, немцам уже не отстоять. Несмотря на то, что его оборону будет поддерживать артиллерия всех оставшихся на плаву германских кораблей. У поляков просто подавляющее превосходство в авиации, и они довольно быстро смогут потопить эти корабли.

Из-за приближения линии фронта к «временной столице» Германии и участившихся бомбардировок Киля мы уже получили распоряжение Наркомата о необходимости покинуть германскую территорию через Данию. А мой коллега в Копенгагене Иван Филиппович Власов — организовать приём и отправку на Родину сотрудников подчинённого мне постоянного представительства. Так что агонию Германии, просуществовавшей в качестве единого государства менее семидесяти лет, мы будем наблюдать уже из Москвы.

44

Дмитрий Новиков, 6 декабря 1939 года

Кто про что думает по дороге на фронт, а я, как идиот, вспоминаю последнюю ночь с сожительницей перед дальней дорогой.

Похоже, Инна меня всё-таки любит, хоть мы о любви с ней никогда не говорили. Как выразился кто-то из моих знакомых, «о любви не нужно говорить, ею нужно заниматься». Вот и мы с Федотовой больше об общих делах разговаривали, совместные планы на будущее строили, и, чего уж отнекиваться, «практикой» занимались, чем в чувствах изливались. А я её люблю? Сложно сказать. Обжёгшись на молоке, на воду дую. Но уже не чужая она мне, если судить о том, что эти глупости вспоминаю.

Какие именно? Да её вопрос:

— Дим, а у меня правда груди выросли, или мне это только кажется?

Нет, Инуся, не кажется. Я тоже такое заметил. И это не мудрено, поскольку мы тебе выделение гормонов подстёгиваем постоянно, за исключением нескольких дней в месяце.

Смешно, конечно, что про такие глупости вспоминаю. Но ведь как приятно вспоминать!

Роту нашу, десять танков Т-55, грузовики «Урал» с топливом и боеприпасами, «летучку» ремонтников, инженерную машину разграждения ИМР-1, машину разминирования и «Шилку» с экипажем капитана Гареева, получившего орден Красного Знамени за боевые действия на реке Халхин-Гол, действительно погнали двумя эшелонами на запад. А уж когда обошли Москву с севера и выбрались на прямую, как стрела, Октябрьскую железную дорогу, соединяющую две российские столицы, то и вовсе не осталось ни малейших сомнений в том, куда нас направляют.

Если, как рассказывает Рафаил, в Монголию их гнали практически без остановок, то мы движемся вполне размеренно. Судя по инструктажу, проведённому полковником Смирновым, нас будут использовать при прорыве Линии Маннергейма, а не на какой-то упомянутой им Раатской дороге.

— Хотя, конечно, если советское руководство ознакомилось с ходом боевых действий этой войны, такого на той дороге уже может и не случиться.

Мне, конечно, это название ни о чём не говорит, но, судя по контексту, там в нашей истории было что-то не очень приятное.

В Калинине младший политрук Ёжиков закупил свежие газеты с заявлениями советского правительства о Майнильском инциденте на советско-финской границе. 26 ноября финская артиллерия обстреляла деревушку Майнило, расположенную у самой границы. «Так уж случилось», что в момент обстрела там находились советские и какой-то совершенно уж «залётный» американский корреспондент, приехавший готовить статью о переговорах между СССР и Финляндии об обмене территориями. Вот они и сняли на фото- и даже кинокамеру как сам обстрел, так и его последствия. Фотографии к тексту прилагались. А поскольку американец тоже свидетельствовал, что обстрел вёлся с финской территории, то Советское правительство объявило, что «считает себя свободным от обязательств, взятых на себя в силу пакта о ненападении, заключённого между СССР и Финляндией и систематически нарушаемого правительством Финляндии».

Вот она, война! Пусть её ещё официально не объявили.

Пока неспешно ехали до Ленинграда, пропуская вперёд воинские эшелоны с пехотными частями, дождались и объявления войны. Об этом мы услышали из репродуктора на одной из станций в окрестностях Питера. Меня это, с одной стороны, успокоило, а с другой насторожило. Успокоило в том, что хоть в чём-то история этого мира повторяет события нашего. Насторожило, так как хорошо помню: тяжко нам далась победа над финнами. Точных цифр потерь не помню, а вот то, что потери были огромными, в память врезалось крепко. И очень не хочется, чтобы всё повторилось.

Разгрузка бронетехники — занятие «весёлое». Особенно — если участь, что масса Т-55 почти в три раза превышает вес БТ-7, и, перед тем, как сгонять на землю боевые машины, пришлось добиваться того, чтобы сапёры дополнительно укрепили погрузочные рампы. Целые сутки на этом потеряли.

Впрочем, нам особо спешить некуда: наша работа начнётся, когда стрелковые части дойдут до той самой линии финских укреплений. Вон, даже загнав танки в жиденький лесок в районе Чёрной речки, так и остались в нём стоять, пока наш командир, капитан Бредихин, выйдет на командование даже не армии, а фронта. Часть-то наша особая, приданная для решения особой задачи.

На удивление, её присоединили к «сверхштатному» батальону уже находящейся там же 20-й тяжёлой танковой бригады. Батальону очень даже странного состава. Просто эклектика какая-то (подхватил же мудрёное словечко от первой жены!). Наши Т-55, «трёхголовые» Т-28, опытные образцы «кировских» КВ-1 и КВ-2 (они, правда, называются не так, а просто «КВ» и «КВ с большой башней»), Т-100 и СМК. И это ещё не всё. Добавим к этому по паре ИС-3 и Т-10, а также самоходки СУ-100, ИСУ-122 и ИСУ-152. Похоже, советское руководство решило влить в наш «экспериментальный» танковый батальон всё, что предстоит испытать при выполнении особо тяжёлой фронтовой работы. Т-28, кстати, тоже экспериментальные, с дополнительными броневыми экранами, которые, насколько я помню, стали устанавливать как раз по итогам Финской кампании.

Отстаиваемся в тылу, занимаемся маскировкой нашей техники. Просто «красим» её… обыкновенной извёсткой, чтобы сделать менее заметной на фоне заснеженного леса. И танки, и автотехнику. Правда, в этот «зимний камуфляж» приходится вводить демаскирующие дополнения: красные звёзды, чтобы красноармейцы не открыли огонь по ней, приняв за неизвестную вражескую. В первую очередь — именно на автомобили, которые особенно уязвимы для ружейно-пулемётного огня. На них звёзды малюем покрупнее и так, чтобы они имелись буквально со всех сторон: на решётках радиаторов, на дверцах кабин, на задних бортах и даже сверху, на крышах кабин, бочке топливозаправщика или тентах грузовиков. Авиация же не только у финнов есть, но и наша собственная летает и обстреливает вражеские автомобили с воздуха.

Даже без нас, «сверхштатников», бригада укомплектована бронетехникой на 100%. Больше всего в ней именно Т-28, но обыкновенных, неэкранированных, аж 105 машин. Кроме них, 8 штук БТ-5, 21 БТ-7, 11 огнемётных танков на базе Т-26 и 20 бронемашин. А вот с топливозаправщиками, ремонтными «техничками» и эвакуационной техникой — просто беда. Некомплект жуткий! И самое главное, наш «Урал» с цистерной бригаде в этом не помощник, поскольку вся эта стальная армада ездит не на дизельных, а на бензиновых двигателях, а нам требуется дизтопливо. Разве что, приданный нашей роте ИМР можно использовать для эвакуации подбитой техники.

По внешнему виду комбрига Семёна Васильевича Борзилова, человека спокойного, уравновешенного, сложно было понять, о чём он думает, знакомясь с техникой батальона. Удивился только несоответствию вооружения (всего-то пулемёт КПВТ в башенке от бронетранспортёра) громадным (в его представлении) размерам боевой машины разминирования БМР-1: наши Т-55 со 100-мм орудием — и то выглядят менее массивными, чем она. Но, узнав, для чего нужна эта машина, порадовался: уже поступили сведения, что предполье Линии Маннергейма буквально напичкано разнообразными минами, включая противотанковые.

Я, конечно, тоже не упустил возможности ознакомиться с легендарной техникой, с которой ровесникам моего деда пришлось встречать Войну. И едва удержался от того, чтобы не процитировать ослика Иа: «жалкое, душераздирающее зрелище». Ясное дело, в сравнении с танками, к которым я привык. Мелкие, донельзя тесные, слабо бронированные. И если авиационные двигатели БТ-5 и БТ-7 ещё радовали своей мощностью, то слабенькие моторы в 90 сил огнемётных БХМ-3 на базе Т-26… Т-28, конечно, вызывает уважение размерами и плотностью пулемётного огня, но бронирование у него тоже ни к чёрту. Хотя, конечно, обижать потомков очень не хочется: что умели делать, на том и воевали. Геройски воевали!

Не только воевали в истории «моего» мира, но и воюют сейчас. Ведь, пока наша бригада только готовится к вступлению в бой, танкисты из «обычных» частей сейчас поддерживают пехоту, уже штурмующую предполье Линии Маннергейма. На этих самых «бэтэшках» и Т-26, произведших на меня угнетающее впечатление.

Фрагмент 23

45

Джон Смит, 10 декабря 1939 года

Парламент бушует. Неожиданное нападение большевиков на Финляндию могло бы стать причиной начала Большой войны, но тогда бы Британия выступила в качестве агрессора. И угораздило же того американского журналиста оказаться именно в той приграничной деревушке, из-за обстрела которой Советы объявили войну этой небольшой северной стране!

Финские власти, конечно, категорически отрицают свою причастность к инциденту, но так поступило бы каждое правительство, чтобы обелить себя. Ведь свидетельства этого американца о том, с какой стороны доносились выстрелы пушек, уже разошлись по лентам мировых телеграфных агентств, а потом их дополнили и фотографии, на которых видны воронки от взрывов. Маннергейм, конечно, доказывает, что никакой финской артиллерии у границы с Россией в этом месте не было, но военные специалисты по характеру воронок утверждают однозначно: стреляли из Финляндии. Не прессе, разумеется, комментируют, а в частых разговорах.

В этой обстановке, какие бы международные соглашения между Великобританией и Финляндией ни существовали, прямо вступить в войну с Советской Россией означало бы присоединение к агрессору и потерю нами международного авторитета. Вот поэтому наши парламентарии и требуют от правительства и военных выдумать повод для, если не военного удара по большевистскому государству, то хотя бы оказания военной помощи Финляндии. Тем более, финский представитель Георг Грипенберг уже на второй день войны обратился к лорду Галифаксу с просьбой разрешить поставки военных материалов в его страну. Принципиально решён вопрос и о поставке туда британских танков и самолётов, в настоящий момент оформляются «бумажные» формальности.

Франция отнеслась к этой войне куда более сдержанно, поскольку у них с финнами менее тесные военно-политические связи. А «кузены» из-за океана расценили данное событие именно как законный повод Советского Союза начать боевые действия. И виной тому — именно тот самый журналист: всё дело в пресловутой «свободе слова» и пресмыкательстве американцев перед мнением «пятой власти», как они называют газетчиков. Для «кузенов» он «свой», поэтому его свидетельствам они поверили безоговорочно.

Русские допустили иностранных журналистов и к финским пограничникам, захваченным 28 ноября на перешейке между полуостровами Средний и Рыбачий, а также в районе Сортавалы, где произошли приграничные инциденты, в ходе которых финские военные вторгались на советскую территорию. Эти люди также подтвердили то, что они были захвачены на русской территории и действовали по приказам своих командиров. Любой из этих случаев является формальным поводом для объявления войны, а тут сразу три, случившихся в один день.

Премьер-министр Нэвилл Чемберлен, разумеется, уже отдал распоряжение разработать соответствующие планы не только оказать помощь оружием воюющей Финляндии, но и, использовав какую-нибудь провокацию, расширить военный конфликт. Так, чтобы мы получили возможность стать его стороной. Пусть это будет ограниченная территорией русского Севера война, но и она ослабит Советскую Россию и создаст ей новые трудности. Уже определено кодовое название такой операции — «Кэтрин». Французский Генеральный штаб тоже приступает к разработке каких-то военных планов, которые потом будут согласованы с нашими. А поскольку природно-климатические условия в Мурманске и Архангельске, район которых интересует нас больше всего, очень суровые, то начала любой операции следует ожидать не раньше мая.

Да, силы небольшой Финляндии, столкнувшейся с гигантской Россией, невелики, но все шансы устоять до весны у неё имеются. Во-первых, финны прекрасно знают свои леса и болота, а русские в них чужаки. Во-вторых, по поступающим с фронта сведениям, многие русские подразделения оказались неподготовленными к ведению боевых действий. Наши агенты как в России, так и в Финляндии, докладывают, что среди красноармейцев велики потери от переохлаждения и обморожений, а их техника отказывает из-за морозов. В-третьих, у русских, как это показали и бои в Монголии, безобразно организована логистика. Их гигантские танковые соединения испытывают огромные трудности с топливом, которое просто не успевают подвезти со складов. В-четвёртых, у Советов нет серьёзного преимущества перед Финляндией в численности задействованных в операции войск. Расчётное соотношение сил сторон едва ли достигает «пять к четырём» в пользу русских, что совершенно не соответствует канонам наступательных военных действий.

Но главное преимущество финнов в наличии очень серьёзной линии обороны на Карельском перешейке, строившейся более пятнадцати лет. Финские и французские инженеры, проектировавшие её, очень удачно вписали укрепления в ландшафт и замаскировали их. А старые укрепления и вовсе слились с окружающей местностью до такой степени, что на крышах долговременных огневых точек выросли деревья. Всё это надёжно перекрыто системой «пассивной» обороны: каменными и бетонными надолбами, противотанковыми рвами, минными полями и «многослойными» проволочными заграждениями. На некоторых участков — свыше сорока таких линий колючей проволоки. Даже траншеи и стрелковые ячейки перекрыты от воздействия шрапнели на обороняющихся в них солдат. Пожалуй, после отказа французов от завершения строительства Линии Мажино это самая мощная укреплённая линия в мире.

Этот вывод подтверждается и тем, что, несмотря на эффект неожиданности и локальное численное преимущество, Красная Армия сумела одолеть предполье Линии Маннергейма и подойти к её первому рубежу ДОТов лишь через неделю после начала наступления.

Не очень хорошо идут дела у красных и на других направлениях. Так, на пространстве между Ладожским и Онежским озёрами они столкнулись с ожесточённым сопротивлением противника, постоянно атакующего их передовые части с флангов мелкими группами лыжников. И, по сведениям, поступающим из Финляндии, такая тактика, партизанская по своей сути, оказалась весьма успешной против русских войск.

Наступление вдоль единственной дороги в направлении населённого пункта Суомосалми им пришлось приостановить из-за угрозы рассечения движущейся по ней группировки на несколько частей. И наступающие в этом районе две русские дивизии вынуждены оборонять дорогу от малочисленных финских лыжных отрядов, а не продвигаться вперёд. Уже можно уверенно сказать: русский план перерезать Финляндию надвое в её самом узком месте провалился.

В этой обстановке был бы очень кстати если не удар польских войск по Советской России (мы прекрасно осознаём, что подготовка к Большой войне с СССР должна была завершиться лишь к весне следующего года), то хотя бы демонстрация подготовки к такому удару. Это вынудило бы Сталина и Молотова ослабить натиск на Финляндию и заняться переброской резервов не к ней, а на юг, в Белоруссию. Но, к сожалению, поляки ввязались в германскую авантюру и завязли в боях на территории Германии.

Да, им удалось прорвать укрепления между Любеком и Гамбургом и выйти к Килю. Даже смогли взять штурмом Любек, но в Гамбурге уличные бои всё ещё продолжаются. А впереди сражение за последний оплот германской военщины, город Киль. И оно будет нелёгким, поскольку сухопутные войска, среди которых очень много ополченцев и иностранных наёмников, поддерживает артиллерия германских военных кораблей.

Пожалуй, все эти бои уже закончились бы, если бы поляки, как и в Берлине, использовали против немцев отравляющие газы. Но данный факт получил очень широкую огласку, и с осуждением выступили не только Лига Наций, но и практически все цивилизованные страны. Включая нашу, поскольку правительству приходится прислушиваться к общественному мнению.

И вообще использование отравляющих веществ в войне — обоюдоострая проблема. Насколько мне известно, придётся воздерживаться от его использования и в войне с Россией, поскольку советское правительство неожиданно для всех обнародовало сведения о собственных запасах данного оружия и выступило с заявлением, что за любым применением против неё ядовитых газов последует мощный симметричный ответ. В этом заявлении было и предупреждение нам, поскольку в нём содержались слова: «использовавшего данное оружие не спасёт даже его удалённость, поскольку среди советских лётчиков непременно найдутся патриоты, готовые пожертвовать собой, доставляя ответ даже на самые удалённые от Советской территории острова». Что же случится, если «летающая цистерна» с газом рухнет на Лондон, не хочется даже думать.

46

Иван Степанович Туманян, 16 декабря 1939 года

Ну, не могу я с почтением относиться к маршалу Кулику! Ни с почтением, ни даже с обычным уважением. Впрочем, он ещё не маршал, а «всего лишь» командарм 1-го ранга. Но в моей памяти о «прежнем» мире он отложился именно как маршал. Не прославившийся в годы Великой Отечественной войны ничем, кроме бегства от немцев в крестьянской одежде в 1941-м, сдачи без боя Керчи в 1942-м, бездарным руководством 4-й армией в 1943-м и стяжательством трофеев в 1945-м.

Сейчас ему всего сорок девять лет, физически он намного младше меня, но я стереотипно воспринимал его как представителя поколения тех, кто выиграл величайшую в истории России войну. Пока лично не столкнулся и не убедился в том, что Григорий Иванович не заслуживает звания генерала. Пардон, командарма в нынешнем табеле о рангах. И уж тем более — должности заместителя наркома обороны. Просто в силу своей безграмотности и ограниченности.

Может, кто-то из людей моего поколения и поспорил бы со мной: всё-таки именно во время его руководства Артиллерийским управлением Красной Армии были приняты на вооружение многие выдающиеся артсистемы, с которыми советские воины побеждали врага. Да вот только совершенно не вяжется это с его линией руководства. Скорее всего, это тот случай, когда «короля играет свита», поскольку, как рассказывают люди, постоянно имеющие с ним дело, зачастую очень сложно понять, чего он хочет. Вызовет к себе людей, напустит тумана, разглагольствуя вокруг да около, потом с угрожающим видом спросит «Понятно?» и выпроводит посетителя из кабинета. Ну, может ещё добавить тем же самым угрожающим тоном: «Тюрьма или ордена!». Собственное мнение считает непогрешимым, спорить с собой не позволяет.

История с вмешательством в командование операцией на Халхин-Голе для него закончилась не только выговором от Ворошилова, но и возвращением на пост начальника ГАУ. К тому же, к моменту возвращения Кулика в Москву приключилась эта история с арестом его супруги, тридцатипятилетней московской красавицы Киры Симонич, которая «вела свободный образ жизни и была знакома с иностранцами». Так что планами войны с Финляндией он не занимался и обещаний Сталину разгромить финскую армию в считанные дни не давал. Но нам пришлось изрядно «пободаться» с командармом именно в вопросах постановки «на конвейер» артиллерийских систем.

К счастью, к этому времени увлечение «отрыжками Тухачевского», безоткатными (или динамо-реактивными) пушками Курчевского и универсальными орудиями, которые должны были совмещать функции как полевого, так и зенитного, сошло на нет. Но кое-какие «пережитки», вроде спроектированных с учётом этой концепции Ф-22 и УСВ, не только поставлялись в войска, но и ставились на вооружение, как в случае с УСВ. Результат — перетяжелённая конструкция дороговизна.

По той же УСВ мы, Междисциплинарный научно-исследовательский центр, предложили, пока ещё не начат её валовый выпуск, заменить её казённую часть на унифицированную с танковой пушкой Ф-34, так называемый «мобилизационный вариант». А тем временем начать подготовку к массовому производству орудия Зис-3.

Вот тут-то Григорий Иванович и встал на дыбы, с пеной у рта доказывая, что дульный тормоз дивизионной пушки категорически неприемлем из-за того, что отражённые им пороховые газы поднимают пыль и демаскируют позиции. А поскольку Сталин не посвятил его в тайну нашего иновремённого происхождения, не желал слушать наших ребят, демонстрировавших орудие в деле.

— Вы что, собираетесь таким способом помочь врагам уничтожить всю нашу артиллерию? — орал он на Василия Гавриловича Грабина, формально представлявшего пушку руководству ГАУ. — В лагерях сгною, вредитель!

Василий Гаврилович, которого наш подарок с чертежами и технологическими картами этого действительно эпохального орурудия тву чтожить всю нашу артиллериюодия привёл в восторг, только краснел, бледнел, но не смел противостоять гневу всесильного «главного артиллерийского начальника».

Не воспринял Кулик и «Катюшу», хотя с результатами работы батареи БМ-13 на Халхин-Голе он был знаком. Как и какого-то царского генерала, отрицательно отозвавшегося о пулемётах, его не устраивал «перерасход боеприпасов», вызванный, по его мнению (напомню — единственно верному в его понимании), низкой точностью установки в сравнении со ствольной артиллерией.

К счастью, часть разработчиков этой революционной артиллерийской системы — Галковский, Павленко, Лужин, Слонимер, Гвай, Костиков — избежала репрессий, и ознакомившись не только с документацией на неё, но и «пощупав вживую», уже занималась адаптацией установки под существующую автомобильную базу. А на ряд технических решений, вроде придающих вращение снаряду сопел или косоустановленных стабилизаторов, готовила конструкторские изменения.

А вот по поводу увеличения длины ствола «сорокопятки» до 68,6 калибров Кулик не очень возражал. В отличие от спаренной зенитки ЗУ-23–2.

— Мы уже одобрили разработку 25-мм зенитной пушки. К чему нам ещё одна, да ещё и меньшего калибра, с меньшей досягаемостью по высоте?

Да, есть такая буква! Вот только ни самой пушки «в железе», ни даже документации на неё ещё не существует. И «наша» двуствольная зенитка в восемь раз превышает будущую 72-К по скорострельности, существенно легче и более чем вдвое быстрее переводится из походного положения в боевое. К тому же, патрон к ней будет унифицирован с авиационной пушкой Волкова-Ярцева, которая пойдёт на вооружение штурмовиков Ил-2.

Честно говоря, ни я, ни мои коллеги по МНИЦ, прибывшие из будущего, даже не ожидали подобного накала страстей из-за, казалось бы, бесспорных решений по улучшению технических возможностей Красной Армии. И дело тут не только в государственном финансировании опытно-конструкторских работ. Советское руководство создало очень действенную систему (держитесь за стулья, господа либералы!) конкуренции между конструкторами и конструкторскими коллективами. Это со времён Хрущёва за внедрение какой-нибудь «рацухи» полагалась чисто условная премия. Конструкторам, конечно, за принятый на вооружение образец боевой техники выплачивали премии более солидные, чем «червонец» или «четвертак». Но всё равно это не идёт ни в какое сравнение со «сталинской» системой поощрения, в рамках которой разработчику полагаются отчисления за каждый выпущенный промышленностью экземпляр будь то пушки, танка, самолёта или даже какого-нибудь токарного станка. И это — не считая, например, Сталинской премии, которая будет учреждена в очень недалёком будущем, и денежного «приложения» к государственным наградам. Так что мы, вывалив документацию на некоторые перспективные «изделия», кое-кому «наступили на хвост», а кому-то, наоборот, подняли благосостояние.

Но Сталин не был бы сам собой, если бы не постарался нормализовать и эту ситуацию. Поскольку нашего участия в разработке той техники, которую мы предложили предкам, полный ноль, то отчисления с неё будет идти на финансирование деятельности МНИЦ. А вознаграждения их настоящим авторам, которые создали бы её только в будущем, урезаются вдвое. Ну, или тем людям, которые «замещают» авторов, ныне не имеющих никакого отношения к конструкторской деятельности. К примеру, для защитного вооружения бомбардировщиков мы предложили наладить производство автоматических пушек НР-23, один из конструкторов которой, Арон Абрамович Рихтер, сейчас учится в аспирантуре МВТУ имени Баумана. Но это вовсе не значит, что Александр Эммануилович Нудельман и Александр Степанович Суранов, которых мы видим «авторами» этой авиапушки, останутся без вознаграждения.

Но вернёмся к нашим баранам. Ну, или барану, которым меня так и подмывает назвать начальника ГАУ.

Чем закончились его выкрутасы? Моей жалобой Сталину и телефонным звонком секретаря ЦК Кулику с приказом всесторонне испытать имеющиеся образцы не только на полигоне, но и в боевых условиях. Во время того же проламывания Линии Маннергейма, которое сейчас в полном разгаре. Благо, «экспериментальных» образцов хватает и для того, и для другого.

Фрагмент 24

47

Дмитрий Новиков, 18 декабря 1939 года

— Готово, командир, — докладывает Федя.

— Выстрел!

Казённик орудия летит назад, звенит выброшенная гильза, взвывают вентиляторы, отсасывая из боевого отделения пороховые газы, а на месте финского дзота вспухает огненно-снежно-земляной клуб.

— В банку! — хрипит шлемофон искажённым голосом Фёдора.

Ну, тут наводчик моего танка чуть загнул: всё-таки амбразура дзота несколько больше любой консервной банки. А увеличение прицела на дальности всего полкилометра позволяет навести оружие, обладающее ещё и баллистическим вычислителем, так, чтобы положить стомиллиметровый снаряд просто с невиданной для танкистов этого времени точностью. И с невиданной результативностью: дзоты у «фиников» крепкие, помимо четырёх слоёв брёвен, сверху обложены слоем гранита, а потом засыпаны землёй. Так что, если палить не в амбразуру, а проламывать это всё, одним выстрелом никак не обойтись. Даже из нашей пушки, не говоря уж о трёхдюймовых «полковушках» или «сорокопятках» лёгких танков.

Взрыв осколочно-фугасного снаряда внутри древесно-земляной огневой точки уничтожил не только пулемётчика, но и всех, кто был в ней. Так что, когда в атаку поднимутся стрелки, их уже не прижмут к снегу огнём из этого дзота. Но это вовсе не значит, что поблизости нет других: финны тут такого понастроили, что сектора пулемётов, установленных в каждой из таких точек, многократно перекрывается. Причём, маскировка великолепная: порой, даже если пулемёт ведёт огонь, его нельзя обнаружить из-за того, что ствол не выступает из амбразуры. А поскольку многие дзоты построены давно, зачастую на их крышах не только кусты, даже молодые деревца выросли. И амбразуры почти не выступают над уровнем снега.

Так что я медленно, очень медленно поворачиваю башню Т-55, присматриваясь к каждой неровности. Кажется, нашёл.

— Осколочный!

— Есть осколочный, — отозвался заряжающий.

— Фёдор, видишь?

— Кажется, да, — неуверенно отвечает Сивцев. — Тот однобокий кустик?

— Он самый. Примерно на полметра ниже его корней, какая-то очень уж подозрительная щель.

На этот раз Федька промахнулся. Но ещё два выстрела, и щель засыпало обвалившимся грунтом. А вокруг танка начали рваться снаряды. Судя по силе взрывов, трёхдюймовые. Но это — фигня для нашей брони.

— Всё, отходим, — командую я механику-водителю. — Пусть бронезаслонку ДОТа «исушка» ломает.

Финны ведь тоже не дураки. Знают, что их пулемёты и редко встречающиеся казематные пушки нашим «зверям» не помеха, поэтому на время, когда мы занимаемся уничтожением выявленных пулемётных гнёзд и дзотов, просто закрывают амбразуру бетонных укреплений этими самыми стальными заслонками. Их нашим осколочно-фугасным снарядом не пробить. А экипажам ИСУ-122 и ИСУ-152 тоже надо показать командованию и инспекторам, на что их машины пригодны.

Пусть комбриг Борзилов и не торопит нас, но сегодня день рождения товарища Сталина, и он втайне лелеет мечту доложить о прорыве первой полосы ДОТов «Линии Маннергейма» именно в этот день. Поэтому работаем с самого рассвета. Сразу по трём ДОТам и тем полевым сооружениям, что прикрывают подходы к ним.

Честно говоря, финнов мы очень удивили, выслав на нейтральную полосу одну-единственную боевую машину. Да только они не знали, что это такое. Потому и не открывали огня, надеясь на то, что сейчас эта «железяка» с какой-то замысловатой хренью перед ней встанет, подорвавшись на мине. Напрасно ждали. Мины, как противопехотные, так и противотанковые, действительно принялись бабахать. Но не под гусеницами БМР-1, а под минными тралами КМТ-5М, катящимися впереди неё. А вот когда поняли, что хренушки им, и принялись палить из всего стреляющего. От пулемётов до замаскированных позиций противотанковых пушек калибром 37 мм.

Но только и в этом у них получилось всего лишь сплясать модный прибалтийский танец «Обломайтис». Куда этим хлопалкам одолеть броню в 100 миллиметров, доставшуюся БМР от САУ СУ-122–54? Зато наши артразведчики усердно наносили на карты все проявившие себя огневые точки. И когда машина разминирования нагло повернувшись к финнам задом, поползла обратно, проделывая ещё одну безопасную полосу движения, тоже ничего сделать не смогли. Только краску этого монстра поцарапали: с тылу у него броня, конечно, потоньше, но и 45 мм хватает, чтобы защитить моторный отсек. А тех камикадзе, что кинулись, чтобы забросать БМР динамитными шашками, перестреляли из пулемётов, установленных в башенке от БТР-60.

Когда же ко всем бетонно-каменным укреплениям, выбранным для уничтожения, были накатаны широкие полосы, лишённые мин, наши артиллеристы и занялись уничтожением выявленных огневых точек. С помощью наших Т-55. Увы, ни Т-28, ни КВ с прочими Т-100 и СМК, не показали себя достаточными для борьбы даже с дзотами: слабоваты для этого их «трёхдюймовки». Ими только бетонные и каменные надолбы расстреливали на подходах к укрепрайону.

Старались не приближаться к финским позициям, но всё равно бригада несёт потери. Больно уж слабенькая броня у «обычных» Т-28. Хоть противотанковые малокалиберки, хоть полевые орудия, калибром 76 мм, «выносят» их без проблем. Некоторые боевые машины уже по два раза вытягивали с поля боя и ремонтировали. Благо, Ленинград, где их производят, недалеко, и с запчастями проблем нет. «Экранированные» танки значительно крепче, но один из таких танков всё равно был повреждён.

По этим самым дотам не только мы работаем, но и соседи. Но те долбят бетонные стены и перекрытия тяжёлой артиллерией. От 122 до 203 мм. Взрыв снаряда последних таков, что в нескольких километрах от его падения земля вздрагивает. Но всё равно требуется десяток (а то и несколько десятков) попаданий, чтобы «убить» ДОТ.

Доложился по радио, что возвращаюсь, и пока мы неспешно колыхались к своим, нам навстречу пролязгала гусеницами СУ-152. И под грохот её выстрелов, долетающих издалека, доложился командиру бригады:

— Уничтожено два пулемётных гнезда и три дзота.

— Молодец, Новиков! Пополняйте боекомплект и готовьтесь к атаке.

Да оно и понятно. Чтобы проломить бронезаслонку и смести наблюдательный бронеколпак ДОТа при стрельбе почти в упор (400–500 метров) много 152-мм снарядов не понадобится. Задерживает только КВ «с большой башней», неповоротливый, с большими паузами между выстрелами. Но приказ есть приказ: велено и его опробовать на нашей «опытной делянке», вот и приходится опробовать.

То, что наша, 20-я тяжёлая танковая бригада не просто штурмует укрепрайон, но и испытывает новое оружие, финны уже поняли. И уже дважды пытались нас бомбить. Но над нами постоянно кружится истребительная авиация, и у них ничего не получилось: при наличии в бригаде установки «Шилка» с её локатором проморгать приближение вражеской авиации было бы позором. А вдобавок к этому «сталинские соколы» ещё и засекли координаты артиллерийских батарей, пытавшихся отогнать мой и другие экипажи, уничтожавшие дзоты.

Команда «приготовиться к атаке» прозвучала перед самым началом артналёта. Так что сидим, ждём, когда закончат грохотать пушки и гаубицы. Пять минут ждём, десять, пятнадцать. Где-то за лесом поднимается дым. Видимо, «под шумок» накрыли и батареи, выявленные авиаторами. Вот и орудия замолчали, а пехота дружно заорала «Ура-а-а!», а команды двигаться вперёд всё нет и нет.

Оказалось, это была хитрость. После пятиминутной паузы снова подали голос «боги войны». На этот раз — непосредственно по финским траншеям и ходам сообщения. Слышал я про такой приём, применявшийся в годы Великой Отечественной: фрицы думали, что артналёт перед атакой закончился, и бежали занимать стрелковые ячейки. А тут по ним прилетало повторно. Только не знал, что он был опробован ещё во время Финской войны.

Ну всё! Поехали! Десант красноармейцев на броне ощетинился штыками винтовок. Они соскочат на землю, когда доберёмся до передовых вражеских окопов.

Вперёд! За Родину, за Сталина!

48

Старший майор ГУ ГБ Кобелев, 24 декабря 1939 года

— Вам, товарищ Кобелев, звание повышаем исключительно из-за того, что так обещано всем бывшим гражданам Российской Федерации, поступивших на службу в СССР.

Вот так! Невзлюбил меня Лаврентий Павлович. Всё простить не может того, что я остался на службе в органах безопасности после «контрреволюционного переворота» 1991 года. Ему, наркому внутренних дел и пламенному большевику, рассуждать легко. А мне, обыкновенному подполковнику КГБ, что оставалось делать, если руководство Комитета поддержало все эти чёртовы «демократические преобразования»? И подчинённым приказало поддержать. Идеология идеологией, а разве можно оставить страну без контрразведки? Как нам тогда в головы втемяшивали? «Партии у власти и идеологии меняются, а Россия остаётся, несмотря ни на что». Ну, и, честно говоря, к тому времени действительно уже задолбало лицемерие партийных чиновников. Говорят одно, делают другое, а думают, как оказалось, и вовсе третье.

Здесь, в этом времени, такого нет. Лицемеры тут просто не выживают, а слова «партийный контроль» и «народный контроль» ещё не превратились в профанацию, созданную для того, чтобы пристроить на тёплую должность какую-нибудь прозаседавшуюся бездарь. Каждый в ответе за сказанные слова. И если они расходятся с делами, то перебросят такого не из одного руководящего кресла в другое, а на то место, которое он заслуживает. Жёсткое время, жестокие решения. Так ведь и обстановка такая, что цацкаться нельзя. И пусть с приходом на пост наркома того же Берии репрессии резко пошли на убыль, всё равно спуску раздолбаям, слишком уж откровенным вредителям и, тем более, откровенным врагам, не дают люди товарища Мехлиса.

Жёсткие времена…

У меня, когда я знакомился с отличиями в международном политическом раскладе «родного» мира и этого, волосы дыбом на голове вставали. И создавалось впечатление, что это просто какой-то дурной сон.

Нет, в то, что поляки при определённом стечении обстоятельств вполне могли резко возвыситься, я охотно верю. А в том, что они самые лютые враги Советского Союза и всего русского, даже не сомневаюсь: слишком уж хорошо я знаю их настроения, в «моём» мире выплеснувшиеся наружу в 1980-м году. До появления поддерживаемой американцами «Солидарности» просто тихо ненавидели, а когда это стало можно, принялись ненавидеть открыто. Но даже «при социализме» каждый второй поляк чванился своей дворянской родословной, восходящей чуть ли не к первым польским королям, Пястам, и презирал «возвысившееся за счёт угнетения Польши» «русское быдло».

С довоенной историей Польши знаком и хорошо помню, все их «великодержавные» заскоки, вроде претензий на колонии некоторых европейских государств. И помню выражение «гиена Европы». Так что совершенно не удивлён тому, что эта гиена, которая стараниями англичан вырастила клыки, превратилась из падальщика в опаснейшего хищника, вроде пещерной родственницы времён ледникового периода. Хищника, кстати, уже дожравшего своего западного соседа, в этой реальности, волею случая, поменявшегося судьбами с Польшей.

Да, дожрала. 19 декабря капитулировали остатки обороняющихся в Киле, «временной столице Германии», ставшем такой после захвата поляками Берлина. Глава германской диктатуры генерал фон Браухич погиб, защищая здание правительства, немногие члены его клики сумели уйти на одном из уцелевших военных кораблей, выведенных в Северное море по Кильскому каналу. Эту небольшую эскадру видели у берегов Португалии. Кажется, она направляется куда-то в Южную Америку.

Германия капитулировала, но не вся. Мало того, что на оккупированной территории продолжают действовать партизанские группы, тоже именуемые «вервольфами», «оборотнями», так ещё и остался незахваченным самый юг страны, земли Баварии и Вюртемберга. Именно туда сейчас пытаются перебраться те, кто не смирился с оккупацией и хочет продолжать вооружённую борьбу.

Поляки не очень и стремились захватить данные регионы, по сути, пройдя мимо них на запад, на соединение с другими оккупантами, французскими, оттяпавшими промышленно развитый Запад Германии несколько лет назад. Просто по мере продвижения оставляли фланговый заслон, призванный сдерживать удары баварцев. Чем и позволили тамошнему ополчению соорганизоваться и, благодаря поставкам из Австрии и Италии, вооружиться. Так что все теперь ожидают, что освободившиеся на Севере польские войска теперь будут переброшены на Юг и займутся подавлением последнего обломка Германии. Впрочем, польский министр иностранных дел, выступая по радио с заявлением о ликвидации германского государства и «Великой Победе польского народа над одним из его извечных угнетателей», предложил Вене провести переговоры о вхождении неоккупированных территорий в состав Австрии.

«Один из извечных угнетателей»… Кто второй — ясно и без разъяснений. Так что, помимо ликования, это ещё и анонс того, что «гиена Европы» не остановится на достигнутом.

Польше эта агрессия очень дорого далась. По явно занижаемым поляками данным, более 120 тысяч убитых, около 300 тысяч раненых, до 18 тысяч пропавших без вести. Они потеряли якобы почти 450 танков и около 250 самолётов, два десятка кораблей, подводных лодок и вспомогательных судов.

Декларируемые им потери Германии намного выше: сказывается разница в техническом оснащении и то, что в потери немцев включались и гражданские лица. 400 тысяч погибших, полтора миллиона раненых, миллион девятьсот тысяч пленных (в это число включены и попавшие в плен раненые, а военнопленными поляки называют и гражданских, заподозренных в вооружённом сопротивлении). Если верить польской пропаганде, то в стране, имевшей на момент начала агрессии численность армии и фрайкора не больше 150 тысяч, каждый немецкий солдат сначала дважды погиб, а потом ещё и не единожды был взят в плен. Речь идёт явно об уничтожении мирного населения, причисленного к военным.

Танков и боевых самолётов на начало войны у Германии не было, но «жолнежи» насчитали 63 уничтоженных немецких танка и 81 самолёт. Возможно, в число танков включили не только трофейные, но и самодельные — трактора, обшитые котельным железом и вооружённые пулемётами и малокалиберными авиационными пушками. А в число «боевых» самолётов — гражданские, сбитые «на всякий случай».

Не успели польские солдаты промаршировать до бывшей германо-датской границы, как маршал Рыдз-Смиглы разразился угрозами в адрес Советского Союза, «коварно напавшего на беззащитную Финляндию», и пообещал отправить в эту страну солдат. Не бесплатное оружие, как Англия и Франция, выразившие «моральную поддержку в борьбе с большевизмом», но не решившиеся напрямую вступить в конфликт на стороне страны, признанной даже Лигой Наций агрессором по результатам предоставленных советской делегацией документов, а именно войсковые подразделения.

Впрочем, он, похоже, действует по принципу «наше дело прокукарекать, а там — хоть не рассветай». Польские войска измотаны войной, оказавшейся для них неожиданно ожесточённой. Единственное, на что сейчас способна Польша, это сбагрить финнам проявившие себя с худшей стороны устаревшие пулемётные танкетки ТКС, чудом уцелевшие не менее дрянные бронемашины wz.34 да истребителиP.7, на сегодняшний день годные, разве что, для авиаразведки. Ну, и массу трофейных винтовок, пулемётов и лёгких пушек.

Но и это — дело нескорое. Пока соберут, пока погрузят на пароходы, пока доставят в Хельсинки, разгрузят, сформируют боевые подразделения (пусть даже с польскими экипажами), пока доставят на фронт. Кстати, не стоящий на месте: вон, первую линию укреплений на «Линии Маннергейма» Красная Армия уже прорвала, и теперь штурмовые группы с тыла занимаются уничтожением её оставшихся сооружений. К тому же, на носу католическое Рождество, которое поляки активно праздновали даже «при коммунистической власти».

Фрагмент 25

49

Николай Николаевич Поликарпов, 4 января 1940 года

Аркадий Дмитриевич Швецов сдержал слово: в Молотове не только «довели до ума» двигатель М-62, повысив его гарантированный ресурс до четырёхсот часов, но и провели испытания «двойной звезды» М-82, выдающей на взлётном режиме 1700 лошадиных сил. По словам Швецова, ресурс «шестьдесят второго» можно увеличить, когда будет запущена в эксплуатацию установка по производству улучшенного моторного масла. И это значит, что разработанные моим коллективом «ишачки» и «чайки» будут летать, а не простаивать на аэродромах в ожидании замены выработавших ресурс моторов.

Пару опытных экземпляров М-82 пришли и ко мне, для установки на И-180. Да, они на почти две сотни килограммом тяжелее, чем М-88, планировавшийся к установке на эту машину. Так что пришлось немного «поколдовать» с развесовкой самолёта, для чего несколько удлинили фюзеляж и переместили центроплан. Пришлось увеличить и количество топливных баков, чтобы компенсировать возросший «аппетит» машины. Зато появилась возможность установить на неё более мощное вооружение — два крупнокалиберных пулемёта БС поверх двигателя и две пушки ШВАК калибром 20 миллиметров, размещённых в крыльях.

Но этим, похоже, усиление вооружения не ограничится. Из ОКБ-16 Таубина доходят вести о разработке автоматической авиационной пушки калибром 23 мм. Но не таубинской, под опытный патрон с длинной гильзы 152 миллиметра, а с укороченной до 115 миллиметров. При этом вес орудия прогнозируют снизить до 37–38 килограммов. Даже меньше, чем у ШВАКа!

Таубину и Бабурину же запретили заниматься их «мотор-пушкой», предназначенной для установки на самолёты: в правительстве откуда-то узнали о том, что сила её отдачи многократно превышает то, что указано в техническом задании, и это грозит поломками картера двигателей. К тому же, МП имеет магазинное питание, из-за чего возникают сложности с тем, чтобы «вписать» её в профиль крыла. Якобы она не годится даже в варианте зенитного малокалиберного орудия, как предлагали Яков Григорьевич и Михаил Никитич, а под тот же патрон уже имеется документация на двуствольную установку со скорострельностью в две тысячи выстрелов в минуту!

Я уже рассматриваю возможность установки 23-мм пушек Нудельмана и Суранова на перспективную машину И-185, которая со временем придёт на смену И-180. Вот только «сто восемьдесят пятый», похоже, придётся проектировать под тот же самый двигатель М-82, поскольку от доводки моторов М-71 и М-90 швецовское конструкторское бюро тоже освободили. Да и, в общем-то, по словам самого Аркадия Дмитриевича, после применения на «восемьдесят втором» непосредственного впрыска топлива в цилиндры он будет способен развивать 1850–1900 лошадиных сил. Даже чуть больше, чем у М-90, при меньшем числе цилиндров и массе.

Что у «конкурентов», которыми мне назначили моих же бывших подчинённых Горбунова, Гудкова и Лавочкина? Насколько мне известно, машину они рассчитали и даже построили. Но если мой И-180 уже прошёл ряд испытаний, то у них это этап только-только начинается. Их И-22 из-за применения в силовом наборе так называемой дельта-древесины значительно тяжелее И-18о — масса пустого 2800 килограммов против 2300. А это обязательно скажется на таких параметрах, как скорость, скороподъёмность, максимальная высота и манёвренность. Прочем, наши машины могут «развести» по предназначению, определив им разные ниши использования.

Вообще, конечно, в последние месяцы в авиастроении происходит немало интересного. Закрываются одни проекты, резко стартуют другие. К последним относятся работы Сергея Владимировича Ильюшина над бронированным штурмовиком БШ-2. Постановлением правительства приказано уменьшить дальность полёта этой машины до 600 километров вместо прежних 1000 километров и оснастить её двигателем жидкостного охлаждения М-35, а с окончанием разработки и испытаний нового мотора — М-38.

Совершенно неожиданно для всех Ермолаеву и Бартини передали адаптацию к нашим производственным возможностям и запуск в серию германского пикирующего бомбардировщика «87» компании Юнкерс, получившего индекс Ер-2. При этом ещё во время польско-германской войны Советский Союз принял десятки специалистов этой компании, которые теперь и занимаются подготовкой производства к выпуску этого бомбардировщика. Работы же над дальним бомбардировщиком ДБ-240 приказано свернуть из-за недоработанности авиадвигателей для него. Как бензиновых М-106, так и дизельных конструкции Чаромского.

Зато вышел приказ начать проектирование пикирующего фронтового бомбардировщика Андрея Николаевича Туполева ФБ-2. И тоже под швецовский «восемьдесят второй» мотор. Похоже, этот двигатель станет одним из наиболее распространённых в советской авиации. В помощь Андрею Николаевичу определили Александра Александровича Архангельского, закрыв все работы над его уже готовой машиной на базе бомбардировщика СБ-2. В качестве основания для отказа от машины указали слабую защищённость самолёта с задней полусферы.

В Таганроге запускается производство ближнего бомбардировщика Павла Сухого, получившего в декабре прошлого года индекс Су-2. И тоже с перспективой ремоторизации с мотора М-62 на М-82.

Но вернёмся к истребителям. Уже с проходивших осенью заводских испытаний высотный истребитель Владимира Петлякова ВИ-100 «завернули» на доработку. Как мне стало известно, меняют конструкцию шасси, улучшают системы охлаждения масла и воды, увеличивают площадь килей и угол установки стабилизаторов, ставят более мощное вооружение, которое теперь будет только пушечным. Но внимание к самолёту очень высокое, поскольку его главной задачей будет борьба с высотными разведчиками и бомбардировщиками наших наиболее вероятных противников — англичан. Вплоть до того, что по приказу Сталина прекращено расследование по «вредительству», проводящееся в отношении Владимира Михайловича. На свободу его пока не выпустили, но шанс прекращения дела после запуска в серию ВИ-100 имеется.

Очень не хочется касаться дел конструкторского бюро Яковлева, отношения с которым у меня очень напряжённые. Его прочат в заместители наркома авиационной промышленности, а значит, машину И-26, разработанную на базе спортивного самолёта, скорее всего, примут на вооружение. Нормальная машина, очень хорошо «вылизанная» с точки зрения аэродинамики. По отзывам лётчиков-испытателей, лёгкая в управлении и послушная. Но вооружение, на мой взгляд, слабоватое: два ШКАСа винтовочного калибра и двадцатимиллиметровый ШВАК.

Все остальные работы над новыми машинами приказано свернуть, а конструкторов распределить по различным КБ. «В целях экономии народных денег». Но совершенно неожиданно из КБ Яковлева выделили в отдельную структуру коллектив Олега Антонова, усиленный специалистами из тех бюро, которые решено было закрыть. Перед новым главным конструктором, «сосланным» в Новосибирск, стоит задача адаптации и запуска в производство разработанного немцами лёгкого связного самолёта «Аист» и транспортного биплана АН-2. Но, учитывая металлоёмкость последнего в условиях так и неизжитого дефицита алюминия, вряд ли объёмы его выпуска будут велики.

И ещё один вопрос, напрямую касающийся авиации. «Правда» отчиталась о том, что на базе химзаводов, занимавшихся до недавних пор изготовлением химических боеприпасов, внедрено изготовление антидетонационных присадок к бензину, которые до сих пор приходилось закупать за границей. В статье, конечно, с энтузиазмом обещается, что теперь «сталинские соколы» перестанут испытывать недостаток в авиационном топливе. Но я-то прекрасно знаю, что от появления отечественной присадки на основе тетраэтилсвинца до массового производства авиабензина путь не такой уж и близкий. И в первую очередь, для этого требуется изготовить базовый бензин.

Так же на базе заводов по производству химического оружия запущена установка по производству незамерзающей охлаждающей жидкости. Это тоже огромный прогресс: заправка охлаждающих систем «жидкостных» авиадвигателей, особенно в зимнее время, представляет собой очень серьёзную проблему. И если удастся её решить, то боеготовность авиационных частей повысится многократно.

Впрочем, и с «дублёрами» бакинской и грозненской нефти дело сдвинулось с мёртвой точки. Да, незначительное количество скважин, дающих нефть, имеется в Молотовской области и Башкирской АССР. Но спешно направленные в конце лета буровики якобы уже добурились до крупного нефтяного месторождения где-то в Татарии, ходят уверенные слухи о том, что вот-вот дадут нефть бурящиеся скважины на юге Башкирии. Настолько уверенные, что уже принято постановление о строительстве сразу двух нефтеперерабатывающих заводов, одного в Уфе, а второго неподалёку от города Стерлитамак. Среди прочего, завод под Стерлитамаком будет производить высококачественное моторное масло.

Если это так, то тогда действительно с дефицитом авиатоплива в Красном военно-воздушном флоте будет покончено. А ресурс авиационных двигателей повысится в разы.

50

Юзеф Бек, 15 января 1940 года

Совещание у маршала Рыдз-Смиглы по итогам германской кампании проходило бурно: уж такие мы, поляки, горячие люди, что во всём, что касается войны, эмоции перехлёстывают через край. Особенно — если это касается войны с давним недругом, коим являлась для нас Германия. Недругом №2, поскольку под номером один идёт Россия. Но, как говорит «вождь итальянской нации», этот бывший журналистишка Муссолини, «артишок нужно кушать по одному листочку». Так что после Германии придёт и пора русских испытать на своей спине польскую плётку. Точнее, вспомнить, как плети панов ходили по их рабским спинам сотни лет.

Да, горячая кровь польских дворян, преодолеть разногласия которых в Сейме всегда было серьёзной проблемой для наших королей. Но сейчас, слава Христу, немного другие времена, и эта разноголосица допустима только на этапе обсуждения какого-то вопроса. Когда же решение принято, согласен ты с ним или не согласен, а обязан его исполнять. Не исполняешь — будешь жестоко наказан. Так завелось ещё при пане маршале Пилсудском, за что его до сих пор некоторые называют диктатором. А теперь диктатурой зовуут и наш триумвират. Но шёпотом называют, потому что для горлопанов существует лагерь в Берёзе Картузской.

Да, завершившаяся в целом война выявила много слабых мест у Войска Польского, до того ни разу не участвовавшего в столь масштабной военной кампании. То, что случалось раньше, не идёт ни в какое сравнение ни по количеству задействованных войск, ни по ожесточённости сопротивления немцев. Они ведь на этот раз понимали, что мы не ограничимся аннексией очередного куска их территории, а целиком сотрём с карты мира это уродливое порождение канцлера Бисмарка. И нам пришлось задействовать в этой войне три четверти своей довоенной армии, полтора миллиона солдат, и каждый шестой из них остался лежать в бывшей германской земле. Каждый шестой! Для прессы и иностранцев мы, конечно, занизили наши потери вдвое, но самих себя обманывать нельзя, чтобы не допустить подобного, когда придёт пора воевать с москалями.

Страшные потери! И никакой речи о начале войны с Россией не может идти до того момента, пока они не будут восполнены. Как бы ни требовали того британцы и французы. Ведь только раненых, всё ещё находящихся на излечении, у нас остаётся столько же. А больше ста тысяч жолнежей получили увечья, которые уже никогда не позволят им встать в строй.

Тем не менее, в народе не прекращается ликование в связи со столь грандиозной победой. А принесённые ради величия Речи Посполитой жертвы воспринимаются как неизбежные в ситуации, создавшейся к 1 сентября прошлого года. И ведь эти 350 тысяч потеряли не только поляки, но и чехословаки, литовцы, украинцы, белорусы, тоже сражавшиеся в составе Войска Польского.

К сожалению, немцев, призванных в армию из Судетской области, Восточной Пруссии, Силезии и Померании, задействовать в боевых действиях было нельзя: существовали опасения, что они переметнутся к врагу. И небезосновательные опасения, поскольку дезертиров из их числа было действительно много. Но к тому моменту, когда придёт пора воевать с большевиками, они безропотно пойдут в бой под знамёнами с Белым Орлом. И они, и многие из немцев с недавно оккупированных территорий.

Первым вопросом, по которому удалось прийти к согласию на совещании у маршала, было признание нашей недооценки роли тяжёлой артиллерии в современной войне. У чехословацких частей в составе вооружённых сил Речи Посполитой, где отдельные артиллерийские подразделения мы не успели распустить, подавление узлов сопротивления противника происходило значительно быстрее и легче, чем у собственно польских полков, бригад и дивизий. Полевые орудия, калибром не выше 76 миллиметров, на которые уповали наши командиры из-за их высокой мобильности, показали себя недостаточно могущественными для разрушения даже лёгких полевых инженерных сооружений. А значит, в текущем году нам необходимо будет сформировать десятки гаубичных и мортирных батарей, которые нужно будет придать каждой дивизии, каждому корпусу.

Это значит, придётся не только опустошить артиллерийские арсеналы бывшей Чехословакии, использовать все германские трофеи, а также резко увеличить производство тяжёлой артиллерии на заводах «Шкода», но и закупить недостающее за границей. В первую очередь, во Франции, артиллерия которой традиционно считается одной из лучших в мире, и в Англии. Пусть это будут орудия, разработанные (а иногда и произведённые) в годы Великой войны, но они всё ещё эффективны на поле боя.

Наша противотанковая артиллерия, к сожалению, не имела возможности проявить себя в сражениях из-за того, что на момент начала войны немцы не располагали танками, а то, что они собирали уже в её ходе, не вызывает ничего, кроме смеха. Но однотипные с нашими германские пушки показали, что они вполне эффективны в борьбе с танками. К сожалению, с нашими танками. А если ещё дополнить пехотные части 7,9-мм противотанковыми ружьями, неплохо зарекомендовавшими себя в борьбе с германскими эрзац-танками, то будет и вовсе хорошо. Может быть, чтобы не перегружать оружейную промышленность, закупить партию крупнокалиберных ружей конструкции полковника Бойса у англичан.

Не смогла себя проявить в должной мере и зенитная артиллерия. Тоже по причине мизерного количества целей для неё. И в этом плане тоже приходится ориентироваться на побеждённых, успешно боровшихся с польскими самолётами либо аналогичными орудиями, либо близкими по характеристикам со стоящими у нас на вооружении. Разве что, придётся закупить у британцев ещё сотню-другую тяжёлых зениток для борьбы с высотными бомбардировщиками. Ну, и использовать доставшиеся нам трофеи.

Танки. Наряду с кавалерией, наиболее мобильные наши части. К сожалению, опыт войны показал, что танкетки, на которые мы делали основной расчёт, ни на что не годятся. Их броню с лёгкостью пробивают не только любые противотанковые пушки, но и крупнокалиберные пулемёты. Чтобы обездвижить танкетку, достаточно даже удачно брошенной гранаты. Их следует сохранить только в разведывательных подразделениях и кавалерийских частях, да и то — желательно, те модификации, что вооружены 20-мм автоматическими пушками.

Лёгкие танки 7ТП ещё годятся для использования в линейных частях при отсутствии у противника противотанковых средств, но уже очень ограниченно. Их нужно срочно менять на пока ещё малосерийные 9ТП и быстроходные 10ТП, созданные на основе машины американского конструктора Кристи. И, конечно же, увеличивать производство средних 14ТП и тяжёлого 25ТП. А ещё — наращивать производство чехословацких Лт-38, прекрасно зарекомендовавших себя в боях.

Лёгкие бомбардировщики «Карась», несмотря на слабый двигатель, зарекомендовали себя неплохо. Как и разведчик-бомбардировщик «Чайка». Обе машины оказались незаменимыми для ударов непосредственно на линии фронта и в ближайшем тылу противника. Двухмоторный же «Лось», способный поднимать в воздух более двух с половиной тонн бомб и лететь при этом быстрее некоторых истребителей, вообще стал «королём неба» над Германией. «Лосей» во время войны с Россией понадобится много, так что их производство следует не только не снижать, но и наращивать. А заодно и наращивать производство в Чехословакии русских СБ, выпускавшихся там по лицензии и получивших имя Avia B-71: пускай и советское оружие бьёт большевиков!

Истребитель П.11, пусть и устарел, а по скорости проигрывает «Лосю», но всё ещё превосходит русские наиболее массовые истребители И-15 и И-16, с которыми польские лётчики сталкивались в небе Испании. Но о наращивании производства голландского лицензионного Fokker D. XXI и начале выпуска по лицензии французского Кодрон C.714 забывать тоже нельзя, поскольку с Востока приходят тревожные новости о том, что на русские И-16 теперь ставят новые двигатели, и они резко увеличили максимальную скорость.

Серьёзные потери флота нам удастся частично компенсировать захваченными германскими кораблями, но восстановление некоторых из них может затянуться на два-три года. Поэтому в грядущей войне с довольно мощным советским флотом следует сделать ставку на торпедные катера и новые подводные лодки, которые следует закладывать уже сегодня.

Кто-то из генералов настаивал на дальнейшем увеличении численности кавалерии, кто-то — на её уменьшении за счёт создания моторизованных подразделений. Но в итоге пришли к относительному консенсусу о том, что численность кавалеристов следует наращивать только пропорционально росту общей численности Войска Польского. Зато часть пехоты следует серьёзно механизировать, чтобы она могла не отставать на маршах от танков. Ведь при захвате находящихся под большевиками частей Белоруссии и Украины стремительные удары танковых дивизий будут нашим главным способом разгрома русских.

Фрагмент 26

51

Дмитрий Новиков, 4 февраля 1940 года

Последний бой, он трудный самый…

Для 20-й тяжёлой танковой бригады война, похоже, заканчивается. Ведь, насколько я помню, финны в нашей истории запросили мира именно после сдачи Выборга. Вот штурмовать его пехоте и помогают танки бригады. А ещё — наша «Шилка», сопровождающая штурмовые группы и прикрывающая их от огня с верхних этажей зданий городской застройки. Я ещё по Афганистану помню, что наличие в колонне этой «шайтан-арбы», зачастую, напрочь отбивало у душманов желание устроить засаду на колонну. Если только в их планах не было предусмотрено «завалить» четырёхствольную зенитную самоходную установку первым же выстрелом из РПГ или взорвать фугасом именно её. Это… Это похлеще любой метлы вычищает живую силу противника. Даже если «метёт» не из всех четырёх стволов, а только из пары.

Собственно, «эрзац-Шилки» в виде установленной в кузове грузовика «зушки», спаренной буксируемой зенитной установки того же калибра, и появились как замена более дорогой боевой машине. И «наблюдатели», приглядывающие за тем, как проявит себя в боевой обстановке техника из будущего, уже заикались о том, что Красной Армии лёгкая бронированная гусеничная зенитная установка очень не помешала бы. Пусть даже без локатора, позволяющего ей поражать любой низколетящий самолёт с первой же очереди. Но способную выдавать шквал малокалиберных снарядов как по воздушным, так и по наземным целям.

В первых рядах наши танки, танки из будущего, в город не полезли. Нас используют лишь для того, чтобы, по заявке пехотинцев, выползти из-за какого-нибудь угла и шарахнуть стомиллиметровым снарядом по баррикаде или огневой точке, устроенной в каменном доме. И такую тактику стали применять только после того, как несколько «бэтэшек» и пару Т-28 сожгли «коктейлями Молотова» (тут их называют «коктейли Рыдз-Смиглы»), когда они полезли «поперёд батьки». То есть, впереди пехотных штурмовых групп.

Ещё хорошо помогают «штурмовикам» огнемётные танки на базе Т-26, в буквальном смысле того слова, выжигающие огневые точки, устроенные в домах и подвалах. Но среди них тоже большие потери.

Впрочем, если говорить о потерях техники в 20-й бригаде, то, если не считать нашего «особого» батальона, в среднем, каждый танк уже трижды восстанавливался после выхода из строя. И у нас потери были. СМК терял на мине гусеницу и опорный каток, и пришлось сначала разгонять пытавшихся захватить его финских солдат, а потом вытаскивать к нашим траншеям тягачом. Под огнём противника. Дважды ремонтировали Т-55, тоже «разувшиеся» на минах. У «экранированного» Т-28 выстрела из «сорокопятки», затрофеенной противником, не выдержала бортовая броня. Удачным выстрелом из 37-мм противотанковой пушчонки пробило ствол ИСУ-152. Я уж не говорю про смотровые приборы и фары, которые через раз приходится менять после боёв.

Особенно часто это приходилось делать во время прорыва «Линии Маннергейма». Финны тогда «дикие» были, даже не представляли себе, что за техника на них прёт, вот и палили по ней из всех стволов. Это теперь «освоились» и поняли, что без тяжёлой артиллерии остановить «русские чудовища» невозможно. Да и то подбить можно только при прямом попадании какого-нибудь 122-мм или даже 150-мм снаряда. Как, собственно, мы и потеряли один Т-55, которому такой «чемодан» угодил в крышу моторного отделения. Мотору и трансмиссии капец, а машину можно использовать только как тренажёр для будущих наводчиков и заряжающих или в качестве неподвижной бронированной огневой точки. Слава богу, хоть экипаж уцелел, отделавшись лишь тяжёлыми контузиями.

Но «Линию Маннергейма» мы прорвали! Тактику выбрали верную: выбиваем прямой наводкой дзоты, прикрывающие долговременные огневые точки, подавляем эти ДОТы. После этого в прорыв вводится пехотный десант на танках, который «растекается» по вражескому тылу. И уже с тыла давит любое сопротивление на участке вражеской обороны. В том числе — просто взрывая крыши ДОТов. А уж когда одолели третью укреплённую полосу, то и устроили рывок к Выборгу.

Довелось нашему экипажу во время этого прорыва к Выборгу принять участие в самом настоящем танковом бою. Точнее, в отражении контратаки роты финских танков против наших стрелков, пытающих взять железнодорожную станцию Хонканиеми. Пехота попросила у комбрига Борзилова поддержку бронёй, и он послал мой экипаж и экипаж лейтенанта Негожина. И тут вдруг из-за станционных построек навстречу нам выкатились восемь «Виккерсов», принявшихся смело палить из своих 37-мм пушечек. То ли не рассмотрели, с кем имеют дело, то ли решили проявить смелость, граничащую с сумасбродством.

Проявили… Четыре выстрела из каждого ствола с дистанции метров восемьсот, и четыре груды дымящегося металла. Осколочно-фугасными снарядами, поскольку бронебойные за всю войну мы использовали всего пару раз, чтобы продырявить бронезаслонки ДОТов. В общем, безумству храбрых поём мы песню, как писал Алексей наш Максимович Горький.

Что творилось всё это время на других участках фронта, мы толком не знаем. Наши политработники как-то старались обходить этот вопрос стороной, что наталкивает на не очень хорошие мысли. Особенно у тех, кто хоть что-то слышал об этой войне. Они, политработники, больше о международном положении в общем целом баяли да о том, как родная партия и лично товарищ Сталин…

Нет, о том, что сейчас делает родная партия и лично товарищ Сталин, нам «пришельцам из будущего» для общего развития тоже полезно послушать. Как и о международном положении в целом. Но хотелось бы знать и о положении на фронте, на тех участках, где другие воюют. А об успехах нашей 7-й армии, движущейся вглубь финской территории, мы неплохо знаем, глядя по сторонам и читая дорожные указатели с названиями занятых населённых пунктов. Поскольку 20-я тяжёлая танковая бригада движется практически на острие советского наступления.

А международное положение… Я бы сказал, нетривиальное. Поляки только-только, едва чуть больше месяца прошло, закончили захват Германии. Попросту задавили массой малочисленную и слабовооружённую немецкую армию, пусть и выросшую в ходе войны за счёт ополчения. С тяжёлыми потерями, но задавили. И теперь зверствуют на оккупированных территориях, создав массу концлагерей, в которых пленные военнослужащие, ополченцы и даже гражданские мрут, как мухи, от голода, холода и издевательств. Человеку, которому последние десять лет скармливали «демократические» завывания про советскую пропаганду, можно было бы относиться к рассказам политработников с недоверием, но если то же самое говорят Международный Красный Крест и Лига Наций, то тут есть о чём задуматься.

По поводу войны, в которой мы принимаем активнейшее участие, всё описывается словами Некрасова: «Выдь на Волгу. Чей вой раздаётся?». Англо-польско-французский. О том, как агрессивный Советский Союз напал на миролюбивую Финляндию. В честь этого даже пытались исключить СССР из Лиги Наций, но не получилось, поскольку доказательства того, что именно финны спровоцировали эту войну целой серией нападений и обстрелов, предоставлены железобетонные. Что не мешает мистерам, панам и мусью продолжать обвинять нас во всех смертных грехах и поставлять финнам оружие.

Другие страны куда сдержаннее, но кое-кто тоже пляшет под британскую дудочку. Соратнички Польши по слепленному ими военно-политическому союзу «Междуморье»: Венгрия, Румыния, Югославия и даже Болгария. Особенно бесят последние: и в нашем мире эти «братушки» обе Мировых войны были союзниками наших врагов, а после распада СССР, задрав штаны, помчались в антироссийский блок НАТО, так и в этом подтявкивают нашим откровенным врагам.

Но, на мой взгляд, очень опасно и то, что Турция, которая продолжает существовать-то только из-за того, что ей Ленин в 1921 году помог, лезет в ту же самую шайку-лейку. У неё, видите ли, союзный договор с англичанами и французами, и под это появились претензии на советское Закавказье. Пока, конечно, ничего серьёзного не предпринимают, кроме засылки агентов через границу. На которой их ловят местные пограничники-карацупы. Но тенденция просматривается.

Пожалуй, вот поэтому нас торопят взять этот самый Выборг. Скорее, скорее, чтобы всё успеть закончить до того, как враги раскачаются и пришлют помощь не только «железом», но и войсками.

52

Джон Смит, 20 февраля 1940 года

Русские непредсказуемы. И в том, что начали эту войну, и в том, как она проходила, и в том, как закончилась. А когда она закончилась, можно и заняться анализом произошедшего.

О том, что они ведут переговоры с финским правительством, нам было известно, пусть обе стороны и не афишировали их. Не афишировали, в том числе, из-за того, что в финском обществе, которое настроено враждебно к России, сам факт таких переговоров вызвал бы сильное недовольство: не зря же сами финны приложили столько усилий для разжигания ненависти ко всему русскому, советскому. Не пустом же месте президент Финляндии Свинхувуд чуть более двух лет назад заявил в Варшаве, что «враг России должен быть всегда другом Финляндии».

Этот фактор должен был сработать к началу Большой войны, которая должна была начаться в мае нынешнего года. Идея Великой Финляндии, сформулированная Маннергеймом, очень хорошо сочетается с идеей Междуморья, сформулированной Пилсудским. Именно поэтому мы рассматривали Финляндию в качестве звена антибольшевисткой цепи государств, которые выступят единым фронтом по нашей команде. В тот момент, когда большевики будут отвлечены ударом более опасного для них противника.

Да, в 1918 году, когда мы оккупировали русский Север, нам даже пришлось противодействовать финским отрядам, стремившимся захватить весь Кольский полуостров, на который у нас имелись собственные планы. Но, столкнувшись с суровой русской природой тех мест, мы осознали, что лишить Россию этой территории нужно лишь для того, чтобы лишить её доступа к морю. И сделать это вместо нас могут и другие. Возможно, с нашей помощью, но держать британский оккупационный контингент для контроля над такой огромной территорией просто нерационально. Если финнам так нужны эти промёрзшие скалы, то пусть берут их себе.

Разумеется, ни в коем случае нельзя было допустить усиления позиций Балтийского флота, предоставив коммунистам, как они просили, полуостров Ханко и остров Гогланд для строительства, соответственно, военно-морской и военно-воздушной баз. О чём мы предупредили финское руководство, и оно сделало всё возможное для того, чтобы сорвать переговоры, длившиеся с перерывами с 1937 года.

Видимо, финские военные недооценили потери, которые несла польская армия при захвате Германии, поскольку продолжили действовать по согласованному плану подготовки к началу Большой войны. За полтора месяца до начала боевых действий, когда судьба переговоров с Советской Россией была ещё неясна, началась добровольная эвакуация населения из приграничной полосы, а 16 октября Госсовет принял решение о принудительной эвакуации. К 21 октября финским правительством была приведена мобилизация населения, а на Карельском перешейке удвоено количество дивизий. В течение полугода эти войска должны были завершить обучение и подготовиться к удару по Советам вслед за Польшей и другими её союзниками.

Обстрел русской территории и нападение на пограничников, скорее всего, следует отнести к несанкционированным действиям исполнителей. Но никто не ожидал, что именно они, рядовые в череде аналогичных происшествий на советско-финской границе, станут поводом для объявления войны. Возможно, именно из-за того, что они были подкреплены свидетельством американского журналиста.

Пусть сосредоточение русских подразделений близ границы с Финляндией тоже наблюдалось, начиная с осени прошлого года, но этих сил было явно мало для нападения. Соотношение живой силы составляло всего 1:1,3–1,4 в пользу русских, чего недостаточно для наступательных действий. Хотя, конечно, преимущество в количестве танков у большевиков было более чем двадцатикратным, в самолётах и артиллерии — почти четырёхкратным. Но они всё равно напали! Я совершенно не исключаю, что из-за плохой работы советской разведки, не имевшей сведений о прошедшей в Финляндии мобилизации. Но не исключаю и того, что сделали это ради того, чтобы не позволить мобилизованным подготовиться в достаточной мере.

Удивляет разнобой в качестве планирования локальных операций, уровне подготовки войск, умении командиров управлять вверенными им войсками у русских. Наряду с чётким, слаженными действиями на направлении главного удара, коим являлся Карельский перешеек, и в районе Петсамо, отмечены вялость, плохая организация, отвратительная логистика и даже вопиющая бездарность отдельных командиров на прочих участках фронта. Подчас приводящие к серьёзным и даже катастрофическим потерям. Впрочем, то, что логистика — главное больное место Красной Армии, нами отмечено ещё в ходе боёв в Монголии, а до того — во время конфликта на Китайско-Восточной железной дороге.

Если не считать действий нескольких элитных соединений, сконцентрированных на направлении главного удара русских, то в целом Красная Армия проявила себя в этой войне как плохо организованная, неподготовленная, неумелая, неспособная к сопротивлению даже меньшему по численности противнику, имеющему лучшую организацию. Неспособная, несмотря на свою лучшую техническую оснащённость.

О технической оснащённости.

Если не считать нескольких экспериментальных образцов русской бронетехники, испытания которых они проводили при прорыве «Линии Маннергейма», основная её масса примерно соответствует уровню Польши и, конечно же, существенно отстаёт от британской и французской. Те самые экспериментальные образцы, по свидетельствам финских солдат и офицеров, ярко проявляют склонность русских к гигантомании в ущерб прочим характеристикам, включая подвижность, надёжность и стоимость производства. Сложно в такое поверить, но русские умудрились построить гигантский танк с огромной башней, в которой разместили шестидюймовую гаубицу. По оценкам, его вес может достигать шестидесяти метрических тонн, и ради его переправы даже через небольшие реки им приходится строить мощные мосты. А участки местности с малейшей заболоченностью превращаются для этого монстра в непреодолимое препятствие.

Да, этот и другие одно-, двух- и трёхбашенные танки либо неуязвимы, либо почти неуязвимы для противотанковой артиллерии. Но прекрасно поражаются тяжёлой артиллерией и подрываются противотанковыми минами. Кроме того, из-за скоротечности боевых действий на главном направлении удара не удалось выяснить, насколько они уязвимы для огня зенитных орудий среднего калибра, которые немцы успешно применяли против польских танков.

Русская авиация, относительно неплохо проявившая себя в Монголии, в данной войне зарекомендовала себя с худшей стороны. Особенно — при столкновении с новейшими образцами французских и британских самолётов, успевших принять эпизодическое участие в боевых действиях. Но даже устаревшая техника, имевшаяся у финнов, позволяла им одерживать воздушные победы над русскими пилотами. Как и в других родах войск, большевики в целом продемонстрировали неорганизованность, плохую выучку лётчиков, отсутствие координации между авиацией и сухопутными войсками, которым она должна содействовать.

Климатический фактор (война в разгар зимы) не позволил обеим сторонам хотя бы в заметной степени использовать флот. Из разведданных известно лишь о гибели одной русской подводной лодки, видимо, подорвавшейся на мине.

Особенностью ведения боевых действий пехоты стало широкое использование обеими сторонами пистолетов-пулемётов в скоротечных стычках на небольших дистанциях в лесной местности и городских боях. Применяемые сторонами пистолеты-пулемёты имеют схожий вид, одинаковое питание, но различаются используемым патроном: у финнов — калибром 9 мм, а у русских — 7,62 мм. Причём, успешное применение данного типа оружия русскими вызвало увеличение его выпуска финнами. Отмечено наличие у русских самозарядных и автоматических винтовок, показавших себя капризным, ненадёжным оружием.

Высокую эффективность в борьбе с танками продемонстрировали и бутылки с зажигательной смесью, массово применявшиеся немцами в боях с польскими войсками. Широкое использование снайперов, порой, приводило к параличу наступательных порывов красноармейцев, поскольку снайперским огнём, в первую очередь, уничтожался командный состав.

Тем не менее, несмотря на все указанные недостатки своей армии, большевикам удалось решить главную задачу: прорвать мощную укреплённую линию на Карельском полуострове, занять два важных района (второй — район никелевых рудников на самом севере Финляндии) и, после захвата важнейшего города Выборг, создать угрозу продвижения в направлении Хельсинки.

В этих условиях финское правительство запросило мира, и 6 февраля мирный договор был заключён. И этим был сорван целый ряд планов, которые мы разрабатывали совместно с нашими союзниками, французами.

Во-первых, нами прорабатывался план высадки британских войск в Норвегии, которые бы по норвежской территории вступили в Финляндию и выбросили русских из района Петсамо, поскольку поставки никеля очень важны Великобритании. Во-вторых, французы прорабатывали возможность переброски в Финляндию пятидесятитысячного корпуса и сотни бомбардировщиков. В том числе — для нанесения бомбовых ударов по Ленинграду и Москве. Для них же предполагались поставки британских бомбардировщиков «Бленхейм». В-третьих, передача финской стороне «в аренду» (на самом деле — для участия в боевых действиях под финским флагом, но с британскими экипажами) нескольких боевых кораблей ради ослабления русского флота. План «Кэтрин» был призван вовлечь скандинавские страны в войну с Советской России. В-четвёртых, по предложению французского премьер-министра Даладье начата разработка плана нанесения авиаудара по нефтяным промыслам в Баку с территории Сирии.

Впрочем, в отличие от прочих, данный план, получивший название «Пайк», не отменён: эксперты считает, что удар по Баку, где сосредоточено до 90% нефтедобычи и до 80% нефтепереработки, является наиболее эффективным способом ослабления Советского Союза накануне Большой войны с ним. Это позволит существенно затормозить шаги большевиков по подготовке к отражению агрессии. Если вообще не превратить все их многочисленные танки и самолёты в груды металла, не способные перемещаться.

Фрагмент 27

53

Дмитрий Новиков, 24 марта 1940 года

Домой мы, «гости из будущего», возвращались практически «налегке». К тому времени, когда 20-ю тяжёлую танковую бригаду отвели в Ленинград, уже прибыла очередная группа танкистов, обученных эксплуатации Т-55, и мы передали им материальную часть. А сами погрузились в вагоны «Красной стрелы» и помчались в Москву. Действительно помчались, поскольку время в пути у данного поезда составляет всего 8 часов 45 минут, даже меньше, чем у некоторых поездов, курсирующих между «двумя столицами» в 1990-е годы.

Даже в эти времена «Красной стрелой» пользуются, преимущественно, чиновники и высокопоставленные командированные. Но нам, героям войны, спешащим на награждение, положено ехать с почётом.

Кстати, говоря про героев войны, я не очень-то и приврал. Да, никому из «особого» батальона звания Героя Советского Союза не присвоили. Даже капитану Гарееву, экипаж «Шилки» которого славно поохотился на финские самолёты и поработал на поддержку пехоты в боях за Выборг, достался только орден Ленина. Может, из-за того, что не уберегли «шайтан-арбу», и она теперь едет в Чебаркуль без какой-либо надежды на то, что будет использоваться иначе, чем в качестве тренажёра. Да и сам Рафаил «загорает» в Ленинграде в госпитале.

Мой экипаж без наград не остался. Минимум — медаль «За отвагу» нашему заряжающему. «Красные Звёзды» наводчику и механику-водителю, а мне, как командиру экипажа и замкомандира роты — орден Красного Знамени. Второй по ценности после ордена Ленина.

Поселили в гостинице «Москва», в двух шагах от Красной площади. По этим временам — самая престижная среди советских граждан. Есть, конечно, ещё более «крутая», «Националь», но в неё селят преимущественно иностранцев. Но нам, бойцам Красной Армии жить рядом с подданными государств, которые, может быть, со дня на день станут нашими врагами, не следует. И не только чекисты так считают, но и многие мои боевые товарищи. У наших людей же характер такой — производственные вопросы обсуждаем на отдыхе, а на работе или на службе трындим о житейском и семейном.

Культурная программа на должном уровне — автобусная экскурсия по Москве, Третьяковская галерея, Большой театр. А между этими мероприятиями — приведение в порядок формы перед приёмом в Кремле.

Нет, Сталина я не видел. Награды вручал Михаил Иванович Калинин. Как и на официальных портретах, старенький, щупленький, в очёчках, всё с той же «фирменной» бородкой, которую ненавистники сталинского окружения называют козлиной. Только ведь не виноват «всесоюзный староста» в том, что растёт она у него именно так, а не как у какого-нибудь купчины прошлого века, «лопатой». Но рукопожатие у него достаточно энергичное.

Чего это вдруг сам Вождь нами «побрезговал»? Во-первых, награждённых очень много. Как я понимаю, несколько тысяч. Вон, даже нас, орденоносцев, не за один приём награждают. Может быть, со свежеиспечёнными Героями Советского Союза и встретится. А во-вторых, скорее всего, ему и некогда: надо разбираться с тем, чего наворотили некоторые красные командиры на вспомогательных направлениях.

Да, война, насколько мне известно, закончилась на целый месяц раньше, чем у нас. Но это потому, что при прорыве «Линии Маннергейма» было известно и расположение её укреплений, и характеристики всех дотов. Так что 7-я армия не встала на месяц, напоровшись на них, а немедленно приступила к штурму. Уже умея и действенную тактику применить, и элементарно выживать в условиях зимнего леса. Но это — 7-я армия, главная ударная сила. В других же местах бойцы и в котлах посидели, и помёрзли, и без снабжения помаялись. И сдавшиеся в плен были, и командиров полков и дивизий за огромные потери к стенке ставили… Негромко, но некоторые ребята под рюмочку делились теми ужасами, которые им пришлось пережить.

Если у англичан началась истерика из-за объявления Советским Союзом войны Финляндии, то ещё большую истерику они закатили после того, как финский премьер-министр Ристо Рюти подписал в Москве мирный договор. Хороший для советской стороны договор, даже лучше, чем в «нашей» истории, поскольку район Петсамо, где находятся никелевые рудники, достался СССР. Не считая прочих территорий, доставшихся нам в другом мире: северная часть Карельского перешейка, земли к северо-западу и северу от Ладожского озера, острова в Финском заливе. Ну, и аренда полуострова Ханко, известного в прошлые века как Гангут.

Отличия от «моего» мира в том, что Соединённые Штаты Америки, как бы ни давили на них англичане, французы и поляки, никакого «морального эмбарго» против Советского Союза не вводили. Пожалуй, из-за того, что именно американский журналист засвидетельствовал тот самый артобстрел советской территории, который и стал поводом для объявления войны. Так что, как докладывает Вячеслав Михайлович Молотов, оборудование для авиационной промышленности и алюминий продолжают поступать из-за океана. А это значит, и самолётов будет больше, и двигателей для них и танков.

Отметил председатель советского правительства и то, что выросли закупки в Америке генерирующих электрических машин. Электрогенераторов, проще выражаясь. А это ведь не только лампочки в квартирах, но и то же самое производство алюминия, требующего для выплавки просто неимоверное количество электроэнергии. Вон, в Великой Отечественной войне после потери Запорожья с Днепрогэс так и перебивались кое-как с собственным производством «крылатого металла» практически до конца войны. Что-то делали, повышая объёмы производства в Каменске-Уральском (кстати, в это время входящем в состав не Свердловской, а Челябинской области), построили завод в Кузбассе, но он заработал только в 1945 году. Сейчас же завод в Кузбассе уже начали строить, а значит, есть надежда на то, что и алюминий он выдаст пораньше.

Чего это британцы истерят? Да не оправдали финны их надежды на то, что продержатся до весны, когда они пришлют флот для блокады Ленинграда и Мурманска, а французы — пятидесятитысячный экспедиционный корпус, чтобы оттяпать у нас Кольский полуостров. Даже бомбардировщики для авиаударов по Москве и Ленинграду не успели в полном обещанном составе перелететь. Вряд ли «лимонники» с «лягушатниками» заберут назад, то, что уже поставили, но война уже закончена, и они останутся без дела, поскольку Московский мирный договор категорически запрещает размещение на финской территории иностранных войск.

Хуже того (для врагов СССР, разумеется) в Договоре предусмотрен ввод советских войск на территорию Финляндии в случае высадки иностранных войск в этой стране. Либо для защиты финнов от иностранной агрессии, либо для наказания «фиников», если иностранные войска появятся с их согласия. В общем, Маннергейма (а в том, что он станет следующим президентом, я не сомневаюсь) поставили в очень неудобную позу. Пожалуй, даже в коленно-локтевую.

Вторая причина для истерики — тот самый никель из района Петсамо. Он ведь теперь будет идти не в Англию, Польшу и оккупированную поляками Германию, а на нужды советской военной (и не только военной) промышленности. Бритишей лишили доходов.

Встретился с нами, прибывшими из 1994 года, и наш «старшой», старший майор госбезопасности Бабушкин. Поздравил с наградами, пожелал дальнейших успехов в боевой и политической подготовке. В первую очередь — в подготовке личного состава Красной Армии для использования привезённой нами из будущего боевой техники.

— Война будет не менее жестокая, чем в нашей истории была Великая Отечественная. Да, польская армия несколько слабее, чем была у гитлеровцев. Но там против немцев и англичане воевали, и американцы. И даже французы чуть-чуть отметились. Здесь же мы на участие в войне в качестве наших союзников американцев рассчитывать не можем. И ни на какой ленд-лиз тоже. А англичане с французами и вовсе союзники Польши. Так что драться придётся в полном одиночестве. Драться везде: в Белоруссии, на Украине, в Закавказье, в Средней Азии. Вот на это и рассчитывайте: никто нам не поможет, кроме нас самих.

Об этом я и думал весь путь до станции Чебаркуль.

54

Иван Степанович Туманян, 30 марта 1940 года

Предоставленные нами документы о подготовке англичанами и французами авиационных ударов по нефтепромыслам и нефтеперерабатывающим заводам произвели впечатление на Сталина, Молотова и Ворошилова. Ещё бы! Ведь французский генерал Гамелен докладывал премьер-министру и министру обороны Эдуару Даладье ещё в феврале этого года: «Фундаментальной слабостью русской экономики является её зависимость от кавказской нефти. От этого источника полностью зависят как их вооруженные силы, так и механизированное сельское хозяйство. Более 90% нефтедобычи и 80% нефтепереработки сосредоточено на Кавказе (в основном в Баку). Поэтому любой значительный перерыв поставок нефти будет иметь далеко идущие последствия и даже может привести к коллапсу военной, промышленной и сельскохозяйственной систем России». Вплоть до широкомасштабного голода или даже крушения государства.

Британцы, у которых вступление в войну во время боевых действий в Финляндии «не срослось», тоже подготовили меморандум «Военные последствия боевых действий против России в 1940 году». Документом предусматривались три основных направления операций: северное (в районах Петсамо, Мурманска и Архангельска), дальневосточное и южное. Они считают, что наиболее уязвимыми целями на Кавказе являются нефтепромышленные районы в Баку, Грозном и Батуми, и отмечают, что к нанесению воздушных ударов полезно также привлечь военно-морские силы: «рейды авианосцев в Чёрном море с целью бомбардировок нефтеперегонных предприятий, нефтехранилищ или портовых сооружений в Батуми и Туапсе будут полезным дополнением к основным воздушным налётам на Кавказский регион и могут привести к временному разрушению русской обороны».

Пусть планирование операции, получившей название «Пайк» в этом мире не завершено, но если уж в другом, находясь в состоянии войны с гитлеровской Германией, они занимались этим, то тут им вообще никто не мешает его разрабатывать. Не зря же французы пишут англичанам: «Отсутствие состояния войны между нами, как союзниками, и Россией, возможно, будет рассматриваться английским правительством в качестве препятствие для таких действий. Французское правительство не отрицает это препятствие, но считает, что нам не следует колебаться и, если нужно, взять на себя ответственность за разрыв с Россией». Вот так! Нам захотелось повоевать, и нечего пенять на то, что война не объявлена.

Известно нам и то, что Турция уже разрешила использовать для этого свои аэродромы. Ну, а Ирак и Сирию англичане и французы соответственно даже спрашивать не будут. Просто, когда подойдёт время действовать, перегонят бомбардировщики и начнут. Ведь этими планами отводится 15 дней на разрушение Баку, 12 — на Грозный и всего полтора — на Батуми. За три месяца, на которые рассчитывается операция, более полусотни британских бомбардировщиков и около 90 французских должны вывалить на советские города и предприятия 791 тонну полубронебойных и осколочно-фугасных, а также почти 70 тысяч зажигательных бомб.

Начать предполагается с Грозного, как с самой сложной цели. Баку и Батуми находятся на побережье, поэтому агрессоры посчитали, что смогут беспрепятственно подкрасться к ним со стороны моря. Кстати, в «нашей» истории они так и поступили, проведя авиаразведку: их самолёт-разведчик пролетел над Каспием до широты столицы Азербайджана, а потом довернул в сторону города. Всего через несколько дней, но уже со стороны Чёрного моря, разведали и Батуми. Но в нашей истории всё сорвалось из-за начала захвата Франции Германией. Здесь же, в этом мире, Германии уже, можно сказать, не существует, поскольку Австрия согласилась с присоединением к ней Баварии и Вюртемберга, а Польша пока не настолько обнаглела, чтобы воевать со своими благодетелями, позволившими ей подняться из грязи в европейские князи.

Насыщение новейшими истребителями Закавказья началось, разумеется, ещё с осени, когда закончились боевые действия в Монголии. Но процесс замедлился в связи с Финской войной, и лишь когда стало ясно, что война выиграна, замена устаревших И-15 и И-15бис на И-153 и И-16 возобновился. Хуже было то, что даже эти истребители, не оснащённые радиостанциями, подчас, не в состоянии обнаружить в небе вражеские самолёты без наводки с земли. Если, конечно, служба ВНОС сумела их обнаружить на удалении, достаточном для того, чтобы «ястребки» успели набрать нужную высоту.

Вопрос о том, как защитить «нефтянку» от ударов с воздуха рассматривался на заседании Политбюро, куда я был вызван в качестве эксперта в области радиолокации. Естественно, вывод напрашивался сам собой: создать штабы ПВО в упомянутых выше городах, установить несколько радиолокационных станций, обеспечивающих круглосуточный контроль за воздушной обстановкой, радиофицировать хотя бы несколько эскадрилий в авиационных полках, стерегущих воздушное пространство Закавказья и Северного Кавказа. Ну, и уплотнить сеть зенитных батарей за счёт пушек из будущего, использующих станции орудийной наводки для определения параметров целей. При этом штабы ПВО должны быть соединены с радиолокационными станциями, авиаполками и зенитными батареями прямыми линиями проводной связи.

Конечно, монстров, калибром 100 и 130 мм, которых всего ничего, отправлять в Закавказье никто не стал, а вот «восемьдесятпятки» и пушки С-60 калибром 57 миллиметров туда поехали. Пусть у последних досягаемость снаряда по высоте всего пять километров, но и вражеские самолёты вряд ли будут бомбить с предельной для себя высоты: ни о какой точности бомбометания при этом речи не будет идти.

Но главное, конечно, это радиолокаторы и станции орудийной наводки, контролировать установку и запуск которых в эксплуатацию я и был направлен на Кавказ в сопровождении целого сонма местных инженеров, призванных на службу в Красную Армию. Паллиатив чистейшей воды, но продиктованный просто катастрофической нехваткой людей, хотя бы чуть-чуть представляющих, чего от них хотят. Все эти доморощенные радиолюбители, пытающие в глухой деревне сварганить на коленке детекторный приёмник, даже не представляя принципов распространения радиоволн и работы того же детектора, не годятся ни на что. Их сначала обучить требуется, а времени на это нет. Совсем нет. А задействовать в качестве операторов РЛС едва-едва обученных инженеров — всё равно, что забивать микроскопом гвозди: им не с локаторов кругового обзора данные считывать надо, а проектировать эти самые локаторы, тут именуемые «радио-уловителями самолётов».

Конечно, работа по выращиванию кадров ведётся. Как всегда, экстренная: объявлен комсомольский призыв, старшеклассникам и учащимся техникумов, добровольно или по путёвке райкома комсомола направленным на обучение при МНИЦ, отменена оплата за учёбу. Но реально эти кадры смогут хоть как-то освоить сложнейшую технику не раньше, чем к весне 1941 года.

По нашим сведениям, первый полёт британского разведывательного самолёта над Баку должен был состояться 30 марта. Вот к этой дате мы и готовили систему ПВО. И задача для неё была сформулирована предельно просто: не допустить, чтобы самолёт-разведчик потенциального противника, вторгшийся в советское воздушное пространство, ушёл безнаказанным.

С самого утра антенны локаторов, установленных на возвышенностях, вращались беспрерывно, у зенитных орудий в полной боевой готовности дежурили расчёты, а на аэродроме дежурила эскадрилья радиофицированных «Чаек» (у И-153 предельная высота немного больше, чем у И-16). Но самолёты вступят в бой только в том случае, если зенитчики облажаются. И до тех пор, пока зенитные орудия не «задробят» стрельбу, им приближаться к Баку категорически запрещено: не хватало нам ещё потерь от «дружественного огня»!

И вот, наконец, над акваторией Каспийского моря «засекли» одиночную низкоскоростную цель, идущую со стороны Ирана на высоте около шести с половиной километров. Насколько я помню по справочным материалам, для «Локхид-12 Электра Джуниор» это почти практический потолок. Дойдя за пределами двенадцатимильной зоны до Баку, он резко изменил курс и, поднявшись ещё чуть-чуть направился точнёхонько на Апшеронский полуостров.

Разрыв шестого посланного ему навстречу зенитного снаряда заставил сверкающий на солнце самолёт задымиться и начать снижение. А ещё два белёсых облачка, вспухшие радом с ним, вызвали то, что примерно в полукилометре ниже откровенно падающей машины раскрылся парашют.

Как оказалось, пилот машины был убит осколками зенитного снаряда, а штурман, отвечавший за съёмку, был ранен, но сумел выброситься. При падении самолёта погибло и шпионское оборудование, но это не помешало ТАСС уже вечером распространить официальное заявление советского правительства о сбитом британском самолёте-разведчике, направленном «в рамках подготовки к бандитскому нападению на мирный город Баку». Заканчивалось заявление словами: «Члены экипажа сбитого самолёта дают показания, и из них Советскому правительству уже известно о дальнейших планах развязывания войны против Союза Советских Социалистических Республик. Любые атаки британских и французских империалистов на нефтедобывающую и нефтеперерабатывающую промышленность СССР будут отражены».

Фрагмент 28

55

Капитан госбезопасности Воскобойников, 1 мая 1940 года

Да, уже капитан. Сдержал слово товарищ Берия, обещавший мне очередное повышение знания, если я справлюсь с поставленными им задачами, связанными с превращением Чебаркульских лагерей в самое засекреченное место в Советском Союзе. Ну, разве что, кроме Московского Кремля.

Вообще, конечно, со званиями сейчас сам чёрт ногу сломит: накануне Первомая опубликовано решение правительства и Наркомата обороны о реформе их системы. Теперь у нас будут свои, советские генералы: вводятся звания генерал-майор, генерал-лейтенант, генерал-полковник и генерал армии. Но только после переаттестации тех, кто сейчас носит «ромбы» комбрига, комдива, комкора и командармов всех степеней. Впрочем, и сами эти ромбы уходят в прошлое, их в петлицах заменяют звёзды — от двух у генерал-лейтенанта до четырёх у генерала армии. И на переходной период, до окончания переаттестации, будут применяться и те, и другие варианты как званий, так и знаков в петлицах.

Этим изменения не закончились. Ещё в сентябре прошлого года появилось звание подполковника, а теперь добавлены и новые, для красноармейцев: вместо существовавших ранее отделенного командира и младшего комвзвода появились ефрейтор, младший сержант, сержант и старший сержант. Но, в отличие от генеральских званий, для их присвоения достаточно решения командования воинской части, не нужно ждать, пока придёт черёд проходить аттестацию в Наркомате. Конечно, никто у нас в гарнизоне ещё не примерял петлиц с новыми знаками: приказ-то вышел только что. Но, как мне кажется, среди сержантского состава такие появятся очень скоро: бойцов срочной службы, прибывающих для обучения владения новой техникой, комбриг Кривошеин старается поощрять, если те проявляют смекалку и усердие в этом деле.

Ясное дело, я не упоминаю об изменениях на флоте, где тоже система званий поменялась соответствующим образом. Просто потому, что Чебаркуль находится за тридевять земель от моря, и моряков тут днём с огнём не сыскать, за исключением уволенных в запас краснофлотцев.

За год, прошедший с тех пор, как меня похитили в мир будущего, и само село, и военный городок около него очень сильно поменялись. Вернее, уже не село, а город: постановлением Совнаркома в начале апреля ему присвоен этот статус. Сказано, что из-за строительства металлургического завода, идущего полным ходом. Но, как мне кажется, ещё и из-за его особого положения. Да и вырос Чебаркуль за это время очень сильно. И не только за счёт военного городка, где поселились семьи многие бежавших из капиталистического ада. Вдоль улицы Ленина, которая начинается от завода и в далёких планах должна будет срастись с улицей Пугачёва в «старой» застройке, началось строительство комфортных двух и трёхэтажных кирпичных домов. Стучат топоры и севернее её, в посёлке, что со временем заполнит пустырь между Ленина и железнодорожной станцией. Ещё восточнее, за котлованами и уже поднявшимися корпусами будущего завода, растут бараки «Специального строительного управления НКВД», как теперь называют один из лагерей заключённых, переброшенных из-под Златоуста. Эти заключённые и будут строить не только жильё в военном городке, но и помогать «вольным» возводить завод и многоквартирные дома посёлка при заводе.

Точная цифра людей из будущего, переселившихся в наше время, является секретом, но у нас в городе их осталось очень немного, не более одной десятой (извините, но и их число относится к категории государственной тайны) от их количества, и эта доля продолжает уменьшаться. Правда, медленно, очень медленно. Ведь в основном, это военные, задействованные в обучении красноармейцев, и их невозможно заменить моими современниками. Отбывают, в основном, при формировании отдельных полков, дивизионов, батальонов и батарей, укомплектованных новой техникой: руководство Наркомата обороны приняло решение об обязательном наличии в этих подразделениях «военспецов» из будущего.

Численность сокращается, а число семей стремительно растёт. Девчата-комсомолки, направленные по комсомольским путёвкам на строительство завода, стремительно выскакивают замуж за красных командиров. Ну, и не только девчата, но и молодые женщины, по той или иной причине оставшиеся без мужей, ведь среди людей из будущего немало тех, кому уже и за тридцать, и за сорок. Причём, как я заметил, таких вовсе не смущает то, что у некоторых бабёнок есть дети от первых браков или вообще рождённые без мужа.

К данному контингенту, правда, нам приходится присматриваться. Очень присматриваться, поскольку среди них немало бывших жён и осуждённых уголовников, и врагов народа. Да и происхождение некоторых «прихрамывает», поскольку вышли из семей, «обиженных» Советской властью: я же говорю — район у нас сложный, казачий. И не просто присматриваться, а ещё и «вмешиваться в личную жизнь», как иногда возмущаются беглецы из будущего, оперативно переселяя «неудачных» избранниц в другие районы: не хватало нам ещё того, чтобы враги Советского строя окопались рядом с носителями секретов государственной важности!

А вот против того, чтобы немногочисленные одинокие женщины из будущего расписывались с прибывшими на обучение новой технике красными командирами мы не возражаем. И уж тем более, вступали в брак со «своими», как это случилось, например, с той женщиной, Инной, которая разбиралась с архивами, привезёнными из будущего: взяла и вышла замуж за старшего лейтенанта-танкиста Новикова, вернувшегося с орденом с войны в Финляндии.

Но работы у меня всё равно не становится меньше. Она меняется, отпадают одни задачи, как это было, например, с выпиской документов для всей этой оравы вновь прибывших. Или с созданием сплошного ограждения вокруг военного городка и всего полигона. Но вместо них появляются новые, вроде уже упомянутого мной контроля за лицами, близко контактирующими с носителями секретов. Или противодействия иностранным разведкам, проявляющим интерес к нашему городу. Сведения о таком интересе уже поступили из Центрального аппарата ГУ ГБ, и мне нужно так перестраивать работу своего немногочисленного коллектива, чтобы противостоять и данной угрозе. Благо, теперь к этому можно будет привлекать и районное управление внутренних дел, полномочия у меня имеются.

И всё равно в такие дни, как сегодня, приходится волноваться, следить как за гарнизонными мероприятиями, так и за происходящим в районе. Ведь в дополнение к митингу и демонстрации трудящихся руководство района выступило с инициативой провести и небольшой военный парад. И мне ещё предстоит разбираться, кто именно надоумил этих недоумков предпринять такой шаг. Знают ведь, насколько секретна техника, сосредоточенная на полигоне, а лезут с дурными предложениями показать её жителям района. И ладно бы, если бы она просто прошла, и на этом закончилось. Но ведь те, у кого есть фотоаппараты (единицы, конечно, но ведь есть!), включая корреспондентов районной газеты, не удержатся от того, чтобы сделать хотя бы один-два снимка. А моим людям потом гоняться за этими плёнками и отпечатками. Как это назвать, кроме вредительства?

В общем, переговорил я с комбригом товарищем Кривошеевым, который теперь является старшим командиром в гарнизоне, и тот со мной полностью согласился: никакого парада, кроме торжественного прохождения в пешем строю на гарнизонном плацу. Даже сводную роту орденоносцев и отличников боевой и политической подготовки, которую просили районное начальство, запретил выделять. А то ещё и вздумало жаловаться в Челябинск на то, что коммунисты Кривошеев и Воскобойников противодействуют их политико-воспитательной работе с населением.

Ну, не дураки ли? Страна на пороге войны, а они из штанов выпрыгивают, чтобы раскрыть наши секреты!

56

Старший майор госбезопасности Бабушкин, 12 мая 1940 года

Год прошёл, целый год, как мы исполнили мечту Георгия Сергеевича Павлова, завещавшего нам уйти в конец 1930-х, чтобы помочь Союзу Советских Социалистических Республик выстоять в войне, а потом не допустить вырождения партийной верхушки. Получилось, правда, не всё так, как мы думали, когда планировали это с Иваном Степановичем Туманяном. Но в том, что здесь, в этом мире, всё совсем по-другому, нашей вины нет.

По-другому… И дело не только во внешнеполитическом раскладе, который диктует и то, как нам действовать. Иные и внутриполитические реалии. Для меня лично было огромной неожиданностью узнать, что Никита Сергеевич Хрущёв не стал ни первым секретарём ЦК КП(б) Украины, ни руководителем московской областной партийной организации. Выплыла шокировавшая меня информация о том, что настоящим его отцом являлся не шахтёр Сергей Никанорович, а польский помещик Александр Гасвицкий, который «тянул» бастарда вплоть до 1918 года, пристроив даже управляющим поместья к немецкому промышленнику Киршу. И чекистская проверка так и не нашла шахты, в которой, по собственным утверждениям, работал Никита Сергеевич.

Причиной этого и чуть более раннего, чем мне было известно, снятия с должности Станислава Косиора, стала шпиономания. Но ориентированная на поиск больше польских, чем германских и прочих агентов. «Вербовка поляками» же вменялась в вину и Тухачевскому. Имеющим польские корни, польские фамилии или родившимся на территории бывшего Царства Польского вообще уделяется пристальное внимание со стороны чекистов. В то время как немцы — друзья и вполне благонадёжные «новые граждане». Впрочем, насколько я с ними сталкивался, так оно и есть. Видимо, по принципу «враг моего врага — мой друг», ведь наиболее значительная часть германских иммигрантов переселилась в СССР именно в результате польской агрессии. И продолжает переселяться через третьи страны, спасаясь от репрессий поляков.

Да, да! Именно так — от репрессий! Для меня, как для бывшего сотрудника КГБ, вовсе не являются новостью методы, которыми поляки расправлялись с инакомыслящими в 1930-е годы. Даже не в 1920-е, как было с пленными красноармейцами после провала «рывка на Варшаву» (кстати, этот разгром предъявили Тухачевскому в качестве одного из доказательств его вербовки поляками), а именно в 1930-е, в годы существования концлагеря Берёза-Картузская [читатель с этими методами знаком по главе с откровениями Юзефа Бека. — прим. автора]. И как действовало польское население во время депортации немцев при послевоенной передаче им бывших германских территорий я помню. В этом мире происходит то же самое, только на шесть-семь лет раньше.

Вообще, конечно, в действиях здешней Польши всё же найдётся, чему удивиться. Если вы думаете, что поляки успокоились, захватив огромные территории бывшей Германии, то глубоко ошибётесь. Как раз сработал принцип «аппетит приходит во время еды». В конце марта из Гданьска вышел морской караван в составе нескольких пассажирских пароходов и грузовых судов, сопровождаемых трофейным германским броненосцем и тремя эсминцами. А вскоре этот караван объявился у берегов Анголы, называемой в это время «Португальская Западная Африка». Не ожидавшие чего-либо подобного португальские колониальные власти были мгновенно арестованы, имевшиеся у них в подчинении полицейские или военные силы разгромлены или разбежались. Так был дан старт воплощению в жизнь программы обретения Польшей колоний, о чём поляки твердили с самого начала 1930-х. Ни на объявление из-за этого Португалией войны, ни на исключение из Лиги Наций в Варшаве даже ухом не повели.

Собственно, а чего Польше бояться? Соотношение размеров, численности населения и армий отнюдь не в пользу Португалии. К тому же, у двух стран нет общей границы, а Испания и Франция, союзные Польше, ни при каких обстоятельствах не пропустят португальские войска через свои территории. Австрия, «наевшаяся» присоединением к ней двух южногерманских земель, тоже, поскольку поляки оставили часть войск на границе Вюртемберга и Баварии. «Для защиты от немецких банд, проникающих с территории Австрии».

Практически сразу после окончательно разгрома Германии польское руководство возобновило давление на правительства Латвии и Эстонии с требованием присоединения их к Конфедерации Междуморье. В прилегающие к этим странам районы «Восточных Кресов» началась переброска войск, даже несмотря на наличие у латышей и эстонцев договоров о взаимопомощи с Советским Союзом. Но у них сейчас идёт подготовка к выборам и, как мне кажется, история повторится: победят коммунисты, которые попросят Москву о присоединении к СССР.

Мы, кстати, помня, как «героически» проявили себя некоторые воинские части в первые дни Великой Отечественной, очень не рекомендовали товарищу Сталину сохранять национальные воинские соединения. Но, возможно, он и прав, не только не прислушавшись к нам, но и начав формирование нескольких «немецких» дивизий, которые будут дислоцированы в той же Прибалтике, Белоруссии и на Украине. По крайней мере, даже у не совсем лояльной части латышей и эстонцев отношение к их бойцам будет лучше, чем к русским и полякам.

Вряд ли состоится присоединение в этом году Молдавии. Румыния входит в пресловутую Конфедерацию, а одним из важнейших пунктов конфедеративного договора является автоматическое вступление в войну всех членов «Междуморья» в случае вторжения иностранных (читай — советских) войск в одну из них. Вместо этого идёт укрепление оборонительных сооружений на всём протяжении советско-румынской границы, проходящей по Днестру.

А ещё — ведутся активные переговоры с иранским шахом по поводу заключения договора о взаимопомощи. Насколько мне известно (а известно далеко не всё), в качестве «заманухи» обсуждается передача персам советской военной техники по сниженным ценам, бесплатное обучение иранских военных её эксплуатации, подготовка офицеров в советских военных училищах, а также передача кое-каких культурных ценностей, вроде образцов сасанидского серебра, практически не сохранившегося в Иране. Ну, и используются мифы, которые на рубеже 1980−90-х распространяли некоторые историки для спасения недавно раскопанного городища якобы пра-ариев на юге Челябинской области. Это — на случай присоединения Турции к коалиции государств, собирающихся напасть на Советский Союз.

Как показали события в Закавказье (а конкретно — попытки англичан и французов подготовиться к бомбардировке ряда городов с нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленностью), данное направление тоже может стать одним из наиболее опасных. Потеряв в ходе попыток произвести авиаразведку четыре самолёта, в Париже и Лондоне несколько поумерили пыл и перешли к заброске агентов, которые должны выявить систему ПВО с земли. Но это дело небыстрое, советские пограничники работают неплохо, а переданная НКВД аппаратура радиоперехвата позволила вскрыть немало «консервов» в Азербайджане и Грузии. Кроме того, именно Закавказье насыщается новейшими (для этого времени) зенитками, калибром 85 мм, способными доставать по высоте британские и французские бомбардировщики. В дополнение к модернизированным радиолокаторам РУС-3, строящимся с учётом рекомендаций наших учёных.

Кстати, порадовал Николай Николаевич Поликарпов, установивший запущенный в серию авиамотор АШ-82 на истребитель И-180, который теперь без проблем «дотягивается» до высоты десять километров. Именно туда, на Кавказ, идут первые серийные машины, освоение которых лётчиками, имеющим опыт полётов на И-16, как говорят, происходит в течение нескольких лётных часов.

Туда же, в Закавказье, идут постепенно заменяемые «экранированными» в Западном и Киевском особых военных округах танки БТ и Т-26 и Т-28. Возможностей этих устаревших машин должно хватить не только на отражение турецкой агрессии, но и, при необходимости, на противодействие англичанам, если те вторгнутся в Иран через Ирак.

И это всё — ради того, чтобы защитить кавказскую нефть, пока ещё остающуюся главным источником «чёрного золота». Несмотря на уже давшие первое сырьё скважины в Поволжье, пробуренные по подсказанным нами координатам. К лету 1941 года, на которое, похоже, и придётся начало Большой войны (ну не готовы поляки к нападению в этом году после потерь, понесённых в Германии), как минимум, 30–35% топлива СССР будет «гнаться» именно из поволжской нефти.

Деньги на это взяты из тех средств, что планировалось потратить на реализацию программы строительства Большого Флота. Вместо постройки «с нуля» линкоров и крейсеров срочно усиливается ПВО уже существующих боевых кораблей и произведена закладка несколько десятков миноносцев, подводных лодок, торпедных, артиллерийских и десантных катеров. Опять же, с учётом опыта будущего.

В общем, стараемся помочь родной стране подготовиться к грядущей войне, как только можем…

Nota bene

Больше новинок на https://booksnew.ru/

Или на нашем телеграмм канале https://t.me/martin_2015

Content

Помнят польские паны. Прелюдия

Фрагмент 1

Фрагмент 2

Фрагмент 3

Фрагмент 4

Фрагмент 5

Фрагмент 6

Фрагмент 7

Фрагмент 8

Фрагмент 9

Фрагмент 10

Фрагмент 11

Фрагмент 12

Фрагмент 13

Фрагмент 14

Фрагмент 15

Фрагмент 16

Фрагмент 17

Фрагмент 18

Фрагмент 19

Фрагмент 20

Фрагмент 21

Фрагмент 22

Фрагмент 23

Фрагмент 24

Фрагмент 25

Фрагмент 26

Фрагмент 27

Фрагмент 28

Nota bene