Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Год 1914-й. Время прозрения

(В закоулках Мироздания – 14)

Часть 53

18 (5) августа 1914 года, около четырех часов пополудни. Восточная Пруссия, воздушное пространство южнее Бишофсбурга, рубка имперского штурмоносца «Богатырь».

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Кровавое рубилово за Бишофсбург продолжалось уже несколько часов. Точнее, не так. Сам этот германский городишко не имел для нас ровным счетом никакого значения. Не представлял он собой ни значительного населенного пункта, имеющего политическое значение, ни важного узла коммуникаций, за который необходимо драться, несмотря на любые потери. Целью этого сражения – разгром и физическое уничтожение противостоящей нам германской группировки, а особенно ликвидация командующего семнадцатым армейским корпусом генерала от кавалерии Августа фон Макензена. Следом за семнадцатым армейским на юг сдвигается первый ре зервный корпус германской армии, а поступающие проблемы лучше решать по одной, в рабочем порядке, а не все скопом.

В самой завязке сражения, часов в десять утра, артдивизион танкового полка, выдвинутый в боевые порядки русской пехоты, на пределе дальности нанес концентрированный удар облегченными термобарическими триали-нитовыми снарядами по району предположительного расположения штаба семнадцатого корпуса в центре Бишофсбурга. Там только проснулись, плотно позавтракали и начали строить планы на день, не ожидая от русских варваров ни сражения, ни даже банального сопротивления арьергардов, поэтому лавина снарядов ужасной разрушительной силы стала для штабных офицеров и самого герра Маккензена полной неожиданностью. Впрочем, долго пугаться им не пришлось: перекрывающие друг друга разрывы (общий расход пятьдесят снарядов) превратили в пылающие руины ратушу и изрядную часть ее окрестностей. Обугленные, зачастую разорванные на несколько частей трупы будут вытаскивать из-под развалин еще несколько дней.

К вражескому командному составу я никаких сентиментальных чувств не испытывал. Примерно за час до нанесения артудара моя энергооблочка обнаружила место, где германцы содержали русских пленных, захваченных на первом этапе сражения, после чего батальон капитана Коломийцева произвел их силовую экстракцию через портал. По рассказам выживших, раненые, которые не могли передвигаться самостоятельно, были застрелены германскими солдатами по приказу офицеров. И вот тут на меня дохнуло такой благородной яростью, что я решил, что херр Маккензен и его штабные офицеры не нужны мне теперь даже пленными. Будущие активные сторонники прусского милитаризма и гитлеровского нацизма, они после поражения в первой мировой войне воссоздадут из руин германскую армию и отправят ее в завоевательные походы на Запад и Восток. Будущих Гудерианов, фон Манштейнов, фон Клейстов, фон Рунштедтов и фон Леебов лучше давить, пока они обер-лейтенанты, капитаны и майоры – а потому их выживание не было предусмотрено планом операции, и гибель нескольких десятков штабных офицеров и генералов не вызвала у меня ничего, кроме чувства мрачного удовлетворения. Туда им и дорога, в аду уже заждались свежей порции прусского юнкерского мяса. И вообще, в ближайшие два-три дня моя армия не будет брать немцев в плен – ни генерала, ни рядового зольдата.

Убедившись, что германская курица обезглавлена, я оттянул особый артдивизион во второй эшелон для контрбатарейной борьбы и принялся изучать диспозицию. Прямо напротив нас в районе деревни Хаасенберг расположилась 3-я резервная дивизия генерала фон дер Гольца, которому поставлена задача преследовать деморализованных отступающих русских, чтобы не дать им оправить и вернуться на поле боя. 35-я и 36-я пехотные дивизии семнадцатого армейского корпуса встали на ночевку в окрестностях дороги Бишофсбург – Алленштейн. Намерения покойного командующего семнадцатым корпусом и его штабистов читались будто по открытой книге: пока фон дер Гольц будет преследовать остатки деморализованного русского армейского корпуса, 35-я и 36-я дивизия совершат форсированный марш в западном направлении и к исходу дня выбьют из Алленштейна русские кавалерийские авангарды, ибо основные силы второй армии развернуты фронтом на запад в ожидании подхода германских резервов, перебрасываемых из-под Парижа.

Но этим планам не суждено было сбыться. Первый удар по третьей резервной дивизии нанесли мои бородинские ветераны под командованием генерала Воронцова. Все началось с того, что в районе деревни Гейслин-ген марширующие германские зольдатены нарвались на полукруговую засаду бойцов в форме цвета хаки. Грохнули первые выстрелы из батальонных пушек, низко над землей рванули ватные клубки шрапнельных разрывов, просекающие в походных колоннах кровавые борозды, татакнули из положения лежа многочисленные Мадсены, редко, но метко защелкали «избыточно точные» Арисаки егерей суворовской выучки, не привыкших тратить зря ни одного выстрела. При этом свою кавалерию и приданную ей танковую роту я направил в обход за лесным массивом по левому флангу с целью выйти с тыла к деревне Хаасенберг и уничтожить командование третьей резервной дивизии – лишнее оно на этом празднике жизни.

Чтобы навязать сражение намылившемуся на запад семнадцатому корпусу, мне нужно было дождаться под тягивания обратно убежавшей на юг 16-й пехотной дивизии генерала Асмуса, а также 4-й кавалерийской дивизии, начальника которой, генерал-лейтенанта Толпыго, по моей наводке Горбатовский сменил на бывшего коман дира второй бригады генерал-майора Мартынова. Господин Толпыго – человек больной, требующий длительного лечения в тыловых условиях, а потому в боевой обстановке вялый, и для активных действий малопригодный. Впрочем, из исторических штудий мне были известны командиры, которые, страдая, к примеру, язвой желудка, продолжали весьма активно командовать своими дивизиями, корпусами и армиями. А это значило, что в господине Тополыго, как и в генерале Гвидо Рихтере, нет того внутреннего стержня, что превращает обыкновенного человека в защитника родины.

А вот в генерале Нечволодове, генерале Мартынове, генерале Асмусе, полковнике Арапове (возглавившем сводную пехотную бригаду корпусного резерва), такой стержень имелся. К сожалению, большинство из этих людей после Великого Раскола пошли к белым, а не к красным. При этом не стоит забывать ни о нереалистичных марксистских идеологемах, начертанных на большевистских знаменах, ни о таких кровожадных политических деятелях, как Свердлов и Троцкий (вкупе с многочисленным сонмом их подражателей). Моя задача – как раз в том, чтобы все необходимые социальные преобразования были осуществлены сверху, разделение на бар и мужиков отошло бы в прошлое само собой, и брат никогда бы не пошел на брата, а сын на отца. Ибо, когда случается такое, то радуются только англосаксы.

Кстати, генералы бородинского закала – они, конечно, люди своей эпохи, помещики-крепостники, – но, попав внутрь Единства, изменились даже они. Так же, как я воспринимаю их частью себя, они стали воспринимать своих солдат. Офицер по праву своего рождения прикреплен государством к пистолю и шпаге. Дворянская вольность, введенная императором-недоделком Петром Третьим, воспринимается этими людьми как юридическая фикция. Можешь не служить, а служить должен, потому что иначе стыдно-с. Все равно, что недоимператор в пьяном угаре издал бы указ, что дворяне имеют право ходить голыми аки звери-обезьяны, ибо по своему благородству не знают, что такое стыд. Может, кто-то голым ходить и будет (ибо стыда не ведает по определению), но вот герои Бородина на такое будут не согласны. Солдаты, с момента рекрутского набора прикрепленные не к сохе, а к ружью, воспринимаются ими не как бессловесные нижние чины, а как младшие члены воинского сословия.

И вообще, если видишь в ком-то продолжение себя, то уже не будешь тиранить его и подвергать издевательствам. На такое способны только люди с сильными психическими отклонениями, несовместимыми с принятием Призыва. Формула «я – это ты, а ты – это я», действует не только по вертикали, между Патроном и Верными, но и между Верными, по горизонтали. И солдаты, почувствовав изменившееся к себе отношение, ответили своим командирам если не пылкой любовью, то неколебимой преданностью. А это уже совсем не тот уровень сплочения и управляемости частей и соединений, что был у них прежде. Я знаю, что на первых порах доступ к такому уровню мощи даже кружил некоторые особо неустойчивые головы, и хорошо, что это случилось во время полигонной подготовки. А то дров было бы наломано немерено. Батальон Верных, сгоряча брошенный на пулеметы, умрет, но не отступит, но тому офицеру, который так сделает, будет потом невыносимо больно, ибо каждую солдатскую смерть он ощутит как собственную. Поэтому там, где прежде герои-бородинцы пошли бы на врага шеренгами в рост, не кланяясь картечным и ружейным пулям, теперь применяется тактика засад, рассыпного строя и коротких перебежек. Здесь, на Первой Мировой Войне, солдаты и офицеры армии Багратиона проходят практические занятия и сдают последние зачеты по тактике боев в двадцатом веке. На уровне сорок первого года учиться им будет уже поздно.

Я наблюдал за завязавшимся боем с воздушного командного пункта в рубке штурмоносца. Великолепный обзор, отличная связь, можно даже сказать, комфорт, и в то же время ни малейшей опасности в воздухе. Местные аэропланы на «Богатырь» могут только погадить, как, собственно, и какие-нибудь мессершмитты четверть века спустя. С высоты было видно, как серая колбаса марширующих германских батальонов втянулась в приемную горловину патентованной мясорубки, и та принялась плеваться во все стороны кровавым фаршем. И, наконец, как аккомпанемент разгорающемуся бою, по германским артиллерийским батареям, развертывающимся для поддержки своей избиваемой пехоты, с закрытых позиций ударили мои пятнадцатисантиметровые гаубицы.

Наивные как дети (ибо другому их еще никто не учил), немецкие артиллеристы, как в девятнадцатом веке, даже под шквальным огнем крупнокалиберных гаубиц стремились выйти на рубежи прямой наводки, чтобы с дистанции в пару километров частым градом шрапнелей причесать зловредную засаду, доставившую столько неприятностей кригскамрадам.

Впрочем, те германские полевые орудия, что все же смогли прорваться через частокол фугасных разрывов на назначенные им позиции, тут же попадали под огонь батальонных пехотных пушек, поддерживающих действия моей пехоты. Батальонные командиры моментально обнаруживали возникающую опасность и тут же нацеливали подчиненных им артиллеристов на ее устранение. А те и рады стараться. Даже трехфунтовая полевая пушка времен наполеоновских войн была в два раза тяжелее изделия полковника Арисаки, имела втрое меньшие дальнобойность и скорострельность при вдвое более легком снаряде. Единственным недостатком компактной японской поделки оставалось отсутствие противооткатных систем, из-за чего при каждом выстреле пушка отлетала назад на несколько метров. Но этот недостаток не смущал артиллеристов из начала девятнадцатого века, ибо иного поведения орудия при выстреле они и не знали.

Избегая шквального артиллерийского огня, превратившего поля перед злосчастным Гейслингеном в зону смерти, германская пехота стала веером разворачиваться в боевые порядки по обе стороны от дороги, стремясь навязать сражение в лесных массивах, ведь засада на самом деле не может быть особо многочисленной, не так ли, камрады? Ну что же, их ждет небольшой, но весьма неприятный сюрприз, ибо сражениям на пересеченной местности и в условиях лесных массивов мои бородинские гвардейцы обучены ничуть не хуже, чем правильному ружейному бою на открытой местности. Но самое страшное дело – сойтись с русскими чудо-богатыря-ми в штыки, ибо этому делу их на совесть учили еще в родной армии, где пуля была дурой, а штык – молодцом.

И в то же время с высоты были видны гонцы-мотоциклетчики, которых фон дер Гольц засылает к генералу фон Маккензену: мол, веду тяжелый бой с соединением неизвестной государственной принадлежности, несу тяжелые потери и прошу помощи. Моих гвардейцев-бородинцев по выучке, вооружению и экипировке с местными русскими солдатами перепутать было невозможно. Форма только одного цвета, и язык солдат русский, а все остальное радикально отличается. А генерала Маккензена уже и нет, весь кончился. Имеются только командир 35-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Отто Хенниг и командир 36-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Констанц фон Хеннечиус, а при них – ни одного старшего начальника, способного принять осмысленное решение. Телеграф из Бишофсбурга отбивает панические сообщения, но только и в штабе восьмой армии никто не может принять на себя ответственность. Генерала фон Приттвица с должности командарма уже турнули, а Гинденбург на его место еще не прибыл. И вот, наконец, сначала 36-я, а потом и 35-я дивизии прямо с марша разворачиваются на сто восемьдесят градусов и спешат в горнило разгорающегося сражения. Правильным путем идете, камрады, тут вас и похоронят…

19 (6) августа 1914 года, около двух часов пополудни. Санкт-Петербург, Аничков дворец, покои Вдовствующей Императрицы.

Император Николай буквально ворвался в покои вдовствующей императрицы.

– Ники! – воскликнула хозяйка Аничкова дворца. – На кого ты похож? Я тебя совсем не узнаю!

– Маман, – заявил в ответ ее сын, – нам нужно поговорить без свидетелей. Дело более чем серьезное.

– Серьезное?! – переспросила та. – Так что же такое стряслось, что ты примчался ко мне сам не свой, будто за тобой гонится тень твоего злодейски убиенного прапрадеда императора Павла Петровича?

– Все гораздо хуже, – ответил император, отирая со лба хладный пот. – За мной гонится тот, кто называет себя Господним Посланцем и Бичом Божьим. Этот человек, или не совсем человек, незадолго до войны впервые объявился в Сербии, произведя невероятный фурор. Стана и Милица прожужжали любезной Аликс все уши, рассказывая о похождениях Артанского князя Серегина, славного тем, что он может приходить ниоткуда и уходить в никуда. А еще у него, как у настоящего сказочного героя имеется заколдованный город в волшебном Тридесятом царстве, фонтан Живой воды и меч-кладенец, яростно сияющий светом Первого Дня Творения. Ночью этот меч освещает все на версты окрест, а днем затмевает сияние полуденного солнца.

– Сказочный герой? – отмахнулась вдовствующая императрица. – Это несерьезно. Скорее всего, это просто ловкий мошенник, очаровавший доверчивую белградскую публику. Ведь сербы – они как дети: если показать им палец, то они засмеются, а если сделать козу, заплачут.

– Сказочным героем этот человек только кажется, – прошипел император. – Сказочные герои не бросают в пламя битвы прекрасно экипированные и оснащенные дивизии с артиллерией и боевыми машинами, и не открывают свои госпитали для раненых русских воинов, где те по Божьей Воле и силой Живой Воды в кратчайшие сроки излечиваются от самых тяжелых ран. Победоносные для русского оружия битвы под Танненбергом и Би шофсбургом прошли при непосредственном участии артанских войск, которые господствовали на поле боя за счет своей непревзойденной выучки и подавляющей мощи артиллерийского огня. Есть сведения, что в артанских дивизиях служат солдаты и офицеры, в своих родных мирах принимавшие участие в Бородинской битве и обороне Севастополя во время Крымской войны. Господин Серегин вооружил их трофеями своего японского похода, преподал тактику сражений двадцатого века, а выучка нескольких десятков лет непрерывных войн, воинская дисциплина и чувство долга у них имеются свои.

– Это как – японского похода? – переспросила хозяйка Аничкова дворца. – Ники, я ничего не понимаю…

– Эта информация пришла из Белграда, – нехотя сказал Николай. – Человек, который сообщил эти сведения нашему военному агенту1, был ранен во время австрийской бомбардировки сербской столицы, и по повелению артанского князя вместе с другими пострадавшими его переместили в госпиталь, расположенный в так называемом Тридесятом царстве. Там пахнет миррой и ладаном, как в храме, там из земли бьет фонтан живой воды, там старики вновь становятся молодыми, там в заколдованном городе на перекрестке миров можно встретить самых разных исторических деятелей: византийских полководцев Велизария и Нарзеса, древнерусского князя Алек сандра Ярославича и его отца Ярослава Всеволодовича, отставного царя-вьюноша Федора Годунова, французского короля Генриха Четвертого и императора Наполеона Бонапарта, туда на огонек заглядывает магически излеченный от оспы император Петр Второй, внутри которого сидит дух его великого деда Петра Первого, там частенько бывают соратники нашего великого деда – граф Орлов и Великая княгиня Мария Павловна…

Император Николай перевел дух, дрожащей рукой налил себе стакан воды из графина, стуча зубами выпил, после чего, немного успокоившись, продолжил:

– По словам того человека, господин Серегин является ни много ни мало кондотьером Господа, профессиональным исправителем различных вариантов истории. По заданию Свыше путем политических манипуляций или грубой военной силы Артанский князь направляет судьбы различных миров к лучшему исходу, отражает нашествия на русскую землю и улаживает смуты. Для добрых он Защитник Земли Русской, для злых – Бич Божий, Справедливый и Беспощадный Судия. Выиграв одну кампанию, он использует ее плоды для подготовки выполнения следующего задания. Предыдущим его делом было изменение итогов русско-японской войны. Оказав русской армии помощь в одолении генерала Ноги и маршала Оямы, Артанский князь выговорил себе все материальные трофеи этой операции – от винтовок и патронов до артиллерийских орудий, которыми, между прочим, желтомордых макак в обилии снабжали все страны Европы. А еще, маман, в том мире господин Серегин исполнил твою старую мечту, обменяв на троне Мишкина и меня. В Петербурге тысяча девятьсот пятого года сейчас правит император Михаил Второй, а твой старший сын пребывает в Тридесятом царстве на правах почетного гостя с открытым листом. Вот такое пугающее откровение для Нас, возможность встретить самого себя и узнать, чем именно Мы прогневали Всемогущего Господа и его верного слугу.

– Так ты, Ники, боишься, что и сюда этот человек пришел затем, чтобы еще раз свергнуть тебя с трона как царя-неудачника? – спросила вдовствующая императрица.

– Ты же знаешь, маман, – ответил Николай, прикусив губу, – что я не особо держусь за свое место. Меня смущает только то, что в известной Нам истории ни один отставной монарх, подписав отречение, потом не мог прожить и нескольких дней, а вместе с ним зачастую погибала и вся семья. Наш Друг (Распутин) прежде чем исчезнуть, сказал, что господин Серегин не душегуб, а также что он умеет снять корону с головы, не отрывая ее от тела. Не знаю, как уж там было в другом мире, но в одном я уверен твердо: если бы к другому императору Николаю была применена хоть малейшая доля угрозы насилием, то Мишкин в любом случае отказался бы садиться на трон. Это только я такой рохля, а в твоем младшем сыне упрямства хватит и на тебя, и на Папа вместе взятых. Сейчас меня волнует только то, что Мишкин более не способен принять корону не только в силу своего морганатического брака, но по причине изменившихся душевных кондиций. Но если не он, то кто же, ибо Алексей не годен к роли моего преемника, потому что еще мал, и к тому же может умереть в любой момент от этой ужасной болезни.

– Не знаю, что тебе и ответить, Ники… – с сомнением произнесла государыня Мария Федоровна, – могу лишь предположить, что описанный тобой круг общения господина Серегина говорит об этом человеке не как о нигилисте и разрушителе, а как об ответственном монархе и политике. Уж прости меня, сын, но ты далеко не самый лучший самодержец Всероссийский из всех возможных вариантов, и Господь вполне может быть недоволен итогами твоего многотрудного правления. Разве ты не чувствуешь, как под блистающей позолотой все вокруг постепенно превращается в труху и жидкую грязь, разве у тебя не возникает жепание бежать прочь, пока дом, в котором ты живешь, не развалился от ветхости, придавив тебя и твоих близких своими обломками? Прежде чем пугаться предполагаемых намерений господина Серегина, узнай сначала, что этот человек хочет на самом деле. Есть у меня предположение, что если бы он задумал в отношении тебя дурное, то мы бы сейчас с тобой уже не разговаривали. Если он с легкостью истребляет целые армии, то что ему отдельный человек, пусть даже и император: чик – и больше нет его…

– Но господин Серегин, – вздохнул Николай, – в своей стране зашел дальше самых радикальных социалистов, объявив о полном равенстве себя и простонародья…

– Главные слова тут – «в своей стране», – отрезала вдова императора Александра Третьего. – Любой самовластный монарх в своих владениях волен делать все так, как ему угодно. К тому же это самое «полное равенство» может оказаться либо ничего не значащей юридической фикцией, либо чем-то таким, что просто не входит в круг наших понятий. Даже демократичнейшие французы, написав на своих знаменах «свобода, равенство, братство», отнюдь не сделали своих сограждан ни свободными от необходимости добывать себе кусок хлеба, ни равными перед обстоятельствами судьбы, а уж о братстве между французами не стоит и говорить. Господин Золя – вот уж кто истинный карбонарий – описал тамошние обстоятельства выпукло и в красках. Мой тебе совет, сын: если у тебя есть такая возможность, то дай господину Серегину знать о том, что ты хочешь вступить с ним в переговоры и обсудить планы по дальнейшему ведению войны.

– Такая возможность у Нас есть, – кивнул император. – Нам хорошо известно, что главным протеже господина Серегина в русской армии является участник обороны Порт-Артура генерал Горбатовский, коего мы недавно за громкую победу под Танненбергом повысили с должности начальника девятнадцатого армейского корпуса до командующего всей второй армией. Если мы пошлем ему телеграмму для Артанского князя, то адресат получит ее почти так же быстро, как если бы сам находился на прямом проводе.

– Хорошо, сын, – кивнула хозяйка Аничкова дворца, – отправляй свою телеграмму, но только учти, что твоя мать тоже хотела бы присутствовать при вашем разговоре. Возможно, Ники, мне удастся заметить то, что ты упустишь по своей обычной невнимательности и легковесности.

– Я помню, что мой покойный дед, датский король Христиан, – вздохнул император Николай, – называл твою сестру, британскую королеву Александру «моя красивая дочь», а тебя «моя умная дочь». Если бы таковое было возможно, то я бы уступил высшую власть в России именно тебе, удалившись при этом в частную жизнь, или оставив за собой только банальное сидение на троне… Но, к сожалению, восемнадцатый, «бабий», век давно в прошлом, а в наше просвещенное время, несмотря на всю его эмансипированность, ни один чиновник или генерал не будет подчиняться женщине-императрице. У тебя, конечно, имеются преданные сторонники, но, как Нам кажется, их совершенно недостаточно для того, чтобы, взнуздав Россию, поднять ее на дыбы и повести вперед. В противном случае при такой замене нас будет ждать гибель куда более быстрая, чем, если бы события развивались естественным путем.

– Мой дорогой сын, – хмыкнула вдовствующая императрица, – советую тебе не торопить события и не забивать заранее свою голову всяческой ерундой. При ближайшем рассмотрении все еще может оказаться совсем не тем, чем кажется тебе сейчас. Дождись разговора с Артанским князем, и только потом строй планы на дальнейшую жизнь. А в том, что она у тебя будет, я ничуть не сомневаюсь.

19 (6) августа 1914 года, около двух часов пополудни. Российская империя, Царское село, Александровский парк.

Великая княжна Ольга Николаевна Романова (неполных 19 лет)

Если в послеобеденное время Ольга Николаевна, старшая из цесаревен Романовых, начинала испытывать томления души, то она брала с собой «Евгения Онегина» или, как в данном случае, «Бородино» Лермонтова и удалялась в дебри Александровского, чтобы в уединении предаться своему любимому занятию – чтению. А томиться душе было с чего. С началом войны все пошло кувырком. Пока в петербуржских ресторанах под звон бокалов отмечали будущую победу и делили шкуру неубитого медведя, на границах под грохот залпов бурным потоком лилась русская кровь. А еще имела место братская Сербия, ставшая вдруг яблоком раздора, и ее маленький, но гордый народ, готовый умереть, но не покориться врагу.

О сербских делах много и часто рассказывали закадычные подружки Мама – черногорские принцессы Милица и Стана. И были эти рассказы странными, будто главы из страшной сказки, длинной, как «Тысяча и одна ночь». Ярко и рельефно в этих рассказах был прорисован образ некоего Артанского князя Серегина: самодержца, полководца и чудотворца, приходящего на помощь слабым и обиженным. Ольга и сама была склонна жалеть всяких несчастных, но господин Серегин в этом деле занимал активную позицию, сторицей возвращая обидчикам долги той же монетой. А еще он оказался не чужд обыкновенного милосердия, широко распахнув двери своих госпиталей в сказочном Тридесятом царстве для всех раненных в боях или просто больных сербов.

Но это были цветочки, далекие и не имеющие особого отношения к огромной стране, собирающейся на битву за свое будущее. Если братушек уже кто-то взялся защищать, то это же к лучшему, меньше забот для русской армии. Калишская резня, а также реакция на нее Артанского князя, задели российское общество гораздо сильнее. Несмотря на все предосторожности германских властей, история об отрезанной голове майора Пройскера, брошенной на стол кайзеру Вильгельму, все же просочилась в газеты – сначала нейтральных стран (Дании и Швеции), а потом и России. Также в те же газеты утекли сведения о сопровождавшем тот страшный подарок гневном письме, составленном на великолепной чеканной латыни. Текст той эпистолы буквально сочился ядом презрения урожденного римского аристократа к дикому германскому варвару, не умеющему соблюдать нормы поведения, общепринятые для цивилизованных людей.

«Примерно шестой век от Рождества Христова, – авторитетно заявили ученые мужи в университетах Берлина, Копенгагена, Стокгольма и Санкт-Петербурга. – Писал крайне образованный человек, весьма умелая подделка под стиль Прокопия Кесарийского или одного из его учеников». И глазами по сторонам зырк-зырк – в поисках коллег, способных составить столь качественную компиляцию. Ну еще бы… Ведь именно Прокопий Кесарийский это письмо по просьбе Артанского князя и составлял.

Впрочем, почтеннейшая публика (и Великая княжна Ольга Николаевна в том числе) не ведала, что проникновение этой истории в прессу началось с толстого анонимного письма без обратного адреса, поступившего в редакцию старейшей датской газеты консервативного направления «Berlingskes Politiske og Avertissements Tidende» (Политический и рекламный журнал Берлинга). А датчан хлебом не корми, дай воткнуть шпильку в бок соседей с юга. Правда, для Дании та история могла закончиться плохо, но Вильгельм сдержался, потому что всего через несколько дней скандал с Калишской резней затмило слово-клеймо «Танненберг». Двадцатый армейский корпус германской армии был вдребезги разбит на том же поле, где пятьсот лет назад потерпели поражение войска тевтонского ордена. И снова газеты, которые сто лет спустя назвали бы турбопатриотическими, на голубом глазу сообщили, что основную роль в одержании этой громкой победы сыграла артанская пехотная дивизия генерал-лейтенанта Дмитрия Неверовского, а также что раненые в битве русские воины были направлены для излечения в госпитали Великой Артании. Совсем недавно, в столетие Бородинской битвы, прах этого героя торжественно перезахоронили в Багратионовых флешах, которые когда-то яростно защищала его дивизия, – и вот он же со своими чудо-богатырями под командой Артанского князя живой-здоровый возвращается в этот мир бить возгордившихся германских варваров.

Образ Артанского князя, сложившийся в голове Великой княжны Ольги Николаевны на основе этих сумбурных и далеко не полных сведений, был ярким, но несколько противоречивым. Император Николай знал об этом человеке не в пример больше, но понимал меньше. С точки зрения девушки с большим сердцем, лечение раненых и страждущих является наивысшей добродетелью государя. С поля боя под Танненбергом господин Серегин забрал к себе даже раненых германцев, пообещав, впрочем, вернуть большую их часть русским властям сразу после излечения (ибо во всех мирах известно, что Артанский князь полона не имает). Задумавшись о том, кем бы мог быть этот человек, с непринужденностью ворвавшегося в овчарню тигра поставивший на уши всю Европу, Ольга Николаевна отложила в сторону книжку и задумалась. Нет, это не была девическая влюбленность в романтического героя, ведь господин Серегин представлялся ей бородатым мужчиной, скорее пожилым, чем средних лет. А кроме того, он мог быть женат, а влюбляться в такого – и вовсе моветон, и не только для царской дочери. Просто Ольге Николаевне было интересно, кто этот человек, из каких слоев общества он происходит, и как так получилось, что он обрел мощь, достаточную для потрясения самих основ Мироздания. О том что это самое Мироздание – гораздо более массивная штука, чем ей кажется, вертеть которую под силу только самому Творцу, Великая княжна тоже не подозревала.

От размышлений ее оторвал звонкий детский голосок.

– Привет! – сказало воздушное создание в белом платьице, как две капли воды напоминающее саму Ольгу Николаевну примерно в десятилетнем возрасте.

– Привет, – ошарашенно ответила цесаревна и, не удержавшись, спросила: – Ты кто?

– Я – это ты, только из тысяча девятьсот пятого года, – ответила знакомая-незнакомая девочка. – Разве ты этого не видишь? Ну почти ты, потому что я уже начала меняться, ибо нельзя надолго попасть в заколдованный город Тридесятого царства, и при этом остаться прежней.

– Тридесятого царства? – машинально переспросила Ольга-старшая. – Того самого, где господином Артан-ский князь Серегин, а не того, что из русских сказок?

– В каждой сказке есть доля сказки, – назидательным тоном ответила Ольга-младшая. – Надо только разли чать, какая это сказка: добрая, злая или страшная. Но Тридесятое царство – это не сказка, а добрая быль. Там люди не лгут, не предают, не бьют в спину, не обижают маленьких и делают добро даже вчерашним врагам, если они осознали глубину своего падения и пожелали исправиться. Там посреди города бьет фонтан Живой Воды, там в Башне Силы обитает Артанский князь Серегин, воин Господа, Защитник Земли Русской и Бич Божий, не одобряющий ничего плохого. А когда Сергей Сергеевич чего-то не одобрят, то в силу его полномочий от этого неодобрения запросто можно помереть. А еще там, в Башне Мудрости, живет Его сестра контина Анна Сергеевна, Богиня Разума, которая сама материнская нежность и доброта. Ей самим Творцом позволено прощать всех малых, сирых и убогих, согрешивших невольно или не грешивших вовсе, но родившихся во Тьме. А еще Анна Сергеевна помогает выйти к Свету всем тем, кто заплутал внутри себя, она лечит душевные недуги и помогает людям набраться сил перед роковыми испытаниями. А еще она очень хорошо понимает детей, и счастливы будут те, кого ей доведется воспитывать.

– Я тебе не верю! – упрямо произнесла Ольга-старшая. – Твои слова звучат слишком хорошо, чтобы быть правдой. А сама ты – злое наваждение, порождение злого колдуна, который решил свергнуть моего Папа, чтобы самому усесться на трон!

– Господи! – вздохнула Ольга-младшая под отдаленное ворчание грома с ясного неба. – Как у нас тут все ужасно запущено! Что я слышу от самой себя – «злое наваждение»? Никогда не думала, что могу вырасти такой ужасной дурой! А ведь говорили, что я самая умная в нашей семье. Ой горе мне, горе… пойду выпью йаду и убьюсь об стену, как говорит моя новая подруга Матильда…

– Ну хорошо, – согласилась Ольга-старшая, – ты не наваждение, ты – это я сама, но только из тысяча девятьсот пятого года. И хоть мне трудно принять такую идею, но готова допустить ее правдивость, потому что она не противоречит наблюдаемым фактам. От Артанского князя с его внезапными появлениями-исчезновениями можно ждать чего угодно. Но скажи, как там у вас обстоят дела в тысяча девятьсот пятом году?

– Там весело, – улыбнулась Ольга-младшая. – От того, что было прежде, Сергей Сергеевич не оставил и камня на камне – в хорошем, разумеется, смысле. Порт-Артур был спасен его войском, макаки, то есть японцы – разбиты вдребезги. При этом наш Папа подал в отставку, а правит в Зимнем дворце теперь наш дядя Мишель, и ему помогают все здоровые силы общества. Предотвращены Бакинская резня, а также расстрел народной демонстрации в Петербурге, которые сильно изгадили реноме нашей семьи, и теперь будущее Нашей Российской империи светло и прекрасно. А нам Сергей Сергеевич и Анна Сергеевна завещали учиться, учиться и еще раз учиться, ибо, если не улучшать своего образования, можно вырасти дубиной стоеросовой, которой станут бить в лоб, а она будет только спрашивать, где это звонят.

– Мда… звучит как сказка… – сказала Ольга-старшая, – и хоть я совсем не против побед, но все равно идея с заменой монарха кажется мне несколько сомнительной. Да, наш Папа не самый лучший император, но любой другой может оказаться еще хуже. Да и вы сами утратили статус наследной принцессы и непонятно чему радуетесь.

– И ничего, что мы больше не принцессы! – топнула ногой Ольга-младшая. – Зато мы сможем выучиться на кого захотим, а потом выйти замуж по любви, а не так, как наша добрая тетушка Ольга, которую бабушка и Папа выдали замуж за гнусного мужеложца! Официально тебе скажу, твое императорское высочество Ольга Николаевна: ты, как и все остальные, живешь внутри злой сказки, в которой четырех принцесс и их маленького братца плохие люди возжелали казнить злой смертью. А поверх вашей могилы они хотят навалить трупы еще двадцати миллионов русских людей, ибо такое ими уже задумано2. И эту злую сказку сделать былью гораздо проще, чем что-то хорошее, потому что ломать – не строить. Если посчитать на пальцах, то до ужасного конца вам осталось не больше четырех лет. А потом всё – Папа отречется в любом случае, ибо править будет более не в состоянии. И кричи не кричи, на помощь больше уже никто не придет, ибо сама Россия воспылает к нашему семейству лютой ненавистью. Сергей Сергеевич пришел в ваш мир как раз для того, чтобы все переделать и отменить плохой конец, который наши Папа и Мама по неразумию приближают изо всех своих сил. Нас Он от той злой участи уже спас, и теперь пришел к вам. Запомни, мое дорогое второе Я: выбор у него между тобой, будущей государыней императрицей Ольгой Николаевной, и построением народной республики трудящихся, ибо наша семья исчерпала сама себя. Республику Сергей Сергеевич учреждать не хочет, ибо, говорит он, это кровавая маета на несколько лет, когда одни уже не могут, а другие еще не способны стоять на своих ногах.

– Я тебе не верю! – упрямо произнесла Ольга-старшая. – Государство наше могуче, армия победоносна, власть моего Папа крепка, а народ нас любит. Не может быть такого, чтобы кто-нибудь задумал нас убить!

– Ну вот, опять за рыбу гроши! – развела руками Ольга-младшая. – Лилия, ну скажи же ты ей! Или вылечи от этой дури неверия в очевидное, ты же умеешь!

Хлоп! – и рядом с Ольгой-младшей объявилась еще одна девочка чуть постарше, в белом платьице; над ее аккуратно уложенными темными волосами парил нимб христианской святой.

– Святая Лилия-целительница, Ваше Императорское Высочество, – сделав книксен, представилась она ошарашенной Великой княжне, – а также по совместительству античная богиня первой подростковой любви. Должна признаться, что это была именно моя затея – помочь вам морально подготовиться к неизбежному исходу, прежде чем Серегин обратится к вашему отцу с официальным предложением. Но, видимо, лучше один раз прочитать, чем сто раз услышать, а потому – держите. Историю пишут победители, так что полюбуйтесь, что напишут о вас те, что придут вам на смену, если вы так и будете сиднем сидеть на одном месте.

С этими словами Лилия-целительница вручила Великой княжне толстую книгу, скромно обернутую в плотную белую бумагу, после чего продолжила:

– И имейте в виду, Ваше Императорское Высочество, что книга библиотечная, так что после прочтения ее нужно вернуть. Страницы при чтении не рвать и слезами в отчаянии не мочить. И помните, что вашим делом уже занимаются, так что все для вас будет лучше, чем описано в этой истории. А сейчас мы пошли. Надо торопиться, ибо сюда идут. Пока-пока, Ваше Императорское пока еще Высочество, до скорой встречи!

Хлоп! – и обе девочки исчезли, будто растворились в воздухе. А через полминуты из-за поворота аллеи показалась запыхавшаяся Татьяна. Увидев, что сестра погружена в раздумья, держа на коленях обернутую в бумагу книгу (что с ней бывало довольно часто), Татьяна пожала плечами, повернулась и удались прочь. Вечером, в их общей девичьей спальне, она выведает у сестры все секреты, а сейчас ей лучше не мешать.

Ольга проводила сестру взглядом, вздохнула и, открыв титульный лист книги, переданной ей при таких странных обстоятельствах, холодея от ужаса, прочла:

«ИСТОРИЯ СССР

УЧЕБНИК ДЛЯ 9 КЛАССА

Авторство: Илья Борисович Берхин, Иван Антонович Федосов

Издательство Просвещение Москва 1982 год

Оглавление:

РОССИЯ В ПЕРИОД ИМПЕРИАЛИЗМА. ПРОЛЕТАРСКИЙ ЭТАП ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ.

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ЦЕНТРА МИРОВОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ДВИЖЕНИЯ В РОССИЮ, ВЕЛИКАЯ ОКТЯБРЬСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ПОБЕДА СОЦИАЛИЗМА В СССР…»

А внизу страницы имел место овальный фиолетовый штамп «Библиотека (неразборчиво) гвардейского танкового полка».

На мгновение Ольге захотелось отбросить от себя эту проклятую книгу, будто извивающуюся в руках ядовитую змею, и закричать благим матом, но она подавила в себе это желание, открыла страницу и принялась читать то, что о деятельности ее дорогого Папа и всего Дома Романовых думали люди, жившие семьдесят лет тому вперед…

19 (6) августа 1914 года, вечер. Российская империя, Царское село, Александровский дворец, общая комната цесаревен Ольги и Татьяны.

Вечером после ужина Татьяна как клещ вцепилась в свою старшую сестру и в итоге все же вытащила из нее признание. Вздохнув, Ольга извлекла на Свет Божий злосчастную книгу и водрузила ее на стол.

– Потертая, – задумчиво произнесла Татьяна, наугад перелистнув несколько страниц.

– По этой книге учили истории гимназистов, а не держали ее на полке, – ответила Ольга, – Массовое издание для массовых людей эпохи всеобщей грамотности. Наш Папа все тянул с этим делом, а эти вот сподобились сразу после своей победы.

– А кто «эти»? – тихо спросила Татьяна.

– Большевики, – так же тихо ответила Ольга. – Сейчас они почти незаметны, но когда придурки, которых собрал вокруг себя Папа, разрушат государство, последователи господина Ульянова развернутся во всю ширину своей и так далеко не узкой души.

– Придурки бывают только при дураке или при дуре, – едко заметила Татьяна. – Наши Папа и Мама при всех своих недостатках такого определения не заслуживают.

– Если верить содержимому этого учебника, – Ольга постучала пальцем по книге, – то заслуживают. Все началось с коронационной давки на Ходынском поле. Потом – введение золотого стандарта, поражение в войне с японцами, смута пятого-седьмого годов, вызванная расстрелом вполне мирной демонстрации в Санкт-Петербурге, реформы господина Столыпина и война с германцами. Через все это наш Папа приближал свержение Самодержавия, ссылку и расстрел всей нашей семьей. И все это он сделал сам, своими руками, исключительно при помощи дурных советников, расшатывавших государство. Сочетание устаревшей государственной машины, все время богатеющей буржуазии (две трети которой иностранный капитал) и нищающего народа представляют собой крайне взрывоопасную смесь, а Папа отмахивается от этой угрозы, как от назойливой докуки.

Ольга открыла книгу, отчеркнув ногтем нужную строку.

– Вот смотри, – сказала она, – перед войной, то есть прямо сейчас, в России производилось промышленных товаров в валовом исчислении в шесть раз меньше, чем в Германии, и в тринадцать раз меньше на душу населения. И так далее. И в то же время значительная часть доходов российской промышленности и сельского хозяйства вывозится за границу – либо как плата за выданные иностранные кредиты, либо как доход иностранных владельцев наших заводов и фабрик. Две трети иностранной собственности в нашей промышленности – это чрезмерно большое, просто опасное количество капитала, превращающее Россию в полуколонию развитых стран Европы, причем всех сразу. А у нас все танцевали и веселились, как пассажиры на Титанике, еще не ведающие, что они обречены. – Ольга вздохнула и подвела итог: – Несмотря на некоторую тенденциозность в подаче материала, трудно спорить против фактов, изложенных в этой книге, особенно если учитывать влияние уже начавшейся войны. Стоит боевым действиям хоть немного затянуться – и германцы начнут давить наших чудо-бо-гатырей своей непревзойденной экономической мощью. Уже сейчас они обнаруживают существенное превосходство в артиллерии, а когда наши пушки расстреляют запасы снарядов, сделанные в мирное время, наступит так называемый «снарядный голод», когда на один русский выстрел германцы смогут отвечать сотней. А в тылу в это время начнутся обычные русские неустройства: жирные коты буржуазии будут жиреть еще больше, народ беднеть, бабы и ребятишки в деревнях опухнут с голоду, потому что их мужиков угнали на фронт, а зерноторговцы в ожидании роста цен решат придерживать товар, провоцируя голод даже там, где его быть не должно. При этом Санкт-Петербург в зимнее время ожидает голод и холод, потому что до войны уголь для отопления привозили по морю из Британии, а потому зимой придется выбирать между едой и теплом, ибо мощности железной дороги и для поставок того, и другого окажется недостаточно. А наш Папа не предпримет ровным счетом ничего, чтобы устранить все эти неустройства. И вот настанет момент, когда пришедший в отчаяние народ взбесится от безысходности и выйдет на улицы с требованием наладить поставки хлеба. Начнется всеобщая забастовка и прочий праздник непослушания. Папа из ставки в Могилеве будет требовать подавить выступления силой и восстановить порядок, но войска гарнизона в народ стрелять откажутся, а чуть позже и вовсе перейдут на сторону восставших. В Петербурге начнут появляться рабочие советы, но главными на этом этапе будут не они. Группа «прогрессивных» деятелей нашей бесполезной говорильни, во главе с господином Родзянко, назовется Временным комитетом Государственной думы и заявит, что берет на себя восстановление государственного порядка и создание нового правительства. И сразу все в России расползется жидкой грязью, армия повсеместно будет выходить из подчинения командования, и через насколько дней, поняв, что он больше не может ничем править, наш дорогой Папа отречется от престола в пользу дяди Мишеля. А тот и вовсе никогда не хотел царствовать, тем более в таких похабных условиях, и потому сразу отречется без всяких условий, на чем низвержение Самодержавия можно будет считать свершившимся фактом. История Российской империи закончится, и придет Смутное время, на которое глаза бы мои не глядели. Путь на Голгофу начинается с первого шага.

– О ужас! – только и сказала Татьяна, прижав ладони к щекам. – Неужели все это доведется пережить и нам с тобой?

Не думаю, что все так плохо, – покачала головой Ольга. – Насколько я понимаю, Артанский князь для того и пришел в этот мир, чтобы хорошенько пнуть по колесу истории, направив его по другой, более счастливой колее. И вообще, прочитав эту книгу, я поняла, чему так радовалось мое другое Я, когда в их мире Папа подал в отставку. Теперь над ними не висит постоянный страх окончательного уничтожения из-за жизни на вулкане: Артанский князь не просто предоставил убежище их семье, но и дал другим нашим воплощениям возможность жить своей жизнью, учиться на кого захочется, влюбляться и выходить замуж по своей воле… что невозможно для представителей правящей фамилии.

Немного помолчав, словно в нерешительности, Ольга добавила:

– Та, другая Ольга сказала, что перед Артанским князем сейчас стоит выбор: либо сохранение в России монархии путем возведения на трон подходящего кандидата из нашей семьи, либо построение народной республики трудящихся. Подходящим кандидатом, способным делать монаршию работу надлежащим образом, этот страшный человек, облеченный доверием Высших Сил, считает меня, а республику трудящихся, как я поняла из этого учебника, он собирается делать при помощи так называемой «партии большевиков». Я слышала, что некоторое время назад, перед самой войной некоторое количество людей, входящих в руководство этой революционной организации, вдруг исчезло из своих мест заключения в тюрьмах и ссылках, а другие были найдены мертвыми. Безжалостной рукой Посланец Господа делит революционное стадо на агнцев и козлищ, истребляя потенциальных разрушителей России всеми доступными ему способами.

– А что эти… большевики? – спросила Татьяна. – Они и в самом деле такие страшные?

– В отличие от всех прочих партий и движений, эти якобинцы нашего века прекрасно знают, чего они хотят и как этого добиться, – с горькой усмешкой ответила Ольга. – Они даже русского Бонапарта умудрились вырастить внутри своих рядов, и при переходе от углубления революции к торжеству термидорианской реакции сумели удержаться у власти. Разговоры о том, что в Российской империи необходимо министерство здравоохранения, велись со времен нашего прадеда императора Александра Николаевича, а большевики его учредили чуть ли не на следующий день после своего прихода к власти. И то же самое – с всеобщей ликвидацией безграмотности, укрупнением сельскохозяйственного производства за счет создания крестьянских артелей, а также ускоренным развитием промышленной индустрии, догоняющей развитые страны Европы. Я бы приветствовала все это, если бы ценой такого замечательного развития не стали крах государства моих предков, гибель нашей семьи и три года тяжелой гражданской войны между новыми якобинцами и жирондистами. Эта новая Смута унесла двадцать миллионов жизней русских людей и сократила производство продовольствия на треть, а промышленной продукции – в семь раз. Заводы большевики отстроили и многократно преумножили, заросшие поля распахали, но вот погибших в Смуте было уже не вернуть – так же, как невозможно наверстать десять лет, потраченные на разрушение и восстановление разрушенного.

Татьяна торопливо пролистала злосчастную книгу, останавливаясь взглядом только на отдельных страницах, и авторитетно заявила:

– В этом учебнике не вся история постимперской России, а лишь ее начало. Повествование заканчивается тридцать седьмым годом, а сама книга издана аж в восемьдесят втором. Пятьдесят лет сплошной терра инкогни-ты, в которую могли уложиться очень важные, но неизвестные нам с тобой события. И вообще я хотела бы знать, как пресловутый Артанский князь может сочетать титул самовластного монарха со склонностью к различным нигилистическим социальным учениям?

– Я тоже хотела бы это знать, – сказала Ольга, – а посему… Лилия, я же знаю, что ты за нами подслушиваешь и подглядываешь. Так покажись же нам на глаза и дай ответ…

Хлоп! – и под восторженный писк Татьяны посреди девичьей спальни «старшей пары» прямо из воздуха появилась девочка-подросток в древнегреческом наряде, с сияющим нимбом христианской святой над головой.

– Извините, ваши императорские высочества, – сделала книксен маленькая богиня, – это у меня нечаянно получилось. Но я обещаю исправиться…

– Ты прощена, – Ольга по-царски сменила гнев на милость. – Ведь, как я понимаю, иначе я не смогла бы тебя позвать в тот момент, когда у меня возникли неразрешимые вопросы?

– Да, чтобы сохранять возможность коммуникации, я должна была удерживать на вас и этой книге часть своего внимания, – подтвердила Лилия, вытаскивая из складок своего хитончика два картонных прямоугольника, вроде игральных карт. – Но в дальнейшем это будет необязательно. Используя эти портреты, вы сможете связаться со мной в любое время и из любого места. Достаточно провести пальцем по поверхности, и я сразу буду знать о том, что вы хотите со мной говорить.

Ольга и Татьяна переглянулись и синхронно кивнули.

– Очень хорошо, – как старшая ответила Ольга, – ближайшее время, скорее всего, будет бурным, так что твои советы нам очень понадобятся. А сейчас мы хотели бы задать тебе тысячу вопросов, но только не знаем, с какого начать.

Лилия окинула великих княжон внимательным взглядом и кивнула каким-то своим мыслям.

– У меня есть неожиданное предложение, потому что лучше один раз увидеть и потрогать, чем сто раз услышать, – сказала она. – Готовы ли вы, Татьяна и Ольга, к внезапному неофициальному визиту инкогнито в Тридесятое царство? Там вы сможете увидеть то, чего не увидите больше нигде, и встретиться с самыми разными людьми, некоторые из которых в вашем мире давно умерли, а другие еще не родились. А к утру вы вернетесь сюда, и никто не заметит вашего отсутствия. Воспринимайте это путешествие как часть лечения от заразивших вас бацилл безвременной насильственной смерти.

– Но как же мы пойдем – в ночных рубашках и домашних тапочках? – удивилась Татьяна. – Это же неприлично.

– Нет ничего проще! – усмехнулась Лилия и щелкнула пальцами. – Крекс! Фекс! Пеке! Готово!

Не успела маленькая богиня договорить, как сестер окутало облако розовых искр. А когда оно рассеялось, Ольга и Татьяна оказались одеты в скромные белые платья изящного покроя, с подолом до середины икры.

Лилия осмотрела продукт своего магического творчества и сказала:

– Хороши, ничего не скажешь! А теперь идемте, сударыни. Вас ждут великие дела!

Шестьсот девяносто седьмой день в мире Содома. Вечер после захода солнца. Заброшенный город в Высоком Лесу.

Шагнув вслед за своей провожатой в дыру между мирами, сестры очутились на площади восточного города, посреди которой шумел, подсвеченный разноцветными огнями, фонтан, а по краям возвышались украшенные фонариками пагоды. С неба светили особенно яркие, как это бывает в тропиках, звезды, воздух пах миррой и ладаном, а где-то вдалеке слышались звуки духового оркестра, наигрывающего танцевальную мелодию. Первым делом Ольгу с Татьяной потянуло к фонтану – посидеть, слушая звон хрустальных струй, опустить разгоряченные ноги в прохладную воду, а потом, пока никто не видит, разоблачиться донага и окунуться в пронизанную разноцветными искрами живую воду, испытав нечеловеческие негу и наслаждение.

– Э нет, – сказала Лилия, одергивая сестер, – так дело не пойдет! Дух этого фонтана – великий ловелас-соблазнитель, и нет для него большего удовольствия, чем заманить к себе для сексуальных игр парочку неопытных девиц, наивных, будто деревенские простушки.

– Ой! – хором пискнули Ольга и Татьяна, разом делая шаг назад.

– Госпожа Лилия, и много тут еще таких опасных мест? – спросила Ольга, оглядываясь по сторонам.

– По-настоящему опасных мест в пределах Запретного города нет, – отрезала Лилия. – И этот Фонтан не опасен, а, скорее, сомнителен. Одно дело, когда к нему бегают прожженные воительницы, утратившие счет убитым врагам, или омоложенные вдовы, или особи женского пола, от рождения не ведающие понятия девичьей чести. И совсем другое, когда в его воду, не зная броду, лезут совсем неопытные по этой части девицы, чтобы потом жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, ибо после первого наслаждения, полученного в этом фонтане, им уже никогда не узнать счастья в личной жизни с обыкновенным мужчиной.

И будто в подтверждение слов Лилии, чуть в отдалении через площадь прошла компания девиц, мягко ступая по камням мостовой кожаными подошвами плетеных сандалий. Одежды их были, по мнению Ольги и Татьяны, до неприличия коротки, максимум до середины бедра, руки открыты до самых плеч, мокрые после купания вьющиеся волосы стягивали налобные повязки, но на поясах у этих особ висели короткие мечи-акинаки и кривые сабли, а походка и осанка выдавали высокопоставленных особ, знающих себе цену.

– Кто это? – почему-то шепотом спросила Татьяна.

– Амазонки, – так же вполголоса ответила Лилия, – дочери, внучки и правнучки богини Кибелы. Мир Подвалов Мироздания, в котором, по велению Всемогущего Творца, обитаем мы, античные боги, считается ужасно перенаселенным, а потому многие из достойных стремятся его покинуть, чтобы поступить на службу к Артанскому князю. Кибела тоже не против такого решения своих дочерей, потому что однажды Серегин оказал всему нашему миру огромную услугу, избавив его от отпрыска вашего Сатаны, чем предотвратил в нем гибель всего живого. При этом амазонки, покидающие родной мир, получают от Великой Матери благословение на бой кровавый, свя-тый и правый, после чего разрывают с нею связь и крестятся в православную веру. Впрочем, при этом они не оставляют некоторых своих привычек, шокирующих благопристойных обывателей. Они твердо придерживаются так называемой «женской солидарности», редко выходят замуж, без стеснения демонстрируют незнакомцам свое обнаженное тело и тщательно выбирают отцов для своих дочерей. Подавай им как минимум богоравного героя из тех, что, совершив свои подвиги, погибают молодыми, а на обыкновенных мужчинок они уже не согласны. При этом, если подходящих мужчин под рукой нет, амазонки не прочь время от времени покувыркаться в воде с Духом Фонтана, потому что если они не хотят, то от этой связи не будет никаких последствий, кроме небольшого удовольствия.

– А что это за музыка играет там, вдали? – спросила Ольга. – И уж не туда ли, где веселится народ, пошли эти заносчивые девицы-амазонки?

– Да, они пошли как раз на танцульки, которые каждый вечер устраиваются на специальной площадке за городом, – подтвердила Лилия. – И мы тоже отправимся туда, вот только дождемся одного человека…

И в этот момент по слабоосвещенным ступеням Башни Мудрости на площадь Фонтана, подбирая подол, сбежала женская фигура в пышном фиолетовом платье. Когда женщина подошла поближе, Ольга и Татьяна в изум лении уставились на нее.

– Знакомьтесь, девочки, – с некоторым ехидством сказала Лилия, – это маг стихий предпоследней, пятой, ступени посвящения по имени Анастасия, наш главный эксперт по семейству Романовых в его конечной стадии.

– Анастасия? – переспросила Ольга, напряженно вглядываясь в фамильные «романовские» черты на лице молодой женщины, полустертые временем и трудами мисс Зул.

– Да, Анастасия! – с некоторым вызовом ответила та. – Сейчас просто Анастасия, а когда-то – Великая княжна Анастасия Николаевна.

– А… почему «когда-то»? – спросила Татьяна.

– А потому, – ответила Анастасия, – что я в своем мире я прожила с вами всю свою жизнь до самого подвала в Ипатьевском доме, и когда в нас начали стрелять я, сжавшись в комок от ужаса, взмолилась перед Господом о том, как сильно я хочу жить, и потеряла сознание. Очнулась я уже в степи среди высокими акаций, под странным небом, покрытым перистыми облаками. Только что прошел бурный дождь, так что мое платье было насквозь мокрым, продырявленным и окровавленным. Пули не смогли насквозь пробить корсета, в который были зашиты семейные бриллианты, а лишь сломали два ребра и наставили мне кровоподтеков. Поэтому я осталась жива, хотя страдала от сильной боли и была очень испугана. Уже намного позже я узнала, что палачи убили всех, даже камердинера Папа и нашего семейного врача господина Боткина.

– Бриллианты в корсете? – с недоверием переспросила Ольга.

– Это было решение Мама, – пояснила Анастасия, – сохранить средства для подкупа охраны при попытке побега и чтобы в дальнейшем выбраться с территории России. На самом деле это было весьма наивное суждение, потому что наша охрана не отличила бы бриллиантов от осколков стекла. У вас у всех тоже была такая защита, только не было возможности спастись в те роковые минуты, когда убийцы еще не поняли, что пули не пробивают корсет. Простите.

– Да, это очень похоже на Мама… – сказала Ольга. – Но все же, как ты смогла спастись, если мы все погибли?

Лилия вздохнула и пояснила:

– Любой человек со специальными, то есть магическими способностями, даже если он не инициирован, способен в минуту смертельной опасности покинуть свой мир и отправиться в падение к моему родному миру, иначе именуемому Подвалами Мироздания. Ниже его – только Горнило Первозданного Хаоса, но падать туда хоть обыкновенным людям, хоть магам, хоть античным богам категорически противопоказано, поэтому на уровне Подвалов обустроены специальные ловушки, по-другому именуемые Местами Силы, которые перехватывают все, что валится вниз с верхних уровней. Иногда это люди (живые и уже мертвые), иногда материальные предметы, обломки случившихся катастроф. Самостоятельно выбраться из Подвалов практически невозможно, для этого надо быть либо очень мощным инициированным магом, либо бессмертной сущностью вроде меня… либо капитаном Серегиным, который не знает слова «невозможно», не убивает понапрасну и всегда отвечает ударом на удар, при каждом шаге набирая все больше сил. Мой юридический отец Арес думал, что если у него есть магически накачанные мышцы, меч, копье, шлем, щит и поножи, а у противника только пара кулаков, то поединок у него уже в шляпе, то есть в шлеме. Но не вышло! Серегин уклонился от броска копья, выбил из руки врага меч, а потом приемом «удар сапогом в промежность» поставил Ареса на колени и свернул ему шею борцовским приемом, после чего тот умер окончательно и бесповоротно. Тут же на месте происшествия объявилась ярая аресо-ненавистница Афина, которая объявила хольмганг3свершившимся и передала Серегину все имущество покойного, включая энергооболочку и бессмертие.

– Серегин убил твоего отца, и ты об этом так спокойно говоришь? – возмутилась Татьяна.

– Серегин убил сожителя моей матери, который кулаками тиранил и меня, и ее, – отрезала Лилия, – а потому я восприняла это событие с величайшим облегчением и сразу произвела этого богоравного героя себе в приемные отцы, ничуть о том не пожалев впоследствии. Если вам нужен отец или старший брат – решительный, умный, заботливый, сильный и добрый – то лучшей кандидатуры, чем Серегин, не найти.

– Отец у нас уже есть, – хмыкнула Ольга, – и, несмотря на отсутствие у него столь впечатляющего списка достоинств, другого нам не надо, а вот насчет старшего брата стоило бы подумать… Кстати, господин Серегин женат?

– Да, – сказала Анастасия, – он женат законным браком, перед Богом и людьми, на княжне Елизавете Дмитриевне Волконской из параллельного для него мира начала двадцать первого века. Но только, девушки, Великая княгиня Артанская может вас нечаянно шокировать. Помимо того, что эта милая молодая женщина является женой и матерью, у себя на родине она носит звание штурм-капитана русской императорской армии, ибо там представители дворянских и аристократических фамилий, без различия пола, для сохранения своего статуса обязаны отслужить на государственной, желательно военной, службе определенное количество лет. А иначе – марш в мещане.

– А что, – пискнула Татьяна, – представители царствующей фамилии в том мире тоже служат без различия пола?

– Разумеется, – кивнула Анастасия, – как рассказывала Елизавета Дмитриевна, отпрыски царствующего семейства, а также семей титулованного дворянства, проживают с родителями только до семи лет. Достигнув этого возраста, они в обязательном порядке зачисляются в суворовский и екатерининский кадетский корпуса, где на общих основаниях вместе с прочим контингентом пребывают до завершения среднего образования. Казарменное положение, военная муштра, жесточайшая дисциплина закаляют дух и тело молодых цесаревичей и цесаревен. Но кадетские корпуса – это только промежуточный этап, по их окончании юные цесаревичи и цесаревны поступают в различные высшие учебные заведения, и наиболее важным из них является Академия Государственной Службы, факультет Управления. По законам тамошней российской империи, не имея диплома этого факультета, невозможно взойти на трон, будь ты хоть самым старшим-престаршим сыном царствующего монарха. И именно поэтому, в противовес Российской империи из дерьма и палок, которую знаем мы, тамошнее государство кажется выточенным из цельного куска броневой стали.

– Ладно, девушки, – сказала Лилия, встряхнув головой, – что-то мы тут с вами заговорились. А ведь нам надо еще зайти в библиотеку, пока она не закрылась, чтобы вы могли выбрать себе книги из будущего для чтения на следующий день, а потом посетить танцульки, чтобы понять, как веселится и развлекается наш народ. Вон идет госпожа Кобра, в миру Ника Зайко, а значит, наша компания проводников по Тридесятому царству в сборе.

– Не госпожа, а товарищ Кобра, член Центрального Комитета партии большевиков, – раздался из полутьмы женский голос с хрипотцой, после чего изумленные Великие княжны получили возможность лицезреть высокую молодую женщину в военном мундире мужского покроя4.

В первую очередь в глаза Ольге и Татьяне бросились следующие детали: короткая мужская стрижка новой знакомой и насмешливый прищур уверенного в себе человека, смотрящего на мир через прицел. И лишь потом они обратили внимание на висящий у той на бедре устрашающий ятаган-махайру в потертых ножнах, а также на цепкие руки в кожаных перчатках с обрезанными пальцами.

– Не бойтесь, девочки, – сказала Кобра, подойдя поближе, – солдат ребенка не обидит. Ведь вы же не трехглавый дракон, решивший полакомиться сладким человеческим мясом, и не старый придурок Посейдоний, в зверином облике вздумавший пугать беззащитных нереид.

– Да, – подтвердила Анастасия, – Кобра у нас гроза драконов и прочих чудовищ, в которых так любят оборачиваться древние боги, а вот юным невинным девицам ее бояться не стоит.

– Неужели царские дочери не должны бояться одного из высокопоставленных большевиков, которые ненавидят их всеми фибрами своей души? – с вызовом спросила Ольга.

– Большевики большевикам рознь! – отрезала Кобра. – Батя уже имел с товарищем Лениным приватную беседу, в которой объяснил, что даже в самых неблагоприятных условиях никого тот не зарежет, никого не перережет, потому что в противном случае последствия для самого вождя мировой революции будут чрезвычайно неприятными. Так что не бойтесь, вам лично и вашему братику ничего плохого не грозит. Даже ваши родители, загнавшие Россию по самое брюхо в кровавую трясину, не претерпят от нас ничего, кроме слов морального осуждения. Наша цель – вывести Россию на правильный курс, а не насладиться унижением ее предшествующих владык.

– А какой курс для России правильный? – набравшись храбрости, спросила Ольга. – Папа тоже думал, что ведет Россию в правильном направлении, но привел ее, как вы сами выразились, в кровавую трясину.

– Ваш папенька, – хмыкнула Кобра, – водил России меж трех сосен, туда, куда глядели глаза его советчиков: «две шаги направо, две шаги налево, шаг вперед и два назад». И каждый раз, ударившись лбом о препятствие, он менял свой курс на девяносто градусов, до столкновения с новой помехой. И самую первую и, может быть даже главную, ошибку он сделал еще до всех войн и революций. Это надо ж было додуматься – вручить пост министра финансов человеку, который основной своей целью ставил развитие капиталистических отношений в России, а не увеличение благополучия государства и народа. Как сказал ваш дядя Михаил в параллельной реальности, «богатство и сила государства измеряется благосостоянием и преданностью низших классов, а не капиталами высших». Монарх не должен отделять себя от народа, и только в этом случае самодержавный способ правле ния можно считать оправданным.

И тут из-за спины сестры высунулась Татьяна и спросила:

– В книге, которую передала нам госпожа Лилия, написано, что ниспровержение Самодержавия – главная цель партии большевиков на данном историческом этапе. Не все ли равно, как тогда будет вести себя российский монарх, если нашу семью в любом случае отстранят от власти?

– В настоящий момент принципиальность этого постулата под сомнением, – хмыкнула Кобра, – а некоторые марксистские догмы, вроде неизбежности отмирания государства и необходимости диктатуры пролетариата, и вовсе отброшены во тьму внешнюю. Самодержавие будет низвергнуто только в том случае, если присутствующая тут Ольга Николаевна откажется принимать корону или не справится с возложенными на нее монаршими обязанностями. Но это вряд ли.

– А почему я, а не Алексей? – неожиданно охрипшим голосом спросила Ольга. – Неужели только потому, что он болен этой ужасной болезнью?

– Болезнь – это ерунда, – хмыкнула Лилия, – вылечить я ее не смогу, ибо это не по силам никому, но вот избавить вашего брата от ее последствий вполне возможно, и я это непременно сделаю. Дело в другом… Анастасия, объясни.

– Алексей – это почти точная копия нашего Папа, – сказала Анастасия. – Он зависит от мнения окружающих и неспособен к длительному волевому усилию. А двадцатый век – это время бурных пертурбаций, в которых будет определяться, какие две державы выйдут в высшую лигу и составят собой главные полюса двуединого мира будущего.

– С одной стороны, – добавила Кобра, – это наверняка будут Североамериканские Соединенные Штаты, а с другой – либо Германия, поглотившая Францию и подавившая Британию и Россию, либо Россия, подмявшая под себя и Европу, и Азию. Первый вариант нас не устраивает категорически – и как русских патриотов, и потому, что биполярность мира в таком случае получится несколько второсортная, а за второй вариант мы готовы драться насмерть. Точнее, мы подготовим для вас максимально выгодные начальные рубежи, а драться в решающей схватке через четверть века придется уже вам. Россия в нынешнем ее состоянии не способна на такую битву ни в коей мере. Социально расслоенная и переобремененная противоречиями она рассыплется в прах после пары лет не самой тяжелой войны… Да вы и сами уже об этом знаете.

– Если та война, которая идет сейчас, считается вами «не самой тяжелой», то что же такое, по вашему мнению, по-настоящему тяжелая война? – спросила Ольга, уже отойдя от первого испуга перед новой знакомой.

– А вот об этом, дорогие мои принцессы, мне кажется, лучше поговорить уже в библиотеке, – усмехнулась Кобра, – ибо только коням свойственно обсуждать свои проблемы стоя. Идите за мной!

В библиотеке, неожиданно для сестер-цесаревен обладавшей большими запасами книг, народу было немного. Основная часть читателей отправилась на танцульки, и лишь небольшое количество интеллектуалов-трудоголиков продолжало грызть гранит науки, несмотря на позднее время. Поговорив с библиотекарем Ольгой Васильевной, Кобра направила всю честную кампанию к столу, за которым тихими голосами разговаривали трое молодых мужчин. Один из них, молодой кавказец с пышными черными усами, был одет в штатский костюм тропического покроя, двое других были офицерами, в мундирах, при погонах, кобурах с пистолетами и холодном оружии.

– Товарищи, – подойдя к их столу, сказала Кобра, – позвольте разбавить ваш сугубо мужской коллектив нашей женской кампанией для крайне серьезного разговора. Если бы об этой встрече узнал товарищ Зиновьев, он от досады съел бы свою шляпу.

Мгновение – и Коба вскочил, будто подброшенный пружиной, а вслед за ним поднялись и товарищи офицеры. Кобру, Лилию и Анастасию они знали прекрасно, и понимали, что интерес у подошедшей дамской компании отнюдь не праздный. К тому же в Тридесятом царстве всем известно, что личные вопросы решаются только и исключительно на танцульках, а в библиотеке все встречи случаются исключительно «по делу».

– Мы всегда готовы выслушать, то, что нам скажет товарищ Кобра, прославленная истребительница драконов, гроза царских дочерей и прочих чудовищ, – сказал он.

– Да нет уж, – просмеявшись, сказала Кобра, – говорить будете вы, Иосиф, а мы будем внимательно слушать. Знакомьтесь, товарищи: перед вами как раз царские дочери, и отнюдь не чудовища: Великие княжны Ольга Николаевна Романова и Татьяна Николаевна Романова – прошу, как говорится, любить и жаловать. И вы, девушки, тоже не пугайтесь: этот галантный молодой человек – так же, как и я, член Центрального Комитета партии большевиков товарищ Коба, в миру Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его собеседники – это старший лейтенант Сергей Антонов, заместитель командира нашего разведывательного батальона по политической части, и поручик лесных егерей Андрей Вержбовский, командир эскадрона в уланской дивизии подполковника Карпова. Оба они – отважные офицеры, за спиной которых множество славных дел, и оба в своих мирах члены партии большевиков. А теперь прошу всех садиться.

И в этот момент Лилия заявила:

– Ну все, девочки, важную встречу я вам обеспечила, с нужными людьми свела, сама разбираюсь только в медицине и подростковой психологии, а не в политике, а потому дальше уж вы сами. А я пошла. Пока-пока. Когда морально подготовите своего братца к визиту в наше Тридесятое царство для обследования и первичного курса лечения, то выходите на связь. Организуем все в лучшем виде. И имейте в виду, что Серегин может успеть решить этот вопрос гораздо раньше вас…

– Госпожа Лилия! – воскликнула Ольга. – А как же мы с Татьяной вернемся домой, если вы сейчас уходите?

– Обыкновенно, – ответила та, задержавшись на мгновение. – Анастасия с Коброй вас проводят. Они обе -достаточно квалифицированные перворанговые магини, чтобы ходить по уже обследованному миру вдоль и поперек, а Кобра к тому же небольшой демонстрацией Силы способна уладить назревающий скандал любой степени тяжести. Например, в том случае, если ваши родные обнаружили ваше несанкционированное отсутствие и сейчас уже мочат в соленой воде розги для производства мануального внушения…

– За всю нашу жизнь, госпожа Лилия, Папа и Мама не тронули нас и пальцем, – сказала Ольга. – Хотя, если кто-то обнаружит, что мы с Татьяной исчезли из запертой изнутри спальни, скандал и в самом деле может получиться грандиозный. В последнее время в нашей семье все на нервах, в ожидании какой-то невероятной катастрофы. Но лично я ни о чем не жалею, ибо теперь могу смотреть в будущее смело, без ужаса и содрогания.

Лилия дослушала, кивнула и, не говоря больше ни слова, исчезла по своим делам, а Кобра сказала:

– Не беспокойтесь, Ольга. Ваш отец уже согласился на прямые переговоры с нашим Серегиным, так что любой скандал с его стороны будет прекращен почти мгновенно, тем более если с вашей стороны прозвучит твердое «Да». Зато ваша мать за должность царицы будет биться как триста спартанцев, несмотря на то, что на престол предполагается посадить ее родную дочь. Вот тут случай особенно тяжелый, потому что если императрицу Александру Федоровну не вылечить от ее многочисленных психосоматических болячек, то ей невозможно будет объяснить даже то, почему дальнейшее пребывание на престоле их супружеской пары с Николаем Вторым каждый день приближает катастрофу. Ведь они не просто не хотят по этому поводу ничего делать, а не понимают даже самой сути угрозы, ибо с самого детства в вашего отца на уровне религиозных догм вколочено убеждение, что он самый лучший, потому что рожден с предназначением править, а все остальное неважно. Чем дальше, тем более настойчивой становится необходимость поменять вашего отца на престоле, пока история не сорвалась в штопор, как и в Основной Последовательности…

– Я скажу «да», только если получу устраивающие ответы на несколько ключевых для меня вопросов, -вскинула голову Ольга. – Во-первых – я хотела бы получить заверения, что от революционного террора не пострадает не только самый ближний круг моих родственников, но и вообще никто из тех, кого господа революционеры называют «кровавой царской сворой». Никто не должен подвергаться преследованиям на основании своего классового происхождения и имущественного положения, а только и исключительно за поступки, противоречащие уголовному законодательству и человеческой морали.

Кобра переглянулась с Кобой, который сидел прямо напротив кандидатки в императрицы; тот пожал плечами и кивнул, показывая, что барышня, конечно, попалась с норовом, но ничего чрезмерного в ее требованиях нет. Если бы она не пыталась защитить тех, кого считает «своими», то было бы гораздо хуже, а так есть надежда сработаться.

– Могу вас заверить, госпожа Ольга, – сказал Коба, – что никакого революционного террора не будет, ибо он несовместим с планом товарища Серегина «Революция сверху». Однако вам следует приготовиться к тому, что в крайних случаях своих родственников за различные прегрешения перед страной вы будете судить даже строже, чем обычных подданных, а награждать за подвиги – на общих основаниях. Кому многое дано, с того и спрашиваться должно по повышенной ставке. Главное, чтобы Вы чувствовали сродство со всем многонациональным народом Российской империи, а не только с представителями правящих классов.

– Хорошо, товарищ Коба, – кивнула Ольга. – Во-вторых – мне хотелось бы прояснить вопрос единства российской территории. Планируете ли вы оставить ее в том виде, как и сейчас, или по рецепту из учебника нашинкуете на так называемые «национальные республики»?

Коба отрицательно покачал головой.

– Никакого деления на национальные республики не будет, – твердо сказал он, – опять же товарищ Серегин крайне против такого решения, ибо оно ведет в бездну возбуждения местечкового окраинного сепаратизма и национализма. И в то же время вам следует избегать бездумных попыток насильственной ассимиляции. Различные нации в составе Российской Империи должны быть как страницы в книге: уникальные и прочно прикрепленные к корешку, и в то же время не слипающиеся в единую массу. Программа НАШЕЙ партии по данному вопросу гласит, что население страны должно быть многочисленным, здоровым, зажиточным и разнообразным, при том, что через поголовное владение русским языком как вторым родным финн будет понимать грузина, а армянин – киргиза.

Ольга удовлетворенно кивнула и сказала:

– Вполне согласна с этим пунктом программы ВАШЕЙ партии, товарищ Коба. В-третьих – не хотелось бы, чтобы вопросы национализации частной собственности решались огульным путем. Две трети капиталов в стране принадлежат иностранным подданным или банкам – как нам кажется, этой суммы будет вполне достаточно для старта в стране самых широких социальных преобразований. Кроме того, национализации можно подвергнуть предприятия, чьи собственники будут уличены в мошенничестве с государственными заказами, а в земельных делах национализировать можно будет поместья, находящиеся в залоге у Дворянского банка, и чьи владельцы никогда не находились на государственной службе. За тех, кто служит своей стране и служит верно, я считаю необходимым вступиться со всевозможной решимостью.

– Мы согласны с тем, что в условиях революции сверху национализацию следует проводить крайне осторожно, – сказал Коба. – И в то же время понимаем, что обойтись без этого явления не получится. Обычно средства для осуществления модернизационных рывков извлекаются из крестьянской массы, но в условиях российской действительности извлекать из мужиков нечего, ибо две трети хозяйств едва сводят концы с концами. Поэтому необходимые стране средства взять можно только у крупных гешефтмахеров, знатных банкиров, зерноторговцев и скотопромышленников, владельцев шахт, домен и механических заводов, по большей части иностранноподдан-ных. Более подробно я попрошу рассказать об этом товарища Кобру. В некоторых нюансах того, как правильно отнять и поделить неправедно нажитое, она разбирается гораздо лучше меня.

– Начать, пожалуй, стоит даже не и иностранного капитала вообще, а с бывшей германской и австрийской собственности, – сказала Кобра. – Нашей финансовой службе хорошо известно, что когда ваш батюшка объявил секвестр принадлежащих германским подданным заводов, газет, пароходов, то оказалось, что все это уже с большим дисконтом выкуплено его же особо ушлыми подданными. Чтобы привести в чувство буржуазную публику, торгующую Родиной с той же ловкостью, что и хлопчатыми тканями, необходимо объявить такие сделки ничтожными и секвестировать в казну все, что принадлежало подданным германской и австрийской короны, скажем так, на первое января четырнадцатого года. И никаких исключений. Господа Нобели, изрядно нажившиеся на этой операции, должны получить по рукам со страшной силой. И имейте в виду, что Франция и Британия нам не друзья, и даже не настоящие союзники, а всего лишь недружественные попутчики-конкуренты, только и ожидающие того момента, когда можно будет воткнуть нам нож в спину.

– Как я понимаю, – задумчиво произнесла Ольга, – именно поэтому Великий князь Серегин помогает русским и сербам и равнодушно смотрит на то, что происходит на Западном фронте?

– Да, – подтвердила Кобра, – германцы и австрийцы для нас – враги явные, а французы и англичане – враги тайные, уже запланировавшие расчленение России «за долги». Для явных врагов эта война должна закончиться мирными договорами, с территориальными утратами в пользу Сербии и Российской империи, а для тайных врагов нет никакого другого исхода, кроме полного разгрома, чтобы не было их больше нигде и никак. Подлость и вероломство должны караться по самой высшей ставке. И вот тогда – а это случится рано или поздно – дело обязательно дойдет до британской и французской собственности, которая завершит процесс консолидации крупных капиталов в руках у государства.

– Наш план, – сказал товарищ Коба, – заключается в том, чтобы государственная собственность существовала там, где это необходимо, а частная – там, где это уместно. Возможны смешанные форматы, когда какое-то предприятие находится частично в государственной, а частично в частной собственности, или в собственности трудового коллектива, как это бывает с кооперативами и артелями. При этом, независимо от формы собственности, все промышленные предприятия и государственные присутственные учреждения должны следовать кодексу законов о труде, который будет определять продолжительность рабочей недели в часах, количество выходных дней, ставки зарплат по трудовым разрядам, условия медицинского страхования на случай травм и смерти, правила техники безопасности и прочие условия коллективного или индивидуального договора, когда работник свой труд продает, а работодатель его покупает. Эти законы должны найти ту золотую середину, когда тот, кто продает свой труд, при условии добросовестной работы, не оставался бы в нищете и бедности и не чувствовал бы себя ущемленным. Например, сейчас за равный труд женщине платят гораздо меньше, чем мужчине, а это категорически неверно. И в то же время работодатель под давлением этих законов ни в коем случае не должен разорять ся, ведь, помимо затрат на оплату труда, ему надо нести затраты на приобретения сырья и полуфабрикатов, платить налоги, приобретать и ремонтировать оборудование.

– Именно так, товарищ Коба, – сказал старший лейтенант Антонов, – права и обязанности работника и хозяина предприятия должны быть сбалансированы. Но необходимо сказать, что рабочий вопрос – это не большая, а меньшая часть проблемы. Крестьяне составляют примерно восемьдесят пять процентов населения Российской империи, и, как вы уже говорили, две трети из них едва сводят концы с концами по причине хронической малоземельное™ и безлошадности. Господин Столыпин, сделав ставку на кулака, подложил под основание российской государственности мину огромной разрушительной силы. Крестьянство – обычно слой реакционный, прикованный своим интересом к земле крепче, чем стальными цепями, и, лишая беднейших его представителей возможности к продолжению дальнейшего существования, вы открываете дорогу грандиозной пугачевщине. Единственное место, где нет этой проблемы, так это к востоку от Урала. Там никогда не было помещичьего землевладения, а также, в силу низкой плотности населения, достаточно пахотных земель, но некоторые вроде как государственные деятели, независимо от их политического окраса, своими неумными решениями способны взбесить даже толстошкурого сибирского мужика. Об этом вы, наверное, тоже прочли в учебнике…

– Да, прочла и была шокирована изложенными фактами… – ответила Ольга, потом немного подумала и добавила: – Земельный вопрос крестьянского населения центральных губерний я считаю необходимым решать не столько путем передела немногочисленных пахотных земель к западу от Урала, сколько переселением мужиков на пустующие целинные земли Дальнего Востока, Сибири и Северного Туркестана. Это же нонсенс, господа, то есть товарищи, что в самой большой по площади державе планеты не хватает земель под пашню! При этом проблему малолошадности, а также недостатка у беднейшего крестьянства рабочего инвентаря мы предлагаем решить организацией конно-машинных станций, где за совсем небольшую плату в натуральной форме бедная часть крестьянского сословия сможет брать напрокат рабочих лошадей, плуги, сеялки и бороны, а также все прочее, что потребно для организации крестьянского труда. И еще мы намерены способствовать организации крестьянских артелей, объединяющих наделы своих участников в один массив, ибо каждая четвертая десятина, лежащая под межами, это слишком много для малоземельных центральных губерний.

Кобра, Коба, Сергей Антонов и Андрей Вержбовский переглянулись между собой.

– Мы думаем, – встав, сказал Коба за себя и прочих присутствующих на встрече большевиков, – что над сказанным здесь и сейчас предстоит еще работать и работать, уточняя детали и планируя предотвращение негативных нюансов, но такую работу не проделать за один час и даже за один день. Чтобы пройти этот путь, будущей народной императрице понадобится прочитать еще множество ненаписанных в ее мире книг – как минимум половину этой библиотеки. Однако стоит заметить, что изложенные принципы вполне подходят для того, чтобы наша партия сняла со своих знамен лозунг ниспровержения Самодержавия и засунула его в бабушкин сундук. Быть может, до лучших времен, а быть может, и навсегда.

Великая княжна Ольга тоже встала и, набрав в грудь воздуха, заговорила:

– Мы, Ольга Николаевна Романова будущая Императрица Всероссийская, если на то будет Воля Божья, принимаем предложение сотрудничества со стороны члена Центрального комитета партии большевиков товарища Кобы, в другой реальности ставшего красным императором Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Кому-нибудь другому мы бы не поверили, но ему, воскресившему страну моих предков и поднявшему ее на недосягаемую высоту, мы верим, и доверяем ему свою судьбу и судьбу своей страны. Иосиф, пожмете ли вы руку царской дочери, которая не свершила еще ничего великого, а только была полна надежд на то, чтобы быть полезной своей стране?

– Я еще не товарищ Сталин, – ответил тот, гася озорной блеск в глазах, – а только учусь, так что не надо говорить в мой адрес громких слов. Но руку, товарищ Ольга, я вам все же пожму – уж лучше честная царевна, чем некоторые наши товарищи, которые ведут себя хуже женщин легкого поведения. Аминь.

И вот в тот момент, когда руки товарища Кобы и старшей из цесаревен соединились над столом, меж ними проскочила невидимая молния, а за окном саданул оглушительный раскат грома.

– Что это было? – шепотом спросила Татьяна, обеспокоенно вертя головой, в то время как главные действующие лица застыли в историческом рукопожатии.

– Таким образом в этом месте Всемогущий Боже выражает свое одобрение случившимся событием, – так же вполголоса пояснила Анастасия. – Чем громче звук, тем сильнее одобрение. Теперь Всевышний, как говорится, знает твою сестру в лицо и постарается сделать так, чтобы она справилась с возложенной на нее ношей.

Полчаса спустя Ольга и Татьяна, имея при себе несколько новых книг и «портреты» Кобры, переполненные впечатлениями, которых хватило и без танцулек, отправились к себе, обратно в девичью опочивальню Александровского дворца, где их отсутствие так и не было обнаружено. Да и все прочие участники встречи тоже разошлись по своим квартирам, ибо ночь. Утром Кобе предстоит серьезный разговор с товарищем Лениным, а Ольге и Татьяне придется объясняться за свой партизанский визит в Тридесятое царство перед императором Николаем и Артанским князем Серегиным. Но это будет завтра, а сегодня – всем спать!

Шестьсот девяносто восьмой день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Новость о внезапном ночном партизанском набеге на Тридесятое царство Великих княжон Ольги и Татьяны настигла меня во время завтрака, когда Коба (не путать с Сосо) на голубом глазу сообщил, что по основным пунктам он с будущей императрицей уже договорился. Сказать честно, я даже не знал, что ему ответить; спрашиваю энергооболочку «В чем дело?», а она молчит как рыба об лед. Я, конечно, не товарищ Бергман, но обстоя тельства случившегося выяснил довольно быстро, тем более что главные действующие лица и не думали ничего скрывать.

– Папочка, – сказала Лилия, – ну разве ты не понимаешь – фигура младшего архангела, Бича Божия, с самого начала пугала скромную домашнюю девочку. Но я хоть и не Анна Сергеевна, но тоже кое-что могу. Сначала Ольга пережила знакомство со своим же младшим воплощением, потом она встретилась со мной, потом читала учебник истории из будущих времен, потом, уже попав в Тридесятое царство, встретилась с Анастасией, Коброй и милейшим Иосифом. Они тоже пугали будущую императрицу, каждый по-своему, но при каждой новой встрече стресс повышался понемногу, а поблизости находились люди, в чьей безусловной поддержке Ольга была уверена. В результате удалось свести позиции настолько, что осталось лишь произвести сварку и зашлифовку шва, так что никто не догадается, что эти двое когда-то не были единым целым.

И, привстав на цыпочки, Лилия прошептала мне несколько весьма неожиданных слов прямо на ухо. Да уж, интрига в стиле единства и борьбы противоположностей… Но почему бы и нет? Надо только позаботиться о том, чтобы Коба и Ольга могли сочетаться законным браком, а не блудили по углам, как Потемкин и Екатерина.

Итак, вариантов тут всего два. Или я делаю Кобу владетельным князем в какой-нибудь Тьмутаракани (на что он вряд ли согласится), или из российского монархического правосознания придется удалить такие понятия, как «равнородная особа» и «морганатический брак». И Рюриковичи, и первые Романовы прекрасно размножались без этих европейских заморочек. Кстати, в мире моей супруги император Михаил Второй отменил требование к равнородности супругов членов дома Романовых одновременно с вольностью дворянства и чертой оседлости для евреев. А вслед за ним тот же ход провернули и остальные европейские династии. И ничего – монархии в том мире живут и процветают, при том, что на продавщицах и спортсменках никто из принцев и принцесс тоже не женится. Родниться, вне зависимости от знатности, стараются с теми, кто принесет в семейную наследственность силу духа, живость ума и интеллект. В Кобе и первого, и второго, и третьего хоть отбавляй. Впрочем, с него самого сейчас снимает стружку товарищ Ленин, который вчера на месте событий в библиотеке отсутствовал, потому что хитрюга Лилия загнала его в релаксирующую ванну. Все-то у нее было продумано и предусмотрено, все рояли в кустах расставлены, все ходы и реакции просчитаны.

– Товагищ Коба, как вы могли быть настолько неосторожным, чтобы распушить хвост перед дочерью жестокого тирана, установившего в России режим страха и всеобщего доносительства? – возмущенной скороговоркой сыпал Ильич. – А если она вас обманула – прикинулась наивной девочкой, только для того, чтобы втереться к вам в доверие?

Впрочем, Коба не оставался в долгу.

– Во-первых, – сказал он, – там была товарищ Кобра. Вы, товарищ Ленин, ее прекрасно знаете. Происхождение у нее чисто пролетарское, политические взгляды – большевистские, характер – тяжелый, как каменная плита, и горячий, как расплавленный чугун. Но самое главное – товарищ Кобра ненавидит лжецов и своими магическими методами с легкостью отличает ложь от правды. Никакой обман в ее присутствии невозможен, потому что в результате обманщика сметут в совочек и высыплют на клумбу в качестве удобрения. Во-вторых – товарищ Серегин прав. Чтобы взять власть в обозримой перспективе, классическим, так сказать, путем, у нас критически не хватает ни активных членов партии, ни сторонников из народа, которые поддержат наши действия. Такой сторонник, как будущая императрица, стоит очень дорогого. Я, например, пошел в революцию не для того, чтобы до основания разрушить нынешнюю Россию, а ее отдельные части отдать под власть иностранной оккупации. Совсем нет – я стал революционером, чтобы сделать людей из народа счастливыми, и, если предоставляется возможность, проделать это при минимальном сопротивлении правящей верхушки, я буду только за. Товарищ Ольга тоже хочет людям счастья, но только не знает, как этого добиться, и наш долг как большевиков – помочь ей выпутаться из тех противоречий, в которых заплутал император Николай Второй.

– А вы, батенька, кажется, поддались на старую сказку про хорошего царя и плохих бояр! – воскликнул Ильич, уперев руки в боки. – Но так не бывает! И царь, и его бояре всегда мазаны одним и тем же веществом, и это отнюдь не шоколад!

В воздухе запахло переходом на личности: Коба явно не намеревался прощать оскорбления в адрес предмета своего сердца и оставаться в долгу. Поэтому я вышел из состояния созерцательности и с некоторым рычанием в голосе сказал:

– Брэк, товарищи! Вас, товарищ Ленин, это особо касается. Если вы заглянете внутрь себя, то убедитесь, что к столь яростному спору с товарищем Кобой вас подталкивает та самая сущность, которая уже погубила одно ваше воплощение. Когда-то, почти тридцать лет назад, когда казнили вашего старшего брата, вы буквально продали свою душу ради возможности жестоко отомстить. Так вот – мести не будет, тем более людям, которые никоим образом, действием или бездействием не были причастны к трагедии вашего брата. Единственное, что может быть вам позволено, это зажигательный спич в момент перемены караула, с целью объяснения действующим лицам всей пагубности политики «подмораживания» и законов «о кухаркиных детях» – всего того, что в Основном Потоке привело Российскую империю на помойку истории, после чего вам с товарищем Кобой пришлось начинать все заново. Договорились?

– Договорились, товарищ Серегин! – смущенно пожал плечами Ильич. – Я, собственно, и сам не знаю, что на меня нашло…

– Я тоже не понимаю, что на меня тогда нашло, – сказал Коба. – Умом я понимал, что великая княжна большевику не товарищ, а ничего не мог с собой поделать. Я видел, что она отчаянно боится нас, ужасных большевиков, которым достаточно ничего не делать, и история сама поднесет им на блюдечке с голубой каемочкой страну, заляпанную в крови по уши – но все равно преодолевает свой страх, чтобы попробовать с нами договориться, раз уж появилась такая возможность. Договориться в первую очередь ради страны, а уже потом ради своей семьи и себя самой… – Он перевел дух и, словив мой одобрительный кивок, продолжил: – В той, другой истории, которая так напугала младшее поколение Романовых, большевики не свергали Самодержавия, устанавливая Советскую республику. Нет, Российскую империю там разрушила крупная буржуазия, а там, где Советы все же образовались, контроль над ними захватили меньшевики и правые эсеры – эдакие коллективные Церетели, Зиновьевы и Черновы, которые тут же сделали все возможное, чтобы передать полноту власти буржуазному правительству. А теперь давайте посмотрим, способна ли российская буржуазия управлять государством. Да черта с два! Скорее свиньи по осени, построившись клином, полетят на юг, чем Рябушинские, Гучковы и Нобели превратятся в ответственных государственных деятелей. За двадцать лет своего правления господин Романов показал себя просто никудышным главой государства и таким же политиком, но прорвавшаяся к власти буржуазия всего за восемь месяцев умудрилась побить все его «рекорды». Но жажда власти у нее при этом была огромная. Эти люди были готовы даже на полуколониальное подчинение европейским державам, лишь бы тут, внутри России, никто не мешал им грабить простой народ.

– Вот тут вы, товарищ Коба, попали прямо в точку, – сказала Кобра. – У нас в девяностые было все то же самое. Наша новоявленная буржуазия, вылупившаяся, кстати, из осколков советского истеблишмента, хоть тушкой, хоть чучелком, стремилась попасть на вожделенный Запад на постоянное место жительства, туда же отправляла своих детей и, самое главное, прятала в западных банках свои капиталы. Правда, при этом, имея перед глазами удручающий пример своих предшественников из февраля семнадцатого года, нувориши конца двадцатого века старались не доводить до социального взрыва, который уничтожил бы их вместе со страной.

– Вот тут вы, товарищ Кобра, совершенно правы, – подтвердил Коба. – Природа буржуазии не зависит от века и вида социального перехода, во время которого она пытается захватить власть и укрепиться. И имя этой природе – алчность, точно такая же, какая правит странами Европы и Североамериканскими соединенными штатами. Именно алчность является причиной жестоких кризисов, потрясающих весь мир, и кровопролитных мировых войн, алчность доводит до предела эксплуатацию колониальных стран, а это не только черная Африка и желтокожий Восток. С не меньшей яростью испанские колонизаторы терзали вполне европейскую Голландию, а британцы – Ирландию. В вашем мире, совершив социалистическую революцию, большевики вырвали обессиленную и дезориентированную Россию из окровавленных буржуазных лап, после чего для окончательного установления советской власти потребовалось еще три долгих года Гражданской войны. И ведь монархистов среди активных врагов революции было абсолютное меньшинство, по большей части их ряды состояли из сторонников диктатуры буржуазии, удерживающей власть исключительно путем грубого насилия. С их точки зрения, быдло, то есть трудящиеся, ничего другого не заслуживает. Но дело в том, что идея монархии зиждется на совсем иной базе, своего рода духовного единении самодержца и народа – а потому ее сторонники или отошли от борьбы, или присоединились к большевикам в качестве военспецов…

– Самую большую глупость нынешний император сморозил, когда назвал себя Хозяином земли Русской, -сказал я. – Тем самым он опустил себя до уровня примитивного диктатора, удерживающего власть исключительно с помощью грубого насилия.

– Да, – сказал Ильич, – мы знаем, что вы, товарищ Серегин, придерживаетесь прямо противоположной методики, объявив себя единым целым со своим войском. Да и вообще власть ли это, или уже сознательная дисциплина, когда ваши бойцы сами, по своей воле, делают то, что необходимо для интересов дела.

– Воинское единство – это страшная сила, – сказал я, – и сознательная дисциплина играет тут подавляющую роль. Когда я посылаю управляющие сигналы о необходимости занимать оборонительные позиции или переходить в атаку, я не вкладываю в них ни малейшей толики принуждения – так же, как я не принуждаю свою руку или ногу совершить то или иное движение. Однако власть и грубое принуждение в этой системе все же необходимы – но в отношении людей внешних, для которых сознательная дисциплина является пустым звуком. Именно такую систему, сочетающую в себе все три управляющих компонента, в нашем прошлом на основе большевистской партии и советской власти создал в России присутствующий здесь товарищ Коба. Я рассчитываю, что при нашей совместной помощи и при искреннем содействии Ольги Николаевны нечто подобное удастся выстроить и в обновленной Российской империи.

– Одна половина моего я, – хмыкнул Ильич, – криком кричит о том, что все мы здесь предаем идеалы марксизма и предаем забвению кровь, пролитую борцами за свободу на Дворцовой площади, а другая сознает, что все, что товарищ Серегин рассказал о качествах европейского пролетариата и тамошней социал-демократии, есть святая истинная правда. Имея стадо лягушек в качестве союзников, надеяться на Мировую революцию по меньшей мере наивно, а посему, с неизбежностью наступления зимы после осени, через четверть века, когда вырастет новое поколение, нас будет ждать следующая судорога мировой войны, перед которой все нынешние противоречия обострятся до крайности, а буржуазия будет готова на самые невероятные преступления, невиданные в цивилизованное время. Исходя из этого, с горизонтом планирования на тридцать-пятьдесят лет вперед, мы осознаем, что власть в Российской империи брать следует как можно скорее и как можно более аккуратно, чтобы не рушить то, что можно и нужно сохранить, и не тратить потом время на восстановление разрушенного. Все это понадобится нам в качестве фундамента, чтобы возвести на нем здание истинно социалистической экономической мощи, способной удавить любого врага.

– Аминь! – сказал я. – Импровизированный митинг прекращается, план «Кентавр» вступает в фазу исполнения. Мисс Зул, будьте добры в течение часа привести товарища Кобу к внешнему виду, пригодному для переговоров на самом высшем уровне. Будем низводить и курощать императора Николая. Жаль, конечно, что Лилия не поставила меня в известность заранее, за что я делаю своей нареченной дочери небольшой устный выговор.

– Но, папочка! – обиженно воскликнула вечно юная богиня. – Если бы я заранее рассказала тебе свой план, ты бы не утерпел и обязательно бы пришел в библиотеку хоть одним глазком взглянуть на цесаревен. А они тогда к этому готовы еще не были, и твой визит все бы испортил. А сейчас уже можно: девочки пропитались нужными идеями, и теперь способны глядеть в лицо реальности без малейшего содрогания.

– Ладно, Лилия, – сменил я гнев на милость, – ты прощена, и устный выговор отменяется. Пожалуй, вместе с Коброй и Кобой составишь мне компанию во время визита в Царское село…

– Товагищ Серегин, – неожиданно подал голос Ильич, – а почему разговор с Николаем вы назвали операцией «Кентавр»? Нет ли в этом какого-нибудь тайного смысла?

– Конечно, тайный смысл есть, – с ехидством ответил я, – ибо еще никто прежде не пытался построить такой политический гибрид, где монархия и большевизм соединялись бы в соотношении пятьдесят на пятьдесят. Случай этот уникальный и неповторимый, ибо на вышестоящих уровнях реанимировать монархию будет уже поздно…

Сказал – и подумал о том, о чем предпочитал не думать все последнее время. В мире, который Небесный Отец отдаст мне в ленное владение где-нибудь в девяностых, ничего другого, кроме социалистической монархии, я строить не смогу и не захочу, ибо такова моя натура. А посему четырнадцатый год дан мне для того, чтобы я потренировался в этом тяжком деле в гораздо более простых условиях.

20 (7) августа 1914 года, позднее утро. Российская империя, Царское село, Александровский дворец, общая комната цесаревен Ольги и Татьяны.

Вернувшись в свою спальню, Ольга и Татьяна еще долго читали новые книги, беседовали и спорили, пока сон не сморил их окончательно. А проснувшись поутру, ближе к обеду, они обнаружили, что во дворце опять переполох. У императрицы Александры Федоровны от усиленного волнения снова отнялись ноги, и теперь ее в тележке-каталке возили две дюжие служанки. Татьяна, которая была очень близка с дорогой Мама, собиралась было броситься ее утешать, мол, все будет хорошо, но Ольга ее удержала.

– Погоди, – сказала она, – если Мама узнает, что мы без разрешения и сопровождения ее фрейлин, одни, лазили в Тридесятое царство и имели там многочисленные встречи с местными обитателями, с ней случится удар. Одно то, что я пожала руку Иосифу, вызовет самый большой скандал в нашей семье за все время ее существования. Так сильно никто из нас еще не грешил.

– А он красавчик, этот твой Иосиф, – вздохнула Татьяна, – не то что очкастый сербский принц Александр, за которого Мама сватала меня полгода назад. Мне он совершенно не понравился, а потом выяснилось, что он замешан в Сараевском инциденте с покушением на эрцгерцога Франца-Фердинанда, и вот теперь нет его нигде и никак.

– Поговаривают, что ко всему этому приложил руку Артанский князь, – понизив голос, произнесла Ольга. -Когда выяснилось, что к происшествию в Сараево причастна организация «Черная рука», в руководство которой, в свою очередь, входил принц Александр, господин Серегин произвел внезапные ночные аресты всех действующих лиц, в том числе и младшего сына короля. Потом отдельные персонажи из этой организации, вплоть до ужасного господина Димитриевича, то тут, то там стали появляться в сербской армии с приговором «условный расстрел».

– Как это – «условный расстрел»? – удивилась Татьяна.

– Обыкновенно, – пожала плечами Ольга, – всех этих людей отпустили до конца войны под честное слово, данное Артанскому князю. Тех, кто погибнет в бою, прославят как героев, а об их прегрешениях забудут, дела же тех, которые выживут, пересмотрят в сторону смягчения. Поскольку принца Александра не было среди освобожденных таким образом членов «Черной руки», значит, что его честное слово не стоит в глазах господина Серегина ровным счетом ничего.

– Да ну его, – махнула рукой Татьяна, – тогда, в январе, когда Мама пыталась нас познакомить, он мне совершенно не показался – глист в очках, да и только. И взгляд такой нехороший… я даже подумала, что об него можно испачкаться – о взгляд, в смысле, а не о королевича Александра. Ты мне лучше скажи – ты и в самом деле собираешься сотрудничать с этими большевиками, когда Артанский князь по воле Божьей подсадит тебя на трон?

– А у меня есть выбор? – вопросом на вопрос ответила Ольга. – Тут ведь, как в русской сказке, три пути, и на двух из них гарантирован летальный исход. Если я продолжу линию Папа, то исходя из того, что мы уже знаем, вся наша семья в итоге потеряет власть, а Бич Божий, незло выругавшись на глупую девчонку, примется приводить в исполнение запасной план по построению улучшенной версии большевистского государства. А что такое возможно, ты сама слышала от Кобры – почти все то, что мы запланировали, только без сохранения монархии. И даже наша семья в том мире осталась в живых, ибо люди, которые стояли за спиной у большевиков, не одобряли ненужных убийств. В таком случае проще пойти к господину Серегину и честно признаться, что я не хочу на трон. Самое старшее воплощение нашей сестры Анастасии уверено, что ничего мне в таком случае не будет, и я склонна с этим согласиться.

– Нет уж, – покачала головой Татьяна, – если вино налито, то его следует пить, а не то потом будешь всю жизнь корить себя за малодушие.

– В таком случае, – сказала Ольга, – я могла бы попробовать опереться на крупную буржуазию: зерноторгов-цев, скотопромышленников, банкиров, заводчиков и фабрикантов. Да только результат из этого может выйти даже еще хуже, чем при сохранении политики Папа, потому что опора из наших буржуа такая же, как из кучи навоза. Предадут и продадут за весьма умеренные деньги, и это если не считать той дури, что сидит в буржуазных головах. Это они в том мире после так называемой февральской революции учинили в армии резню офицеров-монархистов и отменили полицию – не только политическую, но и обычных сыскарей, – а еще выпустили из тюрем сразу всех уголовников. Большевики, к тому же очищенные Артанским князем от разных нехороших людей, на этом фоне выглядят гораздо благоприятнее. Они организованы, знают, чего хотят, и за ними пойдут широкие народные массы. А для меня это важно, потому что я и в самом деле собираюсь последовать примеру Екатерины Великой и стать Матерью Отечества для всех своих подданных, а не только для аристократии и крупной буржуазии.

– У Екатерины не было выбора, – убежденно сказала Татьяна, – после смерти мужа она оказалась в чужой стране, и если бы хоть кто-нибудь усомнился в ее праве властвовать, то не сносить бы ей головы. Поэтому ей надо бы заручиться содействием мощнейшего на тот момент клана Орловых и стать даже более русской, чем иные русские от рождения.

– У меня, моя дорогая сестрица, тоже нет никакого выбора, – ответила Ольга. – Все мы сидим на источнике необузданной силы страшной мощи, которую по-настоящему не знаем, потому что чужие этой стране и ее народу – не плоть от его плоти и кровь от крови. Поведение нашего Папа – тому нагляднейший пример. А ведь эта скрытая в глубинах мощь способна как разнести нас на мелкие кусочки, так и вознести на недосягаемую высоту, прямо к звездам, где никто еще не был. Бегло прочитав о второй половине большевистской истории, я уверилась в этом даже больше, чем прежде.

– Так значит, – хмыкнула Татьяна, – ты уже твердо решила принять план господина Серегина сделать тебя следующей императрицей Всероссийской после самоустранения нашего Папа? Только учти, что этот путь может оказаться и тяжелым, и кровавым. Папа и Мама в итоге смирятся с этим планом, ведь ты же их родная дочь, мы, твои сестры и брат Алексей поддержим тебя изо всех сил, но, кроме нас, существуют люди, которые прямо сей час извлекают прямую выгоду из неустройств Российской империи. И это не только наши отечественные буржуа-нувориши и дворцовые блюдолизы, но и иностранные державы, которые держат Россию за служанку на побегушках. Вот они будут в бешенстве от твоих попыток навести в нашей Богоспасаемой Державе порядок, и постараются свергнуть тебя всеми возможными способами.

– Об этом, если ты помнишь, мы давеча тоже говорили, – вздохнула Ольга. – Поскольку для господ британцев и французов не существует ничего, кроме их шкурных интересов, то и я буду относиться к ним тако же. Когда по одну руку от меня будет стоять Господень Посланец господин Серегин, а по другую весь русский народ, то я смогу счесть себя непобедимой и неуязвимой.

– Народ? – переспросила Татьяна. – Ведь это же просто мужики в лаптях, с вилами и косами.

– Народ – это страшная сила, молчаливая и как будто незаметная, – убежденно произнесла Ольга. – Его преданность как воздух: ты его не замечаешь до тех пор, пока он не исчезнет, а тебе понадобится сделать следующий вдох. Если потребуется, я выйду к своему народу босая, чтобы и в минуты радости и в часы великих испытаний иметь право обращаться к нему «братья и сестры». Но сейчас говорить об этом преждевременно, потому что мы знаем только то, что почти ничего не знаем. Прежде чем строить какие-то детальные планы, надо еще не единожды побывать в Тридесятом царстве, но только уже официально, прочитать множество умных книг, побеседовать с самим Артанским князем и другими нужными людьми, о существовании которых мы пока даже не подозреваем… А посему нам надо посоветоваться…

С этими словами Ольга достала из кармашка платья «портрет» Кобры.

– Доброе утро, девушки! – весело сказала Кобра. – Вы уже встали, а значит, мы идем к вам. Шутка. В связи с учиненным вами вчера у нас переполохом Серегин решил немедленно принять приглашение вашего отца на переговоры. Делегация почти в сборе, так что будьте готовы и вы – форма одежды парадная, настроение боевое.

– А почему переполох? – спросила Татьяна. – Ведь мы совсем ничего не сделали, только кое с кем познакомились и немножечко поговорили.

– Ничего себе «немножечко поговорили», – хмыкнула Кобра, – когда твоя сестра и товарищ Коба пожали друг ДРУГУ Руки, то громыхнуло так, что проснулись даже на Небесах. Теперь, стоит Ольге сказать «Да» – и на ее стороне выступит вся королевская рать. Кобе понравилось, что ты, боясь нас, большевиков, все же, преодолевая этот страх, пришла, чтобы договориться: в первую очередь – ради своей страны, во вторую – ради родных, и только в третью – ради себя самой.

– Передайте Иосифу, – сказала Ольга, – что я больше не боюсь его ни как человека, ни как революционера. Я и сама готова стать революционеркой – ровно в той мере, которая поможет укрепить, а не разрушить вверенную мне страну. А сейчас извините, Кобра, нам надо собираться, чтобы к тому моменту, как нас позовут, мы были бы уже готовы.

– Желаю успеха, девушки! Пока, до личной встречи! – произнесла Кобра и отключилась.

– Ну, вот и все, – вздохнула Ольга, когда изображение Кобры на «портрете» застыло неподвижно. – Теперь либо грудь в крестах, либо голова в кустах. И не Папа и Мама нам следует бояться, а преогромного количества «образованной публики», которая со страниц солидных газет и бульварных листков будет изо всех сил оплевывать нас ядом, а также наших «верных» слуг, готовых воткнуть нож в спину.

– Врагов у нас теперь будет больше, чем друзей, – подтвердила Татьяна, – да только нашими друзьями будут Артанский князь, боевые офицеры в действующей армии, Кобра, Лилия, Иосиф и ему подобные люди, а врагами станет та мелкая и омерзительная шушера, в другом мире учинившая Февральскую революцию. Тут надо сказать огромное «спасибо» Папа – за то, что за двадцать лет своего правления заполонил Россию полчищами двуногих тараканов и мокриц, с которыми теперь надобно что-то делать, ибо так жить нельзя!

– Сделаем, обязательно сделаем, – улыбнулась Ольга, – дайте только срок.

20 (7) августа 1914 года, за час до полудня. Российская империя, Царское село, Александровский дворец, парадный кабинет царя Николая Второго.

Утром, зайдя в свой кабинет, император обнаружил там лист высококачественной писчей бумаги, на котором четким почерком большими буквами было написано: «Сегодня, здесь, в 11:00», и стояла подпись Артанского князя. Ну а кто еще мог прийти ниоткуда, чтобы оставить сию эпистолу и бесследно исчезнуть?

И тут все забегали. В первую очередь потому, что от такого известия у императрицы Александры Федоровны разом отнялись ноги. Такое с ней было уже не первый раз, и сам по себе этот факт означал, что она любой ценой желает отменить предстоящее событие. Но отменить визит Бича Божьего не представлялось возможным, а посему для императрицы достали имеющуюся в запасе кресло-каталку, возить которую вызвался сам император, ибо допускать на первую встречу с Артанским князем даже самых преданных слуг он считал невероятной глупостью. Помимо царя и царицы, на этой встрече должна была присутствовать мать императора, и более никого. Никаких министров, генералов, и уж тем более ближней и дальней родни, в эти роковые минуты Николай иметь рядом не желал. Двум самым дорогим женщинам в своей жизни – матери и жене – он верил, несмотря на то, что они сами друг друга терпеть не могли, а все остальные, за исключением детей, были ему чужими.

Готовясь к визиту, император долго думал над исходной мизансценой. Если занять место за рабочим столом (в парадном кабинете) под портретом императора Александра Третьего, то возникает какое-то неприятное ощущение загнанности в угол, и к тому же там есть место только для одного человека, а потому жена и мать оказываются вытолкнутыми на обочину будущего действа. Тогда Николай решил сесть за круглый стол в середине парадного кабинета, за которым проводились совещания с небольшим количеством участников. Сам император сел в центре, лицом к входной двери, по правую руку от него на кресле-каталке расположилась нынешняя императрица Александра Федоровна (она же Алики), по левую руку – вдовствующая императрица Мария Федоровна, бывшая датская принцесса Дагмара. Взгляды царствующих особ буквально гипнотизировали стрелки часов, стоявших на книжном шкапу рядом с входом. Однако Артанский князь хоть и появился буквально секунда в секунду, но совсем не с той стороны, откуда его ожидали. Переходной портал открылся между камином и дверью в камердинерскую, так что первой увидела гостей Александра Федоровна.

– Ники! – предупреждающе воскликнула она.

Император резко повернулся влево, и первым делом увидел… себя. Еще один Николай Александрович Романов стоял по правую руку от мужчины в военной форме (который только и мог быть Артанским князем), сияя при этом той особой свежестью, которую дает избавляющий от всех телесных болячек хороший длительный отдых, без бытовых забот и нервных стрессов. Его держала за руку супруга – такая же стройная, розовая, свежая и хрустящая, как будто и не было пяти родов, Алиса Гессенская. Демоны оставили ее душу, и теперь там поселились покой и любовь к супругу. Правда, детей у Анны Сергеевны экс-императрица забирать тоже не торопится: сейчас у нее с мужем в самом разгаре конфетно-букетный период, и дочери, рожденные в прошлой жизни, ее немного тяготят.

Дополняла этот рекламный плакат почти полностью прошедшая курс омоложения, а потому выглядящая лет на тридцать (по меркам двадцать первого века) Мария Федоровна из тысяча девятьсот пятого года. Такой свою мать Николай запомнил в раннем детстве. Узнала себя и резко развернувшаяся на стуле здешняя государыня Мария Федоровна, которой через три месяца аккурат должно было исполниться шестьдесят семь (соответственно, десять лет назад ей было пятьдесят семь). Но эта, такая вызывающая молодость ее альтер-эго, действовала на мать императора как удар под дых. И на Николая тоже. Император понял, что, не сказав и полслова, Артанский князь до предела конкретно обозначил свои позиции: «ведите себя прилично, и будет вам то, чего не купить ни за какие деньги – вторая молодость и идеальное здоровье».

А вот и сам Артанский князь Серегин, и на его гладковыбритом лице застыла жесткая усмешка человека, привыкшего самому водить в битву полки кованой рати. Дополняют образ прямой меч в потертых ножнах и чуть притушенное архангельское сияние над головой. Николай не знает, что это приглушенное свечение означает, что в настоящий момент Серегин сдерживает себя усилием воли, а иначе летали бы тут уже клочки по закоулочкам за многие грехи правящей фамилии. Но воля у Серегина сильная, а потому царская семья в безопасности.

Рядом с Серегиным – полусвященник-полувоенный, отличающийся от Артанского князя отсутствием оружия, коротко остриженной бородой с проседью и массивным наперсным крестом из чистого серебра. Из рассказов принцесс-черногорок императорская чета знает, что это отец Александр, доверенный священник при Артанском князе, а также глаза, уши и голос Господа в этом грешном мире. В глазах у священника плещется беспощадная синь заоблачных небес, а над головой теплится такое же жемчужное сияние, как и у Артанского князя, что означает, что Всемогущий Творец смотрит сейчас на всероссийского императора глазами своего аватара. Правда, ничего особо ужасного Николаю Александровичу этот взгляд не сулит, ведь своего самого страшного греха правящий император пока не совершил.

По левую руку от священника стоит женщина-брюнетка в полной военной форме – молодая, рослая, полногрудая, чем-то напомнившая Николаю давней памяти Матильду Кшесинскую. Но только если Малечка была фарфоровой куклой, то это – пантера со стальными мускулами и взрывным огненным характером, которому под стать висящий на бедре в ножнах ятаган-махайра. Над головой дамы-воительницы тоже теплится сияние, но не жемчужно-белое, а багрово-алое. В этой особе Николай сразу узнал госпожу Кобру, чья сущность полностью противоположна Артанскому князю, и в то же время составляет с ним единое целое, как Инь и Янь. Император Николай пока не знает, что если эти двое одновременно обнажат свои мечи, на свободу вырвется такая мощь, которая с легкостью уничтожит и дворец, и окрестности вместе со всеми людьми. Но, к его счастью, настолько он еще не нагрешил.

Дальше за женщиной-воином – девочка в древнегреческих одеждах, по возрасту где-то посреди между Алексеем и Анастасией. Но сияющий над ее головой небольшой нимбик христианской святой говорит о том, что это не просто девочка-подросток, а Святая Лилия-целительница, о которой любезной Алики протрещали все уши принцессы-черногорки. Мол, для этой особы нет ничего невозможного в медицине: если человек еще не умер, она исцелит его от любого ранения или болезни. Уже несколько раз императрица порывалась сграбастать больного сына в охапку и мчаться в Белград через Одессу, Варну и Софию, чтобы там найти путь в сказочное Тридесятое царство и припасть к ногам той, что сможет спасти ему жизнь, а не только принести временное облегчение, как Григорий Распутин. И вот теперь маленькая целительница вместе с Артанским князем сама пришла к ним во дворец. Императрица готова отдать все, упасть на колени и целовать пол под ногами чудотворницы -лишь бы ее ненаглядный сыночек был здоров.

Рядом с девочкой-целительницей стоит молодой мужчина кавказской наружности, образ которого составляют хорошо пошитый светлый костюм (производства швейных мастерских под руководством мисс Зул), узкий галстук, мягкая шляпа и острые черные усики. Он единственный из все присутствующих не поддается опознанию с первого взгляда, поэтому император мысленно назвал его «горцем». При этом несомненно, что господин Серегин взял его с собой с какой-то пока непонятной целью, ибо случайных людей в этой компании быть не может. Горец внимательно смотрит на императора, плотно сжав губы, и, несмотря на то, что это вроде бы самый малозначащий член команды Артанского князя, Николая вдруг пробивает холодный пот. Так же ощущает себя преступник, когда видит судью, который вот-вот вынесет ему суровый приговор. А может, это только наваждение, и этот молодой человек пришел сюда совсем по другой причине?

Эта немая сцена продолжается секунд двадцать или даже меньше, но для присутствующих Романовых они показались вечностью. Прервал тишину Артанский князь, полностью насладившись сложившейся мизансценой.

– Ну что, Ваше императорское Величество… – четким голосом полководца сказал он, включив архангельские атрибуты на половину всей мощности. – Вы хотели переговоров – вот, мы пришли к вам от имени и по поручению Творца Всего Сущего. Но сначала, Отче, скажите свое веское слово.

– Покайтесь, дети мои! – громыхающим басом произнес священник, воздев кверху свой наперстный крест. -

Ибо пришло страшное время, после которого ничего уже не будет таким, как прежде! Время, когда вам можно было жить, не ведая горестей и забот своей страны, безвозвратно ушло, а то, что грядет на горизонте, будет страшным. Держава, шестьсот лет шаг за шагом поднимавшаяся из пепелищ Батыева нашествия, рухнет в прах. Брат восстанет на брата и сын на отца. Кровь людская потечет по земле, будто талая вода по весне. Погибнут миллионы, немногие умрут от пули и ножа, в том числе и твоя семья, а многие – от голода, холода и болезней. И виновен в этом будешь ты, Николай, сын Александра, правивший, будучи глухим к нуждам своего народа, к стенаниям тех, кто умирал от голода (что ты велел называть недородом), к слезам терпящих нужду вдов и сирот! Назвав себя Хозяином Земли Русской, ты совершил ужасное святотатство и нарушение канонов, ибо испокон веков царь был русскому народу – батюшкой, а царица – матушкой, и на том стояла и стоит богоспасаемая русская земля. А теперь, ради вразумления и просветления блуждающих во тьме, прочтем святую молитву: «Отче наш, Иже ecu на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь\»

Пока Отец Александр произносил свою богодухновенную речь (его патрон лишь поглядывал на происходящее вполглаза, пребывая в уверенности, что исход действа заранее предрешен) господа Романовы сами не заметили, как сползли со стульев и оказались стоящими на коленях, благо пол в кабинете устилал пышный персидский ковер. Александра Федоровна рыдала и поминутно крестилась, ибо мнилось ей, что болезнь ее сыночка -наказание за озвученные прегрешения, Николай стоял молча, сжав губы и широко раскрыв глаза. Кого он видел в этот момент перед собой, Бог весть – быть может, разгневанного до невозможности Папа, отчитывающего старшего отпрыска за очередную проказу. А ведь Николай Александрович с самого детства рос весьма непутевым шалопаем. Путевый цесаревич не пошел бы в пьяном виде колотить тросточкой по священным колоколам в синтоистском храме, и, следовательно, избежал бы удара саблей японского полицейского по голове.

Лишь вдовствующая императрица была в основном спокойна, ибо после смерти супруга посвятила себя благотворительности. И хоть собираемые ею деньги были каплей в море захлестнувшей Россию нищеты, успокоение душе госпожи Дагмары они гарантировали. Но в тот момент, когда священник начал читать святую молитву и царский кабинет стало затоплять жемчужно-белое сияние, даже ее захватило чувство, что жизнь ее мелочна и суетна, и что самые главные возможности увековечить себя, делая людям добро, она безнадежно упустила.

Отзвучали последние слова молитвы, и после слова «Аминь» сияние постепенно истаяло, как туман под лучами утреннего солнца.

– Встаньте и слушайте внимательно, – сказал священник, когда кающиеся грешники закончили креститься. -Артанский князь Серегин послан к вам перед последним историческим поворотом, за которым разверзается бездонная пропасть. Не нужно ему тут ни удела, ни какого личного интереса, а только лишь избавление России от ожидающих ее страданий. И тот, кто не внемлет ему – будет сам виноват в своих несчастьях, ибо терпение Небес тоже не безгранично. Аминь!

– По правую руку от меня стоит предыдущая инкарнация вашей семьи, – сказал Артанский князь. – Эти ваши воплощения пошли со мной на сотрудничество, дали мне увести их с гибельного пути и получили для себя лучшую жизнь. Никто из них не нуждается в представлении, каждый из вас узнал среди них себя.

– Да, – подтвердил Николай Романов из 1905 года, – так и есть. Господин Серегин обменял меня на троне с братцем Мишкиным после победоносной для русского воинства Второй битвы на реке Шахэ и полного разгрома японской Маньчжурской армии. Да я, собственно, к тому моменту был рад такой возможности, ибо оказаться в том будущем, в которое можно попасть своим ходом, без всякой посторонней помощи, у меня не было никакого желания, поэтому я согласился на предложенную Сергеем Сергеевичем операцию рокировки с подстраховкой.

– Но, Ники… – ошарашенно произнесла Александра Федоровна из 1914 года, – ведь Мишкин такой непрактичный, словно ребенок – ну какой из него мог получиться император?

– Видела бы ты, сестра, – ответила Александра Федоровна из 1905 года, – какое чудовище вылупилось из маленького Мишкина после того, как помощники Сергея Сергеевича сняли опутывающие того враждебные заклинания. Ну вылитый Петр Великий, только тот лупил своих бояр тростью, а Михаил Второй применяет для мануального внушения исключительно собственные кулаки. И все у него хорошо – армия, которую он привел к победе, готова носить его на руках, оппозиция запугана до икоты, простой народ от нового царя в восторге, а вокруг трона железной стеной сомкнулись патриоты и бессребреники.

– Я, конечно, был бы рад соскочить с этой бешеной карусели, – вздохнул Николай Романов из 1914 года -но, к сожалению, нынешний Мишкин после его женитьбы на дважды разведенной особе неравнородного происхождения стал совершенно непригоден к занятию трона, а потому не может рассматриваться в качестве моего преемника, даже в качестве регента при малолетнем императоре Алексее.

– На самом деле, – сказал Серегин, – скандальная женитьба вашего брата – это не причина его непригодности к занятию трона, а следствие. Но разговаривать об этом, стоя на ногах, мы считаем несколько неприличным, а потому…

Бич Божий щелкнул пальцами, и из раскрывшейся дыры в пространстве появились плечистые, до зубов вооруженные остроухие, таща массивные стулья гнутого дерева по числу участников делегации Артанского князя. Расставив стулья, они с высоко поднятыми головами покинули царский кабинет, а из дыры вышли двое юношей и встали за стулом господина Серегина. И только присмотревшись, сначала императрица, а потом и все прочие Романовы поняли, что темноволосый парень по левую руку от Серегина – на самом деле коротко стриженная эмансипированная девица, похожая на уменьшенную копию присутствующей тут же женщины-воительницы.

– Итак, – сказал Серегин, – присаживайтесь туда, где вы сидели до нашего появления, и начнем разговор как культурные и уважающие друг друга люди. Однако при этом следует помнить, что различных мнений может быть великое множество, но правильный ответ в конце задачника только один. И нам этот ответ известен, а вот вам – нет.

– Так значит, господин Серегин, вы не будете прямо сейчас свергать Нас с трона или совершать что-то подобное? – спросил император Николай, усаживаясь на свой стул.

– Разумеется, нет, – ответил Артанский князь, – меня прислали сюда предотвратить назревающую Смуту, а не разжигать ее пламя до небес. И в то же время стоит заметить, что продолжение вашего царствования прямо противоречит выполнению поставленной передо мной задачи. Даже если предположить, что я возьмусь с вами нянчиться неопределенное количество лет, однажды вы взбрыкнете, и дело кончится плохо.

– Господин Серегин! – воскликнула действующая императрица Александра Федоровна. – Вы противоречите сами себе… То вы говорите, что не собираетесь свергать моего мужа, то утверждаете, что продолжение его царствования для вас неприемлемо…

– Это противоречие мнимое! – категорично заявил Артанский князь. – Ни о каком свержении и речи быть не может, потому что ваш муж Николай Александрович Романов совершенно добровольно и без малейшего принуждения передаст власть вашей общей старшей дочери Ольге Николаевне Романовой…

Александра Федоровна хотела было еще что-то сказать, но муж бросил в ее сторону такой тяжелый взгляд, что слова застряли у нее в глотке: мол, у брата-близнеца жена сидит, молчит и всем довольна, и ты такая же будешь. Убедившись, что супруга, которую он изначально стремился держать поближе к спальне и подальше от политики (да только в том не преуспел), не будет вмешиваться в разговор своими глупыми замечаниями, император Николай вновь обратил свой взгляд к Артанскому князю.

– Скажите, Сергей Сергеевич, – сказал он, – а почему Ольга, а не Алексей? Только потому, что мой сын болен этой страшной болезнью и ему мало лет?

– Малолетство и болезнь тут ни при чем, – ответил Артанский князь. – Малолетство решается назначением правильного регента-воспитателя, а болезнь будет не в силах устоять перед медицинским искусством моей приемной дочери Лилии-целительницы. – Означенная особа встала со своего стула и сделала книксен, чем заработала одобрительный взгляд вдовствующей императрицы. – Даю вам честное слово Защитника Земли Русской, что, как бы ни повернулись наши взаимоотношения, ваш сын будет полностью избавлен от последствий одолевающего его недуга, и ему, как и прочим членам семьи, будет обеспечена полная личная безопасность. Мелкое мстячество и групповая ответственность не в моем стиле, а потому, если вы с супругой что-то накосячите, то отвечать за содеянное придется только вам самим, и никому более. Дети ваши, а также прочая родня, даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств останутся в полной безопасности. Это я вам гарантирую и как младший архангел, и как русский офицер.

Раскат отдаленного грома скрепил клятву, а император Николай, вздохнув, сказал:

– Нам уже известно, что вы не произносите всуе ни одного слова, поэтому я принимаю ваше обещание так, как будто оно прозвучало из уст самого Господа. А теперь будьте добры, поясните, почему вы не хотите, чтобы мне наследовал Алексей, раз уж ни его возраст, ни болезнь не являются тому препятствием?

– Дело в том, – сказал Артанский князь, – что у нас в команде имеется надежный эксперт по вашему семейству, чуть позже я вас с ней познакомлю. По заключению этой женщины, которому я доверяю, ваш сын обременен всеми теми недостатками, делающими его непригодным к занятию престола, что и вы сами. Двадцатый век -время ужасных войн и великих социальных потрясений, а посему государственный штурвал стоит вручать людям, способным стойко удерживать выбранный курс, невзирая на внешние обстоятельства и крики советчиков. Именно ваша дочь Ольга сможет выслушать всех, но без малейших колебаний сделает ровно так, как требуется для пользы дела, поэтому именно ее стоит делать императрицей, а не Алексея.

Александра Федоровна опять хотела возразить (ибо главным любимцем ее сердца оставался вымоленный у Бога и выстраданный сын), но Лилия щелкнула пальцами – и Алиса Гессенская застыла неподвижно, будто окаменела.

– Вот так-то лучше… – пробормотала маленькая целительница и, обращаясь к императору Николаю, добавила: – Вашу супругу, уважаемый Николай Александрович, предстоит долго лечить – и душевно, и соматически. Ее душу отягощают многочисленные демоны, от которых ее надо как можно скорее избавить. Одних она привезла с собой из Гессена, другими обзавелась уже в России, в вашей вечно склочничающей и скандалящей семейке, третьих ей подарил страх за жизнь сына, но главный демон – тот, который требует, чтобы ее долгожданный и такой любимый сын сел на трон, что составляет главную цель ее жизни. Лечить, лечить и лечить – и результат будет выше всяких похвал, в чем вы можете убедиться, если посмотрите на сидящую прямо напротив супругу вашего альтер-эго. Да и вам со временем тоже следовало бы отдохнуть от государственных забот и развеяться, а то вид у вашего Величества такой, что краше в гроб кладут.

– Да, действительно, что-то я устал… – Император провел ладонью по неожиданно вспотевшему лбу. – Давайте позовем сюда Ольгу и сообщим ей «радостную» новость о том, что спустя некоторое время она должна взвалить на свои плечи неимоверный груз управления Российской Империей. Сейчас я вызову слуг и распоряжусь…

– Не надо слуг, потому что некоторым образом мы с вашими старшими дочерями уже знакомы, – усмехнулась Кобра, доставая из нагрудного кармана «портрет»

Ольги. – Девочки, ваш Папа ждет вас в своем новом кабинете, форма одежды – парадная, настроение боевое.

– Девочки? – удивленно переспросил император, когда Кобра разорвала связь.

– Ольга и Татьяна составляют устойчивую дополняющую друг друга пару, поэтому и разговаривать с ними необходимо как с двуединым целым, – вместо Кобры ответила Лилия. – Императрицей, несомненно, будет Ольга, но и Татьяна приложит все возможные усилия к тому, чтобы помочь сестре справиться со своими императорскими обязанностями. Но, тихо – они уже идут.

Татьяне и Ольге, чтобы попасть из своей комнаты в новый кабинет императора, надо было пройти по коридору через все крыло до конца, в проходной повернуть мимо буфета налево, спуститься по лестнице со второго этажа на первый, через вестибюль Собственного Подъезда пройти в коридор, разделяющий покои Императора и Императрицы, и снова пройти все крыло насквозь. С учетом всех изгибов и поворотов пути – расстояние чуть больше ста метров; время движения для легконогих, восторженных девиц, делающих над собой усилие, чтобы не бежать – около полутора минут.

В дверь постучали два раза, и раздался голос Ольги:

– Папа, ты нас звал?

– Да, входите! – неожиданно охрипшим голосом произнес император Николай.

Шагнув за порог, цесаревны сразу же срисовали мизансцену, однако не повели и бровью.

– Здравствуйте, Папа и Мама, – сказала Ольга, потупив взор, – здравствуй, Анмама5, здравствуйте, господин Серегин и госпожа Кобра, а также Лилия и Иосиф.

Произнося последнее имя, Ольга чуть заметно покраснела, Коба улыбнулся, а Николай Второй удивился, что его дочь знает Горца по имени. И имя-то какое – библейское! Мария Федоровна тоже заметила мгновенный пере-стрел глазами и сделала свои выводы.

– Как я понимаю, девочки, – строгим менторским тоном сказала она, – вы с этими господами где-то уже встречались без нашего ведома?

– Да, встречались, – довольно дерзко ответила Татьяна, – и не где-то, а прямо в Тридесятом царстве. Видели там фонтан Живой Воды и девок-амазонок, а потом посетили библиотеку и пили из тамошнего источника мед мудрости. Поскольку усов у нас нет, то все попало туда, куда надо. Хотели еще посетить танцульки, но за разговором с умными людьми время пролетело быстро, и мы решили отложить увеселения на следующий раз. Разговор, надо сказать, того стоил.

Император, несколько обескураженный тем, что дочери обскакали его на два корпуса, и знают то, что ему пока неведомо, прокашлялся и сказал:

– Мы, собственно, решили принять условие присутствующего тут Артанского князя и против всех правил передать престол своей старшей дочери Ольге. Оправдание у Нас при этом только одно – так хочет Бог! А Его воле на небесах и на земле не смеют противиться ни смертные, ни бессмертные. Теперь дело за малым – узнать, согласна ли моя юная дочь приняться за тяжкий монарший труд, добровольно взвалив на себя груз, который сродни с ношей Атланта.

– Конечно, Папа, я согласна, – выступив вперед, сказала Ольга. – Даже не зная всех подробностей, на одних предчувствиях, ты принял очень хорошее, правильное решение. Нас всех ждут ужасающие испытания, и чтобы их преодолеть с честью, нужен человек совсем другого психического склада, чем у тебя. Господин Серегин как раз и прибыл для того, чтобы обратить катастрофу России в ее невероятный триумф. Но он способен только начать дело, расставив по местам правильные фигуры и завязав схватку авангардов, а выиграть основное сражение мы должны сами, ибо, в противном случае, чем мы будем лучше допотопных людей, которые не пахали, не сеяли, а требовали урожая…

– А какие такие ужасные испытания ждут Россию, чтобы для отпора им надо было переменять правление, да еще таким диким способом? – спросила вдовствующая императрица, одним глазом кося на свое омоложенное второе Я.

В ответ Ольга процитировала первые строфы пророческого стихотворения Лермонтова:

– «Настанет год. России черный год.

Когда царей корона упадет.

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь.

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон»…

– До страшного года, – добавила она от себя, – по календарю осталось чуть более двух лет. И тогда вам с тетей Ольгой придется бежать из России, а мы все умрем. Но катастрофа может и не случиться, если мы приложим к тому все возможные усилия. Господин Серегин считает, что я совсем по-другому понимаю людей, чем Папа, а потому смогу справиться с этой работой, а он нет. О прочем пока рано говорить, потому что мне многому еще нужно научиться и многое понять.

– Да, – сказал Артанский князь, – «научиться» и «понять» – главные слова в этой истории, а посему, Ваше императорское Величество, не будете ли вы так любезны еще немного побыть на боевом посту, пока ваша старшая дочь учится быть хорошей императрицей и входит в курс дела?

– На боевом посту я побыть пока согласен, – кивнул Николай, – только, надеюсь, это не затянется надолго… Вы уже поманили меня свободой, и теперь я рвусь к ней как птица из клетки.

– Со своей стороны я гарантирую вам всю возможную поддержку на фронтах и в домашних делах, – добавил Артанский князь. – В первую очередь тем, что здоровьем вашего сына и супруги начнут заниматься НЕМЕДЛЕННО. Татьяна, не будешь ли ты так любезна сходить за своим братом? Только, прошу тебя, никакой спешки и суеты. Все должно быть проделано медленно и печально, потому что никто из нас не хочет, чтобы в самый канун спасения Алексей нечаянно споткнулся и получил травму.

– Магическое лечение не мгновенно, чего бы там ни болтали досужие языки, – пояснила Лилия, когда Татьяна удалилась, – а качественное лечение тем более. Понадобится около месяца для того, чтобы ваш сын позабыл обо всех былых ограничениях и смог жить жизнью обыкновенного ребенка: бегать, прыгать, играть в футбол и фехтовать ивовыми прутьями. А может, и не только ими, ибо у нас в Тридесятом царстве лучшие инструкторы по военно-спортивной подготовке.

– В таком случае, господин Серегин, – хмыкнул Николай, – под ответственность Ольги возьмите с собой и Марию с Анастасией. Девочки наслушались рассказов о волшебном Тридесятом царстве, и если сейчас Ольга с Татьяной уйдут, а они останутся, то со стороны младших дочерей не будет мне потом прощения… – Николай посмотрел на старшую дочь и добавил: – А тебе, моя юная будущая императрица, урок. Хочешь взять на себя ответственность за всю страну – начни со своих младших сестер.

– И это тоже верно, а посему – договорились, – сказал Артанский князь, и за окнами дворца саданул раскат грома. – Кобра, внеси изменение в диспозицию Татьяне, чтобы потом два раза не ходить. Еще я, пожалуй, заберу с собой вашу Маман – поправить здоровье, пообщаться со вторым Я, если будет желание, получить вторую молодость. Еще неизвестно, где может пригодиться властолюбивая, и в то же самое время умная правительница.

Напряженное ожидание на лице вдовствующей императрицы тут же сменилось гримасой облегчения и даже радости. Не помогла даже знаменитая выдержка принцессы Дагмары. Правда, вслух она такому догадливому Артанскому князю ничего не сказала, поблагодарила взглядом. Ее молодость давно ушла, а вслед за ней так же утекли средние года. В шестьдесят семь лет многие уже готовятся укладываться под дерновое одеяло, а вот ей выпал шанс зайти еще на один жизненный круг, и этой возможности она, разумеется, не упустит. Встав, она не спеша перешла на сторону Артанской делегации, в то время как появившаяся из раскрывшегося портала бойцовая остроухая при заброшенном за спину двуручном мече взяла кресло-каталку с Александрой Федоровной и легко, двумя пальцами, покатила ее следом за вдовствующей императрицей.

И вот явились последние действующие лица: Мария, Анастасия, Алексей в матросском костюмчике и дядька Алексея боцман Деревенько. При этом цесаревич был такой конфетно-румяный, как кукла Кена в натуральную величину в те времена, когда его было еще не модно делать ни негром, ни трансвеститом.

– Итак, дети мои, – сказал император, – вы все отправляетесь в Тридесятое Царство в гости к господину Се регину. Ольга с Татьяной побывали там в тайне от всех, и, как видите, они живы и здоровы. Алексея Мы отправляем для лечения, а всех остальных – для улучшения образования. Вы, господин Деревенько, будете во всем помогать Ольге и выполнять все заведенные в Тридесятом царстве правила, ибо в чужой монастырь со своим уставом не ходят. На время вашего пребывания в гостях самым главным воинским начальником для вас будет господин Серегин, самовластный князь Артанский, для которого Бич Божий – это не прозвище, а должность. Ну а также, пожалуй, госпожа Кобра. Не смотрите, что вы почти в одном звании – титул этой особы, говорят, можно приравнять к графскому, а ее огневой мощи позавидует любой дредноут. Как нам докладывали, дракон ей на один зуб, да так, что остается только вонючий дым. Так что, если она вам что-то скажет, исполняйте немедленно.

– А вы можете, Ваше Величество, если захотите, – улыбнулась Кобра.

– Да, могу, – пожав плечами, вполголоса ответил Николай, так, чтобы не слышали младшие дети, – только последовательности не хватает, а потому придуманная господином Серегиным комбинация с воцарением Ольги – наилучший выход из положения.

Шестьсот девяносто девятый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Переговоры с царем Николаем прошли успешно, но добавили нам суеты. Особая история получилась со вторым воплощением вдовствующей императрицы. Оставлять ее в местном Петербурге нельзя было ни в коем случае, ибо после перемены царствования она тут же принялась бы есть мозг своей внучке. А от такого и люди с более крепкой психической организацией, бывало, лезли на потолок. На мой весьма искушенный в таких делах взгляд, принцессе Дагмаре по жизни просто нечего делать, ибо управление благотворительными учреждениями занимало ее в наименьшей степени. Ей было нечего делать даже тогда, когда был жив Александр Третий, ибо роль парадного украшения при супруге была ей скучна. Кстати, о благотворительности. Когда в силу царящей в народе нищеты в материальном вспомоществовании нуждается две трети населения, а не три-пять процентов (при этом цифры младенческой и детской смертности приводят меня в священную ярость), то благотворительность начинает выглядеть как унизительная подачка.

– Море нищеты не вычерпать благотворительным ведерком, – сказал я вдовствующей императрице. – В такой ситуации, сколько добра ни сделай, все будет мало. Впрочем, я с вами хотел говорить совсем о другом. Скажите, Дагмара, каких отступных, помимо второй молодости и ослепительной красоты, вы хотите для того, чтобы навсегда оставить родной мир? Только сразу предупреждаю, что никаких свободных владений, как для вашей, гм, сестры у меня в настоящий момент не имеется. Хотя кто его знает: сегодня их нет, а завтра вдруг появятся.

– Так значит, вторая молодость и красота не обсуждаются? – с интересом спросила меня собеседница.

– Да, – ответил я. – Ваше вдовствующее величество – персонаж в истории России положительный, а я такими людьми разбрасываться не привык. За свою жизнь вы накопили изрядное количество пунктов положительной кармы, и я готов конвертировать их для вас в означенные дары молодости и красоты. Или, быть может, желаете получить свое серебряными монетами?

– Нет уж, – хрипло рассмеялась госпожа Дагмара, – спасибо, Сергей Сергеевич, не надо. Ваше первоначальное предложение нравится мне гораздо больше. Только скажите, эти гипотетические свободные владения – они где могут образоваться, в прошлом или в будущем?

– Скорее всего, в будущем, – сказал я, – примерно в последнем десятилетии двадцатого века. В прошлом я веду боевые действия, громлю и низвергаю только в том случае, если кто-то, утративший ощущение реальности, решит вдруг повоевать с Бичом Божьим или с теми, кого он взялся защищать. Вот тогда я возвращаюсь к уже пройденному материалу и устраняю недоделки, как это было с Константинополем семнадцатого века, где в самом ближайшем будущем на трон взойдет ваше альтер-эго. Но едва ли вы захотите править монгольской державой чингизидов периода ее распада или западным тюркотским каганатом.

– В этом вы совершенно правы, – усмехнулась она. – Я готова ждать сколько потребуется, и при этом учиться у вас всему, что необходимо, ибо уже слышала, что в будущие времена все будет совсем не так, как у нас.

– Это правда только отчасти, – усмехнулся я в ответ, – люди, например, совершенно не поумнели, ибо технический прогресс способствовал прямо противоположному процессу. А может, дело в том, что после двух жестоких мировых войн умные да смелые головы сложили в поле, и к двадцать первому веку основную часть европейских обитателей составляют те люди, на которых глаза бы мои не глядели.

– И в России тоже? – спросила госпожа Дагмара.

– В России это явление охватило только столицу, более других городов нахлебавшуюся европейского духа, будь он неладен, – ответил я. – Но и в ваши времена происходит все то же самое: Санкт-Петербург оторвался от российской глубинки, своей поилицы и кормилицы, и, пока та бедствует, столица, кроме рабочих окраин, пребывает в сытом самодовольстве.

Сведения об этом у меня были самые точные. Сражения под Танненбергом и Бишофсбургом дали в наш госпиталь поток местных раненых, ставших объектом приложения интереса со стороны товарищей большевиков, до того державшихся от крестьянства на приличном отдалении. Моя энергооболочка тоже собирала с этого потока данные: во-первых – чтобы самому понять, что делать с этим миром, вплотную подошедшим к порогу первой из двух величайших геополитических катастроф, и во-вторых – для передачи данных в мир царя Михаила, чтобы там не вздумали купиться на что-то подобное Столыпинским реформам. Развиватели капитализма в русской деревне думали об увеличении потока товарного зерна на экспорт, а не о том, что подавляющая часть крестьянства, дисквалифицированная в сельский люмпен-пролетариат, в недалеком будущем станет отрывать высокоумные интеллигентные головы и насаживать их на штыки.

В первую очередь в крестьянский вопрос я тычу носом товарища Ленина, чтобы не расслаблялся в своих теоретических построениях, во вторую – стимулирую им Кобу, ибо ему придется заниматься этим практически, и уже в третью очередь по этой теме мне необходимо просветить Ольгу Николаевну. Это было отдельное совещание «на троих», которое я решил собрать после того, как молодое поколение Романовых немного освоилось в Тридесятом царстве. Также, с правом совещательного голоса, при этом разговоре необходимо было присутствовать Татьяне. Она в Тридесятом царстве повсюду ходит вместе с Ольгой, ну просто не разлей вода. Немного подумав, я добавил в эту компанию и Николая, чей визит в Тридесятое царство должен быть крайне краткосрочным – только на совещание. Должен же Император Всероссийский, пока он на боевом посту, знать, что к чему и почему планирует его новоявленный союзник.

При этом Алексей, едва попав в Тридесятое царство, оказался на попечении Лилии. Маленькая целительница провела первый осмотр и предписала цесаревичу режим ванн и медитаций, чтобы компенсирующее заклинание, совместно наложенное ею и Колдуном, вросло в ауру ребенка самым оптимальным образом. Младшую пару царевен, Марию и Анастасию, я поручил заботам Профессора и Матильды, дабы провели по всем интересным местам, показали главные чудеса, но при этом не допускали лишнего риска. Активные игры на свежем воздухе приветствуются, а вот скачки без седла на необъезженных мустангах – нет. По ходу этих прогулок Анастасию надо было еще отвести к Колдуну на предмет определения уровня магических способностей, и, если результат проверок будет ожидаемым, в самом ближайшем времени нам придется провести еще одну инициацию, после чего в семье Романовых заведется своя волшебница погоды. Компактный механический источник магии теперь для нас не проблема.

Я даже представил себе, как в изнывающую от засухи какую-нибудь Саратовскую губернию приезжает младшая сестра императрицы: выходит, босая, в иссушенное поле, раскидывает руки, и в радиусе примерно двухсот километров от этого места из стремительно сгущающихся облаков крупными каплями начинает идти долгожданный дождь. Или, наоборот, во время уборки урожая одним мановением женской руки над половиной территории Европейской России остановятся проливные дожди, из-за которых обычно хлеба ложатся и гниют в полях. Да ведь мужики потом царское семейство на руках носить будут. При этом маленькую Анастасию из «младшего» набора Романовых сейчас бессмысленно беспокоить для проверки магических способностей, потому что в мире Подвалов юных девиц тестируют на способности к магии по окончании гимнасиума, как раз примерно в тринадцать лет. До этого возраста Настасье предстоит расти и набираться опыта, как обыкновенному ребенку.

И вот в моем кабинете в Башне Силы по левую сторону стола сидят Ильич и Коба, по правую – Ольга, Татьяна и отец их, император Николай Александрович, прибывший в мои владения с краткосрочным визитом. Великие княжны смотрят на сидящих с противоположной стороны стола доброжелательно, а император насторожен и ждет подвоха. И наоборот. Товарищ Ленин взирает на царское семейство с недоверием, взгляд же Кобы полон практического интереса. Ему вполне по плечу в составе тандема с Ольгой принять Россию с сохой, а оставить с такой ужасной мощью, что алчные янки за своими двумя океанами в испуге будут рыть бомбоубежища до самого центра Земли и по ночам трястись от страха.

Я вижу, как укрепляются багровые нити взаимной симпатии, связывающие будущую правящую императрицу и очередную инкарнацию товарища Сталина. Вижу я и то, что влияние Лилии в этом деле самое минимальное. Она только чиркнула спичкой, а пламя в этих двоих разгорелось само. Кобе в Основном Потоке все время доставались женщины не его калибра, и оттого этот человек, весьма успешный в политике, в личной жизни терпел сплошные поражения и даже унижения. Теперь у него есть шанс составить с Ольгой уравновешенную пару, которая будет править такой же уравновешенной страной. Конечно, у многих великих жены были домашние клушки, о чьем существовании большой мир даже не подозревал, но будущий товарищ Сталин, видимо, так жить не может.

Сидя друг напротив друга, эти двое непрерывно перебрасывались взглядами, и Николай Второй заметил эту перестрелку глазами. И этой легкомысленной особе, принявшейся флиртовать, едва она вырвалась на свободу, он должен передать трон своих предков?

Но вместо того, чтобы одернуть Ольгу Николаевну самым безобразным образом, император тихонько спросил (так, чтобы по возможности не слышали остальные):

– Скажите, Сергей Сергеевич, а вот этот молодой человек по имени Иосиф имеет какое-либо историческое значение, или он здесь только для того, чтобы кокетничать с моей старшей дочерью?

– Исторически этот юноша имеет примерно такое же значение, как Петр Великий, – ответил я. – Только вот царь-реформатор перестраивал обветшавшее государство, вводя его в состав европейских держав, а Иосифу Сталину пришлось поднимать Россию из руин гражданской войны, а потом строить, строить и строить заводы, чтобы страна не оказалась безоружной в решающий момент схватки за выживание. А многие ваши министры этого не понимают, и, хоть российская почва, подмороженная господином Победоносцевым, уже оттаяла, превратившись в жидкую грязь, в их головах еще царит жестокий мороз, сковывающий любую разумную мысль.

Николай вздохнул, бросил еще один взгляд на Кобу, покосился на Ольгу и… промолчал. Суровая простота интерьеров моего штаба, бойцовая остроухая саженного роста, стоящая на часах при Священном Красном Знамени, навевали на него угнетающие мысли. Это тоже была Россия, но такая, в которой Николаю Романову не было места. Тут нет бар и холопов; тут мужчины, вне зависимости от их ранга, самым шикарным одеждам предпочитают полевой мундир, здесь женщина тоже человек, а не приложение к мужчине, отцу или мужу… Здесь надо быть, и бесполезно казаться. И что самое страшное для Романова-старшего – его дочерям тут нравится. Еще немного – и они врастут в эту действительность и станут в ней своими, после чего их перестанут шокировать короткие одежды амазонок и шорты остроухих, без стыда демонстрирующих длинные стройные ножки. Птица говорит, что в тот день, когда Ольга сама наденет что-нибудь, открывающее ноги хотя бы до колен, станет днем начала революции в ее голове. Свобода от закоснелых условностей, когда она не выливается в откровенный разврат – это всегда благо, первый шаг к осознанию мира таким, какой он есть.

– Так значит, Сергей Сергеевич, – после долгих раздумий произнес Николай, – вы против той политики, которую проводили мой Папа и я сам, всячески замедляя развитие в России социальных процессов?

Я посмотрел на Николая строго, как учитель астрономии на школяра, ляпнувшего про небесную твердь, и сказал:

– Разумеется, я против. Сорок лет назад все государства Европы, включая Россию, находились примерно в равном положении. Ваш дед, император Александр Николаевич, пусть и с большими издержками, сумел преодолеть крепостническую отсталость предыдущего правления и выйти на догоняющую траекторию, благодаря чему разрыв между Россией и развитыми странами неизменно сокращался. И даже если бы вместо Берлинского конгресса в Петербурге решились воевать со всей Европой, то при поддержке всего русского народа эта война могла быть выиграна, и слава России была бы поднята на недосягаемую высоту. Россия разогналась как паровоз на перегоне, но тут случилось дело первого марта – царствование переменилось катастрофическим образом, и пришедший к власти ваш родитель, благодаря наущениям господина Победоносцева, не только рванул стоп-кран, но и подсыпал в буксы песочку, отчего догоняющий тренд сменился отставанием. В то время как Германия, Британия, Североамериканские Соединенные Штаты развивались без всяких помех, а Япония стартовала вертикально вверх, как тяжелая баллистическая ракета из подземной шахты, Россия все замедляла и замедляла свой ход. Из-за этого в настоящий момент германская армия имеет возможность давить вашу непревзойденной артиллерийской мощью, а подавляющая часть вашей промышленности принадлежит иностранцам, и вырабатываемые ею прибыли идут куда угодно, только не на благо России. Через три года эта траектория должна была привести к втыканию России в землю, после чего над обломками начали бы работать присутствующие тут господа большевики, пытаясь собрать их обратно в мировую державу. Моя задача – избежать этой катастрофы, попытавшись совместить абсолютную монархию и социальные идеи большевиков. Вот так-то, Николай Александрович… Лозунгами нового правления должны стать слова: «учиться, учиться и еще раз учиться», а также: «выше, дальше, быстрее», и никак иначе.

Выслушав эту речь, завершение которой сопровождалось громовыми нотами в голосе и неприкрытой демонстрацией архангельских атрибутов, император Николай притих и больше ничего не говорил, а только внимательно слушал.

– Итак, – сказал я, – начнем с начальных внешнеполитических установок. Моими союзниками в данной войне являются только Россия и Сербия; потенциальным союзником предполагается Болгария, но она станет таковой только тогда, когда там переменится царствование и будут смыты все обиды сербско-болгарского конфликта первой и второй Балканских войн. Иных дружественных стран в этом мире у нас нет. Прямо враждебным для нас является император Австро-Венгрии Франц-Иосиф – этот персонаж из шкуры готов выпрыгнуть, лишь бы навредить России и вообще славянам. Так же крайне враждебно к России относятся министры венгерской части этого несуразного образования, при том, что в Вене местный бомонд настроен более миролюбиво. Венгры, пытавшиеся выскочить из-под скипетра Габсбургов, пережили усмирительный поход русской армии, а вот австрийцы от таких переживаний оказались избавлены. Но самым тяжелым и опасным противником для нас является Германия. Если сам кайзер не питает к России каких-то особенно враждебных чувств, то германские элиты настроены совсем иначе. И старым аристократам, и капитанам германской промышленности уже давно снятся бескрайние поля Малороссии, леса Архангельской губернии, а также рудные богатства Урала и Донбасса, и убедить их в том, что это напрасные мечты, можно только нанеся Германии тяжелое военное поражение, что сейчас в Восточной Пруссии и происходит. В настоящий момент Вильгельм ломится ко мне на переговоры, но я пока воздерживаюсь от этого шага, потому что их итогом должен стать мир, выгодный для России и ее союзников и невыгодный для всех остальных, а необходимая для этого военно-политическая конфигурация пока не сложилась.

– И какую военно-политическую конфигурацию вы, Сергей Сергеевич, считаете приемлемой для начала переговоров с Германией? – спросила Ольга, сложив на столе руки, будто примерная ученица.

– В Восточной Пруссии, – сказал я, – линия фронта должна быть стабилизирована по реке Висла. Восточный берег – наш, а западный – немецкий. Если кайзер сильно обидится, то я ему объясню, что при продолжении боевых действий граница может пройти по Одеру и Нейсе, или вообще по Эльбе. Лаба – древняя славянская река, а немцы там наглые захватчики. Но на самом деле реализовывать такой сценарий было бы слишком затратно, а потому хотелось бы, чтобы кайзер согласился на наше первое предложение. Но для того, чтобы сделать Германию сговорчивей, в первую очередь из войны необходимо выбить Австро-Венгрию. Поэтому в настоящий момент, закончив с восточно-прусской операцией, следует отказаться от непродуманных наступательных действий на Силезском направлении, ограничившись мобильной обороной, а все силы вложить в Галицийскую наступательную операцию. Группировка австро-венгерской армии, вторгшаяся из Галиции на территорию Российской империи, должна быть не просто оттеснена на рубеж карпатских перевалов, а окружена и полностью уничтожена, ибо так хочет Бог. Для этого после отражения австрийского удара на Люблин следует вести контрнаступательные действия силами четвертой и новосформированной девятой армии не в юго-западном, а в южном направлении, обходя по флангу первую австрийскую армию, которой важно не дать отступить на рубеж Карпат. С другой стороны восьмая армия генерала Брусилова и третья армия генерала Рузского должны компактным кулаком ударить в стык между второй и третьей армиями австрийцев. Эти два удара – один с севера, другой с юга – должны обеспечить симпатичный такой котел на четверть миллиона солдат и офицеров. И одновременно я посодействую тому, чтобы сербская армия еще раз уронила в грязь австрийский престиж, на этот раз не партизанскими действиями, а в регулярных сражениях. Именно ради этого я настоял, чтобы большая часть трофеев Восточно-прусской операции была как можно скорее передана сербам. Так что, Николай Александрович, в отставку выбудете уходить не униженным и оскорбленным, а в ореоле царя-победителя, оставившего трон дочери по причине усталости от земных дел.

Губы Николая Второго тронула легкая улыбка.

– Такой вариант нас вполне устраивает, – сказал он, нарушив свое молчание, – впрочем, подробные планы Галицийской операции, как мы понимаем, необходимо обсуждать в присутствии главкома Великого князя Николая Николаевича и командующего Юго-западным фронтом генерала от артиллерии Иванова…

– Да, вы правильно понимаете, – кивнул я в ответ, – и это совещание нужно провести как можно скорее, ибо события в Галиции развертываются помимо нашего желания. А теперь давайте перейдем к внутренним вопросам. Во-первых – в самое ближайшее время ожидается вступление в войну Османской империи, на которую сейчас со страшной силой давят из Берлина, после чего хлебный экспорт в страны Антанты закроется до конца войны. Из этого три вывода. Первый – в Российской империи необходимо немедленно взять в государственную монополию оптовую хлебную торговлю. Второй – налоги для крестьян следует перевести в натуральную форму и взымать на государственные ссыпные пункты. Дело в том, что значительная часть урожая продается крестьянами оптовикам за бесценок – как раз для того, чтобы выплатить налоги в денежной форме. Третий – для сохранения связи с внешним миром требуется начать прокладку железной дороги к Кольскому заливу, где в скором времени при наличии порта образуется новый Севастополь, город русских моряков. При этом надо понимать, что незамерзающие северные моря – это не только возможность проложить транспортные коммуникации в любую точку света, но и практически неисчерпаемые запасы морской рыбы. Еще раз напоминаю, что в ближайшее время вопрос продовольствия – причем продовольствия дешевого, доступного для всех слоев населения – будет стоять перед Россией самым острым образом. Если не будет голода ни в одном ее уголке, то не будет и революции.

– Да, Папа, – сказала Ольга, – так и есть. Я уже знаю, что мне придется повернуться лицом к моему народу и раскрыть ему объятья, но лучше бы, чтобы эту работу начал уже ты. А если поперек наших больших государственных интересов встанет чей-нибудь мелкий частный интерес, то руби его в капусту, потому что иначе не жить никому из нас. Мелких частных интересов много, и все они противоречат друг другу, зато большой государственный интерес только один. И заключается он в том, чтобы Россия становилась сильнее, краше и богаче, причем не в лице отдельных представителей, а по всей толще народной массы. Чем зажиточней будет самый обыкновенный мужик, тем лояльнее он будет к нашей семье и идее монархии. Впрочем, основную часть этой работы, видимо, придется взять на себя нам с Иосифом.

– Да, – подтвердил Коба, – справедливость требует, чтобы каждый труд был достойно оплачен, и судья при рассмотрении дела одинаковым образом относился и к рабочему, и к заводчику. А сейчас некоторые капиталисты норовят расплатиться за труд если не зуботычинами и нагайками, так винтовочными залпами, а суды судят исключительно в пользу богатых, в упор не воспринимая маленького человека. От богатых судья может получить, как говорили древние римляне, «жирный донатий»6, а от бедного только «спасибо», а его, как известно, на хлеб не намажешь. Если бы все жалобы на неправедных судей доходили до присутствующего здесь царя, то Зимний дворец оказался бы засыпан этими слезницами по самую крышу.

Николай демонстративно достал из внутреннего кармана пиджака часы и щелкнул крышкой.

– Знаете что, Сергей Сергеевич, – со вздохом сказал он, – пожалуй, мне пора обратно. А сейчас Мы бы предложили разделить обязанности. Мы с вами непосредственно займемся ведением войны, сортировкой генеральского корпуса и всем тем, что относится к делам настоящих мужчин, а мои старшие дочери, господин Ульянов и господин Джугашвили составят поэтапный план социальной реформы Российской империи. Это должны быть не голословные декларации, а четкий план: что необходимо сделать прямо сейчас, что в течение пары месяцев, что до Рождества, а что в течение двух-пяти лет. Я надеюсь, что ваши люди окажут им всю возможную помощь. Краткосрочные планы придется утверждать мне – вы уж не обессудьте, разрабатывайте их как можно тщательнее, а долгосрочные Ольга будет воплощать сама, уже как императрица. Чтобы придать ее действиям официальный статус, я намереваюсь признать ее своей наследницей и соправительницей. Пусть народ и, как выражается Сергей Сергеевич, элиты пока привыкают к этой мысли. Когда-то мой собственный Папа примерно в том же возрасте пытался приучить к монаршему труду меня самого, но тогда что-то пошло не так; надеюсь, что моя дочь будет на этой стезе гораздо успешней.

– Да, Николай Александрович, – согласился я, – наверное, так будет лучше. Товарищи Коба, Ленин, Ольга и Татьяна сейчас отправятся в библиотеку, где примутся за эпический труд над планом преобразования природы, то есть Российской империи, а я провожу Императора Всероссийского до дома, чтобы он мог отправить теле-граммы-приглашения участникам завтрашнего совещания по вопросу Галицийской операции. Будем считать, что лед у нас тронулся и процесс пошел.

Часть 54

Семисотый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Совещание в узком составе по вопросу Галицийской операции собрали у меня в Тридесятом царстве. А то получалось неудобно: царь Николай у себя в Царском селе, Николай Николаевич в ставке в Барановичах, а генерал Иванов в штабе юго-западного фронта в Бердичеве. Попутно я попенял русскому самодержцу на то, что ставка Главкома оказалась даже ближе к противнику, чем штаб Северо-Западного фронта. Пока шло кровавое рубилово в Восточной Пруссии, месье Жилинский собрал манатки и вместе со всеми штабными эвакуировался на пятьсот километров вглубь русской территории. Выглядело не очень благовидно, потому что в таких ситуациях обычно имеет место утрата управления войсками.

С другой стороны, в этом факте имелся несомненный плюс, потому что этот тип был слишком занят для того, чтобы мешать достижению победы сначала под Танненбергом, потом под Бишофсбургом, ну а затем и во всей Восточной Пруссии – так сказать, в общем. Теперь там все хорошо: Гинденбург, примчавшийся к Мариенбургу, обнаружил, что сей город на восточном берегу Вислы уже занят русскими авангардами, среди которых, как кастет в кулаке, находится бригада Александра Тучкова, а откуда-то издалека доносится громкое чавканье: там Горба-товский и все-таки вылезший из своей берлоги Ренненкампф доедают остатки восьмой армии, в отчаянной попытке спастись растянувшиеся по лесным дорогам. Как это было для войск Западного фронта в черном для России 1941-м году, я помню прекрасно, и теперь, в 1914-м, организовал точно такое же «счастье» Гансам. Пусть похлебают этого варева полной ложкой.

Когда все закончится, герр Пауль окажется с тремя корпусами, выданными ему на вспомоществование из состава Западного фронта, и ландверным корпусом Войрша, развернутых против первой и второй русских армий в полном составе. И что тогда кайзеру делать: раздевать Парижское направление догола или попытаться как-то найти общий язык с императором Николаем и его ужасным союзником самовластным князем неведомой страны Артании? Надо будет опять бросить ему на стол цидулю с сообщением, что отсутствие активных германских операций на Восточном фронте гарантирует его страну от дальнейших территориальных утрат. В противном случае пусть не обижается, у Германии еще есть чего урезать.

Но Николаю Второму, его дяде и генералу Иванову я ничего такого сообщать не стал. Пока. Просто потратил пару часов, чтобы провести гостей по тренировочным полям, танковому парку и прочим злачным, то есть интересным местам, в том числе и в Крыму начала семнадцатого века. Когда из почти прозрачных кустов, где не укрыться и воробью, на тебя выходит полуголая юная бойцовая остроухая в камуфляжной тропической раскраске и полном боевом обвесе, то, не имея привычки к таким явлениям, можно случайно и обделаться. И ведь девице всего-то пятнадцать лет, но «арисака» с примкнутым штыком выглядит в мускулистых руках как игрушка, а разгрузочный жилет, набитый патронными пачками, топорщат уже набухшие арбузообразные перси. Индеец Джо скромно курит в сторонке трубку мира. Тут он никому не брат и не сват.

Генерал Иванов и Ник Ник от неожиданности принялись креститься, а Николай Второй с невозмутимым видом спросил, много ли у меня еще таких.

– Достаточно, – ответил я. – Вполне хватит, чтобы попить американской кровушки в джунглях Вьетнама и Кореи. Как раз к тому времени, когда я выйду на рубежи второй половины двадцатого века, курс подготовки этого егерского корпуса будет полностью завершен. Впрочем, если припрет, я могу бросить этих леди в бой уже в этой кампании, и тогда вражеская кровь, без различия на комбатантов и некомбатантов, потечет по земле рекой, потому что воительницы, выращенные для тотальной войны, слова «пощада» не знают по определению.

А потом я показал гостям школьный класс, где такие же девушки, только уже тщательно умытые и причесанные, скрипели алюминиевыми стилусами по аспидным доскам, под строгим взором наставника постигая азы русской грамоты. Аспидные доски для обучения подрастающего поколения я в большом количестве закупил в мире Крымской войны, где они – самый распространенный школьный инвентарь, а стилусы были изготовлены в мастерских «Неумолимого».

– И зачем это вам? – с некоторым недоумением спросил Николай Николаевич. – Неужели после обучения грамоте эти ваши остроухие фурии станут убивать с большим мастерством?

Да уж… А вот Ольга и Татьяна при виде класса, слушающего учителя в гробовой тишине, умилились и полностью одобрили идею переноса русского культурного кода в эти чистые безгрешные души. Этим своим дурацким вопросом Николай Николаевич испортил свое реноме в моих глазах окончательно и бесповоротно, поэтому мой ответ был коротким и сухим.

– Каждый егерь, – сказал я, – без различия пола и срока службы, будучи посланным в разведку, должен уметь составить толковый и легко читаемый рапорт, который потом, возможно, будет отправлен вверх по инстанциям.

Впрочем, на этом экскурсионный тур был завершен, и вместе с гостями я направился в Башню Силы, в мой рабочий кабинет.

– Уважаемый Николай Александрович и вы, господа генералы, – заявил я в начале совещания, – позвольте, я буду выражаться лексиконом старого заскорузлого сапога, а не завсегдатая великосветских салонов? Какому, блин, любителю художественного онанизма пришло в голову таким образом размещать войска в преддверии Галицийской операции? Вытеснить противника через границу превосходящими силами – это не победа, а предпосылка к предстоящему геморрою. Враг, вторгшийся на русскую землю, должен быть окружен, разгромлен и полностью уничтожен, без всякой возможности отступить на исходные позиции.

Генерал Иванов и великий князь Николай Николаевич долго вглядывались в изображение конфигурации противоборствующих сил на виртуальном магическом планшете, потом генерал Иванов, перед войной командовавший Киевским военным округом, уверенно заявил:

– Мы, собственно, несколько иначе представляли себе план развертывания австрийских войск…

– Правильно, – согласился я, – в двенадцатом году вашим агентам удалось похитить планы развертывания австрийского генштаба, в силу чего вы успокоились и решили, что Австрия у вас в кармане. Но так как это хищение осуществлялось физически, а не путем фотопересъемки секретных материалов, то пропажа была обнаружена, и планы изменены. У вашего главного противника, генерала Конрада фон Хётцендорфа, голова служит не только для того, чтобы в нее есть…

Услышав о съемке секретных материалов фотоаппаратом, Великий князь Николай Николаевич и генерал Иванов переглянулись в порядке общего обалдения, а Николай Второй, осведомленный немного более, чем его генералы, лишь удовлетворенно хмыкнул.

– Неужели возможно переснимать секретные материалы фотоаппаратом? – спросил главком Николай Николаевич. – Ведь это такая громадина, и к тому же она требует магниевой вспышки и полной темноты для перезарядки фотопластин…

– Прогресс развивается быстро, – ответил я. – Пройдет еще двадцать-тридцать лет – и шпионы, щелкающие портативным фотоаппаратом над секретными картами, заполонят детективные романы, а еще лет через тридцать аппаратура для съемки станет настолько миниатюрной, что и не поймешь, что это скрытая камера, а не просто заколка с бриллиантом в галстуке респектабельного господина. Однако медицинский факт заключается в том, что от похищенных вашими агентами австрийских планов не было толку, а Галицийская операция была спланирована из рук вон плохо. Ведь даже если бы основные силы австрийцев концентрировались в районе Львова, при такой конфигурации русских войск у Николая Иудовича не получилось бы ничего, кроме фронтального сражения с вытеснением противника на рубеж карпатских перевалов…

– Да-с! – хмыкнул Николай Николаевич. – Зато ваш план Восточно-Прусской операции – это прямо таки шедевр стратегического мастерства. Враг разгромлен, и теперь наши солдатики ловят германцев, точно кур, разбежавшихся по птичьему двору.

– В Восточной Пруссии мне потребовалось не стратегическое, а тактическое мастерство, – парировал я. -В общем план был хорошим, но его исполнение оказалось отвратительным. Я уже говорил кое-кому, что ваши корпуса побежали внутрь вражеской территории будто пьяные мужики на драку, причем командующий фронтом, оба командующих армиями и почти половина командующих корпусами оказались полностью негодны к службе в военное время. В не столь далекие будущие времена господ Жилинского, Самсонова, Благовещенского и, возможно, Кондратовича ждал бы скорый военно-полевой суд и немедленный расстрел без права помилования и апелляции. И все остальные начальствующие об этом знали, а потому все, кто не мог воевать за совесть, воевали за страх.

Немного помолчав, я добавил:

– Наихудший вариант, – сказал я, – мог случиться, если бы против России Австро-Венгрия придерживалась сугубо оборонительного образа действий, а основной удар обрушила бы на Сербию, но германский генштаб требует от своих венских коллег решительных действий именно на русском фронте. И точно так же французский генштаб требует от господина Янушкевича после сокрушительного успеха в Восточной Пруссии продолжить наступление в направлении Берлина, чтобы кайзер сам убрал из-под Парижа своих противных гренадер. Не так ли, господин главнокомандующий?

Видимо, в моем голосе появились угрожающие нотки, а над головой замерцал нимб (уж больно знакомая щекотка ощутилась в районе темечка), потому что Великий князь Николай Николаевич даже немного смутился, что казалось почти невозможным для этого жесткого и самоуверенного старика, выпрямленного так, будто он проглотил швабру.

– Да, требует… – несколько растерянно произнес он. – А что в том плохого?

– Господин Серегин, – пояснил император Николай, – в своей ипостаси Защитника Земли Русской перед началом этой войны поклялся, что ни один русский и артанский солдат не погибнет за возвращение в состав Франции Эльзаса и Лотарингии. Вы можете себе представить: война, которая должна унести по совокупности жизни нескольких миллионов человек, была затеяна только ради того, чтобы руками русских солдат вернуть в состав Франции две этих провинции.

– Но, государь! – воскликнул генерал Иванов. – Что вы говорите?! Ведь всем известно, что войну спровоцировали сербы, совершив в Сараево покушение на наследника австро-венгерского престола!

– Сербский майор Танкосич, курировавший в сербской разведке антиавстрийскую деятельность в Боснии и Герцеговине, – отчеканил я, – признался, что покушение было организовано по заданию французского Второго Бюро и за изрядную плату в шекелях, то есть франках. Но если говорить всерьез, то этот факт был мне известен без всяких признаний этого господина. Группа, предназначенная для совершения покушения, месяца за два до сараевских событий в полном составе вместе с майором Танкосичем собиралась на французской военно-морской базе в Тулоне. Вы представляете, что было бы, если бы какие-нибудь армянские патриоты собрались на совещание в Севастополе, а потом эти люди убили бы в Константинополе султана? Все газеты мира сразу бы написали, что это козни кровавого русского царя Николая, который лично отдал приказ зарезать, застрелить, взорвать несчастного турка. Я знаю, Николай Александрович, что вы не такой ужасный, но зачастую то, что пишут европейские и англосаксонские газеты, к истине не имеет никакого отношения.

– О да, – с горечью согласился Николай Второй, – вранье обыкновенно у газетных писак в крови. Хорошо, что хоть Господь сам не читает газет – ни российских, ни европейских. Но, господа, имейте в виду и зарубите на своем носу: Артанский князь никогда не лжет и даже не преувеличивает. Если он говорит, что события в Сараево случились по заказу французской военной разведки, то так оно и есть, а последовавшие за этим события первого этапа войны показали, насколько хорошо французские политиканы умеют предвидеть последствия своих безумных поступков. А посему цели России на этой войне ограничены: спасение братской Сербии прежде всего, потом – Восточная Пруссия, а также Восточная и Западная Галиция. Ничего иного нам от этой войны не надо.

– Не забывайте о наследстве Византийской империи, – сказал я. – Российская империя обязательно должна включить в свой состав Черноморские проливы, Западную Армению, Сирию и Палестину. Вот вступят турки в войну, и будет им счастья выше головы.

– Да, безусловно, Черноморские проливы и прочее очень интересно, – кивнул император Николай, – но в первую очередь, как я понимаю, мы должны заняться Галицией.

– Именно так, Николай Александрович, – подтвердил я. – Разгром Галиции открывает путь к инверсии Волга-рии, и когда этот процесс на мгновение застынет в точке неустойчивого равновесия, то турки непременно попытаются вмешаться, чтобы союзник России не образовался у них прямо под боком.

– Но как же вы примирите между собой сербов и болгар? – удивился Великий князь Николай Николаевич. -Ведь совсем недавно два этих государства пытались союзничать, но в итоге передрались из-за отвоеванных у турок земель…

– Это для Сербии эти земли были отвоеванными, а для Болгарии – освобожденными, – сказал я. – Год назад королевич Александр, командовавший сербской армией в Балканских войнах, провернул комбинацию, которая нормами уголовного права квалифицируется как кража с элементами мошенничества. И он же был непосредственно замешан в организацию покушения в Сараево. Теперь его больше нет, и наследником сербского королевства снова работает честный, хоть и слегка вспыльчивый принц Георгий.

– А что случилось с королевичем Александром? – спросил Николай Николаевич. – Вы его… того?

Я заметил, как забегали глаза этого человека, по некоторым сведениям, всерьез рассчитывавшего стать императором Николаем Третьим. Ай-ай-ай-ай, как нехорошо… Боится, значит, в присутствии Бича Божьего за свою судьбу. Но отдавать императорского родственника в разработку в ведомство Бригитты Бергман преждевременно, а может, и вовсе не нужно. Способности к интригам там на уровне «ниже среднего», хотя настораживает тот факт, что многие русские генералы, вполне успешно воевавшие в первый год войны, потом вдруг резко разучились это делать – например, тот же Иванов или Эверт. А то вдруг это не просто так, а фронда в пользу желаемого кандидата в цари, которого поперли прочь из главкомов? Но это уже задача для будущих периодов, когда потребуется оберегать хрупкую и неустоявшуюся власть императрицы Ольги, а пока неплохо бы нагнать на клиента еще немного Божьего страха.

– К вашему сведению, как Защитнику Земли Русской мне пристало убивать врагов только в бою, – надменно вскинув голову, сказал я. – Да и ипостась Бича Божьего не любит душегубства. Чтобы мне пришло в голову осудить кого-то на смертную казнь, этот человек должен быть отъявленным злодеем, виновным в тысячах смертей, и не иметь никаких положительных качеств. Батый, Пальмерстон и Дизраэли – вот список людей, обреченных мною на смертную казнь. Для обыкновенных негодяев у меня есть ссылка за пределы родного мира – с глаз долой и из сердца вон. Принца Александра в первозданном огне заживо сжег сам Господь за попытку лгать и лжесвидетельствовать в его Высочайшем присутствии. Свидетелями тому были его отец и брат, а также прочие заговорщики из «Черной Руки», которые сказали о себе правду и были помилованы с условием изменить образ мыслей или сложить голову за свое Отечество. – Немного помолчав, я закончил: – Теперь, когда фигура принца Александра больше не стоит между болгарским и сербским народом, а король Петр издал указ о проведении плебисцита на территории Вардарской области, иначе еще именуемой Северной Македонией, больше не существует препятствий для включения Болгарии в союз Российской империи, Сербского королевства и Великой Ар-тании.

– Да, это так! – нетерпеливо воскликнул император Николай. – Но давайте же перейдем к главному вопросу нашей встречи – Галицийской операции.

– Да, Николай Александрович, – согласился я, – давайте от перспектив перейдем к насущному – тому, что должно случиться уже через сутки. Вот тут, под польским городом Красник, русская четвертая армия генерала Зальца будет атакована продвигающейся на север первой австрийской армией генерала Данкля. Как видите, противник вдвое превышает наши войска численно, и к тому же угрожает им охватом со стороны правого фланга, где одна русская стрелковая бригада должна была противостоять пяти австрийским дивизиям: четырем пехотным и одной кавалерийской. Естественным следствием такого развития событий явился завал русского правого фланга и общий отход армии ради того, чтобы избежать охвата и окружения. Но и это еще не самое тяжкое. Хуже всего – раздоры и склоки в генеральском корпусе. Генерал Зальца конфликтует с подчиненным ему начальником четырнадцатого корпуса генералом Войшин-Мурдас-Жилинским, не выполняющим его распоряжений. По просьбе Зальца начальник штаба Юго-Западного фронта генерал Алексеев снимает строптивца с должности, и тут же присутствующий здесь генерал Иванов снимает с должности начальника шестнадцатого корпуса генерала Гей-смана и назначает на его место отставленного Алексеевым Войшин-Мурдас-Жилинского. И это в разгар сражения. Другого времени выяснять отношения не нашлось?

– Мы с Николаем Иудовичем уже решили, – сказал Николай Николаевич, – что по неспособности командовать армией в военное время генерал Зальц должен быть отставлен на свою прежнюю должность начальника Казанского военного округа. На его место мы планируем назначить генерала Эверта, который в настоящий момент в окрестностях Гродно занимается формированием 10-й армии, предназначенной к наступлению на Берлин.

Я задал вопрос энергооболочке, и получил конкретный и недвусмысленный ответ. Эверт если и лучше Зальца, но ненамного.

– Отставить и Эверта, и Берлин! – произнес я. – Для Берлина сейчас не время, а что касается генералов Эверта, Алексеева и Рузского, то они прямо причастны к известным Николаю Александровичу событиям февраля семнадцатого года…

Вот тут императора Николая встряхнуло как разрядом электротока. Все, можно больше ничего не говорить ни про отсутствие у генерала Эверта таланта полководца, ни про его крайнюю нерешительность в боевой обстановке. И карьера Алексеева с Рузским тоже кончена: обычно Николай тюфяк тюфяком, но когда дело коснулось жизни и смерти его семьи, былого царскосельского суслика стало не узнать.

Правда, генерал Иванов попробовал было спросить, а что, мол, это были за события в феврале семнадцатого, но самодержец всероссийский повернулся в его сторону и ледяным тоном, сквозь сжатые зубы, процедил:

– Вы, Николай Иудович, больше никогда и никому не зададите этого вопроса, и при любых обстоятельствах всегда будете выполнять распоряжения Ставки и пожелания Сергея Сергеевича. Вы за исполнение своего дела отвечаете перед смертным человеком Николаем Александровичем Романовым, а его начальником является непосредственно сам Господь Бог. И еще поклянитесь, что вы никогда и никому не расскажете об этом разговоре: ни господину Эверту, ни господину Рузскому или господину Алексееву! А если вы нарушите эту клятву, то я с вами делать ничего не буду – нет, я попрошу покарать вас присутствующего здесь Артанского князя, для которого Бич Божий – это не прозвище, а должность.

– Покараю, покараю, даже не сомневайтесь, – сказал я. – Но давайте вернемся к Галицийской операции. Вместо Зальца предлагаю на четвертую армию поставить генерал-лейтенанта Флуга. Василий Егорович хоть и не сведущ в интригах, но хороший организатор, храбрец и талантливый тактик. Я таких людей ценю, а потому, если кто будет против него интриговать, то голову оторву тому негодяю и скажу, что так и было. Но одним хорошим тактиком, или даже стратегом, вопрос двукратного численного превосходства противника не решается. Дабы склонить весы победы в правильную сторону, вот здесь, между Красником и Юзефовым, в одной линии с позицией второй стрелковой бригады завтра на рассвете я разверну свой второй пехотный корпус под командованием генерала Николая Тучкова вместе со средствами усиления. Задача: остановить противника, нанести ему тяжелые потери, а потом перейти в наступление вдоль русла Вислы, отбрасывая боевое ядро армии Данкля на восток к четвертой армии генерала Ауффенберга. И одновременно вам необходимо срочного заменить генерала Рузского. Ведь в Основном потоке, желая отличиться за счет соседей, этот генерал не предпринял мер для предотвращения удара во фланг и тыл пятой армии генерала Плеве. В результате четвертая и пятая армии проиграли сражения при Краснике и Комарове, а третья армия генерала Рузского взяла Львов и оказалась в ореоле победительницы. Такое отношение к делу необходимо исправлять, пусть даже с помощью топора и плахи. Иное до добра не доведет…

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Николай, после моих недавних слов возненавидевший Эверта, Руз ского и Алексеева до глубины души. – Наверное, у вас и кандидат подходящий имеется?

– Конечно, имеется, – ответил я, – причем проверенный кандидат – тот же самый, что через три недели сменит Рузского, то есть сменил его в моем прошлом. Только в тот раз бывший командующий Третьей армией пошел на повышение в командующие Северо-Западным фронтом, а в этот раз пойдет куда вы решите – мне это без разницы, лишь бы подальше от фронта и командных должностей. А то вам же хуже будет.

– Я это осознаю, – сказал Николай, – и потому постараюсь найти этим господам такие места службы, где они больше не смогут пакостничать и интриговать. А сейчас не будете ли вы так любезны по своему методу «одна нога здесь, другая там» проводить нас всех в Гродно к местонахождению генерала Флуга? Делать все как обычно, как я понимаю, времени сейчас категорически нет.

– Вы, Николай Александрович, все правильно понимаете, – сказал я, – времени действительно нет. Слишком долго мы провозились с организационными мероприятиями, и теперь все требуется делать бегом, иначе не успеть. Так что давайте – одна нога здесь, а другая уже там. Только вот забежим в Крым семнадцатого века, захватим генералов Тучкова и Багратиона – и дальше без остановки, до самой победы.

22 (9) августа 1914 года, 11:45, окрестности Гродно, штаб формирующейся десятой армии.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

В штаб десятой армии мы упали как снег на голову. Вот не было никого – и вдруг в воздухе открывается дыра и из нее вылезают: всероссийский самодержец, главком Великий князь Николай Николаевич, командующий юго-западным фронтом генерал Иванов и еще трое иностранных военных в форме, смутно похожей на русскую. Причем с одним из этих незнакомцев император Николай держит себя на равных, чего в монархической системе отсчета не может быть по определению, а к двум другим испытывает даже некоторый пиетет. Первый из этих незнакомцев – я сам, второй – генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков, третий – генерал от инфантерии Петр Иванович Багратион. Оказывается, Николай у нас благоговеет перед героями Бородина, причем без различия стороны, на которой они сражались.

Кстати, статуэтка Наполеона Бонапарта стоит в императорском кабинете на видном месте, и я уже обещал, что при первой же возможности, когда Боня заглянет ко мне с частным визитом, я устрою им личную встречу. Только Николаю сперва следует хорошенько подумать, о чем он с Буонапартием будет говорить. Маленький капрал сделал себя сам – от безвестного юноши-корсиканца до императора всея Европы, наголову разгромившего несколько враждебных ему коалиций. А вот Николай – дитя тепличного воспитания: получил от рождения все, но не смог обратить это все к своей пользе. Не те характер и деловая хватка.

Но все равно мне этот усталый, битый, много переживший император нравился (а кому?) значительно больше его предыдущей инкарнации. Все он теперь про себя понимает, да только соскакивать с этой карусели ему уже некуда, и как раз в этот момент появляется Артанский князь и предлагает достойный выход – помочь выиграть войну, а потом оставить трон дочери и уйти в ореоле победителя. Сделав над собой усилие, Николай способен вести себя как ответственный монарх. Но беда в том, что сил у императора немного, генеральский и чиновничий корпус переполнены интриганами и тупицами, а ситуация в государстве даже без войны более чем угрожающая. Никто не собирался давать России двадцать лет покоя, тем более что изначальный посыл реформы был неверен, и русский паровоз на всех парах летит то ли в пропасть, то ли в тупик.

Шагнув через портал, император первым же делом нашел взглядом генерала Флуга.

– Василий Егорович, – громко, во всеуслышание, сказал Николай Второй, – приношу вам свои извинения за безобразную историю с вашей отставкой с поста военного губернатора Приморской области. Тогда Нас ввели в заблуждение, а потом добрые люди раскрыли нам глаза на истинную подоплеку интриги. А сейчас собирайтесь – вы Нам нужны. Нашим именным рескриптом вы назначаетесь командующим 4-й армией, действующей в составе Юго-Западного фронта, ее нынешний начальник оказался не годен к управлению войсками в боевой обстановке, и Мы решили вернуть его на прежнее место службы – начальствовать над Казанским военным округом. Времени мало, вступить в командование следует немедленно, так что собирайтесь, одна нога здесь, другая там. Сейчас совещание в вотчине Артанского князя, потому что один корпус его армии под командованием генерала Тучкова будет взаимодействовать с вами непосредственно на поле боя. С недавних пор мы союзники, ближе которых не бывает, причем не в рамках Антанты, а отдельно. Всячески помогая русским и сербам, Сергей Сергеевич в упор не замечает французов и англичан, считая их не союзниками, а скрытыми врагами, только и ищущими того момента, когда они смогут внезапно напасть на вчерашнего партнера и его ограбить.

Выслушав эту тираду, генерал Флуг сказал, что готов служить Отечеству и Государю в любом месте, куда его пошлют, а личных вещей у него совсем немного, всего один небольшой чемодан. При этом у генерала Эверта, тоже присутствовавшего при том разговоре, вид сделался обиженным-преобиженным, ведь место начальствующего над четвертой армией было обещано как раз ему, а тут такое разочарование. Но Николай ожег его таким злым взглядом, как будто вытянул кнутом, так что все протесты так и остались застрявшими в глотке. Порядочные люди в такой ситуации стреляются, ибо ничего хорошего после таких взглядов начальства в жизни можно не ждать.

23 (10) августа 1914 года, пятьдесят верст юго-западнее Люблина, окрестности Красника.

Едва первые солнечные лучи озарили окрестные леса и поля, с которых еще не везде убрали хлеба, как на опушке Таневского леса, расположенного к северу от реки Сан, зашевелились серо-голубые цепи австро-венгерской армии. Это перешел в наступление первый армейский корпус под командованием генерала от кавалерии графа Карла Курбаха ауф Лаутербаха. Пятая и двенадцатая кадровые дивизии, сорок шестая дивизия ландвера, сто первая бригада ландштурма и седьмая кавалерийская дивизии должны были обрушиться на ничего не ожидающих русских, имеющих на этом направлении силы, уступающие австрийцам в несколько раз.

Но едва австрийские цепи оторвались от опушки леса, как начались неприятности. Где-то в отдалении, укрываясь за усеявшими всхолмленную равнину перелесками, то тут, то там забухали русские гаубицы, а среди наступающих австрийских полков в небо стали вздыматься черные столбы земли, снизу подсвеченные вспышками багрового пламени. Это пока что еще не триалинит, а только обыкновенный тротил-с. Самые вкусные ягодки у австрийцев еще впереди… Наступление только началось, а уже пошли первые потери, забегали санитары и истошно заорали первые раненные, пострадавшие от рук проклятых московских схизматиков. Да-да, первый армейский корпус в мирное время дислоцировался в Кракове, а потому по большей части комплектовался именно польскими подданными императора Франца-Иосифа.

Но хуже всего пришлось солдатам пятой пехотной дивизии, которая наступала через небольшой лесной массив, вытянувшийся в направлении деревни Стефановка. Там еще день назад располагались позиции второй русской стрелковой бригады. Впрочем, войти в этот лесной массив австрийцы сумели, а вот выйти довелось далеко не каждому. Русские егеря суворовской выучки, получившие дополнительную подготовку и специальную камуфлирующую форму-лохматку – это не просто страшно, а по-настоящему ужасно. Для полного кошмара не хватало только минно-взрывных ловушек, но сооружать их было просто некогда. Да и опасно это – вот так, на скорую руку: свои могут подорваться не с меньшим успехом, чем враги. Однако задача стоять насмерть перед егерями не стояла, и, вдоволь попив австро-польской крови, они постепенно отступали. Не лучше было и вражеским дивизиям, наступавшим по открытой местности. Батальонные пушки, поддерживающие мои пехотные батальоны, осыпали серо-голубые цепи градом шрапнелей. «Мадсены» короткими очередями простригали во вражеских рядах рваные прорехи. И почти никто не слышал редких, но метких выстрелов егерей-снайперов, одного за другим ронявших наземь в австрийской цепи любого, кто пытался размахивать руками и распоряжаться. Офицеров это касалось особенно, но и унтеров тоже никто не жалел.

Но это была еще только увертюра сражения, или, как говорят любители секса, прелюдия к большому и чистому акту любви. Передовые подразделения, постепенно откатываясь под вражеским натиском, выигрывали время для оборудования основной линии обороны. Можно было бы сказать, что земля с лопат ветеранов Бородина веером летела во все стороны, но это было не так. Траншеи в три ряда и ходы сообщения были выдавлены в земле магическим способом, и теперь их торопливо накрывали маскировочными сетями, ибо разведывательная авиация в распоряжении австрийского командования имелась и пользовалось оно ею весьма активно. Местные русские смотрели на эти полеты как на бесплатный цирк, а Артанский князь приказал своим пресекать и препятствовать. И егеря-снайперы, и пулеметчики, и обычная пехота прошли тренировки по стрельбе по воздушным целям местного разлива – со скоростями до ста двадцати километров в час. Аэроплан для них – цель приоритетная, ибо человек не птица, и должен не летать, а ходить по земле ножками…

А вот летит один такой любопытный альбатрос. Видимо, австрийское командование, взбешенное появлением на пустом месте ранее нежданного противника, решило таки выяснить, к чему весь этот шум и гам. Но до основной линии обороны корпуса генерала Тучкова австролитак не дотянул. Грохнулся где-то километрах в трех южнее, над недальним леском, где как раз снималась с позиций гаубичная батарея с той целью, чтобы, отступив еще на пятьсот-семьсот метров севернее, снова открыть огонь по наступающему врагу. Аэроплан не загорелся в воздухе – скорее всего, пуля снайпера или пулеметная очередь сразили пилота, поэтому он, неуверенно покачнувшись, боком пошел к земле, упав прямо на деревья. Ведь австрийские пилоты, наивные как дети, для того, чтобы разглядеть остановку на земле получше, опускаются и на двести, и на сто метров – но это верная смерть, когда под крылом злобные и умелые артанцы, а не наивные местные русские.

Командный пункт корпуса Тучкова располагался в Стефановке, из которой вчера вечером вторую стрелковую бригаду прогнали обратно в расположение четырнадцатого корпуса. Мол, идите отсюда, парни, вы тут больше не нужны. И в самом деле, присутствие в одной полосе частей с разным подчинением и морально-психологической устойчивостью может стать причиной великого хаоса и неразберихи. Парни посмотрели, как из множества раскрывшихся порталов выходят бряцающие оружием и снаряжением отборные пехотные батальоны, конные упряжки катят легкие пехотные пушки и тяжелые гаубицы. История о неведомой Великой Артании, внезапно записавшейся в союзники Сербии и Российской империи, давно уже вышла за пределы второй армии и Северо-Западного фронта, и вот теперь русские солдаты воочию наблюдали мощь артанского воинства. Разговоров теперь пойдет по четырнадцатому корпусу, и вообще по его ближним и дальним соседям…

Однако после недавних событий в штабе армии у осведомленных господ офицеров тихо закипали мозги. А то как же: вчера после плотного обеда там все были расслаблены и довольны собой, имея по поводу завтрашнего (то есть уже сегодняшнего) дня самые радужные ожидания, – и вдруг в пространстве открывается дыра, и оттуда вылезает всероссийский император, разозленный словно голодный василиск, а за ним – главком Николай Николаевич и комфронта Иванов, и оба мрачные, как грозовые тучи. А это Артанский князь Серегин перед визитом приоткрыл просмотровое окно и дал императору и его старшим генералам посмотреть и послушать, как себя ведут и о чем говорят господа штабные офицеры после сытного обеда, случившегося накануне роковой битвы. Тут уже не просто крик души «не заслоняйте!» – нет, тут дело пахнет подставой грандиозного размера. А подстава есть деяние преднамеренное и злонамеренное, с тяжкими последствиями как для самого императора, так и всей российской государственности. Смена командующего на этом фоне – сущая ерунда, своей команды Флуг не привел, так что будет использовать тех, кто под рукой, а там видно будет, кто кого подсидит.

Впрочем, прогнав прочь генерала Зальца, высокое начальство не забыло взгреть и его подчиненных, не принявших меры для отражения неприятеля. Подчиненные им войска простояли на позициях более трех суток, но палец о палец не ударили для того, чтобы оборудовать рубеж обороны. Более того, разведку вперед никто не высылал, языков из австрийского тыла не таскал, и поэтому о предстоящем наступлении противника в штабе армии оставались в блаженном неведении. Завтрашним утром они сами собирались наступать широким фронтом примерно в направлении пограничной реки Сан. До этого наступательные позывы сдерживались недостаточным количеством гужевого транспорта, который был необходим армии для снабжения после отрыва от линии железной дороги. На то, чтобы отойти от станции разгрузки на двадцать верст, обозных телег хватало, а вот чтобы на сто двадцать – уже нет7. И эта проблема, в принципе одинакова во всех армиях. Например, немцы создали специальную обозную телегу на железном ходу с каучуковыми шинами. На этот продвинутый для начала двадцатого века транспортный девайс можно было грузить до двух тонн разного имущества, но и у него имелись недостатки: в запряжке, чтобы тащить такой вес, должны стоять артиллерийские першероны, а под колесами должны быть отличные европейские дороги. А иначе, простите, никак. Влипнет эта германская убер-телега в русскую грязь по самые ступицы, и ни туда, ни сюда.

Австрийцев этот вопрос тоже касался, между австро-венгерскими и российскими дорогами в приграничной полосе имелся разрыв, а кроме того, не совпадала колея. Поэтому австрийский удар на Люблин и Холм в первую очередь имел демонстрационную цель – отвлечь русскую армию от Восточной Пруссии, которой та отвлекала Германию от победоносного шествия по Франции. Впрочем, если против Восточной Пруссии русский генштаб сосредоточил две армии, то на галицийском направлении были развернуты целых четыре, и еще две должны были находиться в окрестностях Варшавы, предназначенные к наступлению на Берлин. Теперь, когда наступление на Берлин выпало из планов русского командования, девятая армия генерала Лечицкого по железной дороге перебрасывалась в район Ивангород-Радом, чтобы по завершении сосредоточения западнее Вислы перейти в наступление на Краков, отрезая австрийским войскам возможность отступить в западном направлении.

В Основном Потоке из-за упрямства командования (Сухомлинов, Янушкевич и прочих), желавшего именно берлинской эскапады, с этим маневром запоздали на пять дней, и армии Данкля и Ауффенберга, выиграв сражение при Краснике и Комарове, сумели ускользнуть из захлопывающейся ловушки как раз в сторону Кракова и Ченстонхова. Но теперь все будет не так, так как главком Великий князь Николай Николаевич и сам был сторонником как можно более полного разгрома Австро-Венгрии, а не наступления на Берлин. Поэтому к Варшаве перебрасывалась одна лишь десятая армия, в то время как в задачи первой армии теперь входили осада и штурм Кенигсберга. Все возражения его оппонентов перебивались визами на приказах «Быть посему. Николай», а противодействия против этого лома в монархической системе координат еще не придумали.

Но в Вене об этом пока не знали, и веселились. В ходе Люблин-Холмской операции австрийскому генштабу и лично генералу Конраду фон Хётцендорфу в дополнение ко всему прочему хотелось получить моральное возмещение за провальное начало наступления на Сербию. Уже несколько дней в боснийско-сербском пограничье шли ожесточенные кровопролитные бои, притом, что партизанские вылазки в австрийском тылу не прекращались ни на минуту. Если раньше сербские четники шли в бой с дедовскими кремневыми ружьями и охотничьим оружием, то теперь у них во множестве завелись новенькие винтовки Маузера и пулеметы МГ. Артанский князь, как и обещал, неприкрыто играл на сербской стороне, сразу же переправляя своим подопечным трофеи выигранной Восточно-Прусской кампании. Больше винтовок, больше станковых и ручных пулеметов, больше полевых пушек и гаубиц Круппа, и больше австрийской, венгерской, хорватской крови, пролитой при усмирении этой балканской страны.

А дальше события развивались совсем не в русле основного потока. С запозданием четырнадцатый, шестнадцатый и гренадерский корпуса начали готовиться к обороне – и вот там земля и в самом деле летела с лопат вовсю. Тем временем к двум часам пополудни, первый австрийский корпус генерала графа Карла Курбаха ауф Лаутербаха, потеряв до двадцати процентов убитыми и ранеными (пятая дивизия потеряла сорок процентов) наконец дошел до основной полосы обороны корпуса генерала Тучкова. И ведь не было видно ничего – складки местности, пригорки и лощинки, – но откуда-то оттуда, уже не собираясь отступать, били короткими очередями пулеметы, часто и метко бухали батальонные пушки и редко, но метко подавали басовитый голос их королевские величества8- пятнадцатисантиметровые полевые гаубицы.

Сегодня русские тяжелые батареи в контрбатарейной борьбе уже изрядно попили крови у вражеской артиллерии, отправив в утиль до трети орудий и почти половину артиллеристов. Австрийские офицеры задавали себе вопрос: «Как эти русские узнают расположение наших позиций?», но ответ на него находился за пределами их понимания. В последнее время в артанской армии «волчиц», умеющих брать по контроль сознание небольших живых существ, массово обучали профессии артиллерийского корректировщика. В основном для наблюдения за полем боя использовались вороны. Птица эта умная (относительно), зоркая, и может долго держаться в воздухе, нарезая круги над нужным участком местности. К тому же это сотрудничество взаимовыгодно. После того как «волчица» разорвет контакт, пернатый падальщик будет знать, где валяется вкусная падаль, которой так приятно выклевывать глаза.

Поняв, что дальше его пускать не собираются, австрийский генерал перегруппировал свои потрепанные цепи и бросил их в атаку на внезапно возникшие перед его корпусом рубежи русской обороны. Предприятие ожидаемо обернулось полным фиаско. Шквальный пулеметный и артиллерийский шрапнельный огонь не оставил австро-польской пехоте никаких шансов. Японские легкие пехотные пушки выбрасывали в сторону врага снаряд за снарядом, пулеметные очереди выкашивали атакующие цепи прежде, чем те приблизятся к окопам. Солдаты и офицеры соседнего четырнадцатого корпуса смотрели на творящуюся по соседству вакханалию, слушали звуки канонады и еще интенсивнее закапывались в землю. Поняв, что через позиции невесть откуда взявшихся ар-танцев не пробиться, австрийцы могли попытаться провести лобовую атаку на позиции четырнадцатого корпуса в Краснике.

Когда все стихло и окровавленные австрийские цепи отступили, вытоптанные поля перед позициями бородинских ветеранов усеивали тела в серо-стальных мундирах. Потери тяжелейшие: еще две-три такие атаки -и части первого корпуса полностью потеряют боеспособность. Генерал Данкль буквально осатанел, поняв, что такой красивый обходной маневр через незанятое русскими войсками пространство привел его к рубежу полевой обороны, на который австрийские войска могли кидаться с тем же успехом, что и собачья свора на высокий забор. В попытке разведать линию русской обороны были потеряны два последних самолета армейской разведывательной эскадрильи, после чего последовала еще одна такая же бесплодная и кровавая атака, остудившая голову командующего первой армией как холодным душем. Кто бы ни противостоял австрийцам на этом участке фронта, у него было в достатке и солдат, и артиллерии, и снарядов, а потому попытка пробиться через его позиции не могла привести ни к чему хорошему.

И на уровне рядового состава, и в генералитете австро-венгерской армии с некоторых пор стали ходить слухи, что за сербов и за русских воюет один очень неприятный, и в то же время могущественный господин, всегда приходящий на помощь своим подопечным, когда тем грозит поражение. Он и колдун, он и талантливый механик, он и опытный полководец, и никому неизвестно, что он обрушит на своих врагов в следующий раз. Нет, потрепанный первый корпус следует оттянуть чуть назад, а завтра утром нанести удар пятым корпусом в направлении Красника. Только вот ведь незадача, совершенно упущенная из вида генералом Данклем: если первый корпус состоял из поляков, почти поголовно ненавидящих русских, то пятый корпус комплектовался в Словакии, где ненавидели уже… венгров. «Я не знаю такой нации» – в глаза заявил Пайош Кошут представителям словацких революционеров-просветителей, надеявшихся, что с обретением свободы прекратится политика насильственной мадьяризации окраин Транслейтании (Большой Венгрии). Самонадеянные и упрямые «демократические» правители в Будапеште хотели сделать венгерскую речь не «лингва франке» (средством межнационального общения), а единственным и безальтернативным языком на всей территории Венгрии и подвластных ей земель. Фига под нос от главного венгерского демократа остудила тогда пыл словацких просветителей, и теперь, через семьдесят лет, лояльность словаков двуединой монархии составляла величину скорее мнимую, чем действительную. В отличие от поляков, в удобных условиях эти солдаты будут сдаваться в русский плен пачками, но в этом австрийскому командованию еще предстояло убедиться на своем горьком опыте.

23 (10) августа 1914 года, поздний вечер, пятьдесят верст юго-западнее Люблина, окрестности Красника, селение Стафановка, КНП9корпуса генерала Тучкова.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Раскаленное солнце, немного подумав, укатилось за затянутый пылью и дымом горизонт, и на потемневшем небе прорезались первые звезды. Смолкла даже неугомонная артиллерия, ибо перед самым закатом противник свернул активность и отступил на опушку Таневского леса, где у него даже были вырыты какие-никакие траншеи. Правда, уйти смогли не только лишь все австрийцы, как говаривал киевский златоуст Виталя Цицероненко -некоторых утащили на носилках, и почти половину ногами вперед. Общие потери противника убитыми и ранеными зашкаливали за пятьдесят процентов, и теперь для восстановления боеспособности его корпуса генералу Курбаху ауф Лаутербаху в виде маршевых пополнений необходимо было подогнать изрядную порцию пушечного мясца.

– Первый день битвы выигран, – сказал я генералу Флугу, под вечер прибывшему к нам на КП в Стефанов-ку. – Но это были только цветочки. Генерал Данкль уже понял, что его хитрый фокус с обходным маневром жестоко не удался. И поэтому завтра с утра, с применением второго корпуса из состава четвертой армии, он обрушится на центр и левый фланг вашего построения. А ваши солдатики и вооружены похуже, чем мои ветераны Бородина, и не имеют такого боевого опыта, как они. Так что придется им всяко тяжелее, чем моим сегодня. Но главное, чтобы с утра никто с радостным криком «ура» не вылезал из окопов и не бежал навстречу австрийским шрапнелям. Берегите людей, не тратьте их понапрасну, и тогда будет вам настоящее счастье.

– Но как же не тратить солдат, когда идет война? – сказал генерал Флуг.

– Самое главное, Василий Егорович, не тратьте людей из одного только удовлетворения чувства собственного начальственного тщеславия, – ответил я. – Солдат, даже погибая, должен иди к победе, а не становиться жертвой бесцельной имитации бурной генеральской деятельности. В данной ситуации любые атаки со стороны наших войск будут категорически вредны – только встречные контратаки с такой короткой дистанции, когда вражеская артиллерия не сможет бить по нашим цепям, не попав по своим. У противника и без того значительное численное преимущество, и не стоит его дополнительно усугублять разными глупостями.

Наш разговор внимательно слушал генерал-лейтенант Николай Тучков, старший из четырех братьев. Сегодняшний день для него тоже был своего рода экзаменом огнем и кровью. В Стамбульской операции 1606 года его корпус участия не принимал, и до сего момента тактические приемы, свойственные двадцатому веку, отрабатывал исключительно на полигонах и во время командно-штабных учений. И вот сегодня, пусть даже под моим чутким руководством, все у него получилось. Да я, честно говоря, провел день на КП, в позе стороннего наблюдателя, засунув руки в карманы. Ни разу обстановка не обострилась настолько, чтобы это потребовало вмешательства или даже совета Артанского князя. Естественно, перед началом боя я наложил на войска корпуса свое благословение, но и только. Потери наших войск в течение дня были даже меньше запланированных, а противник к вечеру отполз, скуля и зализывая раны.

– Да, – поддержал меня Тучков-старший, – оберегаемы должны быть не только резервы, которые следует бросать в дело лишь в решающий миг, но и войска в первой линии. В случае численного превосходства неприятеля их надлежит располагать на укрепленных позициях, чтобы, измотав врага в бесплодных атаках, в надлежащий момент перейти в решительное наступление.

– В решительное наступление, Николай Алексеевич, нам переходить рановато, – вздохнул я. – Со стороны Кракова по левому берегу Вислы в нашу сторону движется так называемая группа генерала Куммера, побольше корпуса и поменьше армии, в основном это ландвер и ландштурм, но если они выйдут к нам в тыл, то мало не покажется. А потому тщательнее надо. В район за Ивангородом и дальше к Радому в настоящее время пере- дислоцируется восемнадцатый армейский корпус и прочие соединения, которые составят девятую армию генерала Лечицкого. И только тогда, когда она надежно прикроет наш фланг, придет пора переходить в наступление с выдавливанием армии Данкля в юго-восточном направлении, с ее последующим окружением и уничтожением. Впрочем, эта операция должна производиться силами всего Юго-Западного фронта, а посему говорить о ней сейчас преждевременно и не нужно. Наше дело – выстоять под натиском врага и настолько измотать его силы, чтобы в решающий момент у него не было никакой возможности парировать смертельный удар. А сейчас я хотел бы побеседовать с Василием Егоровичем наедине. Есть вопросы личного свойства, нежелательные для вынесения на всеобщее обсуждение.

– Как вам будет угодно, Сергей Сергеевич, – пожал плечами Николай Тучков и отошел за пределы действия полога безмолвия.

И никаких обид. Все знают, что личный разговор у меня неприкосновенен, как у священника на исповеди. И это касается не только Верных, но и любого случайного собеседника. Никогда не был сторонником поддержания разговоров о ближних и дальних знакомых с перемыванием им косточек, а уж после обретения качеств младшего архангела это для меня и вовсе стало невместно. Но разговор этот с Василием Егоровичем был неизбежен.

Дело в том, что в последнее время энергооболочка стала снабжать меня информацией, получить которую в обычном порядке я не имел бы никакой возможности. Ну кто такой генерал-лейтенант Флуг, чтобы информация о нем имелась в библиотеке советского танкового полка? Правильно, никто. Возможно, правда, где-то в спецхране «Ленинки» и лежит пожелтевшая от времени многостраничная статья его авторства «Высший командный состав», опубликованная в «Вестнике Общества русских ветеранов Великой войны» в Сан-Франциско, за 1937 год. В спецхране – потому что в Основном Потоке сын биржевого нотариуса, дослужившийся до чина генерала от инфантерии, дважды в своей жизни сделал радикально неверный выбор. Первый раз – когда в восемнадцатом году пошел в Белую, а не в Красную армию, что в итоге привело его на чужбину в Югославию. Второй раз – когда в сорок первом году после оккупации этой страны гитлеровскими войсками вступил в так называемый «Русский корпус» – прогерманское формирование белоэмигрантов, воевавшее с красными партизанами и югославскими четниками. Откуда мне это знать? Правильно, неоткуда. Но я все равно это знаю – так же как то, что генерал Флуг обременен немалыми тактическими талантами.

Впрочем, о Второй восточно-прусской операции десятой армии под командованием генерала Флуга, сорванной по причине интриганства Рузского и Бонч-Бруевича (брата соратника Ленина), я вроде бы читал во время учебы в Академии. А может, и не читал. Знания (истинные, полученные, так сказать, классическим путем) и то, что нашептала энергооболочка – все это переплелось в голове самым причудливым образом, что трудно отличить одно от другого. А если некоторые из этих знаний ложные?

«Обижаешь, начальник, – прошептала энегооболочка. – У нас все точно, вплоть до грамма, но только в пределах Основной Последовательности. Там, где она заканчивается, мы, как и простые смертные, предполагаем, а не располагаем».

Вот оно как. Значит, это дар мне не от Небесного Отца, правомочного не только в Основном Потоке, но и в боковых ответвлениях исторического развития. Скорее всего, это развитие таланта, в скрытом виде унаследованного мною от Ареса и теперь получившего видимый результат. А может, я и раньше пользовался этой возможностью, просто сам того не замечая.

Нуда ладно, хватит заниматься самокопанием, будто какой-нибудь интеллигент. Человек ждет.

– Садись, Василий Егорыч, надо поговорить, – сказал я, хлопнув рукой по скамье, сооруженной из грубо отесанного бревна. – И имей в виду, что нашей беседы сейчас не слышит никто, ибо я поставил заклинание Полога Тишины. Полководцы используют его для проведения совещаний и Военных Советов, которые нельзя подслушать шпионам противника, а клирики, то есть священники – для совершения таинства исповеди. У нас с вами сейчас намечается гибрид первого со вторым.

– Я вас не понимаю… – вдруг оробев, сказал генерал, скромно присаживаясь на некотором отдалении от меня. – О чем мы будем говорить: Вы – Воин Господа и Его доверенный слуга, и я – простой смертный, пусть даже и генерал-лейтенант?

– Говорить мы будем, Василий Егорович, о вас и о России, – сказал я. – О том, что есть вы для России, и о том, что есть Россия для вас. Генералов у России много, и хороших, и не очень, а вот она совсем одна, и другой вы не найдете для себя ни в Сербии, ни в Канаде, ни в Североамериканских Соединенных Штатах, славном городе Сан-Франциско…

– Я опять вас не понимаю, Сергей Сергеевич… – пробормотал мой собеседник, отдвигаясь в самый конец скамьи, – вы говорите загадками.

И тут я подумал, что существующие в разных мирах вариации человека, идентифицирующего себя как Василий Егорович Флуг, 1860 года рождения, что-то друг о друге знают, а если не знают, то догадываются. Ну вот с чего бы нынешнему воплощению генерала бояться Бича Божьего? Тут он успешен и любим, и даже император извинился перед ним за поспешное увольнение с должности Владивостокского генерал-губернатора. А вот генералу Флугу из сорок первого и последующего годов бояться меня можно и нужно. Встречу – убью сразу. Есть за что. Но вот ведь в чем дело: генерал уже сейчас трясется будто осиновый лист. Такое впечатление, что на нем уже лежит смертная тень будущего воплощения, совершившего самую страшную ошибку в своей жизни.

– Нет тут никакой загадки, – хмыкнул я. – Ведь вы же, Василий Егорович, у нас волк-одиночка. Родители умерли, женой с детьми на многотрудном пути служения государству не обзавелись, вся ваша любовь отдана Отечеству, а точнее, Империи. Любили бы вы Отечество таким, какое оно есть, даже в самые тяжелые моменты своего существования, не пошли бы на него войной в тот момент, когда Империя умерла, и Отечество меняло шкуру, будто линяющая змея…

– Но Империя – это и есть Отечество, – возразил генерал Флуг, – никакая другая форма его существования для меня неприемлема…

– Отечество, то есть Россия, – назидательно произнес я, – это суть, первооснова всего, а Империя Романовых в исполнении царя Николая Второго на этом этапе – одна из возможных ее оболочек, кстати, далеко не единственная. Например, в мире царя Михаила Второго ваше воплощение никто бы не стал отставлять с поста Владивостокского генерал-губернатора, как и в мире императрицы Ольги. Там бы вы всегда были на хорошем счету. Так уж не повезло России, что именно старший сын императора Александра Третьего оказался самым слабым и неприспособленным к правлению из всех его детей.

– Неправда это! – расхрабрившись, возразил генерал Флуг. – При нашей последней встрече государь-импе ратор показался мне полным сил и энергии.

– Это потому, – ответил я, – что Николай Александрович знает о своем скором увольнении в запас с пенсией и мундиром, а потому изо всех сил старается не ударить в грязь лицом, дабы не испортить свое реноме. Империя Романовых тяжело, можно даже сказать, смертельно больна, и название этой болезни – царь Николай Второй, который просто не понимает, что и как нужно делать, чтобы провести Россию через бурный и опасный двадцатый век. – Немного помолчав, я добавил: – Я потому и прибыл сюда, чтобы помочь ему уйти с трона живым, здоровым и в ореоле победителя. Враг будет разбит и победа будет за нами, а следующей императрицей станет Ольга Николаевна Романова, старшая дочь своего отца.

– Так значит, вы сами не собираетесь садиться на трон… – произнес Флуг.

В ответ я расхохотался громовыми раскатами.

– Ваш мир – это мир моих прадедов и прапрадедов, – просмеявшись, сказал я, – тут я гость, друг, защитник, наставник, и не более того. Я не могу полностью отождествить ваш мир с собой, сказать, что он часть меня, а я часть его – а это обязательное условие для кандидата в хорошие монархи. Зато Ольга Николаевна, кровь от крови и плоть от плоти этого мира – умна, старательна и целеустремлена, а самое главное, готова полностью отождествить Россию с собой, а себя с Россией. Лучшей императрицы для вас не найти.

Генерал Флуг пожал плечами.

– Возможно, вы и правы, – сказал он, – хотя мне власть женщины несколько не по душе. А еще я до сих пор не понимаю, зачем вы мне это говорите, неужели этакий трюк нельзя будет провернуть без одобрения самого обычного генерал-лейтенанта, одного из многих?

– Это не трюк, – глухим голосом сказал я. – За двадцать лет последнего царствования из-за политики подмораживания Россия катастрофически отстала в своем развитии, а потому при перемене царствования значительные, даже бурные, изменения неизбежны. По окончании этой войны у Российской империи будет не больше двадцати лет на то, чтобы пройти путь, который другие мировые державы проходили за столетие. А в конце этой гонки будет новая Великая война, и тогда в очередной раз решится, кто выйдет в победители, а кто станет гумусом истории. Смотрите, Василий Егорович, не перепутайте вынужденную скорость изменений в государстве с его окончательным крахом, как вы это делали в мирах Основного потока, и никогда не обнажайте оружия против своей страны и уж тем более не становитесь на сторону иностранного государства, желающего победить и уничтожить Россию. Последнее – самый мерзкий поступок, что только может совершить русский офицер.

– Я вас понял, Сергей Сергеевич, – вставая, сказал генерал Флуг, – а теперь разрешите идти?

– Не разрешаю, Василий Егорович, – ответил я, – ибо наш разговор еще далеко не закончен. Дело в том, что вы по своим морально-деловым качествам наилучшим образом подходите на роль лидера будущей лейб-компа-нии императрицы Ольги Николаевны. Дело за малым – осталось только разгромить армию Данкля, и вы уже почти национальный герой, возможно даже, командующий фронтом, которых в ближайшем будущем явно будет больше, чем два. Я уже пообещал, что любой интриган, что хотя бы просто косо посмотрит в вашу сторону, потом пожалеет о том, что родился на свет. А ведь свора шакалов, что в последнее время невероятно размножилась внутри русского генеральского корпуса – это тоже следствие правления государя Николая Александровича. Прежде нечто подобное наблюдалось только в конце царствования императора Николая Павловича, и дело тогда за кончилось Крымской войной, поражением и унижением России. В двадцатом веке нам так легко не отделаться. Вступая в эту войну, англичане и французы имели тайной целью сначала ослабить, а потом расчленить Россию, и только деятельность людей, которых я назначил Ольге Николаевне в главные помощники, не позволила сбыться этим планам. Радикальное время требует себе радикальных людей, запомните это.

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – сказал Флуг, – я это запомню, как уже помню то, что действуете вы исключительно с ведома и по поручению Творца Всего Сущего, который превыше всех земных государей. В связи с этим я буду осторожен в своих оценках и тщательно обдумаю ваше последнее предложение. А теперь позвольте идти. Поздно уже, а завтра будет много дел.

– Идите, – сказал я и спросил: – Вас куда отправить – в штаб армии или четырнадцатый корпус?

– Пожалуй, в штаб армии, – после недолгих раздумий ответил он, – если начать метаться по корпусам, то во время разъездов можно упустить главное. А так еще поглядим, кто кого переиграет.

Я открыл портал, и он ушел. Еще одно дело сделано, и не такой уж плохой человек сойдет с кривой тропы оппозиционера-эмигранта на столбовую дорогу служения своему Отечеству. А ведь когда-то его оценивали как одного из самых прогрессивных русских генералов периода Первой Мировой Войны… Об этом мне тоже рассказала энергооболочка.

24 (11) августа 1914 года, сорок-пятьдесят верст южнее Люблина, полоса ответственности 4-й армии генерала Флуга (Юзефов – Красник – Туробин – Нова-Весь).

Утро началось с яростных атак австрийцев по всей линии фронта, за исключением полосы ответственности артанского корпуса генерала Тучкова. Наевшись вчерашнего дня горячих пирожков, на этом участке австрийцы были тихи и индифферентны. Пятый корпус врага ударил в стык между четырнадцатым и шестнадцатым русскими корпусами, десятый корпус намеревался навалиться на центр и восточный фланг Гренадерского корпуса. При этом второй корпус из состава четвертой армии в отсутствие русских войск восточнее позиций Гренадерского корпуса приступил к почти беспрепятственному продвижению на север, собираясь обойти четвертую армию со стоны ее открытого левого фланга.

Дело в том, что из-за несогласованности действий русских войск четвертая армия в своем продвижении на юг из полосы развертывания вдоль железной дороги Люблин-Холм выбежала на тридцать километров дальше пятой армии, из-за чего между гренадерским корпусом четвертой армии и двадцать пятым корпусом пятой армии наблюдался зияющий разрыв. В течение двадцать третьего числа, когда все забегали, пятая армия тоже начала выдвижение в южном направлении, но за прошедшие сутки ее корпуса смогли покрыть только половину требуемого расстояния. Австрийское командование о том разрыве осведомлено, ибо достаточно грамотно умеет пользоваться авиационной разведкой, и намеревается вклиниться в эту дыру всем своим втором корпусом, поставив Гренадерский корпус в положение атакуемого с фронта, фланга и тыла.

В отличие от Северо-Западного фронта, сами по себе тут гуляют целые армии, а не отдельные корпуса, а это означает, что проблемы – в штабе фронта у генерала Иванова, который совершенно не управляет ходом сражения, плохо представляет расположение своих частей и не имеет никакой информации о противнике. Более того, в русской армии представления о расположении и намерении противника, а также о местонахождения соседних частей не имел никто, включая полковой уровень. В русской армии сверху донизу разведка фатально игнорировалась как явление. Бывали случаи, когда русские и австрийские части впотьмах с разных сторон входили в одно и то же селение и устраивались на ночевку по соседству, а утром – кто первый проснулся, за тем и победа. Конечно, в частях и соединениях, которыми командуют офицеры и генералы с опытом японской войны, дело с разведкой и управляемостью войск обстоит получше, но эти отдельные ласточки погоды не делают.

Зато в Артанской армии разведка находится на совсем ином уровне. Это только кажется, что, раз всю информацию поставляет энергооболочка Патрона, то и разведка уже не нужна. На самом деле это не так. Самостоятельно энергооболочка Серегина способна работать только со статической информацией Основного Потока, записанной, что называется, на скрижалях судьбы. Как только новый мир выходит на самостоятельную траекторию, в нем появляется динамическая составляющая. Энергооболочка способна только обрабатывать и анализировать динамическую составляющую, а собирать для нее информацию должны разведчики-Верные, которые воистину глаза и уши Серегина. Все, что знает Верный, знает и Патрон. И, наоборот, приказы Серегина в тот же момент доводятся энергооболочкой до каждого Верного – от генерала до рядового солдата, – и тот, определив свое положения на местности, понимает, что ему делать в конкретный момент.

Именно поэтому после бойни, устроенной артанцами в предыдущий день, атака русских позиций оказалась для австрийцев отдохновением души. В то время как четырнадцатый и шестнадцатый корпуса фронт пока держат (ибо русские и австрийцы бодаются там лоб в лоб), положение Гренадерского корпуса выглядит угрожающим. Кроме атакующих с фронта 2-й и 24-й дивизий, входящих в австрийский десятый корпус10, имеет место 45-я пехотная дивизия территориальной обороны из состава того же корпуса, нацелившаяся ему во фланг, а 4-я дивизия из состава второго корпуса11даже может выйти русским гренадерам в тыл. Если допустить такое развитие событий, то Гренадерский корпус начнет, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, отступать в северном направлении, что еще больше увеличит разрыв между четвертой и пятой армиями. Энергооболочка уже доложила Серегину, что в Основном Потоке после первых поражений корпус понес значительные потери, отошел на двадцать пять километров, и в дальнейших боях участвовал лишь эпизодически. А такого Бичу Божьему не надо. Австрийский фронт должен строго удерживаться на месте, пока наступление фланговых девятой, третьей и восьмой армий не завяжет горловину этого мешка с крысами.

При этом надо заметить, что к началу Первой Мировой войны ничего особо гренадерского в Гренадерском корпусе уже не было: ни отобранных со всей армии суперсолдат двухметрового роста с комплекцией Шварценеггера, ни специальной подготовки к рукопашным схваткам, ни штурмовой экипировки и вооружения… Просто обычная пехота, по традиции именуемая гренадерами. Тяжелее всего придется левофланговой второй гренадерской дивизии, которую кратно превосходящий враг будет атаковать с фронта и фланга, а во второй половине завтрашнего дня, возможно, и с тыла. Русские части по всему фронту огрызаются отчаянными контратаками, но численный перевес противника очень велик, и в течение завтрашнего дня будет неизбежен тот момент, когда отвага солдат уже не сможет уравновешивать вражеского численного перевеса.

Тут надо бы приказать двадцать пятому корпусу русской армии взять в своем продвижении западнее и увеличить темп движения, чтобы с началом завтрашнего дня атаковать второй австрийский корпус, но пока такая команда пройдет через штаб фронта, штаб армии и штаб корпуса, актуальность этих действий упадет до нуля. Серегин, привыкший к повышенной управляемости своей армии, из-за невозможности что-нибудь изменить матерился как последний извозчик, а потом бросил на стол из резерва последний козырь – дивизию генерал-майора Павла Тучкова, при поддержке танкового батальона, артдивизиона танкового полка и эскадрона «Шершней». Полоса активной обороны – по руслу реки Тор от Радечницы до слияния ее с рекой Вепш, а основной противник -45-я и частично 4-я дивизии австрийской армии, которые, обходя позиции Гренадерского корпуса, выйдут на этот рубеж предположительно к исходу сегодняшнего дня.

Все, дыра в русском фронте заткнута, но во второй армии генерала Багратиона воюют уже все дивизии до единой. В резерве остался только милейший Велизарий, чья армия, раздувшись от новобранцев, в настоящий момент проходит переформирование, и способна принять участие в деле только отдельными боеготовыми когортами. Если обстановка продолжит осложняться, Серегину придется применять «Каракурт» или, что совсем уже нехорошо, выпускать в небо этого мира «Неумолимый». Но такого развития событий, Слава Всевышнему, кажется, удается избежать.

Семисот второй день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости, библиотека.

Пока на полях Галиции 1914 года гремели выстрелы и лилась кровь, тут, в Тридесятом царстве, в тиши библиотеки, разрабатывалась новая политика. Ольга, Коба, Ильич и Татьяна, неразлучная с Ольгой, склонили головы над книгами. Звали и Сосо, но он отказался – мол, это не его мир, а значит, решать судьбу живущих тут людей должны те, кто с ними родился под одним небом. Ведь мало выиграть войну и установить новый мир, который будет лучше довоенного. В первую очередь необходимо усилить страну внутренне, разрядить мины, заложенные прошлыми царствованиями, и позволить двум третям собственного населения жить по-человечески, а не на вечной грани существования. Последняя задача, без которой не решается все остальное, выглядит тяжелой, почти невозможной, как поставленный перед Гераклом вопрос по очистке от залежей навоза конюшен царя Авгия. Но методы Геракла будущей императрице не подходят категорически, она же не самоубийца.

И Кобе этот путь тоже не нравится, ибо разрушать все до основания, конечно, сладостно, но при этом приходится помнить, что рано или поздно из обломков надо будет возводить новое здание, и ничего, кроме новой империи, на том же фундаменте построить не удастся. А если попытаться уничтожить еще и фундамент (то есть русский народ как историческую целостность), то вместе с ним погибнут и сами революционеры. Это нутром чувствует Коба, и это же в Основном Потоке, году так в девятнадцатом, понял Ленин, в душе прожженный космополит. Здесь Ильич признавал ту же истину на основании чужого книжного опыта, и готов был опять идти другим путем. Задачи, поставленные перед ним Серегиным, разожгли в несостоявшемся вожде мирового пролетариата любопытство и здоровый азарт. Ему хотелось знать, чем один народ своим сознанием и мышлением отличается од другого, почему одни этносы так и остаются на племенном уровне мышления, где они и были две тысячи лет назад, а другие из дремучих лесов возносятся до имперских высот.

Особенно Ильича потрясло знакомство с бойцами первоначальной команды капитана Серегина, когда те вернулись из местной Сербии, где натаскивали в совершении пакостей местных коллег. Зоркий Глаз, Ара и Бек были еще вполне обыкновенными людьми, только, по местным меркам, слишком грамотными: Змей вырос в офицера по особым поручениям при Серегине, а вот Док, Бухгалтер и Мастер в промежутке между заданиями по истреблению негодяев не чуждались чтения интеллектуальной литературы своего времени.

Но наиболее ценным носителем откровений оказался отец Александр, с которым Ильич беседовал не как с доверенным лицом «доброго Боженьки», а как один умный и образованный человек с другим умным и образованным человеком. Это были только капли мудрости чуждого ему времени сто лет тому вперед, но их запах кружил Ильичу голову. Он с нетерпением ожидал того времени, когда Артанский князь Серегин поднимется на самые верхние уровни мироздания, и появится возможность напрямую припасть к первоисточникам, а не довольствоваться пересказами очевидцев.

– Товагищи, – сказал он, – существующая государственная система себя отжила и пережила. Если подойти поближе к башне Силы, то можно мысленно услышать все те яркие эпитеты, которыми товагищ Серегин награждает никуда не годных царских генералов. Сочетание махрового феодализма и проросшего через него подобно плесени дикого капитализма – это, знаете те ли, не самое здоровое состояние общества, и не может продолжаться долго. Я вообще крайне скептически отношусь к этой вашей затее с монархическим социализмом. Помяните мое слово: когда закончится эта война, богатые станут еще богаче, бедные совсем обнищают, а царская власть, точнее, ее верные слуги, станет покрывать это безобразие, при необходимости пуская в ход армию и полицию. Да, именно так-с!

– При мне, – внешне спокойно, но с железной твердостью сказала Ольга, – никто ничего такого покрывать не будет. А если кто и попытается, то узнает, какова императрица Ольга в гневе…

– Свергнут вас при таких настроениях, голубушка, как пить дать, свергнут, да еще и голову отрубят, – вздохнул Ильич. – И никакого монархического социализма у вас не получится, а будет самая безобразнейшая буржуазная республика, ибо, как говорят нам, хе-хе, предшественники, «не вливают вина молодого в мехи ветхие», а вы тут не вино в мехи собираетесь влить, а новую кровь в жилы обветшавшего государства.

– Если за спиной Ольги Николаевны встанет весь русский народ, возглавляемый партией большевиков, -с усмешкой сказал Коба, – то свергнуть ее будет довольно затруднительно.

– Народ, товарищ Коба, он в России, – взвился Ильич, – а переворот случится в Петербурге, прямо в Зимнем дворце, по сценарию, разработанному еще милейшим графом Паленом. Верные слуги, еще пять минут назад такие милые и послушные, затыкают слишком добрую к людям императрицу вилками, а потом пошлют царствовать либо бессильного и безвольного Алексея, либо провозгласят буржуазную республику с собой во главе. И никто на помощь любимой государыне, как бы ее ни любили, не придет, ибо сие будет невозможно. Так, собственно, с небольшими поправками, и произошел февральский переворот в том мире, из которого к нам пришел товарищ Серегин.

– В деле с принуждением нашего Папа к отречению, – глухо сказала Татьяна, – явно прослеживается государственная измена не только господ генералов, наставивших оружие на своего самодержца и угрожавших ему смертью, но и чинов гвардейского лейб-конвоя, охранявшего царский поезд. Без всяких дополнительных просьб со стороны Государя старший офицер должен был арестовать мерзавцев, вывести их на свежий воздух и расстрелять прямо у вагона, а потом арестовать и расстрелять начальника станции, не выпускавшего царский поезд на перегон в сторону Санкт-Петербурга. Только так, и никак иначе, требуется действовать в тот момент, когда решается судьба трона и Отчизны. Главная ошибка нашего Папа в том, что он сам окружил себя людьми, которые его впоследствии свергли и обрекли на смерть всю нашу семью. Все сам, сам, сам, никто его не заставлял.

– Из этого следует сделать вывод, – сказала Ольга, переглянувшись с сестрой, – что нам с тобой, Тата, не следует быть такими большими дурами, как Папа и Мама. Глупость в монарших делах может быть допустима только в очень небольших пределах. По одну руку от нас должен встать многомилионный и многонациональный российский народ, наши братья и сестры: православные, католики, протестанты, магометане, буддисты и иудеи. В то же время по другую руку нам необходимо иметь оберегающую трон лейб-компанию: вернейшие из верных, преданные нашему трону как по соображениям верности монархии, так и из понимания важности нашего дела для русского народа.

– Иудеи, Ольга, я не ослышалась? – переспросила Татьяна, а Ильич с Кобой переглянулись.

– Да, иудеи, – с упрямством ответила Ольга, – ты не ослышалась. Сергей Сергеевич считает, что нет хороших и плохих народов, а есть хорошие и плохие люди, и что яблоко от яблоньки, бывает, укатывается очень далеко. Поэтому хороших людей стоит поощрять вне зависимости от всех прочих обстоятельств, а плохих карать по всей строгости закона, не делая никаких национальных и религиозных обобщений. Наш прапрадед император Николай Павлович говорил, что в его государстве есть только верноподданные и скверноподданные. Добрые люди должны жить там, где им удобно, а для злых и жадных у нас есть Акатуй и прочие малоприятные для жизни места. Золотые прииски в Магадане, о которых мы с тобой читали, тоже потребуют немалого количества рабочих рук. Кроме того, следует учесть, что большая часть иудеев в своих местечках живут в ужасающей нищете, и собственная верхушка угнетает их даже больше, чем официальные власти. Как императрице мне следует проявить жалость и снисхождение к этим несчастным людям, и в то же время в мои обязанности входит беспощадно давить чрезвычайно размножившихся гешефтмахеров любых национальностей. Вот тут давеча господин Ульянов рассуждал о той части буржуазии, коя намеревается невероятно обогатиться на военных подрядах. Могу вам обещать, что после завершения войны состоится открытое расследование, и все скоробогатеи, нажившиеся на солдатской крови, оптом будут обезжирены через секвестр всего их имущества и пойдут по каторжному этапу пилить в тайге лес, тем самым увеличивая благосостояние государства, которое они решили обокрасть.

– Да вы, сударыня, говорите почти как революционерка-интернационалистка! – воскликнул Ильич. – Я удивлен и даже немного шокирован, услышав такие речи из уст дочери царя, которому все двадцать лет не было дела до страдающих в нищете русского и других народов Российской империи! Неужели причиной таких радикальных перемен в вашем сознании стало «тлетворное» влияние товарища Серегина и товарища Кобры, преподавших вам свои суровые истины?

– Чтобы вы знали, господин Ульянов, – строго сказала Татьяна, – моя сестра Ольга всегда была такой, только прежде об этом знали только самые близкие. Очевидно, об этих свойствах ее характера Сергею Сергеевичу поведала Анастасия-первая12, а тот решил, что в условиях, когда к занятию трона не годны ни дядя Михаил, ни тетушка Ольга, императрицей следует делать мою любезную сестрицу, ибо она последняя в нашей семье, кто может удерживаться на узком лезвии бритвы между самопроизвольным распадом всего и вся и жестокой антинародной диктатурой. Для первого в ней достаточно железной воли, а для второго моя сестра слишком человеколюбива.

– На самом деле Сергей Сергеевич и госпожа Кобра – это моя последняя защита от описанного здесь антигосударственного переворота, – грустно улыбнувшись, сказала Ольга. – Я чувствую, что если меня будут свергать, и тем более убивать, эти двое тут же явятся на мой зов о помощи, встанут перед негодяями и, обнажив мечи, спросят: «А в чем, собственно, дело?» Но мне не очень-то хочется прибегать к такому способу защиты, ведь тогда мне будет очень стыдно за то, что я не смогла справиться сама. Поэтому лейб-компания надлежащего качества для нас есть предмет первой необходимости. При этом это должна быть такая лейб-компания, с предводителем которой нам не пришлось бы спать, как в начале своего царствования слала Екатерина Великая с графом Григорием Орловым, и такая, что в силу своих предубеждений не пожелает свести на нет наши человеколюбивые намерения. По мере роста к нам народной любви и перемен в государственном аппарате важность этого учреждения снизится, возможно, даже до нуля, но на первом этапе он нам будет необходим.

– Если так будет надо, – покраснев, сказала Татьяна, – то с предводителем лейб-компании готова спать я. -Она поморгала и обвела немного ошалевшую публику взглядом. – А чего тут такого… – Она пожала плечами. -Лишь бы был молодой и симпатичный, как тот же граф Орлов, и с правильными понятиями о чести и достоинстве, чтобы потом не забыл взять бедную девушку замуж. – Она закусила губу и скромно потупила взгляд.

– Мда… а вот в этом, товарищи, несомненно, есть влияние диких амазонок, – прокомментировал обалдевший Ильич, – ибо товагищ Серегин таких истин не проповедует, хотя и довольно терпим, когда их исповедуют другие. – И он выжидательно посмотрел на Кобу: мол, как тот отреагирует на столь неожиданное заявление.

– Как ни странно, такой человек поблизости имеется, – сказал Коба, раскрывая пухлую тетрадь для заметок, куда он выписывал разные нужные факты из прочитанных книг. Он казался абсолютно невозмутимым. – Вот: капитан генерального штаба Дроздовский Михаил Гордеевич, твердокаменный монархист, храбрец с двумя боевыми орденами и военный талант, еще два года назад предвидевший войну с Германией. Говорят, красавец мужчина… – С добрым лукавством он посмотрел прямо в глаза Ильичу. – Хотя вопрос, будет ли спать с ним товарищ Татьяна, это ее личное дело. Самое главное, что он любим солдатами, которые вместе с ним готовы идти против микадо, кайзера Вильгельма и самого сатаны. В Основном Потоке он являлся яростным противником большевиков, но причиной тому был уже отвергнутый нами марксов постулат о неизбежном разрушении и упразднении государства. Когда товарищ Ольга расписывала то, какова должна быть ее будущая лейб-компания, я подумал, что этого человека требуется испытать – и либо признать годным, либо продолжить поиски. Установочная беседа с товарищем Бергман полностью вскроет то, чем этот человек дышит на самом деле.

– Хорошо, – сказала Ольга, – я попрошу Сергея Сергеевича навести справки о господине Дроздовском. Но при этом замечу, что предложение моей сестры меня шокировало и потрясло до глубины души… – Тут запоздало покраснела уже она. – Как так, Тата, обратилась она к сестрице, – ты готова отдать свое тело еще незнако мому тебе мужчине только для того, чтобы обеспечить мою безопасность?

– Ради общего дела я готова на все, – опустила голову Татьяна. – Хотя было бы лучше, если бы между нами была настоящая любовь. Ну ты понимаешь…

– Итак, – сказал Коба с нажимом, закрывая свою тетрадь, – сегодняшнее заседание нашего малого совета лучше прекратить. Разговор у нас, кажется, зашел куда-то не туда, в силу чего товарищам Ольге и Татьяне необходимо переговорить наедине, без свидетелей. Да и нам с товарищем Лениным тоже требуется обменяться мнениями, ибо большевистская часть лейб-компании должна быть отобрана с чрезвычайным тщанием.

Семьсот второй день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Власти, комната Ольги и Татьяны.

Как и дома в российских дворцах, Ольга и Татьяна поселились вдвоем в одной комнате в почти пустой башне Власти. Два других постояльца (Коба и Сосо) при этом не в счет. Даже их тетушка Ольга расположилась в башне Мудрости по соседству с госпожой Струмилиной, что означало, что в том мире, где Господь возвел ее на царство, ее власть имела синтетическую природу, состоя из мудрости императрицы Ольги и воплощенной силы ее супруга князя-консорта Новикова13. Очевидно, и так бывает.

Но сейчас Ольга даже радовалась, что в их башне так малолюдно. Втолкнув сестру в комнату, она мысленно приказала невидимым слугам (научилась уже) наглухо запереть дверь и никому не открывать.

– Тата, – строго обратилась она к младшей сестре, – ты что, сошла с ума? Ладно бы ты между нами заявила о том, что вместо меня готова спать с предводителем нашей лейб-компании. В таком случае мы могли бы все свести к шутке, ибо я не желаю, чтобы моя сестра жертвовала собой ради моего благополучия. Нет, нет и еще раз нет! Я потому и завела тот разговор, что не желаю, чтобы лояльность к трону решалась через постель, а ты вдруг при Иосифе и господине Ульянове заявляешь, что добровольно будешь спать с тем, кто возглавит нашу лейб-компанию!

– Никакой жертвы в этом нет, – безапелляционно заявила Татьяна с такой горячностью, что Ольга от удивления сделала шаг назад. – Ни ты, ни я категорически не желаем уезжать из России, но в таком случае, если все будет идти по-старому, брачные перспективы у нас с тобой нулевые. Ну ладно, ты нашла себе Иосифа, который в будущем другого мира стал величайшим императором всех времен и народов, взявшим Русь под уздцы и вздернувшим на дыбы так высоко, что и не снилось Петру Великому. А мне как быть в таком случае – оставаться все жизнь при тебе старой девой? Не по-братски это, Ольга, то есть не по-сестрински. – Она смотрела на сестру с вызовом, так что та даже на мгновение растерялась.

Справившись с оторопью, Ольга наконец ответила:

– По-старому, Тата, ничего уже идти ничего не будет. Наш Папа перед отставкой отменит установления императора Павла Петровича о необходимости равнородных браков для членов дома Романовых, и тем самым даст нам всем свободу. На этом всем своим авторитетом младшего архангела настаивает господин Серегин. Так что ты и без всяких лишних приключений сможешь выбрать себе мужа по вкусу из тех, что тебе понравятся.

Неожиданно покраснев и как-то виновато моргая, Татьяна сказала дрогнувшим голосом:

– Я влюбилась. И ты будешь поражена, когда узнаешь, в кого… – Она потупила глазки, закусила губу, потерла рука об руку и вздохнула. – В самого господина Серегина, вот так… Но он суровый однолюб, да и дочери русского царя было бы унизительно пытаться увести из семьи женатого мужчину. – Она снова вздохнула. – Вот я и решила подобрать себе кого-нибудь попроще, из нашего мира, неженатого, но почти такого же по внешним и моральным качествам. – Тут она подняла голову и посмотрела прямо в глаза сестре, и голос ее зазвучал увереннее. – Кстати, ты знаешь, местные рассказывают, что первый раз госпожа Волконская сама пришла к господину Серегину на ложе, и тот, не разочаровав ее ожиданий, уже на следующий день женился на ней законным браком перед Богом и людьми. – Она сделала паузу, вглядываясь в лицо Ольги, словно ожидая ее реакции на эти слова. – А ведь тогда господин Серегин имел только малую толику своих нынешних возможностей, еще не был Артанским князем, а был предводителем группы людей, которые пытались вырваться оттуда, откуда вырваться для простого смертного в принципе невозможно. Вот так… – Последние слова она произнесла с некоторым вызовом.

Ольга зачем-то потрогала Татьяне лоб и, пробормотав: «Холодный…», принялась излагать сестре картину мира такой, как она видится с ее колокольни.

– Понимаешь, – сказала она вкрадчиво-ласковым голосом, каким обычно наставляют непутевое дитя, – скорее всего, на тебя таким образом действует издаваемый господином Серегиным Призыв. Тут весь женский контингент из старожилок испытывает схожие чувства. Все они – амазонки, волчицы, остроухие всех видов и прочие дамы и девицы – как одна влюблены в своего Патрона, но ввиду его твердокаменной верности своей жене не переживают от этого и ищут себе предметы для любви, находящиеся в большей доступности. Остроухим достаточно просто нормальных мужчин – добрых, не трусов и не пьяниц, а вот амазонкам подавай как минимум богоравных героев, из тех, что, совершив свои подвиги, умирают молодыми. Но вот им как раз таки проще всего, ибо они не желают выходить замуж или даже устанавливать постоянные отношения, а от своих любовников ждут только того, чтобы те зачинали в них так называемых «хороших дочерей».

– Вот я и хочу, – упрямо и медленно проговорила Татьяна, – чтобы предводитель нашей лейб-компании всеми своими качествами походил на господина Серегина! Богоравный герой, что умирает молодым, мне не нужен, и зачинать детей от первого встречного я тоже не собираюсь. – Глаза ее сверкнули. – Мне нужен мужчина, который бы поддержкой и опорой обеспечивал бы нашу с тобой безопасность, был преданным тебе как императрице, а еще обладал надлежащим количеством храбрости, ума и мужской привлекательности. А еще он должен быть достаточно порядочным, чтобы сразу взять меня замуж, не дожидаясь того момента, когда начнет расти живот. Короче, я хочу иметь такого мужа, в котором, как в зеркале, я смогу любить образ господина Серегина! И неважно, ощущаю я Призыв или этот образ – просто мой мужской идеал.

– Ну, Тата, ты даешь… – сказала Ольга, качая головой и с интересом глядя на сестрицу. – Хотя, знаешь ли, я тоже совсем не против, чтобы предводитель нашей лейб-компании имел все те же черты личности, что и господин Серегин. Тогда у меня появляется надежда, что нас не предадут и не продадут, как это случилось с нашим Папа в другой истории…

– В истории того мира, из которого появилась госпожа Волконская, – сказала Татьяна, – одним из предводителей лейб-компании был пришелец из другого мира генерал Бережной, женатый на нашей тетушке Ольге. Правда, там неудачная попытка противогосударственного переворота произошла в момент перемены царствования, и после его подавления всяческая оппозиция власти нашего дяди Мишеля была подорвана в корне – так же, как после провала восстания на Сенатской площади была в корне подорвана декабристская оппозиция власти нашего прапрадеда императора Николая Павловича. Вот и нам тоже было бы неплохо учинить что-нибудь подобное в тот момент, когда Папа власть будет сдавать, а ты приготовишься ее принимать. Пусть все думают, что у нас лейб-компании нет, а она должна уже находиться в полной готовности к тому, чтобы с началом вражеского выступления оторвать все нужные головы.

Ольга хмыкнула и сказала:

– И ты, и я знаем о намерениях господина Серегина в отношении Франции и Британии. Мне, к примеру, нравится, а вот в Париже и Лондоне, когда узнают, криком будут кричать от злобы и ужаса. Но одним криком дело явно не ограничится. Когда наши так называемые союзники поймут, что мы с тобой для них будем хуже, чем Папа, то они пренепременнейшим образом попытаются учинить у нас дворцовый переворот в пользу, к примеру, вечно пьяного Великого князя Кирилла Владимировича. Да только я боюсь, что в этом предприятии будут участвовать только самые глупые противники нашей власти, а умные, памятуя, как суров и беспощаден бывает к ослушникам господин Серегин, залягут на дно, как караси, и постараются никак не афишировать своих настроений, чтобы потом гадить нам исподволь.

– Глупых людей во всех слоях человеческого общества больше чем умных, – отмахнулась Татьяна, – и высший свет с его прихвостнями – не исключение, а квинтэссенция этого правила. Ну зачем людям ум, если у них и так уже все есть от рождения, и высокое общественное положение не надо подтверждать ежечасными трудами и подвигами на поле боя. Мы с тобой тоже поумнели только после того, как перед нами раздернули туман времени и показали конечный итог нашего земного пути. В противном случае до самого февраля семнадцатого года наша семья пребывала бы в блаженном убеждении, что все идет как надо, ну а потом менять что-нибудь было бы уже поздно.

– Вот тут, Тата, ты права, – вздохнула Ольга, – если бы все или хотя бы большинство власть имущих были умными, Всевышнему просто не понадобился бы Артанский князь Серегин, чья основная функция, как мне кажется – не истреблять злых, а вразумлять рукоятью своего меча глупых. И мы тут с тобой не исключение. И вот что еще по поводу глупости. Дай мне слово, что ты не будешь позорить нашу семью и не кинешься с разбега в объятья того, кого мы выберем в предводители лейб-компании. Все твоя личная жизнь должна быть обставлена цивильно и благопристойно: легкий интерес и флирт, ухаживание, конфетно-букетный период, предложение руки и сердца и свадьба, на которую я сразу же дам свое согласие, едва стану главой Дома Романовых. Но смотри не ошибись, не выбери яркую и красивую обертку, внутри которой может оказаться вовсе негодный продукт. Именно поэтому я прошу тебя не спешить. Одно дело, если ухаживание прервется на невинном флирте и совсем другое, если ты сгоряча успеешь слазить к этому человеку в постель. Договорились?

Татьяна потупила взор и, кивнув, сказала:

– Договорились… Ты, как всегда, права, а я иногда бываю полной дурой. Сама не понимаю, зачем я это ляпнула? Наверное, господин Ульянов все-таки прав, и во всем виноват пьянящий воздух свободы и дурное влияние бесстыжих амазонок, не знающих наших правил приличия. Захотелось – залезла в чужую постель, расхотелось -сразу из нее вылезла. Но я-то ведь, дура, не амазонка…

– Ну вот и хорошо, Тата, что ты это поняла, – улыбнулась Ольга. – А теперь давай спать, поздно уже.

25 (12) августа 1914 года, рубеж обороны 3-й пехотной дивизии артанской армии под командованием Павла Тучкова.

Предыдущим днем поздним вечером авангарды австрийской 45-й пехотной дивизии территориальной обороны подошли к рубежу реки Тор и… были борзо обстреляны шрапнелями с противоположного берега. Северный берег реки, где укрепились невежливые незнакомцы, на двадцать-тридцать метров господствует над низменным южным берегом, откуда подошли австрийцы, что поставило солдат Франца-Иосифа в крайне неблагоприятное положение. Русские артиллерийские наблюдатели видели каждое шевеление на противоположном берегу, а потому пехотные пушки японского производства, имевшие чрезвычайно низкий силуэт, раз за разом разражались выстрелами, внося в австрийские подразделения смятение и хаос. И даже когда село солнце, а вслед за ним за горизонт убрался и узкий серпик луны, полная темнота не принесла облегчения многострадальным солдатам 45-й дивизии. Все так же время от времени на том берегу бухали пушки и шрапнели, а кое-где и фугасные гранаты с удивительной точностью поражали скопления австрийских солдат, выходящих на исходные рубежи для завтрашнего наступления. И не дай Бог где-нибудь разжечь костер или хотя бы посветить фонарем типа «летучая мышь».

Командир дивизии генерал-лейтенант Стефан фрайхерр фон Любичич, старый хорватский волк, без особых подсказок сразу понял, чьи части сейчас интенсивно окапываются на рубеже, который с утра его дивизии предстоит брать с боем. Только одна армия на этой войне проявляла такую прыть, будто она уже воевала двадцать лет и собиралась воевать еще столько же. Заслав гонца к командующему десятым корпусом генералу пехоты Хуго Мейкснер фон Цвайенштамм, он принялся думать, как завтра полезет через эту реку на врага, превосходящего его если не численно, то боевым опытом и количеством артиллерии. Но у австрийского генерала не получилось додуматься ни до чего умного, потому что у самого берега вдруг вспыхнула заполошная перестрелка. Беспорядочная стрельба продолжалась с четверть часа, а потом утихла, но только для того, чтобы с новой яростью вспыхнуть в другом месте. А потом еще и еще. Чуть позже пришло донесение о беспокоящих вылазках противной стороны. В полной темноте небольшие группы вражеских солдат переправлялись через реку с помощью подручных средств, чтобы приводить в беспорядок передовые части и похищать из них офицеров.

Ночь прошла нервно, со стрельбой на любой шорох и потерями от дружественного перекрестного огня, а при первых признаках рассвета в деревню Забуже, где разместился штаб дивизии, прискакал гонец из штаба корпуса с директивой о решительном наступлении на позиции русских. После того, что случилось два дня назад на левом фланге, разбить этих таинственных союзников царя Николая – дело чести австрийской армии, поэтому соседний второй корпус из состава четвертой армии разворачивался для нанесения удара во фланг и тыл неожиданного противника. А вы, господа, идите вперед и умрите там, где вам повелел император Франц-Иосиф.

И началось такое, что ночь с ее беспорядочными перестрелками показалась австро-польским солдатам истинным отдохновением. Серо-голубые живые волны, уставя перед собой ножевые штыки винтовок Манлихера, теряя людей под артиллерийским обстрелом, добегают до уреза воды, входят в нее сначала по колено, потом по пояс, а потом и по грудь. Обреченные приказом на смерть австро-польские солдаты медленно бредут к противоположному берегу под ружейно-пулеметным огнем, то и дело скрываясь в волнах с головой, чтобы потом всплыть на поверхность безвольными трупами. Отдельным счастливчикам все же удается преодолеть реку, но, не пробежав под стрекотание пулеметов и десятка шагов, они спотыкаются и падают в густую траву, чтобы больше уже никогда не подняться. (Маленький лайфхак от воев Великой Артании: в густой траве на вбитых кольях, поперек предполагаемого направления вражеской атаки на уровне щиколотки в несколько рядов натянуты веревки, о которые и запинаются вражеские солдаты.) Но до этого доходит не у многих, при том, что до русских окопов остается еще не менее ста метров. Непрерывно грохочет русская артиллерия, обрушивая на атакующих и исходные позиции град снарядов, и в то же время австрийские батареи подавлены еще в самом начале сражения, а потому практически безмолвствуют.

Четыре таких атаки – и новенькая, еще ни разу не бывшая в бою дивизия стачивается до кровавого огрызка.

Трупы в серо-голубых мундирах густо лежат на прибрежном лугу, устремив в небеса невидящие глаза. Им более не надо ничего – ни Польши от моря до моря, ни Великой империи Габсбургов, подмявшей своим широким задом просторы от Адриатики до Днепра. Другие их приятели, такие же мертвые, мордами вниз плывут по течению реки Тур к ее слиянию с рекой Вепш. Как раз туда, где около полудня к берегу начали выходить авангарды 4-й пехотной дивизии из состава второго армейского корпуса Австро-Венгерской армии.

Сия славная дивизия под командованием генерал лейтенанта Рудольфа Штегер-Штайнера в отличие от остальных соединений корпуса, базировавшихся на Вену, в мирное время местом своего расквартирования имела город Брно, а следовательно, была укомплектована земляками и соплеменниками бравого солдата Швейка и его «отца» Ярослава Гашека. Насколько галицийские поляки из первого и десятого корпусов ненавидели Российскую империю и были готовы на самые самоубийственные образцы героизма, лишь бы досадить русским, настолько же чехам эта война была неинтересна. Совсем. После первой же довольно вялой атаки, когда их подвергли упреждающему обстрелу шрапнелями, солдаты 4-й дивизии попрятались в разные щели и больше не отсвечивали. А то как же: если среди них глупостью считалось кричать здравицы императору Францу-Иосифу, то отдавать за него жизнь они могли счесть предметом невероятного идиотизма.

Тем временем еще восточнее, на другом берегу реки Вепш, в упор, нос к носу столкнулись авангарды двадцать пятого корпуса русской армии и 13-й и 25-й пехотных дивизий второго корпуса австрийцев. Встречное сражение бессмысленно и беспощадно: войска вступают в бой с марша; на ровной как стол равнине противник обнаруживается на дальности прямой видимости, то есть с весьма приличного расстояния; ни русские, ни австрийцы не имеют удобной позиции для того, чтобы перейти к обороне; и ни те, ни другие не собираются отступать, а оба командующих противоборствующими корпусами, имея опыт канцелярской работы в соответствующих генеральных штабах, в военное время оказались годны только к тыловой службе.

Дело решил эскадрон «Шершней», лазерными пушками пройдясь по австрийской пехоте и, самое главное, артиллерии, после чего противник отступил на линию Шебжешин-Замосць, а русские начали закрепляться вдоль цепи холмов от станции Избица (46-я пехотная дивизия) до маленькой лесной деревушки Зраб (3-я гренадерская дивизия). Это был не первый случай, когда только «Шершни» могли сбить яростный накал австрийских атак и позволить русским полкам удержать свои позиции. Артанский князь Серегин пока не отдавал своим Верным команды атаковать расположение дивизионных, корпусных и армейских штабов, но этот момент не за горами. Уже имели место случаи, когда австрийские солдаты добивали русских раненых и гнали впереди своих цепей относительно здоровых пленных, из-за чего Бича Божьего захлестывают приступы благородной ярости. Такого, тотального, метода ведения войны требует от своих генералов престарелый император Франц-Иосиф. Еще немного -и Защитник Земли Русской, как и обещал, перестанет сражаться «как обычно» и начнет бить врага в полную силу.

Семьсот третий день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

И снова в моем кабинете стоят император Николай Второй, Великий князь Николай Николаевич и командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов, только на этот раз к ним добавились командующие армиями генерал Лечицкий, генерал Флуг, генерал Плеве, генерал Радко-Дмитриев и генерал Брусилов. И хоть на фронте в Галиции пока атакуют исключительно австрийцы, на самом деле инициатива принадлежит русско-артанским войскам, ибо это мы сейчас решаем, чем и когда закончатся сражения под Красником и Комаровым.

В настоящий момент восточнее района Шебжешин-Замосць намечается завязка битвы при Комарове, где сойдутся в бою с русской стороны третий Кавказский, пятый и семнадцатый корпуса пятой армии генерала Плеве, с австрийской стороны – девятый, шестой и семнадцатый корпуса четвертой армии генерала Ауффенберга. С юга в район будущего сражения для нанесения флангового удара по русским войскам спешит четырнадцатый корпус из состава третьей австрийской армии, но кто предупрежден, тот вооружен. После смены командующего третьей русской армией со слишком умного интригана Рузского на честного болгарина Радко-Дмитриева направление удара этой армии было изменено с Львова на Раву-Русскую, во фланг и тыл четвертой армии, что на корню подрежет вражескую ударную группировку в Галиции. Львов, то есть Лемберг, пока подождет. Восьмая армия генерала Брусилова, сминая противостоящие ей двенадцатый и третий корпуса, обойдет его с юга, и тогда австрийский гарнизон, как и в Основном Потоке, сам оставит столицу Восточной Галиции.

На западном фасе Галицийской битвы, в настоящий момент в районе Ивангородской крепости (Демблин), на западном берегу Вислы закончилось развертывание восемнадцатого армейского корпуса из состава недавно сформированной девятой армии генерала Лечицкого. Два других корпуса этой армии – двадцать девятый и гвардейский – в процессе передислокации, которая завершится к двадцать седьмому августа по григорианскому календарю, после чего вдоль западного берега Вислы начнется наступление на Сандомир. Таким образом, в перспективе примерно недели в полном соответствии с предварительным планом сражения намечается разгром и окружение ударной австрийской группировки в Галиции.

– А вы, Сергей Сергеевич, страшный человек, – изучив текущую обстановку и перспективные планы развития операции, заявил Великий князь Николай Николаевич, – когда вы беретесь за дело, врагов будто корова языком слизывает, причем целыми армиями. Была месяц назад германская восьмая армия в Восточной Пруссии -и вот уже ее нет, а есть братские могилы, толпы пленных, уныло бредущих в наш тыл, и испуганные группки беглецов, прячущиеся по лесам от казачьих разъездов.

– Знаете, – хмыкнул я, – не вы первый, кто мне это говорит. Фельдмаршал Линевич после второй битвы на реке Шахэ, где была окружена и полностью уничтожена Маньчжурская армия маршала Оямы, сказал мне то же самое и почти теми же словами. А ведь тогда в бою не принимал участия ни один солдат Артанской армии, моя помощь ограничивалась только благословением младшего архангела и общим руководством.

– Уели вы, Сергей Сергеевич, нашего дядю, хорошо уели, – сказал довольный Николай Второй, в глубине души недолюбливавший Николая Николаевича.

– Тут у вас еще девятнадцатый век из голов не выветрился, – тихо сказал я, – а ведь впереди воистину страшное время. Господа генералы, учитесь вести свои войны таким образом, чтобы в случае вашей победы враг уже не смог оправиться и попробовать напасть снова, потому что если Россия потерпит поражение, подняться ей уже не дадут. Самое страшное, что может случиться с Российской империей на начальном этапе войны – это непобеда, переходящая в унылую затяжную бойню на истощение. Такое положение наилучшим образом выгодно нашим так называемым союзникам по Антанте, исправно снабжающим вас военными кредитами, но самым главным выгодополучателем от общеевропейской войны станут Североамериканские Соединенные Штаты – государство, находящееся за пределами Европы и пока не принимающее участия в войне, но активно заинтересованное в поставках оружия воюющим сторонам. Поскольку Германию от мировой торговли надежно отрезает британский королевский флот, продавать изделия своей промышленности янки рассчитывают в Британию, Францию и Россию, в случае необходимости выдавая этим странам военные кредиты. Затяжная война – это такие деньжищи… которые России придется заплатить тем, кого она сейчас спасает от унизительного поражения.

– Насколько мы понимаем, – сказал Николай Второй, – ваш рецепт победы заключается в как можно более быстром ведении боевых действий, чтобы, одерживая одну решающую победу за другой, принудить врага к скорейшему выходу из войны?

– Да, именно так, – сказал я. – Поэтому, пока германцы в основном заняты тем, что спешат к Парижу, надеясь захватить его с налета, необходимо как можно сильнее ослабить Австро-Венгерскую империю. Осуществляющийся сейчас план Галицийской операции должен привести к полному уничтожению первой и четвертой армий противника, разгрому и пятидесятипроцентным потерям третьей армии, прорыву через Карпатские перевалы, что в итоге даст нам возможность наступления в направлении Будапешта. Примерно через две недели, когда германцы все же добегут до предместий Парижа, случится эпическая битва, которую позже назовут «Чудом на Сене». Усталые, едва таскающие ноги германские солдаты первой и второй армий напорются на свежую, с иголочки, шестую армию генерала Монури и после ожесточенного сражения с большими потерями будут отброшены от стен французской столицы.

– Так вы считаете, что это будет так просто – раз-два, и разгром? – спросил Великий князь Николай Николаевич.

– Я не считаю, а знаю! – ответил я. – И после того, как это случится и поражение у стен Парижа станет очевидным, для Германии закончится первый, победоносный этап войны, генерал Мольтке-младший слетит со своей должности, а кайзеру Вильгельму придется думать, что делать дальше. Война в разгаре, и обратного пути уже нет. На Западном фронте при этом будет неизбежен так называемый «Бег к Морю», когда обе армии наперегонки кинутся закрывать свой открытый фланг, германцы – правый, а французы и англичане – левый. Эта суета займет германцев еще где-то на месяц. Одновременно они оглянутся на восток и увидят, что там все очень плохо. Австрийцы разбиты в Галицийском сражении с потерей двух с половиной армий, на сербских границах идет кровавая мясорубка в приграничной полосе, и чтобы помочь империи Габсбургов решить ее самые острые проблемы с фронта во Франции необходимо снимать половину сил. Порядочные люди при таких раскладах бросают карты… Это я вам говорю для того, чтобы вы все осознали важность предстоящего сражения, ведь если австрийские армии будут всего лишь потрепаны и отброшены, а не уничтожены, то и германское командование тоже примет совсем другое решение и продолжит тянуть войну в надежде чудом выиграть то ли на востоке, то ли на западе.

– С вами, пожалуй, германцы выиграют… – буркнул в бородищу генерал Иванов, – все чудеса будут не в их пользу. Но в основном я с вами согласен – врага требуется уничтожать, а не разводить с ним политесы.

– Да, Николай Иудович, – сказал генерал Лечицкий, – решительный план господина Серегина мне нравится, тем более что он не ограничивается только подачей умных советов, а вводит в бой и свои войска. Меня только удивляет то, как солдаты и офицеры, взятые прямо с Бородинского поля, способны показывать такие хорошие результаты с современным нам оружием?

– Не относитесь к своим предкам с таким пренебрежением, Платон Алексеевич, – сказал я. – У них есть понятие о дисциплине, воинском долге да о том, что такое огнестрельное оружие, а все остальное – дело наживное. Вас вон тоже в японскую войну следовало отучать от привычки палить залпами куда-то в направлении противника. Самое главное, что у солдат и офицеров имеется боевой опыт непрерывных войн конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века. Есть среди них и такие седые волки, что ходили в походы с Суворовым, штурмовали Чертов Мост, а потом стояли под злосчастным для русской армии небом Аустерлица… Здесь у вас они проходят последнюю обкатку, сдают экзамен перед еще более жестокими войнами на верхних ярусах Мироздания. Увы и ах, эта война опасна скорее в плане ее политических последствий, чем какими-то особенно изощренными методами ее ведения.

– А еще в ваших войсках по два ручных пулемета на пехотное отделение, – вздохнул генерал Флуг, – и легкие артиллерийские батареи прямо в подчинении батальонных командиров. Посмотришь по количеству штыков -корпус, а по боевой мощи получается армия или даже две.

– Я, видите ли, Василий Егорович, – хмыкнул я, – отношусь к каждому своему солдату как к величайшей драгоценности, но не, потому что прячу его в сундук, а потому что стараюсь его снабдить всем необходимым таким образом, чтобы он выжил и победил в битве, и еще больше увеличил свою ценность для моей армии. В этом вся моя сущность – и самовластного монарха, и младшего воинствующего архангела. Но вам брать мой опыт на вооружение некоторым образом не следует, ибо я, поднимаясь от менее развитых миров к более развитым и не имея за душой своей промышленной базы, вынужден практиковать трофейную экономику. Сейчас в германцев и австрийцев стреляют плоды моей японской кампании, которая была настолько продуктивна, что я смог вооружить армию генерала Багратиона по столь впечатлившим вас штатам, и еще примерно такое же количество оружия положить в запас. Впрочем, сейчас разговор должен идти не обо мне, у которого все нормально, а о вас, господа.

– А у нас, значит, по-вашему, сейчас все нехорошо… – встопорщив длинные усы, сказал генерал Плеве.

– Да, Павел Адамович, – кивнул я, – вот Николай Александрович знает, сколько раз за последние две недели я за уши оттягивал вас от края пропасти, чаще всего в краткосрочном плане, но иногда и в виду дальних перспектив.

– Да, господа, – согласился со мной император всероссийский, – так и есть. Готовясь к этой войне, мы до совершенства отладили мобилизационную систему, на ежегодных маневрах обучили кадры и офицерский состав, но не уделили достаточного внимания увеличению артиллерийской мощи нашей армии в соответствии с вероятным противником, а также разработке планов боевых действий и подготовке генералитета. Да-да, господа, несмотря на то, что присутствующих это совершенно не касается, именно генералы стали слабым звеном нашей армии. Первоначально мы думали, что русские чудо-богатыри и герои-офицеры смогут одолеть врага в любых условиях, но оказалось, что это не так. Там, где генералы у нас не без искры таланта, да еще и с опытом предшествующей войны – успех и победа, а там, где армиями и дивизиями командуют канцелярские служители в высоких чинах, вместо войны у нас получается драка мужиков на сельской ярмарке. Вас всех на решающее направление этой войны отобрали тоже не просто так. Василий Егорович Флуг удостоился титула самого прогрессивного генерала этой войны, Платон Алексеевич Лечицкий и Алексей Алексеевич Брусилов – самые результативные генералы, Павел Адамович Плеве – самый боевитый, а Радко Дмитриевич Радко-Дмитриев самый преданный своей второй родине – России. Вот потому вам, господа, и даются в руки карты – чтобы, разгромив и по возможности уничтожив вражескую группировку, поставить на колени зловредного старика Франца Иосифа, который пил кровь еще у нашего прадеда Николая Павловича. В этом с нашей стороны вам будет всяческое содействие и одобрение. Если нужно снять с должности дурака и бездельника, то не стесняйтесь – снимайте и отсылайте таких в распоряжение Военного министерства, после чего беспощадно повышайте в должности нижестоящих, но талантливых. Сергей Сергеевич считает, что война – это время безумного кадрового роста для тех, кто оказался наилучшим образом приспособлен к ее условиям, а всех остальных следует беспощадно гнать из действующей армии и распихивать по канцелярским учреждениям и разным анадырским острогам. Вы тут самые лучшие, а потому, в соответствии с представленными планами, мы ждем от вас только решающей победы, чтобы австрийский император, который еще месяц назад не хотел слушать наших мирных увещеваний, запросил бы у нас пардону, стоя на коленях.

Ну вот, в этом весь Николай! Ущемленное «Я», как сказала бы Птица, требует компенсации – и теперь он не согласен на меньшее, чем стояние на коленях и посыпание головы пеплом.

– Император Франц-Иосиф пардону просить не будет, скорее умрет, ибо исповедует мораль «после меня хоть потоп», – сказал я. – Но это без разницы: едва только вы победите в Галицийской битве, я перенесу центр тяжести своих операций на Балканы, после чего Австро-Венгрия выйдет из войны – не при этом императоре, так при следующем.

– Не намекаете ли вы, господин Серегин, на то, что собираетесь попросту убить старого придурка? – оттопырив губу, сказал Великий князь Николай Николаевич.

– Мое кредо заключается в том, что я убиваю только в бою или во время смертельного поединка, – процедил я в ответ. – Смерть Франца-Иосифа наступит по вполне естественным причинам, ибо в аду ему уже и именной котел для варки приготовили, а он все не идет на процедуры. Старый же человек, который может умереть от того, что промок под дождем, споткнулся на лестнице и переволновался, получив пренеприятное известие. Если над первыми двумя причинами я не властен, то организовать австрийскому императору множество неприятных известий мне вполне по силам. А теперь, если все осознали важность и ответственность момента, то прошу всех присутствующих разойтись по своим штабам и продолжить работу над достижением сокрушительной победы над врагом. Ближайшие дни в этом смысле будут решающими…

– Погодите, Сергей Сергеевич, – сказал император Николай, – после того, как господа генералы разойдутся по своим штабам, я хотел бы переговорить с вами наедине, как один монарх с другим монархом…

– Хорошо, Николай Александрович, – кивнул я, – как вам будет угодно. Вот сейчас отправлю всех по домам, и поговорим.

Четверть часа спустя. Там же.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

– Понимаете, Сергей Сергеевич, – начал Николай, когда мы остались тета-тет, – несколько дней назад в Восточной Пруссии получил тяжелое ранение князь императорской крови корнет Олег Константинович Романов. Лейб-гвардии Гусарский полк прочесывал лесные массивы к югу от Кенигсберга в поисках разбежавшихся по кустам германских солдат, и в ходе одной из стычек германский кавалерист выстрелил в него в упор. Прогноз врачей неутешительный, они борются за жизнь Нашего троюродного брата, но считают летальный исход неизбежным. Но Мы же знаем, что мадмуазель Лилия способна творить по этой части настоящие чудеса, да и ваша госпожа Максимова тоже превосходит своим искусством большинство наших врачей. В тот момент, когда все начиналось, я и не предполагал, что мне придется хоть о чем-то вас умолять, ибо первое и самое главное наше с Аликс желание вы исполнили сразу и без всяких просьб.

Я подумал, что пострадавший царский родственник, несомненно, воевал в составе первой армии. Из второй армии, после того, как командовать ею был назначен генерал Горбатовский, всех тяжелораненых, и уж тем более раненых безнадежно, без различий по чинам и сословиям, прямо с полковых перевязочных пунктов эвакуировали для излечения в Тридесятое царство. А вот генерал Ренненкампф не особо обращает внимание не только на Артанского князя Серегина, но и на главкома Николая Николаевича, одновременно исполняющего обязанности командующего Северо-Западным фронтом. И никто ему не указ; можно сказать, что первая армия это небольшое самостийное государство в государстве, действующая исключительно на основе планов ее командующего. Так было в Основном Потоке, такая же картина повторилась и здесь. Опять первая армия сама по себе, и точка.

Махнул рукой на генерала Ренненкампфа и я, потому что в последнее время все мое внимание сосредоточилось на галицийском направлении. Первая армия выполняла отдельную задачу по обложению Кенигсберга и очистке его окрестностей от бродящих по лесам разрозненных групп солдат кайзера Вильгельма, бои вела низкой интенсивности, да и ее командующий сам оказался не без искры таланта. В Основном Потоке его отставили с должности решением командующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского, но этого первостатейного интригана я совсем недавно потопил одним лишь упоминанием о его причастности к событиям февраля семнадцатого года. Уж слишком много неблагоприятных для России событий было накручено вокруг этого человека, чтобы отпустить развитие ситуации на самотек. Ренненкампф, конечно, не самый приятный человек, но он способен одерживать победы и, прилагая сверхусилия, избегать почти неизбежных поражений. Просто место ему надо будет подобрать во главе отдельной армии, действующей в отрыве от основных сил и не имеющей соседей ни слева, ни справа.

Но, как бы то ни было, случай с корнетом Романовым напомнил мне о том, что даже на участке фронта с вялотекущими боями тоже бывают раненые, в отношении которых местная медицина бессильна. На Юго-Западном фронте прежде тяжелораненые попадали в Тридесятое царство только из четвертой армии, и лишь с недавних пор генерал Иванов распространил среди полковых врачей Юго-Западного фронта циркуляр, требующий передавать артанским союзникам всех тяжело и безнадежно раненых прямо с передовых полковых перевязочных пунктов. В момент интенсивных боев санитарные порталы открываются каждые полчаса, а в периоды затишья это происходит исключительно по вызовам через портрет капитана Максимовой. Пора это правило распространить и на первую армию.

– Значит, так: вашего троюродного брата от смерти мы, разумеется, спасем, – сказал я Николаю, с нетерпением ожидающему моего решения. И уже слегка повысив голос, добавил в пространство: – Лилия, ты мне нужна…

Хлоп! – и мелкая божественность стоит передо мной как лист перед травой.

– Да, папочка, – говорит она, – я уже здесь. Слушаю тебя внимательно.

– Нужно вылечить от смертельного ранения одного молодого человека, – говорю я ей. – Об этом нас просит Николай Александрович, но и без этой просьбы мы просто обязаны излечить воина, храбро сражавшегося за Отчизну. Сейчас этот отважный юноша находится в армейском госпитале в Вильно, и жизни его угрожает опасность…

– Я знаю, где это, – торопливо сказала Лилия. – Идемте!

25 (12) августа 1914 года, поздний вечер, Вильно, тыловой госпиталь окружного подчинения, отдельная палата князя императорской крови Олега Константиновича Романова (22 года).

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Хлоп! – и мы, все трое, уже там. Николай Александрович от неожиданности даже голову в плечи втянул. Таков уж метод мгновенного перемещения у олимпийских богов – принципиально схожий с технологиями межзвездных прыжков «Неумолимого»: раз – и на месте назначения. Для меня при этом было главным от неожиданности не ударить по тормозам, но Лилия предусмотрела и это. Секундное оцепенение – и я, не сделав и одного шага, уже нахожусь в госпитале в Вильно.

Маленькая комнатка с беленым потолком и крашеными зеленой краской стенами. На казенной железной кровати лежит коротко стриженный худой мальчик, а немолодая женщина, мать умирающего, греет его холодеющие пальцы в своих ладонях. В ногах кровати стоит отец пациента – худощавый мужчина с короткой квадратной наполовину седой бородой. Его генеральский мундир украшает множество орденов, да только «по делу» на нем только орден Святого Георгия четвертой степени, а все остальное – не более чем яркая бижутерия, положенная этому человеку по праву рождения. Позади отца, будто тень, сливаясь со стеной, стоит врач, скрестив руки на груди. Его искусство оказалось бессильным, и он уже отдал раненого смерти, призрак которой серым маревом навис над постелью. Идут последние минуты драмы; жизнь в молодом человеке теплится, будто угасающий огонек свечи, и наверняка уже за дверью наготове стоит священник, чтобы достойным образом напутствовать умирающего при переходе в лучший мир.

Некоторые могут сказать, что я зря так раскисаю при виде умирающего представителя царской династии, ведь в то же время тысячи других рабоче-крестьянских парней так же погибают ужасной смертью за веру, царя и Отечество. Но я отвергаю такой аргумент. Для рабоче-крестьянских парней других армий, за исключением первой, я уже сделал все что мог. Тех из них, кого в бою не убило наповал, прямо с перевязочных пунктов переправляют в мой госпиталь, работающий с предельной нагрузкой. Тысячи русских солдат и офицеров были спасены от верной смерти, и многие из раненых, пройдя через Тридесятое царство, уже вернулись в строй, неся внутри себя искры призыва и большевистской агитации. Одновременно Восточно-Прусскую и Галицийскую операции моя медицина не потянула бы, и пришлось бы расконсервировать автоматический госпиталь на «Неумолимом», но, по счастью, два этих события оказались разнесенными по времени.

Там, куда простирается моя власть, людей не делят по сортам, и это правило работает в обе стороны. Кроме того, я уже объяснял Ильичу, что элитой могут считаться только те представители класса Управленцев, чьи дети в случае войны пошли на фронт защищать свою страну, а те, что сделали это добровольно, не дожидаясь призыва, должны считаться элитой элит. Представитель семейства Романовых, всей душой рвавшийся от канцелярской работы в штабе полка в строй своего эскадрона, достоин моего уважение не меньше других воинов, сражающихся сейчас на фронтах за Отчизну. И даже несмотря на то, что России эта война не нужна, и ее втянули в это кровавое дело с помощью хитрых французских интриг, заканчивать ее надо только победой, и этот мальчик тоже должен быть в числе победителей.

Наше появление заметили. Глаза умирающего расширились от удивления, женщина у его постели обернулась и, побледнев, будто увидела саму смерть, прикрыла рот ладонью. И только его отец оставался внешне бесстрастен.

– Государь, это вы? – с трудом разомкнув пересохшие губы, спросил страдалец.

– Да, это Мы, – сказал Николай. – Держись, не умирай, мы привели тебе по-настоящему сильную подмогу -Артанского князя Серегина, защитника земли русской, и его приемную дочь целительницу Лилию.

– Святую Лилию-целительницу, – поправила самодержца мелкая проказница, включив на полную мощность свой нимб. – Но все же пусть лучше начнет мой папочка, оделив этого молодого человека своим святым воинским благословением – тогда мне будет проще работать.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – начал читать я святую молитву, с легким скрежетом обнажив меч Бога Войны, после чего в палате стало так светло, будто там зажгли кварцевую лампу, и, кажется, даже запахло озоном.

Присутствующие дружно зажмурились, зависшее под потолком серое марево отпрянуло куда-то в дальний угол, притворившись клоком пыли, и только больной на кровати смотрел на меня сквозь сияние широко открытыми глазами.

– Хорошо-то как, Господи! – прошептал он, улыбнувшись при этом какой-то непосредственной детской улыбкой, когда я закончил произносить богодухновенные слова и вложил меч обратно в ножны. – И умирать теперь совсем не страшно…

– Не говорите о смерти, молодой человек! – твердым тоном сказала Лилия, заменяя мать у постели больного. – Жить вы теперь будете долго и счастливо, напишите множество стихов и посетите большое количество интересных мест.

Она решительно взяла в свои руки пальцы раненого юноши, и я увидел, как по ним заструилась энергия магии жизни. Губы Лилии сжались, а на лбу выступили капельки пота. Очевидно, даже для нее это была нелегкая работа, при том, что это еще не само лечение, а только приведение молодого человека в такое состояние, когда его можно будет транспортировать в наш госпиталь.

Щеки больного порозовели, дыхание выровнялось, и он воскликнул со всем пылом юности:

– Мадмуазель, да вы просто волшебница! Я чувствую, что снова буду жить.

– Не волшебница. А Святая Лилия-целительница в одной ипостаси и античная богиня, смотрительница подростковых Любовей – в другой, – вскочив со стула и сделав книксен, сказала Лилия. – Мой возраст – больше тысячи лет, но в силу своей второй и официальной профессии я должна выглядеть как девочка, только собирающаяся стать девушкой. Каюсь, трагедия Ромео и Джульетты – это только моя недоработка. И вы, молодой человек, не балованный и не целованный, несмотря на то, что несколько велики возрастом, тоже подлежите моему присмотру. А теперь поговорим о вашем здоровье. То, что я вам сейчас сделала, это было еще не лечение, а всего лишь срочная помощь, чтобы отодвинуть момент смерти – что-то вроде перевязки, совмещенной с уколом морфием. К сожалению, во всем вашем мире не хватит магии даже для того, чтобы вылечить муху от насморка. Чтобы приступить к настоящему лечению, необходимо доставить вас в наш госпиталь в волшебном Тридесятом царстве, где вашей раной займутся как первоклассные врачи, так и высокоранговые маги жизни. Я тут – всего лишь передовой отряд, который должен отогнать прочь Харона и обеспечить вашу эвакуацию в безопасное место.

Родители юноши встревожились было, но Николай Александрович постарался их успокоить.

– Поверьте мадмуазель Лилии – так надо, – сказал он. – Госпиталь в Тридесятом царстве – это лучшее лечебное заведение во всех подлунных мирах, исключая разве что какие-нибудь отдаленные будущие миры. Если где и способны сохранить Олегу жизнь и вернуть здоровье, то только там.

– Чтобы вы были уверены, что с вашим сыном все хорошо, – сказал я, – приглашаю вас, Константин Константинович и Елизавета Августа Мария Агнесса, быть гостями с открытым листом в моих владениях. Пять ваших сыновей сражаются за Россию на фронтах Великой Войны – и это обязывает меня покровительствовать вашему семейству, ибо так хочет Бог.

– Папочка, – сказала Лилия, – я бы рекомендовала курс радикального восстановления здоровья мужчине и омоложения женщине, и тогда они принесут своей стране еще много пользы, не только нарожав новую порцию хороших сыновей. А теперь давай же, раскрывай портал, пусть наши санитарки хватают кровать с больным и тащат в наш приемный покой. Доктор Максимова уже заждалась, а мы тут все лясы точим…

Возможно, в других обстоятельствах Константин Константинович и его супруга еще бы сомневались и кочевряжились, но Самодержец Всероссийский уже сказал свое веское слово, так что все сомнения могли быть приравнены к государственной измене. Поэтому, когда через раскрывшийся портал вбежали две рабочие остроухие, будто пушинку подхватили кровать с пациентом и поволокли ее в наш приемный покой, они оба не сказали ни слова и безропотно пошли следом. И только Константин Константинович задержался на мгновение, чтобы забрать висящую на стене шашку сына, которой тот рубился в роковой для себя день. Уже стоя на пороге, Лилия обернулась и щелкнула пальцами, после чего недвижимая прежде фигура доктора ожила и стала размахивать руками. Но все это уже было в пустой след, потому что портал закрылся и избавил нас от его криков.

Семьсот третий день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения, приемный покой госпиталя.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Едва Олег Константинович оказался в приемном покое нашего госпиталя, как вокруг него поднялась невиданная суета. Дневной поток раненых уже схлынул, так что суетиться было кому. Невидимые слуги, откинули одеяло, подняли невесомое тело с простыней и, не колыша ни былинки, плавно повлекли его на диагностику к товарищу Максимовой. Несчастные родители даже рты открыли, когда увидели, как тело их сына плавно, без всякой опоры, плывет по воздуху в открытые двери диагностического кабинета. А злосчастную кровать, казенное имущество я, на мгновение приоткрыв портал, вытолкнул обратно в палату, где уже никого не было, ибо доктор с заполошным криком об украденном пациенте бегал по госпитальным коридорам, созывая подмогу. Вообще-то так и крышей поехать недолго.

А тут у нас в Тридесятом царстве двери в диагностический кабинет закрылись, и наступила томительная тишина… впрочем, ненадолго. Минут через пять вышла товарищ Максимова и, вытирая руки, сказала, что пациент жить будет, ибо ничего необратимого с ним еще не произошло. Сейчас еще одна операция, чтобы устранить последствия копания в ране коновалов из госпиталя в Вильно, а потом – заклинание регенерации и трое суток беспробудного сна в живой воде ради полного устранения повреждений. Потом еще последует реабилитационный период, во время которого раненый будет возвращать себе физическую форму, но самое главное делается прямо сейчас.

– Ну вот и все, – сказал я, – дело сделано, время позднее, а значит, нам пора расходиться, ибо утро вечера мудренее. Сейчас я вызову адъютанта, и она покажет моим гостям их апартаменты, находящиеся тут же, в башне Терпения…

– Погоди, папочка, – сказала Лилия, которая, против обыкновения, и не думала никуда исчезать, – на эту ночь наших гостей лучше разместить в ваннах с живой водой для релаксирующего сна. И тогда утро для них действительно будет добрым и мудрым.

– Да, рекомендую – после такой ванны просыпаешься и чувствуешь, будто заново родился, – сказал император Николай, и на этом вопрос был окончательно разрешен.

Семьсот четвертый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Сразу после завтрака ко мне в кабинет явилась делегация, состоящая из Ольги Николаевны, Татьяны и товарища Кобы. При этом Ольга запросто называла Кобу Иосифом, причем с каким-то особенным придыханием, а тот и не возражал. Экий проказник… Но, как оказалось, вопрос, который принесла мне эта троица, заключался отнюдь не в будущей императрице и ее потенциальном князе-консорте. С этой парой все нормально. С некоторым скрипом на Кобу натягивается даже закон Павла Первого об обязательной равнородности особ, вступающих в брак с членами Дома Романовых. И неважно, что сущность этого человека занимает положение, равное императорскому, в мирах, лежащих выше по временной шкале.

Официально занимать трон тоже можно по-разному и тот, кто пока греет его задом для своей дочери, об этом прекрасно знает. Сам он принял у отца пусть и не процветающую, но вполне дееспособную страну, с крепким патриархальным укладом и авторитетом на международной арене, и за двадцать три года власти довел ее до двух поражений в войнах, трех революций и Гражданской войны. Коба, напротив, принял от Ильича развалины страны, провел коллективизацию, индустриализацию, ликвидацию безграмотности, выиграл все выпавшие на его долю войны, укрепил власть, вывел Российскую державу в число двух сущих в мире гегемонов. Единственное, чего он не смог сделать – побороть дураков и бездельников в собственной партии, славных не полезными делами, а трескучей марксистско-ленинской фразеологией. Но тут все претензии к товарищу Ленину, устроившему партию нового типа таким образом, что последователи товарища Зиновьева оказались в ней неистребимы будто тараканы. Сколько их ни вычищай, на опустевшее место сразу набегают новые.

Так что эти трое пришли ко мне совсем по другой причине. Предметом их забот была вакантная пока должность главы будущей лейб-компании императрицы Ольги, а также технология смены власти, чтобы в решающий момент не заполучить в столице мутных процессов в стиле стояния на Сенатской площади. Не зная о моих планах в отношении генерала Флуга, Коба вынес на обсуждение кандидатуру капитана генерального штаба Михаила Гордеевича Дроздовского: молод, хорош собой, храбр, пользуется любовью нижних чинов и нелюбовью начальства, а кроме того, не охвачен модным в эти времена либерально-прогрессивным поветрием, исповедуя прямую и ясную верность монархии. Противоречия с советской властью в Основном Потоке возникли у него из-за некритически воспринятых большевиками марксовых постулатах о диктатуре пролетариата и неизбежности отмирания государства. В мире товарища Половцева, где Старшие Братья без всякого стеснения вправили Ильичу мозги по этой части, товарищ Дроздовский присоединился к Красной гвардии и стал одним из видных ее командиров, изо всех сил затаптывая постреволюционные проявления окраинного сепаратизма и буржуазного национализма.

Но это с учетом того, что командовал этим большевистским соединением генерал Бережной – личность, во всех четырех искусственных мирах легендарная, обладающая сильной харизмой полководца и политического деятеля неимператорского толка. Только он мог додуматься превратить отряды революционных рабочих в войска партии, своего рода СС наоборот, при том, что и старая армия никуда не делась и офицерские и генеральские звания никто не отменял. С таким патроном, как Бережной, даже медведь, а не только полковник (на тот момент) Дроздовский, встанет в общий строй и запоет гимн Красной Гвардии: «И от тайги до британских морей Красная Гвардия всех сильней». Предположим, в этом мире роль Бережного смогу сыграть я, обратив капитана Дроздовского в своего Верного, ибо основные предпосылки к тому имеются. И что это нам даст?

Задав этот вопрос энергооболочке, я получил несколько обескураживающий ответ. Верным Дроздовский может быть, ибо все необходимые для этого качества у него имеются, но на роль предводителя лейб-компании он не подходит никаким образом. Должность это скорее политическая, чем военная или госбезопасная, и в первую очередь требует понимания, когда следует пугать оппозицию грозным рычанием, а когда убивать ее без предупреждения, потому что иначе вспыхнет открытый мятеж пятой колонны.

Господин Дроздовский для этого слишком прямолинеен. Больше всего он годился на роль командующего гренадерским корпусом, чьи прекрасно вышколенные, вооруженные и оснащенные ударно-штурмовые дивизии как нож сквозь масло пройдут через любую оборону и, сокрушив укрепления вражеской столицы, в крови и ненависти поднимут над ней знамя нашей победы. Поручать такому человеку политические задачи как минимум неразумно. И еще одна особенность этого человека – если он станет моим Верным, то оставить его в этом мире уже не получится, стремление уйти следом за моей армией в верхние миры окажется неудержимым. И в то же время в качестве ронина14он будет чрезвычайно опасен, ибо если я его отвергну, то неизвестно, кому он отдаст свою верность – уж точно не юной девице с благими идеями и ветром в голове. Вечно пьяный Кирилл Владимирович вряд ли сможет привлечь к себе его верность, а вот Великий князь Николай Николаевич для этого подходит вполне.

– Значит так, товарищи, – со вздохом сказал я, – испытание господина Дроздовского мы, разумеется, произведем, но мои предварительные данные говорят о том, что на роль предводителя лейб-компании этот человек не годен. При всех достоинствах и недостатках яростный пыл таких, как он, следует направлять против внешнего, а не внутреннего врага. Искать предводителя лейб-компании надо среди людей верных, но в то же время достаточно политически гибких, к тому же имеющих какой-никакой вес в обществе – либо в силу происхождения, либо через уже готовую карьеру успешного командира, а лучше всего и то, и другое. Также немаловажно, чтобы ваш будущий предводитель при верности идеи монархии был лишен чувства барского пренебрежения простонародьем, которым у вас поражена большая часть элиты. А иначе вы не сойдетесь с ним характерами и получите разрыв в самый опасный момент. Составить саму лейб-компанию из людей, прошедших через наш госпиталь в Тридесятом царстве, не составит труда, но к подбору ее предводителя необходимо относиться с особым тщанием.

Ольга с Татьяной переглянулись, после чего младшая сестра почему-то облегченно вздохнула и мелко перекрестилась: мол, пронесло, Господи. А Коба с оттенком сомнения спросил:

– Товарищ Серегин, скажите, а так ли необходим нам такой предмет, как эта самая лейб-компания?

– Крайне необходим, – ответил я. – И эта лейб-компания нужна в первую очередь для того, чтобы мне не пришлось потом возвращаться в этот мир и за вас мстить. Альтернативой тому было бы стирание в порошок всяческой оппозиции еще в моем присутствии, но это путь в никуда, и я на него не пойду. Наворотить при этом можно много всякого, но ничего из того не будет хорошим. Оппозиция в государстве тоже нужна, без нее власть жиреет, ленится и начинает впадать в разнообразные уклоны. Единственное, чего нельзя позволять разного рода оппозиционным деятелям – это врать, искажая или даже придумывая факты, и работать на зарубежных интересантов. В последнем случае исход для недовольных должен быть однозначно летальным.

– А что если таковым предводителем станет наш дядя Мишель? – вдруг сказала Ольга. – Сам на трон он не хочет, происхождение у него выше некуда, к простому народу относится с пониманием и заботой, обладает этой, как вы ее называете, харизмой и, если надо, может ударить кулаком по столу…

– И не только по столу, – хмыкнул я. – Были уже неоднократные прецеденты в другом мире. Но в общем и целом идея на пять с плюсом. Мне нравится.

– А можно узнать, – с прорезавшимся акцентом спросил Коба, – где и при каких обстоятельствах Великий князь Михаил Александрович стучал кулаком не только по столу? А то после ваших слов я опасаюсь, что мы сами посадим себе на шею очередного держиморду.

– Дядя Мишель в обычных обстоятельствах совсем не держиморда – милейший человек, что мухи зря не обидит, – сказал я. – Но иногда он выходит из себя и наводит справедливость, не утруждаясь формальными процедурами, прямо на месте преступления, не отходя от кассы. Первый раз его альтер-эго в моем присутствии своей правой ручкой мануально приложилось к личности генерала Куропаткина, когда тот заявил, что не понимает, за что отстранен от должности. Бланш вышел на загляденье, как у забулдыги после пьяной трактирной драки. Вторым пострадавшим оказался князь Петр Ольденбургский, гомосексуальный недосупруг его сестры Ольги. Тут обошлось без объяснений, потому что и так все понятно. За честь сестры. Бац – и точка.

– Вы меня успокоили, товарищ Серегин, – кивнул Коба, – если Великий князь Михаил будет прикладываться только к личностям князей и генералов, а не простонародья, то мы это как-нибудь перенесем. Хотя хотелось бы вовсе обойтись без рукоприкладства.

– Хотелось бы, – согласился я. – Рукоприкладство – слишком ненадежный и поверхностный метод. Как вы уже знаете, я сам ничем подобным не пользуюсь, и постараюсь убедить в истинности этого метода Великого князя Михаила Александровича. На этом, думаю, пора прекратить дискуссию относительно личности потенциального главы лейб-компании и перейти к следующему вопросу.

– Я бы хотела, – сказала Ольга, – чтобы вы, Сергей Сергеевич, постарались исправить судьбу нашей тетушки Ольги Александровны. Она так страдает, бедняжка, в своем бессмысленном браке с извращенцем, что у нас с Татьяной просто нет сил смотреть на ее мучения.

Я подумал, и согласился. На трон эта Ольга Александровна уже не годна, но это же не повод бросать без помощи хорошего человека. И полковника Куликовского мы тоже со временем куда-нибудь пристроим, хоть он, по отчету энергооболочки, ни рыба ни мясо. Хотят эти двое жить пасторальной деревенской жизнью, пусть живут – например, в Великой Артании. Там грамотные русские люди с какими-никакими управленческими талантами нужны позарез. Так что пока Галицийская операция развивается по заранее продуманному плану без моего непосредственного участия, пришло время заняться предшествующим поколением Романовых: дядей Михаилом и тетушкой Ольгой.

Часть 55

Семьсот шестой день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Сегодня в мире Первой Мировой войны 28 августа 1914 года. Два месяца прошло с того момента, когда прозвучали выстрелы в Сараево и один месяц с момента австрийской бомбардировки Белграда, открывшей начало боевых действий. Расхождения с Основным Потоком за этот месяц накопились разительные, и видно их не только по обстановке в Восточной Пруссии.

На Западном фронте германцы приближаются к Парижу не с севера, как это было в нашем прошлом, а с запада (первая армия) и северо-запада (вторая армия). План форсировать Сену и обойти Париж с юга большим генштабом все же был признан нереалистичным, а это значит, что для германского командования начинается время импровизаций в стиле пляски Бубы Касторского на рояле. План Шлиффена, несмотря на созданные мной тепличные условия, уже разорван на четвертушки и отправлен в сортир, отныне херрен генерален, балансируя между западным восточным фронтами, при помощи различных тактических манипуляций будут пытаться вы рвать ускользающую победу из пасти неумолимого времени. Однако подобное не удавалось даже милейшему Бонапартию, а уж он-то, в отличие от нынешних германских посредственностей в пикельхелмах, настоящий гений военного дела. Но время разговаривать с Вильгельмом еще не пришло, несмотря на то, что сам германский кайзер по этому поводу находится в полном нетерпении. Предварительно нужно окончательно расставить все фигуры на австрийском направлении, чтобы самый тупой немецкий генерал понимал, что там некого больше спасать.

В Сербии начавшееся австрийское наступление разбивается о позиционную оборону сербской армии, притом, что за спиной у штурмующих границу солдат второй, пятой и шестой армий в Боснии ярким пламенем разгорелось сербское национальное восстание. Партизанские отряды, хорошо вооруженные и мотивированные, атакуют австрийские части подобно рою разъяренных ос, врывают мосты, разрушают дороги, режут, телефонные и телеграфные линии. Идея объединения с Сербией уже овладела массами, готовыми биться за нее до последнего вздоха. Натолкнувшись на народное сопротивление, австрийское командование прибегло к привычной практике массовых экзекуций мирного сербского населения, что, в свою очередь, вызывает мою концентрацию на австрийской проблеме и усиление помощи повстанцам.

Раненых бойцов-партизан эвакуируют в Тридесятое царство, гражданское население – на территорию Великой Артании, где сейчас заканчивается апрель, и пахари на круторогих волах от рассвета до заката взрывают стальными плугами жирный степной чернозем. Сербский язык довольно близок к раннеславянскому диалекту антов, и местные с пришлыми понимают друг друга без переводчика. Быть может, кто-нибудь из уроженцев двадцатого века останется в моих артанских владениях навсегда, чтобы, получив надел, жить дальше пасторальной буколической жизнью, без мировых войн и этнических чисток, в окрестностях волшебной реки богини Даны. А может, и не останется никто, но мне от этого будет ни холодно, ни жарко, ибо эта операция с эвакуацией затевалась совсем не ради пополнения Артании населением, а только чтобы сербские повстанцы знали, что их близкие находится в полной безопасности, и сражались бы с врагом со всевозможной яростью.

Напряженные бои на границе и в глубине собственной территории, отвлекающие на себя почти сорок процентов австрийской армии, в самом разгаре. При этом вражеское командование не может снять с сербского направления ни одного солдата, даже несмотря на то, что в Галиции наступление австрийских войск уперлось в глухую стену русской обороны, и, более того, на флангах австрийской группировки, под Сандомиром и Равой-Русской, назревают катастрофические неприятности. С одной стороны девятая, с другой стороны третья армии уже обозначили острия клещей, которые ко второму числу стиснут в кольце окружения первую и четвертую австрийские армии западнее реки Сан.

Третий и двенадцатый корпуса из состава так называемой группы генерала Кевеса наголову разбиты в трехдневных боях с русской восьмой армией на реке Гнилая Липа, и спешно отступают к карпатским перевалам. Одиннадцатый австрийский корпус, оказавшись в клещах между третьей и восьмой армиями, устрашился перспективы окружения и спешно отступил из города, бросая запасы мирного времени. Так случилось само собой то, что генерал Рузский ставил как цель кампании. На левобережье Вислы войсками девятой армии разбита и отброшена в сторону Кракова так называемая группа генерала Куммера, состоящая из ландверных и ландштурмов-ских бригад, вооруженных и оснащенных по остаточному принципу. Этот вполне ожидаемый успех позволил передовым кавалерийским частям девятой армии в конном строю на плечах бегущего противника ворваться в Сан-домир и даже захватить у опешивших австрийцев мосты через Вислу. И в первых рядах на острие атаки находился пятый Каргопольский драгунский полк, в шестом эскадроне которого проходит службу двадцатилетний драгун-доброволец15Константин Рокоссовский.

Поскольку Татьяне Николаевне так уж хочется мужа-героя, то, по моему мнению, Константин Рокоссовский -значительно лучшая кандидатура на эту «должность», чем Михаил Дроздовский. Прославленного генерала и любимца войск из Константина Константиновича сделает сама жизнь, а вот человеком с большой буквы и красавцем он является уже сейчас. Если Дроздовского я хочу забрать с собой «наверх», чтобы в надлежащий момент (например, на уровнях девяностых годов двадцатого века) использовать его лютую ненависть к либеральному отребью, то местная инкарнация Константина Рокоссовского должна укорениться в родном мире – для того, чтобы верой и правдой служить своей преображаемой стране. И чем выше будет его начальный уровень, тем лучше.

Когда Ольга, Татьяна и Коба в очередной раз пришли ко мне посоветоваться (что характерно, без Ильича), я положил перед ними несколько фотографий будущего маршала Победы, изображавших его в разные периоды жизни,и сказал:

– Вот этот человек может стать Защитником Земли Русской и опорой вашего трона в среднесрочной перспективе, когда ваш дядя Михаил Александрович уже состарится и не сможет выполнять обязанности предводителя лейб-компании. Да и Татьяне Николаевне стоит к нему внимательно присмотреться, если она и в самом деле хо чет выйти замуж за героя-молодца, военного гения, русского патриота, да и просто писаного красавца.

– Хорош! – сказала Татьяна, облизнув губы, как при виде экзотического лакомства. – Но как я понимаю, он из этих, из большевистских выдвиженцев?

– Да, вы правильно понимаете, – с некоторым вызовом произнес я. – Но разве это отменяет прочие достоинства этого человека, в том числе дворянского (точнее, шляхетского происхождения), а также понимания того, что должен делать настоящий мужчина, когда на его страну напал опасный враг? Когда через его место жительства в направлении фронта проходил пятый драгунский Каргопольский полк, Константин Рокоссовский записался в него добровольцем, несмотря на то, что до возраста его призыва на действительную службу оставался еще год. Его отец, железнодорожный служащий Ксаверий Рокоссовский, умер, оставив семью без средств к существованию, когда сыну было всего восемь лет. После этого мальчик пробивался в жизни исключительно собственными силами, сочетая работу мальчиком на побегушках с учебой в городском четырехклассном училище, которое успешно окончил в возрасте пятнадцати лет. Многие ли из ваших знакомых с младых лет способны так упорно сопротивляться неблагоприятным обстоятельствам, чтобы не упасть на самое дно?

– Нэт, – с акцентом сказал Коба, – нэмногие. Но, кажется, я читал у вас про этого человека, и он мне понравился. Но скажите же, как специалист – он действительно военный гений или авторы книг преувеличивают?

– Он один из лучших, или даже просто лучший, – убежденно сказал я. – Только у товарища Рокоссовского получалось создавать армию из дезорганизованных, беспорядочно отступающих под вражеским натиском войск, то есть буквально из ничего. Вот беспорядочно бредет на восток прослоенная артиллерийскими упряжками и грузовыми машинами толпа вооруженных людей. Картина разгрома и поражения, как они есть. Но на пути отступающих встает человек, у которого на руках приказ Верховного подчинять себе всех, кого он встретит. Проходит совсем немного времени, и вокруг него закручивается людской водоворот, в котором вооруженные люди снова становятся солдатами и офицерами, формируются и пополняются части, орудиям определяются позиции… И вдруг оказывается, что было впавшие в уныние и отчаяние люди снова готовы насмерть драться за свои идеалы, что они, уже сброшенные со счетов, оказываются способными нанести врагу болезненный контрудар и с упорством обреченных вцепиться в стратегически важный рубеж. Кроме наличия организационного таланта и харизмы полководца, у товарища Рокоссовского все в полном порядке с тактикой и стратегией. В ходе второй германской войны он был одним из немногих наших генералов, кого не удалось переиграть его германским коллегам. Тут, в четырнадцатом году, аналогов ему, можно сказать, и нет, хотя многие командующие корпусами и армиями не так уж плохи. То ли пониманию истинной сути и роли русского солдата на войне нынешним генералам мешает барская спесь, то ли тот факт, что никто из них не начинал свою карьеру на войне с должности рядового бойца. Был, правда, фельдмаршал Линевич, ни разу не ступавший на петербургские паркеты, но в вашем мире он умер несколько лет назад.

– Мы вас понимаем, – кивнул Коба, переглянувшись с Ольгой и Татьяной, – действительно, такой человек может быть нам жизненно необходим, и как раз лет через двадцать-тридцать, когда нынешнее старшее поколение состарится и потеряет силу. Перестройка России по заранее задуманному плану – это очень длинный и, главное, непрерывный процесс. Так что работы хватит всем, даже тем, кто сейчас еще ходит под стол не нагибаясь. Даже то, что товарищ Рокоссовский и в этом мире будет подниматься из нижних чинов, скорее всего, к лучшему. Не может хорошо командовать тот, кто сам предварительно не научился подчиняться.

– Мы часто спорим по этому поводу, – призналась Ольга, – и в последнее время я склонна признавать правоту Иосифа. А еще мы решили воспринимать людей, так сказать, на вырост, не по их положению в настоящий момент, а по тому, как они показали себя во время Смуты и Второй Великой Войны с Германией. В свете этого знания мы считаем, что господин Рокоссовский в перспективе может стать весьма ценным членом нашей команды. Но только сначала этому человеку требуется много учиться и изрядно повзрослеть. Как и нам с Татой, собственно, тоже.

– А я, – нехотя сказала Татьяна, – тоже должна признать, что была неправа, потому что происхождение человека ничто, а его таланты, напротив, все… – И уже на полтона тише: – И к тому же месье Константин молод и очень красив.

– Тата! – с нажимом произнесла Ольга. – Господин Рокоссовский молод и хорош собой, и к тому же он военный гений, но это отнюдь не означает, что он сможет составить твое счастье. Ты же его совсем не знаешь!

Татьяна потупила глаза, а Коба сказал:

– Интересно, что по этому поводу думает товарищ Лилия? Насколько мы помним, ее первая специальность -это смотрительница юношеских Любовей, и по всем признакам, которые мы тут наблюдаем, товарищ Татьяна влюблена, но только не в конкретного человека, а в некий вымышленный образ идеального мужчины…

– О, Господи, Иосиф… – вздохнула Ольга. – Тата влюблена во вполне конкретного мужчину, но поскольку тот кристально верен своей супруге, она, как тут принято, вынуждена искать ему приемлемую замену. Да и не приличествует великим княжнам из дома Романовых уводить из семьи чужих мужей. Верботен! Запрещено!

При этом Ольга только пальцем в мою сторону не потыкала – мол, вот в кого на самом деле влюблена моя несчастная сестричка. Впрочем, товарищ Лилия появилась почти сразу. Хлоп! – и смотрительница подростковых Любовей уже тут. И, что характерно, позвал ее именно Коба, а не я.

– Так! – уперев руки в боки, заявила она, едва оказавшись в нашей компании. – Опять! Ну а вы-то, Ольга, куда смотрели? Разве не было видно даже невооруженным глазом, что на вашей сестре лежит тень миров Основного Потока, а потому, вырвавшись из душной дворцовой клетки, она торопится жить, любить и творить самые разные безумства, пока за вашей семьей не пришел старик Харон и не уволок ее в унылое царство Аида? Тьфу ты, пакость!

В ответ Ольга только пожала плечами. Мол, все она видела, но про тень миров Основного потока ничего не поняла, потому что у нее самой, захваченной процессом подготовки к будущему императорству, подобные ощущения отсутствовали напрочь, и она, исписывая толстую общую тетрадь заметками, с легкостью представляла себе, что будет делать в тридцатых, что в сороковых, а что в пятидесятых годах двадцатого века. А Лилия тем временем обратилась уже к самой Татьяне, успевшей покраснеть подобно срочно поспевшему помидору.

– Милочка, – сказала мелкая божественность, – ну разве ты не понимаешь, что впереди у тебя если не вечность, то очень длинная жизнь, мало от нее отличающаяся. Мой папочка спас тебя и сестер от ранней смерти, и теперь ты должна правильно распорядиться своей новой судьбой. Не стоит рвать незрелые плоды, потому что от них бывает оскомина. Господин Рокоссовский нужен здесь совсем не для того, чтобы ты вышла за него замуж. Если это случится, желательно, чтобы к тому времени вы оба немного повзрослели и, не побоюсь этого слова, заматерели, а Константин еще и успел бы проявить себя на поле боя, чтобы никто не говорил, что свою карьеру он сделал в твоей постели. Негожа такая слава настоящему мужчине. Ну а об остальном мы поговорим с тобой наедине, как две добрые подружки. Идем!

Хлоп! – и Лилия с Татьяной исчезли, оставив Ольгу и Кобу в состоянии легкого обалдения. Ну а я к такому уже привык, да и Лилия в открытой части своего анализа все правильно разложила по полочкам, что откуда берется и куда потом пропадает.

– Ну, вот и все, – сказал я Ольге, – если кто и сможет наставить твою сестру на истинный путь и отучить от спешки в жизненных делах, так это Лилия. Она сама ждала своего суженого тысячу лет и, если бы не подвернулся удачный случай, ждала бы еще много раз по столько же. Чего-чего, а терпения олимпийским богам не занимать, терпеливее их только сам Создатель, для которого миллионы лет как один миг, а миллиарды как день. Что же касается товарища Рокоссовского, господина Дроздовского и некоторых других перспективных господ-товарищей из особого списка, то я уже получил согласие императора Николая Александровича и Великого князя Николая Николаевича на их временное прикомандирование к Артанской армии. Вот разберемся, кто есть кто, и начнем делить: кого, обучив, оставим в этом мире на подкрепление престола, кого заберем с собой, а кого скинем в отходы, ибо жить таким людям в цивилизованные времена и вовсе незачем. На этом на сегодня, пожалуй, все. Прошу меня извинить. Дела!

29 (16) августа 1914 года. Галиция, фронт от Сандомира до Равы-Русской.

Сражение при Раве Русской завязалось для командования 4-й австрийской армией абсолютно внезапно -в тот момент, когда ее войска, в том числе и переданный из состава 3-й армии четырнадцатый корпус, ожесточенно бились с войсками пятой русской армии тридцатью километрами севернее. Там, на линии фронта Люблин-Холмского сражения, от Юзефова на берегу Вислы до городка Сокаль на Западном Буге, обстановка вибрировала в состоянии неустойчивого равновесия. Генералам Данклю и Ауффенбергу казалось, что стоит бросить в топку сражения еще корпус, дивизию, полк или даже батальон – и весы победы склонятся на сторону австро-венгерской армии, а русские побегут, не останавливаясь, до Брест-Литовска и Варшавы.

«Шершни» артанской армии появлялись в воздухе лишь изредка, и только там, где австрийской армии грозил нечаянный успех. В тех же местах, где русские войска справляются с проблемами самостоятельно, предвестники Апокалипсиса предпочитали не посещать. На самом деле Артанский князь Серегин из-за австрийского тер рора против мирного сербского населения уже пребывал в том взведенном состоянии, когда он готов с громом и молниями поиметь всех австрийских солдат оптом и в розницу. Только вот три боеготовых эскадрона флаеров огневой поддержки десанта натянуть на двести километров фронта оказалось весьма проблематично, а применение «Каракурта» Бич Божий счел преждевременным.

Кстати, там, где эти пузатые верткие аппараты все же принимают участие в боевых действиях, у австрийских солдат выработался устойчивый панический рефлекс на опознавательный знак «красная пятиконечная звезда». С русской стороны, соответственно, на эти звезды молятся, ибо «Шершни» приходят на выручку в самые тяжелые моменты боев. А еще каждый русский солдат и офицер знает, что если его ранят тяжело, но все же не убьют, то прямо с полкового перевязочного пункта он будет эвакуирован в чудесное Тридесятое царство, где даже тяжелораненых, находящихся при смерти, за очень короткое время ставят на ноги и возвращают в строй. Были уже счастливчики, сходившие туда и успевшие вернуться обратно.

И вот в этой обстановке генерал Ауффенберг узнает, что на тыловую станцию Рава-Русская, забитую эшелонами с военным имуществом и пароконными повозками армейских обозов, вдруг в большом количестве ворвались злые русские казаки, принявшись рубить всех подряд. Предполагалось, что русская кавалерия после приграничных боев стоит на трехдневном отдыхе в пятидесяти километрах восточнее, в окрестностях Каменки-Буг-ской, в то время как та с азиатским коварством, выдержав лишь двадцатичетырехчасовую паузу, рванула вперед – и не на Львов, как ожидалось, а на Раву-Русскую. И почти одновременно пришло известие, что русская пехота ворвалась в Жолкву, расположенную в тридцати километрах к юго-востоку от Равы-Русской и на таком же расстоянии к северу от Лемберга (Львова).

А ларчик открывался просто. Генерал от инфантерии Радко-Дмитриев, получив от Артанского князя расклад по тактическим способностям командующих корпусами, сделал ставку на командующего девятым армейским корпусом генерал-лейтенанта Щербачева, единственного стратега второго класса на этом направлении. Еще два корпусных командира проходили по категории «третий сорт не брак», а командующий одиннадцатым корпусом генерал от кавалерии Сахаров так и вовсе числился «шкатулкой с сюрпризом». Но, несмотря на столь низкое качество генеральского состава, менять командование корпусов прямо по ходу сражения сочли нецелесообразным. Поздно это делать, когда войска уже пришли в движение.

В результате корпус Щербачева назначили к выполнению главной задачи, а всех остальных обязали заносить ему хвосты. С целью концентрации ударного потенциала на самом важном, Рава-Русском, направлении начальнику девятого корпуса были временно подчинены все три кавалерийские дивизии третьей армии. Этот импровизированный кавалерийский корпус сумел единым подвижным кулаком прорваться между правым флангом четвертой австрийской армии и левым флангом третьей, внезапным наскоком захватив важнейший транспортнологистический узел австрийской армии. Севернее девятого корпуса от Радехова на Кристианополь (ныне Черво-ноград) наступал двадцать первый корпус генерала от инфантерии Шкинского, имевший задачу установить локтевую связь с левофланговым семнадцатым корпусом русской армии. На направлении главного удара следом за девятым корпусом во втором эшелоне продвигался десятый корпус генерал-лейтенанта Сиверса, южнее которого, в направлении Львова, двигался одиннадцатый корпус генерала Сахарова, сохраняющий локтевую связь с двенадцатым корпусом восьмой армии. Таким образом, на направлении главного удара войска третьей армии были построены в два эшелона, а на флангах, считавшихся второстепенными, для наибольшего охвата местности вытянулись по фронту как крылья птицы.

В австрийских тылах, куда нацелен главный удар третьей армии, пусто. Резервов нет и не предвидится, ибо кровоточащее горнило Сербского фронта и Боснийского восстания требует солдат, солдат и еще раз солдат. В отличие от Основного потока, в этом мире подкрепления австрийским соединениям по ходу Галицийской битвы поступают в весьма скромных количествах. Попытка развернуть на юг войска, ведущие бои на линии соприкосновения с пятой русской армией, для австрийского командования может обернуться весьма печально. Генерал Плеве, в отличие от некоторых деятелей, тактической импотенцией на поле боя не страдает, и моментально накажет оппонента за попытку повернуться к нему задом.

На другом фланге, в районе Сандомира, укрепившаяся на предмостных плацдармах спешенная кавалерия девятой армии успешно отбила все вражеские попытки выбить ее обратно за Вислу, а с утра двадцать девятого на плацдармы начали входить передовые части Гвардейского корпуса, к полудню овладев железнодорожной станцией Збыднюв. И тем же утром в движение пришел артанский корпус Николая Тучкова, всей своей мощью надавив на противостоящий ему уже изрядно потрепанный первый корпус австрийской армии. Во время атаки на противника гвардейцы-бородинцы с успехом продемонстрировали наступление за огневым валом, а потом, когда противостоящий войска сошлись вплотную, то и удалый рукопашный бой – штыками, прикладами, руками и ногами. После этого остатки первого австрийского корпуса, потеряв управление, стали откатываться вдоль берега реки Сан в юго-восточном направлении. А чтобы им было интереснее отступать, «Шершни» разрушили все мосты через Сан, так что отход на юг, в сторону Карпат, стал возможен только без обозов и артиллерии, с одними лишь неприкосновенными запасами патронов и продуктов, хранящимися в солдатских ранцах.

Одновременно с развертыванием войск Гвардейского корпуса на Сандомирском плацдарме восемнадцатый и двадцать девятый корпуса девятой армии начали Радом-Страховицкую операцию, целью которой было окружение и уничтожение объединенной австрийско-германской ландверной группировки Куммера-Войрша, намеревавшейся обойти русские войска и ударить их во фланг и тыл. Уже второй день войска маневрируют средь полей и лесов, гремят орудийные выстрелы и трещит ружейная перестрелка. И в Германии, и тем более в Австро-Венгрии, ладверные части вооружают и оснащают по остаточному принципу, поэтому наспех созданная сводная группировка не имеет никакого качественного превосходства над русскими корпусами, скорее наоборот. Пока не иссякли запасы снарядов мирного времени, пока не выбыли из строя кадровые офицеры и унтера, русская армия на голову превосходит австро-германских перестарков. Еще день или два боев, и для солдат императора Франца-Иосифа и кайзера Вильгельма все будет кончено. Немногие сбегут, а остальные окажутся кто в плену, кто в братской могиле.

Впрочем, пройдет еще несколько дней, и максимум второго сентября поражение под Радомом на фоне замкнувшегося под Ярославом кольца окружения вокруг первой и четвертой армий покажется австрийцам лишь мелкой неприятностью. Возможности предотвратить такой исход у генерал-полковника Конрада фон Хётциндор-фа отсутствуют. И даже, более того, он понимает, что теперь для русских и их союзников артанцев победы на этой войне пойдут по нарастающей. И самый ценный выигрыш достанется даже не русскому императору Николаю, а Артанскому князю Серегину. Сербия для пришельца из иных миров была лишь стартовым эпизодом, позволившим ему впервые проявить себя в этом мире и заручиться некими влиятельными рекомендациями.

Под Танненбергом он заявил о себе как о союзнике Российской империи; Бишофсбург, означавший полный разгром восьмой германской армии, утвердил его в этом статусе, а гибель на полях Галиции уже не одной, а целых двух армий Австро-Венгрии выведет его в числе союзников Российской империи на первое место.

Получив известие о появлении на противной стороне войск неизвестной государственной принадлежности, отличающихся от обычных русских как обмундированием, так и вооружением с тактикой, Франц Конрад фон Хёт-цендорф намеревался отдать приказ галицийской группе армий немедленно отступать на Карпатские перевалы и укрепляться там нерушимой стеной обороны, но этому воспротивился император Франц-Иосиф.

– Еще чего! – проскрежетал он своим омерзительным голосом. – Никаких отступлений, вперед и только вперед! Этот ваш Артанский князь, как мне докладывали, настоящее исчадие ада, а добрым христианам нечего бояться порождений Сатаны. Так что идите, мой добрый Франц, и разбейте этого выскочку во славу Божию! А иначе, хе-хе-хе, я на вас рассержусь.

Начальник австрийского генштаба разве что пальцем у виска не покрутил. Если подняться над плоскостью бытия и глянуть на ситуацию с высоты облаков, среди которых летают только ангелы и немногочисленные пока авиаторы, становится понятно, кто тут на самом деле пышущее злобой исчадие ада, а кто Воин Божий. А после приказа начать экзекуции против мирного сербского населения в Боснии не осталось сомнений, что над Австро-Венгерской империей сгущаются черные грозовые тучи, и только смерть старого безумца способна спасти ее от ужасного конца. А тот, как назло, все не умирает! Тем временем в небесах Галиции кружат страшно свистящие птицы Апокалипсиса, ходят в атаку железные легионы солдат из прошлых веков, когда люди были жестче и храбрее, грохочет артиллерийская канонада, и уже обозначились направления фланговых ударов, грозя стиснуть австрийскую группировку в своих ужасных объятьях. В кольце окружения могут оказаться больше полумиллиона солдат регулярной армии, гонведа и ландвера, после чего русские прорвутся через слабо охраняемые Карпатские перевалы и выйдут к исходным рубежам для наступления на Будапешт.

Приказ отступать с боями в южном направлении генералам Данклю и Ауффенбергу уже отдан, да только сделать это так, чтобы не рухнул фронт на севере, не представляется возможным. Стоит русским четвертой и пятой армиям от стояния в полевой обороне перейти к решительному натиску, и австрийское отступление сразу же превратится в безоглядное бегство, которое приведет их не к безопасности, а в плен. И в том, что русские начнут атаковать сразу, как только заметят признаки отхода, Франц Конрад фон Хётцендорф не сомневался: если до этого не додумаются сами русские генералы, то на таком решении настоит Артанский князь, уже набравший в глазах императора Николая непререкаемый авторитет.

Семьсот седьмой день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения, Госпитальные палаты.

Князь императорской крови и корнет гвардии Олег Константинович Романов

Всю свою сознательную жизнь, с самого раннего детства, я хотел приобщиться к чему-то чудесному и волшебному: пройтись по древним улочкам Константинополя, когда он еще не стал Стамбулом, и помолиться в храме Святой Софии. Потом я хотел встретиться со Святым князем Юрием Всеволодовичем и всем его семейством Владимирских мучеников, предупредить невинных дев о страшной опасности. И вот, волею судеб и пожеланием Всемогущего Господа, я оказался в Тридесятом царстве, откуда мои детские желания уже не выглядят чем-то невозможным.

Отсюда на расстоянии вытянутой руки находятся и Константинополь в пятьсот шестьдесят третьем году от Рождества Христова, и Древняя Русь в тысяча двести тридцать девятом году. А если есть желание, то можно посетить и более близкие к нам времена – например, год тысяча восемьсот тринадцатый, где Бородинское сражение закончилось весьма неожиданным для всех итогом, и год тысяча восемьсот пятьдесят пятый, когда Артан-ский князь прогнал из Крыма господ интервентов-коалиционеров, как соседских мальчишек из яблоневого сада. Англичанам при этом розог досталось поболее, а французам поменее, но, как говорят мои соседи по палате, Наполеон Третий слетел со своего самодельного трона аки птица голубь при виде злого кота.

Тут, в палате, куда меня поместили после извлечения из ванны с живой водой, народу в обер-офицерских чинах ровно дюжина, и, что характерно, половина – мои современники, а все остальные происходят из разных времен и миров. И вроде, казалось бы, ничего между нами общего, а прошло полдня, и мне уже кажется, что мы изначально сражались с супостатами под одними знаменами. Вот, один из моих сопалатников, поручик Ставицкий, с разрешения императора Александра Второго перешел в армию Артанского князя, когда тот, навесив тумаков англо-франко-турецкой коалиции, освободил Севастополь от осады. Поручик, в свое время насмерть стоявший на укреплениях Малахова кургана против французов, рекомендует местного владетеля только в самых превосходных выражениях.

Опытный полководец и искусный политик, господин Серегин воодушевляет русское воинство, благословляя его святым мечом архистратига Михаила, а потом ведет его в бой, сокрушая вражеские армии, но как только победа уже достигнута, он начинает вести дипломатические переговоры, улаживая противоречия и добиваясь взаимовыгодного результата. И все, кто имеет с ним дело, знают, что нарушить слово, данное Артанскому князю, сродни самоубийству, ибо он делает только одно предупреждение перед началом переговоров, и в случае неисполнения договоренности более с таким оппонентом не разговаривает, а уничтожает до смерти. Впрочем, безумцев, рискнувших нарушить договоренности с господином Серегиным, пока не находилось. Уж больно тот решителен и убедителен, как это и положено монарху в первом поколении.

Даже Наполеон Бонапарт, вдребезги разгромленный и плененный артанскими войсками на Бородинском поле, принял условие раздела мира по довоенным границам: Европа – императору французов, России – все остальное. Об этом мне рассказал штабс-капитан Звягин, стоявший на Бородинском поле в рядах второй армии Багратиона. Там он был ранен, первый раз попал в госпиталь Тридесятого царства, после окончания войны вместе со многими другими перевелся в Артанскую армию, под начало все того же генерала от инфантерии князя Багратиона. После усиленной тренировочной подготовки к условиям современной войны и перевооружения на японские винтовки Арисака и датские пулеметы Мадсена ротный командир штабс-капитан Звягин принимал участие в освобождении Константинополя в тысяча шестьсот шестом году. Там он в уличных боях был еще раз ранен, снова после госпиталя вернулся в строй, и как раз успел на нашу войну, где был контужен разрывом австрийского снаряда в битве под Красником.

И у каждого тут своя такая история, причем никто ни о чем не жалеет, ибо, поступив на службу в Артанское войско, каждый офицер из прошлых времен продолжает защищать Россию, от года к году и от века к веку не меняющую своей сути. Как говорят мои новые знакомые, с каждым новым миром интенсивность сражений только нарастает, а боевого опыта в начале войны у местных русских армий все меньше.

После этих рассказов я тоже задумался о своей будущности: не стоит ли и мне положить свою шашку перед господином Серегиным, чтобы потом взять ее обратно наполненную священным воинским благословением. Папа и Мама, конечно будут в шоке, но разве я не должен служить человеку, который спас мою жизнь и в тяжелый момент вместе со своим войском встал сражаться за Россию? Чем больше я тут нахожусь, тем сильнее мое желание поступить на службу, пройти через горнило новых войн, чтобы в самом конце увидеть в чем-то прекрасные, в чем-то отвратительные миры будущего.

Пока я лежал в ванне с живой водой, заживлявшей мою рану, смертельную для медицины нашего мира, мне снились сны, которые я не могу забыть до сих пор. Уже потом мне объяснили, что тут, в Тридесятом царстве, сны – это не только сны (что верно не только для волшебников, но, как выяснилось, и для поэтов, ибо мы тоже носим в себе дар, только немного иной, чем возможность прямого мысленного воздействия на окружающую действительность). Так мне сказал штабс-ротмистр Вербицкий, командир уланского эскадрона в артанской кавалерии. Он из всех моих сопалатников служит у господина Серегина уже почти два года, то есть дольше всех, так что может считаться тут старожилом. «Поэт, – сказал он мне, – в России больше, чем поэт».

Мне снилось почерневшее от горя небо над Россией, в котором вороньем кружат железные птицы с германскими крестами на крыльях. Мне снилось, как пылали под ними наши города, и, будто в ужасном тринадцатом веке, чужеземные солдаты швыряли в огонь русских детей. Мне снилось прокаленное солнцем поле битвы, где мощь технизированных тевтонских варваров столкнулась с мужеством и отчаянием русских солдат. Мне снилось, как вели по врагу огонь расчеты странных длинноствольных пушек, обмундированные в почти не изменившуюся русскую форму цвета хаки. Они стреляли до последнего снаряда, до последнего вздоха – даже тогда, когда враг надвинулся уже почти вплотную. Мне снилось, как, подбитые русскими пушками, горели на том поле железные гробы с белыми крестами, а уцелевшие враги в узнаваемой серой германской форме на карачках отползали прочь, на запад – туда, откуда они и пришли на нашу землю. Потом мне снился разбитый вдребезги Берлин в нагромождениях серых и рыжих развалин, затянутое маревом порохового дыма и пыли небо и трепещущее над городом знамя Победы – почему-то ярко-алое, как у артанского воинства.

Потом мне снилась страна, победившая в той ужасной, самой тяжелой войне, но проигравшая длительный, почти в полвека, мир, потому что ее вожди-временщики слишком доверились бывшим союзникам. Мне снились развалины заводов и городов, уничтоженных, потому что власть в государстве захватила банда беспринципных шейлоков. Мне снился безумный царь временщиков Борис, отплясывающий перед толпой, будто скоморох, и в пьяном забытьи блюющий по кустам, в то время как его приближенные, люди трезвые и очень подлые, делили умирающую страну на части. Мне снились последние дни двадцатого века, когда казалось, что еще немного -и Россия распадется на множество карликовых княжеств, власть над которыми сразу же захватят иностранные интересанты. В этом месте сна я захотел проснуться, но у меня ничего не вышло. Мне снилось, как террористы, рядом с которыми эсеровские бомбисты просто дети, взрывают в Москве дома, как торжествует зло, а люди в дорогих костюмах подсчитывают прибыль, которую они извлекут, продав Россию на живодерню, будто старую клячу. И тут царь Борис совершает единственное благое дело в своей жизни: говорит: «Я устал, я ухожу», – и оставляет свой трон молодому и сильному преемнику, для которого «Россия» – не пустой звук. В стране начинается процесс медленного и тяжелого восстановления, но я в показываемых мне картинах почти ничего не понимаю, а потому сны переключаются на другие миры, не имеющие к нашему будущему почти никакого отношения.

Я видел мир стремительных летательных кораблей, пронизывающих просторы Вселенной от звезды к звезде; потом передо мной открылся город невиданной чистоты и красоты, издали похожий на сросток кварцевых кристаллов. И только отдельные сохранившиеся исторические здания, соборы, дворцы, мосты и конфигурация протекающей через город реки говорили о том, что это родной для меня Санкт-Петербург, только через множество лет от нашего времени. Уже сейчас я понимаю, что мне показали мир будущего, который Создатель намеревается отдать в ленное владение господину Серегину, ибо для своего родного мира этот человек стал уже слишком велик. Прошло лет сто после воцарения Защитника Земли Русской и Божьего Бича – и царство яростного прогресса и беспощадной справедливости воплотилось наяву. Тут все об этом только и говорят, ибо в том новом мире каждому, кто принес господину Серегину клятву верности, найдется свое место и занятие по душе.

Нет, решено! Простите меня, Папа и Мама! Когда мое лечение закончится, я непременно пойду и предложу владетелю этого места свою службу. Кто я у себя дома – князь императорской крови, каких много, а скоро будет еще больше, ибо наше большое семейство увеличивается в численности буквально на глазах. Поэт я тоже не очень хороший, хотя стараюсь. Надеюсь, что смогу пригодиться господину Серегину в качестве одного из младших офицеров – и на этой войне, и на всех других, которые доведется вести его воинству до скончания будущих времен.

Семьсот одиннадцатый день в мире Содома, час до полудня. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Сегодня три события сошлись в один момент. Во-первых – в районе города Ярослава встретились ударные группировки десятого армейского корпуса генерала Сиверса и Гвардейского корпуса генерала Безобразова, после чего австрийские первая и четвертая армия потеряли последнюю, можно сказать, призрачную, связь со сво ей «большой землей». Во-вторых – в Царское Село наконец добрался младший брат царя Великий князь Михаил Александрович, и оставив жену в станционной гостинице, как сирота, на извозчике поехал во дворец. Пора на смотрины – узнать, каков он, здешний Михаил, и не слишком ли изломала его жизнь, чтобы он смог занять хотя бы должность предводителя лейб-компании императрицы Ольги Николаевны. В-третьих – ко мне пришел князь императорской крови Олег Романов (по сути, наивный большой ребенок) и сообщил, что чувствует себя обязанным вступить в мое войско. Вот так – мы ответственны за всех, кому спасли жизнь.

Вот этот последний вопрос решить было проще всего. Юношу действительно одолел Призыв, и отвергнуть его стремление у меня не было никаких оснований. Осталось только последнее испытание…

– Знаете что, юноша, – сказал я, – прежде чем я решу удовлетворить ваше желание, мне требуется задать вам несколько вопросов. Быть может, после этого короткого разговора вы сами решите отказаться от мысли стать моим Верным.

– Стать Верным? – переспросил князь Олег.

– Именно так, – подтвердил я. – С оружием в руках в моей армии сражаются только Верные. Между бойцами моей армии есть разделение на командиров и рядовой состав, но нет деления на бар и холопов, ибо каждый в силу страшной встречной клятвы Верности становится как бы частью меня, а я являюсь частью их. Вступая в наше Воинское единство, вы, Олег, внутри него обязаны забыть о том, что вы князь императорской крови, а ваши подчиненные, рядовые солдатки, еще совсем недавно были даже меньше, чем ничем…

– А почему солдатки? – с удивлением переспросил князь Олег.

Я и рассказал ему историю остроухих воительниц, вкратце, но с некоторыми подробностями (должен же мальчик знать, на что подписывается). И в конце еще раз напомнил, что все они, даже совсем зеленые рекруты, принесли мне встречную клятву Верности, а посему на социальной лестнице стоят вровень со всеми прочими Верными, включая командующих армиями Велизария и князя Багратиона.

– Понимаете, Олег, – закончил я рассказ, – едва вы примете клятву и будете назначены командиром запасного эскадрона, то сразу станете для этих девочек любимым старшим братом, заботливым отцом, лучшим другом, а также самым желанным любовником. И имейте в виду, что в резервные части с перспективой роста у нас зачисляются остроухие, взятые прямо из питомников. Они совсем свежие и наивные (за исключением курса молодого бойца, где их учили носить одежду и давали начальные навыки обращения с оружием), еще ничего у нас не видели, но ожидают от новой жизни только всего самого хорошего.

Кажется, я смутил молодого человека: тот покраснел, как говорят в народе, до ушей. Но желаний своих не изменил. А посему волокитить этот вопрос было уже незачем, и мы проделали все как положено, тем более что свое предварительное благословение я ему уже дал. Так князь императорской крови Олег Романов стал моим верным. Пока рядовым эскадронным командиром запасного эскадрона, а там поглядим. Душа у этого юноши чистая, характер твердый, а мясо на костях еще нарастет. Потом, покончив со всеми формальностями, я написал Олегу записку и послал первым делом на установочную беседу к отцу Александру, потом к Диме-Колдуну проверить наличие-отсутствие магических способностей и в самом конце – к Лилии на медосмотр. Если у молодого человека есть какие-нибудь проблемы со здоровьем, то их следует устранить, наложить постоянные заклинания регенерации, истинного взгляда и железной кожи, а также провести курс инъекций укрепляющей сывороткой номер один. Впрочем, последняя операция будет проделываться уже по ходу его службы, ведь на нее уйдет никак не меньше месяца. Надеюсь, из этого юноши получится нечто большее, чем кавалерийский полковой командир и небесталанный поэт средней руки. Но это еще жизнь покажет; есть у меня предчувствие, что главное его предназначение – в вышележащих мирах.

Отпустив молодого человека в тяжкий путь по инстанциям (ибо бюрократия неистребима даже в моих владениях), я стал собираться для визита в Царское село. Вместе со мной туда отправятся Ольга с Татьяной, ведь это их лейб-кампанию, в соответствии с нашими планами, должен возглавить дядя Михаил.

2 сентября (20 августа) 1914 года, 12:15. Российская империя, Царское село, Александровский дворец, парадный кабинет царя Николая Второго.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Внешний вид младшего Романова образно можно было описать словами: «остатки былой роскоши». Насколько энергичен и внушителен был царь Михаил в мире 1905 года, настолько же унылым и бесцветным оказалось его нынешнее воплощение. Его усы безвольно обвисли, а к лицу приклеилось выражение окончательной покорности судьбе. Как пишут историки там, в Основном потоке, он даже не стал сопротивляться своим убийцам. А это не гут! И в то же время в нем еще остается достаточно энергии для того, чтобы водить в бой Дикую дивизию, а для этого необходимы и энергия и харизма, ибо на одной субординации необузданные степняки и горцы подчиняться кому попало не станут, будь этот кто попало хоть самим братом Белого царя.

Увидев, как я, пропустив вперед Ольгу и Татьяну, выхожу из портала, Михаил Александрович несколько оживился.

– Я смотрю, брат, – сказал он Николаю, скривив губы, – что за последнее время круг твоих знакомств сильно расширился. Вот и Артанский князь, инфант террибль европейской политики, тоже у тебя в конфидентах, и даже, более того, ты доверяешь ему честь своих дочерей.

После таких заявлений вообще-то положено бросать собеседнику перчатку и вызывать его на дуэль. Но Ольга меня опередила.

– Наша честь, дядя Мишель, рядом с Сергеем Сергеевичем в полной безопасности, – с ядом в голосе парировала она. – Мы с Татьяной девушки взрослые и здравомыслящие, бережем свою честь для своих будущих супругов, а потому считаем твои слова оскорбительными. А ну, дядюшка, немедленно перед нами извинись, а иначе ты прогневаешь будущую Императрицу Всероссийскую Ольгу Николаевну Романову.

– Императрицу? – переспросил Михаил Александрович, с недоумением уставившись на старшего брата.

– Да, Мишкин, императрицу, – подтвердил пока еще Хозяин Земли Русской. – Как оказалось, если я не передам трон кому-то более приспособленному для управления страной, чем я сам, то всю нашу семью и Россию в целом ждет ужасающая катастрофа. После того как ты выбыл из числа подходящих претендентов, единственным светом в окошке осталась моя дочь Ольга.

– Это я-то – подходящий претендент? – с недоумением спросил Михаил Александрович.

Желание брата увильнуть от императорских обязанностей не вызвало в младшем Романове ни протеста, ни удивления. Неспособность Николая Второго к государственным делам является в семействе Романовых общеизвестной, и, если бы не потеря в виде смерти от туберкулеза среднего брата Георгия, того бы давно уже сделали императором Георгием Первым.

– Да, именно ты, – тем временем подтвердил самодержец Всероссийский. – Среди бесчисленного множества иных миров есть один, где тебя запомнили как императора Михаила Великого. В том мире ты принял власть после того, как меня убили эсеровские бомбисты, и сумел превратить Российскую империю в самое процветающее, промышленно и научно развитое, благополучное, авторитетное и могущественное государство планеты. И есть еще один мир, в котором рокировку с подстраховкой, без человеческих жертв, осуществил уже господин Серегин, после того, как на самом исходе 1904 года по самые ноздри вбил в землю Японскую империю. Если захочешь, ты сможешь встретиться и с моим вторым «Я», и со своим…

– Да нет уж, – зябко передернул плечами Михаил Александрович, – обойдусь без такой чести. Как-то неуютно встречаться с самим собой, зная, что твой собеседник сумел преодолеть страх перед троном, а ты навсегда останешься никем и ничем.

– Никем и ничем ты, дядя Мишель, у нас точно не останешься, – сказала Ольга, – должность второго человека в государстве я тебе не обещаю, ибо место уже занято, но, поскольку ты не без талантов, вот сразу за этим вторым и Татой четвертым ты будешь обязательно.

– Так разве ж ты забыла, госпожа будущая государыня, что ты на меня гневаешься? – спросил Михаил Александрович, пряча в усах ехидную улыбку. – Так как же я смогу быть четвертым человеком в государстве после твоего пока еще неизвестного мне будущего мужа и любимой сестры?

– А, ерунда, – ответила Ольга. – Как я на тебя разгневалась, так и прощу. Просто признай, что ты был неоправданно груб и невоспитан, как какой-нибудь неотесанный мужлан, у которого все мысли крутятся исключительно ниже пояса.

– Признаю, что был груб и невоспитан, и прошу меня за это простить, – сказал младший брат царя, – только поведай, пожалуйста, кто же все-таки тот счастливец, который должен занять главное место в твоей жизни? Какой из иностранных принцев так разбил твое сердце, что ты решила разделить с ним свой трон?

– Это не принц и не иностранец, – опустив очи долу, проговорила Ольга, – можно даже сказать, что это будет самая большая сенсация и одновременно скандал века. Но это с одной стороны. С другой стороны, если посмотреть на этого человека истинным взглядом, он явление вполне ожидаемое, только на этот раз ему предстоит войти в историю через парадную дверь, а не влезать через разбитое окно.

– На самом деле, – немного невпопад сказала Татьяна, – в Тридесятом царстве у Сергея Сергеевича мы учимся, как не допустить тех ошибок, которые совершил Папа, и по возможности не наворотить своих глупостей. Там Ольга и встретила Иосифа, который тоже совершенствовал свои знания. И после одного очень интересного разговора они решили объединить усилия. Сергей Сергеевич говорит, что, когда люди хотят добра своей стране, они непременно найдут возможность договориться и действовать сообща. В том же случае, когда договориться не получается, это значит, что один из них или оба хотят добра только себе, а на Россию им наплевать.

– Вы меня совсем сбили с толку, балаболки! – воскликнул Михаил Александрович. – Так кто же все же этот ваш Иосиф, и как он может стать мужем Ольги, если он не иностранный принц?

– Уходя, гм, в отставку, – нехотя произнес Николай, – я намереваюсь отменить требование о равнородности партнера по браку с Великим князем или княжной из дома Романовых, введенное императором Павлом Петровичем. То, что царствующие дома в Европе вырождаются, видно уже невооруженным глазом, и, если мы хотим сохранить в России монархию, нам требуется вливать в жилы нашей семьи свежую жизнеспособную кровь бойцов, мыслителей и строителей нового мира.

– А вот обо всем прочем, ты, дядя Мишель, узнаешь, только побывав в Тридесятом царстве, прочитав умные книги и познакомившись с интересными людьми, в том числе и с Иосифом, – сказала Ольга. – Если начать рассказывать тебе все прямо сейчас, то ахи, охи и переспросы продолжатся до самого утра.

– Ну хорошо, – сказал Михаил Александрович, – я уже почти согласен, но только мне хочется знать, почему за все время нашего разговора господин Серегин не сказал ни одного слова?

– А зачем мне надо было что-то говорить? – пожал я плечами. – Этот разговор должна была провести Ольга, с чем она неплохо справилась. Мое дело было ее поддержать в случае какой-либо оплошности, но, по счастью, это не понадобилось. Я уже говорил вашей Маман, что, выращивая своих отпрысков в тепличных условиях, они с императором Александром Третьим упускали из виду тот факт, что за стенами дворцов их детей ждет большой и очень недружелюбный мир. Так называемую международную, то есть европейскую политику можно сравнить только с грызней доминантных кобелей на псарне, и изнеженным болонкам в ней не место. Ольга доказала, что она достойная наследница своих предков, которые, даже оскальзываясь и падая, все равно вели Россию от победы к победе. Примите ее такой, какая она есть, ибо лучшего нам никто не даст. Аминь.

Немного помолчав, я добавил:

– Должен сообщить, что несколько часов назад ударные группировки третьей и девятой армии соединились под Ярославом, заключив австрийскую группировку из двух армий, наступавшую на Люблин-Холмском направлении в кольцо окружения. Это еще не победа, но хорошая к ней предпосылка. Вырваться из крепких русских объятий у манерной венской жеманницы нет никаких шансов, а возимых запасов для того, чтобы сражаться в окружении, самый мизер. Побрыкаются австро-мадьяры малость ради приличия, и толпами начнут сдаваться в плен. Другого варианта развития событий я тут не вижу.

– Ну вот, господин Серегин, – воскликнул Николай, – умеете вы порадовать, когда, казалось бы, ничего интересного более уже не будет. И братья-сербы так же лупят австрияк и в хвост и в гриву. Так еще немного, и мы увидит императора Франца-Иосифа стоящим на коленях и молящим о пощаде.

Мы с Михаилом Александровичем синхронно вздохнули. Вот таков он, северный олень – император всероссийский: внешние моменты жизни ставит впереди жизненно важных обстоятельств. У меня, например, давно есть желание вызвать к себе мисс Зул и поручить ей посетить злобного австрийского старичка с неофициальным дружеским визитом, но я откладываю этот ход до момента капитуляции первой и четвертой австрийских армий. Сначала победа на поле боя, а потом – спецоперация во вражеском тылу, ведущая к смене руководства противника.

И тогда же можно будет наконец поговорить с Вильгельмом, уже изнывающим от нетерпения. Германские войска, выдохшиеся от форсированных маршей, уже в сотне километров от Парижа, но встречать их там будут совсем не сосисками с тушеной капустой и радостными криками. Свежая шестая армия французов уже полностью сформирована, экипирована и вооружена, находясь в готовности встретить врага на линии подновленных парижских фортов, а потом, отразив, погнать прочь от стен французской столицы. Начало битвы на Сене запланировано на пятое сентября, а пока нам тут требуется доделать некоторые дела. Времени нет, а Николай, как назло, не говорит самых главных слов о том, что аудиенция окончена и мы можем идти.

Кстати, Ольга тоже заметила некоторую заминку в разговоре.

– Ладно, Папа, – сказала она, – если все нужные слова сказаны, то мы, наверное, вместе с дядей Мишелем и Сергеем Сергеевичем пойдем, ибо есть еще дела, которые за нас никто не сделает. Пока-пока.

– Ладно, идите, – вяло махнул рукой император Николай.

Семьсот одиннадцатый день в мире Содома, час дня. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Оказавшись жарким полднем на площади Фонтана, Михаил Александрович образца четырнадцатого года сразу принялся крутить головой, будто какой-то турист: посмотрите направо, посмотрите налево, посмотрите прямо и оглянитесь назад. Назад, направо и налево нам было не надо, к Фонтану его тоже не потянуло, потому мы прямо через испепеляющий полуденный зной пошли прямо, то есть в Башню Силы. А там весь интерьер крупного армейского штаба: место дежурного, отстроухая с супермосиным на часах у священного Алого Знамени, двери кабинетов различных служб полированного дерева с табличками (полнейшая магическая имитация) и лестница на второй этаж и выше, куда посторонние не ходят. Но со мной можно, поэтому, когда мы стали подниматься наверх, дежурный по штабу даже глазом не повел.

И вот мы в моем кабинете. Первое, что привлекло внимание гостя – большая интерактивная карта боевых действий в четырнадцатом году. На ней с одинаковой точностью обозначены положения противоборствующих войск на Восточно-Прусском направлении, в Галиции и на Западном театре военных действий. По этой карте видно, что после разгрома под Радомом сводного ландверного корпуса Войрша восточную границу Второго Рейха прикрывают только ландверные части, не вошедшие в разгромленный корпус Войрша и вытянутые в нитку три корпуса: одиннадцатый армейский, гвардейский резервный и двадцать пятый резервный, сцеженные из резервов Западного фронта.

В Основном потоке южный фас германского фронта закрывали отошедшие на запад после Галицийского сражения первая и четвертая австрийские армии, а на севере над русскими позициями нависал Восточно-прусский балкон с сидящей на нем восьмой германской армией. Но тут все совсем не так. Балкон нам удалось спилить, остатки восьмой армии долавливают по лесам казаки, обе австрийские армии погибают в одном общем котле, группы Войрша и Куммера разгромлены и полностью уничтожены под Радомом, а потому на шестьсот километров фронта у Второго рейха осталось не более ста двадцати тысяч солдат и офицеров. И Франц Конрад фон Хётцендорф тоже не может помочь своим германским коллегам, ибо сам гол как сокол, у австро-венгерской армии в рузультате сработавших клещей на фронте образовалась чистая дыра протяженностью в двести километров, и непонятно, чем ее закрывать.

При этом в район Варшавы идет переброска еще двух свежесформированных армий – десятой и одиннадцатой. Пока на должностях командующих в них временные фигуры, исполняющие обязанности, но, как только завершится Галицийская мясорубка, командармами будут назначены генералы Щербачев и Сиверс. Решение уже принято. И что тогда через месяц делать бедняге Вильгельму: снимать с Западного фронта половину сил, чтобы втянуться в войну на два фронта без надежды на победу или сразу бросать карты?

– Интересная картина, – произнес Михаил Александрович после некоторого молчания. – И что же, это все -ваших рук дело?

– Отчасти, – уклончиво ответил я. – В основном это дело рук русских солдат, офицеров и генералов, которые своей отвагой и самопожертвованием сумели претворить в жизнь не такие уж и сложные планы, а я лишь им в этом помог.

– В газетах писали, – сказал мой гость, – что вы бросили в бой несколько прекрасно экипированных и обученных дивизий своей армии, которые устрашают врага как огневой мощью артиллерии, так и прекрасной выучкой солдат. Ну и кое-что еще, от чего кровь стынет в жилах.

– То, от чего по-настоящему кровь стынет в жилах, я в вашем мире не применял и не применю, ибо не настолько он и проклят, – ответил я. – Сейчас я веду войну почти как обычно, лет через двадцать на следующей Великой войне такие приемы будут в порядке вещей. Впрочем, и личный состав в моих войсках, принимающих участие в этой войне, тоже по большей части русский, взятый и миров, где я по-своему переиграл Бородинскую битву и Крымскую войну. Солдаты и офицеры с опытом бесконечных войн начала девятнадцатого века и затяжной, нудной как болящий зуб, обороны Севастополя, после перевооружения на винтовки Арисака и пулеметы Мадсена показывают просто великолепную боевую эффективность, а их артиллеристы с легкостью управляются с японскими полевыми пушками, ибо для них отсутствие противооткатных устройств в порядке вещей.

– А почему винтовки и пушки у вас именно японские? – спросил Михаил Александрович. – Что, не нашлось чего-нибудь получше?

– А это плоды моего похода в 1904 год, – ответил я. – Ваш Альтер Эго, когда стал императором Михаилом Вторым, согласился отдать мне все трофеи, взятые с разгромленной японской Маньчжурской армии, а это, если вы помните, триста тысяч штыков при соответствующем количестве артиллерии. Напрягать русское военное ведомство на такое же количество винтовок Мосина и трехлинейных пушек мне показалось неоправданной наглостью.

– У меня странное чувство, – сказал Михаил Александрович. – С одной стороны, мне не верится, что мой брат мог добровольно отказаться от престола. Уж как по этому вопросу его пилила наша маман, а он все оставался неколебим. С другой стороны, я хорошо знаю себя, и понимаю, что я мог бы взойти на престол только в случае скоропостижной смерти брата, а еще в том случае, если я буду полностью уверен в добровольности его отказа от трона. И совершить иное меня не мог заставить никто: ни маман, ни некий Артанский князь сомнительного происхождения, владетель сказочного Тридесятого царства.

– И вы не пожелали бы взойти на трон, если бы этого прямо и недвусмысленно не возжелал бы сам Господь Бог, Творец Всего Сущего? – с легким скепсисом спросил я. – Впрочем, ваш брат, узнав о злосчастных итогах своего правления, сразу согласился отречься в вашу пользу – и за себя, и за сына. И ваше другое воплощение об этом прекрасно знало.

– И какие же злосчастные итоги ожидают нас в конце правления моего брата? – скривив губы, спросил Михаил Александрович. – Про Божью волю я вообще молчу, не сомневаюсь, что, когда вам это будет угодно, вы будете способны организовать любую необходимую вам манифестацию «свыше».

– Фи, дядя Мишель! – воскликнула Ольга. – Как вам не стыдно?! Неужели вы не чувствуете, что тут все настоящее, а не дешевые декорации? Господь тут повсюду: Он в каждом вдохе и глотке воды, Его внимание разлито в воздухе как аромат ладана, и если ты все делаешь правильно, то получаешь похвалу, а если неверно – то наставление о сделанной ошибке. Сергей Сергеевич на самом деле не организует никаких божественных манифестаций, он только направляет и наставляет нужных людей на путь истинный. И лишь в том случае, если нужный человек оказывается упрям как вы сейчас, Всевышний лично берется за его проработку, но это не самая приятная процедура. Покайтесь же и признайте, что произносили свои гадкие речи только из чувства противоречия, чтобы никто не подумал, что вы идете на поводу юной девчонки и неизвестного лично вам незнакомца с сомнительной репутацией. Ведь в европейских газетах про Артанского князя было напечатано много разного, но по большей части все это домыслы, вымыслы и откровенная брехня.

– Да, кузина, – согласился Михаил Александрович, – про присутствующего здесь господина Серегина англий ские, французские, итальянские и даже греческие газеты пишут много разного, но по большей части ни одну из прочитанных мною статей нельзя назвать похвалой. Я понимаю, что какие-то публикации могут быть лживыми, навеянными завистью к силе и таланту, но не могут же все газеты врать разом в отношении одного и того же человека.

– Был бы здесь Иосиф, – ехидно улыбаясь, сказала Татьяна, – он бы уже смеялся над тобой как над наивным простаком, не понимающим элементарных истин. Страны Антанты и их власть имущие чувствуют в Сергее Сергеевиче своего будущего судью, палача и могильщика, потому что своими настоящими союзниками на этой войне он считает только Российскую империю и Сербское королевство, а всех остальных участников антигерманского альянса числит врагами – только тайными, а не явными. А потому всем борзописцам и бумагомарателям дана команда очернить этого страшного для них человека. Только ему все равно, что о нем пишут, и он не будет опускаться на четвереньки, чтобы перелаять свору дворняжек.

– Да, – сказала Ольга, – мы тут в книгах из будущего вычитали16, что целью англо-французской коалиции при начале войны было не только уничтожение германской промышленной мощи, но и низвержение в России самодержавия, гибель всей нашей семьи, а также распад России на полузависимые колонизаты. Помимо прочих прямых выгод, разделенная и разграбленная страна не сможет участвовать в послевоенной мирной конференции, где будут делить германское и австрийское наследство. При любом другом императоре и о чем подобном нельзя было и мечтать, но наш Папа дал нашим так называемым союзникам все возможности совершить антигосударственный переворот и обрушить власть. Все остальное должны доделать деятели буржуазно либерального толка, которые в государственных делах настолько криворуки, что доведут Россию до полного цугундера меньше, чем за год. Потом случится еще одна революция, не запланированная, но неизбежная, по России кровавым валом прокатится Гражданская война, после которой прахом пойдет уже не только Российская империя, но и все англо-французские расчеты. Но нам все это было бы уже без разницы, потому что мы все и Вы тоже должны умереть в любом случае.

– И ты, дядя Мишель, можешь выбрать, на чьей ты будешь стороне – нашей общей или тех, что всю Россию видали в большом неструганном гробу, – сказала Татьяна. – Тут это, такое дело, посерединке остаться нельзя. Или ты с нами, или против нас…

– Так значит, ужасным итогом правления вашего отца должна стать революция? – немного невпопад спросил Михаил.

– Да, – кивнула Ольга, – и как только она случится, мы все, дорогой дядюшка, станем для англичан и французов ужасными кровавыми тиранами, а не дорогими союзниками. И если тебе не жалко нас, таких молодых и красивых, пожалей хоть простых мужиков, рабочих, интеллигентов, мелких чиновников и вообще детей, которых при революции и гражданской войне в неизмененном варианте истории должно погибнуть не менее двадцати миллионов. Если бы было возможно, англо-французы до конца истребили бы весь русский народ, чтобы заселить наши просторы китайцами для черных работ и своими соплеменниками в качестве господ.

– А что, господин Серегин, – спросил меня Михаил Александрович, – англичане действительно такие изуверы, как об этом говорит моя племянница, а то мой секретарь Джонсон совсем не похож на исчадие ада?

«Джонсон, Джонсон, Джонсон, – затарабанила энергооболочка, – британский подданный, сорок шесть лет, приятель детства и личный секретарь Великого князя Михаила с 1912 года, поддерживает контакт с британскими посольствами, где бы они ни находились, вполне вероятный агент Ми-6…»

«Вот где собака-то порылась… – подумал я, – наверняка этот Джонсон каким-то образом причастен к тому, что Михаил не принял трон после брата в марте семнадцатого, после чего халабуда Российской империи стала рассыпаться со страшным грохотом».

– О вашем секретаре мы еще поговорим, – сухо сказал я. – Есть в его будущей биографии некоторые сомнительные моменты, позволяющие думать, что он не так прост, как хочет казаться. Да и тут наверняка он подкреплял ваши сомнения в отношении моей персоны, подыскивая нужные статейки в европейских газетах и отметая российскую прессу как недостойную доверия. Разве не так?

– Да, так, – нехотя признал Михаил Александрович. – Но какое это имеет значение? Неужели вы так боитесь злословия в свой адрес?

– Значение имеет то, что ваш секретарь делал это не по своей воле, – отрезал я, – а в соответствии с указаниями своего начальства в Лондоне. Ведь он же британскоподанный, жаждущий вернуться к родным зеленым холмам, а значит, обязан исполнять то, что ему доводят из британского посольства в той стране, где вы на тот момент пребываете. Личный секретарь даже отставного наследного принца – это слишком важный человек, чтобы британская разведка смогла пройти мимо и не поставить его себе на службу. Вы-то каким местом думали, когда брали себе в секретари иностранноподанного господина? Думали, что с момента вашего морганатического брака вы более не представляете собой лицо государственной важности? Да черта с два! В ситуации, когда в России де-факто действует салическое право1, а наследник престола в любой момент может умереть от невинного для другого человека пореза или ушиба, вы есть первый и единственный член семьи Романовых, кому, несмотря на все формальные препятствия, может быть предложен престол после смерти или отречения вашего брата. Ну не Кирюху же, вечно пьяного, сажать на трон.

– В таком случае, господин Серегин, – с сомнением произнес Михаил Александрович, – каким образом вы собираетесь подсадить на трон мою племянницу, если наследование у нас происходит только по мужской линии? Не отпирайтесь же, ведь я знаю, что это ваша и только ваша идея.

– Очень просто, – пожал я плечами, – на штыках прославленной в боях с германцами и австро-венграми лейб-компании, возглавляемой авторитетным и героическим Великим князем Михаилом Александровичем, который сам садиться на трон не хочет. А формальные препятствия к воцарению императрицы Ольги в ближайшее время устранит ваш брат, издав манифест о том, что в связи с неизлечимой болезнью его сына Алексея он назначает наследницей-цесаревной свою старшую дочь Ольгу. Крик, конечно, поднимется как на птичьем базаре, но это и к лучшему, потому что у нас появится возможность посмотреть, кто будет кричать и что именно.

– Да, дядя Мишель, – сказала Ольга, – неужели ты при полном согласии нашего Папа и осознании благости этого шага для страны не поддержишь свою племянницу в ее стремлении спасти Россию от надвигающегося хаоса и разорения? У Папа на это просто не хватит политической воли и терпения.

– Я даже не знаю, что сказать, – с некоторым сомнением произнес Михаил Александрович, пожимая плечами, – наверное, все дело в том, что у меня пока недостаточно сведений для того, чтобы принять окончательное решение. Уж очень все это неожиданно. Я-то ехал в Россию, чтобы отправиться на фронт и сложить голову во имя отечества, а вы впутываете меня в интриги более чем государственного масштаба.

В ответ я хмыкнул и пожал плечами, пространно пояснив:

– Мне тоже больше нравится отражать вражеские нашествия и побеждать в битвах, но если начальство говорит мне заниматься интригами, я занимаюсь интригами. Если будет приказано укреплять государство, выявляя и уничтожая плохих деятелей и назначая на их место хороших, то я займусь и этим. Если ради блага России потребуется положить пусту какую-нибудь страну вроде Североамериканских Соединенных Штатов или Великобри-

Салический закон (лат. Lex salica). древний кодекс гражданского права франков, составленный первым франкским королем Хлодвигом. Данный документ оставался основой франкского права на протяжении всего периода раннего Средневековья и оказал влияние на будущие европейские правовые системы. Наиболее известным принципом салического закона является принцип исключения женщин из наследования тронов, феодов и другой собственности. нии, то я сделаю это не дрогнув бровью, а потом расселю выживших по всей Великой Руси по одной семье на деревню, чтобы и душегубства лишнего не допустить, и народ тот растворить в русской нации без остатка.

Видимо, по ходу этого пояснения из меня опять полез архангел, посмотреть, кто это там кочевряжится, когда его просят сделать что-то для собственной пользы, потому что у отступившего на шаг Михаила Александровича глаза сделались как блюдца, а Ольга торопливо сказала:

– Начальство у Сергея Сергеевича самое набольшее, какое только может быть во всех подлунных мирах. Сам Творец всего Сущего говорит ему, какой мир нуждается в исправлении, а что именно при этом требуется делать, подсказывает совесть Защитника Земли Русской. Наверное, нам сейчас лучше закончить этот разговор и отвести дядю Мишеля в библиотеку, чтобы он своими глазами ознакомился с тем, от какой пропасти мы сейчас отворачиваем Россию.

– Хорошо, ваши императорские высочества, – сказал я, – под вашу ответственность так и сделаем. Сейчас посетите вместе с Михаилом Александровичем библиотеку, познакомьте с товарищем Кобой и другими нужными людьми, а завтра сводите его в госпиталь, на тренировочные поля и на танцульки, и там уже в непринужденной обстановке поговорим.

3 сентября 1914 года, полдень. Вена, Шаллаутцерштрассе, дом 6, Генеральный штаб Австро-Венгерской империи.

Присутствуют:

Эрцгерцог Франц Фердинанд

Начальник Гэнштаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф

Наследник австро-венгерского престола прибыл в Генеральный штаб в весьма встревоженном расположении духа.

– Я слышал, – сказал он, – что в Галиции наши войска попали в тяжелое положение…

– Тяжелое положение у третьей армии генерала Брудермана, – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф. -Пятьдесят процентов потерь убитыми, ранеными или пленными и отход к карпатским перевалам, больше похожий на бегство. У первой и четвертой армий положение описывается словом «катастрофа». Ваш дядя слишком поздно дал разрешение на их отступление, в результате чего они всеми силами угодили в русский капкан на медведя. Пока их центр оборонялся, в отдельных местах, медленно отступая, фланговые армии перешли в наступление, ударив по Рава-Русской и Сандомиру, в результате чего более суток назад им удалось замкнуть кольцо окружения. По сообщениям, которые нам удалось получить от генерала Данкля, наличные запасы патронов и снарядов в первой армии подходят к концу, а полевые лазареты переполнены ранеными. Попытки связаться с командованием четвертой армии к успеху не привели – скорее всего, штаб генерала Ауффенберга или находится в состоянии перемещения, или же уже полностью уничтожен. Когда в деле Артанский князь, подозревать надо самое худшее…

Эрцгерцог Франц Фердинанд хмыкнул и спросил:

– Мой добрый Франц, вы считаете, что бедный Мориц приказал расстрелять русских пленных или натворил еще чего-нибудь в том же стиле, раз уж господин Серегин решил избавиться от него, невзирая на всяческие нормы приличия?

Начальник имперского Генерального штаба с горечью ответил:

– Ваш господин Серегин уже давно не обращает на нормы приличия никакого внимания. Там, где у нас намечался успех, он или выставляет непробиваемый заслон, или начинает давить на наши войска со всей возможной мощью, зачастую не разбирая средств. Мы уже давно уже вышли за рамки «войны как обычно», и теперь каждый день приносит нам новые сюрпризы.

– А может быть, дело в том, – сказал Франц Фердинанд, – что у нашего дорого врага совсем другие стандарты, чем у всех здешних людей? Помните, как он говорил о том, что если он ударит со всей мощью, то Германия и Австрия разом обратятся в пылающие руины. Возможно, то, что он применяет против нас сейчас, среди людей его времени считается вполне обычным, хотя для нас это выглядит как гнев Господень.

– Возможно, вы и правы, – пожал плечами Франц Конрад фон Хётцендорф, – и штаб четвертой армии уничтожили не за какие-то особые прегрешения ее командующего, а только потому, что это усилило хаос и смятение в наших и без того уже расстроенных войсках. Насколько нам известно, с каждым часом попытка вырваться из западни все меньше напоминает нормальную военную операцию, пусть даже включающую в себя спешное отступление, и все больше становится похожей на вавилонское столпотворение. Мне даже страшно подумать о том моменте, когда, оставшись без патронов и снарядов, наши окруженные солдаты начнут сдаваться в плен, а русские армии, завершив охватывающий маневр, получат возможность для форсирования перевалов в северо-восточной части Карпат. Не стоит забывать и о Перемышле, который остался с минимальным гарнизоном мирного времени, потому что русские позаботились о том, чтобы остатки нашей третьей армии отступили не на запад, а на юго-запад…

– Мне кажется, что планы господина Серегина изменились, и виновен в этом мой дядя, – задумчиво произнес эрцгерцог. – Прежде в ипостаси Защитника Земли Русской герр Сергий рассчитывал свести это войну вничью, за исключением передачи в пользу Сербии Боснии и Герцеговины. Но теперь, после того, как мой дядя приказал без всякой пощады уничтожать мужчин боснийских сербов и галицийских русинов, а женщин и детей заключать в концлагеря, в Артанском князе проснулся Бич Божий, требующий от него только окончательной и безоговорочной победы. К сожалению, объяснить этот момент дяде оказалось невозможным, он накричал на меня и запретил появляться в Шенбруннском дворце.

– Наш император явно не рассчитывает дожить до конца войны, и действует по принципу «после меня хоть потоп», – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф. – Русским, конечно, понадобится некоторое время на перегруппировку войск и перешивку дорожной колеи на свой стандарт. Но как только эта работа завершится, где-то в последней декаде сентября, следует ожидать решительного наступления тремя-четырьмя армиями на Будапешт. Возможно, до этого времени мы еще успеем получить помощь от нашего союзника, после того как германская армия возьмет Париж.

– Окститесь, мой добрый Франц, – вздохнул эрцгерцог Франц Фердинанд. – Взять Париж с налета невозможно, и чтобы убедиться в этой истине, ждать осталось совсем немного, не большей недели: день или два до начала французского контрудара свежими резервами по измотанному и уставшему врагу, и еще пять дней на саму битву, в ходе которой германцы поймут, что они зря сделали ставку на быстрый обходной маневр. Но будет уже поздно – война в разгаре, и обратной дороги у кайзера Вильгельма уже нет.

– Обратной дороги нет в том числе и для нас, – с хмурым видом сказал начальник Генштаба. – Император Франц-Иосиф втянул нас в эту войну, хотя и русские и сербы делали все возможное, чтобы конфликт завершился без кровопролития, а герр Сергий приложил свои нечеловеческие возможности к тому, чтобы спасти вам жизнь и тем самым вовсе убрать тему убийства из международного скандала, оставив там только покушение. Но все было напрасно. Каюсь, я и сам воспринял предупреждение Артанского князя без должной серьезности, в чем сейчас раскаиваюсь.

– Ваше раскаяние нашему горю уже не поможет, – таким же мрачно заявил эрцгерцог Франц Фердинанд. -Впрочем, ваша роль в июльских событиях была далеко не решающей. Основная вина за развязывание войны должна быть возложена на моего дядю, которого подталкивали в спину банкиры и прочие легкомысленные люди, желающие подзаработать на войне.

– А почему вы называете сторонников войны легкомысленными? – спросил Франц Конрад фон Хётцендорф.

– Зная состояние нашего государства и общества, умные люди могли бы предположить, что война только ускорит его распад, – пояснил эрцгерцог Франц Фердинанд. – Венгрия для нас уже отрезанный ломоть, а для нее отрезанным ломтем являются Хорватия, Трансильвания и Словакия. Словаки могут возжелать уйти под руку Петербурга, в Трансильвании имеется значительное румынское большинство, которое тянет в сторону Бухареста, а среди хорватских националистов сильна партия, жаждущая создания объединенного государства балканских славян, именуемого Югославией. Если посмотреть на карты, которые рисуют некоторые белградские мечтатели, то становится понятно, что аппетиты у них значительно превышают возможности. Поэтому герр Сергий считает, что словаки и трансильванские румыны как хотят, а Аграм должен остаться в альянсе с Веной и Прагой, по крайней мере, на ближайшую четверть века, ибо иное пойдет его любимым сербам во вред.

– Интересная постановка вопроса, – произнес Франц Конрад фон Хётцендорф. – А я-то думал, что он постарается прирезать своим любимцам все земли, какие только удастся оттяпать у нас и иных соседних с Сербией государств.

Эрцгерцог Франц Фердинанд в удивлении приподнял одну бровь и произнес:

– А разве вы не слышали о том, что герр Сергий является сторонником умеренности в еде? Особенно если дело касается небольших государств, не обладающих имперским потенциалом. Те, у кого такой потенциал имеется, могут расширяться почти до бесконечности, ибо они имеют возможность переустроить захваченные чуждые им пространства в соответствии со своим вкусом, а вот те, у кого такого потенциала нет, выходя за естественный ареал своего обитания, сразу же обретают множество неразрешимых проблем.

– И что из этого следует – в плоскости практических политических последствий для нашей империи? – слро-сил фон Хётцендорф.

– Практические последствия для нас самые печальные, – ответил эрцгерцог, – возможно, сейчас идут последние дни, когда захваченные нашими предками пространства еще осознают себя единым целым. Через некоторое время это уже будет совсем не так. Соответствующий имперский потенциал мы начали утрачивать еще лет сто назад, последовательно переживая одно поражение за другим. Сначала мы только с помощью царя Николая Первого смогли погасить мятеж венгерских гонведов, затем уступили господство над Италией, потом проиграли Пруссии схватку за доминирование в германском мире. Наша страна переживала одну пертурбацию за другой, ибо непереваренные чужеродные пространства стремились вырваться из-под нее и убежать прочь. Если мы не предпримем экстренных мер, то даже сама Австрия снимется с места и постарается причалить ко Второму Рейху Гогенцоллернов. Герр Сергий говорит, что он не будет ни способствовать такому исходу, ни препятствовать ему. Если мне удастся сохранить под своей властью остатки Австрийской империи, не допуская их распад на карликовые государства, то он воспримет это как данность и не будет требовать дальнейшего разрушения нашей империи. Если все пойдет с точностью до наоборот, он также не будет относиться к этому как к особой трагедии, ибо, с Австрией или без Австрии, Второму рейху все равно не выиграть эту войну. И в то же время по итогам войны он будет требовать воссоединения других разделенных народов Европы: сербского, румынского, болгарского и греческого.

– В первую очередь нам требуется дожить до этих самых итогов войны, – проворчал Франц Конрад фон Хётцендорф. – Если ваш дядя продолжит свою деятельность в прежнем ключе, я не исключаю того, что герр Сергий еще раз изменит свои планы и решит стереть остатки империи Габсбургов с лица Земли. По этому поводу нам нужно что-то предпринять, потому что у меня есть предчувствие, что некоторое время спустя делать что-то будет уже поздно.

– У меня тоже есть предчувствие, – сказал Франц Фердинанд, – что все самые важные события произойдут сразу после того, как в Галиции капитулируют первая армия и примкнувшие к ней остатки четвертой. Именно тогда на фронте начнется перегруппировка русских сил с целью подготовки к дальнейшему наступлению, мой дядя выйдет из числа активных политиков, а на стол негласной дипломатии перед нами и германцами лягут предложения, от которых почти невозможно отказаться. Я считаю, что нам надо быть готовыми к такому исходу – и в смысле возможности вести дипломатическую игру, и в смысле необходимости провернуть или, наоборот, предотвратить небольшой дворцовый переворот.

– Хотелось бы верить, что все пройдет так, как вы описали, – вздохнул Франц Конрад фон Хётцендорф. -И хоть дипломатия проходит не по нашей военной части, людей, способных проводить и предотвращать государственные перевороты, я начну отбирать в своем ведомстве немедленно. Вопрос, как я понимаю, идет на дни, а может даже, на часы, и его цена – существование нашего государства. Я человек пожилой и привык быть подданным империи Габсбургов, а не Гогенцоллернов, Карагеоргиевичей или Романовых.

Семьсот тринадцатый день в мире Содома, вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, площадка для танцулек.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

И вот настал момент, когда ко мне за столик подсели для неформальных переговоров Ольга, Татьяна, Коба, Великий князь Михаил Александрович и… Кобра, которая с самого начала курировала этот проект (одновременно от моего имени и от ЦК партии большевиков). При этом дядя Мишель был уже приведен в состояние покорности судьбе (мол, чему бывать, того не миновать), на Кобу не косился, и вообще воспринимал местную инкарнацию товарища Сталина как должный элемент российской политики. И разговор со мной этот человек начал неожиданно для всех, кроме меня.

– Господин Серегин, – сказал он, – прошу меня простить за необдуманные слова, сгоряча сказанные при нашей прошлой встрече.

– Да, Сергей Сергеевич, – подтвердила Ольга, – дядя Мишель раскаивается в своих словах и сожалеет о них.

– Мне прекрасно известно, – ответил я, – что те слова были сказаны сгоряча и необдуманно, с чужой подачи, а также то, что Великий князь Михаил Александрович за них раскаивается, потому что иначе этой встречи просто бы не случилось. Поэтому я сообщаю, что принимаю эти извинения, на чем прошу считать дипломатические преамбулы исчерпанными.

– Да, – сказал Михаил Александрович, – мне уже говорили, что вы не любите разговоров ни о чем и пустых формальностей, а потому стремитесь сразу же перейти к делу. Что же, мне такой подход нравится. Мои племянницы и примкнувший к ним Иосиф с фактами в руках сообщили мне, что Россия стоит на краю пропасти. Факты -вещь упрямая, но хотелось бы знать, нет ли у вас какого-нибудь другого, более простого в исполнении плана по предотвращению грозящей нам катастрофы, кроме воцарения на российском троне юной девятнадцатилетней девчонки, у которой пока нет за душой ничего, кроме того, что она дочь своего отца…

– Такой запасной план стоит сейчас передо мной, – сказал я. – Но при вашей нынешней репутации корону вам могут предложить только в том случае, если все уже в Империи будет висеть на волоске, да еще потому, что армия будет верить только тому претенденту в императоры, который сам сражается в ее рядах. Но доводить до такого кажется мне крайне негодным ходом, да и вы, ровно по тем же причинам, что побудили вас наговорить гадостей мне и вашей племяннице, откажетесь от этого последнего предложения трона, после чего монархия в России покатится в тартарары. Теперь что касается девятнадцатилетней девчонки. Нам известен мир, в котором точно в таком же возрасте взошла на трон ваша младшая сестра – тоже, надо сказать, Ольга. И ничего плохого, насколько нам это известно, с ней не случилось. Надежная и победоносная лейб-компания заставила врагов сидеть прикрыв рот, а исходящее от императрицы ощущение суровой простоты и ответственная социальная политика привлекли на сторону юной государыни самые широкие народные массы.

– Я готова и к суровой простоте и к ответственной социальной политике, – вскинув голову, сказала Ольга. -А вот победоносная лейб-компания, дядя Мишель, это по твоей части. Или ты передумал и все же решился взвалить монаршию ношу на свои плечи?

– Нет уж, племянница, я пас, – вздохнул Михаил Александрович. – Господин Серегин очень хорошо все придумал, и про запасной вариант я ляпнул сдуру. Я не хочу получить страну в ситуации, когда все уже почти погибло, и на последних остатках сил пытаться восстановить репутацию государства, в то время как то же самое можно проделать без особого риска и проблем, потому что так хочет Бич Божий и Защитник Земли Русской. В книгах, которые мне дали прочесть, процесс крушения монархии описан очень ярко и выпукло. К тому моменту, когда мне был предложен трон, главными людьми в России поделались господа генералы, наставляющие револьверы на своего государя, и теневые профсоюзные воротилы, возмущающие столицу при помощи искусственно созданного голода. И знаешь ведь, что самое противное? Дорвавшись до власти, господа либеральные заговорщики не смогли сделать ничего хорошего и прогрессивного, а только внесли в государство дух хаоса и разрушения, который назвали свободой и демократией. Как после этого можно верить красивым речам, произносимым с думской трибуны, о патриотизме, верности интересам Отечества и любви к российскому народу?

– Верить либералам – себя не уважать, – сказал я. – Когда они говорят о свободе и процветании, то имеют в виду только себя, любимых, и более никого. Но надо иметь в виду, что за двадцать лет, прошедшие со времени заключения русско-французского союза, благодаря усилиям франкобанкирского лобби это либерально-радикально-демократическое поветрие в значительных количествах распространилось и в армии, а некоторые такие прогрессивные офицеры успели дорасти до генеральских чинов. В ближайшие два года эти деятели растратят потенциал мирного времени, переведут маневренную войну в позиционную фазу, после чего раздуют русскую армию до шестнадцати миллионов солдат и офицеров, стремясь компенсировать нехватку тяжелого вооружения количеством штыков. А потом, когда это все не даст своих плодов, они начнут раздувать шпиономанию, обвиняя в измене не кого-нибудь, а царицу, урожденную немку Алису Гессенскую, и потребуют отставки царя Николая на том основании, что не верят его супруге. Должен сказать, что такой политтехнологический прием говорит о том, что главные интересанты так называемой февральской буржуазной революции проживают за пределами нашего богоспасаемого Отечества. Для настоящего российского патриота разрушение симбиотической русско-германской элитной связки, устроенной еще Петром Первым, означает разрушение самого государства. Определение виновности человека на основании принадлежности к той или иной нации – это не российская, а чисто европейская идея. Россия с самого своего основания, с древнего Киевского княжества и государства Рюриковичей, является державой многонациональной, включающей в себя различные компоненты, и это отличает ее от европейских государств, которые в основном створожились по национально-языковому принципу.

– А как же тогда Австро-Венгрия? – спросила Татьяна. – Ведь это европейское государство – так же, как и Россия, многонационально и многоконфессионально…

– Да, – поддержал юную спорщицу Коба, – Австро-Венгрия, товарищ Серегин, опровергает ваш тезис о том, что Европа может порождать только мононациональные государства.

– Австро-Венгрия – это не государство, а феодальное владение семейства Габсбургов, – парировал я. -Признаками государства обладают ее отдельные части, короны которых венчают голову императора Франца-Иосифа: Австрия, Богемия, Хорватия и Венгрия. Процесс распада этого образования, изрядно пережившего свое время, уже начался, и когда он придет к своему завершению, мы увидим на месте лоскутного одеяла набор нормальных для Европы мононациональных государств…

– И еще два лоскутных одеяла – на этот раз югославское и российское, – добавил Михаил Александрович. -Сказать честно, я прочел и об этом. А ведь это ваши любимые большевики решили заменить единую Российскую империю конгломератом национальных образований, многие из которых они будут долго и упорно тянуть к уровню Голландии или Дании – только затем, чтобы в конце двадцатого века увидеть, как на составляющие элементы распадается и их детище Эс-Эс-Эс-Эр.

– Большевики большевикам рознь, – сказала как отрезала товарищ Кобра. – Те из них, которые наши и любимые, не страдают европейскими заморочками и не ставят под сомнение единство будущей державы. При этом всех прочих, в том числе считающих своими союзниками разных окраинных буржуазных националистов и сепаратистов, мы своими товарищами не считаем и подвергаем суровой анафеме до полного изничтожения. Нет у наций никакого врожденного права на самоопределение, ибо нация нации рознь. Одни, самоопределившись, в историческом масштабе сразу же впадают в дикость, феодализм или даже родоплеменной строй, а другие, едва выделившись из состава угнетавшей их империи, начинают создавать этнические диктатуры, подгребая под себя соседние народы. У них, видишь ли, исторические комплексы: «Польша от моря до моря» или «империя Александра Македонского».

Наша огненная истребительница драконов близко сошлась с товарищем Стасовой, составив с ней комплот кристально целостных натур, ее уважают товарищи Коба и Орджоникидзе, и побаивается Ильич. А Ольгу с Татьяной она просто очаровала: первоначальный страх перешел в благоговение, тем более что младенцев Кобра не ест и тягой к безудержному разрушению не страдает – напротив, очень хорошо чувствует, когда поблизости находится безумный углубитель революции. Кстати, не исключено, что боится Кобру не сам Ильич как человек, а та колдовская сущность, что сидит у него внутри и подталкивает вождя мировой революции на всякие мерзости и пакости. Михаил Александрович тоже буквально ошарашен женщиной, одновременно сочетающей в себе красоту и силу. Она притягивает к себе большую часть его внимания. Истинный взгляд высвечивает такие вещи с беспощадной четкостью. Кстати, было интересно узнать, что японцы видят в Кобре земное воплощение богини Аматерасу, а мусульмане – демоницу Аль-Уззу, арабское женское божество из доисламского пантеона. Я не знаю, кого именно в Кобре увидел младший брат царя, но нет никаких сомнений в том, что ничего хорошего из их связи не получится. И Кобра не сможет остаться с ним здесь, и ему тоже нельзя уходить с нами вверх по мирам, ибо тогда юная императрица Ольга останется тут без опоры.

«Лилия! – позвал я мысленно. – А ты куда смотрела? Более неподходящей пары, чем Кобра и Великий князь Михаил я, пожалуй, не припомню».

«А кто говорит о паре, папочка? – отозвалась мелкая божественность. – Это воспетая поэтами, так называемая неразделенная любовь: его к ней тянет, а она, несмотря на весь свой жар, холодна. Тут явно поработал мой неугомонный братец Эрот, да еще по чьему-то постороннему заказу. Такие истории как раз в его стиле».

«Поймаю – ноги вырву! – мысленно сказал я. – И не посмотрю, что маленький. Но нам нужно делать что-то прямо сейчас».

«Направь его ко мне на детальный медицинский осмотр, – откликнулась Лилия, – там, незаметно для клиента, все и порешаем».

«А разве Ольга его к тебе еще не водила?» – удивился я.

«Водила, – согласилась Лилия, – но это была поверхностная процедура, буквально в несколько касаний, только ради того, чтобы убедиться, что у кандидата нет прямых противопоказаний к занятию предназначенной ему должности. В этом смысле все хорошо, но степень износа организма – ужас, ужас, ужас. После того, как он заключит с тобой соглашение, рекомендуется тщательный медицинский осмотр и назначение распределенного курса лечения, который пациент будет проходить в перерывах между боями. И вместе с прочими болячками и ранами мы вылечим и ту, что оставила в сердце этого человека стрела безобразника Эрота. Только так, и никак иначе».

– Итак, – сказал я вслух, прервав мысленные переговоры с Лилией, – наше кредо заключается в том, что Россия должна оставаться единой и неделимой страной с монархической формой правления, но чтобы при этом соблюдались правила социальной ответственности. Во-первых – богатство страны следует определять не по капиталам высших классов, а по медианному благосостоянию низших. Во-вторых – кому много дано, с того и спрашиваться придется по высшей отметке. Вольность дворянскую необходимо отменить, чтобы дворянство, как и в прежние века, стало исключительно служилым сословием. Нежелание платить за привилегии кровью на полях сражений и пролитым на ниве науки или государственного управления потом следует карать списанием в мещане. В-третьих – капитал необходимо поставить под контроль государства, и чтобы доля иностранного владения не превышала пятнадцати процентов. Вывод прибылей из российской юрисдикции в недружественные страны необходимо затруднить, а дружественных стран, за исключением родственных нам Сербии и Болгарии, не должно быть вовсе. В-четвертых – правительству императрицы Ольги с целью усиления экономической мощи государства и увеличения лояльности населения предстоит совершить подвиги Геракла, в других мирах выпавшие на долю партии большевиков. Необходимо по возможности быстро создать общенациональные системы здравоохранения и народного образования, ликвидировать безграмотность среди взрослого населения, провести индустриализацию промышленности и интенсификацию сельского хозяйства, которому следует опираться не на кулацко-помещичье, а на артельно-кооперативное землевладение, со всеми вытекающими из этого побочными решениями. Если не выполнить эти условия, то в России со временем либо полыхнет революция, вроде той, что описана в известных вам книгах, либо она потерпит поражение в очередной войне и будет расчленена на колонии стран-победительниц.

– Да, дядюшка, – подтвердила Ольга, – это и есть моя программа, и я подписываюсь под ней обеими руками.

Думал Михаил Александрович, надо сказать, недолго.

– Хорошо, – сказал он, – я согласен помочь своим племянницам попытаться предотвратить катастрофу. Но только, чур, не плакать и не пищать. Дело будет жестким, и в случае неудачи никто из нас живым из него не выйдет.

– Если ничего не предпринимать, то все мы, дядюшка, гарантированные покойники, – звонко сказала Ольга. – И если господина Свердлова, про которого ты, несомненно, читал, Сергей Сергеевич уже обезвредил, то точно таким же, пышущим на нас злобой и ненавистью, имя будет легион. Но мы в ответ не должны впадать в грех национальной ненависти. Нам следует наказывать только преступные элементы, и только в соответствии с их деяниями. Так что не бойся, твое имя не будет связано ни с чем мерзким, вроде черносотенного «Союза Михаила Архангела».

– А я и не боюсь, – ответил Михаил Александрович, – ибо уже поставлен в известность, что ничего непотребного не допустят ни господин Серегин, ни госпожа Кобра, что мой брат добровольно передает тебе власть, и что никто из тех, кто доверился господину Серегину, никогда не был обманут. И это самое главное, а то у нас, у нормальных людей, обман дело обычное и, можно даже сказать, прогрессирующее.

– В таком случае, – сказал я, – вам, ваше императорское высочество, необходимо пройти полный обход. Установочная беседа со священником, встреча с нашим главным магом-исследователем, еще одно посещение госпиталя и углубленное психологическое обследование. Мы должны помочь вам разобраться в самом себе, укрепить тело, дух и веру, чтобы в решающий момент рука не дрогнула и хватило сил выдержать все, что нава лит на вас Господь. Ведь если с вашей племянницей что-то случится, то вам придется либо принять на себя престол, либо стать регентом на долгие-долгие годы.

5 сентября 1914 года, полдень. Галиция, северо-восточнее Лежайска, селение Тарногруд, штаб первой австрийской армии.

Командующий армией генерал-полковник Виктор Юлиус Игнац Фердинанд Данкль

Практически с самого своего начала наступательная операция в Галиции стала для армии Австро-Венгерской империи настоящим кошмаром. Заманчивая оперативная пустота на фланге русского четырнадцатого корпуса, удар через которую сулил большие перспективы, обернулась жестоким обломом в виде закрепившегося на полевых позициях отлично вооруженного и обученного крупного войскового соединения неизвестной государственной принадлежности. Все атаки первого армейского корпуса австро-венгерской армии разбились о безумную плотность вражеского артиллерийского и пулеметного огня и непреклонную решимость сидящих в глубоких траншеях солдат кадровой армии, обмундированных и экипированных как никто в этом мире. Кровь текла по земле рекой, храбрые солдаты императора Франца-Иосифа под стрекочущий звук множества пулеметов ложились в окровавленные овсы, будто срезанные косой-литовкой, а жестокие незнакомцы оставались неколебимы, как скала.

И только когда солнце уже клонилось к закату, телеграмма из Вены проинформировала генерала Данкля, что против его армии сражаются войска союзного русским Великого князя Артанского. Этот человек стал известен по битвам под Танненбергом и Бишофсбургом, где вооруженные силы его княжества помогли русским наголову разгромить два германских корпуса и предопределить успех их Восточно-Прусской наступательной операции. Человека, решившего вмешаться в Великую войну с бесцеремонностью медведя, потрошащего пчелиный улей, зовут Сергий, сын Сергия из рода Сергиев. С одной стороны, он выглядит как старый римский аристократ, с другой – как выходец из отдаленных будущих времен, с третьей – как могущественный колдун и прославленный полководец, уничтоживший уже множество опасных и жестоких врагов.

Впрочем, перенос направления главного удара в полосу ответственности русских войск тоже не принес первой австрийской армии успеха. За то время, что ушло на попытку обходного маневра и ожидание лобовых атак на других участках фронта, русские тоже успели вырыть на своих позициях траншеи, расставить пулеметы и кое-где даже натянуть на кольях колючую проволоку. В результате вместо ожидаемого австрийской разведкой встречного сражения, когда обе стороны бегают туда-сюда и одинаково устают, австрийцам пришлось таранить какую-никакую полевую оборону. «Мы так не договаривались!», – закричал было генерал Данкль, но было поздно. Кадровые русские пулеметчики и артиллеристы, имеющие выучку мирного времени, показали атакующим австро-венгерским цепям, что они хоть и не артанцы, но тоже кое-что умеют. И в самый последний момент, если атакующим, несмотря на тяжелые потери, все же удавалось приблизиться к русским траншеям, в ответ те выстреливали короткими и злыми штыковыми контратаками.

Поскольку первый армейский корпус, укомплектованный уроженцами западной Галиции (Краков и окрестности) понес жестокие потери в бою с выходцами из иного мира и на некоторое время выбыл из игры, на левом фланге наступающих войск находился пятый корпус, набранный наполовину в западной Словакии, и наполовину – в северо-западной Венгрии. В дивизиях одна бригада со словацким личным составом, и одна с венгерским. Недолюбливают друг друга два этих народа люто, а посему ни о какой взаимовыручке в бою между ними быть не может. Венгры стремятся вытолкнуть вперед словаков, как неценный человеческий материал, а те, в свою очередь, всеми силами стремятся увернуться от такой чести, тем более что лично не имеют ничего против русских.

На правом фланге атакующей группировки находился десятый армейский корпус, набранный в польской части Восточной Галиции. Вот тут все было проще и сплоченнее, поскольку и личный состав был однородным (с этнической точки зрения), и русских солдаты польской национальности ненавидят до печеночных колик. Впрочем, на данный момент большинству из тех польских героев уже ничего не надо, потому что атаки русских позиций оказались делом кровопролитным, влекущим за собой тяжелые потери.

Однако первая неделя, когда австрийские соединения пытались найти щелочку в боевом построении русских, втиснуться в нее, раздвинуть прорыв плечами и заставить отступить под угрозой флангового удара, могла считаться еще временем обыкновенной войны. В отличие от державы Франца-Иосифа, первой начавшей мобилизацию и относительно быстро выставившей на поле боя наличные контингенты, Российская империя продолжала и продолжала гнать по железной дороге эшелоны с армейскими корпусами из глубины страны: Кавказскими, Туркестанскими, Сибирскими и Восточно-Сибирскими. Пока первая и четвертая армии пытались проломить русскую оборонцу в центре, на флангах у них наросли русские ударные кулаки. Катастрофа наступила тогда, когда завязались Рава-Русское и Сандомирское сражения, а у командования первой и четвертой армии все силы оказались втянутыми в бои на Люблин-Холмском направлении.

С этого момента война для генерала Данкля превратилась в сплошной кошмар. Сдержать беспощадно сжимающиеся в тылу русские клинья оказалось нечем, организовать спешное отступление тоже было невозможно. Видимо, с целью усилить смятение штаб четвертой армии буквально растерзали яростно свистящие «адские птицы», и генерал Ауффенберг во время того налета погиб одним из первых. И тогда генерал Данкль взял на себя управление сохранившими боеспособность войсками и попытался организовать прорыв кольца окружения, но двухдневное сражение под Лежайском с попыткой форсировать реку Сан в обратном направлении не привело ни к чему, кроме дополнительных потерь и окончательного исчерпания боезапаса.

После этого последнего истерического рывка первый и десятый корпуса оказались выбиты в жестоких боях почти до последнего человека, пятый и примкнувший из состава четвертой армии второй (австрийский) корпус были ополовинены и лишились почти всей артиллерии. А если в какой батарее еще оставались пушки, то не было снарядов. Полевые лазареты переполнились ранеными, и в них почти закончились медикаменты и перевязочные средства, а в войсках редко у какого солдата в подсумке имеется запасная обойма. В таких условиях генерал Данкль посчитал, что дальнейшее сопротивление с его стороны будет бессмысленным и глупым, но капитулировать решил не перед русскими, а перед настоящими победителями – таинственными и непостижимыми ар-танцами, послав к тем парламентера. Хотя что это оказалась за капитуляция… смех и грех, не более. Из первоначального полумиллиона в строю на утро пятого сентября осталось около ста тысяч, и те были практически безоружны. И даже если бы австрийское командование не надумало сдаваться, вопрос их втаптывания в землю был бы делом двух-трех дней.

И вот настал оговоренный момент капитуляции. Русский передовой отряд въехал в Тарногруд по дороге со стороны города Бильгорай. По тому, что войсковую колонну возглавляли страшно рычащие боевые машины не от мира сего, а в воздухе над ней с потусторонним свистом кружили беспощадные «адские птицы», генерал Данкль сразу понял, что принимать капитуляцию его армии явился сам ужасный и непостижимый герр Сергий, сын Сергия из рода Сергиев, самодержец и полководец. Но эта догадка оказалась только частью истины. Среди высокопоставленных всадников, следовавших сразу за головным отрядом, вместе с артанским самодержцем присутствовали: командир артанского армейского корпуса генерал Николай Тучков, командующие четвертой, девятой, пятой и третьей армиями генералы Василий Флуг, Платон Лечицкий, Павел Плеве и Радко Радко-Дмитри-ев, а также главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Николай Иванов. Каждому из высокопоставленных генералов, приближавших день полного разгрома галицийской группировки, должна была достаться минута триумфа. Благодаря их усилиям враг был не просто разбит и отброшен вглубь своей территории, а полностью уничтожен. Генерал Данкль подумал, что Вена и Будапешт сейчас находятся на грани отчаяния, зато Санкт-Петербург, Париж и Лондон наверняка переполнены ликованием.

Просто командующему первой австрийской армией еще не было известно, что Лондону и Парижу сейчас не до ликования, поскольку у них началась собственная эпическая битва за выживание. Несколько часов назад от стен Парижа перешла в контрнаступления шестая армия французов, а англичане, выгрузившие свой экспедиционный корпус в портах Нормандии, ударили широко размахнувшуюся первую германскую армию от Руана в открытый фланг и тыл. Одновременно перешла в наступление расположенная восточнее Парижа девятая армия генерала Фоша, вклинившаяся в стокилометровый зазор между второй и третьей германскими армиями. По мере выполнения «гениального» обходного маневра имени фельдмаршала Шлиффена германские группировки расхо дились друг от друга все дальше и дальше, вынужденно выбирая между растягиванием фронта и сохранением ударных кулаков, разделенных зияющими разрывами.

Первая и вторая германские армии в момент начала французского контрнаступления находились примерно в двадцати километрах от северных предместий Парижа, рассчитывая уже на следующий день ворваться на улицы французской столицы. Но вместо предвкушаемого триумфального марша под Эйфелевой башней германские солдаты оказались вынуждены сражаться с разъяренными полчищами сынов Марианны, зажавшими их с трех сторон. Началась эпическая битва на Сене, угрожающая германцам не просто отступлением на сотню километров, а разгромом предназначенной к захвату Парижа ударной группировки из первой и второй армий.

Однако о событиях во Франции прекрасно был осведомлен злой гений Австро-Венгерской империи Артан-ский князь Сергий из рода Сергиев, мрачно взирающий сейчас на генерала Данкля, и это знание наполняло его чувством глубокого удовлетворения. Австро-Венгрия стремительно шла к закономерной катастрофе, а война на Западном фронте к затяжному клинчу, в котором не будет победителей, а одни только побежденные. Франция, Британия и Германия больше других стран хотели этой войны. Одни – чтобы вернуть себе Эльзас и Лотарингию, другие – чтобы предотвратить дальнейший рост германской военно-морской мощи, третьи же мечтали о роли доминирующей державы европейского континента.

И теперь, когда пришло время исполнения самых затаенных желаний, всем, кто хотел этой войны, предстоит заплатить за них свою цену. Но первой державой, получившей от Посланца Небес окончательный гамбургский счет, будет старушка Австро-Венгрия – точнее, ее император Франц-Иосиф. Из последних сил он отправил свою страну на эту войну, и вернуться обратно ей уже не суждено.

– Ну вот и все, герр Виктор, – на тевтонской версии немецкого языка сказал Артанский князь, глядя на австрийского генерала с высоты положения победителя, и тот его прекрасно понял. – Сегодня мы с господами генералами не просто заставили капитулировать вашу окруженную группировку, но и поставили точку в существовании такой страны, как Австро-Венгрия. Пройдет совсем немного времени, и империя Габсбургов перестанет существовать. При этом часть стран, возможно, сохранит конфедеративные отношения, другие же убегут от вас прочь как из зачумленного барака, потому что центробежные силы давно уже превышают культурное и административное притяжение Вены и Будапешта. Вы можете верить в это, можете не верить, но таким будет ваше ближайшее будущее, а военное поражение многократно ускорит процессы распада вашего лоскутного одеяла.

– Я вам не верю, господин прорицатель, – ответил генерал Данкль, – но все равно вынужден капитулировать перед вами, как побежденный перед победителем. Ведь это же вы, и никто другой, превратил наше победоносное наступление в ужасающий разгром.

– Ничего победоносного в вашем наступлении не было изначально, – парировал пришелец из других миров. – Да, на первом этапе с русской стороны имелась некоторая неорганизованность и самонадеянность, но даже без моего участия вы все равно потерпели бы поражение в битве, пусть и не такое катастрофическое, как сейчас. Как я уже говорил, шансов пережить эту войну у вашей империи не имеется, ибо населяющие ее народы, с одной стороны, зачастую люто ненавидят друг друга, а с другой, не могут выделить из своих рядов явного лидера, способного повести за собой остальных. Немцы, ранее игравшие эту роль, теперь сами частенько с завистью поглядывают в сторону Второго Рейха Гогенцоллернов. А Германский Рейх, в свою очередь, поглядывает на Австрию, подумывая о том, как бы было здорово, если бы все немцы жили в одном государстве.

– Да, – неохотно признал Виктор Данкль, – пошли в последнее время такие разговоры. Но все равно мы, верноподданные императора Франца-Иосифа, скорее умрем, чем изменим присяге.

– А кто говорил об измене присяге? – удивился Артанский князь. – Ваш император смертен, и даже, более того, вместе с ним смертна и его империя. Возможно, он единственный из ныне живущих, кто может сказать: «Государство – это я». Следующий император, даже если он по всем правилам успеет вступить на трон, уже не будет казаться своим подданным настоящим владыкой, и после небольшого периода неуверенности те погонят его прочь, но не ружейными залпами вооруженных восстаний, а тихим шелестом парламентских резолюций.

– Возможно, вы и правы, – пожал плечами Виктор Данкль, – но зачем вы мне это говорите?

– А кто его знает, как повернется жизнь, – ответил Артанский князь. – Я лично убежден, что появление на европейской карте пригоршни маленьких, но гордых стран, не умеющих вести себя в порядочном обществе, пойдет только во вред всей мировой политике. Возможно, что, когда речь зайдет о наихудшем для вашего государства, я уговорю императора Николая отпустить вас в Австрию, чтобы вы стали надежной опорой нынешнему наследнику престола эрцгерцогу Францу Фердинанду, будущему императору Францу Третьему. Быть может, у вас что-нибудь получится, быть может, нет, но никто не скажет, что вы не пытались.

– Я запомню ваши слова, – сказал Виктор Данкль. – А теперь скажите, мне уже можно отдать вам свое оружие в знак полной капитуляции?

– Отдайте свою саблю и пистолет командующему Юго-Западным фронтом, генералу от артиллерии Иванову, – ответил Артанский князь. – В моем государстве подобный жест означает переход ко мне на службу, но в небесах вам предписывается совсем другая стезя.

И в тот момент, когда генерал Данкль на вытянутых руках протянул невероятно довольному генералу Иванову свою саблю, где-то высоко в небесах прогремел гром, означающий достижение очередного переломного момента в истории этого мира.

6 сентября 1914 года, позднее утро. Вена, Шёнбрунский дворец, рабочий кабинет императора Франца-Иосифа.

Присутствуют:

Император Франц-Иосиф

Начальник Гэнштаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф

Давно ожидаемое знающими людьми известие о капитуляции в Галиции первой и четвертой армии поразило

Вену как удар грома средь ясного неба. Прежде местная пресса глухо писала о тяжелых боях на подступах к Люблину и Холму и о сложившемся критическом положении. Статьи и заметки создавали у читателей газет впечатление, что бои идут у самых этих населенных пунктов: еще одно усилие – и австрийская пехота прорвет едва держащийся русский фронт, и тогда после столетней череды поражений от всех соседних держав австрийскую армию ожидает долгожданная победа. Потом последовал период глухого молчания, когда пресса, скоропостижно позабыв о Галиции, переключилась на Сербский фронт, где на реке Дрине, в приграничной полосе между Сербией и Боснией, шли тяжелые, кровопролитные, но в общем безрезультатные для австрийской армии бои.

И вот она – новость, которая потрясла основы. Генерал Данкль отдает свою саблю русскому генералу Иванову, и при этом присутствует, улыбаясь во все тридцать шесть зубов, ужасный и непостижимый герр Сергий из рода Сергиев. Две австрийских армии из шести прекратили свое существование, еще одна разбита и в спешке отступает. Еще немного – и дикие казаки ворвутся на мирные просторы Европы, напомнив времена господства Османской империи и монгольского нашествия, когда завоеватели положили христианские земли пусту. Такого ужаса жители Вены не испытывали с тысяча шестьсот восемьдесят третьего года, когда их город находился на волоске от захвата войсками турецкого султана, обещавшего вырезать всех побежденных до последнего человека. Тогда Вену спас польский король Ян Собесский, но сейчас спасителя и избавителя для империи Габсбургов не предвиделось, поскольку германский кайзер Вильгельм зарвался и влип в очень неприятную ситуацию под Парижем. Франция, которую все уже считали побежденной, вдруг собрала в кулак свежие силы, в результате чего северо-западнее Парижа второй день шло встречное сражение с непредсказуемым результатом.

И вот ведь что интересно: война с русскими идет очень далеко, почти на краю света, Галиция для Австрии -то же самое, что африканские колонии для Британии и Франции – а все равно мандраж у населения такой, будто тысячи краснозвездных бомбовозов вот-вот вывалят свой смертоносный груз над кварталами австрийской столицы. Кого на улицах Вены ни спроси – он скажет, что наступили последние дни старого мира, а когда тот рухнет, то не будет больше ничего, потому что придут дикие монголы и всех убьют. Ужасный князь Сергий, посланец Тьмы, уже простер над этим миром свою руку, и когда он сожмет ее в кулак, хрустнут кости и потечет человеческий сок. По крайней мере, так пишут в газетах, без различия их политической ориентации на левую, правую, либеральную и клерикальную прессу.

Католические клерикалы, кстати, безумствуют больше всех, ибо знают, что пришедший по их души Бич Божий воплощает собой то, что они уже больше тысячи лет так тщательно вымарывали из христианства. Ведь вместо проповеди братской любви у них – костры инквизиции, вместо исцеления страждущих душ – требования десятины, вместо попыток понять Божественный замысел – иссушающая догматика и принцип непогрешимости Римских Пап как наместников Святого Петра на Земле. И вот в мир приходит тот, кто, называя себя младшим архангелом, предназначен положить конец привычному миру, пропахшему ароматом церковных свечей и вонью мышиного помета. Ужас! Ужас! Ужас!

О том же талдычат и в Шёнбруннском дворце, где влияние католической церкви очень сильно. Престарелый император Франц-Иосиф воспринял появление Артанского князя как предвестие Конца Света, ведь, в понимании кондового католика, Божий Посланец никак не мог выступить на стороне православных схизматиков и славянских варваров.

И вот старого сморчка настигает известие о том, что австрийские армии разгромлены, преграды пали, и русские армии начинают поход по завоеванию земель империи Габсбургов, а единственный союзник в то же время слишком занят для того, чтобы оказать Австро-Венгрии существенную помощь. Битва за Париж в самом разгаре, и двум лучшим германским армиям, оторвавшимся от основных сил, грозит разгром и уничтожение. Война на Западе вступает в новую, неизвестную пока еще никому фазу, когда решительный натиск первых недель не привел к окончательному успеху, и впереди – долгая и унылая затяжная бойня. И в то же время на Востоке русские решили все стоящие перед ними проблемы, разгромили германскую группировку в Восточной Пруссии, австрийскую в Галиции и, отказавшись от планов наступления вглубь Германии, готовятся наступать на Краков, Будапешт, Прагу и Вену.

На этом фоне вызов в Шёнбруннский дворец начальника австрийского генерального штаба генерал-полковника Франца Конрада фон Хётцендорфа выглядел закономерным и даже, более того, неизбежным. Старый мизе-рабль возжелал лично снять стружку с того, кто, по его мнению, является виновником поражения австрийской армии, перед тем как с позором прогнать этого человека с должности. Что будет потом, император Франц-Иосиф не задумывался; ворота ада для него уже приоткрылись, и оттуда несло страшным жаром и удушающим запахом серы. Всю жизнь он стремился укреплять несуразное образование, доставшееся ему в наследство, но всякий раз у него выходило нечто прямо противоположное. С каждой войной и каждой политической комбинацией Австро-Венгрия становилась все слабее, и даже союз с Германской империей не мог гарантировать ее существование на длительный срок. И вот теперь приблизился час окончательной расплаты, о неизбежности которого Франц-Иосиф догадывался, но видеть не хотел ни при каких обстоятельствах. На такой случай у лейб-медика был уже приготовлен медленный безболезненный яд, приняв который, император австрийский, король хорватский, богемский и венгерский, воевода сербский и прочая, прочая, прочая, тихо уснет, чтобы уже никогда не проснуться.

Но у небес на престарелого австрийского императора были совсем другие планы…

Генерал Конрад фон Хётцендорф, прежде чем престарелый император принялся орать на него благим матом, четко и твердо заявил:

– Ваше императорское величество, все, что вы сейчас скажете, не имеет ровно никакого значения, потому что о том, что это война будет нами проиграна при любом стечении обстоятельств, я знал еще до того, как на границе с Сербией прогремел первый выстрел. С того момента я мог только минимизировать потери, уклоняясь от самых тяжелых ударов, но вы своим решением сами сунули две наших армии в самое пекло, запретив отводить их на линию карпатских перевалов – в тот момент, когда русские генералы начали накапливать дополнительные силы для нанесения фланговых ударов.

– У кайзера Вильгельма все было прекрасно продумано, нам надо было продержаться только до той поры, когда германские войска возьмут Париж и всей своей мощью развернутся на восток, – раздраженно прокаркал сбитый с толку Франц-Иосиф. – Но вы, тупица, не смогли выполнить даже этого!

– Задаче продержаться до взятия германской армией Парижа наилучшим образом отвечал бы отвод наших войск в канун уже очевидных русских ударов по флангам, – парировал фон Хётцендорф. – Именно вы, и только вы, запретили отходить первой и четвертой армии и сняли свой запрет только тогда, когда было уже поздно. Впрочем, я был уверен и в том, что Париж германцам взять не удастся. Вполне очевидно, что в конце своего более чем тысячекилометрового марша через Бельгию и Северную Францию германские солдаты вымотаются до крайности, а французы, за месяц успевшие завершить полную мобилизацию, будут ожидать их у стен своей столицы в полной готовности к контрудару, что сейчас мы и наблюдаем.

– Ну хорошо, герр Хётцендорф! – вскричал разъяренный Франц-Иосиф. – Настаивая на отводе наших войск к Карпатам, вы были правы, а мое императорское величество ошибалось. Но скажите же тогда, откуда вам было известно, что германцы не возьмут Париж, как планировал гений Шлиффена, и наша Империя непременно проиграет в этой войне? Неужто это вам поведал наш самый злобный враг, будто в насмешку над здравым смыслом именующий себя Бичом Божьим и Великим Артанским князем, ибо такой страны нет на карте мира?

– Да, – подтвердил генерал, – об этом мне и вашему племяннику Францу Фердинанду в середине июля сообщил Сергий, сын Сергия из рода Сергиев, Великий князь Артанский, Бич Божий и Защитник русских, сербов и болгар. Его титульного владения, Великой Артании, действительно нет на карте нашего мира, но в конце шестого века христианской эры там, где история пошла по другому пути, чем у нас, это государственное образование, созданное из части восточно-славянских племен – вполне себе активный актор местной политики, центр культуры, торговли и ремесел. Но Великая Артания дает герру Сергию только титул и отчасти снабжает его армию первоклассным продовольствием. Гораздо важнее два других владения, дарующих этому человеку воистину запредельную мощь. Первое из них лежит глубоко в толще прошлых времен и может считаться овеществленным отображением библейского Эдема. Господь там повсюду, в каждом вдохе воздуха, напитанного ароматом мирры и ладана, и в каждом глотке волшебной живой воды, возвращающей молодость старикам и исцеляющей раненых. Из этого следует, что герр Сергий действует с ведома и по поручению Творца всего Сущего, являясь его непосредственным вассалом и верным паладином. Если он что-то делает, значит, того же хочет сам Бог, а с Ним не спорят. Вторым важнейшим владением этого человека является предназначенный для действий в межзвездных пространствах космический дредноут из очень отдаленного будущего. Мощи этого сумрачного порождения человеческого гения, носящего апокалиптическое название «Неумолимый», вполне достаточно для того, чтобы уничтожать целые планеты со всем их населением. Его команда признала Артанского князя своим императором, принесла ему все соответствующие клятвы и готова выполнить любой приказ своего повелителя. Если тот только пожелает, то Центральные державы в один миг обратятся в пылающие руины, а в тех местах, где раньше были расположены наши города, сумеют выжить только крысы. Мы вместе с его Высочеством были и там и там, чтобы убедиться, что Артанский князь – действительно тот, за кого он себя выдает. Позже, уже после начала войны, когда герр Сергий начал активно помогать сербам, эту же информацию подтвердила наша агентура в Белграде, но это не имело уже никакого значения.

Франц-Иосиф, ввернувший имя Артанского князя исключительно ради красного словца, от такого ответа за- стыл в порядке общего остолбенения.

– Э-э-э… – только и смог сказать он.

– Герр Сергий установил контакт с вашим племянником почти сразу же после роковых событий в Сараево, -милосердно пояснил Франц Конрад фон Хётцендорф. – Как он нам сообщил, в других мирах, не испытавших его благотворного вмешательства, это покушение всегда закачивалось смертью наследника австро-венгерского престола и его супруги, но офицерская честь и чувство ответственности повелевали ему вмешаться в ход событий и сохранить жизнь эрцгерцогу Францу Фердинанду, а его жену и вовсе избавить от ранения. Но, несмотря на то, что все прошло успешно, и в ходе покушения никто не погиб, а раненый наследник престола быстро шел на поправку, дальнейшая история развивалась ровно в том же направлении, что и в других мирах, где результатом покушения в Сараево стали два трупа. Это доказывает, что смерть вашего племянника была не причиной, а поводом к войне, в том числе и для вас. Герр Сергий, в прошлой своей жизни служивший в разведке Российского Генерального штаба, раскрыл перед нами всю подноготную подготовки к этой войне, весь тот клубок интересов и интриг, что и привели к нынешнему положению дел. Предыдущий Фашодский кризис в Европе затаптывали усилиями всех стран, ибо тогда никто не был готов к грандиозной бойне, а тут каждый побежал к фитилю со своей горящей спичкой, но вы, Ваше Апостолическое Величество, с чем я вас и поздравляю, успели раньше всех прочих.

– То, что вы мне сейчас говорите – это настоящая измена… – прохрипел Франц-Иосиф, с ненавистью глядя на своего Начальника Генерального Штаба. – Вызовите сюда охрану и скажите, что я приказал арестовать вас по подозрению в предательстве интересов Двуединой монархии!

– Никакой измены не было и быть не могло, ибо в тот момент, когда мы вели эти переговоры, между нами и Сербией дело не дошло даже до предъявления ультиматума Белграду, – отрезал генерал фон Хётцендорф. -Герр Сергий знает толк в вопросах чести, и позвал нас с вашим племянником для того, чтобы начерно обговорить правила будущей войны: при каких условиях он будет вести ее как обычно, а в каких случаях на нас обрушатся Божий гнев и все силы ада. Тогда же ваш племянник попросил Артанского князя, чтобы тот не убивал вас само лично, что бы вы ни натворили. Герр Сергий на это ответил, что над жизнями Божьих Помазанников властен только сам Господь, да еще их собственный народ, ибо право на восстание против невыносимой тирании у людей никто не отобрал. Могу сказать, что вы в своей ненависти к сербам, русским и прочим православным славянам перешли уже через все поставленные Бичом Божьим граничные условия, и только неизмеримое Милосердие Господне не позволяет пролиться на нас с небес огненному дождю. Никто не сможет сказать, что я не пытал ся провести эту войну как обычно, чтобы в ее конце, отделавшись мелкими территориальными утратами на окраинах, сохранить в целости и сохранности австро-богемско-хорватско-венгерское ядро древней империи Габсбур гов. Это вы, ваше величество превратили эту войну из спора за гегемонию в Восточной Европе в эпическую битву добра со злом, выступив на стороне этого самого зла. Теперь герр Сергий и его всемогущий Патрон могут возжелать полного уничтожения и расчленения нашей державы. Окружение и капитуляция первой и четвертой армии – это только первый шаг по пути к катастрофе: после перегруппировки, даже без учета участия войск подчиненных лично Артанскому князю, русские и сербы будут иметь над нашей армией подавляющее преимущество. Надеяться на помощь германской армии при этом бессмысленно, потому что кайзер Вильгельм до завершения битвы под Парижем не может снять с Западного фронта ни одного солдата. Мы на грани полного разгрома, и виновны в этом только вы, мой экселенц, приказав проводить на русинских и сербских землях политику, достойную только самого дикого из варваров. И руины Вены с Будапештом, убитые горожане и изнасилованные казаками горожанки тоже будут на вашей совести – если вам, конечно, ведомо такое понятие…

Одновременно с последними словами в небесах прогремел раскат сокрушительного грома, а лицо императора Франца-Иосифа исказила чудовищная гримаса ненависти, боли и отчаяния.

– A-а, о-о, у-ы! – пуская слюни перекошенным ртом, только и смог сказать владыка Австро-Венгерской империи, но ему уже не подчинялись не только руки с ногами, но и голосовые связки.

– Врача, скорее врача! – открыв дверь, прокричал Франц Конрад фон Хётцендорф. – Нашему императору плохо!

На эти вопли прибежал лейб-медик, постоянно находившийся подле августейшего пациента, и результат даже первого поверхностного медицинского осмотра был неутешителен.

– У нашего императора от неприятных новостей случился апоплексический удар, – сказал служитель Гигии и Асклепия, брезгливо вытирая руки платком. – Учитывая возраст пациента, даже частичное выздоровление маловероятно. Медицина тут бессильна. Возможно, сочтены даже не дни его жизни, а часы…

– Тогда немедленно вызовите сюда в Шенбруннский дворец Наследника Престола эрцгерцога Франца Фердинанда, – заявил Начальник Австрийского генерального штаба слугам, – ибо воюющая страна ни минуты не может оставаться без высшей власти. Бегом, канальи, ибо в противном случае будущий император Франц Третий вас не помилует!

6 сентября 1914 года, два часа пополудни. Вена, Шёнбрунский дворец, рабочий кабинет императора Франца-Иосифа.

Присутствуют:

Регент империи эрцгерцог Франц Фердинанд

Начальник Гэнштаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф

Примас Австрии и архиепископ Венский кардинал Фридрих Густав Пиффл

Министр-президент Цислейтании Карл фон Штюргк

Император Австрии, король Богемии, Хорватии и Венгрии, еще дышал и отправлял прочие естественные надобности, но как политическая фигура во всех частях своей державы он пребывал уже в глубоком прошлом. Правда, в Транслейтании (то есть на территории Большой Венгрии) недееспособный Франц-Иосиф продолжал считаться полноправным королем, и все дела там шли «как обычно». И вообще, эти венгры себе на уме: имеют собственное правительство и конституцию, а главенство старого маньяка воспринимают как неизбежную формальность. К тому же в Будапеште знают о планах эрцгерцога Франца Фердинанда уравнять славян с венграми и австрийскими немцами, и противятся им изо всех сил. Некоторые экстремисты (между прочим, входившие в со став правительства) уже предлагали в случае его воцарения сразу же устроить акции неповиновения, организовать мятеж и выйти из состава единого государства. Но тогда время было мирное, а сейчас момент для смены царствования подобрался щекотливый. После разгрома австрийской армии в Галиции под ударом оказывается территория самой Венгрии до самого Будапешта.

– Итак, господа, – сказал Франц Фердинанд, – вынужден признать, что руководство моего дяди поставило нашу империю на грань разгрома. Враждебные нам силы в ярости от устроенных им репрессий против сербского и русинского населения, и сила их ударов все время нарастает…

– Мы можем отдать соответствующие распоряжения в Боснию и Галицию и остановить творящиеся безумства, – торопливо сказал Франц Конрад фон Хётцендорф.

– Мой добрый Франц, – вздохнул регент, – сорвавшуюся со склона снежную лавину не остановить одними распоряжениями. В настоящий момент обозлены уже обе стороны, и участие в зверствах принимают не только представители нашей власти, но и простонародье. Соседи доносят на соседей о том, что те ждут русскую или сербскую армию, а потом растаскивают имущество казненных и заключенных в концлагеря. Известный вам герр Сергий сразу предупредил, что этого зверя лучше вовсе не выпускать на свободу, чем потом пытаться загнать его обратно в клетку. К тому же в Боснии все территории, населенные сербами, и так уже полыхают настоящей народной герильей, а по тайным тропам в этот костер продолжают поступать вооружение и обученные специалисты. Пока три сербских армии сражаются на фронте, четвертая армия воюет у нас в тылу. Что касается Галиции, то, покончив с нашими окруженными армиями, русские сами прекратят там все безобразия, очистив территории проживания русинов от всяческого присутствия наших войск. И никакие ваши распоряжения им для этого не потребуются.

– Ваше императорское высочество! – вскричал министр-президент Цислейтании Карл фон Штюргк. – Вы ни в коем случае не должны проявлять мягкости к врагам Австро-Венгерской империи и католической веры! Особенно это касается проклятых сербов, устроивших покушение на вашу священную жизнь! Неужели вы забыли выстрелы в Сараево, раз требуете смягчить отношение к этому преступному народу?

– Покушение в Сараево устроила кучка экстремистов, и сербский народ как таковой не имеет к нему отношения, – веско возразил Франц Фердинанд. – На настоящий момент у наших следственных органов есть вся необходимая информация по исполнителям, руководителям, организаторам, заказчикам и конечным бенефициарам этого преступления, в том числе и по тем личностям, что проживают в одном с нами городе. Мой дядя запрещал давать этому делу ход, поскольку сам был заинтересован в устранении неудобного наследника, но теперь, когда он уже не может нам ничего запретить, каждого мерзавца возьмут за ухо и вытащат на всеобщее обозрение.

– Почти триста лет сербы, не жалея своей крови, сражались с турками на нашей стороне, – с ядом в голосе добавил к словам эрцгерцога Франц Конрад фон Хётцендорф. – Если другие территории Империи выставляли одного солдата от пятидесяти человек, сербское пограничье посылало в нашу армию одного бойца-граничара от семи жителей, что означает, что под ружьем стояло все взрослое мужское население. Но едва османская угроза была устранена, для таких как вы, герр Штюргк, сербы стали преступным народом.

– Но все равно они – схизматики-православные, – елейно произнес кардинал Пиффл, – а значит, прокляты перед лицом нашего Господа Иисуса Христа. На Западном фронте имеет место борьба между республиканским и монархическим принципами устройства государства, а также между аскетической умеренностью германской нации и безудержной галльской распущенностью. По сути, это наш внутренний европейский спор о том, как будет устроена тысячелетняя новая Римская империя. На Востоке в то же время мы имеем войну религиозную, в которой адепты истинной католической веры сражаются со схизматиками-православными, являющимися для нас беспощадным внешним врагом. В такой борьбе не может быть милосердия к врагу, представляющего собой угрозу самим основам существования нашего европейского христианского мира.

Эрцгерцог посмотрел на кардинала взглядом, тяжелым, как могильная плита.

– Ваше Преосвященство, – глухо сказал он при этом, – вы должны быть счастливы, что таким же образом этот конфликт не воспринимает противоположная сторона. В противном случае вы беседовали бы сейчас не со мной, а с самим Вельзельвулом, ибо к Святому Петру вас не подпустили бы и на пушечный выстрел. Я знаю, о чем говорю, ибо имею представление, на чьей стороне Господь в этой бессмысленной войне. Наша задача -вывести из этой войны Империю с минимальными потерями, а не разжигать ее пламя до небес, чтобы в нем сгорело все, что нам так дорого. Именно в этом я вижу свой долг как Регента и Наследника престола, а не в умножении безумной ненависти.

– Так значит, вы хотите капитулировать перед русскими и сербами? – полувопросительно-полуутвердительно произнес министр-президент Цислейтании. – А вы знаете, что такое решение будет крайне непопулярно в кругах нашего высшего общества?

– Плевал я на ваше высшее общество! – довольно грубо ответил эрцгерцог. – Вы можете попробовать повторить попытку меня убить, чтобы посадить на престол малыша Карла, но это никаким образом не изменит мои планы. В случае успеха заговора вас будет ожидать тотальная война, полный разгром остатков нашей Империи, а также Вена и Будапешт, взятые жестоким штурмом. Ничем иным, в силу подавляющего превосходства сил противника, религиозная война против человека, именующегося Бичом Божьим, закончиться не может. Как я уже говорил, Господь, которому вы так усердно молитесь в своих храмах, уже назначил победителя в этой войне, и теперь у нас есть только два пути к одному и тому же итогу: «по-хорошему» или «по-плохому». Мы либо выйдем из этой войны добровольно, отделавшись потерей Боснии, населенной сербами части Хорватии, а также обеих Галиций, либо же нас сотрут в порошок.

– А как же германский кайзер Вильгельм? – вопросил кардинал Пиффл. – Неужто он бросит нашу Империю в беде, и его солдаты не помогут нашим войскам отогнать прочь и разгромить наглых московитов и их чудовищного союзника из Преисподней? Да, именно из Преисподней, ведь я не могу поверить в то, что сила, выступившая на стороне русских и сербов, имеет божественное, а не дьявольское происхождение.

– Главный мотор нашей европейской цивилизации – это алчность, – возразил Франц Фердинанд. – Именно мы, европейцы, ради власти, выгоды и добычи готовы обычно на ложь, обман, предательство, удар в спину лучшему другу и прочие неблаговидные поступки. Потому как раз на нашей стороне – дьявол, а на противной – Господь.

– Кайзеру Вильгельму война на Востоке нужна не более, чем чирей в заднице, – с солдатской прямотой заявил Франц Конрад фон Хётцендорф. – Чтобы попытаться спасти нашу Империю от немедленного краха, ему придется снять с Западного фронта как минимум половину своих сил, что будет означать его стратегический проигрыш и поражение в войне на истощение на протяжении одного или двух лет. Исходя из меркантильных соображений выгоды, он предпочтет замириться с русскими, чтобы всеми силами навалиться на англо-французский альянс. Единственное, что может изменить его мнение – это подготовка русского наступления на Берлин, но такой шаг маловероятен, ибо Артанский князь, который с легкостью крутит безвольным царем Николаем и его генералами, преследует на этой войне совсем другие цели, чем те, что предполагались русскими изначально. Благополучие союзников русских, за исключением сербов, для него не имеет никакого значения, и для увеличения прибылей французских Ротшильдов и лондонского Сити он не готов пожертвовать ни одним своим или русским солдатом. Вспомните, что когда-то, после битвы при Садовой, великий Бисмарк запретил прусским генералам даже думать о захвате австрийской столицы и уничтожении ее гордости при помощи устройства военного парада победителей, и точно так же Сергий из рода Сергиев не хочет унижать побежденную Германию, ибо имеет ее в виду в качестве будущего союзника.

После этих слов начальника австрийского генерального штаба в императорском кабинете наступила гробовая тишина. Участники заседания регентского совета думали, и мысли каждого были о своем. Прервал это состояние эрцгерцог Франц Фердинанд.

– А вас, Ваше Преосвященство, как человека, высказавшего досадные для высокого духовного лица заблуждения и предубеждения, – сказал он, обращаясь к примасу Австрии и архиепископу Венскому, – я хочу направить в краткосрочную поездку в одну из самых важных вотчин Артанского князя – Тридесятое царство. Возможно, это единственное место во всех подлунных мирах, где можно приблизиться к Господу, не отдавая ему при этом свою душу, а потом вернуться к нам и сообщить, что из этого получилось. Должен сказать, что далеко не с каждым тамошним обитателем Всемогущий Боже вступает в общение из ума в ум или хотя бы при помощи одного из православных священников, которому доверено быть его Голосом, глазами и ушами. Но для вас, я надеюсь, будет сделано исключение. Аминь!

И, едва Франц Фердинанд договорил, где-то вдалеке прозвучал отдаленный раскат небесного грома, одобряющий его слова.

Семьсот пятнадцатый день в мире Содома, вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Площадь Фонтана.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Даже я не предполагал, насколько стремительно потекут события после капитуляции австрийской группировки в Галиции. Русские армии только начали перегруппировку перед переходом в решающее наступление – и тут старого вампира Франца-Иосифа разбивает инсульт. Милейший Франц Конрад фон Хётцендорф, который всю недолгую войну конфликтовал со своим сюзереном, напоследок перед отставкой наговорил ему гадостей – и вот, готов результат: старик ни жив, ни мертв, а застрял где-то посередине, ибо грехи не пускают даже в ад. Правда, в газетах объявлено только, что старого маньяка свалила в постель «легкая простуда». Но на самом деле летальный исход неизбежен, просто пока никто не знает, сколько времени продлится неопределенно-подвешенное состояние между жизнью и смертью нынешнего австрийского император – три дня или целый год.

А вот тут возникают сложности, ибо в Австрии регент при живом, но недееспособном владыке не обладает всем набором императорских полномочий, а в Венгрии правительство и вовсе ведет себя так, будто ничего не произошло. По сути, после того, как император Франц-Иосиф выпал в осадок, между двумя частями империи пролегла трещина. Эрцгерцог Франц Фердинанд одним фактом своего существования вызывает в националистических венгерских элитах непереносимую идиосинкразию. Впрочем, это чувство взаимно, и Франц Фердинанд также недолюбливает венгров. Энергооболочка сообщила мне, что однажды, после безуспешной попытки выучить венгерский язык, он сказал такую фразу: «Они мне глубоко антипатичны, хотя бы из-за языка». В силу всего вышесказанного Будапешт ни за что не признает Франца Фердинанда своим владыкой, даже на временном основании до конца войны.

В Основном Потоке эти люди признали Малыша Карла императором, и даже короновали, несмотря на военное время, но потом, как только обозначилось военное поражение, первыми погнали его прочь, размахивая текстом парламентской резолюции, разрывающей унию между Австрией и Венгрией. Уже потом от бывшего единого государства обособились Чехословакия и Государство словенцев, хорватов и сербов (впоследствии поглощенное сербским королевством Карагеоргиевичей), а император Карл полностью отстранился от дел, из-за чего рейхсрат низверг его с престола и провозгласил Австрию республикой, намеревавшейся присоединиться к республике Германия (но первыми были как раз венгры)…

Военное поражение для Австро-Венгрии уже обозначилось, и это при том, что на стороне Антанты в дело еще не вступили Италия и Румыния, а на стороне Центральных держав – Болгария и Османская империя. Италии отчаянно хотелось заполучить Триест, а румынам – Трансильванию. Так что следовало ожидать, что после разгрома австрийских войск в Галиции итальянцы и румыны будут готовы в любой момент присоединиться к победителям, чтобы без особого риска урвать по куску от умирающей Австро-Венгрии. В недалеком будущем обе эти страны получат репутацию шакалов и подхалимов, с легкостью нападающих на слабейшего, и меняющих сторону борьбы в зависимости от колебаний международной конъюнктуры.

Что касается турок и болгар, то в городе на Босфоре в отчаянном темпе работают германские и австрийские дипломаты. Против Российской империи необходимо срочно открыть еще один фронт – и с этой целью младотурецкую элиту, по самое горло налитую спесью, сейчас уговаривают и подкупают напасть на северного соседа с целью отвоевания «исконных» территорий в Крыму и на Кавказе. А еще в проливе Босфор, с видом на султанский дворец, на якоре стоит линейный крейсер «Явуз Султан Селим» (он же «Гёбен», турецкое имя получил после фиктивной покупки). Команда на этом корабле чисто турецкая, то есть немецкие матросы и офицеры, надевшие фески; и когда это порождение сумрачного германского гения, разведя пары и выбрав якоря, направится в сторону Черного моря, тогда де-факто и начнется последняя русско-турецкая война в этом мире.

Самая интересная страна из всех – это Болгария. В настоящий момент она ищет себе даже не политического союзника, а того, кто на наиболее выгодных условиях даст ей… в долг. Во Франции и Великобритании на эту тему ломаются и кочевряжатся, потому что вступление Болгарии в войну на стороне Центральных держав ударит в основном по Сербии, и еще немного по Российской империи, но никак не отразится на сражениях на севере Франции. Зато Австро-Венгрии и Германии крайне необходимо в кратчайшие сроки чужими руками уничтожить отчаянно сопротивляющуюся Сербию, чтобы потом развернуть все наличные австрийские силы на Восточный фронт. А вот хрен им всем на лысый череп: если царь Фердинанд все же поведет свою страну по кривой дорожке, то пусть потом не обижается. Когда на карту поставлены судьбы миров, я бываю слегка неумолим, да и за развязывание братоубийственных войн караю по высшей мерке.

На совещание, посвященное обсуждению сложившегося военно-политического положения, я пригласил императора Николая, цесаревну-наследницу и ее неразлучную сестру Татьяну, товарища Кобу, главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича, младшего брата царя Великого князя Михаила Александровича, и отдельно (исключительно по болгарскому вопросу) – пока еще командующего третьей армией генерала от инфантерии Радко Радко-Дмитриева.

– Итак, господа и некоторые товарищи, – сказал я, – после капитуляции группировки генерала Данкля события понеслись галопом. Даже наш успех в Восточно-Прусской операции не ошарашил действующих лиц так, как разгром австрийской армии в Галиции. И это в то время, когда на Западном фронте французы начали контрнаступление двумя армиями под Парижем, а англичане нанесли удар от Руана во фланг и тыл ударной германской группировки. В Основном Потоке английский экспедиционный корпус отступал с боями от самой бельгийской границы, был в значительной степени потрепан и деморализован, но здесь у вас любители лимонов – свеженькие, не понесшие потерь в численности и боевом духе. Германцам сейчас нужно хорошо постараться, чтобы выпутаться из неприятностей, и это же ставит под вопрос возможность переброски их сил на Восточный фронт. Как минимум в ближайшие две недели все германские резервы будут отправляться в мясорубку сражения на Сене, чтобы генерал Жоффр не проделал с первой и второй ударной армиями того же, что генерал Иванов уже сотворил с австрийцами в Галиции.

На виртуальном голографическом планшете энергооболочка отобразила поэтапную схему развития операции. Конечно, для уроженца второй половины двадцатого – начала двадцать первого века, привыкшего к стремительному маршу механизированных соединений, маневры пехотных корпусов выглядели как черепаший галоп, но все равно никаких попыток глубоких охватов противника в Основном Потоке французы и англичане не демонстрировали.

– Пока уставшие войска первой армии фон Клюка и второй армии фон Бюлова сдерживают по-галльски неистовые атаки 6-й армии Монури, – пояснил я, – у них на фланге ударная французская группировка из пятой и девятой армий, отбросив вражескую кавалерийскую завесу, глубоко вклинилась в зазор между второй армией и третьей армией фон Хаузена. При этом с запада, от Руана, в тыл германской ударной группировке в оперативной пустоте рвутся британские экспедиционные силы под командованием фельдмаршала Джона Френча. Ситуацию для Антанты осложняет только то, что между союзниками нет единого командования, и англичане не ставят французов в известность о своих планах, а германцам мешает чрезвычайная усталость их войск, форсированными маршами пробежавших почти тысячу верст. Кроме того, немецкий солдат на завоеванной территории ведет себя как настоящая скотина, и его любовь к куркам, млеку, яйкам и девкам можно счесть несущественной мелочью. Изнасилованную девку могут пристрелить или зарезать штыком от маузеровской винтовки, а дом, в котором переночевало немецкое подразделение, подожгут просто ради забавы. При таких обстоятельствах империалистическая война для французских пуалю превращается в войну отечественную, и ярость против захватчиков, оставивших о себе недобрую память со времен Седана, удвоит силы защитников Ла Белле Франсе. Таким образом, численное превосходство германцев хотя бы частично может быть сведено на нет, в силу чего Второй Рейх под Парижем вместо победы ждет тяжелое и унизительное поражение. Разница только в том, будет это окружение и полное уничтожение или спешный отход на новые позиции позади солидной водной преграды.

– Да, – сказал Николай Николаевич, – вы нам говорили, что взять Париж с разбегу для германцев невозможно, мы вам не верили, а оказалось в точности все так, даже в указанные вами сроки. До сей поры германские генералы представали перед нами как мастера скрупулезных расчетов, в которых учтена каждая мелочь, а тут, простите, такой афронт. Может, вы подскажете, в чем дело?

– Во-первых, – сказал я, – по-латыни «скрупулюс» – это острый камешек, попавший в сандалию и колющий пятку – его следует вытряхнуть, а не учитывать в расчетах. В любом деле есть неизбежные мелкие случайности, полностью аннулирующие пользу от кропотливой скрупулезности. Во-вторых – прежде чем утверждать план Шлиффена, следовало бы на маневрах убедиться, что войска могут выполнить поставленную задачу. Так как автор такого замечательного плана и не пытался сделать ничего подобного, то это означает, что он просто подогнал свои расчеты под желательный результат. Сейчас он умер, и ему уже все равно; отдуваться придется Мольтке-младшему, некритически воспринявшему готовую схему предшественника. Но хватит о Западном Фронте, пусть голова о нем болит у кайзера Вильгельма. Некоторое время ему будет не до попыток залезть в наш огород, который на данный момент охраняют четыре русских армии, и еще пять готовятся к самому широкому наступлению против Австро-Венгрии.

– Вы, Сергей Сергеевич, – сказал Николай Второй, – обещали нам разгром и капитуляцию австрийских армий в Галиции, и вот одна армия разгромлена и спешно отступает, а две других и вовсе сдались в наш плен. Русское воинство при этом купается в лучах славы, а злокозненный император Франц-Иосиф, должно быть, готов молить Нас о пощаде и скорейшем заключении мира…

– Поправлю вас, Николай Александрович, – вздохнул я, – старый людоед Франц-Иосиф никого ни о чем молить сейчас не в состоянии, потому что сегодня утром, после разговора на повышенных тонах с генерал-полковником Францем Конрадом фон Хётцендорфом, от излишних волнений его австро-венгерское величество разбил апоплексический удар, или, по-научному, инсульт. С того момента он может только нечленораздельно мычать и гадить под себя, и более ничего. Судя по всему, это продлится какое-то время, а потому мой крестник Франц Фердинанд сейчас не более чем регент при временно недееспособном императоре. Возможности такого статуса ограничены, что расшатывает Австро-Венгерскую империю изнутри, особенно в свете того, что будапештские деятели уже некоторое время назад поклялись не подчиняться Францу Фердинанду, если тот все же унаследует престол… С того момента прошло несколько лет, и за это время взаимная неприязнь между сторонами только усилилась. Из-за этого сейчас, когда идет война, во время которой резкие политические движения противопоказаны, и в то же время старый император Франц-Иосиф и не жив, и не мертв, Австро-Венгерская империя вплотную приблизилась к состоянию полураспада. Если добрейший Франц Фердинанд попытается распространить на Венгрию свою власть, та может взбрыкнуть и разорвать австро-венгерскую унию. Но я думаю, что Франц Фердинанд будет умнее и сделает вид, что, пока его дядя не испустил дух, все в государстве Габсбургов идет как обычно. В любом случае спасти Австро-Венгерскую империю от быстрого военного разгрома может только чудо, называющееся: «Вступление в войну на стороне Центральных держав Османской империи и Болгарского царства». Османы отвлекут на себя какую-то часть наших сил, которые потребуются для развертывания Кавказского фронта, а болгары ударят в спину сербам, в результате чего те будут разгромлены и высвободят три австрийских армии, намертво увязшие в противодействии этой карликовой, даже по европейским меркам, стране.

– Да, так и есть, – сказал генерал Радко Радко-Дмитриев. – Царь Фердинанд весьма зол на сербов за то, что они украли у нас Македонию, и теперь готов жестоко отомстить коварным ворам.

– Вашему царю нужно было согласиться на наш арбитраж по спорному вопросу, – вскинул голову Николай Второй, – а он вместо этого приказал своим войскам напасть на греческие и сербские армии, и был после этого разбит.

– Мне уже пришлось объяснить сербам, что брать чужое нехорошо, – сказал я, – в силу чего после войны в Македонии будет проведен плебисцит, в котором местный народ сам решит, где он хочет жить – в Сербии или в Болгарии. Но царю Фердинанду нужна не эта земля и живущие на ней люди – сам он не болгарин и никогда им не стает. Он желает получить компенсацию за то унижение, которое перенес, потерпев поражение. И неважно, что задумавший комбинацию с Македонией принц Александр не существует более ни на том, ни на этом свете -месть мелочного мерзавца должна случиться по отношению ко всему сербскому народу.

– И что же, Сергей Сергеевич, с этим совсем ничего нельзя сделать? – спросил Радко Радко-Дмитриев.

– Сделать, Радко Дмитриевич, можно много чего разного, – ответил я. – И ни в одном из этих вариантов болгары не будут воевать с сербами, ибо обе этих славянских нации, как и русские, находятся под моей защитой. Если вы хотите, чтобы дело прошло с наименьшими издержками для Болгарии и ее народа, то окажите мне помощь. Ведь вы у себя на родине человек довольно известный и имеющий авторитет среди пророссийски настроенного офицерства и интеллигенции?

– Да, это так, – подтвердил болгарский генерал. – Я надеюсь, что вы не будете убивать царя Фердинанда, ведь он, помимо дурного, сделал немало хорошего для нашего народа и страны…

– Да что вы, – отмахнулся я, – ваш царь Фердинанд после низвержения с престола будет навечно депортирован из Болгарии. Если вы хорошо сделаете свое дело и после попытки возращения на трон его не будет ожидать ничего, кроме плевка в морду, то он окажется в родном замке в Кобурге, где и доживет свои никчемные дни. Но если у нынешнего царя в стране сохранится хоть какой-нибудь авторитет, то место его будет на пальме одного из необитаемых островов при полном наборе Робинзона. Возвращения блудного попугая с контрпереворотами мне не нужны, но и убивать без особых оснований я не люблю.

– А кого вы прочите на место царя Фердинанда? – спросил Великий князь Николай Николаевич, которому отчаянно хотелось на старости лет прислонить свой зад хоть на какой-нибудь трон.

– Если следовать из принципа максимальной легитимности, то место отца должен занять его старший сын Борис, – ответил я. – Этот юноша уже почти два года совершеннолетний, и к тому же, в отличие от Фердинанда, который в душе остался австрийским офицером, Борис воспитан как настоящий болгарин, душой и сердцем болеющий за свою страну. Все выше сказанное доказывает приоритет воспитания над происхождением.

– Да, пожалуй, тут вы, Сергей Сергеевич, правы, – согласился со мной Николай Александрович, – легитимность в нашем монаршем деле – явление немаловажное, а в некоторых случаях даже основное. Это в далекие времена вашего Артанского княжества на самой заре монархического начала князей и королей можно было призывать на трон, а в наши цивилизованные времена престол можно только унаследовать.

– Никакая легитимность не спасет государство, если в критический момент на троне оказался беспомощный младенец, а также дурак, пьяница и бездельник, – глухо ответил я. – Если законная линия настолько иссохла и измельчала, что среди нее невозможно подобрать адекватную кандидатуру, монарха на трон можно и нужно призывать со стороны. Как вы знаете, мне уже приходилось распутывать такую коллизию в самом начале семнадцатого века, выпутывая Российское государство из липких тенет Смуты…

– И тогда, – усмехнувшись, сказал Михаил Александрович, – вы ловко увильнули от поползновений дьяков и бояр, собиравшихся возвести на трон именно вас, а не наиболее законного претендента из числа Рюриковичей. С одной стороны, я вас вполне одобряю, а с другой – этот случай как раз доказывает преимущество легитимизма перед выборным началом.

– Выборное начало выборному началу рознь, – ответил я. – Русское царство начала семнадцатого века -не моя стезя, а слишком хитрому митрополиту Гермогену, из которого я сделал русского кардинала Ришелье, перед расставанием пришлось сказать пару ласковых слов от имени моего Патрона. Но хватит об этом, ибо вопрос призвания монархов на троны потребуется рассматривать только в том случае, если халабуда Австро-Венгерской империи все же рассыплется вдребезги, и вывалившиеся из нее куски будет нецелесообразно утилизировать путем включения в Российское государство. Ну не доверяю я демократическому устройству государства, ибо на поверхность при нем как раз и всплывают самые отборные мерзавцы, дураки и бездельники, а умные и честные люди могут оказаться на вершине власти только случайно. Посмотришь на «демократических» оппозиционных деятелей в начале двадцать первого века – хоть у нас, хоть в Европах – и хочется со всей пролетарской решимостью посыпать их дустом, чтобы не было их больше нигде и никак, такие они безмозглые, мелкие, склизкие и отвратительные.

– Сергей Сергеевич, а что такое дуст? – неожиданно спросила Ольга. – Может и нам тоже нужно завести себе такую штуку, ибо развелось разных прогрессивных злословящих деятелей столько, что продохнуть невозможно.

– Дуст, уважаемая Ольга Николаевна, – ответил я, – это такой ядовитый порошок против зловредных насекомых, вшей, блох клопов и прочих сельскохозяйственных вредителей. Считается ужасно вредным для природы в долговременном смысле, ибо при накоплении его в окружающей среде дохнуть от него начинают не только вредные, но и полезные насекомые. Мною это слово применено в иносказательном смысле, так как для всякого монарха желание задавить злокачественную оппозицию является естественным, и массовым образом это делать удобнее, чем давить эту публику ногтем по одному. Но и в этом случае тоже есть опасность вместе со злокачественной случайно задавить и доброкачественную оппозицию, которая обязана присутствовать в самом идеальном государстве.

– А как, товарищ Серегин, вы отличаете одну оппозицию от другой? – спросил Коба.

– Злокачественная оппозиция не видит в нашем народе и государстве ничего хорошего, – ответил я, – и предается смердяковским мечтаниям о его уничтожении и покорении иностранными владыками. Ярчайший пример -господин Витте, радеющий исключительно за углубление капиталистических отношений в России безотносительно того, нужны ли самой России эти отношения. Доброкачественная оппозиция при этом желает усиления и улучшения государства, в силу чего критикует наши неустройства. Наши чиновники зачастую даже распознать не могут, что сидят в болоте по уши, пока кто-то не начнет дергать их за волосы. И этой болезнью, бывает, страдают не только чиновники.

Император Николай, в чей огород улетел этот камешек, смущенно кашлянул и сказал:

– Кажется, Сергей Сергеевич, благодаря моей неуемной дочери мы отклонились от темы. Скажите, вы собираетесь что-нибудь предпринять против Османской империи в случае ее нападения на наши пределы или предложите справляться нам с ней самостоятельно?

– Это нападение, – сказал я, – должно начаться с нападения германского линейного крейсера «Гёбен», он же турецкий «Явуз Султан Селим», на укрепления Севастополя и с обстрелов других населенных пунктов черноморского побережья, и только потом активизируется кавказский театр боевых действий. Ахиллесова пята Турции -в очень плохих внутренних сухопутных коммуникациях, большая часть что военных, что коммерческих перевозок осуществляются морем вдоль берегов анатолийского полуострова. Единственная серьезная военно-морская сила, способная прикрыть эти коммуникации от нападения – все тот же «Гёбен», то есть «Явуз Султан Селим». Но эту галошу я возьму на себя. Вам, Николай Александрович, чего больше хочется: утопить это чудовище к чертовой матери или заполучить его в трофеи под Андреевским флагом на рейде Севастополя?

У императора Николая загорелись глаза, а его брат понимающе улыбнулся.

– В трофеи было бы предпочтительней, – сказал Николай Александрович. – В таком случае вся военно-морская обстановка на Черном море сразу изменится с точностью до наоборот. Тогда мы будем там господствовать, а турки носа не смогут показать из-за Босфорских укреплений.

– В случае, если Болгария станет союзником России, – сказал я, – с ее помощью можно будет провести Константинопольскую наступательную операцию и навсегда решить вопрос Проливов, превратив Черное море во внутренний водоем Российской империи. Вот это – единственный крупный территориальный интерес, который стоит ставить всерьез в качестве результата этой войны. А все прочее, включая Восточную Пруссию и Галицию -желательно, но не принципиально. Кенигсберг и окрестности после войны можно было бы вернуть кайзеру Вильгельму за хороший выкуп машинами и оборудованием для новых российских заводов, потому что иначе земли с чисто германским населением могут стать для вас обузой и источником неустройств пострашнее Прибалтийских губерний и Великого княжества Финляндского.

– Мы подумаем об этом, – пожал плечами Николай, – но пока гремят пушки, говорить на эту тему мне кажется несколько преждевременным. И вообще, сие зависит от поведения кайзера Вильгельма. Если он повернет на восток основные силы своей армии, и война между нашими империями вспыхнет с новой яростью, то шиш ему, а не Восточная Пруссия. И сам не отдам, и дочери накажу, чтобы ни пяди земли не вернула обратно. А если кайзер будет упрямиться, то с вашей, то есть Божьей, помощью установим новую границу по Одеру и Нейсе.

– Да, Папа, – сказала Ольга, – в этом я тебя всемерно поддерживаю, хоть и понимаю аргументы Сергея Сергеевича. А что касается Прибалтийских губерний и финляндских земель, то тамошний сепаратизм должен быть беспощадно подавлен, а население по уровню владения русским языком и лояльности приведено в то же состояние, что и в центральных российских губерниях. Dixi! Я так сказала!

Часть 56

Семьсот двадцать первый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Вчера в полдень на черноморско-балканском направлении лед тронулся. Главарь младотурецкой хунты и военный министр в правительстве султана Мурада Пятого Энвер-паша отдал главнокомандующему турецким флотом германскому адмиралу Сушону приказ без объявления войны открыть боевые действия против русского Черноморского флота, нанести ему поражение и захватить господство на море. Основным аргументом, побудившим турок к активным действиям, был первый транш германского займа в полмиллиона лир золотом, поступивший авансом до начала боевых действий; остальные пять миллионов пятьсот тысяч обещали доставить в Стамбул после объявления войны. И сумма кредита оказалась даже несколько больше, чем в Основном Потоке, и думали в Берлине гораздо быстрее.

Главной примой-балериной турецкого флота на данный момент являлся «купленный» у Германии линейный крейсер «Султан Явуз Селим», по германской матери «Гёбен», на подтанцовке: легкий крейсер «Мидиллли» («Бреслау»), бронепалубные крейсера «Меджидие» и «Хамидие», два относительно современных (нетурбинных) эсминца, именовавшиеся в турецком флоте минными крейсерами, «Пейк-и-Шевкет», «Берк-и-Сатвет», а также пригоршня устаревших кораблей поменьше. Пока в строй не вступили русские черноморские дредноуты, «Гёбен» на Черном море выглядел как акула в болоте с лягушками. Да и потом, по весу залпа любая из «Императриц» превосходила его почти двое, зато уступала в скорости на целых семь узлов, а это означало, что навязать бой на выгодных для себя условиях можно было только после подрыва на минах германского линейного крейсера или удачной атаки миноносца.

Такая же возня велась в Болгарии, только там события отставали по фазе на пару недель. Германский кредит в пять миллионов марок золотом царю Фердинанду уже был обещан, стороны торговались только по вопросу обеспечительных мер, ибо все самое ценное в своем государстве нынешний болгарский царь уже заложил под предыдущие займы. Любой ценой германское правительство старалось спасти своего австро-венгерского союзника от краха, но так, чтобы по минимуму снимать войска с Западного фронта, где в настоящий момент северо-западнее Парижа в полуокружении бились первая и вторая ударные армии, грохотали орудийные залпы, трещала ружейная перестрелка и татакали пулеметы. Против моего ожидания, кайзер Вильгельм не торопился командовать отход, а бросал и бросал в пекло сражения свежие резервы, вместо того, чтобы отправить их на Восточный фронт. Французы визжали резаными поросятами, требуя от Николая Второго немедленного наступления прямо на Берлин, а тот невозмутимо отвечал, что оно начнется сразу, как только закончится перегруппировка войск и подтягивание резервов, ибо иначе никак.

Сначала я не понимал смысла подобного авангардизма со стороны германского командования, потом догадался, в чем дело. Было очевидно, что в Ставке у Николая Николаевича течет как из старого дырявого ведра, и противнику (то есть ведомству Вальтера Николаи) известно, что у российского главковерха просто отсутствуют планы дальнейшего вторжения вглубь германских территорий, а войска вдоль линии соприкосновения с германской армией выстроены не в наступательные, а в оборонительные порядки. Армейские корпуса закапываются в землю, опутывают свои позиции колючей проволокой и насыщают боевые порядки пулеметами, а к Торну и Кенигсбергу дополнительно подтягивается тяжелая осадная артиллерия.

Тем временем в Черноморских Проливах, получив приказ своего главаря, снимались с якорей почти все бое-готовые корабли турецкого флота, и только тихоходные устаревшие броненосцы типа «Бранденбург» «Торгут Рейс» и «Хайретдин Барбаросса» оставались охранять вход в Босфор. При этом большой тайны готовящаяся операция не представляла, так как все события в акватории Босфора проходили прямо на глазах сотрудников русского, французского и британского посольств, ибо формально Турция являлась пока еще нейтральной державой. Но МИД Российской империи придерживался выжидательной тактики, отдавая инициативу развязывания войны Оттоманской Порте, и не передавал информацию посла Бирса в Главморштаб, несмотря на то, что судоходство через Проливы (якобы с целью обеспечения нейтралитета) прекратилось пять дней назад. В недрах военного министерства пропала втуне и радиограмма военного агента (атташе) в Турции генерала Леонтьева. Пусть, мол, турки нападут, а уж мы потом… Но нам ни министр иностранных дел Сазонов, ни военный министр Сухомлинов не указ, а это значит, что против турецкой авантюры необходимо принять некоторые превентивные меры.

Кстати, от идеи вручить Великому князю Михаилу Александровичу командование над Дикой дивизией мы отказались. Теперь он – императорский представитель при моей особе, с мандатом типа того, что кардинал Ришелье выдал Миледи в «Трех мушкетерах», и с полномочиями строить больших начальников в подштанниках на подоконниках. В дальнейшем под его командой окажется соединение еще до конца не выясненной численности, составленное из раненых солдат и офицеров русской армии, пребывавших на излечении в Тридесятом царстве и услышавших Призыв. Есть у меня надежда, что после серии лечебно-восстановительных мероприятий у Лилии харизматические свойства и способность творить Призыв у Михаила Александровича будут восстановлены хотя бы частично. По крайней мере, такого мнения придерживается Птица, а она в таких вещах еще ни разу не ошибалась.

Командующим Черноморским флотом на настоящий момент являлся вице-адмирал Андрей Августович Эбергард – двужильный старик, высокообразованный моряк, лингвист, старый холостяк и, как поговаривают в местном «обществе», женоненавистник. Человек государственного ума и огромного опыта, руки которого связаны идиотскими приказами Ставки. С визитом к нему в Севастополь мы отправились не прямо через портал, а на штурмоносце моей супруги. А что – достаточно представительно и не так пугающе, как на «Каракурте». Компания самая скромная: только я сам, Михаил Александрович, Кобра, Ольга, Татьяна, Коба и мои пажи-адъютанты. Кстати, я выбрал время и все же сводил Ольгу, Татьяну и Кобу на «Неумолимый», чтобы проверить на так называемые «императорские способности». Результат получился шокирующий. По отдельности Ольга получила третий класс, Коба – второй, Татьяна – вообще ничего, а всех троих вместе «Неумолимый» оценил первым классом.

Как хочешь, так и понимай…

12 сентября (30 августа) 1914 года, Три часа пополудни. Севастополь, Дворец командующего черноморским флотом и портами.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Приближение штурмоносца местная публика заметила загодя, тем более что моя супруга не подкрадывалась к цели на бреющем полете и не пикировала из заоблачных высей, а, приблизившись к городу на высоте порядка двух километров, совершила над Севастополем пару кругов почета с постоянным снижением. В результате к концу второго круга на улицу не выскочили разве что прикованные к постелям тяжелобольные.

Подошел к окну своего штабного кабинета и адмирал Эбергард. И, что характерно, никакой паники. Все уже догадались, кто мог совершить неожиданный визит таким оригинальным способом – прямо по воздуху. Тем временем штурмоносец почти беззвучно проскользил над Графской пристанью, развернулся и мягко опустился на мощеную камнем Екатерининскую (ныне Нахимовскую) площадь, между гостиницей «Кисть» и штабом Черноморского флота17, по соседству с памятником прославленному флотоводцу и герою первой обороны Севастополя. Прибыли.

Крайний раз я тут был в мире Крымской войны. Ни в своем родном мире, ни в мире Бородинской битвы или мире 1904 года посещать Севастополь мне не доводилось, а Херсонес конца шестого века и Ахтиарская бухта времен Смуты не равны этому городу ни в коей мере… А вот и памятник адмиралу Нахимову – смотрит в сторону Графской пристани, в то время как всего два мира назад Павел Степанович ходит по этим улицам живой и здоровый, чего желает всем своим потомкам.

Первым из распахнутых створок десантного трюма вышел Михаил Александрович – решительный будто танк. Шинель расстегнута, чтобы было видно красную генеральскую подкладку, фуражка сбита на затылок, левый глаз оценивающе прищурен. И почти одновременно двери штаба распахнулись, и в сопровождении нескольких мичманов-лейтенантов навстречу нам вышел морской офицер с погонами капитана второго ранга.

«Александр Васильевич Немитц, – сказала энергооболочка, – помощник начальника оперативного отдела штаба Черноморского Флота, будущий первый красный командующий Черноморским флотом. В Основном Потоке за личную храбрость награжден Георгиевским оружием, орденом „Святого Владимира третьей степени с мечами"; кавалер двух орденов „Боевого Красного Знамени", ордена „Ленина", медали „За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.“ и прочая, прочая, прочая…»

Когда прибывшие и встречающие обменялись приветствиями, Михаил Александрович предъявил свои верительные грамоты, скромно подписанные одним лишь именем «Николай». Кавторанг с невозмутимым видом прочитал бумагу, коротко сказал: «Адмирал вас ждет», – и повел вверх по лестнице, под перекрестным обстрелом взглядов местных обитателей, ошарашенных столь неожиданным визитом. А удивляться было чему. Если мы с Михаилом Александровичем смотрелись органично, то Кобра, Коба и особенно Ольга с Татьяной вызывали удивление. На Кобре мужской вариант формы «совьет милитари» выглядел вполне естественно, «Дочь Хаоса» убедительно покачивалась на бедре, совсем не походя на реквизит у плохой актрисы. Неплохо смотрелся и Коба в военной форме без знаков различия. Зато Ольга с Татьяной не только наотрез отказались облачаться в галифе, как Кобра, еще их ужасно смущал даже раннесоветский18вариант женской формы: с юбкой защитного цвета, прикрывающей ногу до середины икры, так что из-под нее видны были только голенища офицерских сапог. Со своей стороны, на юбки, метущие подолами по полу, привычные великим княжнам, не были согласны ни курирующая эту компанию Кобра, ни наш эксперт по стилю мисс Зул. И теперь отчаянно краснеющие от всеобщего внимания девицы, поднимаясь по лестнице, лишь усилием воли сопротивлялись желанию привычным жестом приподнять свои юбки.

Но вот позади нас закрылись тяжелые двери адмиральского кабинета, и кавторанг Немитц коротко и внятно представил нашу компанию вице-адмиралу Эбергарду. На лице «железного старика» не дрогнул ни один мускул.

– Как я понимаю, господин Серегин, – обратился он ко мне, – если вы здесь, то это значит, что со дня на день Оттоманская порта объявит войну Российской империи…

– И не надейтесь, Андрей Августович, – ответил я, – нападение произойдет внезапно, без объявления войны, как и будет в основном принято в двадцатом веке. Вопрос только в том, стерпим мы эту пощечину или, зафиксировав факт начала военных действий, предпримем решительные меры, предназначенные к тому, чтобы ни одна турецко-германская лохань не вернулась на свои базы.

– Я не буду спрашивать, чем вы собираетесь нейтрализовать Гёбен, ибо подозреваю, что ответ может шокировать любого честного христианина, – хмыкнул Эбергард. – Но скажите, что вы намереваетесь делать, если после вашего решительного ответа турки так же решительно от всего отопрутся, сославшись на то, что адмирал Су-шон действовал самовольно, не имея султанского фирмана, необходимого для начала боевых действий?

– В случае попыток турок сделать вид, что они тут ни при чем, мой брат в качестве гарантии дальнейшего мирного поведения Турции потребует от турецкого султана передачи Российской империи контроля над Черноморскими проливами и всеми военно-морскими базами, – вместо меня ответил Михаил Александрович. – А если Мехмед Пятый вздумает отказаться, Россия объявит османам последнюю в их истории войну. И тогда дело будет за вами и Сергеем Сергеевичем. После некоторой дипломатической подготовки надо будет решительным ударом овладеть Проливами и, обезглавив османское государство, раз и навсегда утвердиться в качестве единственной черноморской державы.

– Должен добавить, – сказал я, – что ваш государь пожелал «Гёбен» к себе в трофеи. Я решил пойти ему навстречу, а потому этот один из самых современных на данный момент кораблей будет не потоплен, а захвачен на абордаж. Есть у меня в арсенале такое оружие, от действия которого не защитят каменные стены и стальная броня. Люди, попавшие под его удар, впадают в кататонию, сворачиваются калачиком и ждут, пока придут специально обученные люди и начнут отделять агнцев от козлищ. Так что на всякий случай подготовьте команды хорошо обученных офицеров и матросов, которые сразу после применения моего оружия поднимутся на борт «Гёбе-на», чтобы взять ситуацию под свой контроль, и на буксире или своим ходом приведут самую ценную турецкую движимость к причалам вашей базы.

– Так это ваше оружие, господин Серегин, предназначено для подавления мятежей? – понимающе кивнул Эбергард, видимо, вспомнив случай на броненосце «Потемкин», позже переименованном в «Пантелеймон».

– Не только для этого, Андрей Августович, – ответил я. – При захвате чужих городов, а тем более освобождении своих, излишние потери среди мирного населения тоже совсем не желательны…

– Ах вот оно как… – хмыкнул командующий Черноморским флотом, – ну что же – тем лучше, что вы такой гуманист. А то ходили про вас леденящие душу разговоры, что иногда вы приказываете не брать пленных, и тогда ваши жестокосердные железнобокие вырезают побежденных и окруженных врагов как волки овец.

– В том-то и дело, что иногда, – ответил я. – Если враг убивает русских пленных, добивает раненых или совершает непотребства с мирным населением, то я в воспитательных целях приказываю своим людям считать солдат и офицеров такого соединения или части не военнослужащими, а бандитами, безотносительно того, одеты они в военную форму или нет. Голову одного такого чудика, майора ландвера Пройскера, чьи люди покуражились в польском городке Калише, я даже бросил на рабочий стол кайзера Вильгельма, приложив к нему пояснительное письмо, требующее от германской армии приличного поведения, подобающего цивилизованным людям. И вроде подействовало! Не только там, где немецкие солдаты могут столкнуться с моими войсками, но и вообще, таких случаев стало гораздо меньше.

– Ну хорошо, раз так… – вздохнул вице-адмирал, – а то подумалось, что вы, как и некоторые наши люди, являетесь противником всего немецкого и ненавистником всей германской нации…

– Да как вы могли такое подумать, господин вице-адмирал?! – возмутилась Ольга Николаевна. – Сергей Сергеевич никогда не делит людей ни по сортам, ни по национальности, ни даже по сословиям, разделяя их только лишь на ангцев и козлищ.

Тут командующий Черноморским флотом наконец обратил внимание на моих спутников и спутниц, которых он, за исключением Великого князя Михаила Александровича, очевидно, воспринимал как чистейшее бесплатное приложение. Очевидно, с его точки зрения, женщина – это такое существо, которое можно пышно одевать и украшать, но совершенно не нужно учить разговаривать. Мол, ей достаточно языка жестов, чтобы дать знать, что приготовить на обед и что большой белый господин желает постельных утех. А тут эта живая кукла вдруг взяла и заговорила человеческим языком.

– В моем войске в процентном соотношении лиц немецкой национальности не меньше, а может даже и больше, чем в российской армии и на флоте, – сказал я, стремясь скорее сгладить неловкость. – И вообще, вопли о немцах-предателях имеют под собой чужеродную для нас природу. Я, знаете ли, имел дело со всеми формами русского государства – от самых ранних до современных. И всегда вокруг славянского национально ядра собирался целый букет различных народностей, которые со временем сплавлялись с ним в несокрушимый монолит, в то время как в Европе обособление шло по национальным, а кое-где и по племенным границам.

– Мне это приятно слышать, – довольно резко произнес Эбергард, – но скажите, господин Серегин, для чего вам понадобилось являться сюда ко мне в сопровождении женщин и детей, и при этом наряжать их в военную форму? Неужто в вашем Артанском царстве такой обычай?

После этих слов адмирала Кобра так нехорошо усмехнулась, что в воздухе запахло чем-то нехорошим -то ли паленой шерстью, то ли озоном.

– Во-первых, – сказал я, – боец Ника-Кобра – не только красивая женщина, но еще и маг Огня высшей категории, а также мой старый боевой товарищ, мнению которого я доверяю. Она сама по себе – оружие, способное смахнуть с неба очумевшего дракона, сварить в кипятке морское чудовище или, воззвав к силам Хаоса (при том, что я обращусь к Порядку), вдвоем со мной испепелять целые армии и топить броненосные эскадры.

– Так и есть, – с горячностью подтвердил мои слова Великий князь Михаил Александрович, – несмотря на то, что Ника Константиновна, которую Сергей Сергеевич называет Коброй, наделена воистину сокрушающей силой, она никогда не обращает свою мощь ко злу. Человечество еще не изобрело таких титулов и званий, которые можно было бы присвоить этой замечательной женщине, способной выдать огневую мощь, равную новейшему дредноуту.

– Во-вторых, – торопливо продолжил я, пока вице-адмирал не успел ответить, – те две молодые особы, которых вы тоже обозвали «женщинами», на самом деле Великие княжны Ольга и Татьяна Николаевны, старшие дочери вашего императора, и одеты в военную форму они неспроста. В самом ближайшем будущем вы будете называть Ольгу Николаевну «Ваше Императорское Величество» и «Государыня-Императрица». При этом Татьяна Николаевна, хоть и останется «высочеством», всю свою жизнь будет сестре надежною опорой и помощницей, ибо, если ничего не переменится в будущем, ей суждено выйти замуж за самого харизматичного и успешного русского генерала. Таким образом, обе цесаревны проходят у меня сейчас краткий университетский курс по управлению государством, а потому, когда я занимаюсь делами, всюду беру их с собой. В-третьих – Митя-Про-фессор и Ася-Матильда это мои воспитанники-адъютанты. Помимо того, что они проходят школьное обучение, надлежащее их возрасту, они также принимают участие во всех моих делах, кроме смертельно опасных, в качестве молчаливых свидетелей. Но едва мы вернемся на нашу базу, мои адъютанты сядут за стол и подробно опишут, что они видели, слышали и что по этому поводу думают. У них цепкий взгляд и острый ум, а еще должен напомнить, что не так уж давно именно в таком возрасте подрастающее поколение начинало служить своим монархам: пажами в Европе и стольниками на Руси. Должен напомнить, что с этой должности тогда начинались почти все великие карьеры. Профессор одно время даже приятельствовал с пажами Генриха Наваррского, а это, должен сказать, еще та школа…

Адмирал Эбергард отступил от меня на полшага и оглядел с ног до головы – очевидно, заметив проступающие в дневном свете признаки архангельского достоинства.

– Да, – вздохнул он, – знакомства у вас, господин Серегин, таковы, что в мою честную лютеранскую голову это и не влезает. Но, в любом случае, в первую очередь я прощу прощения у их императорских высочеств, потому что просто не узнал их в этих нарядах. Что поделать: старость не радость, а сплошное огорчение. Не могу сказать, что рад тому, что у нас будет не император, а императрица, но кто же спросит моего стариковского мнения… Если доживу до того времени, то служить все одно буду верно. Также прошу меня извинить за необдуманные слова и госпожу Нику. Женщина-дредноут – это, должно быть, воистину страшно, если уж даже с обычными дамами никогда не знаешь, чего от них ждать… При этом не могу не добавить, что всемерно одобряю то, что юношество с самых младых ногтей привлекается к посильным для него делам. Вы, господин Серегин, и в самом деле правы: пажами в юности были почти все великие люди. Думаю, что и из ваших адъютантов тоже вырастет кто-то, кого сейчас сложно и представить. Но теперь давайте закончим с моими извинениями и приступим к делам. В первую очередь, мне, как командующему флотом, необходимо знать, где, когда и при каких обстоятельствах состоится турецкое нападение…

– Турецкий флот весь, в полном составе, покинул пролив Босфор сегодня на рассвете, – сказал я, – но до вас эту информацию могут довести только косвенно и с опозданием, ибо инициативу нападения решено отдать турецкой стороне. Если вам сообщить все и сразу, то вы можете не утерпеть и подготовиться так, что только один «Гёбен» и сумеет удрать обратно к турецким берегам, а может, и ему не повезет…

– В книгах из будущего я вычитал, – сказал Михаил Александрович, – что в день нападения этот самый «Гёбен» целый час крутился на крепостном минном поле, но его не включали, потому что ожидали возвращения в Севастополь минного заградителя «Прут». В итоге турко-германцы этот «Прут» все равно встретили и утопили, после чего этот случай вошел в историю как пример бесполезного разгильдяйства.

После этого словесного дополнения Великого князя адмирал Эбергард, несмотря на всю свою тевтонскую невозмутимость, выругался длиннющей матерной тирадой, от которой щеки цесаревен заалели румянцем. Все прочие, как люди привычные, пропустили все превосходные эпитеты, относящиеся к умникам-минерам, мимо ушей. Подумаешь, выругался человек, раз ему это необходимо для сохранения душевного равновесия…

– Сегодня, – сказал я, – турецкий флот будет изображать маневры у своего побережья, а завтра экономическим ходом двинется к своим целям от Одессы до Батума. График рассчитан так, чтобы бомбардировка во всех пунктах побережья произошла примерно одновременно на рассвете послезавтрашнего дня, но синхронности не получилось, и не могло получиться, ибо это слишком сложная задача для отряда со смешанным германско-турецким командованием. Первой под удар попадет Одесса. Службу там брандвахта несла из рук вон плохо, поэтому туркам удалось потопить одну канонерку, повредить другую и устроить изрядный погром в торговом порту. Следующей целью станет Севастополь, куда явится сам «Гёбен» в сопровождении двух турецких эсминцев. «Гёбен» необходимо захватить, эсминцы утопить, а потом отдать приказ моим воздушным кораблям на поиск и уничтожение турецких лоханей, где бы они ни находились, начиная поиск от российского побережья. Штурмоносцу, на котором мы прибыли, турецкий эсминец или даже бронепалубный крейсер всего на один зуб: бумк-с – и утоп; а с его скоростью и радиусом обзора с высоты в десяток миль времени на поиск понадобится всего ничего. Нет более страшного врага для морского корабля, чем вражеские летательные аппараты. И когда все это свершится, мы поговорим с турками, да и немцами, совсем на другом языке.

– Ну что же, господин Серегин, ваш план прост и понятен, – сказал адмирал Эбергард. – При этом следует понимать, что успех у нас будет, если мы сумеем захватить или утопить «Гёбен». Так что, не обессудьте, я лично буду присутствовать на пункте управления крепостным минным полем и дам команду на включение, если ваше оружие вдруг даст осечку. Если даже эта адская лохань при этом не утопнет, мои броненосцы выйдут из базы и добьют врага, потерявшего скорость и маневренность. Любой путь в тот роковой день должен вести к нашей победе.

– Да будет так, – сказал я, и грянувший в небесах гром подтвердил истинность моих слов.

Семьсот двадцать второй день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина, маг разума и главная вытирательница сопливых носов

И вот передо мной сидит еще одна версия Великого князя Михаила Александровича. Посмотрев на этого человека, невозможно поверить, что он является продолжением личности деятельного и неутомимого императора Михаила Второго, оставшегося в прошлом для нас мире тысяча девятьсот пятого года. Лилия половину медицинской книжки исчеркала своим убористым почерком, описывая повреждения, которые энергополям этого человека причинило дилетантское заклинание господина Победоносцева, и наибольший вред был причинен его самопроизвольным распадом, вызванным смертью колдуна-самоучки.

Я подозреваю, что теперь в средоточии этого неплохого человека господствует звенящая пустота, вызванная этими разрушениями. Последствием этой пустоты стал и его неудачный брак с охотницей за статусными женихами. Некоторые, чтобы убежать от себя, уходят в скит, тайгу, горы и другие места, а вот младший брат последнего царя, пытаясь спастись от пожирающей его внутренней пустоты, ударился в мезальянс. Пройдет еще совсем немного времени – и это внутреннее ощущение бесцельности существования приведет сидящего передо мной человека к безвременной смерти.

Сергей Сергеевич при этом сказал бы, что эта пустота стала следствием глубокого нездоровья местного общества, внутри которого назрел и перезрел конфликт между тем, как должен себя вести человек, облеченный властью вкупе с высоким положением, и наплевательско-потребительским отношением к своей стране внутри местной элиты. Люди другого толка в России имеются, немало их и внутри высшего класса, но они разобщены, не связаны рамками организации единомышленников, а потому непременно должны проиграть как давлению окружающей среды, разлагающейся под влиянием развивающихся капиталистических отношений, так и военизированной партии нового типа, сколоченной Ильичем из чего попало с целью захвата власти. Вот уж кто совершенно небрезглив и готов работать со всяким дерьмом, лишь бы оно продвигало дело в желательном для него направлении. Серегин, например, у нас не в пример щепетильнее, и человекообразное дерьмо определяет по назначению – в выгребную яму, – зато подбирает на улице такие вот осколки настоящих людей и пытается починить их до полной функциональности.

Я отложила в сторону медицинскую книжку и посмотрела на пациента. И не хочется лезть к нему в душу, а на а надо, потому что, находясь вовне, невозможно ни точно оценить масштаб повреждений, ни составить план восстановительных процедур. И в то же время следует помнить, что накладывал-то заклинание не самый добрый человек, и после его разрушения в средоточии Михаила Александровича могут остаться ловушки или труднопроходимые завалы. Мне в помощь нужен кто-то, кто относился бы к нему с определенной долей симпатии, и в то же время обладал значительным разрушительным потенциалом. С прошлым воплощением этого человека такую роль сыграли два наших ведущих специалиста по грубому насилию. И если обычно неутомимый Сергей Сергеевич сейчас сильно занят, так, может быть, хотя бы Ника-Кобра не откажется мне помочь?

«Конечно же, я тебе помогу, сестра! – отозвалась Ника на мой мысленный зов. – Я тут рядом, в библиотеке, подожди немного, и я поднимусь на твой этаж».

С тех пор, как Серегин назначил Нику-Кобру курировать будущую императрицу Ольгу и ее сестру Татьяну, большую часть своего времени наша прославленная истребительница драконов проводит в хранилище книжных знаний. От этого дела она отрывается только на сон, прием пищи и регулярные тренировки в беге, стрельбе и фехтовании, которые проводятся без фанатизма, но так, чтобы в сочетании с инъекциями сыворотки «Номер Один» и различными благотворными заклинаниями подготовить организмы принцесс, а также товарища Кобы, к возможным экстремальным нервным и физическим нагрузкам. Процесс только в начале, но если бы император Николай не встречался бы со своими дочерями почти ежедневно, то после двадцати четырех дней ему бросились бы в глаза не только изменения в их умах, но и новая пластика движений, а также улучшение прочих физических кондиций. С недавних пор присоединился к этим тренировкам и будущий глава императорской лейб-ком-пании. Кобра говорит, что для закоренелого кавалериста это совсем не лишнее.

А вот и она – явилась, ступая бесшумно, словно пантера. При ее появлении Михаил Александрович сделал попытку вскочить, но Кобра усадила его обратно решительным жестом руки.

– Сидите, Мишель, а чтобы вы не смущались, я тоже сяду, – сказала наша очаровательная магиня Огня, усевшись в кресло, соседнее с моим.

Она закинула ногу на ногу, и взгляд моего пациента непроизвольно прилип к ее налитым бедрам, округлым коленкам и сильным икрам, туго обтянутым камуфляжными брюками и короткими голенищами шнурованных сапог. Ника-Кобра тоже явно заметила этот взгляд, но не смутилась и не разозлилась.

«Знаешь что, сестра, – мысленно сказала она мне, – я тут давеча полюбовалась на так называемую супругу нашего нового старого знакомого, и могу сказать, что для будущего главы лейб-компании императрицы Ольги такая жена неприемлема. Мало того, что она десоциализирует Мишеля, выбивая из роли государственного человека, эта женщина может стать инструментом в самых неблаговидных интригах…»

«И поэтому ты решила разрушить их брак?» – полетел к ней мой мысленный ответ.

«Разрушить – это не то слово, – ответила Ника. – Госпожа Наталья Шереметьевская-Мамонтова-Вульферт-Брасова должна исчезнуть не только из личной жизни Мишеля, но и из самого этого мира. Но сделать это необходимо так, чтобы инициатива разрыва принадлежала исключительно ей, и никому более. В любом другом случае проблем будет столько, что не расхлебаешь. Думаю, что лучшим способом будет поманить ее мирами будущего, на фоне которых двадцатый век – ужасное захолустье, в то время как чувство долга, которое у нашего героя необходимо усилить, будет призывать его остаться и крепить трон дражайшей племянницы».

«И именно поэтому ты выставилась перед ним в качестве неотразимой медовой ловушки? – с оттенком осуждения мысленно произнесла я. – Ты же должна понимать, что тоже не можешь остаться в этом мире – а раз так, то Михаилу Александровичу предстоит искать равноценную замену. Это должна быть особа такая же сильная, гордая и красивая, как ты, и в то же время свободная от всех прочих обязательств и неразрывно связанная с этим миром…»

«Собственно, все это – изначально не моя инициатива, – мысленно пожала плечами Ника. – Какая-то самка собаки, из тех, что имеют такую возможность, заказала Мишеля Эроту, чтобы тот возбудил в нем неразделенную любовь в мой адрес. Поэты, узнав о таком, должны уписаться от восторга, а мне все это неинтересно, за исключением того обстоятельства, что не люблю причинять зло хорошим людям даже ненароком. Но больше всех взбеленился Батя, пообещал выдернуть Эроту ноги, а Лилии заказал исправление содеянного, ведь внутри этого взрослого и битого жизнью мужчины до сих пор сидит едва оперившийся романтичный юноша – такой, каким его застало заклинание злобного колдуна. Я же решила повнимательнее присмотреться к Мишелю – и как к своему недобровольному поклоннику, и как к будущему главе лейб-компании. И то, что я увидела, меня не обрадовало. По этой части Батя дал маху, ибо не разбирается в наших бабьих натурах. Как говорил один известный человек, „тщательнее надо, мы это внутрь употребляем". Что касается равнозначной замены моей особе, то могу сказать только, что это не обязательно должна быть уроженка этого мира. Будет достаточно, если эта девушка или женщина накрепко привяжется к Мишелю и станет его надежной опорой…»

«Надежда Дурова…» – непроизвольно подумала я.

«Курица твоя Дурова! – в сердцах ответила Ника. – Свободы ей захотелось, а связанной с этим делом ответственности она брать на себя не хочет. Нет уж, такая станет Мишелю лишь обузой. И вообще, подруга, давай начнем, а прочие вопросы будем решать по ходу проблемы. А то, кажется, наш клиент начинает о чем-то догадываться…»

И точно: Михаил Александрович покрутил головой и, деликатно прокашлявшись, хрипло спросил:

– У меня такое ощущение, дорогие дамы, что вы переговариваетесь на мой счет, а я сижу тут дурак дураком и ничегошеньки не понимаю…

– Понимаете, Михаил, – ответила я с глубоким вздохом, – в свое время на вас, как на возможном преемнике вашего брата, сошлось множество различных интриг, и некоторые интриганы были не без талантов к колдовству. Одни накладывали на вас свои заклинания неосознанно, ибо вовсе не ведали что творят, другие же, пытавшиеся изучать древние оккультные трактаты, творили заклинания вполне сознательно, но, как это бывает у самоучек, частенько путали круглое и мягкое, квадратное и твердое, а также плюс с минусом. Все простые случаи – деревенские порчи, заговоры, энергетические присоски, отвороты и привороты – Лилия во время своих сеансов у вас уже оборвала, и теперь нам с Никой нужно войти к вам внутрь и при полном вашем согласии и содействии сделать работу, которую никто не назовет простой. Согласны ли вы впустить нас к себе и позволите ли сделать все необходимое для того, чтобы вы снова стали цельной полноценной личностью, способной ставить перед собой великие цели и радоваться их достижению?

– Да, Мишель, – добавила Ника гипнотизирующим голосом, – ментальная операция, которую мы с Анной Сергеевной будем делать над вашим сознанием, нацелена на улучшение вашего благополучия, а также на то, чтобы с вашими племянницами, не в пример вам храбро взявшимися за титанический труд обновления и исправления Российской державы, не случилось ничего плохого. Разве же это не достойная уважения цель – сделать Россию цельной, стойкой, развитой и процветающей державой?

– Да, это действительно достойная цель, – подтвердил Михаил Александрович и тут же спросил: – А мое другое, прошлое воплощение подвергалось таким, как вы сказали, заклинаниям?

– Вот именно что подвергалось, – подтвердила я, – и там нам это заклинание удалось снять. Но тут с вами все гораздо сложнее, чем в тысяча девятьсот четвертом году, так как и заклинания на вас теперь лежат в несколько слоев, да и к тому же некоторые колдуны уже умерли, после чего их творения пришли в крайне неудобное состояние, похожее на спутанный моток колючей проволоки. Ибо эта мешанина чужих разнонаправленных мотивационных флюидов не дает вам возможности принимать выверенные ответственные решения, а в итоге приведет вас к безвременной смерти.

– Ну хорошо, – кивнул Михаил Александрович, – я даю свое согласие на эту вашу ментальную операцию -так давайте же, начинайте скорей, дабы я не успел передумать и отказаться.

Мы с Никой переглянулись, а потом одновременно впились взглядами в чуть расширившиеся зрачки нашего пациента.

Один миг – и мы уже там, в знакомом коридоре, и Эго Михаила Александровича, ничуть не повзрослевшее, снова предстало перед нами в виде шестнадцатилетнего юноши с тоненькими усиками-стрелочками на почти детском лице. Но теперь в окнах нет стекол, только кое-где из рам торчат острые осколки, а по ту сторону оконных проемов клубится то ли дым, то ли ледяной серый туман. По крайней мере, ощущение пронизывающего холода здесь почти нестерпимо, и я начинаю жалеть, что перед тем, как идти сюда, не оделась потеплее.

– Не нравится мне это… – сказала Кобра, извлекая из ножен «Дочь Хаоса», тут же загоревшуюся багровым огнем. – Как бы не пришлось звать сюда Батю. А сейчас пойдем и посмотрим, как там дальше.

– Мне кажется, – сказала я, озираясь, – что прямо здесь непосредственной опасности нет, и все разрушения, которые мы видим, случились несколько лет назад. В тот раз мне было не в пример страшнее.

– На самом деле, Птица, – хмыкнула Ника, – ты у нас гораздо храбрее, чем кажешься, и пугаешься, только попав в действительно безвыходную ситуацию. О, видишь – дверь сорвана с петель и лежит на полу, будто там, в средоточии нашего друга, взорвалась тяжелая авиабомба. Неужели заклинание господина Победоносцева саморазрядилось с такой ужасной силой?

– Этот ментальный вампир много лет собирал энергию с огромной страны, – сказала я, – так что в наблюдаемых разрушениях нет ничего удивительного. Посмотри, обломки уже успели покрыться слоем пыли, так что катастрофа тут произошла достаточно давно…

– Если точно, то семь с половиной лет назад, – сказала Ника. – Я проверяла – смерть этого сморчка предшествовала тем событиям, которые сделали Мишеля непригодным для занятия престола. Как говаривали старики-римляне, «после – значит, вследствие».

– Давай не будем делать скоропалительных выводов, – сказала я. – Сейчас главное – войти в этот дверной проем… но если кто-то побывал тут до нас, то это наиболее удобное место для ловушки.

– Действительно, – сказала Ника и, прежде чем войти, очертила затянутый паутиной дверной проем «Дочерью Хаоса».

И не напрасно. Субстанция, закрывающая вход в средоточие Михаила Александровича, собралась в ком и облепила возбужденно звенящее и подрагивающее лезвие, стремясь атаковать и пожрать наглого пришельца. Но с оружием деммов, зажатом в руке надлежащей носительницы, шутки оказались плохи. Вспыхнуло яркое пламя – и нечисть, которую посадили беречь результат злых дел, со страшным воем обратилась в прах. Ее сущность была полностью уничтожена, а энергия утилизирована.

Заглянув через порог, мы увидели, что в средоточии царит страшный разгром. Стены перепачканы грязными, липкими даже на вид, потеками и пятнами сажи, мебель поломана и перевернута, оттоманка с полурассыпав-шимся скелетом небрежно отброшена в сторону, а главное место в композиции занимает заляпанный засохшей кровью жертвенный алтарь, к которому несколькими черными кинжалами пришпилена истекающая кровью, но еще живая обнаженная женщина, в которой без труда узнается госпожа Брасова.

– Вот дерьмо! – выругалась Кобра, сделав полшага назад. – Сходили, называется, за хлебушком! Без Бати дальше ни шагу, потому что моя Сила тут не очень-то и сработает. В подобном деле нужен адепт Порядка, а не Хаоса!

Хлоп! – и рядом с нами оказалось сразу два адепта Порядка. Я имею в виду капитана Серегина и Бригитту Бергман. И вместе с ними пришла наш эксперт по злому колдовству мисс Зул. Раздув ноздри, она втянула ими воздух и с авторитетным видом произнесла:

– Наша школа! По крайней мере, тот, кто это сделал, читал трактаты с описанием наших магических приемов и имел в своих жилах толику деммской крови. В любом другом случае у него бы ничего не получилось. Женщину просто использовали как подвернувшийся под руку удачный материал, но на смерть заговорена не она, а хозяин этого места…

– Спасибо за консультацию, графиня, – сказал Серегин и перевел взгляд на Нику. – Как всегда, я справа, ты слева. Начали!

Когда к уже обнаженной «Дочери Хаоса» с лязгом добавился меч Бога Войны, то все вокруг залил нестерпимый бело-голубой свет Первого Дня Творения, и раздались панические крики, вопли и стоны сгорающих при этом свете сущностей, враждебных любому нормальному человеку. Не осталась в стороне и Бригитта Бергман. Повинуясь жестам ее раскрытых ладоней, первозданный Свет стал собираться в сферу, сжимаясь вокруг темного алтаря с лежащей на нем женщиной. Казалось, что ее-то испепелит в первую очередь… Но она горела и не сгорала, в страшной муке беззвучно разевая рот.

А потом все как-то сразу кончилось. Свет сжался в точку и угас; алтарь, кинжалы и прочая темная атрибутика обратились в ничто, женщина, еще живая, была распростерта прямо на полу, а мечи двух наших главных специалистов по грубому насилию оказались вложены в ножны. А я и не заметила, как это произошло…

– Женщину с низкой социальной ответственностью отсюда необходимо убрать в первую очередь, – сказала Бригитта Бергман. – Ей тут не место! Останки отца пациента требуется достойно похоронить, после чего можно приступать к уборке помещения и восстановительным работам. Тут надо поставить на место дверь, вставить выбитые стекла, вымести и покрасить пол, а также побелить стены и подобрать новую мебель. Впрочем, последними операциями пусть займется та особа, которая поселится в сердце этого мужчины на законных основаниях, принеся в него мир, покой и чувство надежного семейного тыла.

– Да, это так, товарищ Бергман, – сказал Серегин. – Мы свое дело сделали, очаг зла подавили, и нам пора уходить. Все прочее Михаил должен сделать сам или при содействии той особы, вместе с которой ему захочется жить долго-долго – вечность, и не меньше. А вот тут я пас, ибо подбор подходящих брачных пар – совершенно не моя стезя.

– Я хотела дать этому прекрасному образчику мужской половины бесхвостых-безрогих несколько сеансов жарких горизонтальных танцев, но теперь отказалась от этого намерения, – сказала мисс Зул. – С таким человеком танцевать должна только та, что разделит с ним всю оставшуюся жизнь. Таковы правила, и не мне их менять.

Ника ничего не сказала, только взмахнула рукой, после чего разбитые окна и двери оказались на своих местах, а прочая честная компания исчезла. И тут заговорило Эго Михаила Александровича:

– Я благодарю всех, кто помог мне избавиться от скверны… Теперь я вижу, что прежняя часть моей жизни была дурным сном и наваждением, а потому постараюсь искупить то зло, что вольно или невольно я причинил другим людям. И в первую очередь это относится к моему брату, который всеми силами старался отвратить меня от неверного выбора, но не преуспел, потому что злое колдовство оказалось сильнее. Я пока не знаю, где и при каких обстоятельствах я смогу встретить свою настоящую суженую, но приложу к тому все усилия.

– Вы просто живите, Михаил, – сказала я, – делайте свое дело, и однажды ОНА выйдет вам навстречу из-за поворота. Это говорю вам я, Анна, богиня Разума – а значит, так оно и будет. А сейчас нам с Никой пора идти.

– Да, – сказала Ника, – нам пора. Счастливо оставаться, Мишель, встретимся в реальном мире!

Хлоп! – и мы снова сидим в креслах в моей комнате, только в глазах собеседника напротив нет больше той смертной тоски, что заполняла их ранее. Теперь он бодр и полон сил, как и его Альтер Эго в мире девятьсот пятого года. Для него все еще только начинается…

14 (1) сентября 1914 года, утро. Севастополь, мыс Херсонес, временный НП флота.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

К скоротечному визиту «Гёбена» я явился еще затемно, через портал, имея при себе делегацию прежнего состава. «Каракурт» при этом завис за обратным скатом высоты «30.6», находясь в полной готовности выйти на сцену и порешать проблему незваных гостей, а штурмоносец вел высотную разведку и контролировал приближение германско-турецкой эскадры. Тут же имелся большой десантный челнок с «Неумолимого» на который уже погружена призовая команда, задача которой взять под контроль парализованный линейный крейсер.

У адмирала Эбергарда тоже все уже было готово. Броненосцы «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три Святителя» и «Ростислав» были выведены на рубеж между Константиновской батареей и Александровским мысом, где располагалась батарея N 9, и выстроены поперек фарватера на якорях. Дополнительно отсеки с неподбойного борта броненосцев были заранее подтоплены, что за счет искусственного крена на несколько градусов увеличило угол возвышения орудий. Этот прием использовался русскими моряками в Порт-Артуре при перекидной стрельбы через Ляотешань. Командующий Черноморским флотом, не надеясь на мои чудодейственные средства, вознамерился если не съесть злосчастный «Гёбен», так хотя бы основательно понадкусать его во всех возможных местах.

Поскольку в середине сентября даже в Севастополе в предутреннее время достаточно зябко, то вся моя команда была обмундирована в форменные артанские бушлаты. Особо неуютно было Великому князю Михаилу. Совершив визит к Птице, он узнал, на каком сомнительном основании последние несколько лет строилась его личная жизнь, после чего собрал свои вещи и из Башни Терпения переселился в Башню Силы. Все тихо, мирно, без скандала и даже негромкого злого слова. Но, несмотря на эту внешнюю благопристойность, госпожа Брасова, брошенная с дочерью без средств к существованию, находилась на грани отчаяния.

Вопрос пришлось улаживать мне самому.

– Вы знали, на что шли, когда поставили в залог свою бессмертную душу, лишь бы соблазнить младшего брата царя, – сказал я несчастной грешнице. – Театральный аккомпаниатор, поручик гвардии – и, наконец, Великий князь с потенциальными правами на престол, который, как в шахматах, дойдя до заветной клетки, превратится в императора Всероссийского. И каждый раз разменной монетой в этой брачной карьере служило ваше юное прекрасное тело. Александр Сергеевич Пушкин свою «Сказку о рыбаке и рыбке» писал как раз для похожих случаев, но это поучение великого русского писателя оказалось вам не впрок. Царский венец – он далеко, а вот разбитое корыто всегда под рукой. Мне известно, что вас никто не принуждал, и обнаженной на черный алтарь вы легли добровольно, ибо в противном случае заклинание бы просто не подействовало. Взамен вы пообещали колдуну жизнь того, кого просили приворожить, и жизнь своего тогда еще нерожденного сына. Оба они были заговорены на смерть и должны были умереть задолго до своих естественных сроков. Теперь, по справедливости, эти заговоры смерти следовало бы перевести на вас саму, но при разрушении заклинания мы решили иначе. Безвременной смертью умрут колдун, проводивший обряд, и тот человек, который заказал ему эту мерзость. Живите теперь с этим как можете.

– И что же, господин Серегин, вы меня гоните? – спросила Брасова, опустив очи долу.

– Я вообще никого никогда не гоню, – ответил я, смягчившись от того, что женщина не стала скандалить и огрызаться, – живите тут с открытым листом в Башне Терпения хоть целых сто лет. Потом, где-нибудь в верхних мирах, я выпущу вас в окружающую среду – например, на Североамериканском континенте, молодую, красивую и с изрядной суммой денег. Только вот с сыном и дочерью19вам придется расстаться, потому что их еще возможно воспитать настоящими людьми, а вашу стрекозиную натуру уже не переделаешь.

– Но я всего лишь хотела быть счастливой! – шмыгнула носом эта особа.

– Нет на этом свете такого человека, который не хотел бы быть счастливым, – сурово ответил я, – но далеко не каждый готов ради этого шагать по трупам. Идите и помните, что, принимая решение, я был к вам недопустимо мягок, ибо у меня есть правило давать еще один шанс даже самым падшим людям. Ибо, как сказал один не самый глупый человек, «нет отходов, а есть кадры». Если вы пойдете по этому пути, то вам не придется умирать в полной нищете…

И все: ни стона, ни слезинки. Ушла, задумавшись, но я уверен, что через некоторое время товарищ Бергман начнет ее подготовку в качестве секретного сотрудника. Зато Ольга с Татьяной обрадовались за дядю Мишеля и поспешили сообщить новость бабушке, проходящей в нашей епархии курс омоложения, а также своему отцу (пока еще императору всероссийскому), чем их немало порадовали, ибо сидела у них в семье эта «госпожа Брасова» как ячмень на веке. Но мне от их радости ни холодно, ни жарко, ибо все это я делал не ради абстрактной «семьи Романовых», а для того, чтобы избавить от проблем хорошего человека, который может принести еще много пользы своей стране. Так, кстати, я и ответил госпоже Дагмаре из четырнадцатого года, вздумавшей благодарить меня за содеянное.

Кстати, вчера вечером, после ужина, Дима-Колдун сказал мне, что у Михаила Александровича сам собой разблокировался генератор Харизмы, работающий сейчас на холостом ходу – так глядишь, еще немного, и дело дойдет до Призыва. Кстати, между дядей и племянницами стало больше человеческой теплоты, поскольку исчезло то, что их прежде разделяло. Встречать «Гёбен» они все втроем пошли чуть ли не как на праздник, а вот Коба откровенно начал ревновать. Пришлось сказать будущему товарищу Сталину, что эйфория от воссоединения семьи через некоторое время пройдет, а вот хорошие, теплые отношения, которые он наработал с Ольгой Николаевной, останутся, главное сейчас – сохранить выдержку и ничего не испортить. Кстати, его младший брат, то есть Сосо, был уже замечен на танцульках в компании директора нашей школы Ольги Александровны Романовой из того тысяча девятьсот пятого года. Они оба уходят с нами «наверх», а потому конфетно-букетный период в их отношениях имеет все возможности перерасти в нечто большее.

И вот наблюдатели на высоте «30.6»20докладывают, что над слоем тумана, сплошной пеленой покрывающего море, видны густые угольные дымы приближающегося линейного крейсера, и ту же информацию подтвердила моя супруга с борта штурмоносца. Если бы в береговой обороне действовала система центральной наводки, наблюдательные пункты которой базировались бы на высоты с отметками более пятидесяти метров, то любой враг был бы у русских артиллеристов как на ладони, невзирая на полумрак и утренний туман. А сейчас более-менее приемлемые условия для стрельбы – только на батареях северной стороны, в то время как южную часть бухты затянуло сплошное молоко. Торчат над уровнем тумана и мачты броненосцев с командно-дальномерными постами, как, впрочем, и мачты «Гёбена». Только русские морские артиллеристы видят огромное черное облако, что тянется за германским линейным крейсером, движущимся к берегу на полном ходу. А вот их оппоненты на командно-дальномерном посту «Гёбена» не в состоянии разглядеть в предутренних сумерках тонкие линии мачт, торчащие из тумана, и смешивающиеся с ним едва заметные дымы над трубами русских броненосцев, чьи котлы в экономичном режиме работают только на вращение бортовых динамо-машин. По неопытности в черноморских водах в условиях сумерек и тумана германские штурманы подвели свой корабль к берегу ближе, чем рассчитывали. Ровно в шесть ноль-ноль приближающийся германский линейный крейсер был опознан на батареях северной стороны, в то время как южную часть по прежнему закрывал туман. Первый залп береговых батарей получился откровенно плохо. Второй и третий не лучше.

Береговая оборона Севастопольской крепости к «внезапной» германской побудке оказалась не готова. Все эти фатально устаревшие одиннадцатидюймовые мортиры, которыми переобременена артиллерия крепости, уже лет двадцать были не в состоянии работать по скоростной, активно маневрирующей цели. И лишь десятидюймовые орудия двух батарей: N 16 на северной стороне и N 15 на южной – обладали пригодной для такой задачи баллистикой. Но и с ними было далеко не все ладно, ибо относительно современные пушки (отставание от сего момента всего лишь на двадцать лет) были установлены на морально устаревшие станки Дурляхера и наводились при помощи физической силы расчетов, в то время как во всем мире уже давно использовались электромоторы или гидравлика. К тому же пристрелка каждой батареи по отдельности оказалась невозможна, потому что два десятка разнокалиберных батарей создавали такую путаницу всплесков от падения снарядов, что ориентироваться в ней оказалось невозможно. Вот и получалось, что шума оказалось много, а толку мало. Торжественный салют таким образом изобразить было можно, а вот отражение вражеского нападения – уже нет.

Сплюнув, адмирал Эбергард приказал береговым батареям прекратить стрельбу, тем более что шестидюймовые и стадвадцатимиллиметровые снаряды даже в случае попадания не могли бы причинить противнику серьезных повреждений, а попасть в маневрирующий «Гёбен» из одиннадцати- или девятидюймовой мортиры можно было только случайно. Вот если он подорвется на минах и потеряет ход, тогда обстрел мортирными батареями обретает смысл по принципу «не мытьем, так катанием». А пока эстафетную палочку передали на броненосцы. А вот тут было уже не как здесь, ибо при адмирале Эбергарде моряки Черноморского флота стрелять умели. С третьего залпа «Евстафий» взял незваного гостя под накрытие, после чего дистанция и поправки были переданы на другие корабли отряда, и начался откровенный расстрел турецко-германских младенцев. Впрочем, турецкие миноносцы, едва поняв, что утро перестало быть томным, развернулись и, пользуясь своей малозначительностью, постарались, не привлекая внимания, удалиться в направлении открытого моря. Никто о них не жалел, ибо экономичным ходом идти обратно к Босфору больше суток, а за это время Елизавета Дмитриевна на своем штурмоносце найдет их и убьет.

Тем временем в окрестностях Севастополя продолжалась артиллерийская канонада. В битве при Доггер-

Банке у англичан в цель попадал один процент снарядов, у германцев – два процента, а при расстреле «Гёбена» из засады в тумане в цель попадал как бы не каждый десятый снаряд. В бинокль на вражеском линейном крейсере совершенно отчетливо наблюдались яркие вспышки разрывов, оставляющие после себя облака густого черного дыма и летящие во все стороны обломки, а также лес водяных столбов от падений не попавших в цель снарядов. Злосчастный «Гёбен» пытался отвечать и главным и средним калибром, но получалось это у него откровенно плохо. Большая часть снарядов ложилась в «молоко», ибо в утреннем тумане артиллерийские наблюдатели на КДП германского крейсера не видели ни черта, кроме вспышек залпов и очертаний крупных предметов на местности – например, контуров двухэтажной Константиновской батареи, построенной еще до Крымской войны. Вот по ней-то германцы, уже разворачиваясь на обратный курс, и влепили несколько снарядов главного калибра – скорее, из желания самоутвердиться, чем с целью нанести какой-нибудь реальный ущерб. Еще десятка два выстрелов было сделано примерно в направлении города, и один из одиннадцатидюймовых снарядов лег во дворе морского госпиталя, по счастью, не попав в само здание.

К тому моменту, когда «Гёбен» завершил разворот и тоже собрался удирать, в него попало два десятка двенадцатидюймовых и три десятидюймовых снаряда с броненосцев. Вполне достаточно для повышения реноме моряков-черноморцев и крайне мало для утопления бронированной лохани в двадцать пять тысяч тонн водоизмещением. Конечно, если бы хоть на один выпущенный в его сторону снаряд была наложена печать «хаос-порядок», то дело закончилось бы быстро и страшно, но таких полномочий у нас с Коброй на этот раз не было. Вместо того в воздух поднялся «Каракурт» и бочком-бочком, чтобы не пересечься с траекториями снарядов, летевших в сторону германского суперкрейсера, вышел на рубеж атаки. Хоть защита «Каракурта» превосходит все мыслимое в нашем мире, встречаться с двенадцатидюймовым снарядом, мчащимся к цели на скорости в два с половиной маха, нежелательно даже для него.

Амазонка Пелагия мысленно сообщила мне, что вышла на рубеж открытия огня. Прошло еще мгновение, и наступила тишина. То есть русские пушки продолжили грохотать, а вот экипаж «Гёбена» как-то разом прекратил процесс сознательного мышления. И в тот же момент от земли оторвался большой десантный челнок, битком набитый матросами и офицерами призовой команды, взятой в основном с никуда не годного уже «Синопа». В ближайшее время, скорее всего, старика спишут на патефонные иголки, а новым «Синопом» станет бывший «Гёбен».

– Андрей Августович, – сказал я адмиралу, – отдайте приказ дробить стрельбу. Сколько бы вы ни стучали кулаками по этому железному гробу, вам уже никто не ответит, ибо там еще сутки никого не будет дома.

– Что, уже? – спросил Эбергард, уже собираясь дать команду включить крепостное минное поле.

– Да, уже! – ответил я. – А вы чего ждали – спецэффектов с громом, молнией и землетрясением? Если вы сейчас дадите команду подключить к цепи минные букеты, то просто убьете тех, кто не может даже спасаться по возможности, и утопите один из лучших кораблей мира, который мог бы стать ценнейшим призом.

– Ну хорошо, Сергей Сергеевич, под вашу ответственность… – кивнул адмирал, а потом по временной телефонной линии, протянутой на стоящие на якоре броненосцы, отдал команду прекратить стрельбу, после чего наступила тишина.

В бинокль было видно, как челнок равняет скорость с чуть накренившимся «Гёбеном», продолжающим на полной скорости уходить куда-то в открытое море, и выбрасывает на его палубу десант. И что характерно -никаких признаков сопротивления или того, что на борту германского линейного крейсера, вдруг превратившегося в «Летучего Голландца», вообще есть живые. В то время как призовая команда брала под контроль вражеский корабль, тот замедлил ход, потом, совершив широкую, но несколько неуверенную циркуляцию, направился ко входу в Карантинную бухту, где ему было назначено место для якорной стоянки. Турецкий флаг на фок-мачте и флаг Хохзеефлотте поползли вниз, чтобы через какое-то время смениться российскими стягами с синим Андреевским крестом.

Сигнальщик на мостике махал флажками, адмирал Эбергард, читая эту азбуку через бинокль, перекрестившись, сказал:

– А вот теперь действительно все, господин Серегин. А ведь я вам до конца не верил, но вот он, «Гёбен» -через четверть часа бросит якорь в Карантинной бухте. Победа полная.

– Пока по Черному морю плавает хоть какая-то германо-турецкая посуда, праздновать рано, – сухо сказал я. – Вот как только, так сразу. Кстати, не желаете ли поучаствовать в охоте, и не на перепелку или фазана, а на турецко-германские крейсера, минные заградители и миноносцы? Черное море невелико, положение всех частей вражеского флота примерно известно, так что обернемся еще до обеда.

Конечно же, адмирал не отказался. Контуженных германских моряков с борта бывшего «Гёбена» примут и без его участия, также без него составят дефектные ведомости, описывающие состояние повреждений трофея, и наградные списки с перечнем отличившихся. Дело адмирала после выигранного сражения – прочесть эти бумаги, поставить под ними подпись и отправить дальше по команде. Самое главное уже сделано – господство на Черном море выиграно; впереди – только формальности.

Кстати, интересно было бы посмотреть вблизи на события в Феодосии, когда гордые, как петухи на птичьем дворе, османский и германский офицеры, сойдя с борта крейсера «Гамидие», зачитывают градоначальнику ультиматум – и тут в воздухе появляется штурмоносец, который несколькими точными залпами главным калибром под ватерлинию пускает турецкую лохань на дно так, что над поверхностью воды торчат только накренившиеся мачты и кончики труб. Это дело Елизавета Дмитриевна любит и умеет, постоянно совершенствуясь в своем мастерстве. Минный крейсер «Берк-и-Сатвет», зашедший в Новороссийск под русским флагом, я приказал своей супруге утопить вместе со всей командой как пиратов. Из воды выловили только командовавшего кораблем германского обер-лейтенанта цур зее Ганса фон Меллентина, дабы судить за нарушение правил войны военно-полевым судом и повесить в назидание прочим германским пленным. Там же, поблизости, у входа в Керченский пролив, упокоился и германский крейсер «Бреслау», так и не успевший выставить свои мины на траверзе Керчи.

И уже после возвращения адмирала Эбергарда в Севастополь штурмоносец нашел и уничтожил отходящие к Босфору турецкие эсминцы – «Самсун» и «Ташоз» от Севастополя и «Гайрет» и «Муавенет» от Одессы. Собственно, это было уже чистейшей воды хулиганство, ибо после отбоя «побудки» в строю турецкого флота оставались один бронепалубный крейсер (однотипный с утопленным у Феодосии «Гамидие») и один минный заградитель, не вышедшие в море по причине неисправностей, а также два устаревших броненосца типа «Бранденбург». И все. Даже если я на Черном море не ударю и палец о палец, эти, с позволения сказать, «силы» при столкновении с русским Черноморским флотом будут им раздавлены с легкостью.

Кстати, в связи с эти обстоятельством настало время убеждать Болгарию правильно выбрать себе врагов и друзей, ибо война на стороне Центральных держав не сулит ей ничего, кроме поражений и территориальных утрат. Зато, став союзником Российской империи, можно неплохо поживиться Восточной Фракией, которую болгары один раз уже брали, но утратили в ходе второй Балканской войны вместе с северной Добруджей. Переворот в Софии будет нашей следующей задачей, ибо брать Константинополь удобнее всего именно с болгарского плацдарма.

Семьсот двадцать четвертый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Ожесточенные сражения на севере Франции к середине сентября привели к стабилизации фронта. На западном фланге германская армия захватила и прочно удерживала города Дьепп, Сен-Санс, Бовэ, Крей, Ком-пьень, Суассон и Реймс. Шалон, Верден, Нанси, Эпиналь и Бельфор на восточном фланге остались за французами. Англичане заняли полосу от Ла-Манша до Руана, остальной фронт до самой швейцарской границы обороняли французские армии. Никакого «бега к морю» в этом мире не получилось, ибо 3-й резервный корпус в Основном потоке, занятый преследованием бельгийской армии и осадой Антверпена, изначально наступал вдоль побережья Ламанша по линии Дюнкерк-Кале-Дьеп. Когда британцы пошли в свой контрнаступ от Руана, им, в свою очередь, во фланг и тыл ударило это относительно свежее германское соединение, не участвовавшее прежде в тяжелых боях и не совершавшее изнурительных маршей.

Но кое-чего союзники по Антанте добились. В результате тяжелого десятидневного сражения, полностью пожравшего резервы обеих сторон, генералу (теперь уже маршалу) Жоффру удалось слегка отодвинуть германские лапы от горла Ля Белле Франсе. Минимальное расстояние от Эйфелевой башни до линии фронта теперь составляло сорок пять километров, максимальное – девяносто (ужасный соблазн для германских гренадер – одним рывком преодолеть это пространство и ворваться на парижские улицы). Правда, сказать честно, прорвать мощнейшую укрепленную полосу, возводимую французским командованием вокруг своей столицы, при нынешнем уровне развития техники и военного дела было невозможно. Для этого количество тяжелой артиллерии в германской армии следовало бы удесятерить, и львиную ее часть для решения стратегических задач сосредоточить в руках верховного командования. Артподготовку, которая здесь продолжалась сутками, а иногда и неделями, при том же нормативе расхода боеприпасов на квадратный метр вражеской обороны пришлось бы сжимать до часов, и даже минут – и вот тогда из подобной затеи вышел бы толк.

Было понятно, что в ближайшее время сумрачные германские гении кинутся конструировать тактическую артиллерийскую вундервафлю, чтобы иметь возможность безнаказанно разрушать французскую столицу с безопасного расстояния. Пушка «Колоссаль» им в помощь… Кстати, в связи с захватом германской армией побережья Булони расстояние от ближайшей точки побережья до центра Лондона представляло всего сто тридцать шесть километров, а «Труба Кайзера», насколько я помню, била на сто пятьдесят. В любом случае, война на Западном фронте вступала в позиционную фазу, в то время как на востоке фронт был еще подвижен. Но войска из-под Парижа и Руана никто не снимал, и к Данцигу, Позену, Бреслау или Кракову не гнал. Вместо того на восток из госпиталей отправлялись выздоравливающие, а после первого октября к ним должны были добавиться новобранцы, только что призванные на срочную службу.

Одновременно австрийская армия переходила к жесткой обороне на сербском фронте, а все высвободившиеся силы гнала на рубеж Карпатских перевалов, чтобы успеть затормозить русское наступление, до начала которого оставалась примерно неделя. Турки группировались на Кавказе, готовя наступление на Батум, Карс и Эри-вань, а в Софии совершенно бесстыже шла крысиная возня ценой в пятьсот миллионов франков. По меркам этого мира, где деньги еще полновесны и не подверглись иссушающей инфляции, сумма взятки царю Фердинанду (которую потом до сантима взыщут с болгарского народа) выглядела совершенно невероятно. Но австро-германский финансовый консорциум во главе с одним из крупнейших берлинских банков «Дисконтогезельшафт» готов был отвалить эти деньги, лишь бы Болгария ударила в спину Сербии и хотя бы отложила угрозу немедленного военного разгрома Австро-Венгрии. Да, именно так: речь для Центральных держав сейчас шла даже о победе, а лишь об отсрочке приведения в исполнение смертного приговора.

– Итак, – сказал я, когда все приглашенные были уже в сборе. – Насущная необходимость для Центральных держав в подключении к сражениям новых игроков стала неотложной потребностью. Связи между союзниками по Антанте через Черноморские проливы они уже перерезали, часть нашей армии на Кавказское направление отвлекли, теперь главная задача – сокрушить Сербию, чтобы сосредоточить все силы Австро-Венгрии на восточном фронте. И неважно, что регентом стал эрцгерцог Франц Фердинанд: во-первых – регент не обладает всем набором императорских полномочий, во-вторых – как только прекратятся боевые действия, держава Габсбургов начнет рассыпаться на куски, неважно, как будут звать императора, Франц Третий или Карл Первый. С Францем Третьим процесс даже быстрее, потому что если Карла в Будапеште просто недолюбливали, то Франца Фердинанда люто ненавидят. Если до начала боевых действий была еще какая-то альтернатива, то теперь уже нет. Таким образом, австрийский регент и его присные, надеясь на чудо, тоже бьются за отсрочку смертного приговора своей стране.

– Как я понимаю, – сказал Радко-Дмитриев, – раз вы позвали меня, то страна, которую Центральные державы хотят втянуть в войну на своей стороне, называется Болгария?

– Именно так, – сказал я, – болгарский вопрос стоит ребром, а скоро начнет ходить гоголем. Как истинный австриец, царь Фердинанд ненавидит сербов и поклялся уничтожить всю сербскую нацию. Более того, он ненавидит и презирает даже тот народ, которым ему довелось править, а это уже, как говорит моя приемная дочь Лилия, не лечится.

– Если уж Лилия считает что-то неизлечимым, то это и в самом деле безнадежно, – проворчал Коба. – А если серьезно, то Болгария – это, в первую очередь, вопрос о справедливости, так сказать, в межгосударственном масштабе. Едва только русские освободили болгар от турецкого ига, как вся Европа, забыв о внутренних противоречиях, кинулась пересматривать скоропалительный, по ее мнению, Сан-Стефанский договор и выкручивать руки русскому царю. С тех пор выросло целое поколение болгар, которые презирают русский царизм за слабость и непоследовательность и во всем ориентируются на Европу, ведь она оказалась сильнее.

Генерал Радко-Дмитриев одобрительно кивнул, а русский царь дернулся как от удара, ведь этот упрек был обращен к его деду, политику которого он наследовал. Все Российская империя делала на полшишечки, и, сделав один шаг вперед, тут же, в пиетете перед «общеевропейскими ценностями», отступала на два шага назад. И то же самое у нас, в двадцать первом веке: огромное количество высокооплачиваемых дипломатов только для того и существуют, чтобы вести переговоры, на которых ни при каких условиях невозможно добиться согласия. Они хотят, чтобы мы умерли, а мы намерены жить и дальше. Лучше бы этих дипломатов отправили мести улицы, а деньги, необходимые на их содержание, потратили на усиление армии. Так надежнее.

– Если говорить о справедливости в отношении Болгарии, – сказал я, – то необходимо денонсировать Берлинский трактат. Это детище Бисмарка в своей основе так же зловонно, как и прочие порождения его сумрачного разума. А дальше все зависит от того, как поведет себя наследник царя Фердинанда. Если он станет нашим союзником, то Болгария в границах, определенных Сан-Стефанским договором, и в самом деле может сохраниться. А вот если он опять начнет танцы у европейского шеста, то тогда так называемая Болгария превратится в российское Задунайское генерал-губернаторство. И то же касается Румынии, причем безотносительно к поведению ее руководства. В Европе это детище австрийских интриг, порожденное Парижским трактатом, необходимо только для того, чтобы хоть кто-нибудь имел возможность на якобы «законных основаниях» претендовать на российские Бессарабию и Херсонскую губернию. Ликвидация Румынии нужна и для того, чтобы после инверсии Болгарии полностью изолировать Центральные державы на Черноморском направлении и разорвать их связь с Османской империей. Когда рассеется дым сражений, политический ландшафт на востоке Европы должен полностью поменяться в пользу Российской империи, а иначе все жертвы, понесенные ею в этой войне, будут бесцельны и не оправданы.

– Царевич Борис – это честный и ответственный юноша, – сказал Радко-Дмитриев. – Несмотря на то, что в его жилах нет ни капли болгарской крови, он сумел вырасти настоящим болгарином, искренне болеющим за свою страну. Его отец – совсем другое дело: он специально окружает себя разными порочными людьми, извращенцами, ворами и казнокрадами, ибо они, находясь под уголовным расследованием, полностью зависят от его прощения. Честных людей при этом наш царь боится и старается оклеветать, ибо, не чувствуя за собой вины, они всегда называют кошку кошкой, а вора и дурака – вором и дураком. Поэтому наш царь постоянно конфликтует со своим старшим сыном, которого боится и ненавидит, и со стороны наследника эти чувства взаимны.

– А вы что скажете, Петр Александрович? – обратился я к сербскому королю.

– Тридцать лет назад Сербия уже воевала с Болгарией, – сказал Петр Караджоржевич, – и проиграла, потому что та война была братоубийственной, а армия не чувствовала за собой исторической правоты. Сейчас то же самое, если не хуже, творится с противоположной стороны границы. Но есть в этом и наша вина, точнее, вина моего младшего сына, который, польстившись на мнимый выход к морю, поделил Македонию, как пирог, между Сербией и Грецией, без участия болгар. Выход к морю обернулся одним экстерриториальным причалом в Салониках и вечной враждой с Болгарией, уязвленной в своих лучших чувствах. Как король сербский я обещаю, что последую воле населения новоприобретенных территорий и передам всех желающих быть болгарами в состав Болгарии вместе с их землями. Да будет так!

– Это слова воистину мудрого человека, – сказала цесаревна Ольга. – А ты что скажешь, Папа?

– Я предлагал рассудить македонский вопрос по справедливости, – сказал император Николай, – но этот недоумок Фердинанд предпочел начать войну, в которой был просто обречен на поражение. Уж не знаю, что болгарскому царю пообещали в Вене, но совершенно очевидно, что не дали ничего, потому что тогда Болгария оказалась разбита и унижена. Тогда я, узнав о таком вероломстве, умыл руки, и теперь сделаю то же самое. Пусть Сергей Сергеевич возьмет этого достойного представителя козлиной породы и сделает с ним что захочет. Например, скормит древним ящерам. Мне наплевать.

– На этой патетической ноте наше совещание следует прекратить, – сказал я. – Делегация для визита к пока еще болгарскому царю будет составлена в сокращенном составе, без присутствия женщин и детей. С российской стороны – только я, Кобра, сербский король Петр, и Великий князь Михаил Александрович за все семейство Романовых. С болгарской стороны к господину Радко-Дмитриеву требуется добавить генерала в отставке Георгия Вазова и наследного принца Бориса, которого для этого необходимо извлечь с гауптвахты, ибо он опять поругался со своим отцом. У меня есть такое чувство, что Болгария может вступить в войну буквально в любой момент, а после этого собирать разлетевшиеся осколки будет уже поздно.

Семьсот двадцать четвертый день в мире Содома. Вечерю Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Кадет высшей военной школы, наследный принц Болгарии Борис Саксен-Кобург-Готский

Когда я опять поругался со своим отцом, тот засадил меня на гауптвахту «для вразумления». Причина ссоры была более чем достойной: царь Болгарии намеревался присоединить свою страну к блоку Центральных держав, а я считал, что это станет для нашей страны катастрофой. Вот и поговорили. Одиночная камера с зарешеченным окошком под потолком, тусклый красноватый свет лампочки и узкая жесткая койка. Условия, как раз подходящие для того, чтобы хорошенько подумать над своей печальной участью.

Год назад, после поражения в межсоюзнической войне, в Болгарии уже поднималось движение за добровольную отставку царя Фердинанда Первого и досрочное воцарение царя Бориса Третьего. Мне предлагали всячески отстраниться от отца, принять независимую позу и приготовиться принимать корону из рук господ депутатов. Но тогда все закончилось ничем, потому что моему отцу было плевать на мнение народа и даже софийской интеллигенции. Та каша, что заваривается прямо сейчас, гораздо серьезнее. Нынешняя власть хочет выступить на войну в союзе с нашими исконными врагами, турками, против естественных союзников болгарского народа -сербов и русских. После поражения в такой войне простой детронизацией моему отцу не отделаться – не исключены всеобщее кровавое возмущение по образцу великой французской революции и гибель всей нашей семьи.

В отличие от папеньки, я никогда не благоговел перед австро-венгерским императором Францем-Иосифом, считая себя в первую очередь болгарином, а не австро-итальянским метисом. Это породистых собак можно определять в соответствии с их родословными, а у людей в первую очередь необходимо учитывать состояние духа. По духу я как раз болгарин, и точка, поэтому у папеньки в этой стране – подхалимы, а у меня – друзья. Так что от разгрома Австро-Венгрии мне ни холодно, ни жарко, – а вот что будет с Болгарией, мне совсем не все равно.

Вот так я лежал на койке и размышлял… А потом произошло нечто настолько неожиданное, что я вскочил и принялся одергивать слегка помятый кадетский мундир. Ну а как же иначе можно было поступить, если в твою камеру заходит целый генерал Радко-Дмитриев – один из героев Галицийского сражения с австрийской армией? Сначала я подумал, что тот вошел через дверь. Но нет: проем, распахнувшийся за его спиной, вел не в коридор гауптвахты, по которому, бряцая ключами, в ночное время курсирует дежурный, а в какое-то иное место – темное и благоухающее миррой и ладаном, как церковь ночью, когда там не идет служба, погашены огни, и лишь тусклые лампады мерцают перед иконами. Следом за генералом в мою камеру зашел еще один человек – в военном мундире русского образца, но со многими заметными отличиями. На плечах у него имелись погоны штабс-капитана, но сразу было заметно, что именно он тут главный, а отнюдь не генерал Радко-Дмитриев. Сложив все особые приметы, включая дверь, открывшуюся в неизвестное место, можно было догадаться, что меня посетил лучший друг русских и сербов – чудотворец и полководец, самовластный великий князь Артанский Сергий из рода Сергиев. В таком случае генерал Радко-Дмитриев играет тут роль то ли декорации, то ли верительной грамоты…

– Добрый вечер, юноша, – сказал мне ночной гость по-немецки со странным акцентом.

– Добрый вечер, господин Серегин, – так же вежливо ответил я на том же языке. – Хотелось бы знать, чем обязан столь неожиданному визиту?

– Генерал Радко-Дмитириев, – Артанский князь кивком указал на своего спутника, – отрекомендовал вас как честного человека и патриота своей страны. Именно такой монарх, являющийся противоположностью ныне действующему царю, нужен сейчас Болгарии, чтобы она могла избежать тяжелых испытаний и новых территориальных утрат.

– Вы хотите, чтобы я сверг своего отца? – вспыхнул я.

– Господь с вами, юноша, – усмехнулся Артанский князь, – никого свергать вам не потребуется. У меня это получится не в пример лучше, а вам потребуется только принять опустевший трон и править разумно, честно и справедливо, в соответствии с исконными чаяниями болгарского народа.

– Нет, – ответил я, – так я тоже не могу. Свергайте уж лучше нас обоих.

– В таком случае, – пожал плечами господин Серегин, – я воспользуюсь своими полномочиями Бича Божьего и вовсе сотру вашу Болгарию с политической карты как неудачный эксперимент, присоединив ее территорию к Российской империи. При этом все то ворье, какое ваш родитель заботливо собрал в своем окружении, я немедленно развешаю на фонарях по периметру площади Князя Александра Первого. И вся Болгария, разве что за исключением родственников казненных, будет мне при этом аплодировать, ибо достали эти люди всех болгар хуже горькой редьки. А ведь все можно сделать по-хорошему. – Его внимательный взгляд, устремленный на меня, зажегся стальным блеском. – Ваш папенька через территорию пока нейтральной Румынии отъедет в свой родной Кобург без права возвращения, а вы продолжите подготовку к войне. Но главный удар болгарской армии будет обрушен не на братскую Сербию, а на враждебную христианам Турцию и еще немного на Румынию, если та не выполнит мой ультиматум вернуть вам Южную, а заодно и Северную Добруджу, ибо Берлинский трактат мы тоже намерены отменить как утративший силу. Понимаете, Борис, от чего вы так легкомысленно отказываетесь? Под вашей властью может оказаться Болгария в границах Сан-Стефанского договора, плюс кое-что еще по мелочи – например, Салоники. У Греции, укравшей у вас победу в прошлой Балканской войне, таких портов множество, а вам он необходим для развития полноценных международных торговых связей, проходящих в обход стратегически важных Черноморских проливов, которые, это тоже не обсуждается, отойдут к Российской империи.

У меня захватило дух. Всего в нескольких словах стоящий передо мной человек пообещал решить самые животрепещущие проблемы болгарского народа. И в то же время мне уже было известно, что Артанский князь Серегин никогда не лжет и не говорит ничего всуе, а потому каждое его слово так же надежно, как вексель Дойче-банка.

– Если моему отцу не будет причинено никакого вреда, то я согласен на все прочие ваши условия, – осторожно сказал я, вздохнув украдкой. – Пусть до конца жизни живет в Кобурге и больше никогда не показывается на территории Болгарии. На самом деле легче переносить язву желудка, чем такого отца, как он. Он и нашу мать заездил до смерти, используя как племенную кобылу, и позабыл о ней на следующий день после ее смерти. А теперь мне хотелось бы узнать, как это все будет организовано практически. Я должен дожидаться переворота прямо в этой камере?

– Отнюдь нет, – сказал Артанский князь, – вы покинете ее вместе с нами и больше никогда сюда не вернетесь. Я официально приглашаю вас посетить свои владения, где мы проведем всю предварительную работу, включая переговоры с всероссийским императором Николаем и сербским королем Петром. Как только мы обо всем договоримся, в Вардарской области, то есть в Македонии, будет проведен плебисцит, который позволит сербам без потери лица вернуть вам все украденное принцем Александром. Впрочем, разговоры об этом мы будем вести уже не здесь… Идемте, принц, вас ждут великие дела.

В моей камере, рассчитанной на одного человека, двое были уже толпой, а трое – столпотворением. Поэтому первым помещение покинул генерал Радко-Дмитриев, за все время не проронивший ни слова, за ним в дыру между мирами вышел господин Серегин, и только потом, повинуясь его приглашающему жесту, на ту сторону шагнул я, позабыв внутри свою кадетскую фуражку. И только потом проход закрылся, после чего я огляделся по сторонам, полной грудью вдохнув теплого ночного воздуха, ошеломлявшего ароматами тропического леса. Увиденное мной напоминало иллюстрации к «Тысяче и одной ночи»: контуры дворцов и пагод, подсвеченные неяркими огнями, похожими на электрические, освещенные фонарями улицы с гуляющей по ним публикой и нависшее, казалось, прямо над головой темное безлунное небо с огромными яркими звездами. Где-то недалеко играл духовой оркестр, и слышался гомон возбужденных голосов.

– Это и есть ваше пресловутое Тридесятое царство – мир, где все пропитание Святым духом, и в то же время самым неприкрытым колдовством? – спросил я, озираясь и вдыхая полной грудью этот удивительный воздух иного мира.

– Да, – кивнул Артанский князь, – это Тридесятое царство, но только должен сказать, что тут нет никакого колдовства, а есть одно лишь волшебство. Волшебник для реализации своих заклинаний использует энергию, струящуюся вдоль межмировых силовых линий, соединяющих между собой в Мироздании полюса Порядка и Хаоса. Колдун не имеет такой возможности, а потому отнимает жизненную силу у живых людей, или от всех и понемногу, или путем человеческих жертвоприношений от немногих людей – но всю полностью. Массовые войны с большими жертвами, бессмысленные, а потому беспощадные, тоже являются формой такого жертвоприношения во имя демократии, в конечном счете, приближающие наступление инферно – то есть царство Сатаны, из которого для человечества уже не будет выхода. Но есть одно правило: люди, сражающиеся за правое дело, не приближают, а отдаляют инферно, а потому после героической гибели их души улетают в рай, а не оказываются перед престолом князя Тьмы.

– А как отличить правое дело от неправого? – спросил я почти непроизвольно.

– После победы правых сил зло мира, выражающееся в количестве убийств и насилия, уменьшается, а после победы неправых – наоборот, – ответил Артанский князь. – Когда Болгария объявила войну Турции ради освобождения своего народа, томящегося в рабстве, это была правая война, а когда напала на своих бывших союзников ради передела территории, то неправая. Ваш отец мог довериться арбитражу русского императора, но предпочел ему войну, потому что из Вены поступили совершенно другие сигналы. Но и сербы с греками, разделившие чужую территорию, тоже были неправы, и стократ неправы были румыны, ударившие Болгарии в спину. Чаще всего бывает, что неправыми оказываются обе стороны, а потому такие войны необходимо пресекать в самом зародыше – точно так же, как я сейчас пресекаю третью по счету сербо-болгарскую войну, которую не хочет ни сербский, ни болгарский народ. Её желают лишь ваш отец, ненавидящий всю сербскую нацию, и прожженные политиканы в Берлине и Вене. Они считают, что таким образом смогут высвободить с сербского фронта остатки австрийской армии и предотвратить немедленное крушение иструхлявившейся на данный момент империи Габсбургов.

– Так значит, – сказал я, – если Болгария вступит в войну на другой стороне, то окажется правой? Конечно, если Сербия без войны вернет нам украденные земли, то так оно и будет. Огромное количество болгар бежало к нам от террора новых сербских властей, и если они вернутся в свои дома, то это будет большое благо. Но скажите, где граница, за которой такая справедливость превращается в свою прямую противоположность?

– Когда ты берешь свое – то есть земли, на которых живут люди, считающие себя болгарами и желающие жить в Болгарии – то это справедливо, – ответил Артанский князь. – В противном случае, если народ на этой земле желает жить в каком-то ином государстве, ее захват твоими войсками называется уже не освобождением, а оккупацией. Бывают случаи, когда такие действия оправданы, но их все же лучше избегать, если к тому нет крайней необходимости – вроде упреждающей ликвидации вражеского плацдарма для нападения на твою державу…

– Но, господин Серегин, – воскликнул я, – разве вы не знаете, что Греция, захватив южную Македонию вкупе с Солуном, тут же начала изгонять оттуда болгарское население, чтобы заменить его греческими эмигрантами из пределов Османской империи! Пройдет еще совсем немного времени, и там не будет болгар, а одни только греки, которые, разумеется, желают жить в Греции…

– Об этом нам тоже хорошо известно, – ответил господин Серегин, – но сейчас процесс этнических чисток в Македонии только в начале. Основной поток греческих эмигрантов из Османской империи хлынет уже после этой войны, когда в результате резни, устроенной младотурецкими националистами, несколько миллионов христиан, в основном греков и армян, будут безжалостно убиты, а всех остальных представителей христианских народов изгонят прочь с территории бывшей османской империи. Вот тогда в распоряжении греческих властей появится достаточное количество переселенцев, пригодных для того, чтобы заместить болгар, изгоняемых с завоеванных земель. А Болгария при этом должна будет молчать в тряпочку, ибо она участвовала в Великой войне на стороне побежденных Центральных держав, разгромлена, унижена, обрезана в границах и обложена контрибуциями в пользу победителей. Но я для того и пришел в этот мир, чтобы изменить все в корне не только для русских или сербов, но и для болгар. Теперь наказанными окажутся любители таскать куски с чужого стола, а те, кто вел себя праведно, будут вознаграждены в полной мере.

Все это господин Серегин произнес таким тяжелым голосом, что я пожалел нового греческого короля Константина, младотурецких националистов, а также некоторых сербских политиканов. Братья-то они братья, но в любой семье, как говорят сами русские, не без урода.

– Господин Серегин, – сказал я, – мне известно, что после первого же вашего визита в Белград оттуда исчез принц Александр, который на равных с нынешним греческим королем Константином виновен в крупнейшей краже века. Именно эти двое политических прохвостов отняли у болгар Македонию, чем сделали неизбежной межсоюзническую войну. Я не снимаю вины со своего отца, но все же считаю, что эти двое стали причиной его необдуманного, импульсивного решения забрать силой то, что болгары уже считали своим. Можно мне перед тем, как я окончательно замирюсь с сербским народом, переговорить с этим низким человеком, чтобы высказать ему все, что о нем думаю?

– Нельзя! – сурово ответил Артанский князь, а потом добавил: – Поймите, Борис, это попросту невозможно. Александр Караджоржевич пытался лжесвидетельствовать в присутствии самого Творца, а потом в доказательство своей «правоты» поцеловал освященный крест. В предыдущих случаях для хитрецов такие шалости заканчивались ожогами, как от раскаленного докрасна железа, но на этот раз Господь сжег святотатца дотла, причем в присутствии других его подельников, чтобы те увидели и впечатлились. И вообще, грех Александра, Константина и иже с ними на греческой и сербской стороне – не только в том, что они стащили чужие земли. Главная мерзость заключается в их реакции на то, что болгарское население Македонии желало оставаться болгарами, а не становиться сербами или греками. Запомните: неизбежную несправедливость этого мира можно уменьшить или вообще устранить, если твое государство будет одинаково относиться ко всем своим гражданам, без различия их национальной и религиозной принадлежности. Это тяжко, трудно, племенной инстинкт будет требовать оказывать предпочтение только «своим», но если ты хочешь построить действительно великое государство, тебе понадобится это делать, ибо на спорных землях население совсем не однородно, и я не одобрю, если уже болгары начнут изгонять из своих домов сербов, греков, румын, и даже турок… Многие из них будут первое время относиться к болгарскому государству враждебно, но это надо будет преодолеть убеждением и честным отношением. Сказано же было свыше, что нет для Бога ни эллина, ни иудея, ни обрезанного, ни необрезанного, и тем самым вопрос межнациональной розни для меня оказался исчерпан.

Пока мы так мирно беседовали, ноги сами принесли нас туда, где играла музыка. На одном конце большой площадки, окруженной кустами и деревьями, украшенными дивными мерцающими огоньками, артанская молодежь отплясывала дикие вакхические танцы, от которых у каждого честного христианина – неважно, католического или православного исповедания – заходился дух, а на другом конце были поставлены столики: побольше -на восемь человек, и поменьше – на четырех. К одному из таких столов меня и подвел Артанский князь. Кстати, когда мы подошли к столу вплотную, музыка, довольно громкая, вдруг стала настолько тихой, как будто от всеобщего веселья нас отделяло толстое двойное стекло. Наверняка это еще одно волшебство – безвредное для людей, и в то же время поражающее воображение.

– Кстати, Борис, мы уже пришли, – сказал господин Серегин, – позволь представить тебе сербского короля Петра Карагеоргиевича и его старшего сына – нового-старого наследного принца Джоржи. Он хороший человек, только иногда бывает слегка вспыльчив и не выбирает слов, когда режет правду-матку в глаза. Русского императора Николая Александровича ты уже знаешь, а это – его старшая дочь Ольга Николаевна, будущая императрица Всероссийская, и ее жених Иосиф. Пока просто Иосиф, а потом люди, ненароком поздоровавшись с ним, неделями не будут мыть правую руку. А теперь, господа, давайте сядем и поговорим как монархи и их наследники, ответственные за то, каким будет будущее их стран.

– А вы, господин Серегин, за что ответственны? – спросил я.

– А я ответственен за будущее всех тех миров, которые Господь отдал мне в исправление, – ответил Артанский князь. – Их уже восемь, включая и ваш мир, и в скором времени добавится еще. Поэтому я так не люблю делать все кое-как, а потом возвращаться к пройденному материалу и совершать работу над ошибками. И вас, юноша, это тоже касается, имейте это в виду.

16 сентября 1914 года, ночь. Болгарское царство, София, штаб первой бригады Софийской дивизии, сборище заговорщиков.

Всю ночь в болгарских армейских верхах варилась горячая каша. Генералы Радко-Дмитриев и Георги Вазов имели среди коллег весомый авторитет. Но одним авторитетом армию на переворот поднять невозможно, даже если за ним стоит законный наследник трона, любимый в народе гораздо больше своего отца. И даже имя Артан-ского князя помогало успеху заговора не особо, ибо прежде этот человек выступал только на стороне русских, да еще сербов, до сего дня считавшихся врагами Болгарии. Так уж легли политические карты в 1878-м, 1885-м и 1913-м годах. На решительные действия господ генералов и полковников (главную движущую силу любого переворота) подвигли уже подписанный королем Петром указ о проведении в Македонии плебисцита о государственной принадлежности территории, а также план Артанского князя Серегина по денонсации положений Берлинского трактата и возвращению Болгарии к границам Сан-Стефанского договора 1878 года. А это был повод отомстить если не сербам, то грекам и румынам, а также наконец-то получить возможность выгнать османского зверя из его стамбульской берлоги. Черноморские проливы при этом заберет себе Российская империя, зато Восточная Фракия по самый Чаталжинский отойдет к Болгарии.

Очертив на карте красным карандашом область, даже несколько превышающую границы, первоначально определенные Сан-Стефанским договором, Артанский князь сказал:

– Вот они, границы вашей Целокупной Болгарии, и не одним квадратным километром больше. И такая же карта лежит в Белграде – что они могут забрать себе после войны, а что лучше не трогать, во избежание нерешаемых проблем с чуждым населением. Даже такого интеллигентного человека, как Владан Джоржевич, пришлось довольно грубо поправлять, когда он сравнил албанцев с обезьянами. У вас подобные умники тоже имеются, так что это не только сербская болезнь.

– А почему, – спросил начальник первой армейской военно-инспекционной области21генерал-лейтенант Басил Кутинчев, – вы, русские, с легкостью выходите за свои естественные границы и никаких проблем при этом не испытываете?

– А потому, что мы имперская нация – возможно, единственная на настоящий момент, обладающая всем набором прерогатив, – ответил Артанский князь Серегин. – Ведь империя – это не просто очень большая страна. Размер необходим большой стране для того, чтобы казаться империей, но не быть ею. Истинная Империя – это такое государственное устройство, при котором ведущая нация не подавляет и не ассимилирует проживающие с ней совместно национальности, и в то же время не отстраняется от них до полного распада общегосударственных структур. Кроме русских, в настоящий момент так не может никто. Немцы стремятся ассимилировать чужеродные включения в тело своего государства. Англосаксы не считают равными себе никого, и даже в соседней Ирландии ведут себя как в колонии, угнетая тамошнее вполне белокожее население как каких-нибудь негров. Про французов я вообще молчу – эти люди только себя считают культурными и цивилизованными людьми, а все остальные для них грязные дикари, которых не грех и обмануть. Турки решают вопросы культурного и национального единства при помощи резни, истребляя и старых, и малых. И даже демократичнейшие с виду янки не стыдятся называть себя плавильным котлом: проходит одно, максимум два поколения – и потомки эмигрантов полностью растворяются в однородной массе. В сравнении с турецкими методами социальной ассимиляции это, конечно, прогресс, да только вот в процессе переплавки, как правило, утрачиваются особенности национальных характеров, после чего эти люди перестают быть собой. Но малые нации не способны даже на это: болгары не в состоянии «переплавить» в себе сербов и греков, а те, в свою очередь, не в состоянии ассимилировать болгар и албанцев.

– Так вы, господин Серегин, считаете, что сохранение национальных особенностей отдельных меньшинств является благом для страны? – спросил принц Борис.

– Что касается народа, то, это так, – ответил Артанский князь, – а вот монарх, если он пришел со стороны, должен суметь принять форму того народа, которым его поставили править. Правитель Болгарии должен думать как болгарин, а правитель Сербии – как серб. Ваш отец владеет этим искусством в самой минимальной степени, и как раз потому возникла нужда в его замене.

– Я это знаю, господин Серегин, – вздохнул Борис. – Именно по этой причине отец втравил Болгарию в межсоюзническую войну и готов снова послать наших солдат в бой на неправой стороне. Вы все знаете, что германский заем был одобрен Народным Собранием еще в июле, а несколько дней назад, втайне от болгарского народа, полковник Петр Ганчев от имени царя Фердинанда подписал секретную германо-австро-болгарскую военную конвенцию, требующую от Болгарии в самые кратчайшие сроки напасть на Сербию.

– Все верно, – сказал военный министр генерал-лейтенант Климент Бояджиев, – неожиданным подписанием этого соглашения военное министерство было поставлено перед фактом. Ведь только подумать: с германской стороны подпись поставил новоназначенный начальник генерального штаба Эрих фон Фалькенхайн, с австрийской – начальник генерального штаба Франц Конрад фон Хётцендорф, от Болгарии же расписался какой-то полковник Петр Ганчев, по совместительству личный клеврет царя Фердинанда.

– Наш народ не простит нам, если Болгария вступит в войну на неправедной стороне, – сказал принц Борис, – и если мы можем это предотвратить, то должны действовать решительно. Ведь сейчас, когда и кредитное, и военное соглашения уже подписаны, Берлин и Вена в случае колебаний моего отца могут начать шантажировать его полным опубликованием условий этих, с позволения сказать, кабальных документов. А в таком случае взвоют даже наши дорогие либералы, и мой отец – ба-бах, фью-ить! – мгновенно будет детронизирован и улетит с трона, будто из пушки на Луну, как в романе старика Жюля Верна.

– Должен предупредить, – с мрачным видом сказал Артанский князь, – что в том случае, если события будут развиваться по самому неблагоприятному сценарию, я тоже позабуду о всякой сдержанности. Я прекрасно умею устраивать небольшие локальные акции тотального возмездия, в которых гибнут или попадают в плен главные виновники творящихся безобразий, после чего ни в чем не запятнанные наследники подписывают почетную капитуляцию. Уж лучше царю Фердинанду улететь с трона из пушки прямо в Кобург, чем полной мерой получить из моих рук кару за развязывание двух братоубийственных сербо-болгарских войн.

16 сентября 1914 года, утро. Болгарское царство, София, площадь Князя Александра Первого, царский (княжеский) дворец.

Ночь прошла, и в Софии наступило утро, начавшееся весьма томно, с топота тысяч солдатских сапог.

Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert22. Это Софийский и Тырновский полки оцепляли центр города. Преданные лично царю офицеры и генералы были арестованы и упрятаны на гауптвахту, а во главе колонны Софийского полка с обнаженной саблей в руке к царскому дворцу шагал наследный принц Борис, а рядом с ним спокойно и сосредоточенно шли Артанский князь Серегин, сербский король Петр Каражоржевич и русский император Николай Романов. Сразу после смены власти вместе с новым болгарским царем они подпишут договор о создании Второго Балканского Союза, в котором потенциальная добыча заблаговременно разделена между договаривающимися сторонами.

Во главе заговора встали военный министр Климент Бояджиев и начальник первой армейской области Басил Кутинчев, а находящийся на русской службе Радко-Дмитриев и пребывающий в отставке Георгий Вазов были отодвинуты на вторые роли. Сделано это было еще и потому, что на двух этих достойных генералах лежало клеймо агентов Кремля (ой, простите, Зимнего Дворца), а данный переворот нужно было представить как чисто болгарское патриотической движение. Так у него будет больше сторонников и меньше оппонентов.

Царь Фердинанд, разбуженный этим неожиданным военным парадом, первым делом бросился к телефону, чтобы позвонить в военное министерство, штаб Софийской дивизии или куда-нибудь еще, чтобы узнать, что происходит, но трубка транслировала только высококачественную тишину, ибо переворот производился по всем правилам. Про почту, телефон, телеграф и вокзалы Артанский князь Серегин заблаговременно предупредил руководителей переворота, после чего в ключевые точки болгарской столицы были высланы армейские наряды. Почетный караул у входа во дворец не оказал заговорщикам никакого сопротивления. Покорно расступившись в стороны, солдаты караула пропустили вождей переворота внутрь дворца, где на лестнице их уже ждал растрепанный царь Фердинанд. Пока еще царь.

– Охрана! – брызжа слюной, заорал он, увидев, что заговорщики уже ворвались во дворец. – Скорее все сюда! Вашего монарха свергают и убивают!

– Прекратите орать, Фердинанд! – поморщившись, сказал Васил Кутинчев. – Никто вас не убивает! Сказать честно, за все, что вы натворили, вас следовало детронизировать еще год назад, но тогда не нашлось ни реши тельных людей, ни значимого мотива действовать. Зато теперь, когда вы уже почти продали нас в германское рабство, мы все настроены не допустить еще одной братоубийственной войны, после которой Болгария опять будет лежать в руинах.

– Год назад мой младший сын, которого я по неразумию сделал своим наследником в обход старшего, – сказал король Петр, – совершил то ли величайшую ошибку в истории Сербии, то ли самое ужасное преступление. Сейчас я раскаиваюсь в том, что позволил ему разделить Македонию между Сербией и Грецией, бросив Болгарии жалкие объедки. Указ о проведении плебисцита уже подписан, и я приглашаю болгарскую сторону наблюдать за его проведением. Новая граница между нашими странами пройдет там, где люди считают себя уже не сербами, а болгарами. Да будет так!

– Год назад, – сказал император Николай, – ради мира на Балканах я намеревался прилюдно одернуть своих сербских союзников и мелких греческих жуликов, и на Санкт-Петербуржском арбитраже присудить Болгарии большую часть Македонии, но присутствующий здесь царь Фердинанд начал никому не нужную межсоюзническую войну. Результат тех событий известен.

– Да, – сказал Артанский князь, – в результате на запах тухлого набежали даже никому не интересные румыны. Вы этого хотели, Фердинанд – чтобы вашу страну рвали на части даже потомки конокрадов и базарных попрошаек?

– А вы, черт возьми, кто такой? – вопросил Фердинанд. – Вас, сударь, я вижу в первый раз, и подозреваю, что вы и есть тот самый международный аферист, который вот уже несколько месяцев мутит воду в европейской политике.

За окнами дворца так садануло громом, что на головы присутствующих с потолка посыпалась всякая дрянь.

– Аферист?! – переспросил военный министр Климент Бояджиев. – Да вы, Фердинанд, объелись газетного дерьма, которое по вашему же приказу у нас и печатают. Аферисты не выводят на поле боя целые армии и не принимают раненых и больных в свои госпитали. Аферисты не ходят из мира в мир как из комнаты в комнату и не обрушивают на врагов небесные громы. Аферисты не дают, а только требуют, требуют, требуют. При этом господину Серегину не нужно от нас ничего, кроме того, чтобы сербы, болгары и русские, жили бы мирно и дружно, как братья в одной семье, по справедливости делили бы добычу и никогда не ссорились бы ни по мелочам, ни из-за чего-то значимого, потому что всегда можно договориться. Господин Серегин, защитник русских, сербов и болгар, берет наш народ под защиту, а вы, Фердинанд, всегда ненавидели и презирали своих подданных, от крестьянина до министра и генерала. Уходите же теперь от нас вон, мы отказываем вам в своей преданности.

Артанский князь щелкнул пальцами – и в воздухе рядом с Фердинандом открась дыра, за которой видно было дорогу через лес и островерхую черепичную крышу какого-то замка.

– Вон там ваш Кобург, – сказал Артанский князь. – Один шаг – и вы уже там. И сразу предупреждаю: попытка возвращения в Болгарию будет стоить вам головы. Идите же, Фердинанд, не заставляйте меня ужесточать наказание и выкидывать вас голым и босым на необитаемый остров в доисторическом мире.

– Ну хорошо! – прошипел тот. – Я требую, чтобы все было по правилам, и мое дело разбиралось в Народном Собрании!

Из-за спин генералов и королей выдвинулись два человека в штатском, при виде которых Фердинанд вздрогнул. Это были лидеры парламентской оппозиции: руководитель Болгарского земледельческого народного союза известный демагог и народолюб Александр Стамболийский и председатель Демократической партии Александр Малинов. В руке Стамболийский сжимал какие-то свернутые в трубочку бумаги.

– Если вы хотите рассмотрения вашего дела в Народном собрании, – сказал вождь аграриев, массивный и внушительный, как белый носорог, – то тогда мы огласим всю вашу переписку – связанную как с началом межсоюзнической войны, так и с подготовкой к нынешнему нападению на Сербию. Народ должен знать полные условия, на которых вам был предоставлен заем в пятьсот миллионов марок, а также текст военного соглашения, самовольно, втайне от болгар, заключенного вами с Центральными державами. Ничем иным, кроме как преступлением, это сговор с врагами болгарского народа назвать нельзя, и простой детронизацией в случае судебного разбирательства вы не отделаетесь. Уже были прецеденты, когда и за меньшее королям рубили головы под корень.

– Да, это так! – вякнул худощавый как глист Александр Малинов. – Это царь должен верно служить интересам Болгарии, а не Болгария прислуживать царю! Ступайте прочь и не кочевряжьтесь, пока господин Серегин не превратил вас во что-нибудь ужасное, например, в пупырчатую зеленую жабу!

– Вы все еще за это поплатитесь! Я этого так не оставлю! – прошипел разъяренный Фердинанд и неожиданно для всех присутствующих (кроме Артанского князя) выхватил из кобуры револьвер, попытавшись навести его на стоящих внизу заговорщиков.

Так и осталось неизвестным, кого Фердинанд хотел убить первым: мятежного сына, взиравшего на него с мрачным торжеством; злокозненного демократа, насмехнувшегося над его внешностью; императора Николая, выставившего его дураком, или Артанского князя, организовавшего этот переворот… Руку бывшего болгарского царя свело судорогой, лицо покраснело и перекосилось от напряжения, глаза выпучились из орбит, и против своей воли Фердинанд ткнул револьверным стволом себе под подбородок и нажал на спуск. Калибр револьвера был так себе, дамский; треснуло сухо, почти неслышно, ноги бывшего царя подкосись, и он мешком рухнул на пол там, где стоял.

– Христос сказал, – произнес Артанский князь Серегин, – что больше сия любви никто не имать, кто душе положит за други своя. И наоборот, организаторы братоубийственных войн будут всегда прокляты, какие бы благие цели они перед собой ни ставили. А сербы и болгары именно что братья, а потому должны жить порознь, каждый своим домом, но дружно, чтобы взаимно приходить на помощь в случае беды. Аминь!

– Я запомню эти слова, – сказал теперь уже царь Борис Третий, – и буду править не как мой отец, ради себя, а по справедливости, ради болгарского народа. Да будет так!

– Царь Фердинанд Первый умер, да здравствует царь Борис Третий! – сказал Александр Малинов. – Покончив с собой, наш бывший монарх избавил нас от больших проблем. Наверное, теперь следует провести перевыборы, чтобы избавиться от набившихся в Народное собрание его прихвостней, и возобновить расследования в отношении жуликов и казнокрадов, ранее помилованных царем Фердинандом, а также восстановить честное имя тех, кого он хотел втоптать в грязь.

– У нас впереди война за национальное достоинство, – сказал Басил Кутинчев. – Если с сербами, благодаря посредничеству Артанского князя Серегина и императора Николая, мы примирились, то румынам, грекам и туркам не может быть прощения. Последний рывок – и Болгария войдет в те границы, в которых она должна была находиться изначально.

– В первую очередь, – сказал император Николай, – нам нужно подписать соглашение о втором Балканском союзе, в составе которого Российская империя, Сербия и Болгария единым фронтом выступят против общих врагов, а также дезавуировать подпись болгарской стороны под соглашением о присоединении Болгарии к Центральным державам. Со своей стороны мы денонсируем Берлинский трактат и выдвигаем Румынии ультиматум в самый кратчайший срок вернуть союзной нам Болгарии Южную и Северную Добруджу. Потом, после Восточной

Фракии и обретения Российской империей Проливов, дело дойдет и до Салоник. Справедливой границей между Грецией и Болгарией мы считаем реку Аксиос. Это лучшее предложение для Греции, каждое следующее условие будет хуже предыдущего.

Тут в небесах прогремел отдаленный гром и те, кто уже имел дело с Артанским князем, поняли, что Господь тоже незримо присутствовал в этом месте среди людей, отметив все сделанные обещания своей печатью.

18 сентября 1914 года, утро. Стамбул. Дворец Йылдыз. Резиденция османского правительства.

Первыми от софийских событий встрепенулись в Стамбуле. И расстояние между этими двумя городами не так уж велико, и интерес к Болгарии у османского начальства, уже ввязавшегося в войну на стороне Центральных держав, был самый прямой. Одно дело, если Болгария выступает против Сербии на стороне Германии, Австро-Венгрии и Турции, и совсем другое, если она становится союзником Сербии и России. Кровавое сражение на Чаталже во время первой балканской войны в Стамбуле запомнили хорошо: отбиться тогда получилось только потому, что господство на Черном море в то время держал османский флот. Но сейчас, если болгары вместе русскими полезут на штурм Стамбула, относительно современные русские броненосцы с легкость загонят древние османские корабли (ровесники русско-турецкой войны) в пролив Босфор, под защиту береговых батарей.

Если бы русские два года назад догадались присоединиться к Балканскому альянсу, то сейчас Османской империи, наверное, уже бы не существовало. Но царь Николай упустил прекрасную возможность подчистить поле боя перед роковой схваткой, в результате чего дал врагу возможность одновременно открыть против себя несколько фронтов. И вот, когда к турецкой столице прорвался «Гёбен» и «удалось» договориться о его «покупке», в Стамбуле вздохнули с облегчением, решив, что приобрели вечную индульгенцию от всех военно-морских грехов.

Но потом детище германских кораблестроителей сгинуло в первом же походе, радиопередача с борта прервалась на полуслове, и в Стамбуле решили, что их недолговременное счастье подорвалось на минном букете с детонацией артиллерийских погребов. Быстрая, чистая и легкая смерть без всяких мучений. Чик – и ты уже среди гурий, или где там должны оказаться христиане-франки. Но потерей одного «Гёбена» дело не ограничилось: ни один турецкий корабль, вышедший с тот день в поход, не вернулся в свои базы, за исключением тех, что повернули обратно из-за поломок еще до начала боевых действий. Но еще раньше, чем стало понятно, что никто не вернется назад из Петербурга пришла дипломатическая нота, больше похожая на ультиматум. Русская дипломатия, обычно не склонная к резким движениям, обвинила Османскую империю в неспровоцированном нападении и потребовала, ни много ни мало, демилитаризации Черноморских проливов и передачи военного контроля над ними русскому Черноморскому флоту.

На эту наглую выходку гяуров иначе, чем объявлением газавата русским, англичанам и французам, правительство его султанского величества ответить не могло. Хотя при чем тут был газават (то есть война за веру), непонятно. Ведь никто не покушался на право мусульман исповедовать веру их отцов, ходить в мечеть и читать намаз. Это армянам и грекам, которых младотурецкие националисты намеревались истребить только за то, что те не турки и не мусульмане, следовало бы объявить своим обидчикам смертельную войну. Но там пока сидели тихо и надеялись, что на этот раз пронесет. К тому же, если армяне у последней черты еще способны биться насмерть, то про понтийских греков этого сказать нельзя.

«Газават так газават» – тем временем ответили в Петербурге и, отозвав из Стамбула посла, одновременно развязали руки командующему Черноморским флотом адмиралу Эбергарду, выпустившему в море свои эсминцы и крейсера, потому что теперь было можно все.

А у турок береговыми батареями оказался кое-как прикрыт только Босфор, дороги в прибрежной полосе очень плохие, а потому там со времен Александра Македонского и Римской империи девяносто процентов пассажирских и грузовых перевозок осуществлялось морским путем. Более того, чтобы ловить рыбу, тоже надо выходить в море, и в один момент это занятие стало вдруг смертельно опасным. Русские корабли, не опасаясь сопротивления, подходили к побережью вплотную и огнем своих орудий превращали в щепу рыбацкие фелюги и мелкие каботажные парусники.

И тут одновременно пришло два известия: о событиях в Софии и о том, что «Гёбен» не ушел на морское дно, а тихонько себе стоит под Андреевским флагом в Карантинной бухте Севастополя. Повреждения от боя четырнадцатого числа не слишком серьезные (с виду), а потому, едва будут завершены мелкие ремонтные работы и освоение командой, линейный крейсер снова выйдет в море с русской командой. И даже имя у него будет такое, что ненавистно любому осману – «Синоп». Мол, старое барбетное корыто, носившее это название прежде, становится номерным блокшивом, а вся его команда, со многими дополнениями и пополнениями, переходит на нечаянный трофей, который в самом ближайшем будущем пойдет в бой уже в составе русского флота.

Насчет названия и команды это была правда, а вот все остальное, мягко выражаясь, являлось хорошо продуманной дезинформацией, чтобы противник дул даже не на холодную воду, а на пустую пиалу. Повреждения «Гёбена» были хоть и не критическими, но достаточно существенными, требующими не менее двух месяцев ремонта в условиях севастопольского морзавода, при том, что некоторые детали придется заказывать в других местах и вести в Севастополь по железной дороге. А самое главное, на «Гёбене-Синопе» (как, кстати, и на британских дредноутах первой серии) отсутствовала система централизованной наводки главного калибра, что делало эти корабли и вполовину не такими хорошими, какими они могли бы быть. С установкой такой системы невозможно было управиться ранее, чем к католическому рождеству, а еще через несколько месяцев, когда в строй должны вступить русские дредноуты черноморской серии, бывший «Гёбен» может стать при них быстроходным крылом.

Но Османскую империю на самом деле этот вопрос волновать не должен, потому что, если не получится решить несколько ключевых вопросов, то, судя по всему, она может закончиться намного раньше лета пятнадцатого года. И первая из проблем, обрушившаяся на турецкое правительство, заключалась в том, что в преддверии начала войны турецкое военное командование разместило основные силы османской армии на Кавказском направлении, ведь военных действий во Фракии никто не предполагал. И тут Болгария предъявляет сюрприз, переходя на сторону русских. Теперь требуется ломать уже отработанные планы, на Кавказе вместо уже подготовленного наступления переходить к обороне и гнать к Стамбулу как минимум половину войск. В мирное время перевозки можно было бы осуществить по морю из портов восточной части Черного моря прямо на Стамбул, но сейчас это было невозможно по причинам изложенным выше. От Эрзерума до Стамбула по горным дорогам Анатолии тысяча триста километров. Если часть будет проходить в среднем по двадцать километров в день, то она подойдет к Стамбулу только через два месяца, совершенно уставшая и понесшая потери в тех, кто не вынес такого перехода. Германцы, возможно, успели бы за сорок дней, но и это чрезвычайно много.

– Нет, так дело не пойдет, – сказал германский военный советник генерал Лиман фон Сандерс, приглашенный на совещание. – Пока ваши солдаты дойдут до столицы, русские и болгары успеют смять ваши гарнизоны во Фракии и ворваться на улицы Константинополя.

– Так что же нам делать сейчас? – вопросил Энвер-паша. – Мы, конечно, можем мобилизовать в западной Анатолии несколько корпусов редифа23и сосредоточить их на фракийском направлении, но едва ли эти старики в силах достойно противостоять кадровой армии России и Болгарии. Затормозить вражеский натиск и лечь костьми – вот все что они смогут сделать, когда болгарская армия при поддержке русских кораблей снова начнет наступать на Стамбул. Триста тысяч солдат болгарской армии – это весомый аргумент в пользу победы для той или другой стороны.

– Во-первых, – сказал генерал фон Сандерс, – мы еще двадцать лет назад предложили вам строить железные дороги. То, что есть сейчас, для вашей страны совершенно недостаточно, тем более что ни одна линия не ведет к русской границе. Как вы собирались воевать на Кавказе в современных условиях, не имея регулярного снабжения? Думаю, что после некоторой перегруппировки сил русские отбили бы ваше наступление на Карс с необычайной легкостью, ведь, в отличие от вас, они озаботились прокладкой железных дорог. Во-вторых – расстояние от Эрзерума до портов Искендерунского залива в два раза меньше, чем до Стамбула. Войска можно перебросить пешим путем, потом посадить на корабли, довезти до Измира, и оттуда уже по железной дороге отправить в Стамбул. Таким образом, можно выиграть две или три недели времени.

– Все это хорошо, – с некоторой иронией сказал Энвер-паша, – да только сперва необходимо договориться с базирующимся на Кипре английским флотом, чтобы он беспрепятственно пропустил корабли с нашими войсками.

– Договориться не проблема, – хмыкнул генерал фон Сандерс, – на это у нас есть дипломаты и нейтральная со всех сторон Швейцария. Не так ли, мой дорогой Ганс?

– Да, это так, – подтвердил посол Второго Рейха барон Ганс фон Вангенгейм, – достаточно намекнуть нашим английским коллегам, что эти войска будут использованы только против русских и никого более. «Гёбен» и «Бреслау» тоже проскочили в Дарданеллы в результате неких не афишируемых договоренностей. Конечно, перевозка войск по железной дороге была бы и быстрее, и надежнее, но в том, что у вас нет такой возможности, вы должны винить только себя.

– Вислоухого ишака, султана Абдул-Гамида Второго, мы должны винить, а не себя, – проворчал великий визирь Саид Халим-паша, по совместительству генсек младотурецкой партии «Единение и Прогресс». – Это именно он всячески препятствовал постройке железных дорог. Но сейчас вы правы, не время посыпать голову пеплом и вырывать из нее волосы по этому поводу. Мы надеемся, что наш брат Исмаил Энвер-паша в ожидании подходов кадровых войск с Кавказа нагонит во Фракию такое количество частей резерва, что вражеское наступление просто увязнет в липкой как глина людской массе. А еще мы, впервые за пятьсот лет, должны готовить к обороне сам Стамбул. На этот раз Чаталжинский рубеж, скорее всего, будет прорван, и русские собаки ворвутся на священные улицы нашей древней столицы. Если это все же произойдет, то мы должны убить в нашем городе последних неверных, а потом биться у своих домов с яростью и отчаянием до тех пор, пока смерть не заберет нас в Джанну к гуриям. По крайней мере, так следует объявить нашему населению, чтобы оно знало, что каждый, кто падет в бою с неверными, сразу же попадет в рай.

– Мы не спрашиваем, как так могло получиться, что один из лучших кораблей германского флота оказался захвачен врагом, а потом русские смогли переиграть вас в болгарской интриге, – сказал Энвер-паша. – Но все же хотелось бы знать, кто виновен в том, что обещанная вами легкая прогулка по нападению на русский Кавказ, откуда большая часть их армии ушла воевать на европейский фронт, вдруг оборачивается тяжелым сражением за само будущее нашего государства. Вот было ясное небо, в котором светило солнце и пели птицы – и вдруг гром, молния, черные тучи и ураганный ветер, срывающий крыши с домов. Не значит ли это, что против вас – могущественнейшие силы, а мы были дураками, когда послушали ваших уговоров напасть на Россию?

– Это все – некий Артанский князь Серегин, – нехотя сказал барон фон Вангенгейм, – самовластный монарх из иного мира, волшебник и полководец – одним словом, настоящее исчадие ада, объявившее войну Центральным державам. Мы не знаем, есть ли для него пределы возможного, и, если они есть, то как далеко он может зайти в стремлении к победе русских. Этот человек уже несколько раз строил нам козни с разрушительным результатом, иногда пуская в ход собственные войска, а иногда ограничиваясь одними только интригами, и я думаю, что без его участи не обошлось и на этот раз.

Какое-то время Энвер-паша сидел молча, выпучив на германского дипломата глаза, потом начал высказаться со всей возможной восточной экспрессивностью:

– И вы, дети шайтана и приблудной свиньи, втравили нас в эту войну, зная о том, что вашим противником является такой человек, или даже не совсем человек, одним жестом способный обратить надежды на победу в предчувствие неминуемого поражения? Не успели мы начать воевать, как лишились почти всего флота и прямо под боком заимели смертельную угрозу в виде вполне вероятного повторного вторжения болгарских армий во Фракию! Вашего царя Фердинанда больше нет, он покончил с собой от отчаяния и позора, а вместо него на троне сидит русский ставленник, уже объявивший всеобщую мобилизацию. Если судить по опыту предыдущей войны, то примерно через месяц болгары соберут триста тысяч солдат с боевым опытом, получат подкрепления из России и вторгнутся во Фракию, чтобы отобрать у нас это последнее турецкое владение в Европе!

– Вы сами хотели этой войны и жаждали наших денег, а потому побежали в бой радостно, как на праздник, -стараясь сохранять достоинство, сказал германский дипломат. – К тому же мы узнавали: господин Серегин никогда и ничего не оставляет на волю случая, и рано или поздно, в удобный для него момент, вы бы получили ультиматум царя Николая с лаконичной записью «Сдавайся или умри». Пройти мимо вашего государства, много раз сражавшегося с Российской империей, Защитник Русских никак не мог. Уж лучше мы выступим все сразу и будем сражаться с честью и достоинством, чем погибнем, будучи разбитыми поодиночке. Мы уверены, что рано или поздно жертвами ярости этого ужасного господина станут даже нынешние противники Германской империи: Франция, Великобритания, а также Япония. Не отсидятся за океаном и даже нейтральные пока Североамериканские Соединенные Штаты. И вот тогда все они пожалеют, что не сражались в едином строю с нами, чтобы уничтожить русскую угрозу, прежде чем она уничтожит весь цивилизованный мир.

– И это тоже верно, – постепенно успокаиваясь, сказал Энвер-паша, – за последние двести лет русские, объявившие себя наследниками павшего Константинополя, продвинули свои армии от заснеженных лесов Центральной Русии до нынешних рубежей. Они подкосили значительную часть османского могущества, лишив правоверных силы и воли к победе. Мы будем сражаться, раз уж так сложились обстоятельства. Было бы гораздо хуже, если бы русские присоединились к болгарам два года назад, потому что тогда Стамбул не устоял бы даже без вмешательства сверхъестественных сил.

– Тогда русским помешала наша дипломатия, – сказал барон фон Вангенгейм, – и на этот раз мы сделаем все возможное, чтобы война на Западном фронте была сама по себе, а тут русские остались бы против вас один на один. Российская империя только кажется обычной европейской державой, но на самом деле это дикая тюрьма народов, процветающая только потому, что выжимает соки из своего нищего населения. Ни нормальной промышленности, ни сельского хозяйства, ни даже торговли там нет. Нам всем нужно продержаться только до того момента, когда у русской армии закончатся снаряды и патроны, которые к ним ввозили через Босфор из Франции. Верьте в победу, господа, и она обязательно придет!

Энвер-паша переглянулся со своими подельниками и сказал:

– Кысмет! Кто мы такие, чтобы противиться тому, что предначертано самим Всевышним? Если нам суждено погибнуть, то делать это следует в бою за веру, крепко сжимая оружие. Аминь!

19 сентября 1914 года. Утро. Германская империя. Ставка верховного командования в Спа.

Присутствуют:

Император Вильгельм II

Главнокомандующий армией – генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн

Рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гэльвег

– Господа! – вскричал кайзер, входя в комнату для совещаний. – Как вы все знаете, несколько дней назад в Софии произошел военный переворот, в ходе которого старый царь Фердинанд скоропостижно застрелился, ха-ха-ха, и на трон взошел его старший сын Борис, которому почему-то был присвоен номер три…

– Это потому, – сказал рейхсканцлер Теобальд фон Бетмен-Гольвег, – что Борис Первый и Борис Второй царствовали в Древней Болгарии почти тысячу лет назад, во времена Византийской империи, крестившей соседних славян как проповедями своих священников, так и мечами полководцев…

– Спасибо за информацию, о мой всезнающий добрый Теобальд, – с иронией ответил кайзер. – Тысяча лет -это так давно, что почти что неправда. Но вы, конечно же, все знаете и тыкаете свои знания где надо и где не надо, ибо еще в школьные времена соученики прозвали вас «гувернанткой». Ну да ладно. Как следует из донесений нашей разведки, решающая роль в перевороте принадлежала нашему злому гению герру Сергию из рода Сергиев. Это он так настропалил болгарских военных, что те, пылая гневом, явились свергать своего царя и разворачивать политический курс Болгарии на сто восемьдесят градусов.

– Очевидно, Артанский фюрст понял, что взятки в пятьсот миллионов марок ему не перебить, а потому, отложив в сторону чековую книжку, надел на руку тяжелый кастет, – сказал все тот же неугомонный рейхсканцлер Бет-ман-Гольвег. – Уверен, что, за исключением небольшой суммы на накладные расходы, эта операция обошлась ему и вовсе бесплатно, ибо, по его плану, за все должны заплатить наши союзники турки, нейтральные пока греки и румыны, и еще немного сербы, которым придется отдать все краденые земли их законному владельцу. Ничего другого план восстановления Болгарии в границах Сан-Стефанского договора означать не может.

– Сербы от переворота в Софии останутся только в выигрыше, – сказал Эрих фон Фалькенхайн. – Во-первых – насколько нам известно, сербская армия была вынуждена вести на новых территориях постоянную войну с болгарскими бандами и поддерживающим их нелояльным местным населением. Теперь этой угрозы нет. Во-вторых – теперь Сербия избавилась от угрозы удара в спину и может сосредоточить все силы своей армии на северном направлении против Австро-Венгрии, положение которой осложнилось до невероятности.

– Да, так и есть, – подтвердил рейхсканцлер Бетман-Гольвег. – Вместо утрачиваемой Македонии Артанский фюрст пообещал Белграду свое содействие в приобретении всех земель, населенных сербами. Этот господин умеет быть щедрым, особенно если это щедрость за чужой счет.

– Так все же, мой добрый Теобальд – вы считаете, что господин Сергий из рода Сергиев настолько состоятелен, что был способен выложить на стол сумму, сопоставимую с половиной миллиарда золотых марок? – прищурившись, спросил кайзер Вильгельм.

– Я в этом более чем уверен, – ответил рейхсканцлер. – Ни для кого не секрет, что незадолго до прихода в наш мир он взял штурмом и разграбил Стамбул начала семнадцатого века. Тогда никто не называл Османскую империю Больным человеком Европы – напротив, это был страшный враг всех христианских народов, находящийся на вершине своей силы и богатства. Самое главное – богатства, потому что к тому времени османы уже пару сотен лет грабили огромную территорию от Вены до Басры и от Гибралтара до Крыма, свозя большую часть добычи в свою столицу, а период расточительства, территориальных утрат и проматывания накопленных сокровищ для них еще не наступил. Это сейчас Стамбул представляет собой пустую оболочку былой роскоши, а тогда это место было набито золотом и бриллиантами буквально до самых крыш.

– Да, мой добрый Теобальд, – вздохнул кайзер, – моему честному немецкому уму сложно даже представить, сколько могут стоить подобные сокровища, если их выставить на современный рынок. Вынужден с вами согласиться – Сергий из рода Сергиев должен быть весьма состоятельным как монарх, ну а по меркам частного лица он может считаться и вовсе богатым как Крез. Только хотелось бы знать, на что это господин тратит такие деньжищи, если у него нет нужды раздавать взятки?

– А кто сказал, что Артанский фюрст не раздает взятки? – хмыкнул Эрих фон Фалькенхайн. – Как стало известно нашей военной разведке, по Петербургу ходят слухи, что, если как следует услужить этому господину, то он обязательно отблагодарит тем, что невозможно купить ни за какие деньги. Для стариков и пожилых людей, обремененных многочисленными болячками, у него есть процедура истинного восстановления молодости, реанимирующая не только внешность, но и, например, детородные функции у женщин. Для людей с недостаточной привлекательностью лица и фигуры он может предложить радикальное улучшения внешних данных, а тем, кто перенес тяжелое ранение или болезнь, в его Тридесятом царстве полностью восстановят утраченное здоровье. Каждый день на излечение в госпитали этого господина прибывают сотни, а иногда и тысячи солдат и офицеров, и такое же количество полностью излеченных возвращается к своим местам службы. Именно из рассказов и пересказов этих людей миру – а значит, и нам – становится все больше известно об этом господине и его таинственных владениях.

О старости германский кайзер пока не задумывался, внешность свою находил весьма привлекательной, но вот полупарализованная левая рука, которая была на пятнадцать сантиметров короче правой, а также иные последствия тяжелых травм, полученных будущим кайзером в момент рождения из лона дочери королевы Виктории, изрядно осложняли жизнь монарха. Поэтому, услышав о полном восстановлении здоровья, Вильгельм встрепенулся и повел носом, будто учуяв запах вкусного.

– А вот об этом, мой добрый Эрих, пожалуйста, доложите поподробнее, – буркнул он. – Кого лечат в этом Тридесятом царстве, от чего, в какие сроки и за какие заслуги? Даже мне, прусскому солдафону, не кончавшему академий, понятно, что, если бы этот господин предоставлял подобные услуги за деньги, да еще в нескольких мирах, то богатые аристократические дурнушки и престарелые банкиры мигом навалили бы ему еще одну кучу золота, равную его Стамбульской добыче.

– Насколько нам известно, – сказал Эрих фон Фалькенхайн, – герр Сергий весьма переборчив. Он облагодетельствует исключительно тех особ, которые приносят благо России или претерпели телесный ущерб у нее на службе. Иногда его клиентами становятся дружественные монархи. Например, разгромив Японию в русско-японской войне, господин Серегин не убил и не сверг с престола японского императора Муцухито, а заключил с ним мирный договор, в который входило полное оздоровление и восстановление молодости для этого достойного монарха, чтобы тот правил страной Восходящего Солнца еще как минимум пятьдесят лет. И то же самое он проделал с британским королем Эдуардом Седьмым, ибо, по мнению Артанского фюрста, Британии, да и всему миру – а значит, и его любимой России – пойдет на пользу, если эдвардианская эпоха будет длиться и длиться…

– Мда, очень интересная информация, – сказал Вильгельм, – особенно в свете того, что первоначально с этими монархами герр Сергий не союзничал, а, напротив, очень даже враждовал. Сейчас мы тоже враждуем с этим господином, но эта вражда выглядит какой-то ненастоящей, ограниченной в пространстве и времени. Именно для того, чтобы не раздувать пламя излишней ненависти, мы и не разрешили нашему доброму Гельмуту, преизрядно обосравшемуся с планом Шлиффена, перебрасывать какие-либо резервы на Восточный фронт. Иное было бы невероятной глупостью в стиле Наполеона Бонапарта, ибо войны с Россией можно вести только поверхностно, не затрагивая ее глубинных центральных территорий.

– Но почему, мой кайзер?! – воскликнул генерал фон Фалькенхайн.

– А потому, – ответил Вильгельм, – что попытка вторгнуться в те места, какие русские считают своим домом, непременно приведет к тому же результату, что и конная атака болота гусарами смерти. Болото не окажет этой атаке почти никакого сопротивления, но в лучшем случае гусар потом придется вытягивать на веревках, без коней, а кое-кого и без штанов, а в худшем они все останутся в этом болоте навсегда. На огромных пространствах Восточной Европы нет такого рубежа, достигнув которого, можно праздновать победу. Совсем наоборот: чем глубже вы влезете в русские дремучие леса, тем тяжелее будут ваши потери и сокрушительнее контрудар. А вот русские имеют все возможности взять штурмом Берлин и Потсдам, после чего преизрядно покуражиться над вашим кайзером, превратившимся в бездомного бродягу. Но они этого не делают, а вместо того приготовились наступать на Будапешт, и может быть, даже на Вену. Вопрос – почему?

– Потому что им запретил Артанский фюрст, которого мы тут так тщательно обсуждаем, – ответил генерал фон Фалькенхайн.

– Вот именно, мой добрый Эрих! – задрав вверх указующий перст, возгласил кайзер. – И этот запрет был наложен исключительно из-за нежелания углублять нашу вражду. Вы знаете, что герр Сергий приказывает лечить наших солдат, ранеными попавших к нему в плен и передает их русским только после полного выздоровления? А все оттого, что вражда у него не с немецким народом, и даже не с германским государством, а исключительно с вашим глупым кайзером, который по недоумию влез в конфликт, глубины которого не понимал. Что мне стоило своевременно осадить старого маразматика, а не способствовать разжиганию неограниченной войны? Впрочем, в то время один только добрый Теобальд из врожденной осторожности стремился сдержать мои воинственные порывы, а все остальные только толкали меня под руку в стремлении поскорее возвысить Германию железом и кровью.

Кайзер сделал паузу, обведя присутствующих внимательным взглядом, и, убедившись, что все его внимательно слушают, сказал:

– Сегодня ночью я получил от герра Сергия письмо. Как всегда, нашел его на столе в своем кабинете. И как же вы думаете, господа, что пишет мне этот человек? Время для очной встречи еще не пришло, но я, с его точки зрения, все делаю правильно. Англия и Франция для России – это такие союзники, что с ними не надо никаких врагов. Как сообщил мне этот человек, который все обо всем знает даже больше, чем наш добрый Теобальд, изначально целью западных союзников по Антанте была не только победа над Германией, но и низвержение в России самодержавия и расчленение восточного колосса на куски, пригодные для постепенной колонизации. Для политиканов из Парижа и Лондона русские – это те же негры, только белые. Но пока российское общество еще не созрело для решения по ходу войны повернуть шахматную доску на девяносто или даже на сто восемьдесят градусов, герр Сергий предлагает нам заключить соглашение о зицкриге…

– О чем, о чем, Ваше Величество? – переспросил несколько обалдевший от неожиданности генерал фон Фалькенхайн.

– О зицкриге, мой добрый Эрих – сиречь сидячей войне, которая сама собой установилась у нас на фронте с русскими, – пояснил кайзер. – Сейчас, когда на Парижском фронте наступило затишье, у вас может возникнуть соблазн взять палку и потыкать ею в русского медведя, чтобы тот сплясал нам польку. Так вот, я категорически запрещаю вам это делать, потому что тогда герр Сергий вытащит из темного чулана большую дубину, при помощи которой он уже один раз вдребезги разнес наши железные дороги в Восточной Пруссии, и примется гвоздить нас ею, не разбирая, по чьей голове приходится удар. А если мы будем вести себя прилично, то, возможно, после войны в состав нашего государства вернется даже Восточная Пруссия, которую мы уже оплакали. Понадобится только уплатить выкуп – и не деньгами, марками или золотом по весу, а машинами и оборудованием, кои будут необходимы русским для создания своей промышленности, что была не хуже, чем германская. Урок не ходить на восток с завоевательными походами должен быть выбит бронзовыми буквами по гранитной плите, прикрепленной на стене рейхстага, а иначе эту стену испишут своими автографами победители.

– А что же с нашими союзниками – Австро-Венгерской и Османской империей? Неужели мы предадим своих союзников? – спросил Эрих фон Фалькенхайн.

– На Османскую империю плевать! – отрезал кайзер. – Турки взяли у нас деньги и, как нормальные наемники, должны отработать их своими шкурами. Тем более что и помочь им мы ничем не можем. Переворот в Болгарии, который провернул герр Сергий, напрочь лишил нас такой возможности. Боюсь, что в самом ближайшем времени в войну на стороне Антанты вступят Италия и Румыния, после чего Центральные державы окажутся полностью блокированными и с этого, последнего направления. Теперь об Австро-венгерской империи. Это уже совсем не то государство, какое было всего две недели назад. После того как императора Франца-Иосифа разбил апоплексический удар, по пышно украшенному зданию империи Габсбургов побежали многочисленные трещины. И хоть наследник престола Франц Фердинанд принял на себя бремя регентства, его титул признается только в австрийской части Двуединой монархии. Венгерская часть империи до сих пор считает своим королем живой труп, пока еще смердящий в Шёнбруннском дворце, и не собирается исполнять никаких распоряжений из Вены. Когда старый пердун умрет, в Будапеште и вовсе могут объявить королевский престол вакантным, разорвав австро-венгерскую Унию, и после этого держава Габсбургов умрет сама собой. Не смогут они этого сделать только в том случае, если Будапешт и всю территорию Венгрии займут русские войска. До начала русского наступления через Карпаты осталось всего несколько дней, после чего вопрос об единой Австро-Венгерской империи можно будет ставить только в прошедшем времени.

– Мы могли бы надавить на русских на направлении Лодзь-Варшава, – немного неуверенно сказал генерал фон Фалькенхайн, – и тогда положение австрийских войск облегчится хотя бы временно…

– Тогда мне придется проститься не только с Восточной Пруссией, но и со всеми территориями, что находятся восточнее рубежа Одер-Нейсе, – отрезал кайзер Вильгельм. – Герр Сергий обещал мне это вполне определенно. Для начала его воздушные дестроеры обрушат все долговременные мосты, наведенные через эти реки, а потом начнут разбивать временные переправы и паромы, до предела осложняя снабжение наших войск. Не слишком ли велика цена за временное облегчение положения австро-венгерских войск, тем более что венгерская половина не особо-то и оценит такую заботу? Нам сейчас нужно готовить еще одну решающую наступательную операцию во Франции, раз уж наскок на Париж с разбегу не привел к окончательному успеху, а не спасать союзников, которые сами не способны позаботиться о своем внутреннем единстве. Увы и ах, при всем своем благородстве и альтруизме я на это все же не способен, тем более что и мой друг Франц Фердинанд согласен на стабилизацию линии фронта по границам Богемии и Моравии, Австрии и Хорватии, за исключением сербских районов. Аграм24в случае смерти Франца Иосифа и бунта венгерских магнатов готов отделиться от Будапешта и напрямую признать нашего друга своим королем, потому что венгры сбегут из империи Габсбургов если не в ходе войны, так сразу после нее… Наша судьба, господа, и судьба Германии решается на Западном фронте. Поэтому именно там должны быть приложены основные усилия нашей армии. Французы, когда мы их снова примемся бить, конечно, сразу начнут визжать как резаные, чтобы русские им помогли, но волокитить вопрос, когда им чего-то не хочется делать, русские умеют не хуже турок. А может, герр Сергий вспомнит историю с отказом Франции поддержать Россию в русско-японской войне и, когда как Сербия будет окончательно спасена, заявит: а теперь, мусью, каждый сам за себя. Ха-ха-ха! По крайне мере, он обещал нашему другу Францу Фердинанду, что главные поджигатели этой войны, французские Ротшильды, прежде чем все закончится, еще изрядно наедятся дерьма из его рук.

20 сентября 1914 года. Полдень. Великобритания. Офис премьер-министра на Даунинг-стрит.

Присутствуют:

Премьер-министр Великобритании Генри Асквит

Военный министр – фельдмаршал Гэрацио Герберт Китченер, граф Хартумский

Первый лорд Адмиралтейства – Уинстон Черчилль

Министр иностранных дел – Эдуард Гоей. третий баронет из Фаллодона

Господа германские министры собрались на свое совещание в тот самый момент, когда после перегруппировки и подтягивания резервов далеко на востоке от этого места перешел в наступление Юго-Западный фронт Российской империи, в тылу которого после подвоза девяти и одиннадцатидюймовых осадных мортир начался беспощадный штурм осажденной крепости Перемышль. Но в Лондоне об этом пока не знали, и обсуждали… переворот в Софии и Севастопольскую побудку.

Черчилль, еще только начавший набирать свою знаменитую полноту, пыхнул сигарой и сказал:

– На этот раз русские перехитрили гуннов, и вместо внезапного нападения германский крейсер «Гёбен» попал в Севастополе в классическую засаду. Только вместо кустов буша был утренний туман, а вместо бородатых буров с винтовками Маузера в этом тумане прятались полностью готовые к бою русские броненосцы, выстроенные в линию поперек фарватера. Береговые батареи дали два залпа для отвода глаз и умолкли, после чего корабельная артиллерия приступила к продольному снайперскому расстрелу злосчастного германского линейного крейсера. Знаете, как это бывает, когда неожиданно отовсюду начинают греметь выстрелы и всадники рушатся с коней даже не успев понять, кто и как их убивает.

Фельдмаршал Китченер, во времена англо-бурской войны служивший на ней главнокомандующим (естественно, на британской стороне), даже поморщился от бестактности молодого коллеги. Надо же было додуматься напомнить про такое позорище, когда огромная Британская империя, напрягая последние силы, едва справилась даже не со Вторым Рейхом, а с полудикими бурами, душой и образом жизни застрявшими в семнадцатом веке. Вспыхнувшая на просторах Европы Великая война тут же показала Британии, что германцев, в отличие от буров, так просто не возьмешь. Сражение за Руан, несмотря на безудержный героизм наследников Джона Буля, закончилось вничью, и, несмотря на первоначальные успехи, Британские экспедиционные силы были вынуждены отойти на исходные позиции. У французов тоже получилось не лучше, и теперь, несмотря на весь первоначальный оптимизм, война на Континенте будет затяжной, на год или два, и нудной, как зубная боль. А на Востоке в это время происходит что-то непонятное. Русские ведут с гуннами и их союзниками австрийцами какую-то свою отдельную войну, и не очень реагируют на начальственные окрики из Лондона и Бордо, в который после начала войны удрало французское правительство.

– В том, что русские перехитрили гуннов, нет ничего необычного, – сказал фельдмаршал Китченер. – Эти полуазиаты всегда были рады надуть честного европейца. Непонятно то, что случилось потом и каким образом их «Гёбен», вместо того, чтобы отступить к Босфору или уйти на дно после подрыва на минах, оказался вдруг на якоре в Карантинной бухте под Андреевским флагом. Добро бы этим восточным варварам удалось просто утопить корабль белых цивилизованных людей – такое мы видели уже не раз, – нет, они умудрились его захватить, и теперь собираются поставить себе на службу один из самых совершенных линейных крейсеров в мире.

– Не понимаю вашего беспокойства, Герберт, – пыхнул сигарой Черчилль, – у нас таких линейных крейсеров десять штук, да еще двадцать полноценных линейных кораблей, к которым в самое ближайшее время добавится еще два. На морях Британия сейчас сильнее России и Германии вместе взятых, и думаю, что это обстоятельство не изменится еще пятьдесят лет.

Премьер-министр Генри Асквит в ответ на эту патетическую тираду Черчилля буркнул:

– Наш добрый канцлер казначейства, довелись ему присутствовать на этой встрече, сказал бы, что Британия разорена вашими непомерными тратами на дредноутную гонку, что ни одного морского сражения еще не было, но вот под Руаном гунны нашим парням по шеям уже наваляли, и наваляют еще, если мы срочно не возьмемся за ум.

– Флот держит Германию в кольце блокады, – сказал фельдмаршал Китченер. – Пока вражеская промышленность имеет возможность работать на довоенных запасах, по некоторым позициям, весьма значительным, этого почти незаметно, но уже к весне следующего года этот фактор будет играть в боевых действиях все большую и большую роль.

– Спасибо, Герберт, за признание наших скромных заслуг, – кивнул Черчилль. – Если у нас не получилось сокрушить гуннов прямым ударом, мы медленно и надежно удавим их в пеньковой петле идеальной блокады. И пусть он будет повешен за шею и висит так, пока не умрет. Торговлю Дании, Швеции и Норвегии мы под контроль уже взяли, этим вонючим нейтралам просто не разрешено ввозить к себе хоть сколь-нибудь значительные количества стратегического сырья, чтобы они могли делиться им с Германией. Каучук, селитра, медная руда и медь в слитках, а также продовольствие, которым Центральные державы себя не обеспечивают – все это находится под очень жестким контролем. Проблема только в Румынии, к берегам которой не могут подойти наши крейсера, а тамошнее правительство, как панельная шлюха, дает и вашим и нашим, закупает все необходимое в России, где нет дефицита ни в сырье, ни в продовольствии, и тут же перепродает это гуннам по двойной цене.

– Аминь, – сказал премьер-министр Генри Асквит. – А теперь хотелось бы послушать нашего министра иностранных дел: какие меры он принял для того, чтобы прикрыть подпольный бухарестский рынок и заколотить последнюю калитку в окружающем Центральные державы блокадном заборе…

– В этом направлении ничего делать не надо, ибо за нас все сделают русские, – едва поморщившись, сказал Эдуард Грей. – Сразу после переворота в Софии русский царь Николай объявил, что он больше не признает решений Берлинского трактата, и потребовал от Бухареста вернуть болгарам Северную, а заодно и Южную Доб-руджу, раз уж Белград, так же добровольно, возвращает Софии почти всю свою часть Македонии. Если румыны согласятся, что маловероятно, то румынская Констанца станет болгарской Кюстендже, а дельта Дуная попадет в совместное ведение России и Болгарии. После этого никакая германская контрабанда через бывшую румынскую территорию больше не будет возможна. Ну а если Бухарест не согласится, то не будет уже никакой Румынии. Но все это сущая ерунда по сравнению с тем, что после проведения в Болгарии всеобщей мобилизации эта страна снова объявит войну Турции, чтобы с русской помощью навсегда закрепить за собой провинцию Восточная Фракия, при том, что русские возьмут себе самый ценный приз – Константинополь с Черноморскими Проливами…

– Этого не должно быть, потому что не должно быть никогда! – воскликнул Уинстон Черчилль, чуть не выронив из уголка рта дымящийся огрызок сигары. – Русскому флоту не место в бухте Золотого Рога, там должны стоять корабли Флота Его Величества, и больше ничьи! Необходимо каким-нибудь образом сорвать русское наступление на Константинополь с территории Болгарии. Если не получится сделать это дипломатическим путем, то в нашем распоряжении остаются заговор, яд и кинжал.

– В последнее время русские стали себе на уме, – задумчиво произнес фельдмаршал Китченер, – операции проводят исключительно в собственных интересах, и плевать хотели на союзников. Если так пойдет и дальше, то одним Константинополем дело не ограничится, так что я согласен с молодым Уинстоном, несмотря на некоторую экспрессивность его высказывания. Русские, действующие в собственных национальных интересах, для нас опаснее любых гуннов. При этом для совершения в России государственного переворота следует обратиться к французскому Второму Бюро и ничего не трогать руками самостоятельно. Нас в России перестали воспринимать как врагов меньше десяти лет назад, а пожиратели лягушек работают там уже четверть века. Пусть теперь повертятся, потому что послушные русские и в их государственных интересах тоже, а мы пока постоим в сторонке и посмотрим, что там было да как.

– Вы считаете, что мы должны опасаться некоего Артанского князя – колдуна, чудотворца, полководца и владельца небольшой, но хорошо вооруженной частной армии? – спросил Эдуард Грей. – Почему так, ведь мы почти ничего не знаем об этом человеке?

– Вот именно, что мы ничего не знаем, а это опасно, – ответил фельдмаршал Китченер. – Он может оказаться совсем не тем, чем кажется, и тогда его ответный удар придется по Парижу, а не по Лондону. В случае успеха это будет наш общий успех, ведь такую большую страну, как Россия, делить будет одно удовольствие.

– Да будет так! – сказал премьер-министр Генри Асквит. – Я лично проведу все надлежащие переговоры с французской стороной и проинформирую Его Величество о принятом сегодня решении.

Семьсот тридцатый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Сегодня за столом в моем рабочем кабинете собрались главы государств и главнокомандующие так называемой Восточной Антанты. Само по себе это слово обозначало «сердечное согласие», а значит, подходило для союза Российской империи, Сербии и Болгарии, между которыми имелось общее желание изменить судьбы своих народов к лучшему. Тут же сидела наследница Российского престола Ольга, весьма обиженная, что ее не взяли с собой свергать зловредного царя Фердинанда, и ее альтер-эго Татьяна, все понявшая правильно. Не женская это работа, когда дело идет с риском для жизни. В таких случаях русскую императрицу от суровой действительности должны надежно отгораживать широкие спины близких ей мужчин.

Молодой царь Борис бросил на царственных сестер взгляды с «интересом», но те остались холодны: У Ольги имелся Иосиф, от которого она без ума (будущий товарищ Сталин тот еще сердцеед), а Татьяна как раз намедни познакомилась с Костей Рокоссовским. Юноша уже успел поучаствовать в боях за Сандомир и в сражении при Лежайске, дважды отличился, и оба раза был представлен к солдатским крестам – ну я своей сущностью Защитника Земли Русской и поспособствовал тому, чтобы награда нашла героя. Потом, когда отбирали контингент для особой десантно-гренадерской бригады Великого князя Михаила Александровича, младший унтер-офицер Константин Рокоссовский попал в число избранных и в числе кавалеров боевых наград был представлен их Высочествам. Ольга перекинулась с будущим маршалом парой слов, благосклонно поблагодарив за верную службу и проявленную отвагу, а вот Татьяна подзадержалась. О чем она говорила с кандидатом в мужья, осталось неизвестным, ибо обе цесаревны имели при себе амулеты, ставящие Полог Тишины. Зато сама Татьяна после этого разговора сказала, что Костя душка, и что она обязательно продолжит с ним знакомство, когда он подрастет хотя бы до поручика…

В силу этих веяний Борису в невесты, скорее всего, светит Мария, ибо Анастасия для решения проблем с климатическими неустройствами нужна будет внутри самой России. Впрочем, у Ольги уже есть наметки плана по преобразованию природы среднерусской возвышенности, но приступить к нему можно будет только после завершения процесса артелизации русской деревни, ибо сейчас, когда четверть пашни занимают межи, даже заикаться о создании лесополос бесполезно. У Ольги и Кобы имеется несколько пухлых тетрадей, куда они заносят все полезные сведения, что находят в нашей библиотеке или выуживают из бесед с сержантами-студентами танкового полка. Ведь зачастую это уже почти готовые специалисты, призванные в ряды советской армии в 1987 году из-за критической нехватки призывного контингента, вызванной демографическим «эхом войны». Если эти тетради увидят ученые мужи из Санкт-Петербургского или любого другого университета, то местная профессура от возмущения полезет на потолок, потому что записи Ольги и Кобы зачастую противоречат данным местной науки (как говорили в свое время деятели парижской Академии наук, догматики и доктринеры, «камни с неба падать не могут, ибо оно не твердь»).

Но прежде чем заниматься проектами развития, необходимо победить так, чтобы Россию никто не смел беспокоить еще двадцать, а в идеале и пятьдесят лет. Не профукать эту фору – задача Ольги и Кобы, а вот добыть им ее должны монархи и генералы, сидящие у меня за столом. И все они это понимают, особенно Николай Александрович, для которого победа означает отставку с пенсией и мундиром и заслуженный отдых. Правда, Борис Третий – это в одном флаконе и настоящее, и будущее своего государства, но он, скорее, не правило, а исключение.

– Итак, господа, – сказал я, – мы находимся на переломном этапе войны. С этого момента она только самыми общими чертами событий на Западном фронте будет напоминать Основной Поток, на Востоке же логику событий нам удалось переломить в корне. До первого листопада война, пожалуй, не закончится, а вот к Рождеству и император Франц Третий, и кайзер Вильгельм Второй уже запросят пардону. При этом на западном фронте сражения будут идти вовсю, но печалиться об этом не стоит, ибо в самое ближайшее время в нашем Богоспасаемом Отечестве следует ожидать попытку государственного переворота по образцу так называемой Февральской революции.

– Сергей Сергеевич, Вы имеете об этом какие-то определенные сведения или просто высказываете предположение по аналогии с вашим родным миром? – спросил Великий князь Николай Николаевич.

– Аналогия простая, – сказал я, – у нас тут – на два года раньше, чем в Основном Потоке – на повестку дня встала Константинопольская наступательная операция. Допустить захвата Черноморских Проливов Российской империей любители лягушатины и лимонов не могут, а посему постараются свергнуть существующую власть, поставив своих марионеток, которые в два счета сожгут русскую армию в ненужных наступлениях, потому что это отвлечет с Западного фронта значительные германские силы. Предполагаемые кандидаты в новые императоры – это вы, как потенциальный царь Николай Третий, или вечно пьяный Великий князь Кирилл Владимирович. А если не выгорит, и кандидаты откажутся или им просто не станут подчиняться, то господа англо-французские коалиционеры постараются учинить в России буржуазную республику, во главе которой встанут Гучковы, Милюковы, Рябушинские и прочая сволочь: все что угодно, лишь бы не допустить победы России и пустить ее по миру, разорив и обескровив в ненужной войне за чуждые интересы. Этими настроениями от коллективного Запада буквально смердит, как из нечищенного деревенского сортира.

– Нет, – решительно сказал Великий князь Николай Николаевич, – в таких делах я пас, сразу говорю. Если и явятся ко мне какие эмиссары с предложением измены, то я сразу же скручу их и сдам даже не в нашу контрразведку, а вашей госпоже Бергман. Премного наслышан о талантах этой дамы извлекать истину из самых неудобных предметов и людей.

– Мы тоже в последнее время чувствуем вокруг себя нечто нехорошее, – передернув плечами, сказал император Николай. – Вроде все, что делается под Нашим руководством, идет на пользу России и к ее вящей славе, но среди образованной публики нарастает раздраженное ворчание, хотя большая часть этих людей кормится исключительно с наших щедрот. Победы на фронте одерживаются, потери весьма умеренные, если не сказать больше, порядок в военном управлении наведен, а эти люди все равно Нами недовольны и говорят о проклятом прогнившем Самодержавии…

– Двадцать лет назад, – сказал я, – Российская империя решительно сблизилась с республиканской Францией, в силу чего ее образованный класс стал перенимать республиканские повадки. За это время каждый порядочный человек должен был поделаться прогрессивным либералом или даже радикальным социалистом, а те, кто не принял этого поветрия, стали считаться отсталыми ретроградами. На самом деле внутри вашего государства при вашем непосредственном бездействии была создана довольно плотная клака агентов французского влияния. И вот сейчас, когда цели Российского государства вошли в противоречие с устремлениями Франции, созданная заблаговременно машина политического влияния пущена в ход. Еще либерально настроенным людям кажется, что если Российская империя потерпит в этой войне решающее поражение, то в ней будут неизбежны любимые ими прогрессивные преобразования по буржуазному образцу. При этом сами эти деятели такие криворукие и идейно беспомощные, что дай им в руки власть, и в стране через полгода полыхнет уже социалистическая революция, а следом за ней Россию от края до края охватит пожар Гражданской войны. Меры против этого надо принимать, пока процесс только в самом начале, ибо на раскачку общественного мнения даже самой мощной пропагандистской машине нужно время. Поэтому войну ни в коем случае нельзя затягивать, и нельзя нести в ней ненужных потерь. Единственная ценная для Российской империи недвижимость, стоящая того, чтобы за нее воевать насмерть – это Константинополь с Черноморскими проливами. Для Болгарии же это – Добруджа, Фракия и Македония, для Сербии – населенные сербами районы Боснии, Хорватии и Воеводины.

– На нашем фронте, – сказал Радомир Путник, – австрийцы значительно уменьшили свое присутствие, и в настоящий момент сербская армия готовит решительное наступление с целью соединиться с Боснийским по встанческим корпусом, чтобы окончательно освободить наш многострадальный народ от ига Габсбургов. Мы вполне согласны на освобождение исключительно сербских территорий, и вполне готовы предоставить остальные земли воле населяющих их народов. При этом мы с его Величеством королем Петром крайне обеспокоены разговорами о возможных гражданских неустройствах в России, потому что если Сербия останется без поддержки старшего брата, на нее немедленно накинутся жадные и жестокие соседи…

– Мы также готовы действовать, – сказал болгарский генерал Басил Кутинчев, – мобилизация идет полным ходом, и, зная что сражаться придется с зловредными турками, румынами или греками, а не с сербскими братьями, наш народ идет на войну как на праздник. При этом мы тоже обеспокоены разговорами о возможном перевороте, ибо хорошо знаем, как такие вещи делаются. Мы надеемся, что вы, господин Серегин, сумеете не допустить неблагоприятного развития событий и обезвредите злодеев еще до того, как они сделают свое дело.

– В настоящий момент, – сказал я, – следует опасаться не массового народного выступления, для которого пока просто нет почвы, а действий компактных групп офицеров-заговорщиков, которые, направив на своего государя наганы, потребуют его отречения за себя и за детей. Все точно так же, как и в Основном Потоке, только на два года раньше, и в Санкт-Петербурге в это время все будет спокойно. А почему бы и нет, ведь предшествующие дворцовые перевороты проходили при полном спокойствии и неучастии народа. Единственным надежным приемом против такой тактики является одноразовый амулет с заклинанием стасиса, действующим ровно сутки. Убить или каким-нибудь образом повредить человеку, укрытому непробиваемой броней пленки остановленного времени, попросту невозможно. Одних суток вполне достаточно, потому что мы с госпожой Коброй при срабатывании этого амулета немедленно побросаем все прочие дела и вплотную займемся заговорщиками. Так что к тому времени, когда срок действия заклинания закончится, ваше дражайшее тело уже будет в полной безопасности, а те заговорщики, что выживут после общения с разъяренной Коброй, будут изо всех сил каяться перед полковником Бригиттой Бергман и криминаль-директором, сиречь майором, Куртом Шмидтом.

– Что же, – сказал Николай Александрович, – такой план меня вполне устраивает. Только я хотел бы, чтобы подобными амулетами были снабжены все близкие мне люди, на тот момент не пребывающие в вашем тридесятом царстве. Ведь нападение с последующим шантажом с угрозами убийства может быть совершено не на меня, а на кого-то из дорогих мне родственников.

– Для этого нет никаких препятствий, – сказал я, – вот как закончим это совещание, так сразу и займемся. И не только этим вопросом, но и кое-чем еще, чтобы сразу же после первой попытки отдариться перед мусью и джентльменами тем же самым и почти по тому же месту, ибо нам, в отличие от англосаксов, и в голову не придет покушаться на Помазанника Божия.

– Я это знаю, – усмехнулся Николай, а потому уверен, что мой кузен Георг останется жив и здоров, и так же уверен, что не поздоровится ни Британской империи, ни Французской республике, да и демократических политиков вы жалеть не намерены.

– Именно так, – сказал я, – а теперь давайте примемся за дело и доведем его до конца.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

27.10.2024

Content

Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова
Год 1914-й. Время прозрения
(В закоулках Мироздания – 14)

Часть 53

Часть 54

Часть 55

Часть 56