Вперед в прошлое — 7

Глава 1

Же суи Игорь

Гость, заглянувший случайно! Первая книга цикла здесь: https://author.today/work/300411

Как голодная рысь вцепляется зубами в добычу, так Ольга Романовна Ройзман вцепилась в меня взглядом, уверенная, что напуганный пацан точно выдаст правильную информацию. Вчерашний день был испорчен, репутация ставленницы, а следовательно, Ольгина компетенция — поставлены под сомнение. Потому очень нужно, просто жизненно необходимо найти виновного и наказать.

На лице Овечкина читалось равнодушие и немного недовольства.

— Обещаю, тебе ничего не будет за твою выходку, — решила надавить Ройзман.

Овечкин почесал ручкой за ухом и вздохнул.

— Правда? — спросил я, вкладывая в голос как можно больше надежды.

Поверила! Это она зря.

— Честное слово.

— То есть вы согласны, что дети имеют право на учебу, и никто не должен этому препятствовать?

Она с радостью пошла туда, куда я ее повел — в тупик.

— Конечно!

Надеюсь, не сильно на меня сагрится за то, что я поиграл с ее эмоциями.

— Если бы знал, — пролепетал я, потупившись, а потом вскинул голову, глядя ей прямо в глаза: — что наш пикет так сильно ударит по Геннадию Константиновичу, то ни за что его не затеял.

Ольга Романовна выдохнула, будто зашипела. Покосилась на Овечкина, который развел руками — типа, я же говорил!

— Ты хочешь сказать, — продолжила прессинг женщина, — что пикет устроил ты? Но как ты смог? И журналистов ты позвал? И за столь короткий промежуток времени все спланировал, подговорил другие классы?

— Пикет — это был экспромт. Ну, да, его проводил не я один, другие дети мне помогали, — спокойно ответил я. — Людмила Кировна никому не нравится, она обзывается и…

Ройзман хлопнула по столу.

— Хватит ломать комедию! Организовать такое мероприятие не под силу подростку! Ни за что не поверю!

Я подобрался и проговорил более жестко:

— А вы представьте, что ваша Людмила Кировна так всех достала, что мы, ученики, готовы на все. Журналисты… Они рядом оказались, вы сами видели, там проходил митинг коммунистов, и я подумал, что это кстати, позвал их. Повезло просто. И, если честно, Геннадий Константинович — так себе директор, меня бы больше устроила Илона Анатольевна, но он хотя бы не греб под себя и делал для школы хоть что-то хорошее.

Вот теперь Ольга Романовна беспомощно захлопала ресницами, я заговорил быстрее, пока она не спохватилась:

— Вы же должны контролировать качество учебного процесса. Налицо нарушение! Но вместо этого вы устроили охоту на ведьм, то есть на несчастного Геннадия Константиновича, который вообще ни при чем! А поскольку у него неприятности из-за нас, нам придется его защищать, это дело чести!

Боковым зрением я заметил, как Овечкин от такой наглости выпучил глубоко посаженные глаза. Но я не грубил, не призывал к беззаконию, наоборот, требовал справедливости, и предъявить мне было нечего, а запугивать меня в присутствии милиционера — так себе решение.

— Пожалуйста, — сменил тон я, — Ольга Романовна! Поставьте нам нормального директора, которые не будет мешать учиться!

— Ясно, — недовольно кивнула она.

Повернула голову к инспектору, который почему-то плясал под ее дудку, и взглядом намекнула, что делать.

Он поднялся и кивнул на дверь.

Илью уже допросили, и он ожидал меня в коридоре.

— Я вас помню, — задумчиво проговорил Овечкин. — Это ж мальчика из вашего класса поставили на учет за то, что пырнул подростка?

— Значит, вы должны помнить и то, что пырнутый ножом подросток пытался изнасиловать девочку, нашу подругу, и у него был нож, — освежил его память я.

— Помню, конечно.

Овечкин смолк на полуслове, чувствовалось, что он недоговорил, но ясно было, что совершенно нас не осуждает, просто не имеет права выказывать оценочные суждения, это непрофессионально. В нашей стране же как: даже если на тебя напали с ножом, и ты прикончил преступника — ты убийца, и доказывай потом хоть до посинения, что выхода не было.

Все это знали. Все возмущались, Овечкину, вон, видно, что хочется высказаться, но нельзя изливать душу перед школьниками.

— Сегодня этот парень за школу боксирует, — сказал я. — Приходите поддержать. В четыре вечера, в ДЮСШ.

Инспектор шевельнул бровями, задумался.

— Не обещаю, но постараюсь.

Мы с Ильей вернулись в класс, и на допрос отправились Димоны. Интересно, так всех старшеклассников будут опрашивать, или только нас? Вот же удивится Ройзман, что дрэк ни при делах. Интрига дня: вернут Константиныча, или назначат кого-то другого? Только бы не Никитича!

Буду надеяться, что не ее, она злющая, но прямая и открытая. Такая не станет давать взятки и подлизываться.

К концу урока опросили только наш ряд и Карася с Желтковой. Перед тем я пустил записку, что ничего страшного, надо говорить правду. Баранова кривилась, наблюдая за нами и собиралась стукануть на меня от души, всю душу выстучать, весь гной излить, но не понимала, что поможет нашему делу, рассказав, какой я активный.

А мне что сделают? Да ничего. Мне даже шестнадцати нет, как и одноклассникам. Мы не участвовали в беспорядках, не блокировали доступ к местам общественного пользования. Максимум, что могут — родителей пожурить и поставить нас на учет в милицию. Но судя по тому, что Овечкин нам симпатизирует, делать он этого не будет. Если хотят кого-то наказать — пусть Джусиху наказывают.

На большой перемене за нашим столиком-колонной в столовой царило оживление: помимо завсегдатаев, пришел Мановар, Ольга, Карасиха с Москвой и Наташка с Чечуриной. Мы едва поместились. И вместо того, чтобы нормально перекусить, пришлось поддерживать боевой дух в товарищах:

— Посмотрите, как нас много, — говорил я. — Некоторые точно попытаются свалить вину на меня, так что мне и отдуваться. Зато мы показали, что можно не жаловаться друг другу на несправедливость, а бороться с ней и побеждать.

— Я Джусиху видела, — скривилась Ольга. — Ходит как ни в чем не бывало.

— Но уроки не ведет, — уточнила Наташка. — И в директорской ее нет.

Я продолжил:

— Представьте себя в роли тетки из гороно: журналисты нас и ее опросили, статью написали, вот оно ей надо — подставляться из-за Джусихи? Не надо. А что бесится, так, наверное, вышестоящее начальство поставило ее… в известную позу, она и ищет крайнего, чтобы зло согнать. Но спустить собак на дрэка не получится — это уже очевидно.

— Она меня прессовала, — пожаловалась Наташка. — Пыталась заставить дрэка оговорить. Ну, не оговорить, а типа признаться, что это он. Вот нафига ей это?

— Если найти виноватого, она будет вся в белом. А так получится, что она накосячила, и спрос с нее. Понятно?

— Так мы, выходит, дрэка спасаем? — протянул Мановар. — Он меня дипломатом — поперек хребтины. За сигарету. А мы его — спасай. Тьфу.

— Не факт, что его вернут, — обнадежил Мановара я. — А так могли и по статье уволить за вовлечение несовершеннолетних и все такое. Несправедливо, я считаю.

— Ну да, — кивнул он.

— Так что не ссать, народ! Приходите за меня болеть. — Рамиль озвучил время, место и ударил себя в грудь, как Кинг-Конг.

На ум пришла Инна. Все-таки почему ее нет? И узнать не получится, потому что после школы парни собрались к ней. Только после бокса удастся заскочить. На душе снова сделалось гадко. И потому, что придется объясняться, и потому, что я перестал понимать, что я такое. Две личности будто проросли друг в друга, я теперь многое мог и умел, но перестал воспринимать ровесников как равных. Хотя и детьми, которых надо опекать, они для меня не были.

Разве что Илья равный, но он будто бы родился взрослым. Мне же все, что казалось первостепенным в прошлом году, например, завести себе девушку — статус ведь! — теперь виделось нарушением законодательства. Они ведь маленькие и глупенькие!

Опыт-то у меня остался, и я помнил, как это — любить женщину. А любить девочку-подростка, у которой торнадо в голове — сомнительное удовольствие. А если не вовлекаться в ее проблемы, то это жизнь девчонке сломать.

«Инна, ты очень хорошая девушка, но…» И ведь не озвучишь список из этого «но»!

После уроков мы снова собрались, все обсудили, решили, что ясно только то, что ничего не ясно, и решили дождаться завтрашнего дня, когда и будет понятна судьба дрэка и Джусихи.

Домой, как водится, мы пошли с Ильей.

Сегодня бабушка должна передать товар и все мои сбережения деду. Сутки они будут ехать, а к нему попадут только в среду. Еще и об этом переживай! На кону все, нажитое непосильным трудом, первая ступенька для восхождения. Вот обидно будет, если что-то случится!

Ведь вложить эти деньги нужно уже сейчас, у меня есть максимум год, чтобы накупить акций. Но где и как это делается? На ваучеры или за деньги? Где искать информацию?

Я покосился на Илью.

— Твои родители в ваучерах и всяком таком разбираются?

Он пожал плечами.

— Вряд ли.

Чего и следовало ожидать: даже самые умные люди не ориентируются в подобных вопросах.

Да и если найду и куплю акции всяких Газпромов, эти деньги будут надолго заморожены, а надо развивать магазин, и рыночную торговлю, пока возможно. И школа еще…

Знания взрослого объединились с нынешними, и голова закружилась, захотелось застонать от того, как же всех нас нагрели! У каждого был шанс зажить нормально, но почти все соотечественники спустили возможность в унитаз, потому что просто ничего не понимали, правда смешивалась с обманов, и вранья было куда больше, причем на государственном уровне. Да и сейчас у меня лишь обрывки знаний и воспоминаний.

Вот у матери на работе — это ж не ваучеры будут раздавать. Ваучеры уже вроде есть. Это будут продавать акции, причем только работникам винзавода. Надо уточнить момент. Может, есть смысл поискать ваучеры, с ними будет выгоднее акции приобрести? Тому же валютчику заказать их скупку.

А-а-а!

Найти бы человека, который в этом разбирается! Вот только где искать? В Москве? Или у нас тоже такие водятся?

Ладно, все равно я почти все деньги отдал деду. Вот удвою их, половину от заработанного вложу в акции, половину пущу в оборот. А школа… придется договариваться об экстернате или домашнем обучении. Порядок я навел, создал здоровый дружный коллектив, даже Желткову больше не задергивают.

Да и все равно до середины октября, пока смута не уляжется, в Москву лучше не соваться. Так что — болеть за Рама, объясняться с Инной…

— Пашка! — окликнул меня Борис.

Я обернулся. Брат летел, едва касаясь земли, на крыльях счастья. Казалось, руки расправит — взлетит, как дельтапланчик.

— Прики-инь! Мой рисунок — второе место по городу!

— Круто! — раньше меня воскликнул Илья. — А какой? Мне понравился с мальчиком и журавлями.

— Оба крутые, — сказал я. — Так какой победил?

— С листьями и лебедями! — гордо ответил он. — Я так и думал, эта работа сложнее. В пятницу в Доме пионеров награждение! А потом! Рисунки поедут в Москву! Спасибо!

Борис обнял меня, как девчонка, потом шарахнулся, сообразив, что расчувствовался, шмыгнул носом.

— Если бы не вы, Никитич меня сгноила бы.

— Своих не бросаем! Дай пять!

Мы хлопнули друг друга по ладоням. Илья свернул домой, а мы направились к себе — Борис вприпрыжку, я обычным шагом.

Мамы дома не было, я быстренько перекусил, и мы с Борисом на автобусе поехали смотреть бой Рамиля — ехать на мопеде не рискнул, потому что, если оставить его надолго без присмотра, Карпа могут угнать.

На остановке возле школы в автобус зашли Илья, Ян и Алиса с Кабановым. На следующей — Гаечка, Димоны, Памфилов и Лихолетова с, о, чудо, Заячковской. Барик с Плямом ожидаемо проигнорировали бой, занятые более важными делами. Карася мы не позвали, да он и не особо нужен.

— Вы были у Инны? — спросил Илья, в его голосе сквозила тревога.

Ну вот даже если хотел бы, нафига мне с ней мутить? Уводить женщин друзей — все равно, что воровать у своих, таков был принцип у меня-взрослого.

— Ее нет дома, — пожала плечами Рая.

Или не открыла, потому что ждала не их. А может, и правда сбежала куда-то.

Илью ее ответ озадачил, он задумался и замолчал. Когда в той реальности (странно думать о будущем, как о прошлом) Инна замутила с новым русским, Илья очень переживал, хоть и старался этого не показать.

Лихолетова попыталась выяснить, кто обидел Инну. Я молчал, потому что не обидел, а только собирался, да и не ее это дело. Если захочет, Инна сама ей расскажет.

Мы вышли в центре города и направились к ДЮШС.

Каюк уже сидел на скамейке неподалеку от ДЮШС, жевал пирожок. Помахал нам и проговорил с набитым ртом, указывая на открытую входную дверь:

— Там же будет, да?

Я проводил взглядом мужчину и женщину лет сорока, зашедших внутрь — наверное, это чьи-то родители или родственники.

— Как оно вообще проводится? — прогнусил Чабанов. — Сколько народу будет?

— Это не профессиональные соревнования, потому могут проводиться как угодно. Бойцов будет, — Я задумался. — Скорее всего, много. Если по количеству школ, то человек шестьдесят, а то и больше — из разных возрастных групп. А может, разные возраста — разные дни. В идеале: один боец — один бой в день. Допустим, сорок бойцов, двадцать боев по десять минут на каждый. Но кто-то не придет, кто-то сразу сольется. Так что за два часа должно закончиться.

Мы вошли в коридор и обнаружили нашего физрука. Он заметил нас, заулыбался.

— Парни, вы за Рамиля болеть? Он такой молодец! В финал точно попадет! — Физрук потер руки.

— А где мероприятие? — спросила Саша.

— Идемте.

Мы прошли в зал бокса, украшенный рекламными вывесками РСВА, там имелись места для зрителей: длинные скамейки у стены, расположенные одна выше другой, семь рядов, мест по двадцать пять на каждой. Зрителей было мало, если рассадить их компактно, хорошо если две лавки займут. В основном это родители и парами-тройками — друзья бойцов. И нас целая толпа. Надо было Елену Ивановну заманить или Илону Анатольевну.

— Когда бой у Рама? — спросил я у физрука. — Сколько вообще бойцов?

— Тридцать четыре, две весовые категории, возраст четырнадцать-шестнадцать лет. Когда Рам, не знаю, будет жеребьевка. Два участника еще не пришли.

— Хоть не все этапы в один день? — насторожился я. — Четыре боя — очень много, тем более для школьников.

— Отбор сегодня. Остальное в субботу.

— То есть победитель проведет три боя в день? — округлил глаза я. — Это ж… бред!

Он пожал плечами.

— Никто не даст этот зал для единственного финального боя, а нужны зрители, нужна пресса.

Гаечка закрыла лицо рукой.

— Шизануться!

Друзья запереглядывались. Все отлично представляли, что три боя подряд — и для профи нереальная нагрузка. Тут же афганцы тупо хотят попиариться, для этого нужна ДЮСШ. Ну и торпед себе присмотреть, хотят переманить сильных парней.

— А что дают за победу? — спросил я.

— Экипировку, — ответил физрук, глядя на первую скамейку, где ему надлежало быть.

— Идем рассаживаться! — скомандовал я и повел друзей к третьему ряду.

Мы расположились кучкой: часть на третьем ряду, часть на четвертом. Борис всем хвастался, что его рисунок занял второе место и поедет в Москву. Саша слушала-слушала и выдала:

— Надо было твой плакат сюда взять, ну, тот, где пацана бью по мордасам. «Хватит меня бить» или как там, и в тему, и…

Хоть и не видела плакат, Заячковская залилась смехом так заразительно, что наших кого пополам сложило, кто завалился на соседа, даже сдержанный Илья топал ногой и хватался за живот, а я поржать всегда любил.

Только успокоимся, посмотрим друг на друга — и опять складываемся. И так минут семь без остановки, пока зрители не начали оборачиваться. Но это лишь раззадоривало, ведь когда нельзя, еще больше хочется.

Я понимал, что пора заканчивать веселье, но стоило закрыть глаза — появлялся тот рисунок, и мы продолжали роготать.

Так мы хохотали, пока к рингу не вышел длинный горбоносый мужик и в микрофон, издающий звуки, словно там заперта бесприютная душа Т-1000, толкнул спич о Союзе ветеранов Афганистана и о том, какие они молодцы, что заботятся о подрастающем поколении. Рассказал о конкурсе, этапах его проведения и сроках. Снова о себе и призе — боксерской экипировке.

Пока он говорил, четверо крепких парней в зеленых майках и камуфлированных штанах вытащили еще лавки, куда уселись спортсмены — косящиеся друг на друга парни, я насчитал тридцать четыре человека. Рамиль сидел вторым с краю, у него был семнадцатый номер, совпадающий с номером школы, за которую он выступал.

Все было почти серьезно: ведущий объявил жеребьевку, вышла полноватая блондинка в шортах, врезавшихся в вислый зад, с волосами дыбом, вынесла аквариум со свернутыми бумажками. Ведущий вытащил две, развернул и объявил:

— Красный угол — Роман Егорьев, средняя школа номер три, синий угол — Михаил Заречный. Средняя школа номер четырнадцать.

Егорьев, бритый на лысо высокий и жилистый парнишка, вскинул руки, приветствуя зрителей. Трое его друзей встали и захлопали. Заречный, невысокий коренастый брюнет, робко помахал пожилым родителям, те ему зааплодировали.

Ребята вышли на ринг.

— Ставлю на лысого! — завел любимую песню Борис. — Сотку!

Он вытащил из кармана мятую купюру нового образца. Старые скоро канут в лету, нужно парочку сохранить для истории, чтобы смотреть на них и вспоминать, как я снова стал собой, да не совсем, и продавал трусы по завышенным ценам.

Незабываемые ощущения! Торговлю в Москве помню плохо, потому что это был не совсем я, а эти трусы… Наверное, первый секс так не врежется в память, потому что он будет вроде как не первый — я-взрослый был в этом деле мастером, во всяком случае, женщины так говорили. И его опыт перешел мне.

— И я на лысого, — поддержал его Каюк, положил на кон сотку.

Девчонки, Гаечка и Лихолетова, поставили на Заречного, я тоже на него; остальные, кроме воздержавшейся Алисы, которая копила на плеер — на лысого. Мне просто хотелось, чтобы выиграл скромный нормальный парень.

Весь первый раунд лысый скакал возле топчущегося на месте Заречного и лупил его, но тот закрывался, берег силы и ждал момента. Во втором раунде все повторилось, и лишь в его конце Заречный нанес единственный удар по корпусу лысого, пробил печень — парень сложился и уже не смог подняться.

Родители вскочили и зааплодировали сыну. Засвистели кореша лысого. Арбитр поднял руку Михаила, который, похоже, сам не ожидал такого исхода.

Растянув ярко-розовые губы, подошла блондинка с аквариумом, и ведущий объявил второй бой:

— Игорь Веселец, школа-интернат номер шесть, — Заячковская заулыбалась, — и Виктор Дрючин, средняя школа номер четыре!

Зая запрокинула голову и захохотала так заразительно, что подхватили приятели поигравшего Егорьева.

Игорь, светловолосый паренек с оттопыренными ушами, встал с лавки и оглядел зрителей, но никто не поприветствовал его, в то время как Виктор, рыжий, верткий и вихрастый, притащил мать отца, двух бабок, деда и мелкого, лет четырех, братика. Все семейство заорало:

— Вик-тор! Вик-тор!

Они смолкли, а мелкий продолжать пищать:

— Ви-то! Ви-то!

Игорь позеленел, осунулся и поплелся на ринг, поглядывая на зрителей, словно ждал кого-то. Пригибаясь, пробежала Наташка, села с нами, но она была не тем, кого ждал парень.

О, как его понимал я, который полгода назад был ненужным своим родителям мальчишкой без друзей.

Да что там, каждый хоть раз был на месте Игоря — когда ждешь кого-то значимого, а он не приходит. Когда уезжаешь и в окно вагона высматриваешь женщину с прекрасным лицом, единственно дорогим во вселенной, надеешься, что она придет проститься…

И они обязательно приходят. Бегут за поездом. Врываются в аэропорт и останавливают тебя за минуту до окончания регистрации на рейс… Такое случается, да. Но не с тобой. Наверное — случается. И мне безумно захотелось, чтобы случилось сейчас, для этого несчастного Игоря.

Потому я встал и зааплодировал, говоря своим:

— Давайте поддержим пацана.

— Какого? — не понял Илья.

— Зачем? — удивилась Гаечка.

— Он один, понимаете? — Похоже, не понимали. — Нет? Ну и пофиг, просто делайте, как я.

Я стал хлопать что есть сил и скандировать:

— Игорь! Игорь! — Хлоп-хлоп-хлоп. — Мы с тобой. Игорь! — Три хлопка. — Мы с тобой.

Парень приободрился, вскинул голову, глядя на нас и не понимая, что происходит: какие-то подростки, причем целая толпа, за него болеют. Кто? Почему? Неважно. Главное — эти люди за него, когда кажется, что целый мир против, а значит, нужно не ударить в грязь лицом.

И он не ударил… Точнее нет — еще как ударил. Он бил, бил и бил. Он работал, как молотилка, делал Дрючина производным его фамилии. У Витька не было шансов, и он тупо сбежал с ринга, а Игорь вскинул руки и посмотрел на нас.

— Игорь молодец! — заорал я и захлопал.

Наши подключились. Повинуясь стадном инстинкту, зааплодировали друзья поверженного Егорьева, но поняли, что делают не то, и остановились. А мы все хлопали и орали, соревнуясь, кто громче крикнет.

Рамиль бился восьмым. До него было два боя, когда соперники ничего не умели — словно две бабы на ринге дрались за кавалера, только что за патлы друг друга не таскали. Потом еще бой — один парень, ученик спортшколы, что-то умел, второй выживал. Пожалуй, только этот спортсмен способен выступить с Рамом на равных, пока серьезных соперников у Меликова не наблюдалось. Ну, Игорь, может быть.

И вот наконец объявили нашего Рамиля, у меня от волнения аж сердце пропустило удар. Я встал и прокричал, перемежая скандирование хлопками:

— Ра-миль! Рамиль — чемпион!

Рам вскочил, воздел руки над головой и ударил себя в грудь, как Кинг-Конг.

Давай, Рам, покажи им Кузькину мать, не посрами честь школы!

Глава 2

Честь школы и не только

Рамилю противостоял бледный очень высокий и очень худой парень, похожий на глиста. Тренеры называют таких макаронами. Насколько я знаю, люди подобного телосложения совершенно не подходят для силовых видов спорта, это марафонцы.

Бой начался. Вопреки моим ожиданиям, макарон оказался хорошо тренированным, не раскрывался, мало того, ему было проще достать Рама длинными ручищами. Одноклассник скакал вокруг, прощупывал противника. Едва не пропустив прямой в голову, Рам изменил тактику, теперь он работал наскоками: налетит, пару раз ударит, отпрыгнет и скачет вокруг.

— Рам, ты крутой! — заорала Лихолетова, придвинув ладони ко рту рупором.

— Порви его, Рам! — крикнул Памфилов.

Меликов набросился на противника, интенсивно заработал руками, и тут прозвучал сигнал окончания раунда. Рам вроде как даже не устал, отошел в свой угол, физрук что-то ему сказал, протянул стакан воды. В отличие от длинного, Рамиль не выглядел уставшим. Казалось, он бьет копытом и рвется в бой.

В начале раунда он взял быка за рога и обрушил на длинного град ударов, тот закрылся, скукожился, опустился на колени…

Красиво, блин! Самый зрелищный бой! Все по-взрослому. А ведь это я мог быть на месте Рамиля, это мне бы рукоплескали одноклассники, а остальные зрители сидели, разинув рты…

Я натянул вожжи, притормозил чувство собственной важности. Взрослому мне такое было неинтересно, я нынешний с удовольствием искупался бы в лучах славы, это всегда приятно.

Рефери оттащил Рама и поднял его руку вверх.

Меликову тоже нравилось купаться в лучах славы, он прошелся по рингу, приветствуя зрителей поднятыми руками. Мы все зааплодировали, заорали, что он лучший. К нам присоединились другие зрители. В принципе, дальше можно было не смотреть, но хотелось удостовериться, что Рам — самый сильный боец, и мы остались.

Закончилось все быстрее. Чем за два часа, горбоносый поблагодарил зрителей и бойцов, напомнил, что финал в субботу тут же, в тот же час, и гости начали расходиться. Мы решили посидеть пару минут, чтобы не толпиться. Гаечка посмотрела на розовые ладони и сказала:

— Мои руки превратились в охлопли.

Заячковская залилась смехом. Рамиль прискакал к нам и спросил, сверкая глазами:

— Ну как?

— Круто, — оценил я. — Все по-взрослому. У тебя талант.

Рам выгнул грудь колесом.

— Думаете, пройду в финал?

— Стопудово! — поддержал его Кабанчик.

— Да, — кивнул я.

Увлекшись разговором, мы спохватились, когда остались одни в зале. Организаторы принялись растаскивать лавки, где недавно ожидали своей очереди бойцы, а горбоносый разговаривал с учеником спортшколы, который бился немного раньше Рамиля.

— Похоже, пора валить. — Памфилов встал со скамейки.

Всей толпой мы двинулись к выходу, а я поглядывал на паренька, который остался и вился вокруг горбоносого — ну точно свой пацан. Как бы не для него этот конкурс устраивался.

Но на улице мысли улетучились, потому что к нам подошел Игорь из интерната, которого мы решили поддержать, и протянул руку, глядя на Илью и, видимо, определив в нем главного.

— Привет.

Что интересно, в его взгляде была не благодарность, а готовность убивать, будто мы могли сделать ему что-то плохое. Илья покосился на меня, пожал руку и спросил:

— Мы знакомы?

— Я то же самое хотел спросить. — По говору читалось, что Игорек не местный. — Зачем вы это сделали?

Похоже, парень не понял, почему мы решили его поддержать, и надумал не пойми что. А может, у него была причина это думать. Пришлось объяснять.

— Все пришли с группой поддержки, а ты — один, вот мы и решили тебя подбодрить, чтобы тебе повеселее было.

Вот теперь он расслабился и улыбнулся, аж глаза закатил от облегчения.

— Спасибо! Реально поддержали!

Он принялся жать руки парням, девчонкам — неуклюже их целовать, отчего те смущались и краснели.

— Ты откуда к нам? — спросил я. — С севера? На юг решили переехать?

Почему никто не пришел его поддержать, я спрашивать не стал.

— Из Москвы, — махнул рукой он. — Живу в интернате, считай в детдоме. Мать в Израиль свалила и морозится, отец в бегах где-то за границей. Он обещал вернуться, когда все утихнет. А меня с собой не взял, потому что опасно, мной его могут шантажировать. И фамилия моя — не Веселец, а…

— Молчи, — посоветовал я.

Вот оно что. Батя парня что-то спер у бандюков. Может, задолжал и решил сделать ноги, а сына оставил в интернате. Или попросту сбросил балласт. Но об этом я говорить не стал.

Наши все сбились в кучу, окружили нас с Игорем, Заячковская аж рот раскрыла в предвкушении пикантных подробностей. Не дождалась и представилась, кокетливо улыбаясь:

— Женя.

Все представились Игорю. Рам обнял его за плечо и спросил:

— Вы ж в субботу придете за нас болеть?

— Увы, у меня дела, не успею, — развел руками я.

— А-а-а, ну да, ты по субботам ездишь куда-то. Ладно. А остальные?

— Придем, — кивнул Илья.

И только сейчас до меня дошло, что родители против увлечения сына боксом, поэтому их нет.

— И мы придем, — сказала Гаечка за себя и за Алису.

— Идем в кафе мороженое жрать! — предложил Рам. — Приглашаю! За мой счет.

Я отдал ему двести пятьдесят выигранных рублей — все-таки он небогатый, небось последнее отдает, чтобы подкрепить радость победы.

— Вы идите, мне надо кое с кем переговорить, — сказал я.

Наши ускакали в сторону набережной. Игорь остался со мной, видно было, что ему жутко не хочется возвращаться в интернат.

— Так ты там живешь, что ли? И на каникулы останешься?

Мы направились к рынку, где я рассчитывал узнать у валютчика, где и почем можно купить ваучеры и вообще, какой в них толк. Если все так, как я полагаю, они могут сэкономить мне кучу денег. Если он знает, конечно. А если нет, придется искать информацию в центральной библиотеке, перелопачивать кучу газет — в нашей сельской нет ничего.

— Батя заплатил, чтобы до Нового года жил, а там не знаю. Может, его поймали и прибили. Буду к матери проситься, че уж.

— А что он сделал? — спросил я, чтобы поддержать беседу.

— Он компы продавал и комплектующие. Склад бомбанули, технику вынесли. Ну, он попросил счетчик остановить, от долга не отказался. А потом узнал, что эти черти его и обокрали. И мы свалили.

— Так может, отстанут? — предположил я. — Они-то в плюсе.

— Хрен там. В Новосиб поехали, там нас нашли. Батя тачку скинул, и — сюда. Где он ща, не знаю. Может, за бугром. Мы ж для них дойное лошье.

— Это да, — вздохнул я, посмотрел на его новенькие кеды и модные джинсы.

Было видно, что не бедствовал Игорь. Прям как у Кабанова, его жизнь перевернулась по щелчку. Коварное время, когда никто ни от чего не застрахован, в любой момент в твою квартиру могут вломиться здоровенные лбы и сказать: «Ша, лошара! Было ваше — стало наше».

— Короче, Игорь, в субботу увидимся, к закрытию я точно успею.

— Я сольюсь, наверное, — скривился он.

Мы остановились возле ступеней, ведущих к центральному входу рынка, на которых торговал мой валютчик — вон он, красавчик, весь в черном, туфли блестят, прическа — волосок к волоску.

— Тренер сказал, конкурс делают под Гужевого, он сын организатора и главного спонсора.

— Это который спортшкола? — уточнил я.

— Угу.

— Паршиво. А если его нокаутировать сразу, что они сделают?

Игорь пожал плечами.

— Да ничего. Думаю, они с твоим приятелем до того поговорят, денег предложат, чтобы слился, если не согласится — припугнут.

И ведь давно живу, опыт взрослого имею, знаю, что у нас в стране… да что там, во всем мире — ни футбола честного, ни бокса, а все равно каждый раз аж трясет, когда сталкиваюсь с несправедливостью. Рамиль вряд ли станет упираться, у него сестры, у родителей работа. Хорошо хоть второе и третье места — честные. Боре с конкурсом рисунков несказанно повезло.

— Спасибо, Игорь.

Мы распрощались, и новый знакомый поплелся прочь, а я улучил момент, когда валютчик освободился, и побежал к нему, перепрыгивая через ступеньки. Павел встретил меня улыбкой.

— К чему такая резвость, тезка? Несешь мешок бабла на обмен?

— Просто спросить, больше ведь не у кого.

— Да ла-адно, — прищурился он.

— Реально не у кого. В общем, я хочу купить акции, и мне надо понять, где взять ваучеры и можно ли их как-то добыть.

Павел потер подбородок и выдал:

— Их раздавали всем, включая детей. Каждому по одному, стоит он 10000 рублей, их, да, можно обменять на акции. Но штука оказалась бестолковой, потому что толку с тех акций, как с козла молока, и ваучеры стали продавать. А сейчас и за 4000 купить можно, и на бутыль самогона поменять. Так а что за акции? — Глаза валютчика алчно блеснули, он добавил: — Давай, делись, не жмись. Я тоже хочу. У тебя или у того, кто за тобой стоит, чутье на деньги.

— Газпром, — почти не соврал я. — Слышал, что надо вкладывать в добывающие компании. Поначалу толку не будет, потом можно озолотиться.

— Потом — это когда?

— В начале двухтысячных, — не стал кривить душой я.

Про винзавод я умолчал, чтобы боссы валютчика не начали скупать акции и не устроили ажиотаж. А так повышенного спроса не будет, потому что никто не может спрогнозировать, какие акции выстрелят в будущем, какие обесценятся. Газпрома же на всех хватит.

— Так что, скупить для тебя ваучеры? — догадался он о моих намерениях. — Сколько нужно?

— Цена какая у них? — спросил я.

Даже если с винзаводом по какой-то причине не получится, они пригодятся: потом попытаюсь добыть акции Газпрома.

— Четыре тысячи — рыночная.

— На сто баксов это сколько? — поинтересовался я.

— Двадцать пять штук. Точно хватит?

— Пока да, — махнул рукой я. — Начинай уже сейчас, если деньги принесу завтра — нормально?

Вспомнился бабушкин самогон. Вот бы пройтись по деревенским алкашам! Хотя они, наверное, ваучеры пропили, а нормальным людям деньги нужны, не самогон.

— Нормально, — кивнул он и занялся молодой женщиной, принесшей награды своего деда-фронтовика.

Сделалось противно. Мать точно так же продала дедов именной кортик, а купила отцу часы. Такая вот большая любовь.

Итак, можно сказать, основа заложена. Теперь я сам от себя не отверчусь, придется двигаться дальше, вкладывать деньги. Акции в конце девяностых — сверхприбыльная тема, если знать, что покупать и когда продавать. Люди миллионы долларов делали. Но надо ждать, заморозив деньги в активах. Вопрос, где их взять, столько денег сразу? Ведь такой шары остался максимум год.

Жаль, что я-взрослый не интересовался акциями, эти знания очень пригодились бы.

Ноги сами принесли меня к остановке, и мысли о прекрасном далеко были вытеснены непрекрасным близко, где мне предстояло объясниться с Инной. Жила она недалеко от Димонов, в двухэтажном доме, поделенном на четверых хозяев.

Народу на остановке было немерено, и, хотя автобус под посадку подали большой, с гармошкой, в час пик его быстренько забили под завязку, и я ощутил себя грешником в котле, пола касалась только одна нога, вторая оказалась зажата между двумя здоровенными мужиками. Я выживал, и все полчаса поездки было не до рефлексии.

Особенно, когда дверцы открывались, и в переполненный салон запрыгивали с разбегу. Хорошо, что не пообедал — выдавили бы все.

Вышел я с первой партией народа в «верхней» части поселка, где жил мой отец, Димоны и наши гопники. Адрес Инны я помнил из прошлой жизни и направился туда. Издали увидев ее дом, я остановился. Заранее подготовленная речь в ужасе бежала из головы, вспомнились приятели, которые завели любовниц, будучи женатыми, заблудились среди двух женщин и никак не могли распутать клубок страстей. Теперь я понимал почему.

Сложно, черт подери! Сложнее, чем в морду кому-то дать, и сложнее, чем организовать пикет. Именно поэтому многие сильные и брутальные, а также сильные и независимые предпочитали не сказать правду, а слиться, оградив себя от неприятных эмоций.

Так, собраться — и в бой.

Я ускорил шаг. Поздоровался со старушкой, обрезающей розы, поднялся на второй этаж, где была всего одна квартира. Звонок отсутствовал, висел латунный колокольчик с цепочкой, я позвонил в него. Не дождался реакции и постучал кулаком в дверной косяк.

Дверь распахнулась мне навстречу, едва не ударив по лбу — я отшатнулся, и мне на шею бросилась Инна. Вот так так!

— Ты пришел! — Она ткнулась холодным носом в шею. — Как же я рада! Думала, не придешь.

В голове крутилось «А так хотелось» — но я промолчал, рука скользнула по ее волосам.

— Давай пройдемся.

Глава 3

Же суи Евгений

— Давай! — радостно кивнула Инна, спохватилась. — Давай, но я в домашнем…

На ней была выцветшая футболка и синие спортивные штаны.

— Ты отлично выглядишь, — улыбнулся я, она с гордым видом взяла меня под руку.

— Куда пойдем?

Я покосился на старушку с розами, провожающую нас ревнивым взглядом.

— Это моя бабушка. Бабушка, это Павел, я про него рассказывала.

Так, значит. Был у нас с Ильей в группе товарищ Александр, отличный снайпер, неплохой друг. Ходок со стажем. Еще он был запойным… читателем. Читал он одно и то же: про приключения Большого Члена в мангровых зарослях многих континентов. Все равно, какой антураж: бароны, драконы, зомби — его герой валил всех врагов левой пяткой задней ноги. И женщин валил, но по-другому. Завалил — осчастливил, и тут же на нем повисла другая красотка, согласная быть второй, и третьей, и пятой…

От нечего делать я читывал такое до строго определенного момента, а когда доходило до раздвигающих ноги дамочек, бросал. Ну не верю!

Вот, допустим, есть у меня возможность, и я сорву этот цветочек — поимею девушку, которая нравится моему другу. Статусную девушку. Ну, сделаю я это, и что дальше? Друг расстроится. Кабанчик с Памфиловым так вовсе разозлятся и во враги запишут. Гаечка, что смотрит заинтересованно, начнет интриговать с Алисой против Инны. Потому что никакая женщина, если она не забитая и опущенная, ну, или если не нимфоманка, которой все равно с кем, не потерпит соперницу рядом (но соперница — потерпит ли?), а просто фыркнет и уйдет в туман, либо же они будут пытаться изжить друг друга всеми доступными способами — взять хотя бы мусульманские гаремы.

Коллектив развалится. В классе снова начнется разброд, и все ради чего? Ради двадцати минут удовольствия? И то вопрос, получится ли у меня так долго в первый раз: опыт опытом. А практика практикой.

И это не говоря об Инне, которая да, милая и пробуждает активность ниже пояса — но и все! Она — ребенок, ей четырнадцать лет. Просто красивая куколка…

Нет, не куколка — влюбленная девочка, у которой свои ожидания и надежды. Но я еще с ней не замутил, а она мне уже надоела, мне хочется не проводить время с ней, а побыстрее сбежать строить империю.

В общем, когда будем проходить «Онегина», мне найдется что сказать, потому что сейчас я — он.

В этой части поселка, удаленной от моря, красивых мест не было, кроме качелей на пригорке, которые чей-то отец соорудил на столбе электропередач.

Инна уселась на качели. Я встал напротив, собираясь с мыслями. Жаль, что не помню, что там Онегин говорил Татьяне — сошло бы за ответ.

— Покатай меня! — скомандовала она.

— Инна, — проговорил я, стараясь на нее не смотреть, — нам по четырнадцать лет!

Глупость ляпнул, так себе аргумент!

— И что? — качнула ногами она, отталкиваясь, мне пришлось сместиться.

— Тебя любит полкласса парней, — попробовал обезболить ее самолюбие я, понимая, как же целлофаново и нелепо звучат мои слова.

Она скривилась, мотнула головой, рассыпая каштановые локоны по плечам.

— Ты другой. Такой… сильный, взрослый. Лучший. С тобой не страшно.

Она соскочила с качелей, встала напротив, приблизилась, прильнула, облизнув губы, и от близости юного женского тела голова закружилась, кровь заволновалась.

— Я совсем-совсем тебе не нравлюсь? — прошептала Инна.

— Нет… То есть да… Ну, ты классная, но…

Чтобы закрепить эффект, Инна неумело припечатала свои губы к моим, я непроизвольно ответил, причем умело.

Мысли разлетелись, лишь кровь пульсировала в висках. Соображая, что верхняя голова передает управление нижней, я сделал шаг в сторону.

Инна вернулась на качели, но теперь она смотрела на свои тонкие переплетенные пальцы.

— Я не умею любить, — отрезал я, разозлившись, что она заводит меня в тупик, туда, куда ей нужно. — Со мной лучше не связываться, потом тебе будет очень больно, потому что я не могу и не смогу разделить твои чувства, не стерпится, не слюбится. Я не буду проводить с тобой свободное время, потому что его у меня просто нет. Скоро и на базе я буду появляться очень редко. Ты готова все время быть одной? Я вообще собираюсь уехать и появляться здесь изредка.

— Я поеду с тобой! — вскинула голову она, в ее глазах заблестели злые слезы.

Есть люди, которые любят власть, им все равно над кем властвовать — над целым народом или — единственным человеком. Ощущение всемогущества и вседозволенности кружит голову. Если бы не опыт взрослого, я нырнул бы в бушующее пламя… чтобы потом очнуться среди пепелища.

— Тебе надо учиться, я не хочу ломать твою жизнь.

— Ты говоришь, как мой отец! — бросила она и уставилась жалобно, выпрашивая хотя бы крошку любви.

— Инна, сейчас ты не примешь эти слова, просто запомни их. Ты достойна того, чтобы тебя любили по-настоящему — так, как тебе хочется. Сейчас ты уверена, что смиришься, вывезешь, но это не так. Я не тот человек, что тебе нужен. Тебе кажется, что мир рухнул, и эта боль не кончится никогда. Но все проходит, просто поверь. Лучше перетерпеть сейчас, чем потом…

Она остановила качели, резко встала, с ненавистью толкнула их в меня, рассчитывая попасть в голову — еле успел увернуться — и рванула домой. Пожалуй, стратегию я выбрал верную: злость отлично помогает справиться с любовью. Если, конечно, это любовь, а не страстное желание получить, как она сама сказала, лучшего.

Но все равно на душе было мерзко, и я отправился домой через виноградники.

Что теперь? Варианта два: Инна начнет интриговать и жаловаться парням, какой я плохой, или — обидится и самоустранится. Есть еще третий вариант, фантастический: она будет вести себя так, словно ничего не случилось, но на него лучше не рассчитывать, потому что. Когда делают больно, хочется ударить в ответ — по крайней степени мне. Раньше я всегда так делал, а теперь хватает опыта опустить руку, поднятую для удара.

Вот ничего же не делал, чтобы нажить неприятности!

Потому сперва я пошел к Илье: во-первых, хотелось поделиться случившимся, и, во-вторых — если Инна выберет первый вариант поведения, первый кандидат на обработку — Илья.

Они с Яном были дома, играли в шахматы. Увидев меня, Илья прервался и вышел «на поговорить», встревожился и спросил сходу:

— Что случилось?

Тянуть кота за хвост я не стал.

— Инна призналась мне в любви.

Лицо друга превратилось в скорбь, плечи поникли, и я его утешил:

— Я не собираюсь крутить с ней любовь, так это и сказал.

Илья воспрянул, и я пригасил его радость.

— А теперь попытайся спрогнозировать поведение взбешенной девушки, которую отвергли.

Вместо того, чтобы прогнозировать, Илья спросил:

— Она правда тебе не нравится? Или ты это сделал из-за меня?

— Нравится меньше, чем надо для того, чтобы начать с ней встречаться. Но она, конечно, милая. Наш разговор к тому, что, возможно, она переключится на тебя — чтобы отомстить мне, девчонки так часто делают. Те, что постарше, даже замуж за первых встречных выскакивают — чтобы что-то доказать тем, кто их отверг. Это не будет от чистого сердца, понимаешь? Но что с этим делать, решать тебе, мое дело — предупредить.

Реакция Ильи была странной — он обрадовался. Никогда не видел его таким счастливым — и все потому, что у него не хватает опыта для того, чтобы понять: если Инна переключится на него, это не оттого, что внезапно у нее открылись глаза и она поняла: вот он, тот самый! Она просто попытается его использовать, чтобы выбросить, когда он сыграет свою роль.

Я скрипнул зубами. Ругаясь с бывшей, я часто слышал такой аргумент: мужчина не может забеременеть и быть вышвырнутым на улицу, типа, мы, мужики, изначально в более выигрышном положении. Потому априори должны. Но кто ведет учет тех, кого используют, как тягловое животное, врут в глаза, а мы, одурманенные чувствами, пришпориваемые долгом, строим семью, дом, растим детей. Оберегаем своих женщин и отсекаем тех, кто болеет за нас и пытается открыть нам глаза.

А потом… Потом у женщин заканчиваются силы врать и изображать. И ни дома у тебя, ни детей, которых ты любил, ни жены… Потому что это ложь, у жены был Вася, и вот его она любила всю жизнь, а ты так. И ты все это время копал не котлован под фундамент, а себе могилу.

И ведь если Инна захочет так поступить с Ильей, он откажется видеть правду.

Распрощались мы быстро, и я вернулся домой, чтобы узнать: Наташка сегодня ночует у Андрея, в Москве все по-прежнему, курс доллара не изменился, и неизвестно, как долго ждать кульминации.

Мне хотелось странного, и я полез к книжной полке, где стояли зачитанные до состояния тряпочки томики Ф. Купера, рядок маминых «Анжелик» и «Марианн», и многочисленные тома советских авторов, которые кто-то когда-то подарил.

Здесь же были некоторые произведения школьной программы, например «Преступление и наказание», и «Евгений Онегин» точно был. Он-то меня и интересовал.

Перед тем, как улечься в постель, пролистал до момента, где Евгений отвечает на письмо Татьяны и испытал странное болезненное созвучие, аж в носу защипало, но стало полегче.

Засыпал я долго, предвкушая день сюрпризов и догадываясь, что вряд ли они будут приятными.

* * *

Под шелковицей утром собраться не получилось, там нас поджидала агрессивная бабка: «Ходють тут, понимаешь, наркоманы!» — и мы сместились ниже, чуть ближе к морю и дальше от школы. Солнце уже не палило нещадно, скорее оно давало ускользающее, а потому такое желанное тепло, и тень не была принципиально нужной.

Когда пришли мы с Борисом, не было только Инны, Каюка и Димонов — они приезжали последними, зато в сторонке ошивалась Желткова, которая поняла, где мы собираемся, и хотела прибиться к стае, но предчувствовала, что прогонят.

Что случилось между мной и Инной, знал только Илья, а вот Кабанов с Памфиловым нервничали и наседали на Лихолетову, чтобы та выяснила, почему подруги нет уже второй день.

— Да уехали Подберезные, наверное, — разводила руками она — с подругой Инна не поделилась своими переживаниями, значит, Рая для нее ценности не представляла, была просто свитой, толстой и некрасивой подружкой, выгодно ее оттеняющей.

Мне же видеть ее не хотелось просто адски — грызло чувство вины, что невольно стал причиной ее страданий. Первая любовь, первый поцелуй — то, чем живут девчонки и что будут вспоминать всю жизнь. Эх, надо было вообще не брать их с Лихолетовой в команду, но история не знает сослагательного наклонения, что случилось, то случилось. Еще раз вернуться в прошлое мне не дадут.

Младших отсутствие девушки не волновало: Ян яростно делился знанием, что, оказывается, можно перепрограммировать калькулятор так, чтобы играть на нем в крестики-нолики, Борис все не мог насладиться вторым местом и гадал, повесят его на стенд или нет.

Свержение Джусихи волновало только Алису и основную виновницу конфликта — Гаечку.

В школу мы выдвинулись, каждый погруженный в свои мысли. Мне же стало ясно одно: по фантастическому сценарию события развиваться не будут, Инна или вышла на тропу войны, или молча страдает дома. Почему-то казалось, что надо готовиться к первому. Впрочем, скоро узнаем.

В голове был дом советов. То и дело всплывали мысли об огромной сумме, которая едет к деду, но их оттесняли насущные проблемы, вспоминался тот поцелуй, и дыхание учащалось.

В школе мы всей толпой ринулись к расписанию — посмотреть, есть ли изменения, подвинули ли Джусиху, Борис — к стенду, но ничего про него не написали. Да и кому писать-то? Не до него сейчас, в школе проверка за проверкой.

Ни русского, ни литературы сегодня не было, и оставалось одно — спросить у «вэшек» после третьего урока, кто у них вел.

Первый урок, химия, был на третьем этаже. Я планировал вызваться и получить заслуженную «пятерку», потому заставил себя отрешиться от внешкольной жизни и, поднимаясь по ступеням, повторял материал.

Кабинет был уже открыт, и, переступив порог, я глянул на первую парту у окна, где сидели Лихолетова с Подберезной, но Инны не было. Значит, решила страдать в одиночестве, ну и к лучшему.

Зато Барик и Плям уже были на месте. Завидев меня, Барик вскочил и крикнул, потрясая мятой бумажной:

— Чума письмо написал, прикиньте!

Гопники подбежали к нашей с Ильей второй парте, Барик протянул листок:

— На вот, зачти.

Я подождал. Пока рассядутся наши, проводил взглядом Баранову, расправил листок и прищурился, силясь разобрать каракули Чумы. Наверное, он впервые писал такой длинный текст.

— Москва — жопа, — зачитал я его письмо. — В классе одни чушпаны. Смотрят, как на говно.

Навострившая уши Заячковская захохотала.

— Тетка злющая пасет. Заставляет учиться. Хотел сбежать — поймали на вокзале, заперли в дурку. Курить не дают, колют фигню, сплю весь день. Ненавижу. Грозится сдать в интернат. Скорее бы. Сбегу оттуда. Жизнь, как на зоне.

— Как же он писал? — почесал в затылке Димон Чабанов. — Ну, кто ему письмо отправлял?

Мне все было понятно: тетка взялась делать из Чумы человека, вот только слишком рьяно взялась, а может, поздно уже, Чумаков окончательно потерян для общества, и его участь — замерзнуть под забором с целлофановым пакетом на голове.

— Во попал чувак! — с сочувствием произнес Барик.

— Капец ваще, — поддержал его Плям. — Надо кореша спасать.

— От чего спасать? — спросил я.

— От злой тетки, — ответил Барик.

— А зачем она его мучает, как думаешь? — прищурился я. — Потому что она злая ведьма, и ей нравится издеваться? Вот твой батя, Серега, за что тебя лупит? Потому что ему нравится?

Барик скривился.

— Косячу.

— Вот и Чума косячит. Он — один сплошной косяк. Тетка у него богатая. Нафиг ей лишние заботы, а?

Гопники переглянулись.

— Не знаете. Если Чума сбежит, что будет? Пойдет на вокзал, начнет нюхать клей и торчать, помрет года через два, если раньше не прибьют. Вот и подумайте, что хуже: жить по правилам или сдохнуть.

— Ну ты зануда, — пробормотал Плям.

— Что — думать больно? — сыронизировал Илья. — Но это поначалу, как в спорте. Потом привыкнешь, если не бросишь, конечно.

— Да пошли вы! — махнул рукой Барик, но уходить не спешил.

Я чуть шевельнул процессы в его сером веществе:

— Вот если бы тебе дали видик и выделили свою комнату, шмоток накупили — только не беспредельничай, ты смог бы? Или, вон, как Каюку — пообещали мопед, если без троек закончит. Стал бы ты напрягаться.

Мыслительный процесс пошел так интенсивно, что Барик аж скривился.

— Видик… мопед… Да. Наверно.

— Я бы смог, — сказал Плям. — Но никто ж не даст.

— А ему предложили, тетка та богатая. Он взял, но продолжил свое. Вот она его и наказала. Ей его жалко, она хочет, чтобы он жил. Но палку перегибает, да.

Крыть гопникам было нечем, и они молча ушли к себе.

— Учиться надо, — проговорил им вослед я — больше чтобы прокачать дар внушения, если это возможно, конечно.

Плям и Барик, наверное, думали, на что он готов пойти ради мопеда. Объяснять им, что нужно учиться, бессмысленно — я для них не настолько авторитет, а общество показывает обратное: учиться необязательно, если учишься — ты чушпан, у тебя можно что угодно отжать.

А вот отжимать — круто, если можешь это — ты сильный и молодец. Вот только о том, что такие молодцы заканчивают с пулей в башке, почему-то не думается.

— Может, к дрэку сходить, посмотреть, там он или Джусь, — предложила Гаечка. — Чисто одним глазом взглянуть…

Вошла Никитич с плакатом, и Гаечка замолчала.

Прозвенел звонок. Инна так и не пришла на урок. Только бы глупостей не наделала!

Класс встал, приветствуя учительницу, и тут дверь распахнулась, и влетела секретарша с круглыми глазами.

— Мартынов — срочно к директору! — выпалила она.

— Что опять⁈ — не сдержался я, всплеснул руками.

«Вот и схожу, и посмотрю, — подумалось мне. — Вот только на что придется смотреть?»

— Что случилось? — спросил я у секретарши.

— Тебе лучше знать, — ответила она и убежала.

— Иди уже, — проворчала Никитич.

— Ну ты и рецидивист! — проговорила довольная Баранова, словно этот вызов к директору — ее рук дело.

Все-таки Джусь победила, и меня ждет четвертование? Или вернули дрэка, и он хочет в знак благодарности предложить мне полцарства и принцессу в жены? Скоро узнаем.

Неторопливо спускаясь по ступеням, я уже по привычке готовился к беде, а самое худшее, что могло произойти — меня встретит Джусь и попросит сменить школу.

Трус, какой живет в душе каждого человека, возликовал, что я больше не увижусь с Инной. Тьфу ты напасть, заткнись, Табаки!

Вот он, кабинет директора, сразу за стендом. Из-за двери доносятся возмущенные женские голоса, вроде бы кто-то плачет.

Ноги вросли в землю, но я пересилил себя и постучал. Не дождавшись ответа, распахнул дверь — в нос ударил запах корвалола — и увидел женщину, распластавшуюся на секретарском столе и трясущуюся от рыданий. Секретарша замерла над ней с чашкой в руках и растерянно озиралась по сторонам.

Из второго кабинета доносилось бормотание дрэка. Он на своем месте — это хорошая новость, но она перекрывается плохой, к которой я точно имею отношение, иначе бы меня не вызвали.

— Здравствуйте, — растерянно пробормотал я. — Вызывали?

Рыдающая женщина не отреагировала, так и лежала, уткнувшись в сложенные на столе руки.

— Заходи! — скомандовал директор.

Напротив него, вполоборта к двери, сидела старушка, которая вчера обрезала розы — бабушка Инны. Ее подбородок трясся, как при болезни Паркинсона, пальцы сжимались и разжимались.

— Что… с Инной? — спросил я, косясь на дрэка, сложившего руки на груди.

— Надеюсь, это ты нам расскажешь. — Он шагнул от окна к столу, подвинул ко мне листок, лежащий текстом вниз. — Читай.

Обмирая, я взял листок, перевернул его и вдруг понял, что вижу черноту — глаза сами закрылись. Пришлось разлепить веки. Знакомым почерком было аккуратно выведено: «Мама, папа, бабушка, я люблю вас, простите меня! Поцелуйте Вадика. Так больно, что нет сил терпеть. В моей смерти прошу винить Павла Мартынова».

Я сглотнул слюну. Способность соображать отшибло разом. Бабушка зарыдала, завыла. Дрэк поджал губы и отвернулся.

Кувыркнувшись, листок выпал из одеревеневших пальцев и лег текстом вверх.

Глава 4

Пока еще не поздно

Способность говорить отшибло напрочь. Меня словно выхватили из воды и бросили на горячий песок. Столкнули в пропасть. Швырнули голого в сугроб. Я стоял пришибленный, пытался собрать калейдоскоп мыслей, но не получалось из-за разливающейся в душе черноты.

— Инночка, — выла бабушка, как на похоронах, грозя сжатыми кулаками кому-то невидимому, — господи, как же так! За что-о?

Сглотнув вязкую слюну, я все-таки выдавил:

— Что с ней? Она… жива?..

— Ирод! — Старуха кинулась на меня, оскалившись, будто одержимая.

Я перемахнул за стол, к дрэку, и крикнул:

— Она жива⁈

Бабка уперлась в стол и прошипела:

— Ее три дня искать никто не будет! А вдруг еще можно… помочь?

— Что с ней? — заорал я, и мой крик подействовал, как пощечина — на истерящего.

— Что ты ей сделал, изверг? — продолжала гнуть свою линию бабка.

— Она жива? — орал я в ответ. — Скажите что-то внятное! Иначе никто вам не поможет!

Всхлипнув, бабка опустилась на подогнувшиеся колени. Закатила глаза и схватилась за сердце. Дрэк метнулся к ней.

— Вам плохо? Корвалол? У меня есть!

Ничего не говоря, старуха раскачивалась на стуле и подвывала. Я осторожно, на цыпочках подошел к ней и сказал спокойно:

— Вчера Инна призналась мне в любви. Я отверг ее, сказал, что нам надо учиться и что я не готов. Она разозлилась и убежала домой.

Бабка перестала подвывать и навострила уши, вскинула голову.

— Что с Инной? — спросил я, внутренне съеживаясь.

Воображение нарисовало девушку в петле. Посиневший труп утопленницы. Бледное лицо отравившейся таблетками — сейчас-то что угодно можно купить в аптеке без рецепта!

— П-п-п… Пропала.

— То есть она жива! — воскликнул я.

Бабка мотнула головой, подняла записку и потрясла ею.

— Н-н-н… У меня клофелин пропал. И круг для купания исчез. Она утопилась! Из-за тебя!

Все, что я мог сказать:

— А что мне было делать? И вообще, может, она передумала топиться и сидит ревет где-то под кустом?

Директор поднес старушке рюмку с корвалолом, она выпила залпом, всхлипнула и покачала головой:

— Инночка бы никогда… так… с нами не поступила!

— Ее надо искать! — проявил решительность я, понимая, что каждая минута на счету.

Охваченная эмоциями, девушка и правда могла напиться клофелина и заплыть в море — чтобы наверняка. Но могла испугаться в процессе и выползти на берег, а значит, она лежит где-то, ее надо найти и откачать. Или дрейфует в круге, потеряв сознание. А может, Инна просто психанула, написала записку и инсценировала самоубийство — чтобы другие наказали меня за нее. О своих домашних она попросту не подумала или наплевала на них.

— Ну, Мартынов, ты даешь, — проговорил директор.

Я развел руками, выглянул из кабинета, посмотрел, как секретарша утешает рыдающую мать Инны. Если девушка жива, ее стоит выпороть за то, что она сделала со своими родителями. Бабка старенькая, она могла умереть от горя!

Ну какой же дурой надо быть, чтобы так сделать! Но лучше путь будет живой дурой, чем мертвой умницей.

Пришлось брать воющее царство в свои пока не очень сильные руки.

— Так, раз тела нет, вероятнее всего, Инна жива, — припечатал я. — И ее срочно надо найти. Причем сейчас же. Слышите меня?

Бабка кивнула, воспрянула, красные от слез глаза заблестели.

— Человеческий организм не хочет умирать, даже когда этого требует разум. — Я посмотрел на директора. — Мне нужно позвонить в милицию.

— Они сказали, что… примут заявление только через три дня! — пробормотала старушка, как хоть ее зовут-то? — Сказали, нагуляется — придет!

— Надо задействовать все средства. Тем более, насколько я знаю, заявление должны были принять.

Директор кивнул на зеленый дисковый телефон, стоящий на подоконнике. Я шагнул к нему и по памяти набрал Лялину. Слава богу, ответила она сразу же.

— Анна, у нас ЧП, — без прелюдий сказал я. — Одноклассница оставила предсмертную записку и предположительно пошла топиться. Ее нигде нет. Ваши коллегии не берут заявление, считая ее действия манипуляцией. Что делать?

Анна молчала, из трубки доносился шелест помех.

— Помогите! Родители девочки в отчаянье, грозят прокуратурой, потому что ее искать не хотят, — усилил натиск я. — Вдруг ее еще можно спасти, и каждая минута на счету! Вы же мать! Лика ведь тоже недавно…

— Я думаю, — прервала меня Лялина. — Перезвоню через пять минут. Куда?

Дрэк слышал наш разговор, продиктовал номер, я сказал его Лялилой, и она прервала связь.

— Как это не приняли заявление? — возмутился директор. — Не имели права!

Опыт взрослого прорвался сквозь растерянность нынешнего меня, и я сказал:

— Время такое: никто никому не нужен. Да и регион… своеобразный, тут прокуратура не поможет, потому что рука руку моет. Потому надо действовать самим. Сейчас, дождемся ответа Анны, и будем думать, что делать.

Бабка смотрела то на меня, то на телефон. Из объекта ненависти я превратился в источник надежды. Пошатываясь, к нам пришла заплаканная и бледная мама Инны, привалилась к стене. Секретарша притащила ей стул, но садиться женщина не стала.

Я поделился соображениями, что, скорее всего, расстраиваться рано и Инна жива. Возможно, она и не пострадала, просто, убитая горем, не понимает, как больно делает своим родителям. Потому ее надо срочно найти, этим мы и займемся в ближайшее время, вот, только дождемся…

Зазвонил телефон, я взял трубку.

— Дай мне родителей девушки, — сказала Лялина, и я передал трубку матери Инны.

Анна представилась и подробно рассказала, куда идти, как писать заявление, и в ответ на жалобы на ментов, уверила, что там уже ждут и, как только будет заявление, сразу же приступят к поискам.

Как и родичам Инны, мне очень хотелось верить, что все обойдется.

Потому что как жить, зная, что послужил причиной смерти одноклассницы?

Слушая Лялину, мать Инны наполнялась уверенность, кивала, спина его распрямлялась, в глазах зажигалась решимость. Лялина не должна была этого делать, но она подробно рассказывала, что подростки ранимы и безрассудны, и рано отчаиваться, но тревогу бить нет, не рано, и что милиция поможет, и лично она, старший лейтенант Лялина, проконтролирует, чтобы все было сделано наилучшим образом. А пока стоит проверить подруг и места, где девочка могла бы затаиться — она может не идти домой, испугавшись наказания. Одно дело — порыв, такой благородный и красивый, и другое — найти смелость и выключить для себя солнце навсегда.

Распрощавшись с Лялиной, мать Инны поблагодарила директора, кивнула мне и собралась в отделение. Я сказал:

— Терять время нельзя. Менты раньше, чем через час, суетиться не начнут. Предлагаю освободить мой класс от занятий, и мы начнем прочесывать берег.

Директор поскреб ручкой за ухом — наверное, соображал, как это побыстрее провернуть. Я ему помог:

— Предоставьте мне одноклассников, а сами предупредите учителей, что нас не будет. Вы, — обратился я к бабушке, которая перестала умирать и подобралась, — извините, не знаю, как к вам обращаться.

— Валентина Марковна.

— Очень приятно… хотя нет, вру: неприятное знакомство вышло. Вы, Валентина Марковна, с нами не ходите, а проведите работу с соседями, проверьте те места, где Инна может прятаться.

— Если она прячется, я ее выпорю, как сидорову козу! Это ж надо додуматься!

Ну вот, уже хорошо, что перестали воспринимать Инну мертвой. А вот я — не перестал, я боялся этого до икоты, до ледяного кома под сердцем.

Если это случилось — уеду и больше не вернусь. Начну все с нуля, побреюсь наголо, выбью зубы, чтобы девки не западали…

Стоп! Инна — жива, осталось просто ее найти. Только бы не вздумала куда-то уехать! Тогда найти ее будет сложнее.

Я обратился к секретарше:

— Прозвоните, пожалуйста, морги и больницы. Вдруг Инну достали из воды и доставили с переохлаждением.

Директор то ли улыбнулся, то ли скривился, и не сдержался:

— Эк ты всех построил! Теперь верю, что смог провести пикет. Что ты делаешь с оболтусами такого, что они тебя слушаются?

— Людям нравится перекладывать ответственность, нравится, чтобы решали за них — но в их пользу. Вот и ответ.

Дрэк подытожил:

— Елена — в милицию, Алла — звонить, Валентина Марковна — искать, Павел — прочесывать берег. Ты весь класс собираешься поднять на поиски?

— Тех, кто согласится. Откажутся, может, трое. Тем, кто со мной не дружит, захочется если не помочь, так легально прогулять уроки.

Мы с директором направились в класс, я не спешил, прокручивал в голове то, что надо сказать. Про самоубийство из-за любви — нет, да и вообще про самоубийство не стоит — сама Инна спасибо скажет, когда найдется…

Если найдется. Мне удалось убедить отчаявшихся людей в том, что она жива, но самого бросало то в жар, то в холод. Вот сейчас накатило неверие, а с ним — отчаянье, аж руки заледенели и холодный пот выступил.

Сейчас пойдем берег прочесывать, а она лежит мертвая, холодная, синяя, и чайка глаз выклевывает… Бр-р-р!

— Про самоубийство — ни слова, — проинструктировал я дрэка, — всем говорим — просто пропала, пошла на море и не вернулась.

— Да, так правильно, — кивнул он.

Мы вошли в кабинет — у доски отвечала Гаечка, осеклась, уставилась радостно на дрэка и воскликнула:

— Геннадий Константинович! Вас нам вернули? Ура-а-а!

И аж запрыгала у доски, хлопая в ладоши. Никитич растерялась, она думала, что меня вызывают на ковер. Визит дрэка все восприняли как явление царя народу, встали, захлопали. Баранова тоже аплодировала, и Райко — если бы сидела неподвижно, это воспринялось бы как недовольство, а зачем ей злить директора при ее любви к вылизыванию начальствующих задов?

Директор сделал вид, что ему все равно, но как же трудно было скрыть, что он приятно удивлен! Да нет, он просто счастлив! И про Инну он почти забыл, купаясь в лучах обожания. Всем надо, чтобы их любили: и старым, и юным. И чем сложнее любить человека, тем сильнее он нуждается в любви.

— Спасибо, тронут. — Он сперва приложил руку к груди, потом вытянул ее вперед, будто веля всем замолчать. — На самом деле повод нерадостный.

Воцарилась мертвая тишина, лишь шумно скребла в затылке Желткова. Спохватилась, убрала руку и покраснела.

Дрэк посмотрел на меня, и стало ясно: он хочет, чтобы говорил я. Ну, логично, раз класс меня слушается.

— Инна Подберезная пропала, — сказал я.

Могучая и строгая Никитич сразу как-то съежилась и постарела.

Лихолетова охнула и закрыла руками лицо. Я вспомнил, что Инны нет в школе второй день, и поспешил всех успокоить:

— Сегодня на рассвете она пошла прогуляться к морю — так Инна сказала маме — и не вернулась.

Вопросов не последовало. Никому не показалась странной предрассветная прогулка. Пошла ну и пошла. Только на лице Ильи читался ужас — он-то все знал, сложил два и два, и его мир рухнул.

— Возможно, пошла купаться, — добавил я, подчеркнув интонацией слово «возможно».

— Утонула? — воскликнула Попова.

Я развел руками.

— Будем надеяться, что нет. Ей может понадобиться помощь.

— Так, может, вернется еще, — подала голос Баранова.

— Подберезную надо найти, и побыстрее, — припечатал директор. — Все участники поисковой операции от уроков освобождаются. Надеюсь на ваше содействие.

— Во класс! — заорал Карась, подбросив тетрадь в воздух, но встретился со взглядом дрэка и угомонился.

Плям и Барик хлопнули друг друга по ладоням. Баранова подождала, когда дрэк удалится, скрестила руки на груди и выдала:

— Что за бред? Ну пошла, ну, не вернулась в срок — маленькая, что ли?

Никитич ее осадила:

— Значит, у родителей есть повод для волнения, просто конкретно тебе этого знать не следует.

Баранова обиженно поджала губы.

— Поднимите руки, кто идет со мной прочесывать берег, — сказал я.

Все вскинули руки. О, сколько радости на лицах! Вместо унылого вторника — веселый квест «Найди Инну»! Знали бы они, что случилось!

Не радовались только влюбленные в Инну: Илья, Памфилов и Кабанов. И Лихолетова, на лице которой читалась напряженная работа мысли: она пыталась сопоставить двухдневное отсутствие Инны и дурацкую предрассветную прогулку — ну кто перед школой идет к морю? Очень, очень многое не сходилось, но вопросы Рая еще не сформировала.

Ну а если начнет выпытывать, скажу, что мне тоже ничего неизвестно, что родители сказали, то и передаю.

— Можно использовать доску? — обратился я к химичке.

Никитич отцепила плакат и протянула мне мелок. Я нарисовал извилистую линию, более-менее передающую конфигурацию берега.

— Сколько нас человек? — развернулся я к классу.

— Шестнадцать, — сказал Илья. Подразумевая тех, кто точно пойдет.

— Семнадцать! — поднял руку Райко. — Я иду с вами. Можно?

— Нужно, — кивнул я.

Баранова зашипела на него, но Петя ее проигнорировал.

— Нас посчитали? — спросила Попова, сидящая с Белинской.

— Посчитаем, — ответил Илья, на них не глядя.

Баранова сидела, выпучив глаза и разинув рот. Даже наш мажорик от нее отвернулся! Гегемония рухнула, ну и фиг с ней. Сейчас главное — найти Инну.

Глава 5

Красный флаг

Директор остался посмотреть, что я буду делать — надо же вникнуть и проконтролировать. Может, поучиться управлять оболтусами. Я еще раз пересчитал желающих и вдруг понял, какой у нас маленький класс!

— Толпой шастать не будем, — распорядился я и расчертил береговую линию на отрезки. — Поодиночке тоже. Разобьемся на группы. Помимо этого, нужно два-три человека, которые останутся здесь и будут держать руку на пульсе. Вдруг Инну уже нашли, а мы будем лазать по берегу до темноты. У тех, кто останется, самая ответственная миссия: оповестить поисковиков.

Директор, притаившийся возле двери, шевельнул надбровным валиком и кивнул — правильно, дескать, грамотно.

— Кто хочет остаться? — спросил я.

Белинская и Попова переглянулись и подняли руки. К ним присоединилась Ниженко.

Я повернулся к дрэку.

— Это ваши. Если милиция или родственники Инны что-то узнают, сразу же скажите девочкам. — Директор кивнул, я обратился к девчонкам. — Поскольку ни раций, ни сигнальных ракет у нас нет, чтобы хоть как-то оповещать друг друга, нам остается только рассылать гонцов, вы и есть гонцы. Синим мелком я разделил нарисованный берег на три сектора и подписал: Натка, Аня, Ксюша. — Поняли, да, что делать? Несетесь на свой сектор, находите наших и рассказываете им.

— А что делать, если Инну найдем мы, поисковики? — спросил Заславский.

— Сейчас распределимся — расскажу. — Белым мелком я выделил границы отрезков жирнее и вписал в каждый по две фамилии. — Вот за эту территорию, от памятника до воинской части, ответственны вы. — Я указал на Барика и Пляма, который сразу же подорвался.

— Можно приступать?

— Пока нет.

Как самым безответственным, я выделил им участок, где Инна вряд ли окажется, но исключать его нельзя.

— Дальше, от воинской части до мыса — зона ответственности Игоря Заславского и Пети Райко.

Мажорик, который последнее время ходил с поджатым хвостом, воспрянул, выгнул грудь колесом. Заславский козырнул и ответил:

— Будет исполнено, товарищ начальник!

Подумав немного, я разделил большой отрезок, что возле нашего поселка, на две части поменьше.

— От мыса и до погранцов — Саша и Рая. От погранцов и до конца села — Люба, Юля. — Я посмотрел на замызганных Желтковых и Фадееву. — Ну и самые сложные зоны. Отсюда, — я ткнул в точку, где заканчивался поселок, — и до мыса — Саня и Ден. С обратной стороны горы и до мыса — я и Илья, туда мы поедем на мопеде и стартуем из соседнего села, соответственно, информация от нас поступит позже всех.

— А мы? — возмутился Димон Минаев.

— Димы обыскивают этот пустырь возле воинской части. Рамиль — окрестности у реки и болотца.

— А мне шо делать? — обиделся Карась.

Я потер подбородок и придумал ему задание.

— Ты будешь сигнальным. Наверняка со времен Союза в школе осталось много красных знамен так ведь, Геннадий Константинович?

Дрэк кивнул. Я продолжил:

— Сколько?

— Штук пять должно быть.

— Один отдадим Сане Заворотнюку. И бинокль, я видел его в нашем краеведческом музее. Саня пойдет на гору, выберет точку, откуда просматривается село, и засядет там. Команды, которые получат флаги, обнаружив Инну, должны оповестить остальных. Проще всего это будет сделать, подав знак. Выходите туда, откуда будет видно красную точку — Саню, машете ему знаменем. Саня видит сигнал и машет флагом остальным. Остальные бегут звонить ментам.

Никитич слушала, сидя за учительским столом и подперев голову рукой. Дрэк кивал.

— Если разные группы позвонят одновременно, нестрашно.

— Пойду поищу флаги. — Директор направился к выходу, полностью довольный собой.

— Общий сбор — под платаном. — объявил я. — Если никого не найдем — в два часа дня будем решать, что делать дальше.

Я смолк, одноклассники разговорились, расшумелись, поднимая тему, что могло случиться с Инной: утонула. Нет, на нее напали гопники на пустыре. Нет, встретила кого-то и просто задержалась, вообще ни к чему это все.

Илья сделал приглашающий жест, но я остался у доски. Следовало сказать еще кое-что, но язык не поворачивался. Только сейчас до меня дошло: дети могли найти труп, что нехорошо для их неокрепшей нервной системы. Тем более это труп одноклассницы. Или — любимой девушки. Девушки, которую я невольно убил. И ясно, что моей вины нет, но это понятно, когда ты над ситуацией, а изнутри все видится по-другому. И все-таки стоит провести инструктаж, вряд ли Инна будет невредима и в сознании.

Откашлявшись, я продолжил чужим голосом, хриплым и низким:

— Еще кое-что. Вы ж понимаете, что с Инной могло случиться что-то плохое. Очень плохое. Если она без сознания, вытащите тело из воды и не пытайтесь привести ее в чувства. Вызывайте медиков, все равно помочь вы не сможете, только навредить.

— Та шо, она помереть может? — округлил глаза Карась. — Прям ваще?

Сглотнув вязкую слюну, я кивнул.

— Да. Вы должны понимать, что это — не веселое приключение, а ответственное задание.

Одноклассники смолкли и запереглядывались.

— Еще раз напоминаю: не трогать Инну. Вызвать профессионалов и оставаться рядом.

Ввалился директор, положил на учительский стол пыльный мешок, кое-где проеденный мышами, разрезал веревку, и из мешка, будто потроха, вывалилась красная ткань. Дрэк принялся раздавать флаги, какие-то дырявые, какие-то — с золотистыми кисточками.

Двух знамен не хватило, я забрал один у Барика и отдал Гаечке.

— Все равно вас никому не видно, как и нас с Ильей. Поэтому, парни, — я посмотрел на Кабанова и Памфилова, — если что-то выяснится, уж доберитесь к нам и расскажите — вы к нам будете ближе всех.

— Сигналка есть одна, — сказал дрэк. — Кажется, ее разумно отдать сигнальному.

Карась аж зааплодировал себе — впервые в жизни он не на подтанцовках или в роли декорации, а ему доверили что-то ответственное.

— По позициям, — скомандовал я. — Или есть вопросы?

Все замотали головами и начали расходиться, беспомощно оглядываясь на меня. И я понял, чего не сделал, объявил:

— Памфилов, Гайчук, Чабанов, Райко, Борецкий, Фадеева — главные в парах.

Мажорик не ожидал, что его так легко примут обратно в стаю и раздулся от гордости, теперь он под каждый камень заглянет, землю рыть будет.

— Расходимся, — скомандовал я.

— Удачи, ребята, — сказал директор.

Наверное, теперь мы у него будем самым любимым классом. Вот так, и задницы лизать не надо, чтобы ладить с людьми.

— Помоги вам бог! — благословила нас химичка.

Задержался только Карась — дрэк учил его пользоваться сигналкой. Надеюсь, он справится, хоть его умственные способности и весьма скромные.

Илья бежал впереди меня, останавливался, торопил:

— Давай быстрее!

Благо он жил возле школы. Сгонял домой за ключом от базы, открыл подвал и помог мне вытащить Карпа. Я оседлал мопед, а Илья вдруг сел прямо на асфальт, сжал руками голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Мое тело одеревенело, я не знал, что делать. Это ведь не истерящая бабка — это Илья, который всегда был для меня примером рассудительности. И вдруг я понял, что даже если Инна просто спряталась и натравила всех на меня от обиды, он не перестанет ее любить.

Тихая истерика закончилась так же быстро, как и началась, Илья уселся сзади, обхватив меня.

— Если она умерла, я не смогу жить, — признался он.

— Если бы ты видел ее отчаявшихся родителей, то так не говорил бы.

— У них есть Ян, — пробормотал Илья.

— Твою мать! — Я соскочил с мопеда, схватил его за грудки, встряхнул. — Еще такое скажешь — в рожу дам! Самоубийство — это… Это…

— Не трусость. — Илья принял вызов, встал напротив меня.

— Не трусость — предательство тех, кто тебя любит, — прошипел я.

— Это из-за тебя! — бросил он сквозь зубы.

И я понял: то, что сжирало его изнутри, никуда не делось и даже не затаилось, а просто закусило кость. Это ведь не по-мужски — рыдать, когда хочется, пусть даже тебе четырнадцать лет. Или он просто не знает, что делать с эмоциями. Потому ему надо помочь.

— Неужели? Инна — предатель, ты тоже…

— Не смей — о ней!

Скрипнув зубами, Илья кинулся на меня. Я ждал этого и закрылся. Не дал себя схватить, мы кружили друг напротив друга. Никаких перчаток, кап и защит. Судя по блеску в глазах, Илья был готов убивать, предплечье болело от его удара, а он в таком состоянии вряд ли чувствует боль. Потому надо его сперва загонять, а потом придушить, если его не отпустит.

С минуту мы обменивались ударами, игнорируя вопли проходящей мимо бабки. Потом перешли в партер, то есть упали на асфальт и принялись валяться в пыли. В конце концом мне удалось взять шею Ильи в захват. Я сжимал рычаг до тех пор, пока он не постучал по земле.

Отпустив его, я откатился в сторону, потер саднящую скулу, где наливался кровоподтек. Ломать друга я не собирался, потому пришлось подставляться. Подождав, пока он отдышится, я опустился рядом на корточки и спросил:

— Отпустило?

Илья сел, скрестив ноги, потряс головой.

— Прости, не знаю, что на меня нашло.

— Нормально, брат. — Я хлопнул его по спине и протянул руку. — Вставай, поехали. Не злись и не бери в голову, тебе надо было подраться, выпустить пар.

— Я психопат, — стыдясь смотреть мне в глаза, сказал он.

— Все влюбленные — психи, — сказал я. — Поехали уже.

Он встал, напоминая провинившегося пса — все поверить не мог, что я так легко его прощу. Если бы не опыт взрослого, не знаю, чем бы все закончилось. А так можно сделать запрос и получить адекватный ответ. Вот только не всем ответам и советам удается следовать так, как надо.

До соседнего села было два километра по берегу. Кое-где приходилось ползти по завалам и пробираться вброд, так что в объезд по виноградникам получилось все равно быстрее: мы гнали на максимальной скорости, и на дорогу ушло у нас всего двадцать минут.

Лишь прибыв на место, я понял, что сглупил: мопед-то оставить негде! А деревенские пацаны сто процентов его заберут покататься. Потому я нашел дом с разваленным забором, но ухоженным двором, где точно жили старики, вызвал ветхую старушку, дал ей двести рублей и попросил присмотреть за мопедом — она с радостью согласилась. Пока Илья стоял в сторонке, я с замирающим сердцем спросил, не находили ли в ближайшее время в море труп девушки. Старушка уверила, что нет — если бы нашли, она первая узнала бы.

Я рассказал это Илье, и мы направились к морю. Ветер дул с востока. И была большая вероятность, что тело выбросило на берег именно на нашем участке.

Море волновалось. По стальной поверхности бежали небольшие волны-мордошлепки, при которых противно купаться. Вот бы они по морде Инне надавали и отрезвили!

Мы шли к дикому пляжу по узкой прибрежной полосе, переступая через выброшенные на берег деревья, доски и трупики нырков. Остановились возле вонючего дохлого дельфина, через которого или переступать, или его надо обходить по воде. Задержав дыхание, я его перепрыгнул. Илья сделал так же.

Затрещала отвесная скала, уронила пригоршню камней — я вскинул руку, преграждая путь Илье. Не хватало под завал попасть, чтобы потом еще и нас искали. Но камнепад не возобновился, мы перебежали кучу, насыпавшуюся еще раньше, и метрах в двадцати от нас я заметил что-то оранжевое между двух прибрежных валунов. Ноги вросли в землю, бросило в холодный пот. Вот, мелькнуло черное, потом — оранжевая полоска.

И это что-то точно было неживым. Только бы бочка, буй, фигня какая-нибудь пластмассовая!

— Стой здесь, — скомандовал я таким тоном, что Илья на пару секунд остолбенел, но все-таки увязался следом.

— Что там?

Я смотрел только вперед, оскальзывался на камнях. Зашипел, едва не подвернув ногу, и лихорадочно пытался вспомнить, было ли у Инны черно-оранжевое платье.

Вскоре стало видно, что это не Инна — надувной резиновый круг, черный, поделенный оранжевыми полосками на четыре части, похожий на спасательный.

— Слава богу! — воскликнул Илья.

Надежда найти Инну живой уменьшилась этак вдвое. Стоит ли говорить Илье, что, вероятно, это тот самый круг, на котором девушка пошла топиться? Значит, она осуществила задуманное, а круг ветром принесло аж сюда.

Или все продумала, дома забрала с видного места круг, выбросила в море, а сама сидит где-то и хихикает над тем, как нас наказала? Не хотелось думать плохо о человеке, которого, возможно, нет в живых, но с такими мыслями было легче.

— Хороший круг! Почти новый, — говорил Илья, пробирающийся к трофею. — Заберем?

Пожалуй, промолчу. Пусть еще побудет в неведении.

Илья встал на плоский камень, поросший водорослями, колышущимися в воде, дождался набегающей волны, подцепил круг, принялся его рассматривать и проверять, не протравливает ли.

— Почти как новенький!

Мне это круг виделся траурным венком. Камнем на шее моей надежды. В горле сворачивался ком. Отмотать бы время назад… И что бы я сделал? Выходит, если бы просто отморозился, у Инны было бы больше шансов?

«Пока тело не найдено, рано считать Инну мертвой», — пытался себя успокоить я, но выходило так себе. Хотелось развернуться и идти домой. Лечь на кровать, накрыться одеялом и отвернуться к стенке. Ну смысл искать дальше? Найти труп, а потом сидеть над ним я не готов, Илья не готов тем более.

Но внести ясность в ситуацию и поставить точку — необходимо, и я это сделаю.

Потому я зашагал дальше, толком ничего не видя и боясь всматриваться в подозрительные предметы, выброшенные на берег недавним штормом. Илья догнал меня и указал вперед:

— Нам до этого мыса искать или до следующего?

— За этим нудик, нам — до дальнего.

Мы обошли сложенные из камня стены хижины, где летом укрывались любители купаться нагишом.

— Блин! — Илья отвернулся от расположившихся вдалеке нудистов, запоздало синтезирующих витамин Д. — И не холодно же. Давай не пойдем?

— Они неопасные, это философия жизни та…

На той стороне пляжа я увидел фигурку, взбирающуюся на завал. То ли Кабанов, то ли Памфилов — издали не видно. Парень был один. Может, вообще он не из наших, а просто любитель побродить по диким пляжам.

— Эй! — указал на него Илья, запрыгал и замахал руками. — Э-эй!

Когда парень начал разворачивать красный флаг, стало ясно — наш. Это значило, что Инну нашли. И что парень, очевидно, Кабанчик, побежал, чтобы предупредить нас. Сердце пустилось в галоп, меня будто окатило горячей волной, подтолкнуло вперед, и мы с Ильей рванули к Кабанову.

— Жива? — заорал Илья всю глотку, спугнув нудистов.

— И-а-а! — ответили нам.

Ветер и грохот волн глушили звуки. Кабанов побежал нам навстречу с красным флагом.

— Жива? — повторил Илья, когда нас разделяли метров пятьдесят.

— Не а-а, — пожал плечами Кабанов, теперь было четко видно, что это он.

Илья остановился, как подстреленный.

— Он не знает! — обернулся я, но побледневший друг, который возглас Кабанова трактовал как «не-а», не сдвинулся с места.

Кабанов повторил на ходу, еще немного приблизившись:

— Не знаю я, блин! Карась на горе замахал флагом, я сразу — к вам.

Илья распахнул глаза и воскликнул с наездом:

— А кто знает⁈ Чего не выяснил?

Он уже на Кабанова собрался накинуться, но я встал между ними.

— Спасибо, Саш. Илья, попустись! Он просто не мог ничего узнать.

— Да! — встал на свою защиту Кабанов. — Откуда я знаю, чего он машет? Далеко, что орет — не слышно.

— Саня молодец, — продолжил я. — Вместо того, чтобы ломануться выяснять, что там за новости, побежал предупреждать нас.

Хотелось открыть телепорт и переместиться в школу, где все уже все знают, но в неведении нам предстоит пробыть еще минимум минут сорок: пятнадцать — по берегу, двадцать с копейками — на мопеде виноградниками.

— Как быстрее попасть в школу? — спросил Илья.

— С ним, — я кивнул на Кабанова и решил забрать мопед позже, главное — знать, пусть это и страшно.

— Бежим!

И мы побежали, побивая рекорды и рискуя разбиться. Кое-где пришлось сбавлять скорость и карабкаться по свежим обвалам — горный массив-то рядом, буквально нависает над головой — кое-где перемещаясь на карачках по колено в воде — потому что прибрежные камни очень скользкие.

Потом, опережая друг друга, задыхаясь, мы неслись в школу, надеясь по пути встретить кого-то, кто ответил бы на наш вопрос, жива ли Инна.

Мозг жил своей жизнью и подсовывал разнообразные версии: ее нашла бабка в каком-нибудь сарае целую и невредимую и выпорола. Девушка пришла сама и покаялась. Ее тело утром рыбаки достали из сетей, и она в морге. Труп нашел кто-то из наших, например, Гаечка, и теперь ее откачивают в больнице.

Шел четвертый урок, ни в школьном дворе, ни в коридоре никого не было, только злобная техничка, оттирающая подоконник. Мы прямым ходом рванули в директорский кабинет, ворвались без стука. Секретарша вскочила и отчиталась:

— Девочка жива. В больнице.

Ощущение было, словно меня давила многотонная плита, вот она рухнула, и такая легкость!

— Что с ней? — спросил Кабанов.

Глава 6

Задача №2

Рано утром Игорь Александрович, заводчик и большой фанат немецких овчарок, с тремя питомцами отправился прогуляться по берегу на дикий пляж, спустил собак с поводка — все равно никого не напугают в полседьмого утра, потому что какой псих попрется туда в такую рань.

Собаки умчались вперед, а через полминуты, исчезнув из виду за камнями обвала, подняли лай. Игорь напрягся: он отлично понимал, что они хотят ему сказать, потому что разбирался, на кого они как лают. Снисходительно и для галочки — на чужих собак, яростно — на проходящих мимо двора людей, на кошек — посмеиваясь, что ли. Сейчас овчарки лаяли встревоженно. Игорь и сам встревожился, рванул на зов питомцев и обнаружил на берегу мокрую и холодную девочку в спортивных штанах и майке. Девочка точно вылезла на берег сама, а ее не выбросило волной, и она была без сознания, но жива, слава богу!

Игорь попытался привести девушку в чувства, но ничего не получилось. Охваченный паникой, он побежал вызывать «скорую», но встретил престарелую эзотерическую нудистку Галину Яковлевну, что шла вызывать фиолетовое пламя или поджидать инопланетян, которые, по слухам, прячут НЛО в море. Галина прониклась проблемой и, пока Игорь Александрович, потирая взмокшую от волнения лысину, охранял девушку и проверял слабый пульс на ее шее, побежала вызывать скорую.

Те приехали, но идти к пострадавшей отказались — типа не могут они по камням скакать. Вызвали спасателей. Пока те прибыли на лодке, медики укатили, и их ждать пришлось еще минут двадцать. В итоге девушку с нитевидным пульсом в больницу доставили только к началу десятого.

Медики не могли понять, что с ней и почему такое низкое давление, пока не поступил звонок от родственников, которые ее искали, и те не рассказали, что это суицидница, наглотавшаяся клофелина. Девушке сразу же промыли желудок и кишечник и положили ее под капельницы. ИВЛ не потребовалась — пострадавшая дышала самостоятельно и показывала положительную динамику.

Это рассказала Елена Ивановна, наша классная руководительница, когда я, Илья и Кабанов прибыли в больницу. Также тут, на лестничной клетке, были мама и бабушка Инны, о причине суицида они умолчали. Девушка находилась в реанимации, и к ней никого не пускали. От классной же мы узнали, что после того, как придет в себя, ее рекомендуют перевести в психиатрическое отделение, потому что суицидники в острой стадии обычно снова пытаются уйти из жизни.

Опять же со слов Еленочки, одноклассники-поисковики уже тут побывали и, упокоившись, разъехались по домам.

— Интересно, что у Инны случилось, раз она так поступила, — проворчал Кабанов, с ненавистью глядя на мать Инны и, вероятно, думая, что дело в ней.

Мы с Ильей переглянулись, но ничего не сказали. Обошлось, и слава богу! Родители же решили не обнародовать причину, толкнувшую Инну в пропасть, за что им огромное спасибо! Другой бы сделал все, чтобы найти и наказать виноватого. Для людей, которые рискуют лишиться близкого, обычно неважно, действительно ли человек виновен, им нужен просто козел отпущения — настигнуть, наказать, втоптать в грязь, сделать так же больно или еще больнее.

Узнав все, что хотел, Кабанов как-то быстро потерялся, мы с Ильей остались, и друг поделился предположением:

— Скорее всего, Инна просто испугалась смерти. Наглоталась таблеток, а когда поняла, что может умереть по-настоящему, выплыла, может, частично проблевалась, и ее вырубило.

— Да, — кивнул я, — человеческий организм выключает мозг и делает все возможное, чтобы выжить. — Помолчав немного, я добавил: — Знал бы ты, какой камень у меня с души свалился!

Друг вздохнул и виновато прошептал:

— Представляю. Еще и я на тебя кинулся, когда тебе и так хреново. Ты ведь не думал, что так будет!

— Не думал. И тем более не желал Инне ничего плохого. Никто не думал. Ну что, домой, или — сбор под платаном?

Илья зевнул и пожал плечами. Я тоже зевнул. После кошмарного напряжения нас отпустило, эмоций не осталось, и хотелось одного — спать. Но раз уж я объявил общий сбор, нужно было присутствовать.

— Значит, сбор, — констатировал я и вдруг кое-что вспомнил: — Нет! Ты, если хочешь, иди домой, мне надо за мопедом.

Чего я не ожидал — того, что наша классная так озадачится произошедшим и будет дежурить под дверью реанимации вместе с бабушкой и мамой Инны. Вот и сейчас ходит, меряет шагами коридор — ждет, наверное, когда Инна очнется.

Подберезные, поглядывающие искоса, меня настораживали. Особенно — бабушка, которая чуть горло мне не перегрызла в кабинете директора. Потому я тянул время, ждал, когда они перестанут блокировать лестничную клетку и лифт, и я смогу улизнуть. Однако зловредная бабка будто специально меня подстерегала, вроде и не смотрела в открытую, но я точно знал: пасет.

Все-таки я чувствовал вину перед этими людьми, и было стремно выслушивать их душевные излияния или обвинения. Но время шло, Илья начинал нервничать, а бабка все не уходила от лестницы. Хуже того, Елена Ивановна поговорила с мамой Инны и нажала кнопку лифта, собираясь ехать домой. Ну все, сейчас или никогда. Не хотелось мне применять силу против старушки, но, если бросится и начнет глаза выцарапывать, придется. А так, в присутствии учительницы, может, не рискнет.

Я встал за спиной Еленочки, рассчитывая войти с ней в одну кабину, но кто-то схватил за руку — я чуть на месте не подпрыгнул, а когда обернулся, обнаружил себя в цепких лапах Валентины Марковны. Ничего не стоило освободиться из захвата, но, посмотрев в глаза старушки, я не прочел там ненависти.

— Павел, можно тебя на пару слов? — проговорила она примирительно, обратилась к Илье. — Парень, я хочу побеседовать с твоим другом с глазу на глаз. Отпустишь его на две минуты?

Илья посмотрел на меня — что делать, мол? — на нее, снова на меня. Я кивнул, и он шагнул в лифт, который сразу же закрыл створки и поехал вниз.

Валентина Марковна разжала узловатые пальцы, выпуская меня, зыркнула на дочь — мать Инны тотчас исчезла, и стало ясно, кто главный в этой семье.

Мы с Валентиной Марковной играли в гляделки, и я ожидал чего угодно. Изучал морщинистое, как урючина, лицо и понимал, что бабушка Инны совсем старенькая, ей явно больше семидесяти, как бы не восемьдесят.

— Жаль, что наша Инна тебе не приглянулась, хороший ты парень.

Я чуть глаза не потерял от удивления. Опомниться мне старушка не дала, сказала:

— Время сейчас страшное, темное. Страшнее, чем когда была война, тогда хоть понятно: это враг, это свой. Теперь поди разберись, кто враг. — Она помолчала немного и продолжила: — Было мне шестнадцать, любила я парня, открылась ему… Спасибо, что поступил с нашей девочкой порядочно: не испортил то, что самому не надобно.

Меня от неловкости парализовало. Чего угодно ожидал — но не откровений этой пожилой и, безусловно, мудрой женщины.

— А подруга из-за мужика повесилась. Так он сделал вид, что ничего не знает и вообще ни при чем. Жил и в ус не дул, дерьмо овечье! А ты искал Инну, помогал.

Аж в горле заскребло, так я расчувствовался.

— Спасибо тебе еще и за то, что не стал рассказывать про предсмертную записку. Поди Инне самой стыдно будет, когда в себя придет. А очнется, тогда и решим, что говорить всем. И ты пока молчи.

— А про таблетки? — вспомнил я. — Учительница знает же. В школе секретарша всем сказала.

— Это плохо. — Валентина Марковна потерла лоб, лихорадочно думая, как спасти репутацию внучки. — Скажем, перепутала клофелин и таблетки от аллергии, они рядом лежали.

— Так пойдет, — кивнул я. — Вам спасибо за… житейскую мудрость. Я очень рад, что все обошлось, и надеюсь, что Инна одумается. Ну какая может быть любовь, когда нам учиться надо?

— Любовь не спрашивает, — вздохнула старушка. — Но Инну я очень хорошо понимаю.

И подмигнула мне, как девчонка. Я спасся в лифте, нажал на кнопку первого этажа. Уши горели, щеки пылали — никогда не чувствовал себя так неловко; даже когда трусы продавал, было не так. Бабка недвусмысленно выразила симпатию, бр-р-р! Я прям Иваном-царевичем себя ощутил.

Илья, ожидающий на первом этаже, глянул на меня и залился хохотом:

— Сеньор-помидор! Что с тобой?

— Чуть не изнасиловали, — буркнул я и покраснел еще больше.

— А серьезно? Поверю же.

— Похвалили за оперативность… весьма необычным способом. Фу, не хочу вспоминать… Бабка сказала, что я — настоящий жених.

Илья снова засмеялся, а я, глядя, как он заливается, сперва улыбнулся, потом запрокинул голову и захохотал. Да, глупо и несвоевременно, но так выходило напряжение этого ужасного дня.

К двум часам я успел сгонять за мопедом и приехал, когда все были под платаном — и члены нашего клуба, и Желткова с Карасем, и младшие. Вся школа уже знала, что Инна пошла топиться, и теперь каждому было интересно почему. Версий обсуждалось несколько: ссора с родителями, несчастная любовь и внезапная хандра. В девяностые модное слово «депрессия» было не в ходу.

— Да вы гоните, какая несчастная любовь? — Рая всеми силами пыталась исключить истинную версию. — Да от нее все пацаны ссутся, разве ей кто откажет?

— Вот насчет всех не надо, — гордо вскинул голову Рамиль.

— Угу, — буркнул Димон Минаев.

— Даже старшеклассники за ней бегали, и Мановар яйца подкатывал. И хрен этот, как его… Афоня, во!

— Скорее поссорилась со своими и психанула, — сказал Кабанов.

Алиса проговорила заговорщицким шепотом:

— Вдруг у нее тайная любовь была? Кто-то не из нашей школы, взрослый и… женатый!

Как же она недалека от истины!

Саня и Денчик насупились. Рая Лихолетова возразила:

— Да ну, я бы знала.

Я решил потихоньку внедрять в их головы официальную версию:

— А может, она просто таблетки перепутала? У нее нормальные родители, бабка продвинутая, такие до самоубийства доводить не будут. Да и на психическую Инна не очень похожа. Вот очнется — сама и расскажет, чего голову ломать?

Потом мы отправились на базу готовиться к урокам, а разошлись раньше обычного: видимо, сегодняшний день морально выпотрошил не только меня. Но главное — когда мы уже лишились надежды, все закончилось благополучно.

И в школе все благополучно: Джусиха изгнана, дрэка вернули. Мало того, теперь директор нам благоволит, и с его помощью в школе можно внедрять интересные вещи.

Ян, вон, программированием бредит, аж в библиотеку поехал про это читать, а для моих одноклассников, даже для Ильи, компьютер — что-то на грани фантастики. У нас в школе нет информатики, и не будет до одиннадцатого класса. Интересно, можно как-то ускорить процесс компьютеризации? Параллельно замутить курсы, найти человека, который организует кружок. Наш клуб должен быть на волне прогресса, в конце девяностых и начале нулевых умение обращаться с компом давало огромный плюс.

У меня-взрослого это чудо техники появилось только в 2003 году — когда стал работать, купил за безумные 800 долларов, а до того было не по карману. Вдруг у Яна способности, и он станет крутым программистом? Да и Илья к этому расположен, важно вовремя пробудить в них талант.

Мыслями я делиться не стал. Надо будет с дрэком поговорить насчет компьютерного класса и курсов. Насколько знаю, финансирование есть, некоторые городские школы уже с компами, так чем мы хуже?

Единственный, кто был немного расстроен — Борис. Все, включая учителей, забыли о его достижении, он рассчитывал, что его вызовут при всех и вручат приз, но учителям было, похоже, не до него. Надо будет Никитичу напомнить.

Домой я пришел рано, выдержал Наташкину атаку: а правда, что у вас в классе девка топилась? А почему? А кто ее нашел? Потом поговорил с мамой, она подтвердила догадку, что винзавод будет закрытым акционерным обществом, сотрудникам раздают не ваучеры, а акции, одна акция — один ваучер себестоимостью 10000 рублей. За ваучеры можно приобрести не более четырех акций — тем, кто работает менее трех лет. Тем, кто — от трех до десяти, полагается не более десяти акций, а если стаж более десяти лет, полагаются двадцать акций за ваучеры. Но, помимо этого, за деньги можно купить сколько угодно акций, цена одной — десять тысяч рублей.

Я прикинул, что одна акция — одна сотка земли в будущем, полтора миллиона как минимум. Шикарное вложение средств.

У мамы осталось пять ваучеров — берегла на черный день. Отец про свой вовсе забыл, а что их выдавали на детей, стало для меня сюрпризом.

То есть пока мне ваучеры ни к чему, а насчет акций других компаний нужно выяснять, похоже, в библиотеке, просматривать подшивки профильных газет, может, там есть подсказки, как достать акции перспективных компаний. По идее, уже должна выходить газета «Коммерсантъ». Родители экономикой не интересовались, а я узнал о существовании газеты много позже девяностых.

До восьмичасовых новостей я еле дожил. Все было по-прежнему: Белый дом окружен омоновцами и обесточен, но депутаты продолжают заседать, призывая народ подняться на борьбу с самодуром Ельциным. Когда кульминация? Что-то действо затянулось. И главное, как там дед? Пока все это не закончится, на его полноценную помощь рассчитывать нельзя. Главное, чтобы он вышел из заварухи целым и невредимым.

Вспомнились восемьсот долларов, отправленные в Москву, и стало неспокойно. Но по сравнению с тем шквалом эмоций, что я испытал, когда прочел предсмертное письмо Инны — мелочи, комариный писк, который не помешал мне вырубиться в девять вечера.

Утром я еле продрал глаза, зевнул, глядя на дождевые капли на стекле, и представил подъезжающий к Москве поезд. Дед сможет сказать что-то внятное после одиннадцати дня, он должен отчитаться бабушке, позвонить мне ему неоткуда, а значит, придется мучиться неведением до конца уроков.

Дождь не дал нам собраться под шелковицей, и мы встретились в галерее, где Лихолетова, которая держала руку на пульсе, поделилась новостями:

— Прикиньте, Инна спутала таблетки от аллергии с клофелином — так ее бабушка сказала. Что-то тут не так.

— Да, как-то совсем тупо, — кивнул Памфилов. — А чего она поперлась в раннюю рань на море?

Рая дернула плечами.

— Ну-у-у… с мамой поссорилась. Хотела лето проводить — мало ли.

— Тупо, — подтвердил Кабанов. — Ты с ней говорила?

— К ней пока не пускают, это все со слов мамы.

Мы с Ильей переглянулись и промолчали.

Скорее всего, очнувшись, Инна поняла, какую совершила глупость, и огласке ее предавать не надо. Получится ли сохранить тайну? Кто в курсе того, что случилось на самом деле? Мы с Ильей, директор, секретарша Аллочка и Подберезные, кроме, пожалуй, брата Инны. Все будут молчать, только Аллочка под сомнением. Хотя если дрэк прикажет, ей нет смысла болтать, да и особо не с кем сплетничать: она сама из города, дети у нее уже взрослые, так что вряд ли просочится правда.

Остался вопрос, что теперь будет делать Инна? Хватит ли у нее смелости вернуться в класс и посмотреть мне в глаза? Оно вообще понимает, через какой ужас заставила меня пройти совершенно незаслуженно? Если бы она умерла, мне пришлось бы нести через всю жизнь ношу, неподъемную даже для взрослого.

Русского и литературы у нас в среду не было, и расписание не сказало ничего нового, а вот у «вэшек» не наблюдалось никаких замен: как стоял третьим уроком русский, так он и остался. Если Джусиху оставят, это бомба замедленного действия. Мы надеялись, что забыли поменять предметы из-за переполоха, который навела Инна.

Меня же больше волновала не Джусиха, а судьба почти тысячи долларов, отправившихся в Москву. Я просил деда отзвониться, как только он получит деньги. Позвонить он мог только бабушке, а у меня появится возможность с ней связаться только после уроков, придется терпеть. Дед — надежный партнер, он обещал помочь, значит, так и будет. Но отчего же воображение рисует картины одну ужаснее другой?

Тревога не давала покоя, я сидел как на иголках и не мог дождаться окончания уроков. Можно было и сбежать, но на меня равнялись одноклассники, и не стоило подавать им дурной пример. Даже новость, что у девятого «В» русский заменили химией, а значит, Джусиха от нас отказалась, не порадовала, прошла как-то вскользь. А вот одноклассники ликовали, устроили танцы, участвовал даже Райко.

Наконец прозвенел звонок, и я рванул к Илье, которого интересовала не причина моего беспокойства, а пришла ли в себя Инна и когда он снова сможет ее увидеть. Пока мы шли, он рассуждал вслух, стоит ли проведывать ее в больнице и что лучше купить: фрукты или конфеты. В конце концов решил, что надо всем классом собраться под окном ее палаты и написать плакат «Возвращайся, Инна», тогда она поймет, что ее любят, и ей больше нет захочется делать глупости.

Объяснять ему, что, когда теряешь того, кого действительно любишь, тебе плевать на остальных, особенно в четырнадцать лет, я не стал.

Дома у Ильи я по памяти набрал бабушку, которой дед должен был отчитаться. Странно, но тревога улетучилась, я был уверен, сейчас она ответит, что все хорошо.

Трубку она взяла мгновенно, словно дежурила у телефона. Я открыл рот, чтобы поздороваться и спросить, как дела, но бабушка сходу выпалила:

— Звонила Ира в истерике, она не знает, куда девать товар, потому что Шевкет не пришел за ним! Его телефон молчит, я не знаю, что думать и где его искать!

— Как — пропал? — не поверил своим ушам я.

— Не пришел за товаром, на звонки не отвечает. Вот что делать⁈

Ощущение было, что время отмотали назад, но усложнили задачу. Вот что могло случиться с пожилым человеком в Москве в разгар уличных протестов? Да что угодно!

Глава 7

Миссия невыполнима?

Все рассказав Илье и оставив его на базе за главного, я рванул к бабушке. Пока ехал на мопеде, перебирал разные версии, куда пропал дед, и наиболее благоприятная казалась самой обидной: он мог просто решить, что революция важнее нашей мышиной возни, без него бунтовщикам никак не обойтись, и, что называется, положить на нас болт.

А раз так, он будет активно участвовать во всем, что там скоро произойдет, включая перестрелки. Ну и это значит, у меня нет товара и прибыли, и идею с автомагазином можно отодвинуть до лучших времен. Ну и молиться, чтобы с дедом ничего страшного не случилось. Потом он, конечно, одумается, оглянется назад и устыдится, но что делать, пока его штормит?

Что еще могло случиться? Все-таки он в возрасте. Инфаркт, аневризма, инсульт разбивает и более молодых людей, а тут столько стресса, он и не спит толком, перенапрягается, устает.

Раз есть хоть минимальная вероятность такого исхода, надо ехать в Москву, обзванивать больницы, искать его, он же там совсем один! Да, у него есть деньги, но вдруг он без сознания? Будь он в сознании, уже связался бы с нами!

И не ехать надо, а лететь! Потому что, если дед в беде, нет у меня этих полутора суток! Сколько будет стоить билет в Москву? Сорок, пятьдесят тысяч. Неподъемная сумма для большинства граждан, но плевать! Дед у меня один, и он мне дорог! Надо будет — и сотку выложу.

Есть только одно «но» — пустят ли меня в самолет одного? Вообще, как сейчас происходит посадка, что с безопасностью? Взрослые со мной точно не поедут: у бабушки скотина, мама работает, отец… Да и лететь надо чем раньше, тем лучше, а им надо утрясти вопросы на работе

Я никогда не летал, а я-взрослый в первый раз полетел на самолете в начале нулевых, когда уже понаставили турникеты и в документах на детей придирались к каждой запятой.

Если бы не опыт взрослого, который как собственная память, только черно-белая, я сидел бы дома и завывал от бессилия, потому что просто потерялся бы в той Москве, как выпущенный в город баран. А так, если надо, поеду в столицу один.

При мысли об этом внутри похолодело, и я чуть с мопеда не свалился. Москва огромная! В метро толпа, а когда выходишь на какой-то станции, теряешь ориентиры, и непонятно, куда идти. Тычешься слепым котенком…

Так, отставить панику, я-взрослый там жил! Не потеряюсь, не пропаду.

Сперва я заскочил к Каналье, благо это было по пути.

На расчищенной площадке возле гаража стояла «Волга-24» с покореженным капотом и треснутым стеклом, белая «копейка». Ворота были распахнуты, в гараже громыхали «Мотохед», а им подпевал Каналья из ямы. Он ковырялся во внутренностях старенькой «тойоты».

— Привет! — крикнул я, присаживаясь на корточки.

Каналья явил свой светлый лик. Мой партнер был счастлив и стал взахлеб рассказывать об устройстве иномарок, и чем они отличаются от автопрома, но я его прервал:

— У нас проблемы. Дед пропал, надо его найти.

Каналья распрямился и чуть головой о машину не ударился.

— Как — пропал?

Я быстренько объяснил. Сказал, что, если получится, улечу, и попросил его после работы отвезти меня в аэропорт. Если получится достать билет, если меня пустят, если…

Опять — целый вагон «если».

Но поддержки в его лице не нашел, выслушал, что мал еще для таких подвигов и что он меня выпорет, если я такое выкину. Ну и хрен с ним, не повезет в аэропорт — сам доберусь.

Из мастерской я покатил к бабушке, понимая, что прежде следовало сгонять в кассы, узнать про билеты на самолет и правила перевозки детей. Вот тут память взрослого ничем помочь не могла — я ничего не знал о перелетах в девяностые.

К трем дня я был у бабушки, которая с трубкой металась по двору, не находя себе места. Понятно, что дед — ее старый приятель, но уж слишком она переживает. Ее нервозность передалась даже Боцману, который ходил следом. Она остановится — пес остановится, гавкнет, чтобы себя обозначить, — снова за ней.

— Так и не отзвонился, — сказала она, приложила руку к груди. — Чует мое сердце: беда.

Не знаю, как я считал ее намерение сворачивать горы, но предложил, полностью уверенный в утвердительном ответе:

— Летим?

Она устало прикрыла глаза.

— Я бы — с радостью, но скотину на кого оставлять?

— Юрка не справится? — спросил я с надеждой, все-таки одному лететь в Москву было стремно, да и вряд ли получится.

Бабушка помотала головой.

— У Маруси ночью кур из сарая вынесли. Она услышала, что куры орут — сама в крик: помогите, грабят. А ей ответили: орать будешь, горло перережем. Он смотрит, один у калитки стоит, сколько других, непонятно, и замолчала. Утром заявление написала, но менты такое не расследуют. — Она помолчала немного и сказала: — У меня-то ружье, случись чего, получат по заднице дробью. А Юрка что сделает?

— Значит, полечу один, — скрипнул зубами я.

— Сдурел? — Она уперла руки в боки и нависла надо мной.

— А что делать? Тупо ждать? Вдруг он там в больнице умирает — ни лекарств, ни ухода.

— Или просто занят своими делами, — сказала она без особой уверенности, потом мотнула головой. — Нет, Шевкет — человек слова… Да, ты прав. С ним что-то случилось.

— И он там один! — добавил я. — У него никого нет…

Меня перебил треск телефона в прихожей. К нему мы бросились одновременно, едва не сбивая друг друга с ног.

— Да! — выдохнула бабушка в трубку, оттуда донесся взволнованный женский голос.

— Ирина, — отчиталась бабушка, прикрыв трубку, и переключилась на разговор. — Ну что я сделаю? С ним нет связи. Пропал! Ну откуда я знаю? Подожди немного… Как договорились, так и делай. Да, вези все назад.

Как я понял, речь велась о товаре, который никто не забрал.

— Пусть с поезда продаст, — посоветовал я. — Деньги возьмет себе. Ну жалко ведь, сгниют и груши, и виноград.

Бабушка глянула с интересом и передала мои слова Ирине, но та продолжала истерить, аж я услышал:

— Что я, барыга? Где я продам? Делать мне больше нечего, чем по переговорникам скакать, звонить вам постоянно! Ты бы видела эти очереди!

— Это хорошие деньги, — стояла на своем бабушка, а потом как психанет: — Твою мать, Ирка! Выброси к черту! Раздай бомжам, дура психованная. Конверт только назад привези.

Тетя Ира бросила трубку. Бабушка вздохнула, упершись в тумбу с телефоном.

— Вот же бестолковка! Еще и Мариам товар привезла. Вот куда его теперь? — Она посмотрела на меня. — Некогда этим заниматься!

— Юрка пусть продаст, — посоветовал я. — Хоть по себестоимости. Все, хватит мять… кот хвоста. Тьфу ты, хвост кота. Поехали за билетами на самолет.

Бабушка помотала головой и уронила:

— Я не поеду в Москву. Не могу.

— Просто помоги мне купить билет и договориться с экипажем, чтобы провезли меня без сопровождения.

— А если купим, но не пустят? Билет стоит дорого, очень дорого!

— И плевать! — Хотелось топнуть ногой. — Я не хочу потерять деда. Ну блин! Я был в той Москве, сам там торговал, и ничего!

Бабушка попыталась меня урезонить:

— Ладно, допустим, прилетел ты в Москву — и что? Где там будешь ночевать, если деда нет дома?

— На вокзале. У бабок койко-место сниму. Масса вариантов! Ты сама видела: я выкручусь!

Она невесело рассмеялась.

— И не думай. Назревает гражданская война! Случись что с тобой, я себе не прощу, что отпустила тебя одного.

Вот тебе и положительный ответ. Хотя он и логичный, сдаваться я не собирался.

— А если с дедом что-то случится?

— Шевкет — хотя бы взрослый. Я не хочу иметь две проблемы и две головных боли вместо одной.

— Не поможешь? — прищурился я.

— И Лехе задницу надеру, если узнаю, что он тебе помог.

Черт! Мне ж не нужна помощь как таковая! Мне всего лишь нужен сопровождающий. «Нужна! Еще как нужна!» — вопил опыт меня-нынешнего. Точнее, отсутствие опыта вопило.

И вдруг я понял, что ни один знакомый взрослый мне не поможет — побоится ответственности. Потому действовать надо самому, правда, ума не приложу как. Билет мне точно не продадут. Упасть на хвост какой-то тетке, предложив ей денег за то, что она скажет, что я — ее родственник?

Проблема, в принципе, решаемая, но она требует присутствия взрослого. Так сказать, поводыря. И если не помогут свои, значит, помогут чужие.

— Ты не права, — сказал я, понимая, что еще как права, будь я взрослым, поступил бы так же.

Потому, вкусив бабушкиного борща со сметаной и сделав вид, что смирился и грущу, но на самом деле заправившись перед вылетом, я отправился домой за документами и деньгами. Мои восемьсот пятьдесят долларов, вероятнее всего, поедут обратно, то есть товара на ближайшее время у меня нет. Но и денег мало, двести баксов всего. Ладно, разберемся.

По пути домой я придумал план. Дома про деда ничего не сказал — зачем раньше времени поднимать панику? Наташке сочинил байку, что ночую у бабушки, потому что ей нужна помощь, выгреб заначку, немного огорчившись, что небольшая сумма осталась в Васильевке, и отправился в авиакассы, не особо рассчитывая, что мне продадут билет в Москву, но надеясь получить информацию, которая мне поможет. Правда, непонятно какую.

Когда спускался по лестнице, от волнения прихватило живот. И так три раза подряд, словно что-то не пускало меня в Москву. Оставив мопед на базе, я поделился планом с Ильей, тот не одобрил мою задумку, но обещал молчать, если я пообещаю отзвониться из Москвы. Я пообещал.

В автобусе думал о том, что, когда совсем разбогатею, найму взрослого-поводыря, чтобы таких проблем не возникало. Найду кого-нибудь бесполезного и безобидного, посажу на зарплату. А после повзрослею, получу паспорт, и можно в самостоятельное плавание.

Покупать документы мне нельзя. Если поднимусь высоко, это обязательно раскопают и используют против меня.

Прибыв на место, я долго кружил возле авиакасс, набирался решимости. Наконец набрался, подошел к свободной кассе, чтобы купить билет в Москву, и получил от ворот поворот. Конечно же, нужен паспорт, сведения о пассажире вписывают в билет.

Побродив и подумав, вернулся и предложил денег той же кассирше, чтобы она просто впечатала мое имя в билет. И опять отказ — не пропустят, мол, могут проверять паспорта.

Вот же еж твою дрожь!

Как ни крути, нужен взрослый. Я ощутил себя собакой, которой надо прибиться к человеку, чтобы пройти опасный район. Что ж, буду ждать. Так я и стоял у кассы. Подошли два мужика.

— Есть ли билеты до Москвы на двадцатого октября?

Получите распишитесь! Я начал подозревать, что теряю драгоценное время.

За ними подошла элегантная тетенька, одетая, как француженка в семидесятых:

— В Ленинград, пятого октября… Ну да, Санкт-Петербург, и зачем было переименовывать?

Вот я дятел! Совсем мозги от паники поплыли! Скорее день закончится, чем появится человек, которому билет в Москву нужен именно сегодня! Это же не автовокзал, тут билеты заранее покупают.

С осознанием пришло облегчение, а потом — злость на самого себя. Воображение нарисовало деда в больнице. Его могло парализовать! Лежит он беспомощный, говорить не может, и его никто не лечит, потому что нечем, а я и рад бы помочь, но как⁉

Взрослый я где-то видел, что и в самолет, и на поезд можно было попасть без билета, если просто попроситься за денежку. Это знание давало последнюю надежду, что все-таки получится. Но надо ехать в аэропорт и рыскать там, вынюхивать и спрашивать, кому дать на лапу, чтобы провели к самолету во время посадки.

С проводниками можно договориться, и со стюардессами, наверное, тоже. Вдруг у них есть свободные места? А если нет, посадят у себя в отделении или как оно у них называется. Контроля-то такого жесткого еще нет, и всем нужны деньги. Вот только где найти тех стюардесс?

Потому, нацепив неизменный рюкзак, который за лето сменил цвет с черного на темно-серый, я побежал на автовокзал. Потолкавшись в очереди, взял билет в соседний городок на ближайший рейс. К тому времени было четыре вечера. В аэропорт, который за городом, я попаду в лучшем случае в шесть, а в Москву — хорошо если в десять. А значит — ночевать мне в зале ожидания. Интересно, бомжи там есть? Шушера всякая точно есть.

На такси в аэропорт я добрался в шесть вечера, как и планировал. Сюда я-взрослый прилетал на похороны матери, и сейчас не узнал место. Черно-белой фотографией казалось это стеклянное здание. Никакого пафоса, безлюдно, не то что в будущем. Несколько челноков с клетчатыми сумками. Вездесущие таксисты.

Поправив рюкзак, я остановился — меня сковал страх. Если войду внутрь, обратного пути не будет. Потоптавшись немного и мысленно перекрестившись, я вошел в гудящее здание, где объявили, что рейс в Москву задерживается в виду отсутствия керосина.

Ну да, зарплату задерживают, керосин тоже. Упустил из вида, что может быть и так. Как будто мироздание не пускает меня. А вот черта с два я сдамся! Злость помогла победить страх, и я огляделся, выискивая взглядом сотрудников аэропорта и комкая в кармане ветровки тысячные купюры.

Зал был набит не отдыхающими с чемоданами — челноками с мешками и сумками. Что они туда везут? Орехи? Неважно. Мне нужно на самолет, которому не на чем лететь, ха-ха!

Рядом стояли две тетки-торговки: круглая и дерзкая, похожая на нашу Лихолетову, и длинная печальная, будто тень в чистилище.

— Перенесли до завтра? И шо, ждать? — возмутилась круглая, поигрывая длинным зонтом, похожим на трость.

— Ждать, — вздохнула тощая, с сосульками седых волос, торчащих из-под косынки.

— Да пошли они! — Кругла виртуозно и с чувством выругалась, разрушая миф о том, что полные люди добродушны. — Сутки торчать? Я домой. Утром буду.

— А вдруг полетит, как тот раз? — спросила тощая, оперлась на набитый мешок. — Я останусь.

Круглая поволокла свою тележку, на выходе на нее спикировал носатый таксист, но был атакован, обматерен, едва не избит зонтом.

Подавив страх, я подошел к тощей, которая точно частенько летала в Москву и могла знать все ходы и выходы.

— Здравствуйте.

— Не подаю, — ответила она так печально, что самому захотелось вознаградить ее хотя бы сотенкой.

— Мне только спросить. — Я тоже сделал жалобное лицо.

Тетка скосила на меня глаза, и я поинтересовался:

— Скажите, а к кому обратиться, чтобы попасть на борт самолета без билета?

Глаза женщины округлились, она то ли онемела, то ли просто не знала, что ответить. Наконец отмерла.

— Тебе зачем?

— Надо. Билетов нет, а дед попал в больницу в Москве, он там совсем один, его надо спасать! Срочно.

— Эм-м-м. — Почесав в затылке, она огляделась, выискивая кого-то взглядом.

Ага, есть контакт, я достал тысячную купюру и продолжил натиск:

— Очень нужно! Проводите меня, пожалуйста, к тому, кто отправит меня в Москву.

При виде денег она оживилась, протянула к ним руку.

— Давай.

Я качнул головой.

— Извините, сами знаете, какое сложное время. Вы сначала отведите меня к тому человеку, — я достал вторую тысячную, — и я облеку спасибо в материальную форму.

— Тебя одного не пустят, — с сомнением проговорила она.

— А вы скажите, что я ваш, что меня там встретят. — Пришлось доставать еще пятисотенную.

Ну что ей стоит, блин! Видно же, что она в курсе, сколько и кому платить.

— Сколько это будет стоить? — продолжил я.

— Тридцать тысяч, ну, или тридцать долларов.

— Хорошо, ведите.

Пожевав губами, она таки решилась:

— Стой здесь, стереги мешок.

Женщина куда-то убежала, и меня захлестнули сомнения: что я делаю? Куда лезу? Самолет-то не полетит, рейс, вон перенесли на утро. Может, он вообще не полетит, эта ушлая баба разведет меня на деньги, и все. Сейчас какого-нибудь афериста приведет, он деньги возьмет и ничего не сделает. И я ему ничего за это не сделаю. Блин, уйти, что ли, пока не поздно?

Но я подавил соблазн и решил довести аферу до конца.

Женщины не было минут десять, пришла она со стюардессой в белой блузочке, синей юбке и синем же галстуке, такой элегантной, что я аж залюбовался. Это хорошо, на мошенницу она не похожа.

— Вот, племяннику срочно нужно в Москву. Можно провезти?

Стюардесса шевельнула изящными тонкими бровями.

— Одного⁈ Он же ребенок!

— Меня встретят. Срочно нужно! — взмолился я, складывая руки на груди. — Мама не может лететь, работает, отец тоже, а деду нужна помощь, он в больнице!

— И кто тебя встретит?

— Двоюродный брат, ему восемнадцать! Пожалуйста! Денег на билет мне дали.

Женщины переглянулись.

— Ну, если встретят… — задумчиво проговорила стюардесса.

— Сколько? — улыбнулся я.

— Тридцать, — озвучила она уже названную сумму. — Но самолет в ближайшее время не полетит, нет топлива, когда будет, неизвестно.

— Все равно быстрее, чем на поезде! Но… — я сделал серьезное лицо, — не поймите меня неправильно, деньги я отдам только при посадке.

Женщины рассмеялись, умилившись, а я добавил:

— Так мама сказала.

— И одного тебя отпустила, ага, — кивнула стюардесса, заподозрившая неладное. — Ну ладно, идем на бомжа ты не похож, на воришку тоже.

Тощая тетка нанизала меня на алчный взгляд, я протянул руку со свернутыми деньгами и уронил:

— Спасибо!

Я шел за стюардессой, глядя на ее аппетитные ягодицы, обтянутые синей юбкой. Вот она мне нравится, был бы я постарше, эх! И колечка на пальце нет. Точно попытал бы счастье.

В середине зала стюардесса остановилась, повернулась ко мне и задумчиво проговорила:

— Прямо интрига. На бездомного ты не похож, тот на поезд пробрался бы или добирался автостопом. Просто из дома сбежал, украв деньги?

— Автостопом или поездом меньше внимания привлек бы. Глупо так рисковать.

— Твоя правда.

— Я правда не задумал ничего плохого и даже не был уверен, что получится улететь, а мне нужно срочно. У меня дед пропал. Наверное, попал в больницу — надо спасать.

— И ты один справишься? — не поверила она. — Почему ты, а не родители?

— Они с дедом в ссоре. Я знаю, где он живет. У меня есть ключ. Не волнуйтесь обо мне. Я скоро часто буду в Москву летать, и мы еще увидимся.

Мы вошли в дверь с надписью «только для персонала», на улице, с обратной стороны аэропорта, где рядком выстроились погрузчики, похожие на жучков, стюардесса подвела меня к лысому усачу в жилете.

— Васильевич! — Усач уставился на нее. — Вот, паренька надо в Москву на ближайший рейс.

— Хрен знает, когда ближайший, — прогудел он. — Тот, что в восемь, наверное.

— Доставь на наш борт паренька. Думаю, к утру полетим.

И все. И никаких вопросов.

Через полчаса, расставшись с тридцатью тысячами, я сидел в пустом прокуренном салоне самолета и пытался наложить память взрослого на то, что видел сейчас.

Расскажи тому, кто родился после двухтысячных, что можно было на самолет попасть без билета, причем без великого блата, с улицы — засмеяли бы, а вон оно как. Поди еще и курят во время полета, и водку пьют из горла… Судя по запаху, так и есть.

Половина пути пройдена, невозможное сделано. Осталось прилететь в большую и страшную Москву и найти иголку в стоге сена. Делов-то, ха-ха-ха!

При мысли о предстоящем квесте живот свело спазмом. Хорошо давно не ел, а то случился бы казус. Во я авантюристом стал за каких-то пару месяцев! Как сказал бы я-взрослый — прокачался. Главное — доверять опыту, а не страху, у которого глаза велики.

Что ж, буду доверять.

Глава 8

Тот, кто в ответе

В самолете на меня накатила усталость, наверное, потому что перепсиховал. Меня просто размазало тонким слоем по реальности. Я откинул спинку сиденья и вырубился, едва сомкнул веки. Перед глазами закружился калейдоскоп событий этого бешеного дня, их захлестнуло темнотой, а потом меня вышвырнуло в белую комнату с монитором.

Первой мыслью было — сволочи, дайте поспать!

Второй — что, опять⁈ Но я ничего не сделал!

Или все-таки сделал? Если дело в Инне, так то было вчера, и моей заслуги в ее спасении нет…

Мысли оборвались, когда включился экран. В этот раз я сразу узнал Питер — припорошенного снегом Медного всадника ни с чем не спутаешь. Смеркалось. Люди, кутаясь в пуховики и шубы, надолго не задерживались возле достопримечательности. Сделают снимок — и бегом, бегом в тепло. Было ветрено, и снег летел почти горизонтально.

Время на таймере останавливается: 19. 02. 2029!

Не желая видеть, как гибнет прекрасный город, я закрыл глаза… Точнее, попытался их закрыть и не смог, еще с минуту вынужден был смотреть на площадь сверху, потом — заглядывать в лицо каждому человеку, чтобы в полной мере прочувствовать: они живые, и им суждено умереть прямо сейчас.

Инверсионный след, слепящая вспышка — и я проснулся. Сердце тарабанило — то ли от волнения, к которому нельзя привыкнуть, то ли от осознания, что время катастрофы сместилось на полгода. Полгода!

И все-таки — что я эдакое совершил? Надо понимать, это событие произошло после того, как мы свергли Джусиху, и до посадки на самолет.

Единственное, что я сделал — сумел правдами и неправдами пробраться в самолет. Это стоило мне усилий и нервов…

Или именно в этом и дело? Я не хотел, боялся, но пересилил себя и смог? Черт побери! Вот же оно! Вот почему ушел взрослый — реальности нужнее я такой, какой есть, трусоватый, сомневающийся, но упорный, из меня может получиться именно то, что надо. Взрослый не мог меняться, потому что все в себе уже изменил! А я — могу.

Точно! Помню, был такой непонятный сдвиг на таймере после… после трусов! Когда я до икоты боялся их продавать, но все-таки сделал это.

Меняюсь я — меняется мир, я — тот, кто за него в ответе. Остался один вопрос: девушка с лимфомой — кто она? Или все-таки он?

Осознание меня воодушевило, я окончательно проснулся.

Зная все это, можно попробовать откопать связь отката назад и каких-то моих действий. Потом все-таки был скачок в исходную точку. То есть я принял неправильное решение, что-то сотворил, а потом исправил. Что это за решение?Если бы я понял, было бы проще сопоставить все события и выработать правильную стратегию поведения. Но как я ни скрипел мозгами, не удавалось найти взаимосвязь.

За иллюминатором было темным-темно, только светились огни далекого аэропорта и погрузчиков, снующих туда-сюда. Который час, интересно? И спросить не у кого. Точно больше десяти вечера.

Это же надо! Каждый мой шаг что-то незначительно меняет в реальности. Люди, которые должны погибнуть, но остались благодаря мне, тоже меняют… Или каждый влияет на окружающих и происходящие события?

Перед глазами появилась странная картинка: чернота, а в ней — переплетения миллионов светящихся паутинок. Этот конгломерат пульсировал, одни линии гасли, на их месте возникали другие…

С другого борта самолета началось движение, прерывая ход мыслей. Свет фар мазнул по салону, и я переместился к иллюминаторам с другой стороны. Подъехала машина, похожая на бензовоз, с оранжевыми проблесковыми маячками. Двое сотрудника поставили трехступенчатую лестницу под крылом, что-то там подкрутили, протянули шланг и соединили бензовоз, точнее керосиновоз, с крылом. Пошла заправка! Значит, скоро взлетим!

Не прошло и получаса, как самолет заправили, в салон вошла стюардесса и поманила меня в отделение за шторкой, где собрались остальные бортпроводники. Я последовал туда, женщина проинструктировала:

— Сейчас рассядутся пассажиры с билетами. Некоторые не дождались заправки, разъехались по домам. Вот в этот момент занимай свободное место, потому что потом войдут другие безбилетчики.

— Спасибо, — кивнул я. — Который час?

— Час ночи, — улыбнулась она, я вздохнул — все-таки зала ожиданий в Москве мне не избежать. — В какой аэропорт прилетаем, знаешь?

А не знаю! Потому что мне все равно.

— Шереметьево, — брякнул я, думая, что неудобно выйдет, если ошибусь, ведь соврал, что меня там встретят.

Стюардесса удовлетворилась ответом — похоже, угадал.

Приехал автобус, выпустил из своего недра сумчатых пассажиров, и они устремились к самолету. В салоне загромыхала ручная кладь, донеслись отдельные голоса, слившиеся в сплошной гул. Посадка длилась минут пятнадцать. Стюардесса («Яна» — было на бейдже) отодвинула шторку, кивнула мне, я выбрался в салон, прошел до середины, нашел свободное место между дедом в бежевом костюме и полной набыченной женщиной.

— Можно? — указал я на сиденье, но дед не обратил на меня внимания. Глухой, что ли?

Я тронул его за плечо и повторил:

— Извините, можно присесть?

Глаза у него были светлыми, будто пораженными катарактой, а веко оттягивала вниз крупная папиллома.

— Нет говорить руски, — развел руками он.

Ясно — иностранец. С большой вероятностью немец, много их сейчас. Ездят по местам, где воевали, или там, где погибли их родственники. Этот как раз по возрасту тянет на оккупанта. Но потомки красноармейцев мстят им и сейчас: пасут, дожидаются удобного момента и грабят. Ворую чаще всего фотоаппараты. Ну а что, легкая добыча, непуганая.

— Can I sit down? — Я указал на сиденье.

Дед встал и пропустил меня. Я оказался зажат между ним и недовольной теткой.

Самое интересное началось через десять минут. Я думал, безбилетных будет двое-трое, но они поперли толпой, да с сумками — мужики и женщины, одинаково злые и замученные. Сумки загромоздили проход и заблокировали дверь туалета.

Немец наблюдал за этим и прозревал, глаза его круглели и круглели, аж бородавка подскочила, открывая обзор. Всего безбилетных было человек двадцать. Помимо занятого мной, было еще свободное место, две тетки сцепились за него и упали на сумки, в это время на сиденье просочился похожий на Голлума шнырь. Сел и вцепился в подлокотники. «Моя пре-елесть».

Вышел мужчина в форме, наорал на дерущихся женщин, пригрозил, что высадит, и они угомонились, но нависли над Голлумом, отпуская язвительные реплики: мужик-де измельчал, Чернобыль, мутации, все дела. Мужик молча терпел, ему было не привыкать.

Безбилетчики нависали над легальными пассажирами, толкались, вызывая ропот. Особенно повезло моему соседу-немцу. Над ним застыл огромный лоб, достал флягу из нагрудного кармана и бухал, никого не стесняясь и роняя капли на дорогой костюм немца. Тот кривился, порывался что-то сказать, но соизмерял размеры свои и противника и держался.

Особенно сюрно звучал инструктаж улыбающихся стюардесс, растопырившихся между сумками. Пристегните ремни, бла-бла-бла, не вставайте ни при каких условиях, бла-бла-бла. Будто они не видят угрюмых стоящих пассажиров, нарушающих правила безопасности перелетов. Что поезда — забитые под завязку скотовозки, что самолеты.

Самолет начал взлетать. Мгновенно прозрев, немец вытаращился на меня и воскликнул:

— Was ist los? Sollte es so sein?

Здоровяк, смачно рыгнув, похлопал его по плечу:

— Сосейн, фрицик, сосейн. Ща ты у меня сосейн сделаешь, чмо шелудивое. За Ленинград ответишь, падла!

Как там в будущем говорят? Кринж. Испанский стыд. Реально стыдно за соотечественников. Не хватает только козы на поводке. А ведь через двадцать лет такое нам же будет казаться дикостью.

— Waswillervonmir? — все не отставал от меня немец, а я не понимал, чего он от меня хочет.

На всякий случай я сказал по-английски, как помнил:

— Please don’t fight with him. This man is drunk.

Не хватало, чтобы немца запинали и случился международный скандал. Впрочем, отчаянный старик должен был понимать, куда он едет. Так же и наши туристы, расслабленные и ожиревшие, в двухтысячных становились легкой добычей во всяких Рио и Манилах.

Самолет начал разгон. Стоячие пассажиры вцепились в спинки кресел. Здоровяк перекрестился и закрыл глаза. А когда авиалайнер дернулся, отрываясь от земли, снова присосался к фляге, допил ее, остолбенел да так и стоял, замерев, пока не объявили, что самолет набрал нужную высоту, и можно воспользоваться туалетом. Туда тотчас потянулась очередь, повеяло сигаретным дымом.

Икнув, здоровяк улегся прямо на сумки и захрапел. Немец сидел молча и боялся шевельнуться — наверное, английский он все-таки знал и внял моему предупреждению.

Я закрыл глаза. Если сейчас начало второго, в Шереметьево мы будем часа в три ночи. До шести придется кантоваться в здании аэропорта, а дальше… А дальше — не знаю, какой оттуда идет транспорт. В общем, главное — в Москву попасть, а там…

Что — там? Память взрослого, ау!

Обзвонить морги… Несметное количество моргов, Москва-то большая. Потом — больницы, которых тоже очень много. Еще — милицейские участки. Ни одного телефона я не знаю. Есть справочная служба, но нужно просить телефон конкретного учреждения, а я не знаю, что и где находится.

Взрослый я узнал бы все в волшебном Интернете, а так у кого выяснять? Голова кругом. И уговорить себя, что на месте разберусь, не получалось — меня все больше захлестывала паника.

Внизу проплывали светящиеся кляксы ночных городов — я видел это впервые, и картинка казалась новой, безумно-яркой и прекрасной. Завороженный, я забыл о своих проблемах.

Что это за город внизу? Не замечая того, я завалился на набыченную тетку, чтобы лучше видеть землю в иллюминатор.

Она шевельнула кустистыми бровями и оттолкнула меня, как плешивого щенка.

— Извините, — уронил я, — первый раз лечу, засмотрелся — так красиво!

С теткой что-то произошло. Недовольство сменилось удивлением, она посмотрела на меня другими глазами и проговорила виновато:

— Хочешь на мое место?

Я радостно закивал, мы поменялись местами, и я прилип к стеклу, разинув рот. Все-таки память взрослого — не то. Вот они, мои настоящие впечатления и чувства! И это ни с чем не сравнимо.

Тетка перестала быть злобной, она наблюдала за мной украдкой и умилялась. Может, вспоминала свой первый полет.

Вскоре ничего не стало видно — под нами распласталась туча.

— Огромное вам спасибо! — улыбнулся я, предложил пересесть, но тетка отказалась.

Понемногу проступили проблемы, прорезалась тревога — в Москве-то буду новый я! Не потеряюсь ли? Не откажет ли мой-чужой опыт?

Поздно. Я уже лечу. Кроме меня, помочь деду некому.

Вскоре объявили, что самолет идет на снижение, попросили пристегнуть ремни, и мы нырнули в плотное облако. И только сейчас до меня дошло, что это другой климатический пояс, тут моя ветровка не согреет, и, возможно, по утрам уже заморозки.

Когда самолет вынырнул из облака, мы были уже низко-низко, по стеклам хлестал дождь.

И зонт не взял, вот же дурак! Буду надеяться, что автобусная остановка тут рядом. А может, к утру дождь закончится: в Москве погода переменчивая… Но не осенью.

Толчок приземления. Понятные только русским овации в салоне. Напуганный немец тоже похлопал, слабо понимая зачем. Видимо, ради безопасности решил чтить традиции.

Полагая, что мало кто знает английский, ну проснувшийся бык так точно, я посоветовал немцу быть осторожным, спрятать фотоаппарат и не ходить ночью по улицам в одиночку.

Немец покивал и рассыпался в благодарностях на ломаном английском. Обидно стало от мысли о том, что он у себя дома расскажет о стране, которая победила нацизм и которую он наверняка считал великой.

Все изменится, и совсем немного времени пройдет. Откуда, спрашивается, берется все это рыгающее, пьющее из горла бычье? В Союзе ведь все же казались приличными, интеллигентными. Самая читающая нация как-никак.

Народ зашевелился, засобирался на выход — злой, перекошенный и сонный. Торговцы поволокли сумки, освобождая проход. Кровожадные тетки, которых Голлум лишил места, обиду ему не простили и последовали за ним, чтобы вцепиться ему в глотку.

Мне спешить было некуда, я решил выйти последним и наблюдал, как стюардесса Яна пытается добудиться небритого мужчину в кожанке.

Давай, Пашка! Учись превозмогать, это здорово сдвигает время на таймере.

Вышел я последним, вскочил в приехавший за нами автобус, стряхнул капли дождя — волосы были такими густыми, что не промокали.

Холодно! Совсем холодно, градусов десять — не заболеть бы. Вот почему не подумал об этом? Хоть полотенце взял, сделаю накидку Бэтмена, хоть немного согреюсь.

Толпа отправилась в багажное отделение, некоторые пассажиры, грохоча тележками устремились к выходу, а я — в зал ожидания. Бомжей тут, слава богу не было. Были вездесущие челноки, занявшие все сиденья. Те, кому они не достались, спали прямо на сумках, напарники их охраняли, потому что в таких местах всегда шныряли желающие пощупать чужие карманы.

Стайка беспризорников спала прямо на картоне у стены, укрывшись газетами.

Сидений мне не досталось, я обмотался полотенцем, привалился к стене и сполз на корточки, подложив под зад рюкзак. В зале ожидания пахло потом, носками и трудной человеческой судьбой. Манил огнями ресторан и дьютик, где столько интересного и вкусного.

Живот заурчал. Прости, друг, придется тебе потерпеть.

С улицы вошли два мента, один молодой и длинный, а второй — дядечка лет пятидесяти, с седыми усами и хитрым прищуром.

Кто-то словно шепнул: воспользуйся своим преимуществом! Рука нащупала в кармане купюры. Одна, вторая, третья — три тысячи.

Менты все знают лучше всех, у них везде свои люди и сеть осведомителей. Если деда задержали на митинге, кому как не ментам знать это. Если он в больнице, им будет гораздо проще, чем мне, выяснить, так ли это.

Или — если его тело в морге.

При последней мысли меня передернуло. Превозмогая нежелание надоедать незнакомым людям, тем более — ментам, которые ищут, кем бы поживиться, я встал, сфокусировался на пожилом и двинулся к нему.

Желудок возмущенно завыл, кишки скрутило в узел.

Хочу ли я? Могу ли я? Могу! У этого дядьки наверняка есть дети, а может, и внуки имеются, причем ненамного младше меня. Вдруг удастся разжалобить его, воззвать к его отцовским чувствам? Вон, в самолете даже суровая тетка оттаяла, когда на грубость я ответил по-человечески, и место мне уступила.

— Товарищ сержант, — проговорил я, едва мы с ментами поравнялись.

Дядечка посмотрел без зла, с интересом. вскинул седую бровь, похожую на пучок иссушенной возрастом травы.

— Помогите, пожалуйста! — Я сделал самое жалобное лицо из всех, которые способен был изобразить. — Совсем пропаду, если не поможете.

Молодой мент кивнул коллеге, тот так же кивком отпустил его и устало спросил:

— Ну, чего тебе? Украли что? Потерялся?

— Я знаю, милиция может многое, вы все знаете. У меня дедушка пропал. Я из другого города, вот, только прилетел, он тут совсем один, а вдруг с ним беда случилась? Телефон он не берет, соседи ничего не знают. Вдруг он умер? Помогите! Я вообще тут ничего не знаю, где искать, не знаю, куда звонить — тоже. — Трясущимися руками я вытащил три тысячи. — Пожалуйста! Я понимаю, найти кого-то — тоже труд, тем более вы занимаетесь другим. Понимаю, денег мало, но это все, что есть. Помогите мне найти деда!

Усач склонил голову набок.

— Мне не к кому обратиться! — продолжил натиск я. — Очень за него волнуюсь, вдруг он в больнице прямо сейчас умирает?

— А родители где? — спросил милиционер строгим тоном.

Я сказал правду: остались в городе, работают.

— Ого! — удивился милиционер. — Как же ты на самолет попал? Один? И не побоялся переться в такую даль! Пороть тебя некому!

И снова я сказал правду:

— Попросился на борт. Взяли.

— А родители как тебя отпустили?

— Никак, — пожал плечами я. — Но они не могут лететь вот так сразу, а каждая минута на счету — вдруг дед в больнице? Я его очень люблю. Да, потом накажут, но прежде я найду его.

Сержант брезгливо отодвинул руку с деньгами, отвел взгляд.

— Ну ты отчаянный парень. Идем.

Неужели мне удалось всколыхнуть в нем человеческое? Или это и есть честный мент, которому не наплевать на беды других, и он хорошо выполняет свою работу?

И если я способен менять мир, может, и каждый человек способен? Прямо сейчас, помогая мне совершенно бескорыстно, пожилой милиционер прибавляет реальности пару часов или даже дней.

— Замерз? — спросил сержант на ходу — у него болели колени, и он шагал вразвалочку, как утка.

— У нас на юге почти лето. Торопился и куртку не взял, — признался я.

— Меня Иваном Васильевичем зовут, — сказал сопровождающий.

«Прямо как в фильме», — подумал я и тоже представился.

Мы вошли в каморку с продавленным диваном и единственным столом, где стоял алюминиевый электрочайник, заварник и баночка варенья.

Милиционер оседлал один стул, я уселся на второй.

— Ну, рассказывай, авантюрист, как зовут твоего деда и где он может быть. Попробую помочь.

Глава 9

Вечер в хату!

Я выложил все как есть. Начал с того, что дед — бывший милиционер, сейчас он участник протестов, а потому может быть и в отделении, откуда не выйти на связь. Потом намекнул, что возраст — это всегда риск, потому не исключено, что он в больнице. А поскольку мы внезапно смертны, то и морги исключать не стоит.

Думал, узнав, что дед — революционер, сержант разозлится и выгонит меня взашей, все-таки они по разные стороны баррикад, но он лишь покачал головой:

— Страшно это все. А мы, милиция, — народ подневольный. Скажут стрелять — будем стрелять. Странно, что милиционер, пусть и бывший, сейчас в таком участвует… Но я его понимаю.

— Вы бы смогли стрелять по людям, глупым и оболваненным? — спросил я.

Он качнул головой.

— Нет. Да и нечем мне. Но с каждым днем обстановка накаляется, по городу военная техника ездит. Тревожно. Если у кого-то сдадут нервы… Не ходил бы ты в центр, Паша.

— Я и не собираюсь.

Запищал чайник, сержант плеснул мне кипятка и заварки в чашку со сколом, всю в коричневых разводах, добавил варенья и протянул потертое покрывало не первой свежести, что укрывало диван.

— Сиди тут. Если кто спросит, почему ты здесь, в подробности не вдавайся, скажи — я разрешил.

Я кивнул. Мир раскрасился другими цветами, от Ивана Васильевича веяло теплом, ощущение было, что я встретил родственника — как когда впервые пришел к бабушке.

Все-таки везучий я человек, и мироздание обо мне заботится, но злоупотреблять его благосклонностью не стоит, что говорится, плошать я не собираюсь.

От горячего чая меня разморило, я переместился на диван, замотался в покрывало, и глаза закрылись сами, избавив меня от мучительного ожидания.

Голоса донеслись будто из другого измерения, и я их проигнорировал, а когда кто-то принялся трясти за плечо, вскочил и заозирался, не понимая, где нахожусь и что за усатый милиционер передо мной, каморка эта обшарпанная…

— Устал? Вырубило? — спросил Василий Иванович с сочувствием.

Я протер глаза и кивнул.

— Получилось выяснить, что с дедом?

Сделав виноватое лицо, милиционер кивнул. Я брякнулся на диван, готовясь к худшему. Иван Васильевич вскинул руки:

— Не волнуйся, живой он! В неврологии пятнадцатой больницы.

Я вскочил.

— Инсульт⁈

Сержант пожал плечами.

— Не могу сказать. Просто он в списках приемного отделения. Тут телефон есть. — Он положил на стол обрывок газеты с номером, написанным от руки поверх текста. — Позвони, выясни. Отделение работает круглосуточно, должны ответить.

— Огромное вам спасибо! — воскликнул я.

Пока бежал к телефонным будкам на улице, думал, что, когда человек помогает тебе просто так, хочется сделать ему приятное. Не взятку дать — отблагодарить за человечность. Запустить круговорот добра в природе. Денег он не берет, у меня ничего нет, а в аэропорту конский ценник. Так бы купил хотя бы чаю с печеньем, им ведь тоже зарплату задерживают, а если нет, так скоро начнут.

Точно у деда инсульт. Если бы он вступил в противостояние с правоохранительными органами, попал бы в травму или обезьянник.

Только бы его не парализовало! Насколько знал я-взрослый, во многом тяжесть последствий зависит от того, как быстро оказана помощь. Он там почти сутки, лекарств в больнице нет. Может, уже поздно, и он умрет, лишится разума или останется прикованным к постели — неизвестно, что хуже.

В справочной я узнал телефон приемного отделения больницы — «пятнашки», как подсказала память взрослого. Окоченевшими пальцами я набрал больницу. Казалось, жизнь и вера держатся на пунктирной линии сигналов.

Никто не ответил, я многоэтажно и по-взрослому выругался, подавил желание пнуть будку. Набрал отделение еще раз. И снова без ответа.

Промозглый ветер пробирал до костей, изо рта шел пар. В очередной раз я обругал себя, что не взят теплые вещи.

Сердце разрывалось от бессилия — нужно было срочно в больницу! Счет идет на минуты!

Впустую позвонив еще раз, я поковылял в зал ожидания, но меня окликнул молодой парень в ветровке, переминающийся с ноги на ногу — он тоже был легко одет и мерз.

— Ехать надо? — спросил он, не рассчитывая на положительный ответ, и передернул плечами.

— До пятнадцатой больницы за сколько довезешь? — спросил я, останавливаясь и дуя на окоченевшие руки.

Определенно мне сегодня везет! Вот только денег осталось мало, три тысячи, остальное в долларах, и купюры все крупные. Согласится ли он меня довезти? Можно рискнуть и обменять сотку, но так я рисковал получить по башке, аэропорт — все равно что вокзал. Тут бешеная текучка, и валютчики, которых, да, много, работают в связке с ворами — о своей репутации заботиться не надо, как моему знакомому с рынка.

— А где эта больница? На востоке? — уточнил парень — светловолосый, ясноглазый, похожий на Люка Скайуокера, но очень худого.

Одет он был так же легко, как и я, а на ногах даже не кеды — сандалии. Естественно, он мерз, аж нос покраснел.

— Перово, Новогиреево, где-то там, — ответил я.

Он сморщил нос, почесал в затылке, прикидывая, стоит ли овчинка выделки, потом посмотрел на меня с сомнением. Я невольно повернул голову и глянул на свое отражение: обычный подросток, не мажористый. Будь я гопником, не стал бы такого грабить: простые кеды, школьные штаны, ветровка с полосками, выцветший рюкзак.

— Пять тысяч, — озвучил сумму он.

— Три, — начал торг я.

Терпеть не могу торговаться. Если бы располагал этими деньгами, согласился бы, а так выбора не оставалось.

— Ну хотя бы четыре, — включился в игру таксист, воровато поглядывая по сторонам.

— Не торгуюсь. Больше просто нет. — Я виновато пожал плечами и направился в здание аэропорта ждать утро, чтобы сесть на автобус, и жалея, что покинул такой уютный диван в каморке Ивана Васильевича, обратно меня вряд ли пустят, да и честь надо знать.

— Эй, — окликнул меня Скайоукер, снова огляделся. — Ладно, поехали. Домой хочется.

Он громко зевнул, потягиваясь.

Снова повезло? Или три тысячи — нормальная цена для такого расстояния? Или парень так же нуждается в деньгах, как я — в этой поездке? А может, дурное задумал, потому так воровато озирается?

Я обернулся. Он сделал приглашающий жест.

— Идем, машина там, дальше.

Неужели решил завести меня в темный переулок и ограбить? Может, там вообще машины нет? Смогу я завалить такого тщедушного взрослого? Во мне боролись желание поскорее узнать, что с дедом, и осторожность.

Наверное, смогу. Просто надо быть начеку, не подпускать его близко, не давать заходить за спину. Если нападет, нахлобучу его. Машину, если она есть, угоню… Нет, за такое — сразу срок.

— Сразу признаюсь, что у меня нечего брать, — проговорил я, превентивно отсекая мысли об ограблении, если они у парня есть. — Могу рюкзак показать. У меня дед в больнице, что схватил, с тем и прилетел. Еле проводников уболтал меня взять.

Парень фыркнул.

— Я что, демон — детей грабить? Просто, — он опять огляделся, — тут кавказцы рулят, могут побить и меня, и машину за то, что клиентов у них увожу. Я подальше тачку и поставил.

Вроде все логично, привез кого-то в аэропорт и ловит попутчика, чтобы пустым назад не ехать. Рискнуть в очередной раз? Пожалуй. Все равно деньги, считай, сэкономил.

— Ладно, веди, — махнул я и пошел за парнем.

Скайуокер был залетным и еще не примелькался: не признав в нем конкурента, нас атаковали таксисты классические кавказские, начали предлагать извоз. Глаза моего водилы забегали, он втянул голову в плечи, а мне стало любопытно, какая у них такса, и я спросил:

— Сколько?

— Сэмь! — ответили мне.

Нормально я так сэкономил! Две средние зарплаты, считай.

— Да я воробья в поле до смерти загоняю за такие деньги, — проворчал мой таксист.

— Марамои, — буркнул таксист с акцентом и сплюнул.

Водитель шагал первым, я держал дистанцию и был готов отражать нападение. Утешало, что парень не был гнилушкой, от них чего угодно можно ожидать. Пока шли к его машине, а это минут пять, я окончательно продрог.

Таксист меня не обманул, машина действительно была. Это оказалась белая ржавая «двойка», где, видимо, возили какие-то грузы: сиденья были застелены затертым покрывалом. Парень достал из бардачка карту и развернул ее, чтобы понять, куда ехать.

— Н-да-а, — протянул я, но ехать было надо, и все равно, на чем, хоть на ишаках.

Главное, чтобы завелась эта тарантайка. Я уселся сзади — по избежание. Заводясь, жигулек затрясся, как паркинсонный дед, и покатил к цели.

Паренек-таксист сунул кассету в магнитолу, и заиграл «Наутилус». Аж руку таксисту захотелось пожать, что не придется слушать попсу. Ну вот, свой парень, а я боялся гоп-стопа.

— Меня Владом зовут, — улыбнулся он, я представился.

— Рассказывай, — улыбнулся Влад. — Каким чудом ты оказался один ночью на вокзале? Подался в бега? Не похож ты на авантюриста.

— Говорю же: дед пропал. Я прилетел его искать. Да, один. Да, летел зайцем и платил — спасибо, что взяли. Дед-то, оказывается, в больнице. Вот, к нему еду.

— Откуда узнал? — не поверил таксист, я бы и сам на его месте не поверил.

— Ментов попросил выяснить. Один пожилой вошел в положение и узнал, им-то это ничего не стоит, у меня отец мент.

— Отчаянно, но достойно.

В зеркале заднего вида отражались его прищуренные смеющиеся глаза. Помолчав немного, он, похоже, начал меня прощупывать:

— Что ж ты делать-то будешь без денег? Чем деда лечить?

— Так у него-то под матрасом они есть, он у меня умный. А вот достать их и купить лекарства некому, — съехал я.

Воцарилось молчание, но совсем ненадолго.

— Странная история, — сказал Влад. — И на борт взяли, и менты помогли. Еще скажи, что задаром.

— Именно! — я аж привстал на заднем сиденье. — Предлагал эти вот три тысячи — он не взял. Они ведь тоже люди. И медики не все циники, и менты есть порядочные — везде люди. Процент порядочных людей одинаков во все времена.

Неподалеку взвыла сирена — Влад вильнул вправо и, включив аварийку, встал на обочине. Свет фар резанул по глазам. Сначала мне подумалось, что это гайцы сопровождают какой-то огромный автобус, но я ошибся.

Мигая проблесковыми маячками, мимо проехал УАЗ военной автоинспекции, а следом, рокоча моторами, один за другим из тумана вынырнули бэтээры. Один, второй, третий… Да сколько их⁈ Будто вагоны бесконечного поезда, начиненные смертью.

Когда слышишь по телеку «ввели войска» — просто режет слух, а когда видишь хищные бронированные машины, которые едут отбирать чью-то жизнь… Я повел плечами, наложил опыт меня-взрослого, который имел боевой опыт, и стало не так жутко. На первый план вышли более здравые мысли: «Только бы не рвануло!»

— Понаехали тут в нерезиновую, — проворчал Влад, заводя машину.

Я поймал себя на мысли, что неунывающий парень действует на меня, как успокоительное, потому спросил:

— Ладно я олень, куртку забыл, потому что у нас тепло, а ты-то чего в сандалиях?

Глаза паренька перестали смеяться, и он ответил:

— Да я, вот, только освободился. Ни жилья, ни одежды теплой. Ни, — он усмехнулся, — женщины.

Я судорожно сглотнул слюну и похолодел.

— В смысле — освободился? Из… тюрьмы?

Помимо воли я посмотрел на ручку дверцы. Упустил момент, пока мы стояли! Интересно, если выпрыгну на такой скорости, сильно покалечусь? Влад — зэк⁈ Вот же угораздило сесть в машину к зэку! Или он так шутит?

— Из тюрьмы, — усмехнулся он. — Это машина друга, беру ее на ночь, таксую, а деньги пополам. Хоть на вещи себе заработаю.

— А живешь ты где? — спросил я дрогнувшим голосом.

Раз друг доверяет ему машину, значит, Влад — не конченый человек.

— У него и живу. Правда, родители косятся… А снимать не за что: на работу никто не берет. Только узнают, что у меня ходка — сразу от ворот поворот. Да и толку с той работы, когда не платят?

И снова молчание. Но теперь прерывать его не хотелось. «Я не помню паденья, я помню только глухой удар о холодные камни», — доносилось из колонок.

Никогда бы не подумал! Нормальный парень ведь, музыку правильную слушает, говорит грамотно — и сиделец. Мой шаблон трещал по швам. У меня-взрослого не было опыта общения с этим контингентом, и казалось, что на каждом, кто побывал в тюрьме, во-от такое клеймо. Бывший заключенный представлялся татуированным быком с черными зубами и воровскими звездами на руках. Или — рахитозным шнырем с бегающими глазками, который только и ищет, чего бы украсть.

Несколько минут назад я говорил, что процент хороших людей одинаков везде, и теперь понял цену собственным словам — ломаный грош в базарный день.

— Подставили? — осторожно поинтересовался я.

— По дурости, — мотнул головой он. — Был неразборчив в связах. Пока приятели мои обносили квартиру, сидел в машине — они обещали отвезти меня домой. Я и сидел, дебил. А когда их накрыли, потому что братаны, оказывается, тронули того, кого трогать нельзя, они и меня за собой потащили. Типа я на шухере стоял. Пять лет. Освободился по УДО через два с половиной года. Надо ходить отмечаться. Малейший косяк — и я снова в тюрьме.

Врет, что случайно оказался в машине? Может, и нет.

— Что — испугался? — прищурился он.

— Нет, — механически ответил я.

— Ой, да ладно! У тебя глаза были, как у белочки, которая какает. Вот что делают стереотипы!

— И что, ты свободен от обязательств? — не поверил я и решил проверить скудные знания о тюрьмах и их обитателях. — И зону подогревать не надо?

Он рассмеялся.

— Там чуть ли не половина таких дурачков, как я, случайных пассажиров, которые обратно за решетку не хотят. Если ты человек с внутренним стержнем, можно перетерпеть и выйти целым. И даже здоровым. Удержаться в нормальной жизни — сложнее.

Тревога уступила место любопытству, и я спроосил:

— Почему же говорят, что кто раз попал туда, попадет и снова?

— Потому что там не настолько страшно. Там ни о чем не надо думать. У тебя есть кров и еда, с тобой поделятся сигаретами и чаем, если нет ничего своего. Эдакое братство. Кто-то вливается и становится частью… э-э-э… такого социума. Потом выходят, тыкаются, мыкаются, их пинают, как помоечных котят, они не справляются, вспоминают тюремную жизнь, вспоминают, что не так уж это и страшно, и идут на преступление.

— Спасибо за откровенность.

Пожав друг другу руки, оставшуюся часть пути мы разговаривали ни о чем.

Наконец «Двойка» припарковалась возле гигантского десятиэтажного здания, где над входом огромными буквами было написано: «Городская клиническая больница № 15 им О. М. Филатова».

Вот почему все больницы будто бы покрыты налетом безысходности? Почему у всех у них такой убогий вид? Чтобы всяк входящий оставлял надежду? Гораздо приятнее было бы выздоравливать в красивом здании приятных глазу цветов.

Я-взрослый видывал дома и побольше, а меня-нынешнего голова пошла кругом, я вылез из машины — ветер пробрал до костей — поежился, накинул полотенце и нацепил рюкзак. Снова прихватило живот. Скоро все станет ясно…

Фантазия разгулялась, подсовывая картинки одну страшнее другой: вот дед в реанимации, на аппарате ИВЛ, весь синий, с запавшими глазами. Вот он пытается пошевелиться, но координировать движения не получается, и он напоминает раздавленного жука…

— Ты деньги-то отдай! — напомнил Влад.

Извинившись, я расплатился и направился ко входу. Влад не спешил уезжать: контролировал, чтобы здание было открыто, и я вошел, а то замерзну же.

Вот тебе и зэк. Спрашивается, оно ему надо? Сделал дело — гуляй смело. Нет, болит у него за меня душа. Я потянул дверь — она поддалась.

Мне навстречу вышла заспанная охранница.

— Че те надо? — дохнула перегаром она.

— Где тут неврология? — задал я встречный вопрос. — У меня дедушка пропал. В милиции сказали, что он здесь.

— Приемные часы в обед, — проворчала она. — Иди домой.

— До моего города две тысячи километров, — сказал я. — Мне некуда идти. Узнать бы хотя бы, что с дедушкой. Вдруг срочно нужно какое-то лекарство. Не выгоняйте меня! Пожалуйста!

— Че ты заливаешь? — не поверила она, легонько толкнула меня в грудь. — Вали, давай, тут не ночлежка.

Я достал из нагрудного кармана свидетельство о рождении, развернул:

— Вот мой реальный адрес. Я не вру. Мне нужно помочь деду!

Охранница ничего слышать не захотела, поперла на меня, как бегемот, обороняющий свою территорию, — на интервента.

— Вали, давай. Днем приходи.

Драться с ней я не собирался и вышел из здания. Вот же тварюка какая! Получается, некоторые зэки человечнее законопослушных граждан. И если из-за нее замерзну насмерть у двери, ей будет наплевать.

Вадим уже уехал, убедившись, что все у меня в порядке.

Сдаваться я не планировал. Если нужно, вон, по трубе на второй этаж взберусь и пролезу. Не для того я проделывал такой путь, чтобы какая-то бухая охранница меня выгнала.

Где тут приемное отделение?

Там должны фиксироваться все прибывающие по «скорой» пациенты — может, скажут, что с дедом, хотя я и так догадывался.

Накинув полотенце, я двинулся вдоль здания. Увидел остановившуюся «скорую». Ага! Это там. Из машины вышла толстая синюшная бабка и в сопровождении медсестры проковыляла в здание, я пристроился за ними.

В приемной, откуда я рассчитывал просочиться в здание, меня заметила пожилая санитарка:

— А ты откуда взялся, мальчик?

— Здрасьте! — Я снова сделал жалобное лицо — эта гримаса положительно влияло на пожилых людей. — У меня дедушка пропал, помогите! Милиция сказала, что он в вашей больнице. В неврологии. В отделение меня сейчас не пустят, а мне надо срочно знать, что с ним! Можете посмотреть в своем журнале?

Использовав свое преимущество и прикинувшись маленьким напуганным мальчиком, я сложил руки на груди.

— Пожалуйста!

Сработало! Санитарочка прониклась и уронила:

— Сейчас. Жди.

Я привалился к покрашенной стене и закрыл глаза. Что мне скажут, было и так ясно, и надеяться на хорошие новости не стоит. Единственное, на что осталось уповать — что ему помогли, и я не опоздал, можно избежать тяжелых последствий.

Две минуты нервного ожидания, и медсестра вернулась и выдала:

— Неврология. Сотрясение мозга средней тяжести. Ушибы мягких тканей нижних конечностей. Разрыв ахиллова сухожилия под вопросом.

Я обалдел. Черепно-мозговая? Не инсульт⁈

— Насколько все серьезно? — уточнил я.

Санитарка пожала плечами.

— Состояние средней тяжести. Привезли его без сознания. Или бандиты напали, или подрался с кем-то. Я не знаю, не моя смена была.

«Состояние средней тяжести» — звучит, как песня! Не инсульт, последствия которого могут быть фатальными. Дед будет жив, а со временем — и здоров!

Скорее всего, подрался на митинге, дед-то у меня боевой, молодому может фору дать. Так и знал, что к добру это его занятие не приведет!

Глава 10

Дела житейские

Сказать, что я счастлив — ничего не сказать! Ситуация с дедом напоминала анекдот про дочь и беременность.

Дочь-старшеклассница с виноватым видом — отцу:

— Па-ап, тут такое дело… Помнишь, к нам Леня приходил, к математике меня готовил?

Отец, настороженно:

— Ну?

— Мы еще в комнате закрывались…

Отец, все более нервно, откладывая газету в сторону:

— И?

— И допоздна у меня оставался…

Отец, обреченно:

— Да говори уже! Обещаю не убить.

— «Двойка» на экзамене по математике!

— Слава богу!

Вот и я так же — после уверенности, что дед лежит парализованный и мычит, двух слов связать не может… Мой бодрый дед, истинный сенсей и любимец женщин, которым за сорок, кумир моих друзей, отличный товарищ и надежный партнер — останется прикованным к кровати и без посторонней помощи не сможет добраться до туалета. Захочет ли он так жить? Сохранит ли интеллект? Кто будет за ним ухаживать? Ему ж до конца дней сиделка понадобится!

И вдруг — сотрясение мозга! Никакой инвалидности. А уж при каких обстоятельствах случилось сотрясение, меня интересовало, конечно, но во вторую очередь.

К счастью, удалось разжалобить сотрудников приемного отделения, и они впустили меня подремать на диванчике до пересменки — раньше девяти утра в неврологии все равно со мной никто разговаривать не будет, и к деду не пустят.

Заснул я сразу же, расслабленный хорошей новостью. В приемной кричали неадекватные пациенты, ругались матом, но меня это не пробудило — услышал сквозь сон, накрыл голову подушкой, и дальше спать.

Потом поблагодарил сердобольный персонал и отправился дежурить под отделение. К счастью, к деду меня пустили сразу же, и, как только я его увидел, моя радость мгновенно улетучилась: на скуле кровоподтек, под глазами синяки, на ноге — гипс. Накатила злость, и захотелось переломать ноги тому, кто с ним это сделал. Медсестричка, которая меня к нему привела, тактично удалилась.

Глаза деда мгновенно раскрылись.

— Ты? Как⁈ — От неожиданности он потерял дар речи.

— Что случилось? — спросил я, поглядывая на его соседа по палате — мычащего деда-инсультника.

Дедушка скривился.

— Подкараулили, сволочи, с дневной выручкой. Я-то недалеко от дома торговал, пасли, когда домой шел, ждали в подъезде. Ударили сзади по ноге, потом — по голове, и били, пока меня не вырубило, ничего не успел сделать. Против лома нет приема. Хорошо сверху кто-то спускался, спугнул гадов, иначе забрали бы ключи и бомбанули квартиру.

— Разглядел нападавших?

— Да где там! На морды шапки натянули, самодельные такие. Балаклавы называются.

— Ага, знаю. Назвали по городу в Крыму, там еще рыбалка хорошая.

— Все ты знаешь. Позови мать или бабушку, тут дело есть…

— Я один прилетел, — в очередной раз удивил его я.

— Рехнулся? Как тебя взяли на самолет?

— За деньги. Не хотели, да. Еле уговорил. Ну а что было делать: мать ехать не может, да и не получится быстро, бабушка тоже не может…

— А… отец? — голос деда дрогнул.

— У него служба, он быстро тем более не сорвется. Я ж не знал, что с тобой. Почуял неладное, думал — инсульт, а тогда каждая минута на счету. Бабушка знает, что я хотел летать, не отпускала, пригрозила выпороть…

— Я бы тоже выпорол! — строго сказал дед. — Тут с до дня на день будет революция! Опасно! А ты поперся.

— Революция, может, не последняя. И, может, ее вовсе не будет, а дед у меня один. Давайте вы потом меня выпорете? Позови медсестру, тебе нужны нормальные лекарства. Тут наверняка ничего нет.

— По минимуму — есть. Мне даже капельницу поставили.

Дед разогнул руку, показывая синяк на сгибе локтя.

— Но ты прав. Хорошего-то нет ничего. — Помолчав немного, он добавил: — Я дурак. Так подставился! Тебя подвел. Должен был предвидеть! Что там, кстати, на площади?

Кто о чем, а вшивый — о бане. Вот оно ему надо⁈

— Вчера Белый дом еще был окружен, все тихо. По дороге сюда видел тяжелую технику.

— Ельцин, падла! — прорычал дед и выдал: — У них в Белом доме нет света и воды, но они сидят. Представляешь? Мы носим им еду и воду. Там есть люк, и через него можно попасть прямо в Белый дом.

— Ты же понимаешь, что твое присутствие на площади ничего не изменит?

Дед засопел обиженно и выдал неожиданное:

— Понимаю. Но понимаю, что это наш последний шанс что-то изменить. А когда ты там, видишь людей, готовых на все не ради себя — ради светлого будущего, проще. Видишь, сколько людей считает так же, и веришь в победу. Сложно ведь — без веры.

— Хорошо, что ты понимаешь. И, наверное, также понимаешь, что вами манипулируют, чтобы остаться при власти и достичь своей цели. Ну начнется революция — и что дальше? Все равно при власти — одно гнилье. Никто не сможет восстановить Союз. В семнадцатом году молодежь, которая двигала прогресс, также жаждала перемен. Теперь они хотят других перемен, потому что идея показала свою нежизнеспособность. Людям важнее стиралка и новый телек, чем светлое будущее.

— Молодежи на площади много. Революция — будет, — настаивал дед.

В его глазах разгорался фанатичный блеск, и я понял: беседу надо заканчивать. Сам увидит, чем все закончится. Сейчас он не согласится с правдой.

Наклонившись, я прошептал:

— Где у тебя деньги? Ну, тайник? Работать-то надо.

— Книга Шмелева. Бачок унитаза.

Под неразборчивое бормотание инсультника я вышел в коридор. Позвал медсестру. Дед подтвердил, что я — его внук, велел отдать мне ключи от квартиры.

Меня отвели в ординаторскую, где лечащий врач на бумажке написал список лекарств, которых не хватает для лечения — все-таки Москва не бедствовала так, как регионы, хотя слышал, что некоторые москвичи голодали в девяностые. Самые необходимые лекарства были, помереть не дадут, а вот дорогие ноотропы и витамины придется покупать самому.

Снова заглянув к деду, я побежал сперва звонить Илье и бабушке — ставить ее перед фактом, предположил, что из переговорного пункта будет быстрее, чем от деда. Орать будет, да, но никуда не денется, успокоится.

Эйфория схлынула, как вода при отливе, оставив, будто морские звезды на берегу, проблемы. И решать их предстояло мне. Деду недели три нельзя ходить, надрыв ахиллова сухожилия — серьезное повреждение, и за дедом потребуется уход. Это раз. Два — торговля встанет. Потому что на нем все держится. Автомагазин тоже закроется, а так все хорошо пошло! Никак нельзя бросать торговлю, потому что скоро проснутся потенциальные конкуренты и начнут копать, где Каналья что берет. Так что мне придется зависнуть тут как минимум на месяц, а может, и дольше.

Выбежав на улицу, я понял, что проблемки начинаются уже сейчас: так просто домой не позвонишь, нужен переговорный пункт, а где он? Нужно у кого-нибудь спросить. Я завертел головой и увидел шагающего ко мне Вадима с дорожной сумкой, перекинутой через плечо. Парень улыбнулся и вскинул руку, вот только глаза у него были грустные, как у бездомного пса.

— Ты как, орел? — по возможности бодро спросил он.

— Да нормально. У деда не инсульт, сотрясение — гопники напали. И разрыв сухожилия, он в гипсе, и за ним потребуется уход. А ты чего пришел?

— Да переживал за тебя. Интересно, чем дело кончилось. Ну все, — он поднес два пальца к виску. — Бывай.

Я чуть слюной не подавился. Он серьезно переживал за незнакомого мальчишку? Да так, что приехал проконтролировать, все ли в порядке?

— Стой! — окликнул его я. — Где тут переговорный пункт? Домой позвонить надо.

Парень почесал в затылке. Вынул карту, разложил на коленке, махнул за спину, на юг.

— Там есть. На Вишняковского. И на Новогиреево. Лучше второй, там большое отделение, наверняка что-то будет.

— Спасибо, — кивнул я, посмотрел на его тощую сумку. — Тебя что, из дома выгнали?

— Фигня.

— Так выгнали?

— К жене бывшей попрошусь, — проворчал он. — Работать грузчиком пойду.

И тут я кое-что придумал.

— Слушай, предлагаю продавцом на овощи, две тысячи в день. Это место деда, а он, как понимаешь, выбыл. Я торговать не смогу, мне мотаться надо будет.

— Что те две тысячи, — скривился Влад. — У меня ж нет ничего. Вещи нужны на зиму, жилье. Придется напрячься, а за предложение спасибо.

Домой к деду, где лежат деньги, пускать его было непредусмотрительно. Я написал номер телефона на клочке бумаги и протянул ему.

— Если не заладится, звони. Может, еще какая работа найдется.

— Спасибо, — кивнул он, сунул бумажку в карман старой рубахи в клетку и зашагал прочь, чуть косолапя и загребая асфальт правой ногой.

Я ощутил себя одиноким воином на вражеском поле. Ходить по чужим спальным районам было опасно, тут свои подростки отлавливали чужих и избивали. Самый разумный вариант был — поступить, как собака, которой нужно преодолеть чужую территорию: прибиться к безопасному взрослому…

Ну нет, утром четверга все дети в школе, мне ничего не грозит, так что — вперед! Я побежал.

К почте добрался минут за десять, вошел внутрь, покрутился там и понял, что вход в переговорный пункт отдельно.

В зале находился оператор за стеклом, к нему тянулась очередь из пяти человек; отделенные друг от друга деревянные кабинки с номерами, восемь штук, обшарпанный стол в центре зала, рядок стульев, как в кинотеатре; все места были заняты.

Захотел, как быстрее, н-да, но раз уж я здесь, надо пройти этот путь.

Я встал в очередь, не понимая, что делать дальше и как оно работает. На помощь пришла память взрослого. Я гостил у друга в Пензенской области летом — лишь бы домой не ехать. И уже перед отправлением на учебу, помню, идем мы с рыбалки, а на остановке девушка стоит… Почему-то мне подумалось, что родители должны были ее назвать Оксаной.

Образ южной красавицы всплыл из-под наносов памяти: высокая, спортивная, в белой юбке, ноги от ушей, волосы до бедер, брови черные, вразлет. Я на нее пялюсь, она на меня. И вдруг — ее автобус. Я понял, что она сейчас уедет, и я никогда ее не увижу, даже имени не узнаю, и как рванул за автобусом! Иван, друг мой, понял, что случилось, много позже.

Я заскочил на заднюю площадку автобуса и — к девушке. Ее звали Наташей. У нас завязался роман. Какие письма мы друг другу писали! А по воскресеньям я звонил ей в Курск, она там училась в педучилище. Звонил из такого же переговорного пункта: говоришь оператору город и номер, оставляешь аванс, потом ждешь, и тебя приглашают, называя город и номер кабинки.

Вот только денег, блин, не осталось! Я принялся шарить по карманам. Наскреб пятьдесят рублей мелочью, да в рюкзаке завалялось сто рублей. Ага, вот еще тридцать пять. На пару минут разговора хватит.

Накатили мои-чужие воспоминания, и вместо того, чтобы ворчать, как долго ждать, и злиться, я ощутил повеявшее из прошлого тепло. Словно я сейчас стою в очереди, чтобы услышать голос, от которого поднимается не только настроение. Как же я ее хотел, и она платила мне тем же.

Но до лета Наташа не дотерпела, видимо, закрутила с кем-то любовь и исчезла с радаров.

Заказав звонок нервной рыжей женщине с черными кругами под глазами, я привалился к стене у входа рядом с заморенной китайской розой в обшарпанном горшке.

В ближней кабинке №8 кричал мужчина:

— Катя! Котенок!!! Ты меня слышишь? Алё? Что? Повтори!

В седьмой кабинке ругалась женщина, визжала циркулярной пилой, не стесняясь выражений.

Я чуть сместился, чтобы видеть посетителей: кто-то выходил довольный, кто-то — злющий и требовал деньги назад у второго оператора. Прошло минут пятнадцать, прежде чем объявили мой город и третью кабинку.

Я вошел. Уселся на стул, прочел инструкцию и принялся крутить диск оранжевого телефона, стоящего на тумбе.

Бабушка ответила сразу, будто ждала звонка.

— Алло, Шевкет, это ты?

— Ба, это Павел. Я в Москве, времени мало. Молчи. Выпорешь меня потом. Дед в больнице с сотрясением мозга, его жизнь вне опасности. Позвони Каретниковым, пиши номер, — я продиктовал телефон Ильи, — скажи Илье, что Павел долетел благополучно. Все хорошо. Приеду к деду, позвоню оттуда, расскажу подробнее…

Из трубки донесся треск, что говорила бабушка, я не разобрал, да не особо и хотел — орала, ругалась. Пусть остынет и все обдумает, а я как раз поменяю доллары на рубли, куплю лекарства по списку…

Или не стоит рисковать? Вот, пятьдесят рублей вернули, на метро хватит. Поеду к деду, распотрошу заначку, уж тысяч двадцать в рублях должно быть. Да, так и сделаю. Оттуда же отзвонюсь бабушке, Илье бесполезно, он сейчас в школе, ему — только вечером.

К дедовой квартире я добрался минут за двадцать. Без труда нашел его пятиэтажку, поднялся на второй этаж, отпер дверь. Чистота у деда стояла идеальная, вообще не как у пожилого холостяка. Разувшись, я прошел в спальню. Нашел на книжной полке темно-зеленый том Шмелева, стоящий рядом с «Белой гвардией» Булгакова, пролистал. Страницы книги в середине были вырезаны, чтобы туда вмещалась пухлая стопка купюр, но сейчас выпало лишь пять двадцатидолларовых бумажек и двенадцать тысяч рублями.

Основная сумма была в бачке, по моим подсчетам, у деда должно скопиться баксов шестьсот-семьсот, не просто так он собрался машину покупать. Ничего, вложу его накопления в запчасти, потом верну — мои-то деньги назад поехали. Примета, что дерьмо — к деньгам, заиграла новыми красками. Сдвинув бачок, я нащупал замотанный в целлофан сверток, открепил его. Развернул тощенькую пачку, пересчитал…

Двести пятьдесят пять баксов. И все? Где остальное⁈ Или дед не стал сдавать мне все заначки? Не похоже на него, он мне доверял.

На что можно потратить целое состояние за неделю⁈

Вот куплю лекарства, пойду к нему и узнаю. Этого же, блин, вместе с моими деньгами на запчасти еле-еле хватит!

А так… В Москве торчать мне придется недели три минимум. И это открывало определенные перспективы: можно узнать, зачем нужны ваучеры и как на них покупать акции; разведать точки на авторынке, поболтать с продавцами запчастей для иномарок насчет руководств по эксплуатации автомобилей, их наверняка за бугром заказывают.

Такая брошюра, если ее перевести, даст нашему магазину много преимуществ, ведь мало кто берется за ремонт иномарок, а это золотое дно, их будет появляться все больше и больше.

Ну и придется поговорить с ментами, рассказать про деда и попроситься поторговать на его место. Такой вот план на ближайший месяц, а потом — домой, придет пора скупать акции винзавода, а на это нужны деньги, и чем больше, тем лучше.

Глава 11

Повестка дня

Итак, на повестке дня у меня покупка недостающих лекарств, это первое. Второе — визит к деду, узнаю у него про третью заначку и — где он закупает автозапчасти. Потом — поездка на авторынок, кофе мне не нужен, все равно продавать его некому.

Если время останется, нагряну к Чуме в Ясенево. Это престижный район, там должно быть более-менее спокойно. Взрослый я, привыкший к тому, что ходить по городу безопасно, и не вспомнил бы о бандах чужих районов, что могло сыграть злую шутку, я нынешний знал это как никто другой.

Я посмотрел на себя в зеркало: глаза ввалились, патлы дыбом, но на хулигана не похож, на неформала тоже. Какие сохранились молодежные движения? У нас в городе были только панки, и то единичные экземпляры. А тут? Металлисты уже вроде не в моде, значит, любера, которые их гоняли, тоже перевелись.

Скины? Готы и гранжи появились или еще нет? Они вроде вошли в моду с середины девяностых. Во я дикий! Даже обидно стало, что в прошлой жизни все эти субкультуры прошли мимо меня, возможно, среди неформалов мне было бы комфортно. Песни в переходах. Походы к морю с такими же нищими и голодными. Портвейн, после которого выживет не каждый…

Как бы то ни было, но дурь из голов молодежи никуда не делась. До сих пор ходят село на село и район на район.

Под заучмана закосить, которого бить неспортивно? Я попытался пригладить волосы, но они были такими густыми, что отказывались укладываться и стояли торчком. Даже если надену очки, на ботана похож не буду. Обычный парень. Даже в большом городе шпана знает своих. Будут ли докапываться?

Я зевнул. Наверное, и правда лучше ходить за тетками хвостом, как я раньше делал, чтобы гопота не цеплялась. Не то чтобы я боялся, но на мне сейчас слишком многое держится, не хватало в больничку загреметь с переломом или с черепно-мозговой.

Проверив ящики кухонного стола, нашел грозного вида нож-складень, с кровостоком, явно самодельный. Как говорил дед на тренировке, когда двое сходятся с ножом, наиболее вероятный исход поединка — два трупа. Если достал нож, будь готов идти до конца. Но все-таки с ним было как-то спокойнее.

Вспомнилось, что где-то у деда припрятан пистолет, но искать его я не стал, все-таки вещь чужая, и огнестрел — слишком серьезно.

Настенные часы показывали начало одиннадцатого. Пора выдвигаться к деду. Деньги с собой брать или нет? Возьму рубли и баксов двадцать, должно хватить с головой, хоть ноотропы и дорогие.

Вечером свяжусь с Канальей, уточню, что из запчастей нужно в первую очередь, и на авторынок на разведку поеду завтра, с холодной головой, а то я от недосыпа и усталости как чумной.

В прихожей, сняв трубку, я набрал код нашего города, затем — бабушкин номер, она ответила сразу же:

— Вот же ты засранец, Пашка!

— Поздно ругаться, бабушка, — ответил я. — Я уже здесь, перелет прошел благополучно.

Только сейчас до меня дошло, что было бы, если бы самолет попал в турбулентность или что-то сломалось — стоячих пассажиров размазало бы по салону — и волосы зашевелились.

Я рассказал про деда, про обстановку в Москве и погоду, поделился планами и попросил связаться с мамой и передать ей, что я в Москве и со мной все в порядке, либо пусть она сама позвонит, но не раньше восьми вечера — днем я буду занят. Еще попросил, чтобы мне отзвонился Каналья — это важно, и попросил переслать с проводниками товар, что привезла Мариам. Нет, сам торговать не буду, есть продавец. Нет, мне ничего не угрожает, дед платит ментам, они гоняют шпану.

Продавца нет, но лучшей ей не знать, что это я собрался рисковать.

После сразу же набрал Илью — конечно, безрезультатно. Снова зевнул, сварил себе кофе, съел бутерброд с вырвиглазной ярко-розовой салями. Память взрослого вопила: «Фу! Плюнь каку, это есть нельзя» — а мне нынешнему химическая колбаса казалась обалденно вкусной. Выжили же на кубиках «магги», резиновом хлебе, «юпи» с «инвайтами», и людьми стали. Ломтик колбасы — не капля никотина, я — не лошадь.

Вопреки ожиданиям, после кофе меня начало клонить в сон, пришлось брать себя в руки и ехать в аптеки, а затем в больницу.

Перед выходом из квартиры я прихватил «Белую гвардию» с книжной полки, письменно спросил у деда, где деньги, и вложил записку в книгу — небезопасно обсуждать такие вопросы вслух при посторонних. А Булгакова пусть почитает, полезная книга о бессмысленности и беспощадности уличных бунтов, пусть освежит роман в памяти, авось прозреет.

Денег на все про все ушло одиннадцать тысяч, да по коробке конфет медсестре и врачу, чтобы деда не обижали, я поменял только десять баксов, чтобы было на еду и текущие расходы.

При виде конфет медсестричка растаяла и провела меня в палату к деду, который сразу же спросил, что там у Белого дома. Я пожал плечами и мысленно порадовался, что его не будет там во время заварухи. Вдруг его убили бы, и мироздание так его нейтрализовало? В той реальности я не был знаком с дедом и не знал, как он умер.

— Без понятия, не до того было. — Я покосился на нового дедова соседа — молодого небритого мужика с забинтованной головой.

— Какие вы беспечные! — сверкнул глазами дед и заладил свое: — Революция грядет! Мародерства, беспредел — магазины могут закрыть. Но ничего, я круп запас на месяц и мяса наморозил, видел? Стрелять будут, это точно!

Эк его захватило! Я терпеливо выслушал про Ельцина-предателя и о том, как хорошо будет, когда возродится Союз: и зарплаты вовремя, и квартиры от предприятий, и бесплатное обучение. Жаль деда, пусть помечтает еще день-два, потом его ждет большое разочарование.

Когда он иссяк, я протянул ему «Белую гвардию», вынул оттуда лист, где еще дома написал: «Бабушка отправляла тебе деньги на запчасти, но ты их не забрал, и они вернулись назад. Запчасти нужны срочно. Я хочу занять у тебя баксов пятьсот, а через пару дней вернуть. Деньги в книге и бачке я нашел, где ты спрятал остальное? Или заработок забрали грабители?»

На койке замычал, заворочался дед-инсультник. Как же хорошо, что с моим дедом все в относительном порядке, мог так же мычать, не в силах подняться.

Дед забрал у меня ручку и написал:

«Потратил на продукты. Надо было кормить дежурных на площади».

Я чуть не взвыл от досады, чуть за руку себя не укусил. Целое состояние промотал! Все равно, что найденный кошелек с деньгами отдать ментам! И ведь не понимает, какую глупость сделал! Думает, что вершит историю, вкладывается в будущее.

О, скольких усилий стоило спокойно его выслушать, не фыркнуть, не возмутиться. Столько полезного можно было сделать, а он скормил деньги депутатам, которые и так не бедствуют. Битый небитого везет, блин! Осознает ли дед когда-нибудь свою ошибку? Вряд ли.

— Ты один такой был? — спросил я спокойно. — В смысле, спонсор?

— Нет! Несли, кто что мог! Кстати, не вздумай по городу шастать — опасно. На их стороне — милиция, на нашей — красные генералы, это сила!

— Кто там говорил, что жить в эпоху перемен — проклятье? — не выдержал я. — Что-то множественные у нас перемены, от одних еще лихорадить не перестало, и вот опять…

— Пацан, ты ворчишь, как дед, — буркнул мужик с пробитой головой. — Я ваще не понял, кто из вас дед?

Он заржал, сотряс и так ушибленные мозги и схватился за голову. Обрадовавшись единомышленнику, дед спросил у ушибленного:

— Когда начнется, как думаешь?

— Контрреволюция-то? Завтра, — ответил мужик, поморщился.

— В выходные, — сказал я. — Когда на площади будет наибольшее количество народа. Закончится за пару дней. Готов поспорить на сто баксов.

— Ха! В нашу пользу? — спросил мужик.

— Увы, нет, — ответил я и подмигнул ему. — Спорим?

— А у тебя есть сто баксов?

— Паша, прекрати, я запрещаю! — сказал дед строгим тон, я обратился к нему:

— Где ты запчасти берешь? Дядь Леша, ну, продавец, интересуется.

— Южный порт, там находится авторынок. Сам попрешься, что ли⁈ Что бы ты понимал! Тебя обманут!

— Не я, дядя Леша приедет! — успокоил его я. — Просто вечером что-то надо ему сказать.

— Самый большой авторынок в Южном порту, а дальше надо ходить по рядам и спрашивать, у кого дешевле. Еще можно в газете по объявлению найти разборку и купить с рук бывшее в употреблении. Леша справится, он хороший мастер, ты — нет. Гнилье подсунут нерабочее.

В палату вошла медсестра с капельницей, куда она заправила лекарства, которые я только что купил, улыбнулась.

— Шевкет Эдемович, я по ваше тело.

— Дед, до завтра! — Я пожал его сильную руку, не выдержал и добавил: — Как же я боялся, что ты загремел сюда с инсультом! И как же я рад, что ты… Ну, в общем, все поправимо.

Вместо того, чтобы разжать пальцы, дед стиснул их сильнее, поднялся рывком и привлек меня к себе, обнял так, что аж ребра хрустнули.

— Пашка! Это я рад, что… у меня внук, которым можно гордиться. Но больше рад тому, что просто кто-то есть, кому небезразлично, что со мной случилось. Я ведь был совсем один, как драный волк, которого выгнали из стаи. И вот — ты, и Наташка, и Боря.

У медсестры, что ошалело за нами наблюдала, навернулись слезы, и она тактично ретировалась.

— Спасибо, внук, — закончил дед и отпустил меня, посмотрел, прищурившись. — Другому я дал бы напутствие, но почему-то знаю, что ты не пропадешь, не заблудишься. В школу-то когда?

— Пока тебя не выпишут, я точно буду здесь. Дальше — посмотрим, как ты справишься, ходить-то тебе нельзя. У меня с директором хорошие отношения, он прикроет, а к урокам тут подготовлюсь. Все, я пошел.

Я сам расчувствовался, аж в горле заскребло. Уходил будто во сне и очнулся на скамейке возле больницы. Нахлынуло ощущение нереальности происходящего. Так не должно быть! Не должен я сидеть тут. Не должен быть в Москве!

Но это происходит здесь, сейчас, со мной. Это — я. Пришлось ущипнуть себя за руку. Совсем тронулся — от усталости, наверное. Надо немного поспать и…

Рот растянулся в зевке.

…и поехать к Чуме. Все равно, когда проснусь, будет уже вечер, непонятно, работает ли авторынок, возможно, что и нет. Те авторынки, что застал я-взрослый, открывались на рассвете, а к обеду все уже разъезжались.

Да, так сделать правильнее. И со списком сверюсь, узнаю у Канальи, что в первую очередь нужно, что может подождать.

У деда в квартире я принял душ, в очередной раз удивившись горячей воде, льющейся из крана круглосуточно, из последних сил набрал Илью, не дождался ответа, сменил белье на чистое, скинул одежду прямо на пол, упал и вырубился. Перед глазами, быстро угасая, закрутился калейдоскоп недавних событий.

Проснулся я засветло от звука перфоратора, вгрызающегося в стену справа. Нет, это не справа, а этажом выше, или двумя этажами. Кроме родительского дома, во всех многоэтажках, где доводилось жить, водился сосед-сверлильщик — что-то типа домового, которого обнаружить сложно, если вдруг он начинал проявлять активность ночью. Мне представлялся дядька-мизантроп, седой, но непременно с черными усами, мохнатыми смоляными бровями и носом-картошкой.

Но в этот раз спасибо, сверлильщик, вовремя разбудит! Илья, наверное, извелся в ожидании моего звонка. Набрал его я сразу же, как встал с постели, даже не одевшись.

Трубку сняли мгновенно, словно возле телефона кто-то стоял.

— Да! — звонко крикнул Ян.

— Привет, Ян…

— Ура-а-а! — Он так заорал, что я чуть не оглох и отодвинул трубку от уха. — Я дежурю у телефона, тебя жду, Илья на базе. А ваще Эльза Марковна звонила, сказала, что с тобой все в порядке, но…

— Это межгород, — напомнил я. — Звонки дорогие. Сходи за Ильей, можешь не спешить, я перезвоню ровно через пять минут.

— Ладно.

Донеслись гудки, и я представил, с каким рвением Ян ринулся выполнять поручение, а сам посмотрел на календарь: сегодня последний день сентября, завтра пятница, октябрь. Ну и неделька выдалась! Осталось пережить мини-революцию. Комендантский час введут, это точно, будут ли ограничивать перемещения граждан в светлое время суток — вопрос. Но в любом случае спокойная пятница у меня есть.

Выждав положенное время, я снова набрал Илью, и теперь ответил уже он:

— Ну ты, Мартынов, говнюк! Обещал же сразу позвонить!

— Сперва неоткуда было, потом ты был в школе, — оправдался я и задним умом понял, что сегодня от недосыпа я — король туканов: в аэропорту должны быть переговорные пункты, я просто об этом не подумал.

Отогнав мысли, не касающиеся дела, я рассказал о своих приключениях, о том, что дед (оказывается, о нем жутко волновались все мои друзья, его ученики) поправится. Если бы он знал, сколько людей о нем переживает, точно прослезился бы. Затем я поделился планами на ближайшее будущее: поскольку дед не может ходить, мне придется остаться за ним присматривать, как долго, сказать не могу. Еще надо бы переговорить с мамой, чтобы не волновалась за меня, и Лидии передать денег, а то пообещал помогать сиротам и слился — нехорошо, сделать это лучше всего через бабушку: занять у нее десять тысяч и по три-четыре выдавать каждую неделю.

— Сегодня думаю к тетке Чумы съездить, да и с ним поговорить, если получится, он же ведь в дурочке. Вдруг получится его убедить? — закончил я.

Помолчав немного, Илья сказал:

— Инна все еще в больнице. Ей лучше, но видеть она никого не хочет.

— Это хорошо…

— Но мы всем классом пойдем к ней вечером, пусть знает, что не одна.

— Наверное, не стоит, — посоветовал я. — Вдруг побыть одной ей — именно то, что ей нужно сейчас? Вдруг ей стыдно за свой поступок?

Повисла пауза. Молчание нарушил Илья, сменив тему:

— Хотелось бы в Москву, к тебе. Вместе поездить, посмотреть все. Завидую… Ты не переживай, все сделаю, все всем передам, на дачу схожу, денег твоим подопечным занесу. Не забывай держать в курсе, что у тебя и как.

— Звонить буду каждый день, но сегодня — отбой тревога.

Я повесил трубку, оделся и собрался ехать к тетке Чумы в Ясенево, благо адрес помнил. Правда, не помнил, где и как пересаживаться в метро, но там были схемы, по которым легко ориентироваться, даже если вообще ничего не знаешь.

Перед выходом я взял дедову куртку — сейчас полшестого, возвращаться я точно буду затемно, замерзну. Уже спускаясь по лестнице, вспомнил, что тут постоянно дожди, вернулся за зонтом и вдруг понял, что снова возглавляю стаю туканов. Что, если тетки нет дома, и я попрусь в такую даль напрасно? Я же знаю ее адрес, а значит, могу узнать и телефон! Достаточно просто позвонить 09.

Через две минуты я уже записывал номер телефона, а спустя еще минуту набирал его, не особо рассчитывая на ответ — будний день, рабочее время…

Однако трубку сняли, и командным женским голосом сказали:

— Да.

И я немного понял Чуму. Один голос его опекунши чего стоит! Как у прокурора, блин. Как ее зовут-то? Понятия не имею, ну и ладно.

— Здравствуйте! Меня зовут Павел, я одноклассник Юры, приехал в Москву ухаживать за дедом. Очень хотел бы с вами увидеться и поговорить о Юре. Он сложный. Может, вместе придумаем, как его направить на путь истинный.

Думал, тетка фыркнет, скажет, кто я такой, но нет, оттаяла, заинтересовалась:

— Когда ты собрался ко мне, Павел? Я дома сегодня дома весь день и завтра, кроме промежутка с шести до восьми вечера, у меня аэробика.

— Сегодня нормально? Минут через сорок.

— Давай я тебя встречу возле метро, — очень кстати предложила тетка Чумы. — Через сорок минут, да? Выйдешь по указателю к Новоясеневскому проспекту и встанешь у подземного перехода под буквой «М».

— Лучше через час, мне до метро еще дойти надо. Я буду в зеленой дедовской куртке не по размеру.

На том и порешили. Я накинул дедову куртку и выбежал из квартиры, думая о том, что, возможно, Юрка Чумаков и рад бы начать новую жизнь, да ему досталась тетка-цербер, которая так его допекла, что он сбежал.

Глава 12

Повестка дна

Пока шел, не сосредоточиваясь на том, что я нынешний в столице впервые, все было нормально, но как только задумался об этом, заблудился во дворах и воззвал к памяти взрослого. В итоге потерял десять минут, но станцию все-таки нашел, купил жетон, миновал турникеты, вскочил в электричку и уселся в углу вагона, навострив уши и ожидая, когда объявят Марксистскую и пересадку на кольцевую.

Перово — предпоследняя станция желтой ветки, потому вагон был полупустым. Никаких продавцов ерунды и людей-оркестров, кочующих из вагона в вагон. Пассажиры расселись по местам и воткнулись кто в газету, кто в книгу. Модный браток красовался с пейджером, приобретенным, видимо, недавно: то в руках его повертит, то на пояс возвернет. Посмотрите, ну посмотрите же, что у меня есть! Понты работали: две подружки-студентки косились на него с явным интересом. Пейджер — это круто, пока еще редкая вещь, не каждый может себе позволить! Не пять штук баксов или около того, которые надо отвалить за сотовый, но тоже немалая сумма.

Вспомнились телефоны будущего, заменяющие и переговорное устройство, и фотоаппарат, и библиотеку. Представился пассажир с беспроводными наушниками, говорящий вроде как сам с собой, и я улыбнулся. Его точно посчитали бы психом.

Как только двери на Площади Ильича закрылись, я встал у выхода, глядя на мелькающие в черноте огни. Выскочил на Марксистской, где в вагон ломанулась толпа, и пестрый поток граждан увлек меня пересаживаться на кольцевую.

Голова закружилась от вони трупного распада, к горлу подкатил ком. Гнилушки! Их тут просто море, а может, и нескольких достаточно, чтобы так накрыло. Скорее бы наверх, на свежий воздух!

Прежний я потерялся бы в этой толпе и тыкался бы туда-сюда, тупил бы у турникетов, которые работают на выход, спрашивал маршрут у прохожих, но благодаря памяти взрослого я понял, что неплохо ориентируюсь, и успокоился.

Даже если провороню станцию, ничего страшного, просто выйду на следующей и вернусь.

На ступенях в галерею, соединяющую Марксистскую с Таганской, буксовал тщедушный челнок, нагруженный по самое не хочу, у него не хватало сил затащить наверх необъятные сумки, взгроможденные на тачку и — одна на другую. Мимо пройти я не смог даже несмотря на вонь, исходившую отовсюду и вызывающую рвотные позывы, потому что недавно сам таким был, мучался, спуская необъятные баулы на эскалаторе. Вспомню — вздрогну, а скоро опять придется торговать.

Кряхтя и тужась, мы с челноком кое-как затащили груз, и я влился в толпу, которая шла на пересадку. Вертя головой по сторонам, зашагал по галерее, держась ближе к стене, чтобы не затоптали, но вскоре пожалел об этом: у стены жались бомжи и попрошайки всевозможных мастей. Увидев вдалеке наряд милиции, нищие схватили пожитки и рванули прочь, остались только безногий типа афганец и девушка со спящим на руках младенцем.

Интеллигентного вида старушка в шляпке бросила сотенную в коробку, стоящую на полу. Дамочка схватила деньги и спрятала в карман, оставив только мелочь.

У меня внутри все перевернулось. Я взрослый отлично знал, что это не несчастная, лишившаяся крова, а тварь, работающая на местную мафию, которую крышуют менты, а ребенок — нежилец, в лучшем случае будущий инвалид, которого опаивают снотворным или чем похуже, чтобы он не орал.

Потому я остановился возле псевдонищенки и сказал:

— Ты должна спасти этого ребенка. Слышишь меня?

Дамочка вскинула голову, и ее перекосило от злобы, она оскалилась и зашипела, словно в ней пробудился бес.

— Ты. Должна. Завязать с преступностью и спасти ребенка, — повторил я. — Просто бери его и уезжай на юг. Если самой ребенок не нужен — оставь на улице, люди ему помогут. Но сохрани ему жизнь.

— Проваливай, придурок! — рявкнула она, и я ввинтился в толпу.

Сработает ли мое внушение? Очень хотелось в это верить. Больше ничего я сделать не мог, потому что в этой сфере работает преступный синдикат, не по зубам он мне.

А может, меня не от гнилушек тошнит, а от бессилия? Сколько они так убили младенцев? Сколько детей из-за них выросли покалеченными?

У выхода из галереи мое внимание переключилось на дорого одетую блондинку с написанной от руки табличкой «Куплю ваучеры, 5100 ₽». Я притормозил, смещаясь к стене, где стояла дама. Ее-то мне и не хватало! Сейчас сделаю наивное лицо, притворюсь глупеньким и спрошу, куда она девает ваучеры, чтобы хоть понимать, куда двигаться. Но стоило сделать шаг к спекулянтке, идея перестала казаться хорошей, я остолбенел. От волнения аж сердце зачастило и майка прилипла к спине. Или все-таки?..

Зажмурившись, я шагнул вперед, разлепил веки и выпалил:

— Здрасьте.

Женщина скосила на меня глаза.

— Не подаю.

— Скажите, пожалуйста, а зачем вам ваучеры? — брякнул я и добавил: — Мне в школе задали про них написать, а я ничего не знаю. Куда их девают?

Будто ниоткуда появился бык в спортивном костюме и кепке, оттер меня в сторону, бурча:

— Их, пацан, хавают. — Бычок хохотнул со своей шутки. — Так и напиши в своем сочинении. Вали, давай, отсюда, а то ноги повыдергиваю.

Сделав испуганное лицо, я сбежал по ступенькам. Вот же наивный дурак! Мог бы догадаться, что просто так в метро не постоишь, это место козырное, проходное. Женщина и сама не знает, что будет с ваучерами. У нее задание — их скупать, ее поставили хозяева. И ее, и этого быка — охранять тетку от шпаны и подносить деньги, которые точно хранятся у него. Вспомнился мой валютчик с напарником. Если менты хлопнут — деньги не отнимут, а доблестная милиция, хоть и крышует, время от времени устраивает показательные порки.

Это Москва, тут все непросто. Придется искать другой источник информации и засесть в библиотеке.

В Ясенево я доехал раньше на десять минут, выбежал на поверхность, жадно втянул свежий воздух. Наконец не пахнет падалью! Встал, где мы условились с теткой Юрки: под буквой «М» у выхода из метро; запрокинул голову, глядя на затянутое тучами небо. Все-таки правильно взял зонт!

Многочисленные торговцы, разложившие свой товар на газетах, начинали сворачиваться, оставляя после себя окурки, обрывки бумаги и картон.

— Чай, кофе, пирожки! — голосила толстая тетка, похожая на румяную булочку, переминающуюся с ноги на ногу, будто ей хотелось в туалет.

Метро работало слаженно и ритмично, выталкивало людей порциями, как сердечные сокращения — кровь. Вот и лимфоциты — группка ППСников — ищут самые денежные бактерии, чтобы их ощипать. Понятно теперь, почему все разбегаются. Н-да, с иммунитетом у нас беда. Нелюдей, которые накачивают детей наркотиками и раздают нищенкам, побирающимся на своих постах, не трогают, зато вон, деда, продающего ложки, обобрали. Аутоиммунное заболевание у моей страны.

Сейчас менты потрошили мужика, торгующего джинсами. Он пытался с ними препираться, а потом с обреченным видом сунул им откупные. Пирожочницу менты не тронули, кивнули ей. Ага, эта, как мой дед, заранее договорилась…

— Павел? — окликнули меня голосом, каким только приговоры озвучивать, и я обернулся.

Передо мной стояла высокая худая женщина с красными волосами, губами и жемчужными бусами на обвислой морщинистой шее. На вид ей было под шестьдесят. Брючный синий костюм, каблуки, сумочка.

— Здрасьте, — кивнул я и представился еще раз, надеясь, что она назовет свое имя.

— Алла Витальевна Чумакова, я старшая сестра Юриного папы.

Ага, вот, значит, как. И замужем эта женщина не была, фамилию не сменила. Или была, но не меняла. С полминуты тетушка меня сканировала взглядом, оценивала. Наконец сказала:

— Думала, у Юры, кхм, другие друзья. Что у вас общего?

— Он мой одноклассник. Поначалу мы с ним воевали, дрались, потом помирились, — честно ответил я, направляясь за ней. — Жалко мне его. Расскажите, как он?

Про Юркино письмо, полное отчаянья, я говорить не стал. Алла Витальевна молчала, обдумывала ответ. Наконец выдала:

— Плохо. Устроила его в новую школу, приличную, он там сразу же подрался, его поймали в курилке, а на следующий день — с пакетом на голове! Понятное дело, в классе ему объявили бойкот, и он отказался ходить в школу, говорил, что там одни… как же их… слово забыла.

— Чушпаны? — уточнил я.

— Точно. Я с ним и так, и эдак, и по-доброму, и — угрозами. Ничего не помогает. Раз сбежал, я заплатила милиции, чтобы его нашли, Юру вернули, и он снова сбежал. Опять вернули с пакетом на голове. Хорошо, из дома ничего не тащит. Думала, если вырвать его из тлетворной среды, он выправится, но нет. Видимо, мне придется признать свое поражение и умыть руки.

— Сейчас он где? — спросил я. — Хочу с ним поговорить, вдруг поможет?

— В психиатрической лечебнице. Главврач сказал, что Юру надо выключить с помощью транквилизаторов, а потом включить, это может пробудить его разум. Он на таблетках, по большей части спит.

Вопреки ожиданиям, тетушка повела меня не домой, а в кафе, старое, советского образца, купила мороженое мне и себе. Взрослый во мне захотел оплатить общий счет, но быстро утих.

— Можете устроить нам с Юрой встречу? — спросил я, ковыряя мороженое, политое клюквенным вареньем.

— Не знаю, что делать, — вздохнула Анна Витальевна, покачивая ложку, зажатую между длинными тонкими пальцами. — Похоже, я переоценила свои силы. Думала, мальчик увидит нормальную жизнь, одумается. Он совершенно неуправляемый!

— Так что насчет встречи? — не унимался я.

— А толку? — погрустнела она. — Юра неуправляемый, он не станет тебя слушать.

— Если есть маленький шанс, что он услышит, почему бы им не воспользоваться? Только и вам придется поработать, помогать ему меняться, если вы, конечно, еще согласны.

Женщина упрямо вскинула голову.

— Конечно я согласна.

— Вы работали на начальствующей должности? — предположил я, она кивнула. — Да, в Норильске.

— Это чувствуется. Понимаете, Юра никогда никому не подчинялся, родителям было на него наплевать, учителей он ни во что не ставил, и вдруг — куча ограничений. Вот он и почувствовал себя так, словно его посадили в тюрьму, а теперь еще больница… дурдом. С ним надо мягко и постепенно, не только кнутом, но и пряником.

— Да я и так! — возмутилась Алла Витальевна. — Что ты думаешь, я его сразу на цепь посадила⁈ Велосипед пообещала, видик и так есть, что еще? Приставку? Да пожалуйста! Но он будто невменяемый!

— Сперва мне нужно с ним поговорить, узнать, чего бы ему хотелось и чего не хватало. Может, тогда вам будет проще найти контакт. Хотя теперь, после больницы… не знаю. Но попытаться стоит.

Воцарилось молчание. Я размазал варенье по подтаявшему мороженому, отправил ложку в рот и зажмурился от удовольствия. Мороженое с клюквой — это божественно!

— Я побеседую с врачом, договорюсь о вашей встрече, — наконец сказала она. — С ним психиатр работает, и психолог. А что ты ему скажешь?

Доев мороженое, я ответил:

— Не знаю. Сперва надо Юрку выслушать, а потом попытаться переубедить, уж я слова найду. На меня-то он будет смотреть как на друга, а не как на… того, кто держит его в неволе.

Алла Витальевна глянула на меня с сомнением. Пока она не передумала, не решила, что попусту потратит время на самоуверенного сопляка, я продолжил:

— Позвоните мне, пожалуйста, когда что-то решится. — Я написал на салфетке шариковой ручкой номер деда. — Ваш телефон у меня есть.

Сомнения Аллы Витальевны читались на лице. А ведь она не во мне сомневается! Она не уверена, нужна ли ей головная боль в виде Юрки Чумакова, которого не просто так прозвали Чумой. Собралась, понимаешь, осчастливить мальчика, а он на голову гадит. Так пока он не усыновлен, можно просто сдать его в детдом и забыть, как страшный сон. Да, она не заменит нормальную мать, но ведь женщина честно старается! С ней у Юрки есть шанс влиться в общество на равных, а без нее ему точно конец. Потому я попытался замотивировать разочарованную тетушку:

— Очень хотелось бы, чтобы Юрка стал человеком, он ведь не конченый, просто невоспитанный и учиться ленится, хотя голова у него работает хорошо. У нас в классе есть девочка Люба и мальчик Саша, так те двое предложения запомнить не могут, а Юрка — может, и учиться сможет. Дайте ему шанс! И мне. Нам.

Повертев в руках салфетку, Алла Витальевна сунула ее в сумку, сказав:

— Позвоню завтра. Ты же будешь дома?

— После пяти, — сориентировал ее я. — Огромное вам спасибо! Представляю, как вам с Юрой тяжело, у вас ведь нет опыта с детьми, тем более — с трудными подростками. Я сделаю все, что от меня зависит.

— Тебе спасибо, — невесело улыбнулась она. — Правда тут вкусное мороженое?

— Божественное! — улыбнулся я. — Лучшее в Москве! Когда с клюквой — это просто сказка.

— Вот и мне нравится, — совсем по-человечески, а не по-начальничьи улыбнулась она.

Еще раз поблагодарив ее, я побежал на метро. Было начало восьмого, но уже начали сгущаться сумерки.

Ясенево — предпоследняя станция оранжевой ветки, и мне снова досталось место, да в самом конце вагона, вонять гнилью было особо некому. Если меня так будет накрывать, то я рискую сдохнуть в метро, в толпе — в любом людном месте. Или меня не всегда будет так накрывать, а время от времени?

Клонило в сон, но я боролся с усталостью, чтобы не пропустить станцию. Нужно было переговорить с Канальей, уточнить, что из списка запчастей первоочередное, а что может подождать — дед-то деньги депутатам скормил, а мои доедут дня через три, не раньше: им же еще вернуться надо.

По полупустому вагону прошел продавец газет с очередной сенсацией: в окрестностях Чернобыля поймали мутанта, всего поросшего шерстью! А еще там часто замечают НЛО.

Офигеть, как интересно! И ведь много людей верят в эту чушь!

Потом прошел продавец всякой китайской мути: ручек с исчезающей с листа пастой, фонариков. Потом, подволакивая ногу, прошлось существо неопределенного пола — «помогите на лечение, мама умерла, отчим из дома выгнал, нога сохнет, вот список моих диагнозов».

В переходе на кольцевую ютились нищие, два братка пытались выгнать плешивого мужика со скрипочкой, проходящие мимо менты старательно этого не замечали.

Влажный теплый ветер — дыхание бегущих электричек — гладил по волосам, забирался под одежду, сотни объявлений шевелили лапками отрывных телефонных номеров.

Позвонить Каналье — и спать! Спать без задних ног и не думать, что кто-то утопился по моей вине, а кого-то я спасти не успел.

На поверхности уже была ночь. Здесь, на востоке Москвы, прошел дождь, впечатав в землю газетные обрывки и картон, что оставили после себя торговцы. В лужах плавали палые листья и окурки.

Я застегнул дедову куртку с закатанными рукавами, зевнул и поплелся к деду домой, мечтая о теплой постели и бутерброде с колбасой.

Дождь разогнал людей по квартирам. Из открытых форточек доносились голоса, тянулись запахи стряпни, драконя мой пустой желудок, рот грозил порваться от зевоты.

Я плелся и плелся, ловил отблески телевизоров на занавесках, обходил лужи. Один раз залип у окна, услышав знакомое:

— Почему он не стал убивать нас?

— Он пришел за телом, он убивает нас по одному. Как охотник.

Переводчик говорил в нос, и кто что сказал, оставалось только догадываться, но я отлично помнил, откуда это: из «Хищника». Аж завидно стало, что кто-то смотрел его без меня, и сейчас начнется самое интересное.

Заиграла зловещая музыка. И тут я ощутил на себе чей-то пристальный взгляд, аж плечи инстинктивно дернулись.

Я обернулся, и черный силуэт метнулся в тень. Или показалось, как когда во время усталости мнимые кошки начинают перебегать дорогу? И фильм добавит паранойи…

На всякий случай я ускорил шаг, еще раз огляделся. Все-таки стоило упасть на хвост какой-нибудь тетеньке, донести ей сумки.

Ночами ходить по незнакомым районам — риск. К тому же тут орудует банда гопников, которые подкараулили деда в подъезде. Позарятся ли они на меня? Я в этой куртке не по размеру смотрюсь, как бомж. Для уверенности я сжал нож в кармане и ускорил шаг, дошагал до одинокого трескучего фонаря, и из темноты тут мне наперерез вышли двое парней с арматурой в руках.

Лет пятнадцать-шестнадцать, крепкие, на вид вполне благополучные, со стрижками а-ля «Депеш Мод». Я сдал назад, обернулся. Отрезая пути отступления, бежали еще двое.

До дедова дома осталось всего ничего, вот обидно-то! И никого поблизости.

— Ты кто такой и что здесь вынюхиваешь? — спросил темноволосый парень, на вид русский, но с узкими азиатскими глазами.

— У меня ничего нет, — ответил я, поворачиваясь полубоком, чтобы не оставлять за спиной тех двоих.

Пальцы сжали нож еще сильнее. Напугает ли он парней с арматурой? Очень и очень вряд ли.

Глава 13

Ты с какого района?

Мысли лихорадочно заметались в черепной коробке в поисках выхода. Выход они нашли уж очень быстро и разлетелись, оставив звенящую пустоту.

Что мне делать? Уложить этих двоих? Бежать? Звать на помощь? Возможно, это та банда, что деда избила. Почему же они окружили меня, но не нападают?

'Сначала дразнят, но не бьют,

Сначала гонят, но не рвут'…

— Ты с какого района? — пробасил светловолосый крепыш, переложив арматуру из руки в руку, в его голосе было столько агрессии, что меня бросило в пот.

— С этого, — почти не соврал я, понимая, что поздняк метаться.

'И ночь с волками заодно,

А ты бежишь, не чуя ног'.

Не побегу — догонят и кости переломают, их больше, у них арматура, да и видно, что грабители (или кто они?) могут за себя постоять, это не Чуме в бубен настучать.

Может, деньги им кинуть и сбежать, пока они будут заняты? Свободная рука только дернулась к куртке, а крепыш прогудел:

— Эй, пацан, без резких движений!

— Не свисти, — еще больше прищурился узкоглазый и обратился к подельникам: — Вы его раньше тут видели?

— Нет, — донеслось из-за спины.

Я постарался встать так, чтобы всех видеть хотя бы боковым зрением. Единственный мой козырь — внезапность, и нельзя его упустить, если сделаю неверный шаг — мне хана. Желательно бы ударить первым. Вырвать арматуру у крепыша, он удобнее всего стоит, и рвануть домой. Авось успею…

Нет, не успею. Я внимательно рассматривал парней. Крепкие, подкачанные, хорошо одетые, у узкоглазого, вон, пейджер на поясе. Они походили на кого угодно, но только не на гопоту. Спортсмены сбились в банду и ищут, кого ограбить? Но тогда почему не бьют, а болтают со мной? Новенькие в своем деле, еще не вкусившие крови? Не могут переступить черту?

Вспомнились нелепые лекции голливудских злодеев, которые вместо того, чтобы прикончить недобитка, рассказывают ему, что, как, зачем и где их смерть.

Может, удастся их заболтать, улучить момент и дать деру?

— Что вам от меня надо? — прямо спросил я, изо всех сил стараясь сохранить голос твердым. — Я вас не трогал, шел себе домой…

— И где твой дом? — спросил лохматый парень из-за спины, этот тоже гопника не напоминал, скорее — футболиста или неформала.

— Да вот, — я кивнул на пятиэтажку.

И снова меня не стали бить. Почему? Неопределенность, ожидание удара сковывали движения, плечи окаменели, напряжение достигло апогея.

— Адрес? —потребовал узкоглазый.

Я назвал адрес и номер дома.

— Квартиру — не буду, уж простите, — закончил я, стараясь всех держать в фокусе, но тот, что был слева и сзади, ускользал от внимания. — Небезопасно.

Не хватало, чтобы они к деду наведались.

Узкоглазый с крепышом переглянулись.

— А что ты вынюхивал, когда там в окно заглядывал? — спросил из-за спины тот самый парень, которого я не рассмотрел.

Так и казалось, что, невидимый глазу, он вот-вот ударит арматурой по голове, но он почему-то медлил. Почему? У нас начался диалог? Можно выдыхать, или они пытаются усыпить мою бдительность? Но бред же ведь! Когда хотят ограбить, ничего усыплять не надо — тюк по башке в подворотне, и все. Остается добить ногами и, когда жертва уже не двигается, можно, ничего не опасаясь, шарить по карманам, а там у меня девять тысяч разными купюрами.

Да хрен с ними, пусть забирают! Только бы не покалечили ради забавы.

— Там «Хищника» смотрели, — честно ответил я, вспомнив, как остановился под окном, собственный голос показался чужим. — Стало интересно, хотелось хоть послушать, у меня-то видика нет, а фильм классный.

— Да свистит, — ответил четвертый. — Че вы с ним церемонитесь, вяжите его.

Грабители — и «вяжите»? Вот это сюр!

— Вы нормальные вообще? — не выдержал я, разжал пальцы, вытащил из кармана руку, секунду назад сжимавшую нож.

Как же мне сейчас пригодился дедов пистолет! Какой я баран, что не стал его искать, уж он точно их отпугнул бы!

— Короче. — Узкоглазый выудил из барсетки самые настоящие наручники. — Если ты случайно проходил, тебе бояться нечего. В ментовке проверят и отпустят. Давай сюда руки, и пошли.

И снова не бьется. Меня не стали бы сковывать, если бы имели намерения поживиться. Я нервно усмехнулся. А если бы ставили целью изгнать чужака, не стали бы слушать, и «с какого района» имело бы продолжение «а че ты такой дерзкий, а ну иди сюда, а вот тебе по почкам».

— Парни, скажите, что вам надо? — заговорил я, с трудом расцепив сведенные спазмом челюсти. — Чую, нам вообще не по пути, у меня дед в больнице и вообще куча обязательств перед родственниками, мне нельзя в ментовку. Что вы мне предъявляете? Что забрел в ваш район? Да, забрел. Говорю ж: дед в больнице, грабеж, все дела, а тут его квартира. Ментовка — это даже хорошо, но менты мышей не ловят!

— Мышей? — из-за спины переспросил самый агрессивный.

— Грабеж? — округлил глаза крепыш. — С этого момента подробнее.

«Грабеж мышей», — некстати подумал я, ну а что, дурацкая ситуация порождает дурацкие мысли. Банда молодчиков собралась за что-то меня сдавать в ментовку. А если они врут, то их поведение настолько нелогично, что попахивает психбольницей, вот только на психов они не похожи.

Может, парни не грабители вовсе, а наоборот? Что-то типа народной дружины? Чистят свой район от швали. Попробую-ка действовать, исходя из этого предположения.

— Деда ограбили в собственном подъезде, — открыл карты я. — Сотрясение мозга, гипс. За ним ухаживать некому, и я из другого города прилетел, видишь, какой смуглый? Загорелый потому что.

— Да, и акцент странный, — поверил мне крепыш, посмотрел уже без ненависти. — У нас так не говорят, ни в каком районе.

— Как деда зовут? — спросил из-за спины предположительно футболист.

— Шевкет Эдемович Джемалдинов. А вы типа дружинники, да? Дед тоже был дружинником. А еще он мастер саньда. Это китайский бокс такой.

— Во вг’ет-то! — В этот раз мне не поверил футболист. Он совершенно не выговаривал букву «р». — Боксег’а — и гопота? Пф-ф, какой же он мастег`?

— Против лома нет приема, — осадил его узкоглазый. — Тебе по башке сзади дай, и что? Вырубишься — и все. Парень не врет, тут есть серьезная секция у-шу, взрослые туда ходят, я хотел, меня не взяли, сказали, мест нет.

— Эй, — щелкнул пальцами я, — так вы гопоту ловите, что ли?

Какое же счастье, что я не ударил первым, когда мог бы! Спасибо, заторможенность! Иногда туканом быть полезно. Иначе покалечили бы.

— Так вы — дружинники?

Парни запереглядывались, не зная, что делать с дерзким мальком, которого сперва спутали с наводчиком. В ментовку меня тащить они вроде передумали, и то хорошо.

От переизбытка адреналина меня начало потряхивать, и я продолжил, убирая руки за спину:

— Честно, подумал, что вы и есть грабители. Мог и ножиком пырнуть.

— Ты? — прищурился крепыш.

Двое парней вышли из-за моей спины, теперь я видел всех и понимал, что немного ошибся, они старше меня, им по шестнадцать-семнадцать или даже больше. Если все, как я думаю, значит, они самоорганизовались, то есть сделали то, что я пытаюсь провернуть в своем поселке. У них положительный лидер, какие-то нравственные ориентиры.

— Дед кое-чему меня научил, — сказал я.

Крепыш засмеялся — не ядовито, по-доброму, как родитель, когда чадо ляпнет что-то невпопад, и, естественно, бычить и мериться со мной силами не стал.

— Пойдем, —скомандовал узкоглазый, кивком головы указывая направление.

Я перестал для них существовать, а жаль, нам друг у друга есть чему поучиться, да и в перспективе могло получиться плодотворное сотрудничество.

— Можно с вами гопоту гонять? — вызвался я.

Узкоглазый посмотрел теперь — с интересом.

— С одной стороны, чем нас больше, тем лучше, а с другой… Тебе сколько лет?

— В феврале пятнадцать, и у меня своя команда, правда, дома. Но интересы у нас с вами схожие.

— Иди домой, —вынес вердикт узкоглазый. — И не шляйся ночами, тут орудуют грабители, уже троих ограбили, мою двоюродную сестру изнасиловали, сережки вырвали с мясом, голову пробили, она в больнице.

— А рожи их кто-то видел? — спросил я.

— Если бы! Прячут, — ответил крепыш. — Вот, пасем их, на живца ловим, и так, и эдак пробовали — не попадаются.

— Объявления г’асклеили, — сказал «футболист», — ну, чтобы с нами связались, если увидят кого подо г’ительного. А то менты ваще офигели, не чешутся.

— Батя говорил, они работают, — осадил его четвертый член команды, длинный, тонкий, с лицом, покрытым угрями. — Наверно, залетные, и не молодежь, а реальные зэки. Он всех местных сидельцев опросил и осведомителей своих — глухо.

Пискнул пейджер на ремне узкоглазого. Он прочитал сообщение и отчитался перед командой:

— У них чисто.

— Куда вам писать или звонить? — спросил я. — Дед мой торговал, вот его и выследили. Я на его место встану, может, клюнут, тоже пасти начнут. А если нет, вдруг появится кто подозрительный, я его замечу и сообщу вам. Кстати, я Павел.

Узкоглазого звали Алексом, крепыша — Лексом, «футболиста» — Лехой, и лишь у прыщавого было другое имя. Троелёшие и Олег.

Алексу было восемнадцать, остальным по шестнадцать, кроме старшего, они учились в одиннадцатом классе.

— Вы не смотрите на мой возраст. Пять лет — и эта разница не будет чувствоваться, — уверил их я. — а мы друг другу можем пригодиться.

Они не придали моим словам значения: чтобы осознать их, нужно иметь опыт взрослого. Чтобы я отстал, «футболист» Леха написал на обрывке газеты телефон для связи, мы пожали друг другу руки и разошлись.

Меня все еще потряхивало, но было так легко, что я ощущал себя перышком в воздушных потоках. Уже простился с целостностью ног, рук и ребер, и вдруг оказалось — на меня напали нормальные парни!

А еще легко было оттого, что не один я такой, «Воля и разум» — не единственное молодежное объединение, созданное для саморазвития. Парни, вот, тоже собрались не чтобы вымогать, воровать и грабить, они делают мир лучше, вычищают свой район от гнили, делают его безопасным. Нужно будет как-нибудь с ними пересечься, пусть они пока и не воспринимают меня всерьез.

В подъезде я вынул ворох газет из почтового ящика, поднялся по ступеням и, едва открыл квартиру, сразу же включил телевизор — послушать, как там революция, глянул на часы и выругался: пятнадцать минут десятого! Каналья, наверное, уже не ждет моего звонка.

Я набрал бабушку, она сняла трубку и как заорет:

— Ты совсем озверел? Не звонишь и не звонишь, ночь уже! Где ты шляешься? Там, в Москве, людей убивают! Машинами давят! Дубинками бьют!

Не говорить же ей, что меня только что чуть не прибили местные дружинники!

— Извини, — сказал я чужим голосом, понимая, что нет мне оправдания. — Я не знал.

Неужели уже началось? Вроде в октябре кошмар со стрельбой, уж словосочетание «черный октябрь» я запомнил.

— Вся страна знает, а ты — нет! Там техника, танки! — негодовала бабушка.

Вспомнилось, как меня вез Влад, и мимо проехала колонна военной техники.

— Верховный Совет оцепили менты, — она выругалась. — Баррикадная — где это? В общем, там много погибших и покалеченных, больницы переполнены! ОМОН не просто бил, калечил демонстрантов, которые не успели убежать!

Баррикадная? ОМОН? Бойня? Не помню такого, хоть убей. Стрельбу — помню.

Вспомнился мужик с пробитой головой, что лежал в одной палате с дедом. Память взрослого подсказала, что должен быть, вроде, штурм Останкино, а не бойня на Баррикадной. Или я ошибаюсь? Тридцать лет прошло, и все выветрилось из головы! Или все-таки в этой реальности события разворачиваются иначе?

На душе похолодело, и все мои планы показались маленькими и жалкими, я уселся на обувницу, вмиг ослабев.

Что теперь будет? Родитель пойдет на сына, брат — на брата, область — на область? Наиболее вероятный сценарий именно такой: гражданская война, образование отдельных княжеств. Десятилетия разрухи, «красные» области в роли Северной Кореи, ельцинские — в роли Южной, где разные части одной страны готовы рвать друг другу глотку.

Наш край, как и в прошлый раз, станет последним оплотом, вот только сейчас непонятно, оплотом чего. Что-нибудь придумают, лишь бы отрезать Москву от моря. Или он станет буферной зоной со всеми вытекающими последствиями и беспределами?

Красные придут — грабят, белые придут — грабят…

Девяностые всегда казались мне дном, но теперь я отчетливо представлял, что в дно могли постучать, и то, что случилось в той реальности — не самый худший сценарий.

Глава 14

Вихри враждебные

Поговорив с Канальей и откорректировав список автозапчастей, я созвонился с Ильей, рассказал про Чуму, и мы условились, что я буду звонить в девять вечера, а он — когда ему нужно. С Наташкой бы поговорить или с Борей, с мамой тоже нужно, но не очень хотелось, она сто процентов начнет орать и требовать ясности.

А какая тут ясность, когда в Москве контрреволюция, и непонятно, останется ли старый сценарий или развернется новый, апокалиптический, с гражданской войной. Так сторонники Союза сыграют на руку тем, кто заинтересован в развале нашей страны.

Но я понимал протестующих: Ельцин пошел по беспределу. Голодные, обманутые, отчаявшиеся люди готовы на что угодно, как в 1917, осталось их умело направить. Тот самый случай, когда благими намерениями выстлана дорога в ад. Ситуация такая, что, если ничего не делать, будешь чувствовать себя подлецом, а если делать, станешь палачом собственной страны.

Я подошел к телевизору и принялся переключать каналы в поисках новостей. По телеку говорили, что в центре города проходили массовые протесты, бесчинствующая толпа, вооруженная подручными средствами, вступила в противостояние с правоохранительными органами и была разогнана. За участие в противоправных действиях задержали более ста человек, четверо обратились за помощью в больницы. Также была ужесточена охрана Моссовета и усилена охрана периметра. Постоянно напоминали, что среди охраны депутатов были психически неуравновешенные люди, вооруженные огнестрельным оружием.

Было только одно «но» — противоправные действия совершал Ельцин и его сторонники, протестующие как раз-таки конституцию защищали, а значит, генералы, поддержавшие Белый дом, не были мятежными.

У каждого СМИ есть хозяин. Телевизионщики отставали интересы хозяев и освещали события однобоко, потому я потянулся к газетам, и в этот момент зазвонил телефон.

Кто хочет услышать деда в столь поздний час? Может, дети балуются?

Вспомнилось, как мы с Ильей еще в младшей школе безобразничали: набирали номер наобум и говорили:

— Это квартира Зайцевых?

— Нет.

— А почему из телефона уши торчат?

Шутка казалась нам очень остроумной, мы вешали трубку и покатывались со смеху. Особенно это развлечение нравилось мне, телефона-то дома нет. Надо бы обзавестись им, вся проблема в том, что это не столько дорого, сколько долго стоять в очереди на подключение.

Я снял трубку и ответил:

— Да?

— Шеф, что с голосом? — звонко воскликнула какая-то женщина. — Почему ты меня игнорируешь?

— Дед в больнице, — ответил я. — Говорит его внук.

— Да брось, Шеф! — усилила натиск женщина. — Если не хочешь меня видеть, так и скажи. Давай я приеду прямо сейчас, пошалим!

Я обалдел от когнитивного диссонанса. Это подружка моего деда⁈ Дедам и тем более бабушкам подобает кряхтеть на лавочке, а не предаваться плотским утехам! Что дед — тот еще ходок по бабам, не укладывалось в голове.

— Он и правда в больнице, — сказал я, не понимая, что говорить дальше дедовой любовнице.

— Ладно, допустим, дорогой внучек. Дома ты когда? Как обычно?

Какая она? Голос — как у школьницы. Да и дед, если так разобраться, о-го-го жеребец! Даст фору молодым! Память взрослого слилась с моим сознанием, и наличие у деда женщины перестало казаться диким. Я хотел спросить, что передать деду и как ее представить, но женщина прервала связь, не дождалась.

Вот так номер! Аж спать расхотелось. Потому я решил немного поизучать материал, ведь в прошлой жизни судьбоносные для страны события прошли мимо меня.

Улегшись в постель, я взял ворох газет. Там вчерашние новости, но вряд ли за один день что-то существенно изменилось…

Радио! В кухне есть радио, а там могут говорить много интересного, о чем умалчивают телевизионщики.

Поднявшись с постели, я включил пыльный 'говоронук, висящий на стене, а сам заглянул в холодильник, достал хлеб и колбасу.

— 30 сентября 1993 года в 00. 50 мэрия Москвы распространила лживую информацию о том, что сегодня защитники Верховного Совета при поддержке сторонников планируют захват городских объектов, — встревоженно, как во время начала войны, проговорил ведущий. — К Дому Советов подтягивается тяжелая техника. В связи с этим Александр Руцкой отдал приказ генерал-майору Фролову, оставшемуся верным закону и Конституции, выдвинуть два мотострелковых полка 39-й дивизии для защиты законной власти Российской Федерации. В результате дезинформации, мирные протестующие подверглись нападению подразделений ОМОНа. Сотни митингующих, в том числе женщины и дети, а также случайные прохожие получили увечья, несколько человек погибло, десятки пропали без вести. Сегодня у нас в студии свидетели происшествия. Представьтесь, пожалуйста.

Интересно, это подставные утки или реальные свидетели?

— Меня зовут Анна Ревякина, мне сорок восемь лет, — чуть шепелявя, неуверенно проговорила женщина. — Нас было трое, мы приехали на Пушкинскую раньше всех, народ только начал собираться. И вдруг подъехали автобусы, оттуда вышли военные в синих беретах.

— Именно военные? — спросил ведущий. — Что за подразделение?

— Да откуда мне знать! Они постояли немного, а потом двинулись на людей и стали их бить дубинками! По головам, лицам, куда попадут. Люди — врассыпную! — Женщина судорожно вздохнула и затараторила, будто хотела скорее избавиться от неприятного, выплеснуть на слушателей: — Там бабушка была маленькая, сухонькая. Они ее ударили, она упала. Люди побежали к метро, эти — за ними, а мы спрятались в арке здания, ну, где издательства.

— То есть люди убегали, а их не только разгоняли, но и преследовали? — уточнил ведущий.

— Да! А потом стали избивать тех, кто не успел убежать. Смотрю — парня омоновцы бьют, двое, дубинками! У него все лицо в крови. Женщина одна не выдержала, побежала к ним, кричит: «Что вы делаете? Вы же его убьете!» Звери… Просто звери! Нелюди! — У свидетельницы задрожал голос. — Потом он встать пытается, а ноги разъезжаются, как у парализованного. Господи! Страшно.

— Спасибо, Анна Николаевна.

Ведущий обратился к слушателям:

— Как мы поняли, военные действовали вместе с ОМОНом и милицией. И об этом отдельный разговор с нашим вторым очевидцем. Олег Вячеславович, расскажите свою историю.

— Я вообще не на митинг шел. Я мимо шел, мне должны были в гастрономе, который, ну, в высотке, передать пакет документов. — Голос у этого рассказчика был вкрадчиво-нервный, и мне почему-то представлялся длинный мужик в клетчатых штанах, с залысинами и гитлеровскими усиками. — Иду я себе, значит, и вижу — старика избивают мен… милиция. Щенки совсем и — старика, а он в орденах весь. Я сделал им замечание, они бросили старика… Кстати, он так и не встал. Бросили, значит, и ко мне, руки скрутили, потащили в милицейский автобус и давай бить по почкам, спине, рукам. А потом обыскали, украли семьдесят восемь тысяч, представляете? И паспорт забрали. Как карманники какие! Я возмутился, пригрозил жалобой в прокуратуру, благо есть кому писать. А эти меня — по голове! До сих пор тошнит. Сотрясение мозга, и справка есть! Но как я мог не прийти сюда, не рассказать, когда такой беспредел творится, милиция — грабит! Жидовской мордой обозвали, а я немец, между прочим! Нойманн моя фамилия! Привезли в участок, а там проще, один звонок — и вот я здесь. — В его голосе проскользнуло злорадство. — За все мне ответят! И за деньги, и за оскорбления!

Следующим выступал студент, которому стало интересно, он пришел одним глазком посмотреть, менты его повязали, избили, обшарили карманы, забрали триста пятьдесят рублей и бросили валяться. А он только притворился, что сознание потерял, и сразу сбежал. Похоже, свидетельствовали и правда простые люди.

Слушая радио, я жевал вожделенный бутерброд с салями, просматривал газеты, где информации было мало, все сжато-официально, и на первой странице — не менее важная новость, оставшаяся в тени: «Сухуми пал, проблемы остались».

Я вернулся к телевизору. Новости Первого канала подвели итог уходящего дня. Правительство Москвы потребовало очистить Белый дом до 4 сентября. Абхазские формирования прорвали тринадцатимесячную блокаду. Азербайджан собирается вступить в СНГ. Мстислав Ростропович посетил Нижний Новгород. В Украине началась предвыборная борьба.

Далее — подробнее. Скорее всего, будет повтор, но хотелось наложить одну картинку на другую.

В картине, создаваемой телевизионщиками, все было иначе, чем говорили по радио. Нет, это была вообще другая реальность! Митингующие перекрыли движение транспортных средств баррикадами. Стали бросаться на проезжающие автомобили, им помешала доблестная милиция, которая их «деликатно оттеснила, пресекая хулиганские действия». Потом беспредельщиков собралось больше, они «принесли запас бутылок, употребив их содержимое», атаковали ОМОН и «при попытке оттеснить, оказали сопротивление. Пострадавших нет, хотя вчера таковые имелись».

«Вчера в 23.30 мы получили информацию оперативного штаба Главного Управления Внутренних Дел о прорыве вооруженной группы лиц, находящихся в Белом Доме, под прикрытием гражданского населения». Ага, вот оно!

«Цель этой акции — выход из здания вооруженных людей».

Остановите Землю, я сойду. Какое же дерьмо происходило, происходит и будет происходить! Там, среди митингующих, мог быть дед. И сколько таких искренних людей используют, как расходники, бьют омоновцы, по телевизору унижают, типа протестует один сброд, бухает и на ментов бросается.

Черти! Аж спать расхотелось.

Но что расхотелось, только показалось. Стоило принять душ и лечь, как я сразу же отрубился. Но по привычке встал в семь утра, подавил желание послушать новости и рванул на авторынок, положив в рюкзак клетчатую сумку.

В метро я постоянно поглядывал в список и обсасывал мысль, что это плохая идея, потому что у рынка настолько дурная слава, что сквозь толщу времени она дошла аж до меня-взрослого. В Южном порту я не бывал, но слышал, что жители окрестных районов то и дело становились свидетелями перестрелок и находили трупы, ночью местные старались по улицам не ходить — боялись не гопников, а чтобы случайно не прилетело, рынок крышевали ребята серьезные, насколько я помнил, чеченцы.

Формула девяностых проста: много денег — много крови. Машина стоит целое состояние, цена иномарки эквивалентна стоимости квартиры в провинции. Потому на рынке процветал бандитизм, рэкет и охота на лоха. О схемах развода я взрослый слышал краем уха и из обрывочных сведений мог смоделировать только часть картины.

Приходит простой недавно советский человек продать свою ласточку, платит за место. Если ласточка того стоит, ее могут попросту отжать. Если жертва производит впечатление простофили, есть вероятность продать машину и вместо денег получить «куклу». Но может и повезти, обычные покупатели там тоже есть, и их большинство, а стая хищников предполагает наличие стада жертв.

Южный порт — не место для прогулок, знал бы дед, что я туда поеду, в квартире запер бы. Метро в это проклятое место еще не провели, и, расспросив прохожих, что и как, на Автозаводской сел в автобус и ехал минут двадцать, убеждая себя, что никто не позарится на пацана. Ну, приехал прогульщик помечтать, полюбоваться иномарками. Мною даже карманники побрезгуют, потому что стариковскую куртку на два размера больше наденет разве что нищеброд.

Вообще удивительно: в центр стягиваются войска, а периферия живет своей жизнью, как будто ничего не происходит.

Ситуацию осложняло то, что в машинах я-взрослый разбирался чисто теоретически, никогда под тачками не валялся и в юности конструктора-«копейки» не имел. Свечи мог поменять, колесо, ну и все, пожалуй. Усугублялось мое невежество особенностями времени: сейчас точно есть нюансы, о которых знают все, кроме меня, а расспрашивать Каналью или деда я не стал, чтобы не выслушивать от Лехи, как меня там убьют, и не волновать деда с сотрясением мозга.

Так что была нехилая вероятность встрянуть, потому действовать я решил осторожно: сперва повынюхивать, порасспрашивать и только потом действовать.

Одно было ясно: цены везде разные, ценообразование зависит от того, новая деталь или бэушная. На иномарки их придется заказывать и ждать. Наверное, так.

Добравшись до рынка, я ненадолго остолбенел, борясь со страхом. Серьезные люди делают серьезные дела, и я, сопляк…

Так, соберись, тряпка! Я мотнул головой и зашагал вдоль рядов машин, поглядывая по сторонам. На некоторых авто были выставлены картонные таблички с ценой, как правило, в у.е. — условных единицах то есть. Было холодно и сыро, спасибо, дождь пока не лил, и хозяева кто сидел в салоне, кто прохаживался туда-сюда.

Возле оранжевой «шестерки» шел торг: носатый грузин, явно перекуп, открыл капот и показывал молодой паре блестящий двигатель автомобиля.

— Почти новый! Десят тисяч всего прошел! А смотри, какой салон! Новий, да!

Правило номер один: никогда не покупать авто у перекупов, они устраняют видимые недостатки, но иногда не гнушаются заменой свежих автозапчастей такими, что прослужат ровно столько, чтобы машина доехала до своего нового места базирования.

А вот грустный дед с «москвичком» — другое дело. Видно, что это была любимая машина, стояла в гараже, а не в сугробе, и прощается с ней хозяин с сожалением.

Попадались и старенькие «японки-праворульки», и «мерседесы» с «опелями», средняя цена была 4000 у.е. Все на рынке на первый взгляд было прилично, никаких чеченцев с автоматами и дерганых шнырей.

Я присмотрел толстого, безобидного на вид мужика, продающего красный «запорожец», подошел к нему и поинтересовался, где тут запчасти.

— На мопед, наверное? — улыбнулся он, указал направление и пожелал удачи.

Минут пять я добирался до рядов с запчастями, поглядывая на иномарки и представляя себя за рулем. Как разбогатею, куплю! Во все офигеют! Память взрослого убеждала, что — ни в коем случае, в девяностые нельзя выделяться, можно лишиться не только всего, но и жизни.

Запчасти продавались на огороженной территории, надо было войти в железные ворота. Но на подъезде к ним с пола и на раскладных столиках торговали старьевщики тем, что завалялось в гаражах. Бэушные детали я покупать точно не собирался, а вот мотор для мопеда Каюка можно будет присмотреть… Хотя нет, трудно будет тащить до вокзала, и контрабандой передать сложно: дополнительный поезд в Москву отменили, остались только те, что ходили через Украину, и проводникам приходилось прятать товар. Чем он крупнее, тем сложнее спрятать.

Пока ехал, я выучил список почти наизусть и двинулся вдоль палаток и навалов шин и дисков, прицениваясь и думая, как же продавцы выживают зимой в мороз.

Обнаружилось кое-что интересное: одни и те же новые запчасти стоили совсем по-разному, а в моем списке был указан потолок цены. То есть надо было покупать дорогие. Продавцы от меня отмахивались, цены называли неохотно — типа проваливай, малой, не морочь голову!

Так и не разобравшись с ценообразованием, я спросил у дерганого продавца цену на шаровую для «жигулей», он назвал ломовую цену, и я возмутился:

— А чего так дорого? Мне вдвое дешевле предложили.

Расчет, что он распсихуется и все выложит, оказался верным. Глазки мужика, похожего на Крыса из фильма «Гостья из будущего», налились кровью, он аж привстал.

— Так вали туда и бери, чего мозги т***аешь? Покупай говно кооперативное. Ходят тут придурки, молоко на губах не обсохло, учат, почем мне продавать. У меня все — с завода, а они в гараже клепают! Брак через одну!

На самом деле, цены у этого мужика были приемлемыми, потому я не ушел, поинтересовался, сколько стоят фильтры, ремни привода генератора и цепь ГРМ, но вместо того, чтобы удивиться, как малолетняя бестолочь узнала их среди других деталей, он погнал меня прочь.

Ну и ладно, схожу к кооперативщикам, их попытаюсь разболтать, авось что интересное расскажут.

Найдя мужика, торгующего кооперативными — очевидно, склепанными на мини-заводе — запчастями, я спросил:

— А у вас так дешево, потому что много брака?

Этот продавец был похож на печального сенбернара и не стал нервничать, спокойно сказал:

— У нас все хорошо, это у них брак на браке. Списывают брак на заводе, думаешь, его утилизируют? Размечтался, тут он весь, списывают, воруют и продают как нормальный. Ни стыда, ни совести! Если интересуют заводские детали, у меня они тоже есть. И да, они правда дороже.

У него я купил щетки на генератор и стартер, а также втягивающее реле — мужик показался честным.

Более получаса ушло на то, чтобы своим умом дойти, что заводские детали подешевле лучше не брать, с большой вероятностью они и есть тот самый брак. Раз в списке цена высокая, значит, дед не скупился на лучшее, я поступил также. Сперва скупил мелочевку и сложил в рюкзак, потом отправился искать бензонасос в бак для «опеля» и распылители на форсунки для дизельной «лянчи».

Каждый раз, когда приходил в гараж к Каналье, он рассказывал про железяки, и кое-что запомнилось. Иномаркам становится плохо от нашего бензина, и поломка бензонасосов — просто бедствие.

В общем, часа два у меня ушло, чтобы затариться. Экономить я не стал, ведь скупой платит дважды, а репутация мастерской очень важна, и к остановке волок полный рюкзак и клетчатую сумку. Денег еле хватило, осталось десять баксов. Деньги, не все, часть суммы, вместе с товаром должны приехать только завтра, и я, привыкший к тому, что у меня всегда есть накопления, чувствовал себя беспомощным и будто бы голым.

Дороже всего стоили форсунки для «лянчи», одна штука — девять баксов, а их нужно четыре. Ну и бензонасос — двадцать три у.е., а это эквивалент средней зарплаты, и то удалось найти только бэушный с разборки. Хочешь иномарку — будь готов раскошелиться, мало ее просто купить, надо еще и содержать.

На обратном пути никто на меня не напал, купленное не отнял — зря я волновался. Тащить сумку с железяками — не иномарку из Германии гнать, когда можно и не доехать, как отец Кабанова. Хорошо хоть тело его нашли, другие исчезают бесследно и гниют где-нибудь в лесопосадке.

В автобусе, пристроив товар на задней площадке, я наконец почувствовал себя разведчиком, который прокрался по вражеской территории незамеченным, и наступило облегчение.

Теперь — оставить товар у деда, навестить его в больнице и узнать, когда ему можно домой, ведь очень скоро, если не уже, палаты будут переполнены людьми с черепно-мозговыми травмами. Деда, скорее всего, выпишут.

Приехав к деду домой, я сразу же прибавил звук радио, сделал себе бутерброд. Скоро желудок заболит от такой еды, но на готовку нет времени.

Из новостей я узнал, что ночью велись переговоры при посредничестве патриарха, но Военный совет обороны Дома Советов РФ счел это началом капитуляции, и договоренности были признаны ошибочными. К Моссовету выдвинулись колонны бронетехники ОМСДОН, внутренним войскам поступил приказ арестовать 164 человека: все руководство, некоторые депутаты и командиры отрядов народного ополчения.

Похоже, началось, и кровопролитие случится уже сегодня.

Кулаки сжались. Что же вы творите⁈ Так хотелось остановить это, но я понимал, что меня просто сметут. Все, что мне остается — позаботиться о деде и сделать, чтобы мой бизнес не зачах, а еще — разведать, где и как доставать акции.

Потому после визита в дедову палату, где трое пациентов ненавидели Ельцина, проклинали его желали провалиться в ад, я отправился в районную библиотеку изучать подшивки «Коммерсанта», чтобы понять, нужны ли мне ваучеры, где и как на них приобретать акции. Если не нужны, надо ли ехать за акциями прямо на завод?

В общем, покой нам только снится. Но как же заманчива идея купить небольшой пакет акций «Газпрома»! Знать бы еще, что, кроме «Газпрома», выстрелит. Что утонет, и так было понятно: всевозможные инвестиционные фонды, МММ и Хопер-Инвесты, о которых орут из каждого утюга.

А еще я очень жалел, что слабо интересовался историей собственной страны и не помнил даты ключевых событий.

Глава 15

Деньги из воздуха

В библиотеку я попал без труда. Заморенного вида сотрудница поворчала, что не местным не положено, но я включил все свое обаяние, и после пяти минут уговоров тетка ретировалась под моей тягой к знаниям.

Мне очень надо! Доклад в школе пишу конкурсный! Ну пожалуйста! Нужно про ваучеры и чековые аукционы! Мечтаю быть экономистом!

Меня отвели в читальный зал — настоящий класс с партами и стульями. В послеобеденное время он был полон наполовину, в основном это были студенты и школьники, старательно переписывающие материал в тетради, пенсионеры с журналами и…

И Лёха-«футболист» из компании, которая собралась сдавать меня в милицию. Парень ерзал, подпирал голову руками и страдал, глядя в книгу. Если допустить существование понятия «это судьба», то сейчас, похоже, тот самый случай.Поскольку свободных столов не оказалось, я прошагал к последнему правого ряда и спросил у «футболиста»:

— У тебя занято?

Сделав страдальческое лицо, Лёха вскинул голову, от удивления раскрыл рот.

— Оба-на! В натуре местный.

Он подвинул к себе разложенные на столе книги и журналы и отчитался:

— А я, вот, про Теслу готовлю доклад.

— Катушки электромагнитной индукции и Филадельфийский эксперимент? — использовал я знания взрослого. — Интересная тема. На физмат готовишься?

— Пф-ф, что я, совсем дурак? Там не заработаешь. На экономический, но туда фиг поступишь. Это по физике задали.

Я сказал ему то, что знал точно и неоднократно говорил друзьям:

— Заработаешь. Высококлассные спецы всегда будут в цене.

Он фыркнул и подпер голову рукой, уставился на подшивку газет, которую мне принесла библиотекарша.

— «Коммерсантъ»? Это ж, блин, заумь. Нафига тебе?

— Надо про ваучеры почитать, узнать, куда их девать.

— Ха, мать с отцом чуть не подрались, батя купил акции ГУМа, мама продала ваучер, деньги вложила в «Хопер».

— Как он их купил? — спросил я. — Точнее где?

— А я знаю? Знаю только, что за мой ваучер и ругались. Батя победил…

— Молодец батя…

Сидящая впереди старушка обернулась. Сдвинула очки на кончик носа точь-в-точь как наша химоза Никитич, и отчеканила:

— Молодые люди, тут — библиотека, а не базар! Потише, пожалуйста.

Все обернулись и посмотрели на нас так, что невольно стало стыдно. Лёха хлопнул себя по губам:

— Извините, — сказал он бабке, а мне он еле слышно прошептал: — Потом поговорим.

Каждый занимался своим делом. Я листал газеты, читал статьи о приватизации, расширял горизонты.

За два часа удалось выяснить, что чековые аукционы должны проводиться в крупных областных центрах, но конкретики пока нет, только распоряжение. Порядок приватизации предприятий определяет Госкомимущество. Нужно приходить в их филиал и подавать заявку на приватизируемые предприятия.

Наиболее информативной оказалась статья от 11. 12. 1992 г, где была расписана юридическая сторона вопроса, и мне стало примерно ясно ценообразование, оно формировалось в зависимости от количества заявок на данное предприятие. Даже формула расчета была. Можно вкладывать только ваучеры, это заявка первого типа, можно указывать цену в рублях, за которую готов купить одну акцию, это заявка второго типа.

Регистрироваться следовало во Всероссийском Центре Чековых Аукционов на ул. 1905 г. Планировалось открыть филиалы по всей России. Но этого либо не случится, либо произойдет не в каждом городе, либо я просто ничего не помню.

Скорее всего — не в каждом городе. Помню только, что с акциями «Газпрома» — мутная история. Как-то провернули все так, что купить их за ваучеры было сложно, зато продавались акции компаний со схожими названиями, которые потом то ли ликвидировали, то ли еще что-то такое. Краем уха слышал, было предприятие «Юггазчтототам», так вот его акционеры получили фигу. В общем, остапбендеровщина полным ходом.

У кого лучше отнять деньги: у бедных или богатых? Вроде как правильно — у богатых, но богатых мало, а бедных много…

И все-таки с ваучерами получается выгоднее, покупают-то их за 5–6000, а эквивалентны они 10000 рублей. То есть с ними получается вдвое дешевле.

Я почесал ручкой за ухом. Мыслительные процессы шли так интенсивно, что аж есть захотелось, и заурчал живот.

И опять память взрослого подсказала, что цена ваучера вряд ли изменится, и через полгода его будут скупать за те же 5–6000, вот только в долларовом эквиваленте это будет намного меньше, в то время как приватизировать предприятия будут по нынешним ценам. Так что есть смысл полгодика подождать и набрать ваучеры в марте-апреле, ведь приватизация всего до… блин, до конца этого года!

Все равно лучше месяц-два подождать, скоро доллар ка-ак стартанет в космос!

Если бы я был директором «Газпрома», то ждал бы до последнего, чтобы купить контрольный пакет совсем за бесценок, ведь завтра будет дешевле, чем сегодня. Потому сейчас мало предприятий приватизируется: руководство хочет хапнуть по максимуму.

Но это все мои домыслы и предположения, как будет на самом деле — вопрос.

Естественно, четырнадцатилетний пацан ничего сделать не сможет, нужно искать доверенное лицо, которое купит акции, а потом завещает их мне или подарит. Как это оформить, надо узнавать у нотариуса. Ну а доверенным лицом будет, скорее всего, дед.

Было много статей с отчетами о проведенных аукционах, и вся загвоздка в том, что некоторые предприятия проводили аукционы скрытно и на местах. Руководители вынуждали сотрудников, которым акции полагались в первую очередь, продавать их за бесценок, и люди шли на это. А что делать, когда месяцами не платят зарплату? Есть что-то надо, семью кормить.

Сколько человек знает то, что я почерпнул за три часа и наложил на память взрослого? Их количество исчисляется тысячами, если не сотнями. Они — будущие олигархи… или трупы и сидельцы.

Вот же она, информация! И аналитика в «Коммерсанте» толковая, но никто не знает, где искать. А те, кто знает, не верят, что менее чем через десять лет некоторые бумажки станут золотыми. Единственная опасность — вляпаться в «Юггазчтототам».

Говорят «грызть гранит науки». Я сейчас золото науки грызу, стопка газет в моих руках бесценна. И, если проанализировать, идея приватизации не так уж плоха, если делать все честно и вести разъяснительную работу, но реализация, как всегда, подкачала.

Обязательно надо выписать «Коммерсантъ», там есть тайные знания, которые мозг простого человека не усвоит просто потому, что не привык напрягаться. Как сказал Лёха, — заумь.

Самое интересное я выписывал в тетрадь, жалея, что нельзя отксерить или сфотографировать самые информативные статьи, как в будущем. Рядом страдал Лёха, дивясь моему фанатизму.

— Все. Не могу больше! — заявил он, захлопнув книгу. — Завтра еще приду. Ты как?

Я как раз читал прогнозы рентабельности предприятий, вывод напрашивался один: вкладывать надо только в те, которые остались на плаву в будущем.

— Эй! — Леха щелкнул пальцами. — Ты вообще с нами? Остаешься или домой? Четыре часа уже.

— Домой, — ответил я.

Надо на вокзал, передать запчасти Каналье. И с утра снова на вокзал — за овощами и деньгами. Доллары следует обменять, когда противостояние Ельцина и Моссовета достигнет апогея — в такие моменты курс всегда повышался. Потом он должен откатиться назад. Или ну его, не стоит рисковать из-за копеек?

Я сдал газеты, поблагодарил библиотекаршу и направился к Лехе, который от нетерпения пританцовывал у двери.

Когда вышли на улицу, он сказал:

— Я не понял, тебе тоже для учебы эта заумь нужна? Там же чёс!

— Для себя, — ответил я.

— Ну ты фанатик! — не оценил мое усердие новый приятель. — А ваще это к Алексу надо, у него батя жутко умный, работает в этом, ну, вот этой конторе, которая всем этим делом заведует.

— Приватизацией? — навострил уши я.

— Ну да.

— В Госкомимуществе? А кем?

— Ну не Чубайсом же! Замом какого-то зама.

Вот бы с кем поговорить! Теперь понятно, откуда у Алекса пейджер, и не один. Как же здорово, что я тогда не начал драку первым и тем более не схватился за нож.

— Вот же повезло родиться, — мечтательно проговорил Лёха. — Они дом в три этажа строят, и тачку их ты бы видел! Джип! У Олега батя простой мент, у Лекса, — Леха вздохнул, — директор школы, но не той, где мы учимся. У меня мать и батя работают в метро.

— А сестры-братья есть? — спросил я для поддержания разговора.

— Катька есть, десять лет. Дура дурой.

Лёха — находка для шпиона, за минуту все выложил о друзьях, родителях, родственниках.

— А у тебя в натуре деда ограбили? — уточнил новый приятель.

Похоже, болтать, чтобы жить — Лёхин девиз по жизни.

— Конечно, — кивнул я и сменил тему: — Как там, выследили гопников?

— Не. Алекс алкашей нанял, чтобы те ему стучали, вдруг чё. — Лёха вдруг вспомнил тему нашего прервавшегося разговора: — Слышь, про ваучеры. Батя, думаешь, правильно бабки вложил?

— Он точно не потеряет деньги, потому что недвижимость в центре Москвы будет только прибавлять в цене. А «отличная компания» — это пузырь. Они собирают деньги с вновь прибывших и раздают тем, кто вложился раньше, то есть деньги просто распыляются на дивиденды. У них ни недвижимости, ни активов, ничего. Рано или поздно пузырь лопнет.

— Мама уже получила деньги с вклада, и хорошие! — опроверг мои доводы Лёха. — Мне кроссовки взяла.

— Ну, вовремя успела вложиться. Главное, чтобы снова в Хопер деньги не понесла.

Лёха, хоть и был старше, прыгал вокруг меня, размахивал руками, вскрикивал. Некуда было энергию девать.

— Она так и делает!

С языка чуть не сорвалось: «Ну и дура» — но я промолчал.

— Зря.

Только я порадовался, что воцарилась тишина, как Леха брякнул вообще не в тему:

— На Баррикадной «красные» вылезли, прикинь? Старперы, блин. Ни хрена не понимают в политике, а лезут!

«Типа ты понимаешь», — подумал я и сказал вообще другое:

— Почему они лезут, как думаешь?

— Ясен пень, вернуть Совок! Снова превратить нашу страну в концлагерь! Меня другое бесит: почему все молчат? Типа алкашня у Белого дома — и есть народ! А мы? Нас много!

— Ничего у них не получится, — попытался его успокоить я, а то еще попрется на митинг, и ему там кости переломают. — Скоро военные приедут, постреляют их и разгонят.

«Кто в молодости не был революционером, у того нет сердца» — видимо, нет его у меня и не было.

— Уверен? — уточнил он.

— Да. И не бойся. Ничего никто спасать не собирается, потому что нечего спасать. Им просто нужна власть, они обманывают электорат и создают картинку. Так же Мавроди обманывает вкладчиков.

Возле дома я остановился и предложил:

— Давай поспорим, что через пару лет не будет ни МММ, ни Хопера этого. Спорю на двести баксов.

Леха почесал затылок, шевеля светлые лохмы.

— У меня нет, — проговорил он с сомнением.

— Как раз к тому времени соберешь.

— Да ну тебя. Так посмотрим.

— Вы с парнями где тусуетесь? — спросил я.

— Сегодня в шесть собираемся в школе, на спортплощадке. Качаемся! — последнее он сказал с гордостью. — Ты это, приходи.

— Спасибо, что позвал. Приду, но позже, в шесть занят. Надеюсь, никто против не будет…

— Зуб даю!

Лёха показал «класс» и ускакал прочь, я поднялся в квартиру и включил телевизор, а сам заглянул в холодильник и увидел там ма-аленький кусок салями и корку хлеба.

Помнится, дед хвастался запасом продуктов на случай войны, и я провел ревизию. На верхних полках было сложено пять килограммов гречки, пшенка, рис, двадцать банок тушенки, десять — фасоли. Морозилка оказалась под завязку забита окорочками, на балконе обнаружился пакет картошки и морковь.

Как ни крути, надо готовить! Возиться не хотелось. Включив радио, я определил на огонь большой котелок риса, чтобы заправить потом тушенкой. Устыдился того, что дед ведь там на больничной пище, поставил жариться окорочка.

Пока это все варилось-томилось, я слушал новости и узнал, что беспорядки продолжаются, люди пытаются выйти на митинг там же, на Баррикадной, менты всех пакуют и рассеивают. Как сторонники Ельцина, так и Белый дом распространяют дезинформацию друг о друге.

Одно непонятно: где толпа, поддерживающая Ельцина⁈ Она должна быть по законам жанра! Лёха, вон, бьет копытом, и таких Лёх должно быть немало. Больше жертвоприношений во чрево Молоха! Или у Ельцина и Ко хватит совести не призывать в мясорубку граждан?

Как бы то ни было, замес переносится на выходные, как я и думал.

Рис был не самым лучшим, слипся, нормально не проварившись. Я смешал его с луково-морковной зажаркой и окорочками — не супер, зато нажористо. Хоть поем нормально впервые за столько дней. Проскользнула мысль о том, что я совершенно забыл о женщине, которая звонила деду, и не спросил, насколько ее звонок важен. Ладно, завтра поинтересуюсь.

Сейчас — взять сумку с запчастями, нацепить рюкзак и — на вокзал. Правильно ли я сделал, что заказал фрукты на продажу? Вдруг всех москвичей по домам разгонят, и некому будет покупать? Посмотрим.

При пересадке на кольцевую я заметил двух пожилых женщин с красным флагом — протестовать едут на Баррикадную. Хорошо, что это далеко, не хотелось бы с баксами попасться ментам. Чтобы не вызывать у них соблазна пощупать карманы, я носил стремную дедову куртку, в которой походил на нищего.

На Курской в вагон вошли трое подвыпивших мужчин, увешанных значками, начиная от октябрятских, заканчивая неведомыми мне на рабочую тематику.

— Врагу не сдается наш гордый варяг! — вскинув кулак, на весь вагон проорал самый молодой, с пылающим взглядом. — Пощады никто не жела-ает!

Пассажиры, замученные людьми-оркестрами, попрошайками и коробейниками, даже не посмотрели на него.

Ну а на Казанском вокзале я, волоча сумку на перрон, смотрел в оба, выискивая патрули взглядом. И снова я переоценил собственную важность: ни одного наряда не встретил, а если бы и встретил, вряд ли они мною заинтересовались бы. Видимо, многих сорвали с мест и бросили на подавление мятежа, а может, так просто совпало.

В полшестого я был на месте. Двинулся вдоль поезда, заглядывая в вагоны и надеясь увидеть знакомых проводников. Плацкартные находились в хвосте состава, и в третьем с конца вагоне я обнаружил Сергея, моющего пол.

Этот суровый на вид мужчина обрадовался мне, как родному, даже обнял. Перевезти сумку и пакет с запчастями он согласился без проблем, даже денег брать не захотел. Мы немного поболтали, я рассказал про деда, и что теперь вместо него некоторое время буду я.

И ни слова о политике!

Потом пришел Валентин. Мы еще немного поговорили, и я поехал домой. Если телек не включать, как будто ничего не происходит. Самолеты летают, поезда ездят, люди ходят на работу и не представляют, что со дня на день привычный мир может рухнуть по воле рвущихся к корыту боровов.

По пути домой я вспомнил о приглашении Лёхи. Почему бы им не воспользоваться? Плановый созвон с бабушкой у меня в восемь, есть я не хочу. Парни они нормальные, к тому же потом мне придется часто мотаться в Москву или даже осесть здесь — пора обзаводиться знакомствами.

На территорию школы я попал вообще без проблем. Трудно поверить, что через десяток лет введут пропускной режим и обнесут школьные дворы заборами.

Где парни, я сперва услышал, а потом увидел: они оккупировали турники. Лекс-крепыш подтягивался, Олег пресс качал, зацепившись ногами за перекладину. Алекс делал подъем-переворот — аж залюбовался. Только Леха ходил туда-сюда и что-то увлеченно рассказывал. Помимо этих трех мушкетеров с Д’Артаньяном, на площадке был невысокий жилистый кореец, показывающий чудеса выносливости, подтягиваясь, и подтягиваясь, и подтягиваясь.

Как они на меня отреагируют? Вдруг пошлют? Опыт того подростка, каким я был полгода назад, вопил: «ОПГ! Опасно! Уноси ноги». Опыт взрослого советовал подружиться с толковыми парнями.

— Вы не понимаете, — бормотал Лёха, пытаясь обратить приятелей в свою политическую веру, — нас тупо посылают нах! А они лезут и лезут, и если мы так и будем нифига не делать…

Первым меня увидел кореец на перекладине, спрыгнул, набычился, уставившись недобро.

— Ты кто такой?

Все повернули головы, Лёха замолчал.

— Привет, — сказал я как можно более нагло.

— Это Пашка, ну, тот самый, — проговорил Лёха.

Воцарилось молчание, парни недоуменно переглянулись.

— Я его позвал, — пробормотал Лёха виновато.

Похоже, ни с кем он мой визит не согласовывал. Что ж, предсказуемо. Сам пообещал — сам поверил.

— Мир, дверь, мяч? — криво ухмыльнулся я, адресуя колкость Лёхе, и зашагал прочь. — Ладно, понял, ухожу.

— Не понял, что за мяч⁈ — с наездом бросил в спину кто-то из парней.

— Скажи это по-английски, поймешь, — ответил я, сбавив скорость.

Воцарилось молчание, парни «зависли». Смех донесся, когда я уже покинул спортплощадку. Не сдержав любопытства, кто же самый догадливый, я обернулся. Кореец хохотал, складываясь пополам. Хлопал себя по ляжкам и тряс головой. Его обступили остальные, не понимая причины истерики. Наконец он перевел мои слова на могучий русский. Даже отсюда было видно, как покраснел Лёха.

— Пацан, иди сюда! — кореец сделал приглашающий жест. — Ты мне нравишься!

— Звучит подозрительно, — крикнул я, теперь прыснули остальные.

— Ладно, раз уж пришел, давай к нам, — снизошел до меня узкоглазый Алекс-мажор и отвесил Лёхе подзатыльник.

— Чем ты можешь быть нам полезен? — спросил кореец, когда я подошел, разглядывая меня, как перекуп — подержанную тачку. — Хоть пять раз подтянешься?

Молча я направился к перекладине. Подтягивания мне не очень давались, но десять раз подтянулся легко, спрыгнул, потирая руки. Можно было поспарринговать с кем-то, но парни выглядели спортивными, и не хотелось опозориться. А вот силы свои проверить — хотелось.

— Были бы боксерские перчатки, показал бы, — сказал я.

Биться на голыми руками — не самая хорошая идея.

— Покажешь, — кивнул Лекс-крепыш. — У нас объединение серьезное, тупых не берем. Тебе три вопроса, ответишь — и ты с нами.

— В сфинкса поиграть хочешь? — продемонстрировал эрудированность я. — Валяй.

— Видите? Он реально с мозгами! — встал на мою защиту Лёха.

Лекс-крепыш, директорский сынок, преобразился, прибавив лет пять, и выдал:

— Какая первая планета от солнца?

— Меркурий, — ответил я без раздумий и задал встречный вопрос: — Сколько спутников у Венеры?

— Два, — брякнул Лекс.

— Лошара, — вздохнул Алекс-мажор. — Ни одного. Дальше я спрашиваю. Дейв Гаан — это кто?

— Вокалист «Депеш Мод». Автор текстов у них Мартин Гор.

Сопереживающий мне Лёха затанцевал и захлопал.

— Видите? С мозгами! И музыку правильную слушает. Он три часа читал «Коммерсанта», как интересную книгу! Прикиньте?

— Ну ты балабол! — улыбнулся до того молчавший Олег, как и я, сын мента.

— Последний вопрос. — Алекс потер переносицу. — Назови пять рек, названных именами мужчин.

— Не назову, потому что это вопрос с подколкой, — сразу же сказал я. — Вот я тебя спрошу, как что-то там на латыни, например, нижняя челюсть. Скажешь? Нет. Только медики скажут. Чтобы ответить на твой вопрос, нужно заранее готовиться. Потому что реки это маленькие, на карте их так сразу не увидишь, о них только местные и знают, и то об одной, которая рядом течет. Но раз пошли сверхсложные вопросы, я понял, что вы не хотите со мной общаться. Что ж, рад был повидаться.

Я протянул Алексу руку.

— Без обид. В нашу команду мы тоже кого попало не берем. А то понаехали тут в нерезиновую, понаоставались.

— В вашу команду? — не поверил своим ушам Лекс-крепыш.

— Ну а что, думаете, вы одни такие? Мы собираемся, качаемся и прокачиваемся, то есть развиваемся интеллектуально. ММА занимаемся. Гопников, правда, не гоняем — малы еще. Удачи, парни, с гопотой. Я бы вам помог, для меня это дело чести. И еще, Алекс, я бы был поосторожнее. А то у нас в школе был случай, участвовали двое до шестнадцати лет и один с паспортом, одиннадцатиклассник. Так вот на него всех собак повесили как на старшего. Звоните, если что.

— Без обид, — кивнул Алекс. — А как нижняя челюсть по латыни?

— Мандибула, — ответил я и удалился вод взрыв хохота.

Неприятно, но понятно и объяснимо. Закрытое сообщество не впускает чужих. Как и у нас, прежде чем влиться в коллектив, нужно доказать свою лояльность. Ничего никому доказывать я не собирался — нет времени на глупости. А общаться с парнями можно и по отдельности, теперь я знаю, где они собираются.

Пошел дождь, и я побежал быстрее, чтобы не промокнуть. Ну и погода тут! Заквакать можно.

Однако погода меня пощадила, и ливень хлынул ровно тогда, когда я оказался в подъезде. Стряхнув капли с капюшона дедовой куртки, я взбежал наверх, сунул ключ в замочную скважину… и понял, что дверь открыта. Невольно шагнул назад, вынимая ключ. Сегодня я не тукан и отчетливо помнил, как закрывал дверь — ее надо чуть на себя потянуть.

Воры залезли?

Вспомнилось, как я застукал воров на горячем в квартире Ильи. Вот же проклятое время! Ведь и выносить-то у деда нечего, я все заначки опустошил. Разве что телевизор и посуду… Обобрать не оберут, а разгром устроят.

Да и, скорее всего, воры уже ушли, потому я осторожно потянул дверь на себя.

Глава 16

Ты кто?

Думал, увижу разбитый телефон, перевернутую тумбу, разбросанные вещи, но нет, чистота и порядок. Похоже, это все-таки я перепутал вчерашний день с сегодняшним и не закрыл дверь, осел, а был уверен в обратном.

На всякий случай я вынул ножик из кармана, не разуваясь на цыпочках прошел в кухню: следов чужака там не обнаружилось. Живот заурчал, напоминая о плове, но расслабляться было рано. Прихватив прочную деревянную швабру, я направился в спальню, уже понимая, что опасности нет. Потянул на себя дверь… Открывшаяся картина так меня шокировала, что я впал в ступор.

В метре от входа на коврике в позе лягушка — опершись то ли на руки, но ли на колоссальные буфера и разведя в стороны мощные бедра — стояла обильная формами дама под пятьдесят, с разинутым ртом, в прозрачном ничего не скрывающем халатике, с завязанными глазами и обручем с розовыми мохнатыми ушками.

Наверное… Не «наверное» — точно стоило поступить иначе, но я так обалдел, что само вырвалось:

— Ты кто?

Дама колыхнула буферами, облизнулась и выдала:

— Шеф хочет поиграть? Кем мне для тебя сегодня стать?

Я растерялся, сомневаясь между «Господи, нет!» и «Женщина, прикройтесь», но дама вскочила с грацией, не сочетающейся с такой комплекцией, и ринулась ко мне. Я вылетел, спиной тараня дверь и выставляя перед собой заградительный заслон — швабру.

— Ну что ж ты, хозяин! — хрипнула она. — Или сегодня — нет?

Сегодня — нет! Найн!

Найн!!!

Я ощутил себя мошкой, которую царевна-лягушка хочет заглотить. Тетка налетела на швабру буферами, едва не сбив меня с ног, и лишь тогда заподозрила неладное. В отличие от меня, она не растерялась, а вцепилась в швабру одной рукой, второй сорвала повязку с глаз…

И наступил момент истины.

Густо накрашенные глаза полезли на лоб, рот открылся, лицо пошло красными пятнами. Она так и замерла, держа швабру одной рукой, а второй будто бы вяло отдавая мне честь. Соскользнув на плечо, повязка упала на пол. Я поймал себя на том, что продолжаю пятиться, глядя на ее буфера: каждая грудь, как пятилитровое ведро!

Если бы это произошло в мае, я закрылся бы в ванной и трясся от стыда. Теперь же на помощь пришел опыт взрослого, я понимал, что передо мной не оголодавший сексомонстр-педофил, а женщина, попавшая в неловкую ситуацию. Потому я скользнул в ванную, схватил дедов халат и протянул ей, говоря чужим голосом:

— Ничего. Бывает.

Хрена се — бывает!

С ловкостью паучихи, плетущей кокон, она попыталась завернуться в халат, но он не сошелся на груди, и она прижала его руками, попятилась, бормоча:

— Извини… Как неловко-то! Голос-то как похож… Прости, мальчик! Внук… Шеф рассказывал, да…

— Ничего, — буркнул я, сосредоточив внимание на обручальном кольце.

Она исчезла из вида — пошла одеваться. Я прикрыл дверь, чтобы не смущать ее еще больше, но стоило закрыть глаза или моргнуть, как из темноты выскакивала необъятная грудь с сосками чуть меньше блюдца. И представлялся дед. Дед-то у меня — шалун тот еще! Игры, вон, у них какие. Это по моим меркам тетка старая, а для него она — еще ничего молодка.

В кухне я брякнулся на табурет, плеснул воды из чайника и выпил залпом. Вот так номер! И что теперь делать? Тетке-то неловко. Она хоть немного одетая, а могло быть хуже, и поза могла быть более фривольной.

Что бы я ни сделал, это только усугубит ситуацию.

Царевна-лягушка… нет, лягушка-королевна… лягушка-шальная-императрица решила за меня. Одевшись, она просто выскользнула из комнаты, не попрощавшись.

Как хоть ее зовут? Вдруг она у него не одна? Я представил, как это выглядело со стороны: голая бабища кидается на зазевавшегося подростка, как паучиха — на жертву, хватает и волочет в логово. Пацан молит о пощаде и вырывается — и сложился пополам от смеха.

Хохотал так, что упал с табурета на пол, притянул колени к животу и корчился в конвульсиях.

Насмеяться мне не дал тревожно зазвонивший телефон. Я снял трубку и выдохнул:

— Да!

Это была мама, говорила она назидательно-печальным тоном:

— Павлик, как ты мог!

— Я по-другому не мог, ма, — ответил я, враз успокаиваясь.

— Никому ничего не сказал, сбежал, как вор!

— Кроме меня, некому помочь деду. Да и ты меня все равно бы не отпустила, только психовала бы зря.

— Ты — несовершеннолетний! — ринулась в атаку она. — И пока ты находишься на моем иждивении, должен делать, как говорят!

— Про иждивение подробнее, пожалуйста, — осадил ее я и подумал, как же удобно пользоваться шаблонами, ничего придумывать не надо: подросток-иждивение-обязан, только конкретно в этой цепочке связующее звено — слабое. Точнее, его вообще нет.

— Я чуть не поседела, когда узнала, что ты сейчас в Москве! Там беспорядки! Как ты можешь так с нами поступать? Все волнуются, не спят…

Ага, сообразила, что ляпнула не то и теперь пытается давить на жалось. Не со зла, а потому что иначе картина мира рушится.

— Слушай меня, — рявкнул я. — Прекрати манипуляции! Как ты смогла убедиться летом, я веду себя, как взрослый, и не пропаду, это ты скорее в Москве пропадешь. Что касается остального… Деду нужна помощь, он в гипсе и не может себя обслуживать. Потому я останусь здесь столько, сколько потребуется и вернусь, как только дед начнет себя обслуживать. Все, разговор исчерпан. Мне нужно поговорить с Борей или Наташей, они рядом?

— Нет, я у мамы. Павлик, ты должен быть дома, понимаешь? Тебе четырнадцать лет!

— Мама, я буду там, где нужна моя помощь. Давай бабушку или Алексея. Он там?

— Нет. Как же он мне надоел! — Голос мамы стал взволнованным, воцарилось молчание, но она продолжила скороговоркой, будто вспомнила какую-то незначительную деталь: — Нам акции на работе дают. Десять штук за один ваучер.

— На нас же тоже ваучеры давали? Вот на все и бери! И не забудь сказать мне, когда их будет перекупать начальство, чтобы опередить их. И да, готовься, что зарплату начнут задерживать.

— Почему? — удивилась мама.

— Потом объясню. Дай бабушку. И за меня не беспокойся, я самостоятельная боевая единица.

— Не беспокойся, как же, — проворчала мама, но как-то неубедительно, и я понял, что не очень-то она за меня переживает, знает, что положено ругать детей за непослушание, вот и несет повинность.

Забери меня дед на попечение — не сильно расстроится.

Бабушка сказала, что ей звонил Илья, денег просил от моего имени, я попросил выделить ему десять тысяч. Потом она отчиталась, что все по плану, Каналья еще не пришел, будет через час, поинтересовалась здоровьем деда и что там в Москве, я рассказал, как есть, попытался успокоить, что революции не будет, но ее такой расклад не устроил, как и все сторонники подобных «революций», она была согласна потерпеть пару лет разрухи, чтобы нам жилось хорошо. Однако меня просила в гущу событий не лезть. На том и распрощались, и я сразу же набрал Илью.

Очень хотелось поделиться приключением и поржать с лягушки-императрицы, я уже почти начал, но вдруг осознал, что не имею права разглашать личную историю деда, которую он вряд ли захотел бы предавать общественности, это уронило бы его авторитет. Я и ему не скажу, что приходила любовница, пусть сама говорит. Скорее всего, не скажет, у нее кольцо на пальце, дед — не любовь всей жизни, а так, интрижка на стороне.

Илья доложил, что в школе все было спокойно: дрэк директорствовал, Джусиху у нас заменили на Веру Ивановну а у «вэшек» оставили, Инна в школу так и не пришла, и неизвестно, что с ней — Лихолетова молчит, как рыба об лед. Как я и просил, Илья звонил бабушке, но она пообещала выделить десять тысяч для сирот, только если я скажу «да». Естественно, мое согласие она получила.

Я попросил в субботу поддержать Рамиля на соревнованиях по боксу, предупредил, что возможно несправедливое судейство и посоветовал прихватить с собой физрука и кого-нибудь из учителей — есть шанс, что организаторы побоятся беспредельничать. Вспомнил Игоря из интерната, просил поддержать и его и передать ему от меня привет.

Поговорив со всеми, я включил телек.

Было все то же самое: в 17.00 собрался митинг на площади Восстания, но был разогнан с помощью техники, отсекающей людей по группам. Но ничего страшного, «собралось не более тысячи человек». Интересно, проельцинские СМИ давали себе отчет, что вот это «не более тысячи» — не «ничего страшного», такая информация срабатывала на сторонниках дома Советов примерна так: «Наших мало, наших бьют! Меня там не хватает».

По радио сказали, что на выходе из Баррикадной и на другой стороне улицы стояли цепи ОМОНа, и стоило собраться группе людей, ее тотчас разгоняли.

До десяти вечера я держал руку на пульсе событий и, сообразив, что сегодня точно ничего не начнется, лег спать, ведь завтра ответственный день — мне предстояло забрать товар, который передадут на два дня торговли, а это баулы килограммов сорок. Ничего, как-нибудь дотащу, если сильно много будет, половину оставлю в камере хранения и заберу позже.

Черт, хотел же еще деду в больницу плов передать! Если хлынет ливень, ненадолго сверну торговлю и метнусь к нему. Помимо вопроса, как дотащить, остается открытый вопрос с ментами, позволят ли они мне торговать? Дед им платил две тысячи. Если пристанут, придется раскошелиться. Но, надеюсь, их не будет, ведь все сейчас в центре разгоняют митинг.

И само собой вытекает третье: если все менты там, этим попытаются воспользоваться деклассированные элементы. Наверняка под шумок возрастет процент краж и грабежей.

Значит, придется искать дедов пистолет в надежде, что воспользоваться им не придется.

Пистолет я не нашел, зато обнаружил мешок орехов и фундука на балконе, там же хранился раскладной столик, деревянные ящики с газетами и дождевики.

Что еще нужно? У Наташки и ребят заканчивался товар, значит, помимо прочего, мне предстояло сгонять на оптовый рынок и затариться, время для этого есть только рано утром.

И всегда оставался фантастический вариант развития реальности, когда история пойдет другим путем, и локальный замес перерастет в глобальный с распадом страны. Вот тогда точно всем будет не до торговли, и, возможно, мы с бабушкой и мамой окажемся в разных странах.

По идее, со временем локальных расхождений будет все больше, потому что те, кто должен умереть, остались жить, те, кому суждено жить, умерли раньше срока, взять бандита-грека. Но в ближайшие десять лет точно ничего не изменится.

Пришли на ум троелёшие и слишком активный Лёха-«футболист», юный либерал. Ему ничего не грозит, потому что Ельцин поступает мудро и толпу не собирает, ему хватает военных и ОМОНа. Или это только пока? Если бы я попросил Алекса присматривать за Лёхой, стал бы он его отговаривать идти спасать демократию? Вряд ли. Послушался бы Лёха? Конечно нет.

Ну и еще неплохо бы сходить в контору, где подают заявки на акции, хотя бы узнать, что там, но без взрослых сто процентов не получится.

Сегодня вряд ли случится что-то страшное, а вот завтра… Как раз когда мне на вокзал ехать, товар забирать.

Вспомнилась первая поездка в Москву с бабушкой, это были уже мои воспоминания, а не банк памяти взрослого. Поезд приходит завтра в половине одиннадцатого. За мелочевкой для друзей не с чем ехать — все вложил в запчасти. Значит, в кои то веки выдастся спокойное утро, к деду так рано вряд ли пустят, пойду в библиотеку читать «Коммерсанта», грызть золото науки.

Засыпая, я мысленно молился, чтобы все оставалось, как в привычной реальности. Потому что иначе я потеряю свое преимущество, все пойдет по-другому, и я не буду знать ключевых поворотов истории.

* * *

Проснувшись, первым делом я включил телевизор. В ожидании новостей поставил разогревать плов, прибавил громкость радио. Что это за волна, я не знал, меня устраивало, что тут много новостей и мало песен.

А ведь когда-то и «Депеш Мод», и «Агата Кристи» перейдут в разряд музыки для стариков, татуировано-пирсингованная молодежь с розовыми и зелеными волосами станет морщить носы. Потом их прогрессивный гундосый рэп про чикс, братанов и красивую жизнь безнадежно устареет, его станут слушать старики, и так — пока существует человечество.

В новостях было затишье перед бурей, переговоры, депутаты вышли общаться с силовиками, а я буквально кожей ощущал, как разворачивает рукава гигантский смерч, пульсирует, гудит, и око циклона, в котором все мы, вот-вот сместится.

По радио призывали протестующих не верить обманщикам и приходить на Смоленскую площадь сегодня в 11.30. По телевизору говорили о том, что в Доме Советов засели вооруженные беспредельщики, главная задача — заставить их разоружиться.

Не нужно быть пророком, чтобы предположить: сегодня будет то же самое, что вчера, а к вечеру может вспыхнуть локальное противостояние. Ну а я как раз успею сгонять на вокзал, забрать товар и встать возле метро.

Как раз есть все необходимое.

Я сунулся на балкон и мгновенно проснулся: там было очень холодно, и изо рта шел пар. Выглянул в окно. Все деревья враз пожелтели. Малышня каталась на лужах, взявшихся льдом. Через завалы лыж, курток, ящиков, одеял я добрался к градуснику: два градуса тепла.

Да я околею! Мороз на улице, а у меня обычные кеды. Как непривычно, у нас еще в море купаются и в обед ходят в футболках!

Придется одолжить у деда две пары теплых носков. Ничего, прорвемся, где наша не пропадала!

В этой реальности я в эпицентре событий и точно их запомню. Так хотелось посмотреть собственными глазами, как оно было на самом деле, но здравый смысл останавливал. Не для того мне дали второй шанс, чтобы вот так глупо лишиться жизни.

Глава 17

Брат на брата

Баулы, которые передала бабушка вместе с деньгами, оказались неподъемными. В оставленной записке-накладной, написанной от руки, было: 'Вин. белый — 13 кг, вин. черный — 11.500, груши жел. — 12 кг, груши крас. — 13.500. Пятьдесят килограммов! И еще маленький, точнее большой нюанс — виноград объемный, его не утрамбуешь. Если взгромоздить все ящики и сумки друг на друга, получится гора выше меня. Потому я разделил товар на две части, благо кравчучек было тоже две: одну я взял у деда, вторую передала бабушка. Первую партию оттарабанил в камеру хранения. По пути за второй заскочил в туалет и пересчитал деньги в конверте: триста пятьдесят долларов разными купюрами.

Вторую партию, более объемную, я повез в свой район, и все равно товара было выше крыши, так что околеть не получилось: грузчики не мерзнут. Еще и надо пересесть на желтую ветку с такой горой, и не помог никто спустить груз с эскалатора, все только матерились, что из-за меня не пройти.

Зато не одряхлею, тренироваться-то негде, разве что на турниках с парнями, и то если после рабочего дня силы останутся. Еще ж учиться надо! Когда вернусь в школу, придется сдавать все, что пропустил.

Сойдя с эскалатора на Марксистской, я двинулся к своей платформе; увидев поезд, прибывающий с той части кольца, где находится Баррикадная, ускорился, опасаясь, что хлынет толпа и придется уворачиваться от людей.

Распахнулись дверцы вагонов, высыпала порция людей и устремилась мне навстречу, народу оказалось меньше, чем я рассчитывал, все-таки суббота и обеденный час. Последними ковыляли два парня с красными повязками на руках, эти двое помогали идти мужчине с окровавленным лицом, прижимающим к голове какую-то тряпку, уже пропитавшуюся кровью.

Ну вот, живое свидетельство разгона очередного митинга. Раньше я прошел бы мимо, теперь хотел знать подробности исторического события, которое в прошлой жизни прошло мимо меня.

— Что там, на площади Восстания? — спросил я, когда демонстранты поравнялись со мной.

Побитый мужчина буркнул, указав на свою голову свободной рукой:

— Вот так. Мясо там, мальчик, не ходи. Лупят всех без разбора.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что парень постарше очень похож на этого мужчину, очевидно, его сын. Он вздернул подбородок и заговорил:

— Но наши не сдаются, отбиваются, строят баррикады! Нас много, больше ментов, и мы дадим им отпор! — В его голосе звенел фанатизм, а где фанатизм, там здравый смысл напрочь отсутствует, как и инстинкт самосохранения.

— Убью, — прорычал отец, глянув на сына волком, перевел взгляд на меня и покачал головой: — Не ходи.

— Да куда мне? — я кивнул на кравчучку.

Второй парнишка, коротко стриженный и усыпанный веснушками по самые уши, признал во мне своего и помог тащить груз по ступеням. Наверху мы пожелали друг другу удачи и разошлись.

Уже на улице я задумался над тем, почему не чувствовал в метро запах гнили, как в самый первый раз. Видимо, чутье включается не всегда, иначе ж задохнуться можно.

Домой заходить я не стал, все для торговли взял заблаговременно, вытащил из кустов так же заблаговременно припрятанный прут арматуры — все-таки неспокойно было, ментов, которым можно заплатить за охрану, нет, и высок шанс, что найдутся желающие меня обокрасть. Конверт с деньгами положил в пустой ящик и прикрыл газетами, рядом пристроил арматуру. Проверил, в кармане ли нож.

Опасно, блин!

И снова меня сковала проклятая неловкость, что-то типа боязни чистого листа, когда надо взять и расположиться. Так и кажется, что сразу начнут тыкать пальцами и прогонят.

Торговцев из-за холода было немного. Мужчина в кирзовых сапогах продавал шинель, бабушка — вязанные платки, перчатки, носки. Женщина — пожелтевшие от времени школьные блузки, которые когда-то были белыми. Старик — потрепанные книги и советские журналы. Мужик, похожий на крысу, — разнокалиберные бутылки спиртного. Старушки — консервацию. У меня самый экзотичный и редкий, а главное вкусный товар.

Присмотрев свободный пятачок возле выхода из метро, я взгромоздил ящики друг на друга. Сделав подобие стола, застелил его клеенкой, выложил виноград: мускат гамбургский и какой-то крупный черный, похоже, «Молдову», груши желтые продолговатые и круглые с розово-красными боками. Пакет орехов. И почем это добро продавать? Делать двойную наценку, то есть все по пятьсот, орехи тысяча двести?

Пока располагался, ко мне подошли мужчина в плаще и полная кудрявая женщина.

— Почем? — спросила она, указав на мускат.

Виноград красивый, ягоды крупные янтарные. Это на юге он ничего не стоит, а тут его дефицит. Нет, пятьсот — мало, потому я сказал:

— Восемьсот.

Думал, фыркнет, что дорого, но покупательница будто бы не услышала или была готова к любой цене.

— На две тысячи сделай!

— Мне груш тех и тех по килограмму, — сказал мужчина, и лишь потом узнал цену: — Почем?

Обычно за рубль глаза готовы выдрать, а теперь… И вдруг дошло: теперь ажиотаж, люди боятся беспредела, инфляции, комендантского часа и перебоя с поставками продуктов, потому метут все, лишь бы деньги не пропали. Наверняка в магазинах такие очереди, что хвост на улице.

Жаба сжала горло ледяными лапками и квакнула, что я продешевил. Совесть придушила жабу и посоветовала быть человеком и не спекулировать на людских слабостях. Так что пусть будет восемьсот, и так тройная наценка.

По идее, когда начнется расстрел Белого Дома, на черном рынке доллар улетит в небеса, если уже не улетел, так что менять рубль на валюту сейчас нецелесообразно. Скорее переданные триста пятьдесят баксов правильнее обменять. Но это риск, проверенных валютчиков тут у меня нет, я один — могут выследить и ограбить. Да и сумма не настолько большая, чтобы рисковать.

Размышляя, я упаковал виноград в бумажные кульки, взвесил. Рассчитался с женщиной, которая ушла такой довольной, словно выиграла в лотерею.

Груши продал тоже по восемьсот. Итого три шестьсот. Две восемьсот чистыми.

Только отошли первые покупатели, набежали другие, облепили импровизированный стол, как пчелы — кусок повидла. И виноград гребли, и груши, и орехи, которые всегда шли хуже. Выстроилась очередь из пяти человек, люди все прибывали и прибывали.

Несмотря на то, что утеплился, я начал мерзнуть. Пальцы рук околели и не слушались. Товар улетал, как горячие пирожки, наполнялся карман, уходило чувство незащищенности.

Вот интересно, есть ли способ остановить грядущую мясорубку? Люди накручены и не послушают, что бы я ни говорил. Но быть безучастным, просто сидеть и ждать было чертовски сложно.

Взвешивая товар и отсчитывая сдачу, я не забывал поглядывать по сторонам, помня, что орудует банда грабителей. Хотелось побыстрее закончить и смыться домой. Если так дело пойдет, то и к деду успею смотаться.

Сначала закончился мускат, потом — «Молдова» и круглые груши. Осталось два килограмма продолговатых. По моим прикидкам, сейчас около двух часов дня, приемные часы в больнице до трех, успею ли к деду, или лучше распродать все сегодня?

Здесь, в спальном районе Москвы, ветер перемен не ощущался. Одетые по-зимнему люди спешили по своим делам, если не смотреть новости, то и не подумаешь, что в центре сейчас очередной замес. Но не факт, что завтра будет так же спокойно, так что решено: сегодня весь день торгую, к тому же нужно освободить день, чтобы сгонять на оптовые склады в Мытищи и на Черкизон.

Мои друзья торговали по выходным, товара, что я завтра куплю, им должно хватить на месяц, а там и дед ногу вылечит.

Это, конечно, если все будет так, как в той реальности.

Сбагрив килограмм примятых груш по 500 рублей, я начал собираться. Доллары в карман перекладывать не стал, так и оставил в пустом ящике, который вместе с тремя другими понесу домой. Прибыль тоже дома посчитаю…

Внимание привлекли два тощих мужика протокольной наружности, сидящие на корточках за газетным ларьком — один в шапке-петушке, второй в выцветшем синем дутике, какие носили в восьмидесятые. У каждого было по бутылке пива, оба поглядывали в мою сторону. Вряд ли это грабители, скорее местные колдыри, но лучше быть настороже, вдруг им вздумается отнять у пацана выручку.

Когда я стянул пленку с ящиков, эти двое поднялись, переглянулись. Я насторожился, сложил все, включая арматуру, на кравчучку и покатил домой. Колдыри направились за мной. Вот же твою мать! Чуть отойдя от метро, я остановился, подул на озябшие руки.

Теперь холодно было не только снаружи, но и внутри: по позвоночнику поднимался страх, сжимал горло, сворачивался ледяным комом под сердцем. Вернулось ощущение безнадежности, как когда весной меня загоняли гопники.

Но теперь я сильнее, у меня есть арматура, а эти двое… Блин, трое, вон еще один в черной куртке неспешно идет вдоль высотки, делает вид, что не при делах, а сам нет-нет и зыркнет, напряжется, как пес, почуявший след, а потом снова изображает расслабленность.

Возле метро людно, действовать здесь они вряд ли решатся, а вот во дворах — почему бы и нет? Кто там придет мне на помощь, когда всем на всех плевать? Да никто.

И что делать? Бежать? Так не убегу я от них с тележкой. Забрать баксы, бросить все и бежать? Наброситься первым? Так вдруг мне только кажется, что за мной слежка?

Зайти в любой подъезд, пусть думают, что я пошел домой? Так они могут последовать за мной, заподозрив, что, раз я торгую тем же товаром, что и дед, которого они выследили, то и живу там же, и я загоню себя в ловушку. Время-то тревожное, если начну ломиться в квартиры, мне не откроют.

Попросить какого-нибудь крупного мужика меня проводить? Так видно, что я с пустыми ящиками, а значит, возможно, с деньгами. Почему бы не рискнуть и не отнять деньги у пацана?

И тут в голову пришла интересная идея. Я нащупал в кармане бумажку, где Лёха написал телефон для связи. Они выслеживают гопников, вот пусть разомнутся.

Поставив тележку с ящиками возле телефонной кабинки, я принялся крутить диск, глядя на гопников через стекло. С троими я могу не справиться, да и не факт, что где-то не поджидает четвертый.

Тот, что был один, пошел себе дальше, на меня не глядя. Парочка встретила бородатого ободранного колдыря, плохо стоящего на ногах, заговорила с ним.

Только Лёха снял трубку! Драться с тремя взрослыми мужиками ужас как не хотелось.

— Да, — наконец ответили женским голосом.

— Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Лёшу, он дома?

— Кто спрашивает? — поинтересовалась женщина.

Я представился, снова скосил глаза на колдырей. Одиночка исчез из вида, парочка что-то рассказывала бородатому, который разводил руками.

— Привет, Пашка, — крикнул в трубку Лёха. — Чего тебе? Я же мирдверьмяч!

Похоже, не так прост парень, как кажется, обиду, вот, затаил.

— Меня пасут, — сразу перешел к делу я. — Дед мой торговал фруктами, я встал на его точку, продал остатки товара и заметил хвост.

— Сколько их? — сразу забыл про обиду Лёха. — Ты где?

— Трое. Может, еще кто есть. Возле выхода из метро со стороны Перовской, ближе к Владимирской, понял, где это?

— Ага. Скоро буду…

— Стой! Слушай, не спугни их! Позови парней, ко мне не подходите, следите за этими демонами издали, понял?

— Понял! Звоню парням, летим! Держись и никуда не уходи.

Я поискал взглядом ориентир, нашел ларек, залепленный объявлениями и наклейками.

— Я пока тут потусуюсь, потом буду возле синего ларька.

Лёха прервал связь. Интересно, пять минут — действительно столько, или придется ждать дольше?

Чтобы зря не терять время, я набрал отделение неврологии, где лежал дед, и мне сказали, что завтра после обхода его с большой вероятностью выпишут, выписка происходит с 12 до 16 часов, скорее всего, забирать его нужно будет после двух.

Ага, все, как я и рассчитывал. Если рано встану, то съезжу на склады за жвачками и сникерсами, после двенадцати должен освободиться. А вот на Черкизон не успею, придется переносить на другой день.

Несколько минут я простоял в кабинке, делая вид, что кому-то звоню. Вышел, походил вокруг нее — пусть думают, что мне не отвечают, и я жду.

Пара гопников куда-то делась. Одиночка толокся возле газетного ларька.

Еще раз сымитировав звонок, я перебрал ящики, проверил колеса кравчучки и направился к ларьку, боковым зрением пытаясь отыскать Лёху. Ну где же он? Со временем не дружит?

Сперва я прочитал объявления: «Продам 1к квартиру», «Куплю ордена, медали», «Шуба мутон, почти новая» и «Коляска детская» и дальше в том же духе.

Потом сунул руку в карман, вытащил несколько сотенных и купил «сникерс», не отходя от ларька, принялся его поедать. Ага, вон пара гопников, вернее уже не пара, они разделились: один прохаживается вдоль дороги, второй сидит на корточках возле автобусной остановки, курит.

Как только я доел «сникерс», появился Лёха в темно-зеленой куртке и черной вязаной шапке, из-под которой торчали светлые кудри, увидел меня, поднял руку: мол, вот он я. Я вернулся в кабинку и еще раз позвонил, заметил Алекса в черной кожанке и с продолговатым свертком. Так, все почти в сборе. Можно выдвигаться. Кивнув старшему, я зашагал во дворы, не оборачиваясь на гопников.

Пройдя метров сто, определил кравчучку на разломанную лавочку, снова покрутил колеса и увидел гопника в шапке-петушке. Сбавлять скорость он не стал, прошел мимо меня туда, куда и я собирался, вычислив мой маршрут. Значит, окружают. И парней поблизости нет. Ждут остальных или умело скрываются?

Между домами замаячил гопник в синей куртке-дутике. Этот скорость сбавил и нырнул в подъезд. Третьего я не видел.

Не дождавшись парней, я пошел дальше. Они что же, не поняли, кто меня пасет? Так можно было не тупить, а выдвигаться за мной.

Еще и денег полные карманы. Проверить свои силы в уличной драке, конечно, интересно, но…

Ага, наконец-то Алекс! Махнул мне рукой — иди, мол. И я пошел, зная, что меня поджидают в соседнем дворе. Что делать дальше? Как гопник в дутике, зайти в подъезд этой пятиэтажки? Пожалуй.

Так я и поступил, благо все подъезды были открыты. Остановился на лестничном пролете между третьим и четвертым этажом, выглянул в окно.

Первым во двор выбежал гопник в черной куртке, запрокинул голову и посмотрел будто бы на меня — я отступил, хотя был уверен, что не виден за черным стеклом. Ага, значит, он точно просёк, куда я вошел. К нему подбежал Петушок, затем Дутик. Черная куртка указал на дверь подъезда, гопники заговорили, решая, что делать, и отступили к детской площадке в середине двора, где синхронно присосались к горлышкам пивных бутылок.

Ну, слава богу, не стали ловить меня в подъезде. Зато, видимо, решили установить наблюдение: Черная куртка и Петушок направились обратно, Дутик остался. Насколько я определил, он был самым молодым и не особо потрепанным.

Едва не столкнувшись в двумя гопниками, выходившими со двора, появился Лёха. Понимая, что я за ним наблюдаю, он указал на дверь подъезда, где я прячусь: все видел, мол. Я невольно улыбнулся.

Лёха прошел дальше, чтобы Дутику глаза не мозолить. В проходе образовался Алекс, на ходу разворачивая биту. Так, а где крепыш-Лекс и Олег, сын мента? Справятся ли парни вдвоем? Какой комплекции топтун и опасен ли он, из-за куртки сказать трудно.

К гопнику парни подошли вдвоем. Алекс оперся на биту, гопник вскочил, испуганно завертел головой. Пока Дутик соображал, что делать, Лёха его повалил, заломал, оседлал. Алекс обыскалгоре-грабителя, что-то вынул из кармана его куртки, и Лёха сразу же вскочил, отпуская Дутика.

Я думал, будет побоище, гопник разорется, позовет на помощь тех двоих, а нас-то тоже трое, и придется знатно размяться, но Алекс достал фотоаппарат «Полароид» и сфотографировал моего преследователя. Вылезла фотография, Алекс ею потряс, чтобы быстрее высохла, что-то написал на обратной стороне и… отпустил гопника восвояси.

Это что же, потасовка отменяется?

— Вы что надумали? — спросил я, выбегая к парням и грохоча тележкой по асфальту.

Алекс положил фото в нагрудный карман.

— Это местный, в паспорте была прописка, никуда он не денется. Отдадим ментам в разработку, его адрес я, вот, записал. Тут свои менты, прикормленные. А тебе спасибо за содействие.

— Скорее всего это не те, — поделился соображениями Лёха.

— Сестра сказала, те прям быки были, — поддержал его догадку Алекс. — Но доходяг тоже гонять надо, чтобы порядок был.

— Мы когда всей толпой ходим, то алкашей гоняем, которые шумят, а клеевых наркоманов бросаем в мусорку! — похвастался Лёха. —

— И что вы ему сказали? — спросил я.

Ответил Алекс:

— Спросили, что вынюхивает. Объяснили, что эта площадка — для детей, а не для таких вот.

— И что, вы быков попытались бы валить? — прищурился я. — Если вам интересны быки, то я тут каким боком, чего вы на меня наехали?

— Думали, наводчик, — пожал плечами Алекс. — Уж очень подозрительно ты в окна заглядывал.

— Эй, — Лёха прищурился, развернув меня к себе. — А че у тебя нос красный? Разревелся, что ли, от страха?

Он потянулся к моему носу, чтобы дать щелбан, и мне захотелось ему втащить, но я просто схватил его за руку и заломил ее за спину.

— Замерз. Летел в чем был, а тут у вас почти зима.

Пальцы разжались, Лёха шагнул в сторону, потирая запястье.

— Суров! Ладно, верю, лапки ледяные, как у жабы. — Он стянул вязаную шапочку и протянул мне. — Вот, не побрезгуй, блох у меня нет. Грейся.

Я надел шапочку, она послужила своего рода трубкой мира.

— Хотите виноград? — спросил я, парни меня спасли, и хотелось как-то их отблагодарить.

Лёха часто и мелко закивал, Алекс кивнул снисходительно, и мы отправились домой.

— А что такое ММА? — спросил Алекс. — Ты вчера говорил, что занимаешься им.

Я призадумался. Этот термин жил в банке памяти взрослого, и тренировки на базе: джиу-джитсу, бокс, саньда — больше всего подходило под это определение, вот я его и озвучил, не подумав, что ничего такого еще нет.

— Самбо у нас так называют, — сказал я. — Ну и саньда тоже. Так что можно с кем-то из вас устроить спарринг.

— Ты ж козявка! — мультяшным голосом сказал Лёха.

Я узнал цитату и ответил тем же:

— От козявки слышу. — Вот только голос у меня не получался таким смешным, словно я гелия наглотался.

— С Лёхой и дерись, — предложил Алекс. — Правда, ты чуть полегче.

— Фигня, — отмахнулся я.

Потом я рассказал парням, что торгую вместо деда, гопники за мной наблюдали и решили щипнуть. Оказывается, моего деда знали, мать Алекса купила как-то у него диковинку — инжир, и нахвалиться не могла, какие у деда свежие и ароматные фрукты, единственные в районе.

— Так когда сойдемся? — Лёха от нетерпения аж приплясывал. — Только сегодня не смогу, за соседской малой смотрю. Типа нянь. — Он покраснел.

— Ну, давай завтра вечером, — предложил я. — Слушайте, сегодня подстрахуете возле метро? Надо товар продать, а если нападут трое на одного, не отобьюсь.

— Не вопрос, — улыбнулся Алекс.

Так у меня появилась крыша на районе, и вообще, теперь я тут свой, перовский, никто не тронет, можно ходить не оглядываясь.

— Приходите к метро через час, сочтемся.

Кравчучку я оставил дома, доллары положил в книгу Шмелева и рванул на вокзал за второй партией товара.

Через час я стоял на посту, сооружал стол из ящиков, борясь с искушением заломить цену. Ко мне подошли Алексеи, я щедро выделил им фруктов, и они уселись на ящики за моей спиной, неспешно поедая мускат. Вскоре мне стало не до них, потому что снова налетели покупатели, охваченные паникой.

Правильно дед поступил, что сделал запасы продовольствия, паникёры из магазинов все выгребли, вон, ларек атакуют.

И снова я закончил за час, спросил у Алекса:

— Можно с вами потренироваться? А то атрофируюсь тут совсем.

— Не вопрос, — улыбнулся он. — Мы каждый день на турниках, когда не дождь.

Дома я включил радио, разогрел плов, и, пересчитав деньги (получилось тридцать девять тысяч –шесть ваучеров, если брать их за шесть тысяч), услышал, что сегодня военные и омоновцы снова попытались разогнать митинг, но получили отпор, есть пострадавшие среди силовиков. Протестующие построили баррикаду, зажгли покрышки. Против них попытались применить водометы, но наводчиков побили камнями. Пришлось им договариваться с людьми, которые пообещали разойтись в одиннадцать вечера.

По телеку говорили то же самое, но с другой риторикой. Не «протестующие», а «обезумевшая толпа». Никаких предпосылок для того, что бойня начнется до одиннадцати, не было, и я отправился в школу на турники.

Парни уже были там, включая корейца, который в этот раз мне обрадовался и представился. Звали его Егор Иванов. Совсем не разбираюсь в азиатах, спутал с корейцем чукотского юношу, а может, и бурята.

Не было только Лёхи. Я принялся разминаться. Егор и Олег, утомившись подтягиваться, спрыгнули и, даже не отдышавшись, встали друг напротив друга, будто собирались подраться.

— А нефиг было лупить людей, — прошипел Егор, еще больше прищурившись. — Они трогали кого-то?

— Да блин, менты же люди подневольные! — возразил Олег. — У них приказ! Батя рассказывал, толпа первая напала. Его сотруднику голову пробили. Не кожу, а череп, там аж дырка была, и мозги видны.

— От кого приказ? От собак этих? Они не-ле-ги-тим-ны! — начал яриться Егор.

— От начальства! — Олег постучал себя по лбу. — Ты представляешь себе, что такое служба⁈

— Пусть переходят на сторону народа! — Егор воинственно вскинул голову и сжал кулаки.

Был бы здесь Лёха, он бы рассказал, что не все народ, кто на Баррикадной, есть еще другой народ, и он против беспорядков.

— Парни, ша! — крикнул Алекс, повиснув вниз головой на лестнице — он качал пресс.

Старшего никто не послушал. Егор продолжал, наступая на Олега:

— Милиция должна служить народу! А она народ лупит и охраняет интересы богатых, когда мы тут гопников по району гоняем! Их работу делаем, пока они шустрят по карманам! Так им и надо.

Крепыш Лекс не обращал на них внимания, отжимаясь, и отжимаясь, и отжимаясь.

— Это мой отец по карманам шарит? — взбеленился Олег, толкнул оппонента. — Ты за слова ответишь! Мой отец честный мент!

Егор сообразил, что невольно оскорбил невиновного, и попятился.

— Не о твоем бате речь, а о большинстве ментов.

Закончив приседать, я встал между ссорящимися.

— Парни, только не надо собачиться, ладно? Они там власть делят и плевали на вас с высокой колокольни. Вы для них расходники: и силовики, и восставший народ. Они если и думают о народе, то как его использовать. Так какого черта вы из-за них драться собрались? Это тупо.

Олег, красный, как рак, с прыщами, проступившими еще ярче, переключил гнев на меня, брызнул на меня слюной:

— Он оскорбил моего отца! И я дам ему в рыло!

— Неправда! — крикнул Егор из-за моей спины. — Про твоего батю никто не говорил! Руцкой — крутой мужик, честный! Я читал.

Видя, что в команде назревает раскол, Алекс слез с лестницы и подошел ко мне.

— Ну в самом деле, угомонитесь! Пашка прав, не стоят они того, чтобы из-за них ссориться.

— А Ельцин — говно продажное! Я бы его своими руками! — Егор сделал движение, как когда сворачивают шею курице. — И, будь ментом, перешел бы на сторону народа, а не был цепным псом!

Олег рванул к нему, но его перехвалил Алекс, крикнув:

— Ша! Егор, заткнись!

Коротышка сплюнул себе под ноги и, бросив: «Да пошли вы!» — зашагал прочь с гордо поднятой головой.

— Мы еще встретимся! — крикнул ему вдогонку Олег, сел на вмурованную в бетон зеленую покрышку и сцепил пальцы.

— А ты за кого? — спросил он у Алекса, надеясь на поддержку.

— За порядок, — ответил он уклончиво.

Провожая взглядом удаляющегося Егора, я сказал, усаживаясь рядом с Олегом на другую покрышку, покрашенную красной краской:

— Алекс, как бы сделать, чтобы он к Дому Советов не поперся, там начнется стрельба, и будет много жертв.

— Пусть сдохнет! — выкрикнул Олег, выпучив глаза, и мне стало страшно, потому что он был готов рвать глотку другу, не понимая того, что кумиры его просто используют.

И Олег ведь не один такой, готовый убивать! Вот она, гражданская война!

— С чего ты взял про стрельбу? — спросил подошедший Лекс-крепыш, отряхивая ладони от бетонной крошки, приставшей во время отжиманий.

— Это логично. Военные вооружены, защитники Дома Советов тоже вооружены, — объяснил я. — Если у кого-то сдадут нервы, и он выстрелит, как думаете, другие просто дадут себя убивать?

— Там мой отец! — Олег сжал голову руками. — И у него нет оружия, у других милиционеров тоже! Просто дубинки, блин!

Вскочив, он заходил взад-вперед.

— Не ходите завтра в центр, — посоветовал я. — Вы ничего не измените, но можете погибнуть. И попытайтесь задержать Егора…

— Ну, это разве что если ногу ему сломать, — задумчиво проговорил Лекс.

— Сломайте. Буря уляжется, а если он погибнет, вы себе этого не простите. Вот мой дед лежит в больнице с гипсом, и я не переживаю, что он попрется воевать и получит пулю.

— Пусть его там хорошо помнут, — проворчал Олег, имея в виду Егора.

— Придумайте что-нибудь, задержите его. Скажите, надо патрулировать район.

Алекс кивнул.

— Это сложно, но постараюсь.

— По законам жанра, когда протесты начинают выходить на плато эмоционального накала, должен грянуть гром, — пустился в размышления я. — Завтра — как нельзя более подходящий день.

— Ты говоришь, как мой отец, — оценил мой спич Алекс. — Еще он говорит, что будет лучше, если все затихнет, все равно какой ценой.

Конечно будет лучше, иначе он рискует потерять должность. Но в этом случае интересы стоящих у власти совпадают с интересами простых людей.

— Людей жалко, — вздохнул Лекс-крепыш. — Там же не только придурки, там и теток много, и стариков.

— Ладно, хватит сопли жевать! — повелительным тоном сказал Алекс. — За работу!

И началась силовая. Каждый выполнял свой набор упражнений. Повторяя то, что мы делали на тренировках, я отмечал, что парни прокачаны просто отменно. Интересно, как у них с боевыми навыками? Завтра на спарринге посмотрю. Интуиция подсказывала, что они вполне справились бы с грабителями-быками.

Разошлись мы, когда стемнело, я рванул к телефону, ведь сегодня бой у Рамиля. Интересно, как он справился и дали ли ему выиграть? Его единственный шанс победить — нокаутировать противника или отправить в несколько нокдаунов.

Илью я набрал раньше, чем бабушку. У телефона, как и в прошлый раз, дежурил Ян, сказал, что Илья будет через пятнадцать минут. Спрашивать у него про Меликова я не стал, пусть Илюха сам расскажет.

Чтобы попусту не ждать, я отзвонился бабушке и отчитался, что продано все, что она передала, народ озверел, гребет, как потерпевший, и запасает гречку, а еще деда завтра выписывают, но он будет в гипсе и вряд ли сможет себя обслуживать и тем более — торговать. Потом рассказал, что обстановка в Москве ухудшилась, по центру бродят толпы вооруженных людей, потому правильнее сделать перерыв и не слать товар, подождать, пока все утихнет.

Однако следующая партия фруктов уже поехала в Москву и прибудет, как обычно, послезавтра в первой половине дня. У бабушки трубку забрал Каналья, который вчера проигнорировал переговоры, и отчитался упавшим голосом:

— У меня все хорошо. Мастерская развивается. Сегодня не разгибал спины, завтра на весь день запись, только в среду есть окно. «Мицубиши» пригнали, нужны свечи и бензонасос, как обычно. Если так дальше пойдет, скоро снова понадобятся запчасти.

— Что у тебя с голосом? — насторожился я. — Все же хорошо!

— Устал, — ответил он, но почему-то казалось, что причина его меланхолии в другом.

Я рассказал, что тут беспорядки и, возможно, рынок некоторое время не будет работать. Начались помехи, и я прервал связь, а когда снова набрал знакомый номер, ответила бабушка:

— Лёшка Ольге предложение сделал вчера, представляешь? Во дурак! Как будто непонятно, что не мил он ей. Как бы не запил!

— Блин, — уронил я. — Это проблема! А позови-ка его.

— Попытаюсь. Перезвоню.

Надо развивать дар внушения. Велю ему, чтобы не пил, скажу, что он лучше мамы женщину найдет — авось сработает. Но бабушка перезвонила и сказала, что не может найти Каналью.

Переживай теперь за него!

Как я только распрощался с ней, зазвонил телефон. Это Илья не стал ждать, пока я его наберу, и сам со мной связался. Перекинувшись со мной приветствиями, он передал трубку Рамилю, и тот выдохнул:

— Привет!

— Как дела, чемпион? — спросил я.

— Второе место, — отчитался он.

— Засудили сволочи? — предположил я.

— Нет. Хуже. Так все сделали, что не придраться. Мы ж несколько боев в день проводили. Тому блатному слабые противники как бы случайно достались, а мне пришлось с Игорем твоим драться, а он сильный, капец! Думал, положит меня. И к финалу я ушатался так, что еле на ногах держался. Но выстоял. И даже раз в бубен блатному как дал! Бац! Он аж отлетел. Думал, нокдаун, а хрен, устоял падлюка. Вот как так?

— Из-за малого веса. Вот супертяж если вдарит…

— Короче, хитрые твари. Ничего не нарушили, не подсудили, а просто подстроили так, чтобы я или кто-то другой, в общем, противник блатного к финалу пришел чуть живым.

— Все равно поздравляю. Мы-то знаем, что победитель — это ты. У Игоря второе место, а блатной в лучшем случае на третьем.

— Но обидно, блин! — вздохнул Рам.

Потом к трубке подошла Гаечка, пожаловалась, что товар заканчивается, она наторговала прилично, и у нее три пятьсот рублей моих — тех, что я вкладываю в товар. Ее сменила Наташка, тоже разнылась, что колготки разобрали, остались носки и трусы самые страшные, я пообещал, что в понедельник-вторник товар будет у них, и попросил передать это Димонам. Деньги, что Димоны, Гаечка и Алиса отдают мне, велел собрать и отдать моей матери, я ей за виноград должен тысяч десять.

Разговаривая с друзьями, знакомые голоса я слушал, как музыку, и на некоторое время забыл о том, что творится в Москве. Плохо, что меня нет в родном поселке, мама может начудить с ваучерами, если кто-то проедется ей по ушам. А так четыре ваучера (один ее и три наших) — сорок четыре акции завода.

Интересно, как проходит оформление акций при покупке их за деньги?

Хоть разорвись!

Я опять наложил себе плов и подумал, что неплохо бы к приезду деда накупить всякого вкусного. Прибавил звук, и радио радостно сообщило, что протестующие одержали первую победу и отстояли свое право высказывать собственное мнение.

Здорово, если бы в этой реальности стороны сумели договориться, как сегодня на Баррикадной — менты с протестующими! Это момент можно было бы считать точкой бифуркации.

Глава 18

Рыба в мутной воде

Блоки жвачек и шоколадных батончиков, что я купил на оптовых складах в Мытищах, а также круглые печенья в пачках влезли в клетчатую сумку, поставленную в ногах. Прикрыв ее увесистой упаковкой цветных пакетов, я трясся на задней площадке «Икаруса», вцепившись в ручку сиденья, где сидела толстенная тетка, которой этого сиденья точно было мало. Позади, еле доставая до поручня, стоял деревянный, как Буратино, дед, и постоянно заваливался на меня. Пришлось свободной рукой прижать пакеты к груди, чтобы их не помяли и они не потеряли товарный вид.

Был удивительно солнечный теплый день, нехарактерный для октября. Глаза отвыкли от яркого света, и солнце слепило. Казалось, что золотисто-оранжевые деревья, выстроившиеся вдоль дороги, тоже сияют и слепят.

Наконец я вылез из душегубки, поправил перекошенную одежду и отправился к метро. Увидев валютный ларек, где был обозначен курс доллара, я направился к нему. На оптовых складах за рубли ничего продавать не хотели, брали только в долларах по официальному курсу 1:1100. Обменять рубли тоже нигде не получилось, потому что валютчики хотели за один доллар 3000 рублей, а иногда и больше. Я заглянул в окошко ларька. Внутри сидела полная лоснящаяся женщина, накрашенная, как проститутка.

— Почем доллары? — спросил я.

— Рубли беру по курсу 1:3000, — буркнула она.

Я присвистнул. Думал, менялы в спальных районах не такие жадные — ага, размечтался.

— А доллары почем берете?

— Курс 1:1100, ослеп, что ли? Мальчик, иди отсюда, не создавай очередь!

Мне в затылок дохнул мужик в соболиной шапке.

— Рубли возьмешь?

Тетка назвала тот же курс, что и мне, мужик погрустнел, отошел вместе со мной, тяжело вздыхая. Вот где сверхприбыль! По законам жанра, когда все уляжется, курс должен выровняться, но будет чуть выше, чем в сентябре. Даже если доллар поднимется до соотношения 1:1500, если я продам мужику оставшиеся сто двадцать баксов, то подниму сто тысяч вообще ни на чем!

Рискнуть?

— Сейчас везде такой курс, — решился я, чувствуя, как в горле становится горячо и кровь тарабанит в висках. — Пишут один, заманивают, а по факту доллар в три раза дороже.

— Упыри! — Мой собеседник зыркнул на ларек и пожаловался: — Три месяца копил на сапоги жене, что теперь будет?

— Да ничего не будет, пошумят и успокоятся.

Качнув головой, мужик посмотрел на ларек.

— Все-таки решили менять? — уточнил я.

Мужик кивнул. Безобидный на вид дядька: сальные волосенки, впалые щеки, очочки, свитер с оленями.

— Не советовал бы, — снова предупредил его я, но он шагнул к ларьку, тогда я выдохнул:

— Поменяйте мне по две пятьсот за доллар.

Все, обратного пути нет. Дядька повернул голову, спросил с интересом:

— Сколько у тебя есть?

— А сколько надо?

— Пятьдесят. Откуда у тебя столько?

Хриплым голосом я ответил:

— Дома взял, дед ногу сломал и идти не может. Менять собрался, но жаба задавила. Она тысячу за доллар хочет, пусть идет лесом!

— А вдруг они у тебя фальшивые? — недоверчиво прищурился дядька.

Я кивнул на ларек.

— Если будете брать, можно проверить. Будете? Проверять?

Посопев с полминуты, мужик махнул рукой.

— А и давай.

Мы вместе подошли к ларьку, я отдал тетке три десятки и одну потертую двадцатку.

— Скажите, пожалуйста, они настоящие? В смысле, не поддельные?

Тетка протянула пухлую руку, всю в золотых перстнях, забрала деньги. У меня сердце чуть не оборвалось, я нервно сглотнул слюну. Капля пота защекотала позвоночник.

— Настоящие. Меняем? — В темноте окошка мелькнул блестящий глаз.

И как теперь деньги вернуть? «Отдайте, я передумал?» Может и послать.

— Две тысячи рублей за доллар, —начал торговаться я. — Папа сказал, менять только так.

Мужик за моей спиной занервничал, что утекают денежки по выгодному курсу, засопел.

— Иди ты нафиг! — огрызнулась валютчица. — Две тысячи! Придумал тоже мне. Тысяча двести и проваливай. Нашелся умник, завтра рубли превратятся в фантики, и куда их?

Она что же, не отдаст мне доллары⁈

Вспомнилась история, которую рассказывала очень смазливая девушка, подруга бывшей жены. Если с ней пыталось познакомиться бычье, которое не терпит отказа, она начинала: первое — умничать, второе — рассказывать, что ее отец — подполковник Угро. Говорила, что срабатывало безотказно, как фумигатор — на комаров, и быки незаметно и тихо исчезали.

— Вы тут людей обманываете! — наехал на нее я. — А есть официальный курс! И он тут у вас написан! Папа знает, он милиционер! Так что меняйте нормально или верните деньги!

Окошко раскрылось полностью, высунулась та же пухлая рука, звеня золотыми цепями, ткнула мне баксы чуть ли не в лицо.

— Вали отсюда, а то охрану позову!

Пальцы разжались, я подхватил деньги в полете и побрел прочь, мужик топал следом и канючил:

— А может, по две тысячи за рубль?

— Тихо! — буркнул я, проходя мимо двух крепышей, глядящих на нас заинтересованно — возможно, это и есть охрана, и, если начну менять деньги прямо тут, мне не поздоровится.

Топал я, пока быки не исчезли из поля зрения, мужик плелся следом, как бездомный пес, и не думал о том, что я, возможно, заманиваю его в ловушку, где уже ждут здоровенные лбы, готовые отнять честно заработанное. И ведь менты не станут ничего расследовать, не до того им сейчас.

Оглядевшись по сторонам, я остановился на открытом пространстве возле скамейки, еще раз посмотрел на мужчину.

— По две? — жалобно попросил он.

— Я ведь тоже рискую. Вдруг это ваши деньги фальшивые? Их-то мы не проверили. И рискую, если меняла окажется права, и начнется война.

Поджав губы, мужчина безропотно отсчитал деньги, протянул мне. Пересчитывать пришлось долго, купюры были разными: и сотенные, и пятисотки, и пятитысячные, почти все изрядно помятые. В пачке оказалось на три тысячи больше, я вернул излишек и отдал доллары, напутствуя этого несчастного:

— Никогда больше так не делайте. Вас могут обмануть и избить.

— Но ты же… школьник! — округлил глаза мужчина, его губы затряслись.

— Я мог быть приманкой. Мог завести вас в подворотню, где ждут подельники, а валютчица с нами заодно.

Ненадолго задумавшись, он сказал, вытирая вспотевший лоб:

— Но ведь и я — мог!

— Потому я и говорю, что рискую.

— Спасибо, —уронил он и, шаркая ботинками, пошел прочь.

Я спрятал деньги, огляделся, подхватил сумку, пакеты, и пошел к метро, не переставая озираться. Деньги будто жгли нагрудный карман, так и казалось, что все знают о моих накоплениях. Подумать только, пятьдесят штук — просто из воздуха! Вчера весь день торговал, таскал тяжести, и меньше вышло. Еще же есть с собой семьдесят баксов. Рискнуть?

Сердце снова заколотилось. Наверное, ну его, во второй раз может не повезти.

В метро толкучки не было. К двенадцати я прибыл домой, сбросил балласт, положил деньги в книгу — еле влезли. Оставил десятку, рассчитывая, что добираться придется на такси, да и хотелось к приезду деда накупить вкусного, порадовать его. Взгляд остановился на телефоне, и вспомнился Каналья. Как он пережил мамин отказ? Вдруг запил?

Желание это узнать победило необходимость ехать к деду, тем более срочности никакой не было. и я набрал бабушку, но никто не подошел к телефону — видимо, она в летней кухне слушала радио или работала в огороде.

По пути к станции Перово я заглянул в гастроном.

В магазине, по-столичному просторном, было малолюдно, только две согбенные старушки в шапках и зимних пальто медленно двигались вдоль пустых прилавков. Я рассчитывал купить сыра, молочку, творога, печенья и, если повезет, колбасу. Какой там! На полках стояли лишь сухари для панировки, трехлитровые банки с консервированными помидорами, зелеными, как головки утопленников, да резиновые плавленые сырки. Весной на даче я уронил половинку такого сырка на землю и положил на муравейник, но муравьи попробовали угощение и есть не стали. Никто — ни птицы, ни слизняки — не прельстились плавленым сырком, он там недели две валялся и, наверное, до сих пор лежит. Может, все не все сырки одинаково резиновые, но проверять не хочется.

Молодец дед, что запасся продуктами!

Горожане заходили в магазин и удалялись, видя тотальное опустошение — кто молча, кто с руганью. Ничего, есть тушенка и крупы, на десерт вскрою печенье.

К отделению неврологии я добрался без десяти двенадцать, приемное время не началось, и меня не пустили. Я ждал на лестничной клетке под дверью, слушая разговор двух женщин. У одной мужа привезли с ушибом мозга — просто шел по улице, где вчера люди собирались на митинг, и получил дубиной по голове от омоновца. У второй сын подрался, не в тот район зашел.

Наконец дверь открылась, выглянула незнакомая медсестра, и я спросил:

— Джемалдинова когда на выписку?

Пропуская женщин, она глянула поверх моей головы и ответила:

— А взрослые есть? Уже можно забирать.

Дед ждал меня на диване в зоне для отдыха, выставив вперед загипсованную ногу, рядом с двумя потерпевшими с перебинтованными головами, возмущался беспределом, который устроил Ельцин и его шакалы. Наверное, придется покупать костыли, иначе как ему по квартире перемещаться?

Увидев меня, дед смолк, поднялся, и, опершись о меня, поскакал к выходу.

— Что там на улице? — спросил он.

— Тепло, почти лето, — отчитался я, но, встретившись с недоуменным взглядом деда, понял, что он имеет в виду уличные беспорядки: — В нашем районе спокойно все. Словно ничего не происходит.

Дед держался молодцом, скакал, как кузнечик, ни голова не болела у него, ни травмированная нога. Мы выбрались из здания больницы. Я оставил его на скамейке радоваться солнышку, а сам побежал к парковке искать таксиста и торговаться. Еле сторговался за тысячу, и деда забрала белая «Волга».

Едва уселся на переднем сиденье, обо мне дед забыл и зацепился языком с таксистом, пропагандируя коммунистические ценности, тот слушал и кивал.

Я смотрел в окно и думал о том, успею ли на Черкизон за трусами, носками и колготками, которыми торговали девчонки. Насколько помню, рынок работал с девяти и до вечера. Еще и куртку себе купить надо: скоро совсем похолодает, да и вырос я из той, что осталась дома. А еще свербела мысль, что надо обменять доллары, их мне передали триста пятьдесят, полтинник я обменял, пятьдесят тысяч заработал. А можно еще триста тысяч из воздуха достать! Нет, не триста, чуть меньше: на рынках-то рублями не берут, на тридцать баксов куплю товар.

Триста тысяч! Триста баксов — из ничего! Это участок в дачном кооперативе! Или — акций винзавода накупить. Или обеспечить деталями мастерскую на месяц вперед.

Безопаснее всего менять по полтиннику или двадцатке, используя ту же схему, что сегодня. На рынке, где много свидетелей, лучше не рисковать. Выбирать нужно одиночные обменники возле станций метро. Но — могут кинуть. Могут дать по голове и ограбить. А может и получиться, в конце концов, сейчас не «Фоллаут», где на тебя из-за каждого угла гули кидаются, большинство людей законопослушных.

Дома дед сразу же бросился к телевизору, даже есть не стал и тем более — спрашивать, как у меня дела. Идея полностью поглотила его. Представляю, как ему тяжело будет наблюдать расстрел Белого Дома.

— Дедушка, тебе что-то нужно? Надо отлучиться, сгонять на рынок за товаром для ребят.

В спальне заработал телевизор, донеслось дедово бормотание. Я открыл книгу, полную денег и засомневался. Жаба насмерть сцепилась с осторожностью. А вдруг запчасти срочно понадобятся, и никто не захочет их продавать за рубли? Я вытащил пятьдесят баксов, представил, что их можно удвоить, взял еще полтинник. Захлопнул книгу. Вспомнил, что нужны деньги на товар, отсчитал их, соблазнился и все-таки взял еще пятьдесят долларов.

Рискну!

Возле нашего метро тоже был обменник. Я остановился на безопасном расстоянии понаблюдать. К нему то и дело подбегали люди, склонялись над окошком, вертя головой по сторонам. Потом кто-то с руганью уходил, кто-то все-таки менял деньги.

Главное, ни гопников, ни охраны поблизости не наблюдалось.

Заприметив необъятную женщину, устремившуюся к ларьку, я пошел за ней. Она спросила, есть ли доллары, ей ответили. Что — я не расслышал, вплотную подходить было нельзя.

— Четыре тысячи? Вы совсем охренели? — густым басом проорала тетка, пнула ларек и поковыляла прочь.

— Какой курс? — спросил я, догнав ее.

Тяжело дыша, она поравнялась со мной и остановилась. Смерила меня взглядом. Не женщина, а скорее бабушка, на губе — самые настоящие черные усы.

— Кровопийцы! — Она погрозила кулаком ларьку и пожаловалась мне, думая, что нашла свободные уши: — Покупают за тысячу, продают за три. А вот черта им пухлого! — Толстуха показала дулю ларьку, к которому подошел молодой человек в спортивках.

— Так вдруг завтра война? — сказал я. — Поменяете у меня за две пятьсот?

— Да иди ты козе в трещину! Спекулянт хренов! — буркнула она, удаляясь. Остановилась метрах в двадцати и наградила меня кукишем. — И тебе на!

Парень, судя по всему, обмен произвел, спрятал деньги в карман и убежал. Спустя минуту подошел колхозного видя дядька, остался ни с чем. К нему я подходить не стал, выжидая кого-то более безобидного. Дождался женщину возраста моей матери, перехватил ее и предложил купить доллары по курсу 1:2500.

Она засомневалась в подлинности купюр, мы проверили их у валютчика, как и в прошлый раз, и я стал богаче на тридцать пять тысяч. Воодушевившись, поехал на станцию Новогиреево, присмотрел там обменник. Дождался пожилую женщину, крашеную в блонд, возмущенную беспределом валютчиков, попытался убедить не менять рубли.

Удостоверившись, что это невозможно, предложил ей обмен по своему курсу. О, как она торговалась! Пыталась вытрясти у меня копеечку, как Базилио и Алиса — из Буратино. Убеждала, что я и за полторы тысячи доллары не продам.

— Так мне не к спеху. С баксами-то ничего не случится, они в ходу будут, даже если война.

В конце концов женщина сдалась и, не проверяя деньги, обменяла полтинник. Будто бы наяву я услышал дзынь, как в игровых автоматах.

Едем дальше! Следующая станция — Шоссе энтузиастов!

Здесь я разбогател на двадцать пять тысяч

Авиамоторная! Сорок!

Но я вовремя заметил крепких мужчин, шагающих ко мне с разных сторон. Благо к переходу я был намного ближе, юркнул туда. Догонят — отнимут все заработанное! А там много, очень много.

По эскалатору я несся, перепрыгивая ступеньки и отшвыривая людей, загромоздивших проход. Если поезд задержится, мне хана. Вон уже эти два амбала вниз ломятся!

И тут прибыл поезд на конечную, я запрыгнул в крайний вагон, глядя на преследователей, преодолевающих последние ступени. Заглянул в налитые кровью глаза шагнувшего на перрон амбала и похолодел: он был готов убивать. Но поздно, я успел. Поезд тронулся!

Я глянул на мелко дрожащие пальцы. Все, с авантюрами покончено. Интересно, они догадались, что я отбираю хлеб у валютчика, или поняли, что меня можно ограбить? Без разницы. Раз уж еду назад, заскочу домой, сброшу балласт, все равно обменял почти все и даже чуть больше.

Дед так увлекся новостями, что не заметил хлопка двери. Денег было столько, что книга еле закрылась. Я на всякий случай взял тридцать тысяч рублями — ну а вдруг кто-то согласится рассчитаться в национальной валюте? Плюс полтинник — куртку купить.

Черкизон жил своей жизнью и напоминал исполинский муравейник. Нет — улей, потому что муравьи не гудят. Добирался я туда с Партизанской, через так называемую АБВГДейку (гостиничный комплекс Измайлово), а дальше — за людьми с тележками. Навстречу челноки шли гружеными, волокли сумки, чтобы купленное перепродать в других районах или городах.

Чем ближе к рынку, тем больше валютчиков с табличками, красномордых баб, держащих вроде как заводскую водку, а на самом деле разлитую дома, продавщиц сигарет поштучно и семечек. Романтика эпохи, так ее и разэтак.

К счастью, здесь рубли пусть неохотно, но брали. Правда, с прошлого раза цены подросли процентов на тридцать. На десять тысяч я набрал колготок, на пять — носков, на шесть — женских трусов. Ну вот почти и все, можно уходить. Но я решил прошвырнуться по рядам, посмотреть, что почем, и купить себе куртку, чтобы не выглядеть бомжом. Рассчитывал я, что стоить она будет тысяч тридцать-сорок, максимум пятьдесят.

Пока попадались только джинсы, ветровки, страшные стариковские плащи. Интересно, почем тут кожанки? У нас они стоили 100 долларов и выше, а вдруг они тут вдвое дешевле? Мне еще зимние ботинки нужны, но можно перетоптаться, а вот кожанка…

Ноги сами понесли к рядам с верхней одеждой. Разум зацепился за надпись на картоне «Распродажа! Футболки 500, 1000! Шорты 500, 1000, 2000!» — кричали красные буквы. Ага, ликвидация летнего товара, в Москве зима надолго, а вот у нас такое может пойти. Я остановился, сунулся в коробку. Достал белую футболку с крупными красными буквами USA.

— Только маленькие размеры, —лениво сказала продавщица.

Я отобрал десять, попросил выбрать ходовые размеры белых шортиков с полоской на боку, расплатился, утрамбовал сумку. Дальше попалась такая же распродажа, только футболки были вообще по триста рублей. Дешевле грибов. И более приличные, типа «Каппа спорт». Я заработал сегодня двести тысяч, почему бы не привезти подарки друзьям? Будет у нас такая униформа. Футболка побольше подойдет Памфилову, маленькие — Борису, Яну и Алисе. А вот Лихолетова с ее буферами (из памяти выплыла самая выдающаяся часть дедовой любовницы) — вряд ли. Рядом продавались белые носки с черными полосками и черными носками — как раз в тон. Правда, стоили они в два раза дороже, зато были качественными.

Сумка все наполнялась, нагрудный карман, заменявший кошелек, пустел.

Наконец ноги принесли меня к контейнерам с верхней одеждой. Вот они, кожанки! Аж пульс участился, как на голую женщину, так мне хотелось модную куртку, черную! И чтобы много карманов и молний.

«Ты посмотри, какие они уродливые! — проснулся опыт взрослого. — Восемьдесят долларов! Это весь твой заработок, а сейчас такое время, что правильнее вкладывать и умножать деньги, а не спускать их на шмотки».

Сглотнув слюну, я посмотрел на кожанку взглядом взрослого. И правда ведь уродство, как бочонок, и вырез ворота глубокий, как у педика. И как я раньше этого не замечал?

Я поплелся назад, вообще забыв, что мне нужна куртка. На душе было пусто и холодно, как в гнезде, откуда улетела мечта. Спохватился я на выходе из рядов, вернулся, просмотрел куртки и пришел к выводу (не без участия памяти взрослого), что этот бомжацкий прикид не стоит денег, которые за него просят. Вот косухи — другое дело, косухи — классика, но дерматиновых я не нашел, а кожаные стоили от ста баксов.

Уже уходя, я обнаружил в коробке для распродажи джинсовую куртку, утепленную овечьей шерстью.

— Она бракованная? — Я указал на куртку.

Смуглая женщина, то ли узбечка, то ли таджичка, сказала с легким акцентом:

— Маленькая, на подростка. Одна осталась. На тебя.

— И почем?

Гостья из Средней Азии прищурилась, оценила кеды не по сезону, дедову куртку с закатанными рукавами, качнула головой.

— У тебя столько нэт.

— И все же. Вдруг есть? — улыбнулся я.

— Пятдисят.

Я мысленно пересчитал потраченное. Остаться должно чуть меньше, сорок пять пятьсот, если быть точнее, из этого двадцать восемь — рублями.

— Сорок есть, —начал торг я.

К моему удивлению, она махнула рукой.

— Бери за сорок. Два год лежит, миш поест.

Я примерил куртку: чуть велика. Но это и хорошо, на весну сгодится, я скоро как начну расти!

— Беру! — я отсчитал деньги и домой отправился немного счастливый.

Сегодня буду спарринговать с Лёхой, приду прямо вот так, пусть не думают, что я нищеброд!

В квартире деда дверь была распахнута, в зале орал телевизор, в кухне — радио. Дед, разлегшийся на диване, вскочил на одной ноге и подался мне навстречу, тараща сияющие от счастья глаза:

— Наши прорвали оцепление и освободили Белый Дом! Взяли штаб МВД и едут на Останкино! Военные переходят на нашу сторону, псы Ельцина бегут!

Началось.

Я перевел взгляд на телевизор, где бесновалась толпа, ехал горящий БТР, доносились крики и стрельба, а потом камера приблизила окровавленное лицо молоденького милиционера, который закатил глаза, будто умирающая птица, и задергался в агонии.

Чему ты радуешься, дед?

Но главное, я не помнил, чтобы в моей реальности захватывали правительственные здания. Так ли оно было, или произошли изменения, и надо готовиться к большой беде?

На второй план отошли и радость от сотен тысяч рублей, которые буквально на голову упали, и тревога за Каналью, и Чумаков, томящийся в дурдоме, и спарринг с Лёхой, который должен состояться уже через два часа.

Я уселся на диван рядом с дедом. Пусть я просто не помню деталей! Ведь наиболее вероятное альтернативное развитие событий — не победа коммунистов и мир во всем мире, а гражданская война, потому что в стране много, очень много демократов, таких, как Лёха и Лекс, готовый убивать оппонентов, просто им не поступил сигнал к действию.

Глава 19

Точка бифуркации?

Драться с Лёхой, с одной стороны, хотелось, с другой — нет. Точнее не так. Я-прошлый из штанов выпрыгивал, желая доказать местным, что я — не козявка, а вполне себе боевая единица. Вот если бы они меня встретили через год, когда я вымахаю под метр восемьдесят, тогда бы поостереглись такое говорить. Взрослый я, наблюдающий из глубин памяти, советовал проигнорировать поединок — ну что я кому докажу? Если огребу, совсем опозорюсь, и никто меня равным считать не будет. Да и избиение подростка подвигом трудно назвать. Лучше мемуары писать, красочно излагать последовательность событий, рассказывать про пустые магазины, обнаглевших валютчиков, распоясавшихся гопников, на которых нет управы, потому что все менты разгоняют демонстрантов.

Пройдет год-два, и прошлое поблекнет. Еще через пару лет сотрутся детали, теснимые безденежьем и инфляцией. Через тридцать народятся новые люди на земле, а свидетели сегодняшних событий и не вспомнят без подсказки, кто виноват и что случилось на самом деле.

Лет через шестьдесят начнут умирать мои ровесники, и эпоха — все то, чем мы жили и дышали, все, что любили и за что боролись — превратится в скрученного артритом дребезжащего старика. А потом останется только дата в архивах: 3 октября 1993 года. Не будет ни слова ни обо мне, ни об Олеге, переживающем за отца, ни о молодом милиционере, забитом насмерть, ни о раненых и покалеченных.

Потому что воспоминания — это то, что, уходя, мы забираем с собой.

Понимание проступило отчетливо, нависло гильотиной, готовой оборваться в любой момент, и мной овладела безудержная жажда жизни. Не просто сидеть на заднице и ждать лучших времен и более удобных моментов, не функционировать, выполняя обязанности, а придать им объема, ловя и ощущая каждый миг, падая и взлетая, снимая сливки и ошибаясь.

Огребу? Ну и хрен с ним! Бабушке звонить рано, у деда есть телевизор, а парни уже ждут.

— Дед, я на турники, — отчитался я. — С местными подружился, опасности ноль.

Дед кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Его брови шевелились в такт губам, он весь был там, на площади.

Надев новую куртку, я выбежал из квартиры.

На спортивной площадке были Алекс, Лекс-крепыш, Лёха, Олег и еще парень лет шестнадцати, смуглый, похожий на гостя из Средней Азии, но с точеными европейскими чертами лица. Егор так и не пришел.

Меня увидел Лёха, хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Оба-на! Ты гля — не слился!

Лекс присвистнул, оценивая мой новый образ, кивнул уважительно.

— Ха! А мы уже собрались скидываться тебе на прикид, — сказал Олег обидное.

Смуглый шагнул вперед и протянул руку.

— Андрей.

Я представился, снял куртку, стянул подаренную Лёхой шапочку, определил вещи на железную лестницу и принялся разминаться. Лёха наблюдал за мной, скребя в затылке.

— Ты серьезно, что ли? Да ладно, ничего страшного, если сольёшься. Ты прям так серьезно вот это вот!

Обернувшись, я с улыбкой посмотрел на него.

— Сказал — делай. — И принялся приседать, потом — отжиматься и растягиваться, не обращая внимание на зрителей.

Через десять минут, когда всем уже надоело наблюдать за разминкой, только Лёха смотрел на меня все более и более обреченно, я поднялся, отряхнул ладони и спросил у него:

— Ты чем занимаешься и как долго?

— Тхеквондо! Три года. У меня зеленый пояс.

— Ой не свисти «три года», — скривился Андрей. — И года нет.

— А до того бокс был! — возразил Лёха и спросил у меня. — А ты?

— Всяким, — отмахнулся я, не желая бахвалиться и открывать козыри.

Три года — против моих четырех месяцев. На моей стороне опыт взрослого и внезапность, на стороне Лёхи — сила и выносливость, к тому же он тяжелее и выше, его руки и ноги длиннее моих. Следовательно, ему меня легче будет достать, и, если он ударит со всей силы, то и блок не поможет, я попросту свалюсь.

— Он самбист, — напомнил приятелю Олег.

— Да какой самбист, когда у него уши целые, — ляпнул глупость Лекс-крепыш.

Очень надеюсь, что, красуясь, Лёха начнет махать ногами и попадется, а уж в партере я возьму его на болевой.

Парни окружили нас. Алекс камешком наскреб круг, типа ринг. Распрямился и объявил:

— В голову и пах не бить. Деретесь до первой крови или до свистка. Я останавливаю поединок, если преимущество одного из бойцов очевидно. У вас еще есть время передумать. — Он подождал немного и продолжил: — Начинаем по свистку. Раз.

Я встал в боксерскую стойку.

— Два.

Леха не стал выпендриваться и изображать тигроскорпиона, тоже закрылся и сосредоточился.

— Три! — Сунув два пальца в рот, Алекс оглушительно свистнул.

Ни я, ни Лёха в атаку не ринулись: я не спешил лишаться преимущества и рвать дистанцию, Лёха, видимо, понял, что легкой победы не будет, и трусил.

— Ну блин! — выказал возмущение Андрей. — Вам помочь?

Лёха шагнул вперед и ударил рукой, целя мне в корпус — я отпрыгнул, смещаясь левее. Он снова ударил, прощупывая оборону — я опять сместился, заставляя его крутиться вокруг собственной оси. Сообразив, что он тупит, я задвигался, приближаясь и удаляясь, пригибаясь и отскакивая от его бесхитростных ударов.

— Ноги! — напомнил Лекс-крепыш.

Лёха попытался ударить мне по голени, но я снова был быстрее. Пока он собирался с мыслями, я обозначил двоечку по корпусу, мгновенно отпрыгивая. Лёха подключил тхеквондо и попытался нанести удар стопой мне в бок — я сместился, и он прошел вскользь. Подсечки тоже не сработали. Тогда, рассвирепев, Лёха сделал вертушку — я присел; смещаясь, схватил его за ногу, дернул, но он не упал, развернулся ко мне.

Все, попался! Теперь — закрыться от прямого в голову. Подсечка. Скользнуть за спину. Удушающий.

Лёха из последних сил распрямился и рухнул на спину, рассчитывая, что,ударившись об асфальт, я отвалюсь. На адреналине боли я не почувствовал, хватку не ослабил и продолжал сжимать рычаг. Противник извивался, как пойманный в силки зверь, сучил ногами, пытался встать, вжимал меня в асфальт, потом постарался дотянуться до моего лица.

Донесся протяжный свисток. Я отпустил Лёху, который, хрипя, встал на четвереньки и потер горло.

— Ничего, сейчас отпустит. — Я похлопал его по спине, но Лёха сбил мою руку.

Обиделся.

— Это не по правилам, — хрипнул он, не вставая. — Требую реванша!

Алекс пожевал губами и резюмировал:

— По-моему, все бесспорно. Вывод: самбо эффективно против каратэ. Н-да. Где у нас тут секция самбо?

— Хе! — ёмко охарактеризовал бой Лекс.

— Он застал меня врасплох! — пожаловался Лёха, поднимаясь и глядя на меня волком.

— У тебя рубашка разорвалась, — обратился ко мне Андрей. — И грязная вся…

— Это не грязь, а кровь, — сказал Алекс, подходя ко мне и осматривая кожу на спине, которую я содрал об асфальт, как о наждачную бумагу.

Только теперь я почувствовал боль, словно вся спина — открытая рана, и туда сыпанули жгучего перца. Лёха был добрым мальчиком, от вида крови его перекосило, он подошел ко мне, протянул руку.

— Мир?

— Да я с тобой и не ссорился. Мы ж не на дуэли, где кто-то кого-то обидел. — Я водрузил на голову подаренную шапочку, куртку надевать не спешил, чтобы не испачкать кровью белоснежную подкладку.

— Вы как, идете сегодня гопников гонять? — сменил тему я.

Алекс криво усмехнулся.

— А как же!

— Подключите Егора, чтобы на площадь не пошел, — предложил я, глядя на Алекса, тот перевел взгляд на Андрея и спросил:

— Займешься?

Парень кивнул.

— Только пусть появится, — проворчал Олег, потрясая кулаком.

— Он в другой четверке будет, — успокоил его Алекс и обратился ко мне: — Извини, что недооценили. Пойдешь с Андрюхой? У них в группе четвертого не хватает.

И опять дилемма. Мне-юному хотелось поприключаться, я-взрослый был категорически против. Ладно, чтобы не нарушать законы равновесия, пусть в этот раз победит опыт.

— Я бы с радостью. Но деда из больницы забрал, а он не ходит, в гипсе. Домой надо, и так еле вырвался.

— Ну бывай! — улыбнулся Алекс.

— Рад был познакомиться, — сказал Андрей.

— Не забуду, не прощу! — Радостно сообщил Лёха и указал на меня пальцем. — Бойся!

— Уговорил, боюсь. Ты будешь являться мне в кошмарах.

— Двойной удар! — Лёха изобразил немыслимый кульбит и сел на шпагат. — Жан-Клод Ван Дамм!

Я убежал домой. Уже стемнело, и в разорванной рубашке было холодно. Она пропиталась кровью и липла к спине.

Дома дед смотрел телек в той же позе, как будто и не двигался все это время.

— Ну, че там? — спросил я, заглядывая в спальню.

— Да не пойми что! — всплеснул руками дед и указал на телек. — Переключи каналы, это московский, а ты «Первый» найди!

Я нашел. Канал рябил помехами и не работал, так же, как «Четвертый». Представь. Идет футбол и вдруг прерывается, и ведущий говорит… В общем, наши «Останкино» взяли!

В той реальности точно была попытка взятия «Останкино», с нее началась бойня. А здесь, что, все пойдет по-другому?

Новостей не было, и ответа я не получил. По московскому каналу шла передача «Русский дом», которую вел Крутов.

Дед был уверен, что дело за малым, и справедливость восторжествует. Мне же стоило закрыть глаза, и воображение рисовало бегущих в панике людей, ужас в распахнутых зрачках, разинутые рты. Кто-то упал, и толпа побежала по его телу. Грохотали выстрелы. Доносились крики боли, хлесткие команды военных. Новости приходили с замедлением, никто не знал, что там сейчас.

А пока их нет, я подбодрил деда и позвонил бабушке спросить про Каналью.

Мой вопрос она будто бы не услышала, затараторила про восстание в Москве, трещала минут пять, перемежая «как же ты там, как домой-то» с «вот теперь заживем». Улучив момент, когда она набиралась сил перед очередной словесной атакой, я крикнул в трубку:

— Каналья как? Не запил? Ходила ты к нему?

— Десять минут как пришла. Дома нет. Свет выключен. Еще схожу.

— Завтра отправлю товар друзьям. Сможешь забрать?

— Ты там в центр не…

— Сможешь забрать послезавтра? — проорал я и получил утвердительный ответ, бабушка что-то собралась сказать, но я ее перебил: — Дед дома! Дать его? Он больше в курсе событий, чем я. — Прикрыв трубку рукой, я прокричал: — Деда! С тобой бабушка хочет поговорить.

Он подорвался и на одной ноге прискакал к тумбе с телефоном, я принес из кухни табурет, и дед дорвался до ушей единомышленницы. Какой поднялся ор! Они фонтанировали эмоциями, материли Ельцина, строили планы, делились опасениями.

Пока они общались, я скользнул в ванную, стянул рубаху — ее будто кошки когтями исполосовали. Блин, и спину тоже! Кровь уже запеклась, можно принимать душ. Освежившись, в тумбочке нашел перекись, полил царапины, зашипел. Надеюсь, дед не обидится, если я накину его темно-синий халат.

Было без десяти восемь, я понимал, что новости будут ровно в двадцать ноль-ноль, но все равно щелкал каналы — ну а вдруг идет экстренная трансляция…

Ага, есть!

Никаких кадров с места событий. Ведущий буднично рассказал, что бандитами была совершена попытка захвата «Останкино», и президент ввел режим чрезвычайного положения. По имеющимся сведениям, атаку красно-коричневых удалось отбить. Они наконец раскрылись, открыв огонь по милиции и военным, охраняющим «Останкино», и теперь к путчистам применят самые жестокие меры.

Звук я не убавлял, и дед притих, слушая новости. Прервав связь, он прискакал к телевизору.

— Вот с-суки, — прохрипел он, разом поникнув, сделавшись маленьким и жалким. — Они же врут, правда? Как раньше врали, так и сейчас врут.

«Только бы Ельцин не вывел и не вооружил своих сторонников, — подумал я. — Тогда жертв будет гораздо больше».

— Эти врут в пользу Ельцина. Пойдем радио слушать, — предложил я.

— Ну врут же?

До чего же больно видеть человека, наблюдающего, как умирает его надежда и рушится мир!

— Не знаю, — соврал я.

Дед прискакал на кухню, я включил громкость, и мы узнали, что демократы отбили «Останкино», есть убитые и раненые, в том числе среди военных и милиционеров. Судя по тому, как изменилась риторика ведущего, я сделал вывод, что дела у протестующих плохи.

— А как же военные? — бесцветным голосом говорил дед. — Военные же переходили на нашу сторону целыми подразделениями!

Не хотел бы я оказаться на месте командира, принявшего такое решение. Наверняка не один офицер, сделавший ставку не на тех, пустит себе пулю в рот. Эти люди честны с собой и умрут с честью. Хотя что с ней делать трупу?

Я сел за стол рядом с дедом и точно так же сжал голову руками. Ни слова о жертвах среди гражданских. На экране — действительно бандиты, бомжи и уголовники. Их не жалко.

Правда, конечно, всплывет. Кривая неудобная правда о неудавшейся битве конституционности с амбициями новаторов. Подумать только, миллионы людей сейчас пожимают плечами и расходятся по кухням, а в центре Москвы грохочут взрывы, ездят танки, льется кровь.

Настораживает, что в новостях продолжают нагнетать. Рассказывать, что красно-коричневые попрали демократию. Как будто специально раскачивают несогласных с другой стороны.

Два друга, сжав кулаки, встали напротив, готовые рвать глотку оппоненту. Олег и Егор. И у каждого своя правда.

Через час стало ясно, что «Останкино» захватить не удалось.

В полдесятого по радио сказали, что у Моссовета собираются сторонники Ельцина, и их число растет.

Они все-таки призвали людей защищать демократию, чтобы прикрыться живым щитом? Твари! Да, Гайдар призывал всех, кому дороги демократические ценности. Перед собравшимися выступил народный любимец Черномырдин, безусловно, честный и бескорыстный человек. И, конечно же, с ними терся главный охранник президента, эталон достоинства, пример для подражания, который никогда никого не предавал и не предаст.

Наверное, там так гнилью воняет, что и слезоточивый газ не нужен. Вот только не чувствуют люди смрада от тех, кто гниет заживо.

Демократы окружили Моссовет и блокируют подъезжающие машины. А потом начался переполох, стрельба, трансляция горячей речи Черномырдина прервалась, и мое сердце сорвалось в галоп. Этого точно не было в той реальности! Или было?

С позволения этих людей расстреливали Белый Дом и сочувствующих…

Я закрыл глаза. Сердце тарабанило, как бешеное. Неужели мое незаконное присутствие в этой реальности начало менять глобальные события?

Я скосил глаза на деда, закрывшего лицо ладонями. Он замер, роняя слезы на расстеленную газету «Правда», словно у него на глазах расстреливали любимого человека, и никак нельзя было помочь.

Спустя полчаса сообщили, что было совершено покушение на президента, убит начальник службы охраны, который не предавал и не предаст.

Я вскинул голову. Однако, серьезно! Я отлично помнил, что конкретно этот деятель или умер в тот же день, что и я, или, если мир не сгорел в ядерном огне, и меня пережил, засветился в нескольких скандалах, пару книжек написал… Или тут какая-то ошибка?

— Твари, какие же твари, — шептал дед. — Гайдар призвал людей выходить под пули защищать их заплывшие жиром рыла! И они пошли на убой.

Взрослый я был категоричен и сказал бы, что премия Дарвина по ним плачет, раз нет мозгов, туда и дорога. У меня нынешнего знакомые, да и члены семьи оказались по разные стороны баррикад, и там, и там искренние хорошие люди, которым задурили голову. Очень не хотелось бы, чтобы кто-то из них пострадал.

У Моссовета стреляют, у «Останкино» стреляют. Что происходит вообще? Похоже, и сами участники беспорядков не понимают. Спасать Кремль едут подразделения из разных областей, военным сложно координировать действия в такой неразберихе, а еще ж милиция, ОМОН, да и вдруг подъезжают те, кто перешел на сторону Руцкого — возможен дружественный огонь.

Больше всего на свете мне хотелось взмахнуть рукой, крикнуть: «Люди, остановитесь, вы не за тех умираете» — и чтобы все послушались и разошлись.

Или хотя бы накупить бинтов, нарезать жгутов и рвануть оказывать первую медицинскую помощь — знания взрослого-то остались, и наверняка я спас бы хотя бы тех, кого затаскивали в метро.

Но метро скоро закроют, а по поверхности, размахивая косой, ходит смерть. Да и аптеки уже закрыты. Но как же бесит бессилие!

Что будет дальше? С убийством приближенного к Ельцину человека могут начаться большие перемены. Например, бойня толпа на толпу.

— Дедушка, давай спать, — предложил я.

— Да какой тут сон! — уронил дед, и он был прав.

Придется нам куковать до утра, слушая полуправду СМИ, которые переобуваются в полете.

Глава 20

Ответит ли кто-то за кровь?

Самое скверное, что не было никакой ясности. Понятно было только, что вокруг «Останкино» стреляли, и гибли люди.

Только сопоставляя информацию из разных источников, можно было сложить более-менее достоверную картину. Руцкой, Хасбулатов и компания, боясь попасть под трибунал, призывали людей не расходиться, хотя прибывающих, которые не догадывались, куда идут, расстреливали в упор из БТРов. Ельцин и компания звали людей защищать Кремль, боясь, что их потеснят от корыта.

Скорее всего, защитники демократии, которых яростно убеждали, что за покушение на президента надо мстить и создавать боевые бригады для противодействия красно-коричневой чуме, попрутся к «Останкино» помогать своим и свои же их положат.

Я-взрослый наверняка убивал. «Наверняка» — потому что воин, если он не расстреливает врага в упор, не может с уверенностью сказать, что именно его пуля нашла цель. Только снайпер знает, скольких и кого он положил.

Да, я стрелял, но — по противнику, сильному и коварному хищнику, когда или ты, или тебя. «Останкино» охраняли частично вооруженные сотрудники Внутренних войск и МВД, бойцы спецназа. Что должно случиться с офицерами и солдатами, чтобы они начали расстреливать стариков, женщин и детей?

Вывод напрашивался один: силовики должны воспринимать их как врагов, потому что ни один психически здоровый мужчина не сможет убить старуху или ребенка, если они не представляют угрозу для жизни.

Задерганные неопределенностью, измученные недосыпом, замерзшие, слушающие только проклятья, бинтующие сослуживцам пробитые головы и сломанные руки, бедолаги совершенно озверели и слетели с катушек. Нельзя бесконечно долго сжимать пружину терпения.

Нельзя стрелять в безоружных.

Кто виноват в случившемся? Какими бы ни были его мотивы, виноват Анпилов, который уже после начала мясорубки звал людей к телецентру. И Ельцин, вцепившийся в пошатнувшееся корыто хваткой бультерьера.

— Паша, — прохрипел дед, комкающий рубашку на груди, я посмотрел на него, развалившегося на диване.

Дед сказал:

— В кухне, на нижней полке, за пакетами с мукой стоит бутылка коньяка. Принеси, пожалуйста.

— Ты только из больницы, еще таблетки пьешь, — попытался вразумить его я, но встретился с полным решимости взглядом и понял: бесполезно. Все равно он доберется до бутылки.

— Моя голова в порядке, а ноге это не повредит, — уверил меня дед, процедил сквозь зубы. — Невыносимо смотреть! Обезболить бы.

Если выбирать между отчаяньем и забвением, наверное, лучше второе. Если это ему поможет, то он забудется и хоть немного поспит, а то еще и правда инсульт его хватит.

Думал, у деда в заначке припрятана водка, которую он тихонько попивает, но нет. Золотистая потускневшая этикетка, темное стекло… Я взял в руки округлую бутылку, полную лишь на треть. Легендарный «Васпуркан» семидесятого года. Десять лет в дубе, двадцать три — в стекле.

Не просто пойло, которое, кривясь, посасывают тайком от жены, — благородный напиток, его пьют наперстками во время знаковых событий. Проснулась память взрослого, я понял, насколько это крутой коньяк, и мне нужно непременно его попробовать, сравнить с аналогом из будущего, который, как все уверяли «не тот».

— И не жалко заливать горе «Васпурканом»? — спросил я.

Дед уже как будто был пьяным — то ли от нервного истощения, то ли от усталости — и принялся загибать пальцы, приводя аргументы заплетающимся языком:

— В девяносто первом я не верил, что моей родины больше нет, ждал, что кто-нибудь придет и остановит безумие. И вот, спустя два года такие люди пришли. И проиграли. Когда делали этот коньяк, Армения была частью СССР… А теперь все. Окончательно ясно, что надо пить — не чокаясь. Пить хороший коньяк, провожать эпоху…

По телику пожилой ведущий с лошадиным лицом объявил менторским тоном:

— Поступила информация, что в результате неудачного покушения на президента, — он назвал известную фамилию доверенного лица Ельцина, возглавлявшего охрану, — получил пулевые ранения в область черепа и в крайне тяжелом состоянии доставлен в больницу. Прогноз неблагоприятен. Но мы верим в лучшее.

Я навострил уши. С этого момента вероятно любое течение событий. Ликвидирована одна из ключевых фигур…

— Убийство совершил старший лейтенант ВМФ России Остапенко Игорь Викторович, который самовольно поднял по тревоге роту охраны, вооружил и поехал поддерживать бандитов из Белого Дома. После неудачного покушения дезертир разрядил обойму себе в голову и скончался на месте. Где находятся его подчиненные, неизвестно.

Об этом человеке я-взрослый знал и считал его героем. В той реальности матросы под началом Остапенко до Москвы не доехали, и офицер застрелился. В этой он тоже погиб, но ликвидировал основателя небольшого олигархического клана.

На негнущихся ногах я побрел к серванту, взял две хрустальные рюмки и поставил на стол, не ополаскивая их от пыли. «Пыль — высушенная кожа времени», — всплыла в памяти взрослого где-то услышанная фраза.

— Хоть одну суку завалили. — Дед разлил коньяк по рюмкам, ничуть не смущаясь, что спаивает внука, поднял свою: — Вечная слава герою!

В этот момент я понял, что мне больше не четырнадцать. Потому что в четырнадцать невозможно удерживать свод мироздания и еще более невозможно поворачивать штурвал колоссального ковчега, уводя его с курса на рифы. Память взрослого закалила и укрепила меня, но, в отличие от взрослого, я был неискушенным, юным, пластичным и, как это ни странно, более добрым. Хотя ни я взрослый, ни тем более я прошлогодний не могли похвастать такими качествами.

Дед опрокинул рюмку в рот, а я пил коньяк маленькими глотками. Неискушенному организму он казался резким и противным, но я все-таки улавливал ноты древесной коры, сухофруктов и орехов.

Напиток быстро возымел действие, меня унесло, а потом срубило, и не хватило сил выключить телик.

Вроде только сомкнул веки, и вот сквозь сон пробилась трель телефонного звонка. Кто там в восемь часов ночи? Деда разбудят! Не до конца проснувшись, я рванул в коридор, снял трубку и, не до конца понимая, что сплю я или уже нет, пробормотал:

— Да.

Ответили приятным мужским голосом:

— Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Павла.

Кто это может быть? Кто знает, что я здесь, и кому я дал номер телефона? Тетка Чумы. Илья… Кто-то из наших? Но голос слишком взрослый…

— Это и есть Павел, — сказал я. — Вы кто?

— Влад, — представился звонящий.

Пока я пытался сообразить, что за Влад, перебирал новых знакомых из команды Алекса, он пояснил:

— Ну, помнишь, я тебя из аэропорта вез, у тебя дед в больнице был. Ты еще говорил, что есть работа. Овощи-фрукты, там… Предложение еще актуально?

Я завис, отгоняя сонное оцепенение и пытаясь вспомнить, что конкретно пообещал Владу. Это парень. Который недавно откинулся, и у него даже вещей нет. От моего предложения он отказался, а на следующий день пришел в больницу узнать, что с дедом.

Тот самый случай, когда человек сел в тюрьму, можно сказать, в Союзе, когда цены были стабильными, а вышел в самый разгар беспредела. Голый и босой, он потыкался в спины, понял, что ничего не понимает в стремительно меняющемся мире, и решил прибиться туда, где звали. Не работа мечты, но хоть что-то. И если его прогнать сейчас — пропадет ведь.

Воцарившееся молчание Влад расценил по-своему.

— Что ж, понятно: свято место пусто не бывает, я слишком долго рожал решение…

— Погоди, Влад, я просто сплю. Твой звонок поднял меня с кровати, — проговорил я, сложил все плюсы и минусы, понял, что Влад как нельзя кстати. — Сейчас товара нет. В Москве все зыбко и непонятно, вот я его и не заказывал. Закажу сегодня. Придет он послезавтра. Давай встретимся послезавтра в десять двадцать на Казанском вокзале у выхода из подземного перехода на перрон, где посадка на поезда дальнего следования. Там напротив — вторая-третья платформы. Понял, что за место?

— Давай, — без раздумий ответил он.

Я обозначил фронт работ:

— Нужно будет забрать груз, часть доставить на склад в Перово, потом оборудовать место возле метро и начать торговлю. Зарплата — две тысячи рублей в день, на руки по окончании рабочего дня. Сразу предупреждаю: будут производиться контрольные закупки, менять цену запрещается. Если на тебя поступят жалобы… сам понимаешь.

Донесся смешок. Видимо, Владу казалось забавным, что пацан выкатывает ему целый список условий.

— По рукам!

— Послезавтра, шестого октября, десять двадцать утра, — напомнил я. — До встречи!

Однако, внезапно. Уже и забыл про этого парня с мутным прошлым. Слишком велик риск, что рано или поздно он поддастся соблазну и сбежит вместе с выручкой. Но, с другой стороны, двадцать тысяч — не такие уж великие деньги, можно и рискнуть — помощь-то мне сейчас нужна как никогда, а потом, если хорошо себя проявит, Влад останется продавцом на постоянку. Эта случайная встреча может обернуться выгодным сотрудничеством, все зависит от наличия у парня мозгов и способности смотреть наперед.

Только я собрался набирать бабушку, как из спальни грянуло:

— Дорогие сограждане!

По гнусавым ноткам и фрикативному «г» узнавался отец российской демократии. Ельцин собирается толкнуть речь! Вряд ли это надолго, а звонок бабушке может и подождать минут десять.

На цыпочках я вошел в спальню. Дед похрапывал, полусидя на диване. Было девять утра, президент обращался к народу, держа шпаргалку о трех листах. Покосившись на деда, я убавил звук — не хватало, чтобы дед в порыве ярости разбил телевизор.

— Я обращаюсь к вам в трудную минуту. В столице России гремят выстрелы и льется кровь. — Ельцин пытался имитировать Левитановские интонации, но, мягко говоря, недотягивал, шепелявил и заговаривался.

— Свезенные со всей страны боевики, подстрекаемые руководством Белого дома…

Ну неужели так сложно научить его говорить? Я бы от стыда издох, если бы так изъяснялся, когда на меня вся страна смотрит. Куча же методик есть, которые и дикцию прокачивают, и даже от заикания избавляют.

— Сеют смерть и разрушения. — Ельцин уткнулся в листок и прочитал: — Знаю, что для многих из вас эта ночь была бессонной. Знаю, что вы все поняли. Эта тревожная и трагическая ночь многому научила нас. Мы не готовились к войне, мы думали, что можно договориться сохранить мир в столице. Те, кто пошел против мирного города и развязал кровавую бойню — преступники.

И кто же, артикль, ее развязал? Кто дал команду стрелять по Белому дому и собравшимся демонстрантам?

— Но это не только преступление отдельных бандитов и погромщиков. То, что происходило и сейчас происходит в Москве — заранее спланированный вооруженный мятеж.

Ага, попытка отстоять законность теперь называется мятежом.

— Он организован коммунистическими реваншистами, фашистскими главарями, частью бывших депутатов и представителей Советов. Под видом переговоров они копили силы, собирали бандитские отряды из наемников, привыкшие к убийствам и произволу.

Горбачев хоть фигура и спорная, хоть говорить умел.

— Ничтожная кучка политиканов попыталась с помощью оружия навязать свою волю всей стране. Средства, которыми они хотели управлять Россией, показаны всему миру. Это циничная ложь, подкуп, булыжники, заточённые железные прутья, автоматы и пулеметы. Те, кто размахивает красными флагами, вновь обагрил Россию кровью. Они надеялись на внезапность, что их наглость и беспримерная жестокость посеют страх и растерянность. Они надеялись, что военнослужащие останутся в стороне и будут спокойно смотреть, как расправляются с безоружными москвичами, как уновь устанавливают кровавую диктатуру в нашей стране.

На этом моменте захотелось выключить телик. Правильно было бы сказать: «Что военные останутся в стороне и не смогут расстреливать безоружных москвичей» — но что имеем, то имеем. Дальше пошел полный трэш, но я терпел и слушал:

— Они надеялись на то, что граждане России поверят в их ложь, они надеялись на скорую победу. Они просчитались, и народ проклянет преступников!

Ельцин сделал зверское лицо, насколько смог, и попытался прожечь взглядом экран, но в глазах не было огня, там плескалась гниль.

— Им и тем, кто отдавал им приказ, нет прощения, потому что они подняли руку на мирных людей, — взгляд в листок, — на Москву. На Россию. На детей. Женщин и стариков.

Если есть живое свидетельство понятию «наглая ложь», то вот оно. И ведь те, кто не в эпицентре событий, поверят! Белый дом так и не получил эфира, они были отрезаны от народа.

— Вооруженный мятеж обречен. Чтобы восстановить порядок, спокойствие и мир, в Москву входят войска. — Он поменял листки местами и продолжил зачитывать, уже не пытаясь изображать эмоциональный накал: — Их задача — освобождение и разблокирование объектов, захваченных преступными элементами, разоружение незаконных вооруженных формирований. Я прошу вас, уважаемые москвичи, морально поддержать боевой дух российских офицеров, это наша народная армия и милиция. И сегодня у них одна задача: защитить наших детей, защитить наших матерей и отцов.

Ага, всю ночь защищали. Из пистолетов, автоматов, пулеметов и снайперских винтовок. Ну, если он имеет в виду своих детей, то это читая правда.

Градус цинизма немного снизился, и президент объявил, что в столице введено чрезвычайное положение и комендантский час с 23.00 до 05.00. Все общественные организации, которые участвовали в беспорядках, запрещаются. После секундного молчания сказал, что нас стало меньше, назвал своего главного телохранителя, сраженного вероломно, попросил склонить головы «по погибшим», поблагодарил последователей.

Ни слова о штурме Дома Советов, который идет прямо сейчас. В той реальности погибших было точно больше ста, то ли 130, то ли 150 — это по официальным источникам. Что будет теперь?

Вдруг войска уже перешли на сторону Белого дома? Теперь-то возможно все что угодно.

Еще раз покосившись на деда, я подошел к нему удостовериться, что с ним все в порядке, очень уж он крепко спал. Вроде никаких проблем, похрапывает, шевелит пальцами во сне. Спи, дед. Надеюсь, в твоих снах спокойнее, чем в реальности.

Затем я пощелкал каналы, нашел CNN с комментариями на английском. Камеру каким-то чудом установили на крыше здания, было видно танки, зевак на мосту. Идиоты, валите оттуда!

Нет, раззявили рты, смотрят.

Бум! Танк дернулся, выплевывая снаряд — Белый дом, казалось, вздрогнул, но устоял, выплюнул выбитые стекла.

БТР открыл огонь из крупнокалиберного пулемета.

Палили куда придется: по окнам, стенам, по часам с золотистыми стрелками — они-то тут при чем? Почему-то часы было особенно жаль.

Бум! Еще выстрел из танка. В этот раз в здании началось задымление, из окон повалил густой черный дым.

Выругался проснувшийся дед, разразился гневной тирадой. Принялся шарить по столу взглядом в поисках коньяка, но я его спрятал. Требовать, чтобы я вернул коньяк, дед не стал, с обреченным видом уставился на экран и вздрагивал от каждого залпа, словно стреляли — в него.

— Давай выключим, — предложил я.

— А где же военные из мотострелкового полка, которые должны помочь? — спросил дед жалобно.

— Все боятся. Все устали от потрясений, — ответил я и шагнул в прихожую звонить бабушке.

Трубку она взяла сразу же и обрушила на меня волну возмущение: как же так, Москва просто смотрит? Люди безучастны? Ведь если вся Москва встанет, Ельцину придется плохо. С трудом и не сразу я добился ответа на вопрос, как там Каналья — а никак. Дома его не было, ночью свет не горел, рано утром тоже, так что непонятно, пропадает он где-то или пьяный валяется, искать его она не собирается, и так дел много.

Еще ей было непонятно, закупать и передавать ли фрукты сегодня вечером. Подумав, я дал команду передавать, да побольше. Торговля шла нормально, к тому же на горизонте появился продавец, зачем впустую прожигать время? Осталось уточнить у деда, с кем он договаривался о месте на рынке, потому что стоять под открытым небом, когда дождь полощет — не лучший вариант.

Пока бабушка материла Ельцина и ментов, я принес табурет для деда, поставил возле тумбочки — пусть поговорит с единомышленницей, обоим легче будет. Дед с радостью взял трубку, и снова квартира наполнилась возмущенными возгласами.

Было почти десять утра, скоро прибудет поезд, в этот раз без фруктов, сам просил повременить, пока не станет ясно, можно ли продолжать торговлю в Москве. Но лучше поехать пораньше, пока проводники на местах, и передать сумку с товаром для друзей, а то останутся они без карманных расходов.

Вечером обязательно нужно связаться с Ильей, а то вчера был увлечен гражданской войной и не позвонил ему. Ну а сейчас придется ехать на Казанский вокзал с сумками. Надеюсь, метро работает, движение не перекрыто.

Пока дед разговаривал с бабушкой, на кухне я пустил в ход последние яйца: пять пошли на омлет, одно, плюс прокисшее молоко, плюс мука и сахар — на блины, хлеба-то в доме не было. Заварил кофе себе и чай деду. Сам быстренько перекусил, потом помог деду управиться в ванной, усадил его за стол и принялся перекладывать носки и колготки из рюкзака во вторую клетчатую сумку. Когда уже почти закончил, запиликал дверной звонок.

— Кого там принесло? — крикнул дед. — Павел, глянешь?

— Уже бегу! — отозвался я и метнулся к двери.

За несколько секунд перебрал варианты, кто там может быть: продавцы фигни, свидетели Иеговы, сисястая дедова любовница. Странно, что он о ней даже не вспомнил… Я посмотрел в глазок и увидел на пороге… Алекса, покачивающегося с пятки на носок.

— Это ко мне, — крикнул я деду.

Что сюда принесло Алекса И главное, как он меня нашел?

Распахнув дверь, я хотел поприветствовать приятеля, пошутить, что сегодняшний день слишком внезапен, и я боюсь новых сюрпризов, но заметил царапину на его лбу, обреченность в глазах и спросил:

— Что случилось?

— Лёха случайно не у тебя? — По всему видно было: Алекс не верит, что Лёха здесь.

— Лохматый белобрысый, — уточнил я и ответил: — Нет…

— Пропал Лёха, — пожал плечами Алекс.

— А Егор? — поинтересовался я, потому что, если у кого был шанс влипнуть в передрягу, так это у Егора, Лёха-то у Кремля и в безопасности, там никаких перестрелок, а побоища стенка на стенку не случилось.

— Егор дома, в школу, вот, пошел. А Лёха поругался с родителями, которые к Ельцину не пускали, сбежал. Они морги обзвонили, больницы обзвонили, его нигде нет. Что неудивительно, в такой неразберихе легко потеряться. — Он провел ладонью по царапине на лбу. — Еле ноги унес.

— В смысле? — переспросил я. — Откуда ты ноги уносил?

— Да все оттуда же…

— Ну ты-то нахрена туда поперся? — не выдержал я. — Ты Лёху, что ли, искал? Ну тупо же!

— Не. Я в академии учусь, между прочим. В юридической. А она недалеко от Баррикадной. Выхожу из метро, а там трындец что творится, какие-то люди бегут, орут. Менты — ко мне, кто такой, мол. Я говорю, студент, и на здание академии показываю. Они такие, вали домой, и побыстрее, лекций не будет, давай, не мешай, переходи на ту сторону улицы. Я — переходить. Эти орут — быстрее. Я — бежать. А по мне — стреляют. Думают, раз бежит — преступник. Со мной еще народ бежит, совершенно левый. Один мужик упал и так и остался валяться.

Алекс поджал губы и повторил:

— Раз бегу — значит, преступник…

— Зайдешь? — Я посторонился, приглашая его в квартиру, но Алекс остался стоять истуканом, сжав кулаки.

— Надо что-то делать, — проговорил он. — За Лёху волнительно. Но туда я больше не пойду… Но просто ничего не делать… — Он помотал головой. — Надо делать хоть что-то!

Уже придумав, чем себя и его занять, я уточнил:

— Там до сих пор месиво, что ли?

— Ну да, — кивнул Алекс.

— А в метро безопасно? Там нет перестрелок?

— Не-а. Ни ментов, ни перестрелок.

Вспомнилось, что огромное количество жизней забирает травматический шок, многих людей можно было бы спасти, вовремя введя обезболивающее или противошоковые препараты, потому раньше в аптечках военных был «промедол», в последствие замененный бупренарфином.

Правильно обездвижив ногу при переломе со смещением, можно избавить человека от инвалидности.

Знает ли об этом простой обыватель, главная задача которого — выжить? Вряд ли. А я — знаю.

Раз уж реальность начала меняться, а я — тот, кто за это в ответе, есть способ помочь хоть кому-то, не рискуя жизнью.

Мне-взрослому поначалу военно-полевая хирургия и терапия казались ненужными предметами, пока не пришлось воевать по-настоящему. Так что знания и некоторые практические навыки имелись. Я останавливал кровотечения, накладывал повязки, ставил внутримышечные инъекции, в вену тоже колоть приходилось. Знал, какую помощь оказывать при каких травмах, а поскольку сейчас «скорых» не хватает, такая помощь как нельзя кстати хотя бы тем, кто добрался или кого затащили в метро.

Но я-нынешний чуть в обморок не брякнулся, когда самосвал задавил собаку, буквально размазав ее по дороге. Вот увижу раненого, как вырублюсь от вида крови или, чего хуже, обломков костей…

Нафиг нужно, дома спокойнее.

Нет! На мне слишком многое, мое бездействие непростительно.

Взрослый я гнал в метро спасать людей, я-вчерашний боялся и упирался руками и ногами.

— Алекс, — хрипнул я чужим голосом, — мне нужно сгонять на вокзал, передать посылку домой. Потом я собираюсь накупить бинтов, обезболов, антисептиков и рвануть на Баррикадную. Из метро выходить не буду. Буду оказывать первую помощь на месте. Ты со мной?

Таким удивленным я Алекса еще не видел.

— Первую помощь? Ты спятил? Там огнестрельные ранения! Что ты сможешь? — Он покрутил пальцем у виска.

Хотелось взять его на слабо, типа страшно ему, но я терпеливо растолковал:

— Смогу. Я курсы проходил и вообще в мед готовлюсь. Чего знаниям пропадать? Так что, ты со мной?

Парень поскреб в затылке, его раскосые азиатские глаза превратились в щелочки.

— Лёху мы вряд ли найдем, скорее всего, его загребли менты, — предположил я. — Это к бате Олега надо…

— Его третьи сутки нет дома, — сказал Алекс, подумал немного и махнул рукой. — Ладно, я с тобой. Сперва на вокзал, да?

Глава 21

Глаза боятся, руки делают

— И что, ты уколы ставил? — спрашивал Алекс.

Мы отправили сумки с товаром друзьям, только что вернулись с Казанского вокзала и стояли в очереди в аптеке, чтобы накупить всего для первой помощи пострадавших в столкновениях с милицией.

— Да, — кивнул я, шагнул в сторону, пропуская отходящую от кассы женщину с одуванчиком волос на голове.

— Так там же — хр-рясь, кожа трещит, — Алекс потряс головой. — Неприятно.

Воображение нарисовало сказанное Алексом, и стало холодно. Да, я-взрослый все это умел и кровь видел, и кости, торчащие из раны, а я нынешний и шприц никогда не распаковывал.

— Если одноразовой иголкой, ничего не трещит, она острая, — успокоил я больше сам себя.

Мы стояли уже пятнадцать минут, и я мысленно молился, чтобы аптеку, как магазины, не опустошили паникеры. Точнее взрослая моя часть молилась об этом, а вторая, трусливая, надеялась, что перекись и прочее разобрали, и мы разойдемся по домам, не будем рисковать.

Перед нами осталась одна толстая бабка, от которой шибало немытым старческим телом.

— Девушка, а подскажите, мне, вот, прописали, вот, — она положила листок на прилавок, — посоветуйте что-нибудь более дешевое.

Молодая рыжая и веснушчатая аптекарша, поправив очки в тонкой оправе, глянула в листок и сказала:

— Гепатопротекторы всегда были дорогими. Вам назначили самые дешевые.

— Как жить, ай-я-яй! Мне, ветерану боевых действий, дали квартиру старую! Без ремонта! И как ее тянуть, а? Балкон не застеклен!

— Берете гепатопротекторы? — спросила аптекарша.

— А вот тут вот правильно написали, как их пить? А то я не вижу ничего. Доктора так пишут, как курица лапой.

— Правильно, не наговаривайте, все разборчиво. Так берете?

— А скажи, дочка, тут вот лекарство есть, вот. Это зачем?

— От давления.

— А-а-а, а раньше другое было… как же его…

— Не задерживайте очередь! — крикнули от входа, но старушка словно не услышала, она ходила к докторам общаться, и плевать, что кто-то где-то помирает.

— Какое было лекарство, не напомните? — проквохтала ветеранша.

— Следующий кто? — не выдержала аптекарша, взяла протянутый мной список, глянула туда и воскликнула: — «Промедол» без рецепта не отпускается!

— Значит, самое сильное обезболивающее, пожалуйста, — сказал я. — Для внутримышечных инъекций.

Прочитав весь список, аптекарша уставилась на нас с Алексом с удивлением и спросила у него:

— Парни, вы на войну, что ли, собрались?

— На Баррикадную, — честно ответил я. — Мы студенты-медики. Там много раненых, «скорые» не справляются, хотим помочь.

— Я, между прочим, тут стояла! — Ветеранша напёрла на нас грудью и оттеснила в сторону, принялась колотить по прилавку. — Девушка, что за безобразие, я тут стояла!

— При Сталине было дешевле! — начали глумиться три ярко накрашенные школьницы в конце очереди.

Аптекарша кивнула Алексу, кокетливо улыбнувшись:

— Сейчас сделаю.

Раньше мне было бы обидно, что слава досталась Алексу, теперь же я с интересом наблюдал, как смущается парень, который так хотел казаться альфачом в своей маленькой стае. Зато ему, которого предстоящая миссия пугала до трясучки, симпатия аптекарши придала сил и уверенности.

В списке были бинты, марля, вата, перекись, физраствор, шприцы для внутримышечных инъекций, хлоргексидин. Из дома Алекс приволок ненужные простыни — вдруг понадобится кого-то тащить к «скорой» лежа. Из самой плотной мы нарезали тряпичные ленты, которые потом можно и свернуть как жгуты, и использовать как иммобилизирующие повязки для руки. Еще с собой Алекс взял четыре доски для изготовления шин.

— Я тут стояла, это безобразие! Где тут жалобная книга! — разорялась пенсионерка, которой отказали в главном — в общении. — Дайте жалобную книгу!

— Расстрелять! — гаркнула школьница мужицким басом, две ее подруги прыснули в кулачки.

— Я книга. Я жалобная! — пропищала другая школьница. — Пожалейте меня.

Когда аптекарша начала вываливать на прилавок необходимое нам, пораженная масштабами закупки, очередь загудела. Бутылочки физраствора я сложил в рюкзак, туда же определил прочие пузырьки, бинтами и ватой мы набили два пакета. Я отсчитал пятнадцать тысяч рублей и получил упаковку в отдельном пакетике, заглянул туда и едва не присвистнул: «Промедол»! Вива, девяностые!

— Спасибо!

— Удачи, парни! — сказала она, глядя на Алекса. — И на кого учитесь?

— Хирургия, — ответил я, пока приятель размышлял над ответом, и потянул его за рукав куртки. — Ходу!

— Это безобразие! — Донеслось в спину. — Дайте, пожалуйста, таблетки клофелина, — обратилась пенсионерка в аптекарше. — Только настоящие! А то слышала, что в аптеках у вас все поддельное.

— Не задерживайте очередь! — крикнул тощий длинный мужик в бейсболке с надписью USA.

— Они точно настоящие? А доказательства? У вас есть на них сертификаты качества?

— Следующий!

Дверь в аптеку захлопнулась, и Алекс для уверенности еще раз уточнил:

— И жгут накладывать умеешь?

— Умею. Ты давай, бери пакет — и за мной.

Алекс, такой важный, такой уверенный во время нашей первой встречи, сейчас выглядел растерянным и маленьким. Он постоянно отставал от меня, словно инстинктивно старался спрятаться и не участвовать в моей задумке. Будет весело, если он от вида крови начнет падать в обморок. Впрочем, не факт, что вообще будут раненые, может, вся наша возня напрасна, лучше бы теплые кроссовки себе купил на эти деньги.

Последнее я сказал вслух, Алекс кивнул и повеселел. Мы спустились в метро на кольцевую. В вагоне Алекс завертел головой, выискивая приметы неудавшейся революции. Ничего. Едут по своим делам люди, уткнувшись кто в книгу, кто в газету.

Наверное, так всегда: кого-то накрывает ветром перемен, и он лишается инстинкта самосохранения, но большинство живет обычной жизнью и реагировать начнет, только если кто-то вломится к ним в квартиру.

Мы вышли на Краснопресненской.

И тут все было спокойно. Спал бомж у стены. Кучковались беспризорники, поглядывали жадно, как голодные волчата. К ним подбежал парнишка лет двенадцати, встав ко мне спиной разжал пальцы, что-то показывая. Коротко стриженная девочка присвистнула, потянулась к его руке, взяла… пулю? Похоже на то.

Будто по команде беспризорники вскочили и убежали к эскалаторам.

Только я собрался у кого-нибудь уточнить, точно ли наверху еще стреляют, как увидел размазанную струйку крови, тянущуюся к эскалатору, и вопрос отпал.

— Наверх пойдем? — спросил Алекс. Вспомнив, что я не местный, он добавил: — Тут только один выход, и он ближайший к Белому дому. А стреляли в меня дальше, аж возле универа, это северо-восточнее.

Я кивнул, изучая схему метро. Алекс передернул плечами, и вместе с гражданами, хлынувшими из прибывшего поезда, мы направились к эскалаторам и поехали наверх.

По идее, если поблизости такой замес, как описывал Алекс, люди должны спускаться в метро побитые и взбудораженные, но нервничали и оглядывались только трое парней. Алекс словно прочел мои мысли:

— Там стреляют, а им хоть бы хрен!

— Сам таким же был, — сказал я и уточнил: — когда утром на учебу ехал. Люди или ничего не знают, или недооценивают опасность.

Когда поднялись, Алекс отстегнул пейджер от пояса, проверил сообщения и вернул его на пояс.

— Лёху так и не нашли.

Мы обогнули турникеты и остановились.

— Может, все уже закончилось? — спросил Алекс с надеждой.

В этот момент распахнулась дверь, пропуская брюнетку с каре, и издали ответила перекличка автоматов.

— Стреляют? — спросил я у брюнетки.

Она пожала плечами и прошествовала мимо. Лохматый и усатый мужик, похожий на хиппака, услышал мой вопрос, остановился и ответил:

— Стреляют, суки! Гоняют кого-то, черти им мерещатся, что ли⁈ Чуть меня не пристрелили.

Женщина с ребенком остановилась возле нас. Пятилетний малыш топнул:

— Жвачку хочу!

— Не ходили бы вы. Не самое удачное время, — посоветовал ей мужик и пошел по своим делам.

Я попытался объяснить женщине происходящее так, как это виделось мне:

— Взяли штурмом Белый дом, сейчас военные, менты и спецназ пакуют протестующих, ловят их на улицах. Возможно, милиция и военные плохо координируют действия и стреляют друг в друга и в простых прохожих. Идите домой.

Мальчик дернул мать за руку, снова топнул:

— В зоопарк! Ты обещала!

— Там бандиты, вон, дядя сказал. Домой идем!

— Зоопарк! А-а-а! — донеслось с эскалатора.

Мы с Алексом переглянулись, не понимая, что делать дальше. Раненых не было. Идти их искать? Так скорее пулю схлопочешь, там творится какое-то безумие.

Будто утка, вразвалочку потопала к выходу полная пожилая женщина. И вдруг, едва не сбив ее с ног, в вестибюль ворвались две девушки с глазами, огромными от испуга. Обернулись, прижались к стене. Следом пожилая пара затащила парня с окровавленной головой, белые кудри были спутаны, и я не понимал, что с ним.

Вот он момент, когда надо действовать, а ноги от страха не идут! Преодолевая оцепенение, я шагнул им навстречу и скомандовал:

— На пол его, и к стене.

Взрослые послушались, сделали, как я, пацан, велел. Потом мужчина ушел, женщина осталась. Я осмотрел голову парня, обнаружил ссадину, которую пострадавший получил, видимо, при падении. Невольно попятился от расползающейся под ногами лужи крови. Откуда?

— Твою мать, — вздохнул Алекс и, побледнев, привалился к стене.

— Он ранен в бедро, — сказала женщина, вместе мы перевернули пострадавшего.

Так и есть! Пулевое отверстие прямо в середине бедра, причем пуля застряла в кости или тканях, не понять. Она заккупоривала сосуды, и крови было мало, а теперь шевельнулась — и хлынуло. В ушах зазвенело, к горлу подкатил ком. Я переоценил свои силы, похоже, все-таки придется вырубиться. И Алекс подумает, что я трепло. Ну уж нет. Стиснув зубы, я глянул на бледное лицо парня, на его синюшные губы и джинсы, напитавшиеся кровью.

Травматический шок и кровопотеря.

Понятно одно: останавливаем кровотечение, используя тканевый лоскут, как жгут. Я схватил тканевый лоскут, свернул его жгутом. Глаза боятся, руки делают. Еще немного подтянуть, закрепить. Есть! Фух, во меня перетрясло, аж футболка к ободранной спине прилипла. Зато тошнота отступила.

И руки, блин, дрожат, пальцы не слушаются — ампула «промедола» выпала и чуть не разбилась, пока я ее пилил, вскрывая. Это тебе не шприц-тюбик из аптечки и не ампула из будущего, которая ломается, если надавить на верх. Но ничего, допилил, отломал кончик ватой, набрал шприц. Замешкался, вспоминая, как колоть в бедро. Вспомнил, всадил иголку в мышцу прямо сквозь штаны — не до стерильности, когда человек умирает.

Парень даже не дернулся.

— Вскрой физраствор, — приказал я Алексу, и он полез в мой рюкзак за бутылками.

— Вызовите «скорую», быстро! — скомандовал я.

Наблюдавшая за нами женщина кивнула и убежала, благо телефонных автоматов вокруг было много, и «скорые» тоже все в центр съехались.

Алекс победил пробку на бутылочке физраствора, и я влил жидкость в рот парня, чтобы хоть немного восполнить кровопотерю.

В метро вбежали двое мужчин, рванули вниз по эскалаторам. На площади мелькнул автозак, его тотчас скрыли захлопнувшиеся двери. Вокруг нас собралась толпа.

— Идите домой, — говорил Алекс гражданам, — в городе стреляют.

Кто-то разворачивался и шел назад, кто-то считал, что он несет бред, и покидал метро.

Минут через семь подъехала «скорая», раненого увезли, только лужа крови осталась. Пока его тащили на носилках, я заметил, как менты на улице кого-то пакуют.

Следующим я оказал помощь лысому мужчине с рассечением кожи на темени — крови с него набежало, как с кабана — так всегда происходит при порезах волосистой части головы. Возбужденный мужчина говорил, что его хотели забрать менты, хотя он просто мимо проходил.

Откровение заставило развернуться трех студентов.

Минут через пять мне пришлось вспоминать, как накладывать шину — подруги привели девушку с переломом голени, причем перелом был со смещением: неестественно выгнутая стопа смотрела вбок. Возбужденная девушка громко хвасталась дракой с ментами, материла их. Я посоветовал подругам вызвать «скорую». Несмотря на возражения, вколол пострадавшей «промедол».

Через несколько минут ее забрали сотрудники «скорой».

К этому моменту мы с Алексом развернули настоящий пункт оказания первой помощи: на расстеленной видавшей виды простыне я разложил бинты, ленты для жгутов, пузырьки со спиртом, физраствор, перекись, ватные шарики.

Люди проходили мимо, Алекс громогласно советовал не ходить наверх, женщин с детьми пытался уговорить. Кто-то его слушал, глядя на заляпанный кровью пятачок вокруг нас, кто-то — нет. Я всматривался в лица и пытался предположить, уберегли ли наши действия от пули хоть кого-то, сдвинулось ли время на таймере, куда нужно, ведь ситуация как нельзя более удачная.

Потом долгое время травмированных не было. Вернулись беспризорники, хвастаясь друг другу пульками, только я собрался наорать на них, чтобы больше под пулями не бегали, как, прихрамывая, в вестибюль ворвалась потрепанная троица: усатый мужчина лет сорока пяти, похожий на изможденного Боярского в роли Д’Артаньяна, с окровавленным лицом и в светлом плаще, безнадежно заляпанном кровью; дядька в спортивном костюме и в спецназовском шлеме, напоминающий Пуговкина в расцвете карьеры, и маленький круглый совершенно лысый мужчина на коротких ножках — ну точно Р2Д2 из «Звездных войн».

Пуговкин был относительно целым, если не считать висящую плетью руку, а мелкого так залила собственная кровь, что невозможно было даже возраст определить, всю его лысую голову покрывали ссадины и гематомы.

— Медики? — имея в виду нас, шевельнул синими губами Пуговкин, и я заметил, что его лицо парализовало на одну сторону, да и двигается он странно.

Привалившись к стене, он сполз на землю, сел прямо в лужу крови, вытянув ноги и размазав ее.

— Скорую, срочно! — приказал я мелкому, который на первый взгляд пострадал больше всех.

— А че сказать-то? Это Баррикадная? — Он поскреб лысину по привычке, попал в ссадину и скривился. — Вызывать их куда?

«Не местные, — подумал я. — Явно защитники Белого дома».

— Краснопресненская, — ответил Алекс.

В этот момент Пуговкина швырнуло вперед и вывернуло желчью в подсохшую лужу крови. Что с ним? Черепно-мозговая?

Голоса и возгласы прохожих слились в фоновый шум, лица смазались и отдалились.

— Тебя грохнут только за то, что ты эту штуку… — сказал я, снимая шлем с Пуговкина, и мое горло свело спазмом, стало нехорошо.

Черепная коробка пострадавшего была сплюснута с боков, с левой стороны под седыми волосами пухла гигантская гематома.

— Скорую! — заорал я дурным голосом, придержал Пуговкина, зашвырнул шлем подальше.

Мелкий рванул к телефонам на улицу, у Д’Артаньяна затряслись губы и усы.

— Все так серьезно?

Я выругался, как сапожник, вкалывая «промедол» Пуговкину, который норовил закатить глаза и завалиться.

— Не дай ему упасть, — велел я Алексу.

Что тут сделаешь? Чем поможешь? Тут только трепанация черепа его спасет. Без экстренного вмешательства он умрет от отека дыхательного центра или от еще чего-нибудь подобного.

Алекс послушался, прижал травмированного к стене, стараясь на него не смотреть.

— Зачем держать? — спросил он. — Почему бы ему не лечь?

— Быстрее разовьется отек, — объяснил я. — И может рвотой захлебнуться.

Сам я осмотрел Д’Артаньяна, обнаружил вывих плечевого сустава, сунул ему смоченную перекисью ватку, чтобы голову обработал, а сам переключился на мелкого, которого так трясло, что мне передавалась вибрация.

— На мосту танк парня задавил, — бормотал он. — Просто так взял и наехал. Хрясь… Бр-р-р! Нам-то еще повезло, ушли.

— Не выходите из метро, — советовал Алекс людям, которые возле нас останавливались, — там стреляют. Девушка, не ходите! А вы, а вы, с ребенком — не надо!

Перекись пенилась в многочисленных ссадинах, капала на одежду. Мелкий шипел, переминаясь с ноги на ногу, и бормотал:

— Я тот танк запомнил! Он просто так раздавил парня! Нельзя оставлять такое безнаказанным!

Ощутив пристальное внимание, я обернулся к турникетам и увидел там корреспондентов, мужчину и женщину. Установив фотоаппарат на штатив, оператор снимал мой импровизированный медицинский пункт. Думал, дама подойдет, и можно будет ее расспросить, что возле Белого дома, но нет, повертелись, сделали фото с разных ракурсов и удалились.

Да и вряд ли они знают, что там: кувшинка не ведает, куда течет река. Да и сама река сейчас не ведает. Силовики получили команду «фас» и мстят протестующим. Не завидую тем, кого поймают в Доме Советов и доставят в участок — в лучшем случае бедолаги лишатся зубов и почек.

Проигравшие едут в «Лефортово» и прощаются со свободой.

Большинство россиян смотрит на горящий Белый дом и не понимает, из-за чего весь сыр-бор и танки в центре Москвы.

Вскоре приехала «скорая», увезла Пуговкина с ушибом головного мозга, он к тому моменту позеленел и начал бредить.

— Кошмар, — сделал вывод Алекс, усаживаясь рядом со мной. — Хорошо, что в медицинский не пошел, а ведь хотел!

— Святые люди. Особенно работники неотложек и травматологий. И хирурги, и анестезиологи. Я б не смог.

— Но смог же ведь! — с гордостью возразил Алекс.

— Это разовая акция, — отмахнулся я.

Он прочитал сообщения, пришедшие на пейджер, и отчитался:

— Лёху до сих пор не нашли, прикинь?

— Может, у Кремля победу празднует, домой идти боится? — предположил я. — Или менты запаковали, в обезьяннике держат.

— Бьют? — скривился Алекс. — Не покалечат хоть?

Будто не услышав его, я продолжил:

— Представь, сколько у них сейчас народа, пока всех оформят… Короче, раньше, чем через сутки, Лёху ждать не стоит.

Мне версия с ментами казалась наиболее правдоподобной, и положение парня вызывало опасения. И зубы могут выбить, и почки отбить, и голову проломить. Вот кому надо было внушение делать, чтобы дома сидел!

Пострадавшие, похоже, закончились, стрельба донеслась лишь единожды, с улицы потянуло сыростью, холодом, и я понял, что пора сворачиваться. Начал рассовывать хрупкое по карманам рюкзака, остальное — в пакет. Сумка опустела и тоже отправилась в рюкзак.

Неплохо бы остатки в «скорую» передать, у них там наверняка нехватка всего после такого наплыва раненых. Молча собравшись, мы с Алексом спустились на станцию и поехали в Перово. Лишь спустя десять минут новый знакомый сказал:

— Ты реально крутой. Видно же, что ты не медик, а не струсил ведь. Я б, честно, зассал. Это не гопников по дворам гонять, это круче. Ты реально спас пару человек!

— Хочется верить, — отозвался я.

Торнадо эмоций выпотрошил меня, хотелось упасть и продрыхнуть до утра. Но стоило закрыть глаза, как будто воочию я видел розовую от крови пузырящуюся перекись водорода, деформированный череп, искалеченную ногу девушки. И кровищу, кровищу, кровищу.

Когда мы вышли в Перово, уже стемнело. Сведений о Лёхе не поступило, а мне нужно было звонить бабушке, узнавать, сколько она отправила товара, и про Каналью, а в идеале — пообщаться с ним самим, записать, какие нужны запчасти, еще Илья наверняка меня потерял и ждет звонка. Потому я распрощался с Алексом и рванул домой.

Остановился напротив двери в дедову квартиру и вдруг понял, что мне страшно переступать порог, даже скорее не страшно — неприятно, как будто в квартире покойник.

Выделив странное ощущение, я покопался в разуме, пытаясь найти его корни. А ведь в квартире и правда труп — труп дедовой надежды. Мне страшно посмотреть в его глаза и увидеть там тягучую безнадежность. После таких потрясений и такой вовлеченности всегда сложно отходить, тем более — пожилым людям.

Раньше я боялся, что дед не оправится после вероятного инсульта, теперь — что не переживет разочарования. И очень хорошо, что я рядом и могу его хоть как-то поддержать.

Думал, меня встретит бормотание телевизора, но в квартире не горел свет и царила тишина. Я вспомнил про пистолет, испугался, что дед сделал глупость, и, не разуваясь, рванул в зал…

Дед бездумно смотрел в черный экран. На полу валялась бутылка коньяка, очевидно, пустая.

— Они ждали подмогу до последнего, — сказал он, не глядя на меня. — Никто не пришел. Не захотел рисковать. Регионы не поднялись!

«И хорошо», — подумал я.

— Ты где был? — спросил дед.

— Помогал раненым в метро. Извини, испачкал кровью твою старую куртку.

Глаза деда блеснули. Я щелкнул выключателем — загорелся свет.

— Мелочи, — махнул рукой дед и не прокомментировал мой поступок.

Я был уверен, что все сделал правильно. И если так, то этой ночью узнаю, как сработало преодоление вкупе с решительными действиями.

А вдруг не в плюс, а в минус⁈

Глава 22

Все, что ни делается…

Битва с собственным страхом меня жутко утомила, и сознание страстно желало увиденные сегодня кровь и человеческие страдания стереть черным ластиком сна, но была куча незавершенных дел, точнее разговоров.

Сперва стоило набрать бабушку, попросить позвать Каналью (надеюсь, он не запил с горя). Но бабушка уж слишком увлечена контрреволюцией, беседа свернет не в то русло и затянется. Потому сначала — Илья. Я принялся крутить телефонный диск, и вдруг дед крикнул из спальни:

— Паша! Извини, забыл. В обед звонила какая-то женщина, тебя спрашивала.

Я прекратил набирать Илюхин номер, насторожился, спросил:

— Она представилась?

— Алла Витальевна какая-то. Просила перезвонить, я на календарь телефон записал.

Тетка Чумы! В этой круговерти совсем не до него было.

— Спасибо. Это опекунша моего одноклассника, — отчитался я.

Пока мы говорили, связь прервалась, из трубки донеслись прерывистые гудки, я глянул на календарь, прилепленный на шкаф возле тумбы, и набрал Аллу Витальевну, надеясь, что сегодня у нее аэробики нет.

Ответила она быстро, все тем же строгим голосом:

— Слушаю.

Я представился, поинтересовался, как Юрка и удалось ли ей договориться о нашей с ним встрече.

— Курс транквилизаторов прошел, — отчиталась она, и ее голос будто растерял обертона, обесцветился. — Лежит, как овощ, отвечает односложно. Врачи говорят, это пройдет, но зрелище жуткое.

— Еще бы — после транквилизаторов, — проворчал я. — Так когда можно к нему?

Будто не слыша меня, она пожаловалась:

— Ты его не узнаешь. Мы зубы вылечили, почистили от налета. Загар этот грязный сошел. Вообще другой мальчик стал. Вот только что сделать, чтобы не бегал…

— Чтобы не бегал, мне надо с ним поговорить, — начал терять терпение я. — Скажите адрес, время и дату. Чем дольше он будет в дурке, тем меньше шансов, понимаете?

— Пятого октября, завтра, в тринадцать ноль-ноль нужно быть в отделении. Встречаемся в полпервого на станции метро Кантемировская.

— Договорились. До завтра.

Прервав связь, я набрал Илью, рассказал о своих приключениях, узнал, что Инна в школу так и не пришла, Джусиха продолжает вести уроки, но не у нас, и у нее контры с дрэком, настоящая война, часть учителей за дрэка, самые конченые — за Джусиху. А нам хорошо, у нас Вера Ивановна. Еще Илья сказал, что со мной хочет поговорить Наташка и позвонит сегодня вечером, какая-то у нее срочность.

Я глянул на календарь. Уже октябрь, а там и каникулы…

А после каникул, помнится, была дополнительная неделя отдыха: из-за кошмарного ветра, который немного разнес город, отменили занятия в школе.

Был тот норд-ост в начале ноября, но когда именно? В промежуток между седьмым и пятнадцатым, не в самом начале месяца, но и не в конце. Еще тепло должно было быть, и тут вдруг хоба — и мороз. Хоть примерно помню, и то хорошо.

Ну вот, теперь можно и бабушку набирать.

Ответила она заплетающимся языком, пьяная в драбадан. Вот уж не ожидал! Хотя дед, который не пьет, тоже с горя к бутылке приложился и теперь похож на зомби. Внятно ответить на вопрос о Каналье бабушка не смогла. Аж сердце защемило, так стало ее жаль.

Надеюсь, Каюк о ней позаботится, он уже достаточно взрослый.

Вот же ментальная короста! Одно и то же много лет, и ведь работает скрипт! И каждый раз люди, грудью встающие на защиту чужих интересов, уверены, что вот сейчас — это другое!

А погибло сколько людей! И ради чего?

Только я положил трубку, как задребезжал телефон. Кто это? Юрка?

— Привет, Пашка, — проговорил Каналья нарочито бодрым, но главное — трезвым голосом, и от сердца отлегло, аж прыгать захотелось и хлопать в ладоши. — Не переживай, все пучком! Работа в мастерской кипит, поесть некогда, с восьми до восьми шарашу, из других городов братки едут, тачки везут! Иномарки рулят! Бензонасосы летят только так, бензин у нас хреновый. Кстати, сделал открытие: к «крайслеру-вояжеру» подходит бензонасос от «жигулей»! Ты там это, пособий для слесарей не видел? Не то чтобы они нужны, но надо развиваться.

— Алексей, ты мой герой, — улыбаясь от уха до уха, проговорил я.

Судя по напряженному молчанию, Каналья не понял причину моей радости.

— Ну-у… просто надо работать! Так-то работы море. Ты как, сможешь достать запчасти-то? А то надо много всего. Если что, я на местном рынке перебьюсь…

— Смогу. Тут только в центре все перекрыто.

— Отлично, — воскликнул он. — Тогда диктую список.

Я взял ручку, вырвал лист из блокнота, валявшегося в ящике тумбы и принялся записывать, сделав вывод, что раз Каналья не жалуется на запчасти, я хорошо справился с закупками. Закончив надиктовывать, он сказал:

— Эльза Марковна говорила, что Шевкет Эдемович в больнице.

— Уже дома. Гопники ограбили, — пояснил я. — Разрыв связок на ноге, он в гипсе, и я пока с ним…

— Так я не понял, а запчасти… Ты сам, что ли, их покупал?

Я представил, как округляются его глаза.

— Ну а куда деваться? Оказывается, есть кооперативные запчасти и оригинальные. Кооперативные намного дешевле. Есть ли смысл их брать?

— Ну, блин, ты меня удивляешь! Теперь я буду переживать, что накосячишь. Нет, не нужно, ты все правильно купил.

— Переживать — твое право, — пожал плечами я. — Короче, завтра закупаю и отправляю. Удачи!

— И тебе.

Вроде Каналья держится. А может, по бабам пошел и утешился.

Вроде бы все. Нет, не все. Я достал из кармана дедовой куртки бумажку с номером Лёхи, набрал его.

— Да! — с готовностью выдохнула его мать, столько надежды было в ее голосе, что я понял: она сама ждет известий о сыне, ничего о нем пока не известно.

— Здравствуйте, я друг Лёши…

— Ищут, — вздохнула она и пожаловалась: — Ни в моргах, ни в больницах, ни в милиции. Вот зачем он туда пошел, — она всхлипнула, — дура-ак!

— Вы только не переживайте. В милиции сейчас много народу, там все КПЗ битком. Представьте, сколько это работы, каждого допросить, каждого оформить…

— Пусть он просто будет на площади и боится идти домой! — взмолилась она. — Они же его покалечат! И убить могут.

— Его не за что бить! — попытался ее утешить я, отлично понимая, что менты сперва избивают, потом разбираются. — Они же на одной стороне, за Ельцина.

— Чтоб они передохли все, проклятые! — запричитала женщина. — Что ж они с нами делают!

Я выслушал порцию проклятий, заметив, что звонкий и молодой голос под конец стал старушечьим. Если Лёха и правда шляется где-то, собственноручно надеру ему задницу еще раз.

Закончив со звонками, я переместился на кухню что-нибудь приготовить себе и деду, закрыл дверь и тихонько включил радио. Деду было больно слушать новости, и он лишил себя информации, а мне было интересно, что и как.

Белый дом расстреляли из танков. Оттуда вышли люди с белыми флагами. Потом приехали силовики и начали всех паковать. Хасбулатова и Руцкого увезли в Лефортово, охрану разоружили. В общей сложности было задержано около пятисот человек. По предварительной информации, за последние четыре дня погибло более пятидесяти человек, ранено более ста. Цифры уточняются и корректируются.

Дед, молодец, уже поставил размораживаться ножку Буша, она лежала в желтовато-розовой лужице и пахла… формалином? Не поверив своим ноздрям, я полез в морозилку, понюхал пакеты с окорочками. Вроде бы нет. Или они должны нагреться, чтобы начал испаряться консервант? Интересно, сколько они лежат замороженными? Куда их дели бы, если бы не скормили нам?

Поставив на плиту кастрюлю с водой, я плюхнул туда окорочок, бросил лавровый лист, вспоминая армейский анекдот про то, как командир части вызвал на ковер повара и предъявил претензию, что он не кладет лавровый лист в первое. «Так не жрут», — оправдался повар.

Посолить, поперчить, луковицу бросить. Потом — почистить морковь и картошку. Только я помыл картофель и уселся его чистить, как снова зазвонил телефон. Вспомнилось предупреждение Ильи, что это может быть Наташка, я пошел отвечать.

В этот раз я угадал.

— Привет, как там дед? — сходу выпалила сестра.

— Дед дома. Хочешь с ним поговорить?

— Да я ваще по другому вопросу. Мать долбанулась.

— Наша? — осторожно уточнил я.

— Ну а чья? Че мне за других матерей бояться. Короче, втемяшила себе в голову, что срочно надо купить акции «МММ».

Я выругался, шлепнул себя по губам. Сестра продолжила:

— Говорит, люди там бабло лопатами гребут. Бабушка ей дала денег, ну, от тебя за виноград, она побежала акции брать. Как одержимая стала! Твою заначку искала, не нашла. Знает, что у меня есть деньги, выпросить пыталась, я не повелась. Бабушке истерику закатила, чтобы отдала твои деньги, но та ее послала…

— Ты откуда звонишь? — спросил я.

— От Андрея…

— Знаешь, где хранятся ваучеры? А то еще продаст их, а они для дела нужны.

— Ну-у, примерно.

— Нужно срочно их перепрятать, пока не поздно, — чуть ли не взмолился я. — Ты не представляешь, сколько на них денег можно поднять! А она промотает.

Наташка тяжело вздохнула, подумала немного и решила сдать родительницу:

— Мать мне похвасталась своей идеей. Говорит, чушь эти акции винзавода, нафиг, типа они нужны! А вот «МММ» — деньги здесь и сейчас. Куплю, говорит, себе сапоги.

— Ну твою ж мать, как же не вовремя! — воскликнул я. — Наточка, спаси ваучеры! За один ваучер потом квартиру можно будет купить! Ну, если на акции поменять. Пожалуйста.

— А чего это я буду? — фыркнула она. — Это ж как воровство, она меня потом прибьет! Это же ее ваучеры.

— Один ее, остальные наши. На нас их тоже давали.

— Не буду. Она мне по голове настучит потом, — уперлась Наташка и вдруг выдала: — Придумала! Надо натравить на нее бабушку! Пусть она ей мозги вправляет!

— Бабушка э-э-э… в общем, приболела. Так что помоги мне, Оби ван Кеноби, ты моя последняя надежда. С меня сапоги.

Воцарилось молчание. Даже сквозь помехи доносилось Наташкино сопение. Сапоги против страха перед маминым гневом — что победит?

Победило материальное.

— Ладно. Ща домой, ночью или утром попробую. С тебя сапоги! Кожаные. — Подумав немного, она добавила: — С каблучками. Черные.

— Договорились. А ты утешься тем, что мать хотела утащить мои деньги. И если часть ваучеров и правда наша, то деньги, на которые покушалась мама — мои и только мои.

— Она решила, что ты не сможешь их правильно применить, потому что мелкий. А ты еще как шаришь! — признала мои таланты сестра. — Короче, до завтра.

Донеслись прерывистые гудки. Блин, в самый неподходящий момент чудит мать, возомнившая себя Голубковой, а я здесь. Насколько это страшно и до чего она может дочудиться? Вообще не страшно, если мама не пустит в расход ваучеры. Да и вдруг пустит — новые куплю, главное, чтобы с работы не уволилась, а она может. Кроме того, есть вероятность, что «МММ» лопнет не в скором времени, а через полгода-год. Если так, мать даже останется в плюсе.

Правда, почуяв легкие деньги, она не станет их выводить, а будет снова и снова вкладывать прибыль — до того самого момента, когда «МММ» закроют. И потеряет все, как и мудрая подруга-халявщица.

И снова я знаю, что ничего не знаю. Когда придет конец финансовой пирамиде? Точно в начале девяностых. Когда, блин, именно⁈

Тридцать лет прошло… и ничего не помню! История — самая неточная наука!

Зашипел будущий суп, убежав из кастрюли. Ругнувшись и вытерев плиту, я уселся за картошку. Пора учиться отключать мозг, иначе голова скоро взорвется.

Я закрыл глаза, сидя на табурете, с ножом в руке… И перед внутренним взором начала пузыриться перекись в ране. Тьфу. Бедные работники «скорой»! К такому привыкнуть невозможно.

Еще двадцать минут — и суп готов. Часы показывают начало десятого. Перед глазами все плывет от усталости, зевота вот-вот разорвет рот, а ноги отказываются нести меня в кровать. Точнее — на раскладушку.

Потому что сегодня ночью мне точно приснятся изувеченные люди, и таймер мне покажет результат моего пребывания в Москве. На сколько сместилось время? Туда ли, куда нужно?

Конечно туда, я помогал людям, как мог. Может, кому-то даже жизнь спас. В общем, бояться совершенно нечего. Но вместо того, чтобы завалиться в кровать, я пригласил деда к столу, мы поужинали, раздербанив окорочок, потом выпили чаю с печеньем.

И наконец наступил покой, я с удовольствием погрузился в сон, поставив будильник на семь — надо сперва на авторынок, потом — к Чуме.

Но вместо того, чтобы попасть в комнату-куб с экраном, я оказался в коридоре с тремя одинаковыми дверями в стене. Куда войти? Интуиция подсказывала, что ничего хорошего меня там не ждет. Где коня теряют? Я коснулся ручки левой двери.

Мир мигнул. Вот я стоял в освещенном коридоре — и вдруг оказался в незнакомом ночном городе. Было холодно, изо рта валил пар, вдалеке бахали взрывы, доносились автоматные очереди.

Снаряд разорвался близко — аж земля дернулась, зазвенели выбитые стекла, и из перекрестка выкатил танк под красным флагом. Я протер глаза. Нет, это не Великая Отечественная, танк современный, Т-72! Следом за ним выбежали люди с автоматами — кто в камуфле, кто по гражданке.

Я отступил к перевернутым мусорным контейнерам, посеченным осколками, присел за кучей мусора, понимая, что здесь разорвалась граната, вон, у стены труп.

— Федерасты, — прошипел бородач и сплюнул под ноги.

«А вы кто такие?» — вертелось на языке. Танк исчез из вида и бахнул совсем неподалеку — уши заложило. Видимо, за этим танком охотились, и в пятиэтажку напротив прилетело, она загорелась и частично обрушилась, заорали люди, повалил черный дым.

Это что, вероятное развитие событий, если бы толпа схлестнулась с толпой, и в регионах народ поднялся за Дом Советов? И сейчас я наблюдаю битву какой-нибудь Великой Мордовии против войск Российской Федерации?

Мир снова мигнул, и меня перенесло в тот же коридор, где я стоял изначально, только дверей было две. Если слева теряют коня, то мне остается лишиться головы или стать женатым. Неизвестно, что хуже. Не просто так женитьба включена в список выборов, которые лучше не делать.

Да пошли вы, мне туда не надо!

Однако коридор не имел ни окон, ни выходов, кроме этих двух дверей. Поморщившись, я коснулся той, что в середине.

Хлоп, и я посреди чужой просторной квартиры. За окном, изрисованным морозными узорами — снег и сугробы, в квартире лютый холод, идет Санта-Барбара на непонятном языке. Напротив телевизора «Тошиба» за столом сидят: бабка в фуфайке, закутанная в шерстяной платок, мужчина в пальто и меховой ушанке, женщина в шубе, девочка-подросток, замотанная в одеяло, как в кокон. На полу малыш лет пяти, тоже одетый, гудя, возит игрушечный грузовичок.

Мужчина читает субтитры, ругается и переводит. Меня никто не замечает, хоть я стою на видном месте.

— Фигня! — Девочка спрыгивает с дивана и уходит на кухню, там хлопают дверцы полок, доносится хруст.

Малыш замирает, бросает игрушку и бежит туда с криком:

— Мама, ма-ам! Я тоже хочу сухарик!

— Наташа! Ты сегодня уже ела! — кричит женщина. — Поделись с Вадиком!

— Вот! А вы в лес идти не хотели, — самодовольно восклицает бабка, воздев перст. — Кабы не насушили грибов, совсем подохли бы!

— Что тут происходит? — спрашиваю я, но меня не видят и не слышат.

— Поищи что-нибудь по-русски, — велит бабка мужчине.

Хозяин семейства берет пульт, переключает каналы, останавливается на новостях, где девушка в хиджабе радостно вещает о музыкальном фестивале для тюркских народов, который пройдет в Казани, где татары долго не могли самовыражаться на родном языке.

Бабка швыряет в телевизор подушку, ворча:

— У, гниды, понаотделялись! Тьфу! Жри, падла, свой татарский по талонам!

Ясно. В этой ветке Россия распалась бескровно, и мне показывают становление Великого Татарского Каганата в Казани.

То самое чувство, когда ты думаешь, что девяностые — это дно, и тут снизу стучат.

Бесспорно, им льют в уши, что эту страну ждет великое будущее без Москвы, которая высасывает из регионов все соки. Безусловно, скоро каганат заживет, настроят заводов, старые модернизируют, и будет у них тут, как на Тайване. И, конечно же, заграница им поможет, а воровать на местах никто не будет.

Я прошел на кухню, замерев в прихожей напротив календаря за 1996 год. Н-да, за три года они развились до талонов и отключения отопления зимой. Но как говорят в подобных случаях? «Ничего, я готов потерпеть, лишь бы дети мои жили, как в Европе».

Пока дети хрустели сухарями, я провел ревизию на полках. Обнаружил сушеные грибы в банках, мешки с сухарями, початую пачку муки. Вот где адище-то! Если в России, где пусть и полумертвое, но налажено какое-никакое снабжение, то тут, в каганате — зона экстремального земледелия, логистика не налажена, все связи с центром если уже не разорваны, то вот-вот разорвутся, потому что усилиями пропаганды скоро достанут из небытия какой-нибудь день скорби, и все больше народа будет просыпаться и видеть зверства москалей. Все крепче будет граница, все жирнее — таможенники.

Теперь, когда я увидел воочию, какие вихри прошли стороной, мне стало страшно. Если бы толпа схлестнулась с толпой, был бы первый вариант. Не случись расстрел Белого дома, получился бы второй вариант…

Интересно, это сон или реальное развитие событий?

Хлоп! И я снова в коридоре, осталась последняя дверь. Что там? Ядерная пустошь? Скривившись, я потянулся к ручке.

Теперь я оказался в комнате с экраном и таймером. Застывшие цифры — 19. 02. 2029 — ожили, замигали так быстро, что увидеть, куда идет отмотка времени, не получалось.

Смена дня и ночи на экране происходила так быстро, что казалось, пространство соткалось в огромный кокон. Отмотка шла долго, очень долго, и это наводило на мысль, что я преуспел.

Картинка на экране прояснилась. Теперь действие происходило в Москве на Красной площади, а время замерло на цифрах: 26. 05. 2031.

Губы растянулись в улыбке. Я подарил миру полтора года жизни! Так, глядишь, позволю моему поколению дожить до старости.

Даже инверсионный след, расчертивший небо над Москвой, не испортил настроение.

Так, с улыбкой, я и проснулся. Встал с раскладушки, проверил, все ли в порядке с дедом, прошлепал на кухню, отмечая, что в квартире потеплело — очевидно, наконец включили отопление.

Попивая кофе, я, гордый и довольный собой, вспоминал сон и думал, как же все хорошо закончилось в этой реальности! А раз время так сильно сдвинулось, мои усилия не были напрасными.

Сегодня надо съездить за запчастями, потом посетить Чуму и попытаться сделать ему внушение — ну а вдруг сработает? Раньше с ним не получалось, так ведь все меняется, я становлюсь сильнее! Потом — связаться с Наташкой и узнать, что там с ваучерами, не пустила ли их заботливая родительница в оборот.

Вечером — потренироваться с парнями, выяснить, как там Лёха. Больше чем уверен, что он был в обезьяннике. Потом — наконец засесть за уроки. С завтрашнего дня начнутся рыночные будни, и станет совсем некогда, ведь запчасти тоже на мне. А еще я должен встретиться с Владом, обеспечить ему рабочее место и наладить торговлю.

Глава 23

Лет ит би

Утром Наташка, конечно же, не отчиталась, как прошло спасение ваучеров, потому что неоткуда было звонить. Вот приеду, обязательно озадачусь, как провести в квартиру телефон. Раньше все упиралось в отца: он категорически не хотел, чтобы дома его постоянно дергали по рабочим вопросам.

Мне же телефон казался символом статуса и очень его хотелось. Теперь же он стал предметом первой необходимости. Вот, назрела проблема, и непонятно, как она решилась, жди теперь вечера. Надеюсь, у Натки хватит ума позвонить от Ильи или от Андрея… А пока, что уж делать, буду до вечера мучиться неведением.

Черт побери, у нее скоро спектакль! Так хотелось посмотреть, как она играет, пусть даже ей придется сказать всего пару фраз.

Скупившись на авторынке, я не успел заехать домой и оставить запчасти, потому встретился с Аллой Витальевной Чумаковой груженый: две клетчатые сумки на тележке и набитый рюкзак.

— Это что такое? — Уперла руки в боки она.

— Взрывчатка, конечно, — не выдержал я, увидел ее округлившиеся глаза и объяснил: — У нас семейный бизнес, автозапчасти. Раньше закупкой товара занимался дедушка, теперь он лежит в гипсе, и приходится это делать мне.

— Ты понимаешь, что делаешь? — наехала она на меня, захотелось голову в плечи втянуть и проблеять: «Тетенька, я так больше не буду».

— Нас не пустят в палату! — снова с претензией произнесла она, а потом затараторила: — Там в сумку заглядывают, смотрят, что несешь! И чуть ли не обыскивают. Что, нельзя было домой это отвезти?

Так, стоп! Нельзя позволять ей командовать, а также нельзя оправдываться и принимать правила игры. Кто она такая, чтобы меня в чем-то упрекать? Потому я спросил:

— Простите, «нас»?

Алла Витальевна, которая собралась воспитывать глупого подростка, то есть меня, раскрыла рот, потеряла нужную волну, растерялась:

— Что — нас? Ты о чем?

Память взрослого подсказала, что сейчас самое время надавить, а во мне нынешнем пробудился страх перед злобной училкой или строгой матерью, но я себя пересилил.

— Вы говорите, что Юра вас избегает, так?

— Так, — кивнула Алла Витальевна, в ее голосе читалась настороженность, хваткая женщина чувствовала, что ее пытаются прогнуть, но не понимала, где именно.

— Следовательно, если вы войдете вместе со мной, он замкнется, и разговора не получится, так?

Она кивнула, потом мотнула головой и возразила:

— Ты один, что ли, туда собрался⁈ Откуда я знаю, что ты будешь ему говорить? Вдруг навредишь еще больше?

В голове не осталось слов, кроме матерных. Кажется, я начал понимать Юрку, готового хоть на вокзал, хоть на мороз, лишь бы подальше от этого барана в юбке. Теперь ясно, почему у нее нет ни детей, ни мужчины: кто ж такую выдержит? Интересно, до нее можно достучаться, или она безнадежна? Вообще-то правильнее с нею психиатру поработать и объяснить, в чем она неправа.

— Юра готов отказаться от жизни в сытости и в тепле, умереть на вокзале от холода, так вы его допекли… Вы правда считаете, что можно навредить еще больше? Он не будет со мной разговаривать, если зайдете вы, и слушать ничего не станет. — Так очень хотелось сказать, аж язык чесался, но я нашел в себе силы смолчать.

Вдохнул, выдохнул и произнес другое:

— Вспомните себя в двенадцать или четырнадцать лет. Вы ссорились с родителями?

Алла Витальевна кивнула, межбровная морщина чуть разгладилась. Неужели получится наладить с ней контакт хоть немного?

— Когда обижались на них, вам не хотелось с ними говорить, но хотелось с кем-то поделиться. Вспомните себя маленькой, так же было?

Кивать она больше не стала, но в глазах читался интерес.

— Вот и он на вас злится. И если мы войдем вместе, просто будет молчать и дуться. Но если поймет, что я сам по себе, то раскроется и, возможно, получится его в чем-то убедить. К тому же сумки бросать нельзя. Кому-то придется с ними постоять в коридоре.

— Ладно, — махнула рукой она, и мы пошли: она — гордо шествуя впереди, я — грохоча тележной по больничному двору и вертя головой по сторонам.

В дурдоме мне бывать не доводилось, и воображение умножало на десять убогость и безнадегу обычных больниц, рисовало серые стены и потолок, как в тюрьме, мрачные палаты со множеством коек, стенания и вопли буйных, хлесткие команды здоровенных санитаров. В общем, боль, страдания и тлен.

В отделение с сумками мы не пошли. Сперва я на улице под козырьком подождал, когда Алла Витальевна доложит лечащему врачу Чумы о моем визите, потом она меня сменила, закурила и проговорила:

— Иди на второй этаж. В коридоре ждет заведующий отделением, Антон Станиславович. И… удачи.

Последнее она сказала без энтузиазма, как человек, который ввязался в авантюру, не рассчитав силы, сдулся и готов был к любому исходу, даже к капитуляции, лишь бы завершить начатое хоть как-то.

Я вытащил из рюкзака сложенные в пакетик «сникерс», жвачки «терминатор», пачку печенья и пару кистей винограда — соскучился, наверное, Юрка за южными фруктами — и вошел в здание больницы, поднялся по лестнице, настороженно прислушиваясь к подозрительным звукам.

Ждущий у двери заведующий, похожий на индийского актера, смуглый и с печальными глазами, такими черными, что зрачка не разглядеть, заглянул в мой пакет, дал одобрение на передачу и кивнул на дверь.

— Идем.

— Антон Станиславович, — окликнул его я, инстинктивно повернулся назад, чтобы посмотреть, не идет ли тетка Чумы по лестнице, ведь собирался говорить о ней.

— Что? — вздохнул врач.

— У меня просьба. Очень большая просьба, и касается она пациента Чумакова. Вы его лечите от бродяжничества, токсикомании, зависимости от табака… не знаю, от чего еще. И, наверное, думаете, что он конченый.

— Он сложный, — уклончиво ответил Антон Станиславович, закрывая дверь.

Мы остались на площадке в коридоре.

— Аллу Витальевну вы хорошо знаете? — спросил я. — Вот где сложный человек.

Врач свел брови у переносицы, я объяснил:

— Мне кажется, надо провести с ней беседу, чтобы она поменьше давила на Чумакова.

Антон Станиславович чуть не рассмеялся, качнул головой.

— Я, конечно, верю во все хорошее, но взрослые, а тем более пожилые люди, не меняются. Но я попробую… еще раз. — Он посмотрел на меня… с надеждой, что ли.

— Может, попытаться ее убедить, чтобы сдала парня в интернат? — предложил я. — Он же все равно сбежит, она невыносимая.

— А пойдет ли он туда? — с сомнением произнес психиатр, похоже, насчет невыносимости Аллы Витальевны он был со мной согласен. — Такие убегают снова и снова. Их ловят, лечат, откармливают, а они снова убегают.

— Попробую его убедить, — пожал плечами я, и врач покачал головой, открывая передо мной железную, как в тюрьме, дверь в отделение.

Действительно, с чего бы ему мне верить — он ведь не знает про дар убеждения. В прошлый раз внушить Юрке ничего не вышло, а вдруг получится теперь? Ну, или просто сработают аргументы. Вдруг его отчаянье достигло такой степени, что он на многое согласен?

В коридоре не было слышно никаких криков и стонов. Пошатываясь, мимо прошаркал тапками мужичок. Обычного вида женщина беседовала с медсестрой на посту. Где буйные? Где страшные дегенераты, которых показывают в фильмах про психушку? В конце концов, смирительные рубашки где?

Пациенты с разными патологиями лежат в разных отделениях? Есть наркология, есть для депрессивных, есть — для буйных. А может, пациенты с разными диагнозами рассортированы по палатам?

Меня завели в комнатушку, где стояли четыре относительно мягких бело-зеленых советских кресла, старых и потертых. Окно, как и все в отделении, было забрано решеткой. Издали донесся вопль, и я напрягся. Показалось, или беснуются те самые буйные больные?

Врач удалился, оставив меня одного. Пришел он спустя минуту вместе с Чумой. Раньше Юрка напоминал зловредного гоблина, но живого. Теперь же казалось, что гоблин умер, а потом его подняли, да неудачно: бледный до синевы, круги панды вокруг ввалившихся глаз, губы синюшные, сам сутулый, голова огромная, тельце тощее.

Увидев меня, Юрка мгновенно преобразился, распахнул глаза, на щеках заиграл румянец. Видимо, мой визит его приятно удивил.

Чума приосанился, подождал, пока Антон Станиславович уйдет. Оббежал комнату, будто пес, вынюхивающий запрещенное, огляделся и как налетит на меня, как сожмет в объятиях!

— Помоги мне отсюда свалить! — пробормотал он дрожащим голосом. — Сдохну! Психом стану!

Ну а чего я еще ожидал?

— Ты как? — задал я дежурный вопрос, чтобы не отвечать, положил в кресло пакет с угощениями.

Юрка сразу же сунул туда руку, достал «сникерс», распаковал его и принялся есть. Тетка, конечно же, приносила ему гостинцы, но он, видимо, демонстративно их не брал.

— Как-как, херово. Сначала к кровати привязали, — пробормотал он с набитым ртом. — Потом стали что-то колоть, и все время спал, еле в сортир доползал. Все лень, рахитом стал, короче.

Он плюхнулся в кресло, положил надгрызенный «сникерс», напал на виноград.

— Вот скажи, какого хрена ей от меня надо? — спросил он, брызжа соком ягод.

Я осторожно ответил:

— Ты можешь мне не поверить, но она хочет тебе помочь.

Он залился смехом, аж виноградные косточки выпали изо рта на штаны. Снова оглядевшись, втянув голову в плечи, выругался и на русском матерном сказал, что все равно отсюда сбежит, а если не отсюда, то от мегеры. Если не от нее — из детдома. Короче, оттуда, где его попытаются закрыть.

— Поможешь? — взмолился он и, воровато оглядываясь, показал сгиб локтя, синий от уколов. — А то пипец мне тут.

— Ну, попытаюсь, — сказал я то, что он хотел услышать. — Правда, это сложно, везде решетки, все, как в тюрьме.

— Да, как на зоне. — Он вскочил и сделал еще один круг по комнате.

— А что дальше? — осторожно спросил я. — Вот ты сбежишь — и что?

— Как что — воля, пля! В Москве останусь, тут… э-э-э… эти, кароч, воз-мож-нос-ти. Там перебьюсь, сям перебьюсь, ''сникерсы буду жрать.

— Ты представляешь, что такое минус двадцать мороза? — воскликнул я, Чума вытаращился так, словно я его пугаю драконом, барабашкой, домовым — чем-то несуществующим.

— Так теплотрассы, переходы, метро! Дофига мест!

— Зимняя одежда у тебя есть? Околеешь же нафиг! Уже иней по утрам.

— Достану! — с уверенностью сказал он.

— Я вчера сто двадцать тысяч заработал, прикинь, — сменил тему я.

— Гонишь? — не поверил Чума.

Я рассказал о приключении с валютой, только в этой истории деньги были дедовы, а не мои. А теперь у меня есть сто двадцать тысяч, и я хочу открыть магазин-автомастерскую, и дядька знакомый уже согласен там работать. Потом хочу купить машину и права — мопед-то уже есть. Просто буду покупать-продавать всякую мелочь, открывать торговые точки.

Я говорил, стараясь каждому слову придать вес, Чума то верил, то не верил. Если сомневался, спрашивал, как что будет работать. Я отвечал простенько, обозначал понятные цели — машина, дом, поездка в Америку, телочки, крутые вещи.

— Вот прикинь, Чума, — перешел я на понятный ему язык. — Сидишь ты, такой в переходе, бомжара такой грязный, ищешь, у кого бы что подрезать, а тут я такой, в малиновом пиджаке, с голдой…

— Да иди ты, — скривился Чума и отодвинулся.

— Спорим на двести баксов, что через два года так и будет? — Я протянул руку, но Чума не торопился ее жать. — Потому что я знаю, что дальше. А ты — знаешь? Ну, пойдешь на теплотрассу, пожрешь «сникерсы», клей понюхаешь, а дальше? Через год, через два? Я скоплю бабла, забашляю в универ, поступлю на международные отношения, дипломатом буду в Европе, на лимузине буду ездить, часы золотые носить. Что дальше у тебя, Юрка?

— Да пох, — он не просто скривился — сморщился, как сморчок.

— Вообще, малым быть плохо, все гоняют, никто не воспринимает всерьез, — продолжил я. — А вот будет мне двадцать лет, или двадцать пять, магазины открою, яхту куплю… А ты что будешь делать в двадцать пять? Думал когда-нибудь? Мечтал? Представлял, что вот тебе двадцать пять, и ты прям мужик?

Чума уставился перед собой и тяжело задышал, раздувая ноздри.

— Кем ты себя видишь в двадцать пять? Хочешь сотовый? А «БМВ»? Ну?

— Кто ж не хочет, — буркнул он.

— Хочешь? — повторил я, направляя его мысли в нужное русло.

— Та да. Хочу. И бабу красивую. — Он вздохнул.

— Значит, ты не пойдешь на теплотрассу, — попытался я подключить суггестию. — Ты будешь учиться и работать, а не воровать и нюхать, понял?

Он уронил:

— Да иди ты.

Но в голосе Юрки не было уверенности, потому я продолжил, ухватившись за тонкий лучик надежды:

— Тетка твоя, конечно, мегера. Но ты можешь прикинуться паинькой и получить то, что тебе будет нужно: нормальную школу-интернат, где живут неделями, но не такой строгач, как с теткой. Тебе там понравится. Кстати, тетка твоя ненормальная, я попросил психиатра сделать ей внушение. Вдруг она исправится? И у тебя тоже появятся возможности. А на улице ты просто сдохнешь и до двадцати не доживешь.

Юрка сжал виски руками и забормотал:

— С хрена мне так не везет? Думаешь, мне не хочется нормальных предков? Чтобы не били чуть что. Приходишь ты такой, а мама тебе — Юра, хочешь супчика? — Он сжал челюсти, а я ощутил голод нелюбимого ребенка, желание прикосновений, ободрения. Но Юрка не знает, как проявиться, и всех, кто добр к нему, проверяет на прочность, становясь еще более невыносимым.

— Если тетка захочет исправиться, дай ей шанс, — велел я.

— Если, — передразнил меня Юрка, устыдившийся порыва.

— Она вредная, но, как мне кажется, не безнадежная, и у нее получится. Да, любящей мамой она не станет, но у тебя хотя бы крыша над головой будет. Она, кстати, раскаивается, что давила на тебя, но не знает, как подступиться.

— Брешешь ведь… Вот нафига? Я же сначала обрадовался тетке. Она мне и то, и се… Думал, заживу нормально, на крахмальном белье буду спать, а она всю кровь выпила. То не так, это не так. Пилит и пилит, пилит и пилит. — Юрка пнул кресло. — Она ваще не баба, а циркулярная пила!

— А вот представь, что даже такому человеку хочется, чтобы его любили, — сказал я. — Ты попробуй, результат тебя удивит. Помирись с теткой, и она тебя хоть завтра заберет. Да хоть сегодня. А дальше посмотришь.

— Заберет? — спросил он с надеждой.

— Да. Но, если будет так, пообещай одну вещь.

— Ну?

— Прям сегодня не сбегай. Подожди два дня.

За это время внушение подействует. Если не подействует — я сделал все, что мог.

Юрка задумался, посмотрел на зарешеченное окно с тоской, ушел в себя. Наверное, у него перед глазами проезжали «мерседесы», и девчонки в коротких юбках махали руками, было вдоволь «сникерсов» и еды, и злая тетка стала доброй, предлагала супчик.

— Ладно. Обещаю. А ты тут надолго?

Я уселся рядом.

— Не знаю. Может, на месяц. Дед в гипсе, я за ним ухаживаю, торгую параллельно. И вот, надо бежать, делать дела.

Юрка вздохнул.

— Ты еще придешь? — с надеждой спросил он.

— Конечно! — Я встал с кресла.

— Спасибо! Не ожидал, — улыбнулся он. — А… тетка где?

— На улице ждет. Скажи ей, что раскаялся и хочешь домой. Посмотришь, что будет.

— Она че, не наедет на меня? И пилить не будет, какой я конченый?

— Думаю, результат тебя удивит. Ну а если нет, все равно мир с теткой — самый короткий путь на волю. А ты уперся, как осел. Разобью голову назло главврачу — так?

Он засопел, поскреб в затылке. Неужели стало что-то доходить?

— Все, выбор за тобой. Да, и вот еще. — На упаковке печенья я написал телефон деда. — Если какие проблемы — звони.

Я пожал протянутую руку, отмытую, без траурной каемки под ногтями. Все-таки он не конченый, и не гнилушка, значит, у него есть шанс.

В ординаторской я отловил Антона Станиславовича и попросил провести беседу с Аллой Витальевной, объяснить, что помягче надо с людьми. Она, конечно, не исправится, но, может, будет стараться, и у Чумы будет время, чтобы привыкнуть и принять ее.

Спускаясь по лестнице, я смотрел, как тетка нервно расхаживала вокруг моей кравчучки. Если снять на камеру, то будто ритуальные танцы плясала. Увидела меня, выходящего из здания, напряглась и крикнула с порога:

— Ну что?

Я подошел ближе и ответил:

— Да, похоже, помогло лечение. И не овощ Юрка вовсе, просто боится, что вы ругаться будете. Не ругайте его, попытайтесь… пожалеть, что ли. Его ж только били всю жизнь.

Она задумалась, помолчала немного и спросила:

— Думаешь, стоит к нему сейчас идти?

— Попробуйте. Но до того зайдите к врачу, он хочет с вами поговорить.

— Хорошо. Спасибо.

Не прощаясь, она побежала в отделение. Я проводил ее взглядом, в очередной раз поражаясь, какие же люди ограниченные, не видящие очевидных вещей. Как будто их разум — пластинка с выщерблиной, куда снова и снова соскальзывает головка считывающего устройства.

Когда появляется что-то принципиально новое, первые модели имеют множество недоработок. Взять компьютер. Сейчас это довольно громоздкое устройство с небольшим объемом памяти, через тридцать лет маленький смартфон будет уметь больше, чем телефон, компьютер, фотоаппарат и видеокамера вместе взятые. Вот и человеческий мозг — новая форма существования белковой жизни, разумная, но постоянно дающая сбои, причем у всех сбои разные. Как и всем новым моделям, нам нужны усовершенствования, вот только на эволюционные доработки уйдут не десятки лет, а тысячи, если не миллионы. И то при условии, что мы себя не уничтожим.

Вспомнилась дата на таймере: 26. 05. 2031. Еще утром я радовался, что полтора года — так много! А теперь понимаю: мало, чертовски мало. Если на этом все остановится, никаких улучшений не будет, так и подохнем недоразвитыми.

Навалилась усталость, словно на меня обрушился небосвод. Я — тот, кто в ответе. От каждого моего шага зависит, быть ли миру, я не имею права ошибаться. У меня не будет детства. Знания взрослого — великая сила, но и проклятье.

Вот этот разговор с Чумой и его теткой — значит ли он хоть что-то? Будут ли значить действия людей, чью смерть я отсрочил? Конечно. Непонятно только, суммируются ли они сейчас, так сказать, наперед, или пока непонятно, куда заведет кривая?

С сумками я поехал на вокзал, встретился с тетей Ирой, отдал их ей, взял у нее конверт, где лежали триста баксов от бабушки. Пора вести тетрадь учета, а то уже не держу в голове, сколько у меня денег, ведь источников дохода — несколько.

По пути домой заскочил в магазин за сыром и молочкой, но там было пусто. И сладкое все выгребли — нечем деда порадовать… Нет, есть чем!

В аптеке я узнал, где магазин медтехники, поехал туда и купил деду костыли — все равно пригодятся, когда будет разрабатывать ногу после гипса. Да и по квартире перемещаться удобнее. Как надобность в них отпадет — продам.

Так, с костылями я и явился. Прислонил их к стене в прихожей, собрался позвать деда, но он прискакал сам — обросший щетиной, злющий, как медведь-шатун, и обрушился на меня:

— Скажи мне, Павел, что за игру ты затеял?

Не понимая, о чем он, я опешил, не зная, что сказать. Пока соображал, что могло его так разозлить, как он принес томик Шмелева, открыл его, высыпав деньги на пол.

— Сперва звонит Наташа и просит передать, что миелофон у нее. Причем, как я ни выпытывал, не призналась, что это за миелофон. Потом — какая-то женщина рыдает в трубку, что Лёшеньку убили. Ты во что влип, внук? Откуда столько денег? Где мои доллары? — Его голос клокотал от гнева.

Глава 24

Три разные истории

Услышанное так меня огорошило, что я оцепенел. Оперся о тумбу, стянул вязаную шапочку, подаренную Лёхой, уставился на нее. Веселого доброго парня Лёши больше нет. Шапочка эта дурацкая, которую ему связала мама или бабушка, есть, а Лёхи нет.

Что с ним случилось? Затоптала толпа? Раздавил танк? Настигла шальная пуля? Вряд ли его убивали специально. Блин, надо было не Егору внушение делать, а Лёхе!

— Нечего сказать? — ярился нависающий надо мной дед, сжимал кулаки, косился на костыли так, словно хотел дотянуться до них и отмудохать меня.

Взяла злость. И это говорит человек, который полмашины в унитаз спустил на нужды революции своей тупой, из-за которой погиб мой приятель⁈ Но я промолчал, потому что понимал его, как и понимал то, что он пережил, и хватит с него нервотрепок.

Хотелось рвануть к парням, удостовериться, что Лёха живой, это досадное недоразумение, чья-то злая шутка, но пришлось заниматься дедом.

Я вскинул голову, выдержал его злобный взгляд и кивнул на дверь.

— Ничего криминального я не делал. Идем, объясню.

Дед кивнул.

— Очень на это надеюсь.

Подумав немного, я протянул ему костыли и попятился к кухне. Опыт, ничего с ним не поделаешь. Хоть и знаю, что дед у меня адекватный, невольно вспоминается отец, который типичный мент: сначала избил бы, а потом выяснял, что к чему. Но ведь и дед… Не мент — милиционер, за что и поплатился.

— Не стоило тратить деньги, — проворчал дед. — Дорого небось.

— Стоило. Потом продашь, — сказал я, направляясь в спальню.

Подождав, пока он усядется на разложенном диване, я отодвинул от стены кресло и сел напротив.

— Про что сперва рассказать, про деньги, про Лёшу или про Наташку?

— Это все разве не связано? — прищурился дед.

— Нет, три разные истории.

— С чего считаешь нужным, с того и начинай.

Рассказывать пришлось долго, ведь с тех пор, как забрал его из больницы, дед был озабочен делом мировой революции, и мы толком не разговаривали. Начал я с самого начала: как летел, как искал его и познакомился с Владом (про то, что он сиделец, я умолчал — вдруг им придется взаимодействовать?), потом — как шел домой и на меня напали местные, а оказалось, что они ловят гопников, которые орудуют в районе. Мы разговорились и подружились, я хожу с ними на турники. Лёха — один из них. Как Гайдар призвал сторонников защищать Кремль, так Лёха и пропал, его все искали, и я попросил родителей отзвониться, когда что-то станет понятно.

— Похоже на правду, — принял мою версию дед. — Ты выгреб мои деньги? Где они и откуда столько рублей?

Я вытащил из нагрудного кармана конверт.

— Вот, возвращаю долг. Говорил же, что мы с дядь Лешей открыли автомастерскую, ты сам закупал детали, и тебе должны были передать круглую сумму, но ее пришлось везти назад, потому что ты пропал. А запчастей-то нет! А они нужны! Конверт с деньгами назад поехал, я выгреб все, что оставалось дома, взял у тебя в долг, купил запчасти, передал дядь Лёше. И рубли купил…

— Зачем⁈ — воскликнул дед.

Я рассказал о том, как менялы спекулируют на курсе, и что все со временем наладится, а я сто двадцать тысяч заработал на разнице курса.

— Убедительно, принимается, — кивнул он, покачал головой. — Вот ты жук! И как догадался провернуть такое с долларами?

— Раньше так всегда было: сначала паника, взлет курса, потом откат. В последний раз — летом, когда рубли меняли. И до того. Вот я и подумал, что в этот раз будет так же.

— А если бы началась война?

— Было бы уже все равно, рубли, доллары. Тогда самой ценной валютой стала бы еда и огнестрел.

Вспомнился сон, что мне сегодня снился, и плечи самопроизвольно дернулись.

— Остался один вопрос: что за миелофон имела в виду Наташка.

— Это цитата из фильма, не узнал, что ли? — улыбнулся я. — Алиса, миелофон у меня. — Прочтя в его взгляде недоумение, я объяснил: — Фантастический фильм для детей, миелофон — штука, которая мысли читает. Сейчас Наташа подразумевала ваучеры, которые… В общем…

Пришлось рассказать про мамино страстное увлечение «МММ», и что ваучеры я хочу обменять на акции винзавода, для чего устроил туда мать, а она хочет слить их по дешевке и отдать мошенникам. Вот Наташка и взяла на себя важную миссию по спасению наших ваучеров.

Призадумавшись, дед почесал бровь, посмотрел на меня, снова почесал бровь.

— Откуда ты все это знаешь, внук? Ты делал странные порой нелогичные прогнозы и ни разу не ошибся. И вот сейчас… Только псих стал бы покупать рубли.

— Я чувствую. Не знаю, как и каким местом, — сказал я, внутренне цепенея. — Можешь считать меня… финансово талантливым. Есть классная газета «Коммерсантъ», там про это все пишут.

— Ну а про ваучеры, — не сдавался дед. — Почему именно винзавод? Ты даже мать туда устроил, что там такого ценного?

— Пока ничего, но со временем, если интуиция меня не обманывает, они будут стоить очень дорого. Также рекомендуется покупать акции перерабатывающих и добывающих компаний. Не сразу, но в перспективе они сильно вырастут в цене.

— В кого ты такой… крученый? — сказал дед то ли с упреком, то ли с одобрением.

— В эпоху, — ответил я и сменил тему: — Ты обедал? Нужно тебе что-нибудь?

— Спасибо, ужинал…

— Хорошо. Тогда, с твоего позволения, побегу узнаю, вдруг с Лёшей — это ошибка. Вон, у мамы рак нашли, хотя никакого рака не было. Может, и сейчас какой-то идиот балуется по телефону, и просто совпало?

Я уставился на телефон, как на вражеского шпиона, набрал Лёху и, пока слушал протяжные гудки, желудок свело то ли судорогой, то ли он в трубочку от страха скрутился.

Никто не ответил. Я глянул на часы: начало четвертого. Парни на турниках собираются в шесть вечера, кроме Лёхи, ничьих телефонов я не знаю. Илье позвонить, узнать, как дела у Наташки?

— Ничего? — спросил дед из спальни.

— Ничего, — ответил я и услышал гневную речь о том, какой же Гайдар, призвавший народ на свою защиту, урод, и что кровь мальчика на его руках.

Мне все еще хотелось верить, что Лёха живой. Вдруг и правда телефонные хулиганы? Вдруг убили кого-то другого, и прямо сейчас Лёхины родители едут с опознания, везут радостные вести?

В принципе, смысла метаться нет, правильнее засесть за уроки. Так я и сделал. Бездумно посмотрел в алгебру, плюнул и побежал на школьную спортплощадку. Здесь, как и у нас, учились во вторую смену, и школьный двор звенел от детских голосов.

Было холодно. Физ-ра шла в спортзале, и Лекса-крепыша, сидящего на покрышке, я узнал издали. Вокруг, размахивая руками, ходил Егор. Олега, сына мента, не было, Алекса тоже.

— Эй, народ! — крикнул я издали и побежал к ним.

Приятели обернулись. Лекс встал с покрышки и подался мне навстречу.

— Это правда? — спросил я на бегу. — Про Лёху?

Парни переглянулись, поникли, и я понял: правда. Сбавил скорость, перешел на шаг и, пожимая протянутые руки, спросил:

— Как же так? Перестрелка?

Егор сжал челюсти и мотнул головой.

— Менты забили до смерти.

От неожиданности я остолбенел.

— Да ну, бред. Они же типа заодно?

Лекс дернул плечами и объяснил:

— Его вообще в Измайловском парке нашли в кустах, синего всего. Он там не должен быть, это далеко от замеса, понимаешь? Если бы его враги били, он возле Дома Советов и валялся бы. Ну, или где-то там.

Теперь я сел на покрышку, сплел пальцы.

— Думаешь, его забрали менты, избили, но перестарались, он умер или в отделении, или по дороге туда, и они просто избавились от тела, чтобы не иметь проблем?

— А как еще? — занервничал Егор, сплюнул. — Нет других вариантов. Только менты, чтоб их. И Олеженька помогать отказывается. Ничего не сделать, никто не будет наказан… — голос Егора задрожал, и я почувствовал его боль.

Парень отошел и принялся с остервенением избивать покрышку. Лекс молчал. Если бы не раздувающиеся ноздри, он казался бы мертвым.

— Мы с Лёхой дружим с яслей. Он как брат мне… — заговорил он, но его щека дернулась, он отвернулся, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях.

— Сдохните менты, суки! — бесновался Егор, охаживая покрышку ногами. — Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Он подбежал к нам, ударил себя в грудь.

— А мы им гопников загоняли, план по раскрытиям делали! А они Лёху убили!

Я употребил самые яркие ругательства, выказывая отношение к случившемуся, после добавил:

— Насчет гопников. Это вы не для ментов делаете — для себя, для своих соседей. — Я кивнул на проходящую мимо модницу лет пятнадцати. — Для нее, вон.

Девчушка поймала мой взгляд, кокетливо пригладила волосы, забранные на макушке в хвост. После минутного молчания я спросил:

— Помощь нужна Лёхиным родителям?

Егор посмотрел на Лекса, тот дернул плечами, сморщил лоб.

— Не знаю. У него родители старые, им под шестьдесят, мне страшно к ним идти. Наверное, на покойника не так страшно будет смотреть.

— За помощь у нас Алекс отвечает, он скоро придет, и решим, — добавил Егор.

— Хреново, что они пожилые, — вздохнул я. — А еще дети у них есть?

Ответил Лекс-крепыш:

— Катя, сеструха Лёхина, ей тридцать с чем-то лет. У нее две дочки, одна на три года младше Лёхи, другой лет семь. Наверное, Катя уже приехала к родителям, она в Алтуфьево живет.

Плохо, очень плохо. К поздним детям родители всегда сильно привязываются, эти люди могут не пережить удар. Попытаться им внушить, что жизнь не закончилась? Попробую.

— Надо будет к ним пойти, — предложил я. — А то что ж за дружба получается…

Стало стыдно за то, что я Лёху заломал. Лучше бы он победил, порадовался бы хоть перед смертью. А то так расстроенным и умер.

Алекс из университета пришел раньше, дерганый и злой. Крепыш рассказал ему про ментов, он выслушал, катая желваки, и мы двинулись к родителям Лёхи.

Такие визиты всегда неприятны. Не знаю, кто как, я ощущаю вину за то… Да ни за что. За то, что жив, наверное. За то, что поглощен своими проблемами и Лёхин отец — совершенно седой, худой и морщинистый. Он выглядел на первый взгляд спокойным, только нижняя челюсть иногда дрожала. Даже не так — покойным он был, то есть почти мертвым. Рыдания матери и причитания сестры доносились из другой комнаты.

Я пошел туда, женщины повисли на мне, как на родном, и давай выть. Я утешал то одну, то другую. Говорил, чтобы берегли внуков, в них смысл. Уверял, что жизнь не кончилась, а они не слушали, им нужно было выплеснуть свою боль.

Как вышел из квартиры, не помню — сознание отгородилось от шквала обрушившихся на меня эмоций и отупело. Точнее, мы вышли вчетвером. Алекс держался. Лекс рыдал, перегнувшись через перила. Егор крепился, но был на грани.

Похороны назначили на послезавтра, на три часа дня. На кладбище я не поеду, зайду вечером, узнаю, что и как.

Простившись с парнями, я поплелся домой, чувствуя себя очень скверно.

Это я знаю Лёху пару дней, и то кошки всю грудину выскоблили, а для кого-то он сын, брат, друг. Трагедия больше не в том, что его не стало, а в том, как его не стало. Он умер страшной смертью от рук тех, кого считал своими. Его наверняка можно было спасти, он корчился и просил о помощи, но никто не захотел слышать. А потом его вывезли в парк, выбросили, как сбитое на дороге животное, и никто не понес и понесет наказание, потому что концов не найти: менты своих прикроют, а свидетелей припугнут.

Прокуратура заявление примет, но в конце концов ответственные лица разведут руками. Если бы убийство произошло в мирное время, подключив общественность и связи, заплатив кому нужно, можно было бы добиться справедливости. Сейчас было слишком много таких случаев. Революция пожирает своих детей, так было всегда. Единственный выход — никогда и ни за что не становиться дитем революции, и всех близким рассказать, насколько глупо — жертвовать собой. И ради кого? Это только кажется, что — ради себя и ради будущего, но на самом деле нет.

По пути домой я сбегал в магазин, купил молока, кефира и печенья с орехами, «Буратино». Мы с дедом поужинали, и я засел за уроки, но мысли снова и снова возвращались к завтрашнему дню. Так получилось, что я много надежд возложил на незнакомого человека — на Влада. Уже все распланировал, на помощь его рассчитываю, а вдруг он не придет? Если придет — вдруг соблазнится легкими деньгами и кинет меня? Если не кинет, вдруг будет ломить цену, а разницу — в карман, обвешивать или обсчитывать покупателей?

Как же сложно найти порядочного работника! До слез жаль, что дед прогнал ту женщину, с которой у них не сошлись политические взгляды. Торговать осталось в лучшем случае месяц — потом все фрукты закончатся, и нужно успеть наколотить деду на машину, а дальше мастерская Канальи будет кормить.

Скоро, очень скоро перестанут платить зарплату, а кое-где это уже началось, и придется заниматься бартером, благо на юге полно колхозов и совхозов, пищевых производств, а севернее — промышленных предприятий, продукция которых оказалась никому не нужной. А если кто-то в ней и нуждался, то не мог купить.

Если знать, кто в чем нуждается, менять одно на другое, другое — на третье, третье — на деньги, это золотое дно. Крошечного стартового капитала хватит, чтобы построить дом… Большой и просторный дом, где у каждого будет своя комната, с библиотекой и спортзалом.

А еще можно замутить кооперативный дом, только пока непонятно, как все это оформлять и потом — продавать квартиры. Нежилые помещения сейчас так вообще за копейки можно взять…

Мысль понеслась выше. Построить приют для детей, которые или согласны прекратить жить асоциально, или поддаются внушению, а значит, из можно исправить. Желающих обучить и выпустить в мир, создать целую армию новых людей, которые понемногу будут его менять

Имея средства, и банкротящиеся предприятия легко будет спасти. Заводы, пароходы, самолеты… Роллс-ройсы, «роллексы», Мальдивы. Это, конечно, круто, и, как ни смешно, реально, но — что дальше? Тогда, когда мое состояние привлечет хищников? Воевать с системой? Там, наверху, такая гниль, что только массовые расстрелы спасут Родину, и эта гниль, жадная до чужого добра, не остановится ни перед чем.

Сделалось грустно от осознания, что мне предстоит достичь какого-то безопасного предела и остановиться, а следовательно, остановить время на таймере, или — воевать. И тогда с огромной вероятностью остановят меня.

Есть еще третий вариант: моя суггестия. Нужно понять, как ее развивать, чтобы влиять не только на тех, кто себя еле осознает, но и на хищников.

Вернувшись домой, я поставил чайник на плиту, выложил печенье на блюдце и собрался приглашать деда, как зазвонил телефон.

— Подойди, — крикнул дед, — наверное, опять тебя хотят. Женщина какая-то звонила, я сказал, что тебя нет, и она трубку бросила, ничего не передала.

Пока я шел к телефону, он говорил:

— Сколько ты у меня? Пять дней? А деятельность развел, что телефон не замолкает. Точно президентом станешь.

— Не накликай! — крикнул я ему и выдохнул в трубку: — Да!

— Привет, братан! — обрушилось на меня, и я подумал, что ошиблись номером. — Офигеть расклады! Спасибо тебе, век должен буду.

— Э-э-э…

— Юрка это! Ну, Чумаков! Мы с теткой помирились, она прям нормальная стала. И это на, и вот это… Извинилась, прикинь?

— А ты? — уточнил я.

Он шумно задышал и признался:

— Ну, я это… Когда она извинилась, вспомнил, что ты сказал, обнял ее, она и давай рыдать.

— А что я говорил?

Я и правда не помнил, что такого ему посоветовал.

— Что ей хочется, чтобы ее любили. Я ей твой виноград подогнал — она ваще обрыдалась и забрала меня домой. Как думаешь, это у нее надолго?

— Навсегда, если не будешь ей хамить, — улыбнулся я, хоть что-то позитивное произошло сегодня! — Даже если она ворчит, скажи ей что-то хорошее, и она попустится. Зато у тебя — и видик, и шмотки, и… и супчик.

— Да, братан, да! Ты к нам приедешь? Реально это ж ты разрулил, с меня… ну, не знаю. Что с меня?

— «Пятерка» по алгебре.

— Ну ты ваще загнул…

— Помнишь чувачок такой был, Каюк? Ему за четверки в четверти мопед покупают. Смог бы так же? За мопед?

— За мопе-ед, — мечтательно произнес он. — «Пятерку» — не. «Четверку» еще так-сяк. «Трояк», наверно, смогу.

— Начни с трояка. У тебя получится, ты не тупой.

— Так ты приедешь?

— Юр, пока некогда. Дед же на мне, торговля на мне. Как чуть освобожусь — наберу. Реально рад, что у тебя все наладилось! Давай, брат.

Я повесил трубку. Только рот раскрыл деда позвать — снова звонок. Я поднес к уху трубку, которая еще не остыла.

— Алло…

— Пашка, я тебя убью, когда ты вернешься! — зашипела мама. — И тебя, и Наташку. Это ж ты ее надоумил ваучеры украсть?

— Мама, спокойнее. — Я так увлекся диалогом, что выставил перед собой руку, словно мать стояла напротив. — Они в надежном месте и пробудут там, пока я не вернусь. Заработанное, что на винзаводе не доплатят, тебе отдаст бабушка, купишь что хочешь. Что касается ваучеров, они наши, и хотелось бы выгодно ими распорядиться.

— Что бы ты понимал в свои четырнадцать лет! — выкрикнула она. — Это воровство!

Хотелось огрызнуться, что, в отличие от нее, я знаю: маржа — это не самка моржа, но язвить не стоило, и я попытался объяснить:

— Ваучеры давали на нас, на каждого ребенка. Ты же хочешь обеспечить нам будущее? Если да, то послушаешь меня и поменяешь ваучеры на акции.

Мама шумно втянула воздух ноздрями и выпалила:

— Так, значит? Раз ты так, то и я так! Я не собираюсь терять деньги и ждать не пойми чего всю жизнь! Жить надо здесь и сейчас! Ничего я в винзавод не вложу и вообще завтра уволюсь оттуда! А на заработанные деньги, которые мне дадут при расчете, куплю акции «МММ» и буду жить богато!

«Куплю жене сапоги, ага».

Вот это уже плохо. Никто не может так испортить нам жизнь, как мы сами. И никто так не подставит, как друг или родственник. И я, блин, здесь, в Москве, и никак не могу повлиять на ситуацию. Ну почему природа так отдохнула на моей матери и лишила ее мозгов?

— Мама, да пойми ты, что вас обманывают! Эта пирамида может схлопнуться в любой момент. Ну откуда у них деньги, когда никто ничего не производит, деньги ничем не подкреплены? Ваши деньги отдают тем, кто пришел раньше, так это работает. Вы получите с тех, кто пришел позже, если они успеют прийти.

— Павел, ты поступил некрасиво…

Вспомнилось, что я минуту назад говорил Чуме. Надо успокоиться, не злить ее еще больше.

— Мам, ваучеры покупают за шесть тысяч. Там было четыре. Это двадцать четыре…

— Пять! Рома свой не забрал.

— Тридцать тысяч, мама. Давай я заплачу тебе десять тысяч аванса, чтобы ты не уходила с работы, а потом, когда купишь акции, дам тебе еще двадцать тысяч и заберу их. По рукам? И ваучеры целы, и ты при деньгах, купишь, что хочешь. Договорились?

Мама задумалась, я сжал челюсти, чтобы не высказать все то, что накипело. Говорят, что старших надо уважать, а родителей — почитать. Как, блин? Когда вместо помощи — палки в колеса. Друзей можно выбрать, а родителей — нет, это карма на всю оставшуюся жизнь. Люди, которые всю жизнь будут косячить, а я — заносить их задницы на поворотах. Сейчас, пока никуда от них не деться — чаще, потом — реже.

— Мама, представляешь, соседнего мальчика, моего приятеля, убили, — попытался я перенаправить на другие рельсы взбесившийся

трамвай, понадеялся, что вызову сочувствие, но где там!

— Когда ты мне заплатишь? — спросила мама.

— Сперва акции, потом деньги. Ты меня знаешь, я свое слово держу.

— Я подумаю, — сказала она и то ли бросила трубку, то ли связь прервалась.

— Ну ты даешь! — с неким восторгом сказал дед. — Прям новый русский: состав с товаром туда, самолет — оттуда!

— Пойдем чай пить, — предложил.

Заливая кипятком заварку, я вдруг ощутил острое желание проснуться. Открыть глаза, и вот понедельник, мне надо в школу, меня поджидают Барик и Чума, но это такие мелочи в сравнении с тем, что меня ждет сейчас!

Так хотелось домой. Вот решу все проблемы и поеду. А в воскресенье вместо развоза кофе уйду в лес с друзьями, буду жарить мясо и заниматься глупостями.

По факту же мне надо встретиться с Владом, все ему рассказать, научить всем премудростям продавана, тяжести опять таскать… А что, если он передумал и не придет? Это будет больно.

Завтра. Все — завтра. Сегодня я просто позвоню Илье, узнаю, что задано, и буду читать учебники, пока не захочу спать.

А вот и нет. Бабушка! Только она может вправить маме мозги! Хорошо хоть с нею и дедом мне повезло.

Глава 25

Серая полоса

Я бы не назвал черной полосой то, что происходило в последние недели. Время тяжелое, обстоятельства непреодолимой силы, от нас не зависящие. Вот когда у мамы рак обнаружился, а денег нет…

Или, когда знаешь, что твою подругу собираются продать в рабство, счет идет на дни, а ты один против целой банды…

Лёху, конечно, жаль, но я слишком мало его знаю, привязаться не успел, а если с головой погружусь в это горе, кому станет легче? Что от меня действительно зависит — наш маленький бизнес, и в данный момент очень важно, чтобы Влад ждал меня на вокзале возле перехода, его помощь будет бесценной.

Утром совсем похолодало, и по пути на вокзал я понял, что мои кеды не годятся для московской осени, надо что-то потеплее. Сегодня, ладно, перетопчусь, куда деваться-то, а завтра или в ближайшее время надо на Черкизон за обувью. Еще ж Наташке сапоги обещал, она-то ваучеры спасла.

Интересно, успеет ли мама снять сливки с «МММ»? Люди, которые зарабатывали на пирамидах, в итоге все равно прогорали, потому что поначалу деньги шли немалые — дурные легкие деньги. И думалось, правильнее не тратить набежавшие проценты, а вкладывать их туда же, вкладывать, вкладывать. А потом — хлоп!

Халявщик ты, Лёня! Хорошо, хоть сапоги купил.

Направляясь к вокзалу по подземному переходу из метро, я немного волновался. Потому что, как бы ни повернулось, получится стремно. Влад не пришел — будет тяжело и долго. Если пришел — надо поставить его на точку, то есть использовать наемный труд, а я этого не умею. Зато я-взрослый вполне себе мог командовать, хоть и не любил.

На вокзале происходило уже привычное бурление пищевых цепочек: хищники, сапрофиты, паразиты, суккуленты и прочие. Подросток, одетый в дедову куртку не по размеру, в летних кедиках, волокущий две кравчучки с пустыми сумками и ящиками, никому неинтересен, и я в который раз проскользнул, не замеченный хищниками.

Объявляет поезда диспетчер, царят гул и суета. В здании вокзала тепло и душно, а вот на улице, хоть и солнечно, ветер пронизывает до костей.

Подойдя к подземному переходу, где мы с Владом условились встретиться, я огляделся в поисках напарника, на которого так рассчитывал. Было людно. Пассажиры с сумками ждали свои поезда, сновали продавцы газет и всякой мелочи. У стены спал алкаш, и его пузо, расчерченное синими венами, подергивалось в такт храпу. Стайка цыган загоняла жертв, в основном женщин, но пока безрезультатно — те отбивались.

Картина маслом: «Девяностые. Приметы времени».

Влада на месте не оказалось. Я пришел минута в минуту и очень надеялся, что он не задержится. Вообще, если он опоздает, это будет скверный знак и охарактеризует его как человека не обязательного…

— Привет, Паша! — донеслось из-за спины.

Я повернул голову и увидел Влада, выходящего из подземного перехода. Одет он был не по сезону, словно сейчас конец лета, из вещей — тощая сумка, перекинутая через плечо. Закрыв рот ладонью, он закашлялся, звук был такой, словно у него внутри что-то рвалось. Вот это уже плохо. А что, если он заразный? Мало ли какие болячки можно подцепить в тюрьме. Туберкулез, например.

— Примерз я тут стоять, в туалет сгонял.

Он виновато улыбнулся. А я понял, что рад ему. С появлением продавца у меня освободится куча времени, я смогу развиваться в разных направлениях. К тому же Влад производил приятное впечатление, что-то в нем было теплое и понятное, некая беспомощность, что ли. Никак он не напоминал сидельца.

В этот момент на второй путь прибыл наш поезд, и я собрался двинуться к шестому вагону, откуда нам выдадут товар, но Влад остановил меня и сказал, смущаясь:

— Павел, я понимаю, что ты принимаешь рискованное решение. Какой-то хрен с горы, только из зоны, возможно, вор или туберкулезный. Поэтому вот.

Он достал из сумки потрепанную бумажную папку, протянул мне.

— Я понимаю, все это может быть липой, кроме паспорта.

В папке лежали результаты медицинского обследования, я перебрал листы с анализами и заключениями. Влад был здоров, если не считать ОРВИ, от которого сейчас лечился. Но это неудивительно — при нулевой температуре ходить в летних вещах.

— Паспорт пусть будет у тебя, пока я на точке. Так тебе будет спокойнее.

Я малость обалдел. Не в его интересах оставлять паспорт мне. Потому что паспорта у работников отбирают, а потом шантажируют их, заставляют трудиться бесплатно. Я доверился ему навстречу, и он поступил так же: смотри, я полностью чист и открыт.

Безоговорочно ему верить я, конечно, не буду, но к себе он меня расположил.

Из поезда хлынули пассажиры: и загорелые южане, и местные, возвращающиеся с отдыха. Промелькнула пара челноков с баулами. А может, то не челноки, а наши конкуренты с орехами и прочим.

Подождав, пока пассажиры освободят проход, мы двинулись к шестому вагону, где у Сергея и Валентина я принял список товара на листке и две горы, расплатился с проводниками, поболтал о жизни — и ни слова о политике! Познакомил мужчин с Владом, который сразу же обаял их и расположил к себе. Ему бы лекции вести или продажником работать — вот уж мастер непринужденных бесед!

— Что нам передали? — спросил Влад, когда проводники с нами распрощались, обошел вокруг горы, состоящей из связанных между собой коробок и ящиков.

Я зачитал список, умолчав о закупочной цене:

— Груши желтые — пятнадцать кэгэ, груши с розовым боком — пятнадцать кэгэ, виноград мускат белый — десять, виноград черный — десять. Виноград сорта «Кардинал» — пятнадцать. Орехи — десять. Чурчхела — двадцать штук. Зизифус — пять кэгэ. Инжир — десять килограммов… Надо же, еще не перевелся.

— Инжир? — Влад жадно сглотнул слюну. — Там и правда есть инжир?

В закупке он стоит 500 рублей, продавать придется по тысяче с копейками, потому что часть наверняка приобрела нетоварный вид…

— Попробуешь, — пообещал я, и Влад просиял, как ребенок.

— Никогда его не ел, только читал о нем.

— Ты еще скажи, что моря не видел.

— Не видел, — вздохнул он.

Его слова меня поразили в самое сердце, и вдруг дошло: в нашей стране миллионы людей живут в своих родных городах и селах, никуда не выезжают… Интересно, а каков процент граждан, которые никогда не видели моря? Все-таки я счастливый человек. Закончились уроки, мы выбежали на море, освежились… Море — часть наших жизней и, когда я уехал и повзрослел, мне его безумно не хватало. А есть те, кто в принципе может без него. Нет ну и нет, и не надо.

Я открыл паспорт Влада — ну а вдруг чужой подсунул? Хотел сказать, что все у него впереди, но увидел дату рождения: 10. 06. 1963 г. Ему тридцать лет! Он прожил больше, чем треть жизни! А выглядит, как дембель, который только домой вернулся.

— Еще успеешь, — проговорил я и вспомнил Лёху; успел ли он?

— В смысле, обязательно надо к морю, — поправил я сам себя. — Ну что, поперли?

Влад вздохнул, почесал в затылке.

— А как? Почти сто килограммов — на двоих не так уж много. Но одно дело два мешка тащить, другое — такую гору. Оно ж хрупкое все, ящики нужны.

Я выудил из кравчучки резинку с карабином, чтобы фиксировать груз, и предложил:

— Давай разложим на две тележки и посмотрим, подъемное или нет. Если да, сразу и поедем, встанем двумя точками: я возле одного перехода, ты возле другого. Если нет, большую часть потащим вдвоем, меньшую я сдам в камеру хранения, поставлю тебя и вернусь за ней.

— Одобряю, — кивнул он.

В итоге все-таки пришлось делить товар на три части. Оставив одну в камере хранения, мы с Владом поехали в Перово.

На месте, преодолев неловкость первого момента, я начал сооружать торговую точку там, где обычно стоял сам, точно так же сообрал стол из ящиков, накрыл их клеенкой и принялся раскладывать товар. Влад наблюдал издали, и лицо его было таким жалобным, словно он ожидал публичной порки.

— Не торговал раньше? — спросил я, протягивая ему кисть «Кардинала». — Угощайся.

У Влада дернулся кадык, он взял виноград, посмотрел на него как бы равнодушно, мотнул головой и отправил ягоду в рот.

— Если честно, нет, не торговал. Давно еще попытался продать джинсы в переходе, так менты за спекуляцию загребли, штаны отняли, промариновали сутки и отпустили.

Н-да, отстал парень от жизни, пока сидел.

— Сейчас торговать можно где угодно, указ Ельцина такой есть, — ободрил его я. — Но менты могут гонять, им надо заплатить две тысячи и сказать, что ты вместо Шевкета Эдемовича, он не может ходить, потому что в гипсе, ты помогаешь.

Влад вытащил блокнот, записал имя деда, я добавил:

— Джемалдинов. Пиши стоимость товара. Виноград весь и груши — 850 ₽, орехи — 1600 ₽

— А инжир?

— Надо посмотреть, в каком он состоянии. Не потерял ли товарный вид. Давай рассортировывать ящики.

Инжир нашелся в середине бутерброда из ящиков и коробок. Крупный, с мой кулак, черный, каждый обернут салфеткой. Несколько плодов деформировалось и поплыло. Я взял один такой и объяснил:

— Расплющенные самые спелые и вкусные.

Откусив от одного плода, второй я отдал Владу.

— Вот, съешь. Цена — полторы тысячи за килограмм или двести рублей штучка.

Влад присвистнул, записал, я объяснил:

— Экзотика. Очень полезен для сердца, поскольку богат калием и натрием. А вот зизифус, не вздумай есть, от него давление падает так, что в обморок можешь грохнуться. Тоже полторы тысячи.

Наблюдающая за нами полная старушка спросила:

— Молодые люди, правда эта ягода давление снижает?

— Еще как. — Я высыпал зизифус горкой на импровизированном столе. — И полезный — жуть.

— И сколько стоит? — бабка подошла ближе, потянулась к ягодам, Влад остановил ее руку.

Я озвучил цену.

— Сколько-сколько⁈ — Покупательница аж отпрыгнула, и, видимо оглохла, потому что еще минуту назад она услышала то, что в принципе уловить было сложно.

— Полторы, — ответил я, готовясь к выносу мозга.

А сколько штук надо съесть, если давление 160/90? А если 140? А 200? Рисуя фломастером на картонке цену товара, я терпеливо отвечал — пусть создает массовку. Люди и правда начали интересоваться, что это там привезли. Молодая женщина купила два инжира по 200 рублей за штуку, пожилой мужчина — кисть муската и «кардинала».

У меня был мерный целлофановый пакетик и бумажные кульки. Взвешивал в целлофановом, продавал в бумажном. Надо будет пакетики поискать на рынке и прибавлять к цене их стоимость, как я прибавил по полтиннику к ценнику, которые пойдут в зарплату Владу.

Любопытная старушка решилась и взяла зизифуса на триста рублей, пусть ей поможет!

— Понял, что к чему? — спросил я у Влада. — Что почем, я написал. Товар из Армении, только привезли, свежайший.

Влад обреченно кивнул, а я принялся взвешивать товар и писать в свою тетрадь учета, сколько и чего у него остается. В этот момент подошла женщина средних лет, и Влад, секунду назад смущенный и потерянный, соловьем залился, какой вкусный и свежий инжир! Самый лучший! А виноград! М-м-м, пальчики оближешь! Собранный девственницами на рассвете на правильном склоне холма. Экзотика за сущие гроши.

Я аж замер. Во дает! Никогда не подумал бы, что стеснительный молодой человек так может. Неужели мне повезло с продавцом? Вечером посмотрим.

Синюшными от холода пальцами Влад взвесил свой первый килограмм, улыбнулся от уха до уха.

— Справишься? — спросил я, поставил на стол коробку с мелочью. — Это для сдачи. Тут тысяча полтинниками, монетами и сотками. Пойду на ту сторону улицы.

— Должен, — улыбнулся он, поправил ценник винограда. — Куда я денусь?

Только я разложился, как подошел издали заприметивший меня Алекс и спросил:

— Барыжничаем?

Я пожал руку, кивнул на дорогу.

— На той стороне продавца поставил. Надо убедиться, что не ворует и не обвешивает. Сможешь сделать контрольную закупку?

— Это что? — не понял Алекс.

Я дал ему тысячу.

— Купи у него, что хочешь, и съешь. Но не сейчас, через часа два, когда он расслабится.

Подошла покупательница, я ее рассчитал и спросил у Алекса:

— Что там по Лёхиному делу? Есть новости?

— Родители, конечно, попытаются найти убийц, но, как мне кажется — дохлый номер. С батей я поговорил, он ничего сделать не может.

Покойный Лёха, помнится, рассказывал, что отец Алекса работает в конторе Чубайса, в Госкомимуществе. Эта контора заведует приватизацией, то есть сотрудники знают, где, когда, какие акции будут продавать. Нужно будет попросить у Алекса, чтобы держал на контроле Газпром, то есть, когда их акции выкинут на аукцион, надо, чтобы отец известил сына, а тот — меня. Приватизация-то только до конца года, по идее, скоро уже и Газпром должен обозначиться на горизонте.

Конечно, попросить надо не сегодня, а перед моим отъездом домой.

Повертев тысячу в руках, Алекс вернул ее, говоря:

— Все сделаю. Забери, я ж не нищеброд.

— Спасибо, — поблагодарил его я и угостил инжиром.

Алекс пошел прочь. Обернувшись, спросил:

— Может, приглядывать за твоим продавцом? А то тут нерусские могут и ограбить, совсем страх потеряли.

— Если не сложно.

Освободился я в четыре, но товара у меня было меньше, чем у Влада. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил у него только орехи и черный виноград, килограмма три. Даже десять чурчхел продал!

— Сворачиваемся, — объявил я.

Влад быстренько сложил ящики, отчитался о прибыли:

— Тридцать пять пятьсот пятьдесят, вот тут все записано. — Он положил листок, исписанный мелким почерком, на стол. — Я могу быть свободным?

Сам я наторговал двадцать пять тысяч. Итого с двух точек шестьдесят тысяч, около сорока чистыми.

— Надо забрать вторую партию товара, — сказал я. — Давай сейчас сперва ко мне, потом на вокзал, а завтра приходи к десяти утра сюда к метро. Нормально?

Влад кивнул. Потупился, почесал в затылке и сказал, сморщив нос:

— Я… в общем, в долг хочу попросить, в счет зарплаты, десять тысяч.

Он снял кед и показал мне подошву: она треснула, в сухую погоду еще можно в таком ходить, в дождь — нет.

— Впрочем, понятно, если откажешь: нищий прибился, первый день на работе, а уже аванс просит… А паспорт пусть у тебя будет как залог. Просто больше у меня ничего нет.

— Размер у тебя какой? — спросил я, отодвигая его руку с паспортом, который я вернул сразу после торговли.

Появилась интересная мысль, но озвучивать ее я не стал.

— Сорок третий, — ответил Влад. — А что?

Я не ответил, потому что не знал, получится ли.

— Пойдем, проводишь меня домой, и — на вокзал.

Мы погрохотали кравчучками к дедову дому. Оставив Влада у подъезда, я стянул старую дедову куртку, местами испачканную кровью, отдал новому знакомому.

— Носи пока. У меня другая есть, а дед из дома не выходит, куртка его. Подожди минут десять.

Схватив кравчучки, я вбежал в подъезд, вытащил газеты из дедова почтового ящике. Влетев в квартиру, понял, что наконец включили отопление, и стало жарко, отчитался перед дедом о прибыли, сказал, что продавец у меня хороший, и спрятал деньги в том Шмелева, подумав, что мать, знай она, какими суммами я ворочаю, забилась бы в истерике.

Я бросил газеты, свернутые трубочкой, на диван, кравчучки отнес на балкон, разложил в ящике остатки товара.

— Дед, у тебя какой размер обуви?

— Сорок четвертый. А зачем тебе? — насторожился дед, разворачивающий газеты.

Я протопал на кухню, нарезал хлеб.

— У меня продавец голый совсем, ему носить нечего, — ответил я, обваливая хлеб в яйце. — Нет случайно ботинок, которые ты не будешь носить, или они тебе малы? Я бы купил по бросовой цене.

Зашкворчали гренки на сковородке. Влад, наверное, с голоду пухнет, но молчит. Так хоть голод перебьет, а там, глядишь, накопит денег, отъестся. Шестьдесят тысяч в месяц — неплохая зарплата по нынешним временам, когда на предприятиях ее не выплачивают. Тем более это живые деньги, он их получает каждый день.

Дед рассмеялся.

— Пашка, ты как скажешь! Открой шкаф. Внизу стоит коробка, там ботинки, дубовые совсем. Еще на работе подогнали, а я их носить не могу, жмут. И не вздумай расплачиваться со мной! После того, что ты для меня сделал, я твой вечный должник. Это ж надо — через полстраны летел! Искал…

Оставив вторую партию гренок на сковородке, в спальне я сунулся в шкаф, заглянул в коробку, вытащил ботинки, которые, наверное, еще немцев видели. Вроде целые, не потрескались нигде. Да, дубовые, но дареному коню в зубы не смотрят. Сорок третий размер. Куртка у Влада есть, теплая обувь тоже — не пропадет.

— Спасибо! — Я завернул гренки в упаковочную бумагу, взял берцы и рванул на улицу.

Влад замерз и зашел ждать меня в подъезд. Я выдал ему зарплату, затем протянул коробку с берцами. Он вытаращился неверяще. Посмотрел на меня, на них. и спросил самое дурацкое, что мог:

— Это мне? И сколько я должен?

— Нисколько. Они все равно деду жмут, а тебе будут как раз.

К метро мы шли молча. Чувствовалось, Влад хочет мне что-то сказать, но не решается. Наконец обернулся и проговорил:

— Ты вернул мне паспорт. Я ведь могу уйти и не вернуться. Вместе с ботинками, а они денег стоят, ты мог бы продать их тысяч за пять.

— Они лежат без дела. А так принесут тебе пользу, ты не заболеешь воспалением легких. Чувствуешь разницу?

Мы съездили на вокзал, потом вернулись, я вручил гренки Владу и рванул домой. Было без десяти шесть, время тренировок, но что-то я утомился, и никуда идти не хотелось.

Как только клацнула, закрывшись, дверь квартиры, дед крикнул:

— Пашка, тебе звонила какая-то Алла Витальевна, просила срочно с ней связаться.

Заскребли загрудинные кошки. Я замер напротив телефона, не решаясь набирать тетку Чумы. Хватит плохих новостей! Что она мне скажет? Что Юрка убежал бомжевать на вокзал, вынеся из квартиры все ценное? Может, проигнорировать ее просьбу? Так все равно теперь буду об этом думать.

Номер Аллы Витальевны я уже запомнил и набрал по памяти, крутя диск нарочито медленно.

— Да! — бодро сказала она.

— Здрасьте, это Павел, вы…

— Павел! — радостно воскликнула она. — Прости, что голову тебе морочила. Не знаю, что ты Юрке сказал, но его как подменили! Мусор, говорит, давайте вынесу! А чем вам помочь? Это он-то!

— Ну, прекрасно же! — Губы сами собой растянулись в улыбке. Хоть у кого-то что-то хорошо!

А еще, выходит, мое внушение подействовало. Значит, я становлюсь сильнее. А может, просто в момент внушения Юрка был ослаблен транквилизаторами?

— Приходи к нам на тортик! — сказала Алла Витальевна. — У меня знакомая работает на кондитерской фабрике, самый лучший возьму. Спасибо тебе, Павел!

— Да не за что! Очень рад, что хоть немного повлиял на Юрино решение. Как освобожусь, обязательно наберу вас и скажу, когда смогу заглянуть.

— Ждем! И Юра ждет! До свидания.

— До встречи!

Я положил трубку и закрыл глаза, чувствуя, как щекочет спину капля пота. Привык, что новости в последнее время только плохие, но, похоже, жизнь налаживается!

— Все, поговорил? — уточнил дед.

— Ага, — ответил я.

— Ну Пашка, ну жучара! Иди сюда, тут про тебя в газете написали!

Глава 26

Не думал, не гадал он

Мои новые знакомые были на школьных турниках: Алекс, Лекс-крепыш и Егор. Олега среди них не наблюдалось. Наверное, сделали крайним сына мента, отец которого то ли отказался помогать в расследовать убийство Лёхи, то ли просто не мог ничего сделать и развел руками. А может, он и дома еще не был, учитывая объем работы.

Начал моросить дождик, и я ускорил шаг. Парни заметили меня, когда уже накинули капюшоны и собрались расходиться. Меня интересовал Алекс, с которым я сегодня уже встречался.

— О, здорово! — воскликнул Егор, подумал немного и сказал: — Ты как будто вместо Лёхи появился. Не так пусто с тобой.

Я молча вытащил из-за пазухи газеты, которые только что купил, одну протянул Алексу.

— Что это? — проворчал он, прочел название газеты: — «Правда». Нафига это мне?

— Ты фотографии посмотри.

Парни встали позади него: Егор справа, Лекс слева.

Все так же хмурясь, Алекс глянул на первую страницу и вдруг просиял, межбровная морщина разгладилась, но не до конца.

— Оба-на, Пашка, это же мы! — Он ткнул в цветную фотографию на полстраницы под заголовком «Кровавая баня у Дома Советов».

Фотография четкая, яркая: возле выхода из метро была расстелена простыня. Наклонившись, Алекс прижимал к стене сидящего пострадавшего, похожего на Пуговкина, с ушибом мозга. Помнится, Алекса тогда знатно перетрясло. Но на этом фото он, повернувшись вполоборота, выглядел мужественным. Меня сфотографировали крупным планом в момент, когда я обрабатывал перекисью окровавленную голову лысого мужичка.

— Офигеть! — воскликнул Егор. — А пишут что?

— Шестьдесят три человека погибло. Более сотни получили ранения, — кратко пересказал я, — в том числе огнестрельные. Все бригады «Скорой помощи» были брошены к Дому Советов, и все равно их не хватало, потому студенты-медики организовали пункты помощи на месте.

— Студенты-медики, — фыркнул Алекс. — Хоть бы спросили, кто мы!

Помолчав немного, он спросил:

— У тебя еще есть газеты? Подаришь парочку?

— Для тебя и брал. — Я отдал ему несколько экземпляров.

Вот теперь можно и к деду, суетиться и решать собственные проблемы. И как же здорово, что Влад оказался нормальным! Конечно, возможно, что, получив одежду, он меня завтра бортанет, но вероятность этого минимальна. А значит, к месту я не привязан!

— Кстати, твой продавец меня не обманул, — вспомнил о моей просьбе Алекс.

— Его продавец? — глаза азиата Егора превратились в щелочки.

— Он бизнесмен, — с долей иронии сказал Алекс. — Использует труд наемных работников.

— А где Олег? — как бы между делом спросил я.

Парни напряглись, как свора собак при виде чужака, и стало ясно, что мои предположения верны: сына мента назначили главным виноватым.

— Когда Лёхины предки пришли к ним за помощью, — объяснил Лекс, — он даже не вышел, а их на порог не пустили. Мамаша сказала, что мужа нет дома. Такие дела. Такая вот дружба.

— Я ж говорил, что он человек-говно, — пробормотал Егор. — А вы на меня напали!

— Пойдешь с нами грабителей вычислять? — спросил у меня Алекс, и в его голосе зазвенел металл.

Хотелось напомнить, как он злился и отказывался помогать ментам, но что-то заставило промолчать. Наверное, вот это злое напряжение. И я спросил:

— Что случилось?

— Сестра в больнице. Ну, после того, что с ней сделали эти сволочи. Только выписали — вены вскрыла в ванной. Хорошо не знала, как правильно, и резала не так, — он провел от запястья до локтя, — а поперечно. Повредила связки.

Помолчав, Алекс вздохнул и процедил:

— Поймаю уродов — убью. Выбью все зубы, сломаю нос. Потом — пальцы на руках и ногах, один за другим. Кости рук и ног. И пусть живет. — Алекс сплюнул на засохшую траву, растущую из-под вмурованной в бетон покрышки.

— Ты бы осторожнее с этим, — посоветовал я. — Ты совершеннолетний, могут и посадить.

— Да насрать. Так-то пацаны не сдадут, не скажут, что мы — банда. А у бандюков обращаться за помощью к ментам — западло.

— Вдруг ты вообще не того поймаешь, — попытался его урезонить я.

— Того. Сестра дала ориентировку: кавказец, кожа светлая, возраст — до тридцати лет, на пальцах наколки…

— Сколько тех кавказцев с наколками, — сказал Егор. — Прикинь, и правда не того покалечишь.

— Она вспомнила важное. Глаза. Один глаз карий, второй — наполовину зеленый.

Я тоже кое-что вспомнил:

— Алекс, ты говорил, возле метро какие-то кавказцы промышляют, с торговцев деньги сшибают.

— Среди них я искал в первую очередь, но его там нет. Может, позже объявится, но не факт. Так что, пойдешь в патруль?

Да, наказать тех, кто напал на деда, хотелось. Да, пятая точка, полная удали молодецкой, искала приключений. Но я понимал, что мне нельзя влипать в неприятности. Кто товар встретит? Кто будет за дедом ухаживать? Все начинания накроются медным тазом.

Ведь ментам все равно, кого поймать и на кого повесить разбой и изнасилование. Искать преступников долго и неблагодарно, а если взять малолетних идиотов, расхаживающих по району с битами, обработать и заставить подписать признание… Да, Алекса отец вытащит, и остальных заодно. Но до того нам пару костей менты точно сломают, почки и мозги отобьют. К тому же Олег теперь не в команде, прикрыть нас некому.

— Дайте мне свои телефонные номера, — предложил я. — А то вдруг встречу кого похожего на насильника, а сообщить некуда.

— Буду благодарен, — кивнул Алекс, продиктовал номер. — Никогда не успокоюсь. Не прощу им Ленку. Сломали девчонке жизнь.

Дождь пошел сильнее, и мы разбежались по домам, условившись встретиться завтра на похоронах Лёхи. Мне подумалось о том, как вовремя я подарил Владу ботинки, не очень приятно в драных кедиках по лужам хлюпать. Завтра поставлю его на точку и рвану на Черкизон утепляться.

Ни у меня, ни у сестры и брата зимних вещей нет. По-хорошему, это матери стоило озаботиться вопросом, что дети раздеты, но, видимо, она считает, что Боря будет донашивать мои вещи, а Наташка удовлетворится битым молью пальто, которое мама носила в ее возрасте. В тепле? В тепле. Сытенькие? Да!

Что еще нужно для счастья?

В восемь вечера наступало время созвона, и я, как акула, нарезал круги у телефона.

Память прошлого подсовывала картины из будущего, когда по сотовому за три копейки можно было дозвониться в любую точку страны и не только сообщить что-то, но и, если вдруг надо, показать по видеосвязи. Пока же междугородняя связь — сплошное мучение.

Звонок заказывала бабушка через коммутатор, то есть 07, но это не гарантировало, что звонок будет в условленное время. Как окно у оператора появится, так и соединят. Причем обычно время было ограничено, и потому во время созвонов мы сперва обсуждали главное, а остальное — как придется.

Поскольку Илья у телефона был непостоянно, переговоры заказывал тоже он.

Сегодня, наверное, все операторы уснули: полдевятого вечера, и ни одного звонка, уже я сам попытался соединиться с бабушкой — безрезультатно. Неудачный день, линии загружены, бывает.

Наконец свершилось чудо, и сквозь чудовищные помехи я услышал бабушкин голос.

Кое-как удалось заказать партию товара. Из обрывков фраз я узнал, что с мамой проведена воспитательная работа, деньги за ваучеры она взяла и вроде как даже согласилась еще немного поработать на винзаводе, получить акции — все, как мы договаривались. Я дал распоряжение бабушке передавать больше товара, и тут оказалось, что основная сложность теперь в том, что Каналья работает в автомагазине, и ему невыгодно отлучаться на целых два с половиной часа, потому груз продолжит приходить через день, как и раньше, но его будет больше.

Это значит, что проводникам с грузом придется возиться, перекладывать, рассовывать по потайным местам, потому проводники хотят не две тысячи, а четыре — кроме смены Ирины и Валентина, те своим согласны помогать и за символическую плату.

И все потому, что приходится возить товар контрабандой через украинскую границу, где озверевшие таможенники могут придраться к тому, что шнурки не так завязаны. А наши правители что? И так сойдет! Чего напрягаться?

Кормят чужих сатрапов, над своими людьми издеваются, платят за транзит вместо того, чтобы за эти деньги построить свои железные дороги. Это, конечно, небыстро и дорого, но, получается, что мы зависим от страны, которая когда-то зависела от нас!

Это все равно, что муж с женой развелись, дом с участком поделили, разбежались по разным его концам, а туалет остался у женщины. И вот бывший муж не строит свой туалет, а ходит на ее территорию, водит гостей и платит.

Нравы на Украине дикие, и полное беззаконие. Вплоть до четырнадцатого года пограничники и таможенники творили что хотели, доили богатых москаликов, как муравьи — тлю, а потом транспортное сообщение прекратилось.

И только тогда упыри, присосавшиеся к кормушке, зачесались, заворочали ожиревшими боками. Как же теперь? Это же что-то делать надо! А товарная железная дорога, которая через Рязань, такая неудобная, плохо построенная. Ой. О-о-ой!

После Ильи трубку взял Каюк и, захлебываясь от восторга, рассказал, что он хорошист, и скоро у него будет мопед. На вопрос, как там Каналья, ответил, что вокруг его дома бегала какая-то тетка, била забор и очень ругалась, а так нормально Каналья, не пьет, по выходным пятьсот рублей за помощь дает.

Потом был разговор с Ильей. Судя по голосу, друг совсем потух — скорее всего, из-за Инны: ее родители забрали документы и перевели девочку в другую школу. После Илью сменили друзья-члены нашего закрытого клуба: Гаечка, Алиса, Ян, Каюк, Борис, Димоны, Памфилов, Кабанов, Лихолетова, Рамиль. Каждый сказал мне что-то хорошее.

Здесь, оказавшись вдали от дома, окруженный проблемами, как вражеской когортой, я мерз во всех смыслах — и в физическом, и в ментальном. А сейчас стало тепло и уютно. Говорили мы быстро, поскольку междугородняя связь — дорогое удовольствие, да и постоянные помехи раздражали, приходилось кричать в трубку. В таких условиях о своих приключениях не рассказать.

Ну и ладно, оставлю на сладкое. Как вернусь, соберу всех и как расскажу!

— Павел, мы… приня… в клуб… — помехи — … а!

— Кого? — переспросил я.

— №###@…ка! — заорал Илья, но помехи сожрали большую часть его слов.

— Без меня не надо! Слышишь? Ау! Илья? Не надо никого принимать!

В этот раз связь оборвалась. Я ругнулся. Не хотелось бы, вернувшись, обнаружить в подвале Баранову или кого-то такого, принять-то проще, чем потом выгнать. Да и изгнанный унесет с собой наши тайны. Еще раз выругавшись, я попытался соединиться с Ильей — без толку.

Интересно, пейджеры в разных городах работают или только в Москве? Эта штука была настолько недосягаемой и дорогой, что я не знал нюансов. Надо разобраться, а то без нормальной связи просто ад, хоть садись, пиши письмо и шли голубями!

На кухне, где собрался готовить ужин себе и деду, я обнаружил кастрюлю щей и пельмени — дед, похоже, не терял времени даром и не только вполне успешно перемещался по кухне, но и справлялся с домашним хозяйством.

Ну и хорошо. Теперь можно за уроки — и спать, и прощай, шестое октября. Завтра поставлю Влада торговать, а сам пойду в библиотеку вникать в насущные проблемы, изучать приватизацию. Надо хорошенько все просчитать, взвесить, что выгоднее: купить ваучеры и обменять из на акции или пустить деньги в дело, а в акции вкладывать только то, что сверх запланированного капнет. Может, прокрутив деньги, я получу гораздо больше и быстрее.

Времени на раздумья осталось не так много: ваучерная приватизация продлится лишь до конца этого года, а дальше акции будут продаваться только за деньги.

С этими мыслями я и уснул, в этот раз рано, и десяти еще не было.

* * *

В среду, седьмого октября, в девять утра термометр, висевший на балконе за стеклом, показывал +4, синоптики обещали солнечный и теплый денек, потому я решил, что кроссовки выдержат такую температуру, а значит, Черкизон подождет.

Когда пришло время встречать Влада, и вовсе потеплело. Мы условились встретиться возле подъезда, и на месте мой продавец был уже без пятнадцати десять, в дедовой куртке и ботинках, которые я вчера подарил.

Я начал выносить сумки с балкона, отмечая, что Влад посвежел, на щеках появился румянец.

Когда осталась последняя, разогрел и сложил пельмени, которые мы вчера не доели, в поллитровую банку, залил сметаной и, чтобы они не так быстро теряли тепло, обернул кухонным полотенцем.

Уверен, как только я оставлю Влада на точке, он все проглотит. Даже если вчера Влад, получив зарплату, наелся досыта, до этого он, скорее всего, перебивался чем придется, а то и вовсе голодал.

Вдвоем мы зафиксировали ящики и коробки на кравчучке. Влад, покашливая, покатил тележку, я потащил сумку с остатками вчерашнего товара.

На месте, пока Влад собирал стол из ящиков, я в его присутствии взвесил товар, написал на листке, сколько чего и почем. Получилось тридцать два килограмма. Это тридцать четыре тысячи двести, если учитывать уценку остатков и восемь чурчхел.

Рядом стояла кудрявая шатенка лет тридцати, продавала вязаные шарфы, переброшенные через предплечье, а в руках держала синий вязаный кардиган, жадно косилась на виноград. Я отщипнул кусочек от кисти «Молдовы», протянул ей.

— Угощайтесь!

Женщина сперва собралась отказаться, но, увидев мою улыбку, взяла угощение и кивнул:

— Спасибо.

По-хорошему, мне следовало расспросить деда про рынок и присмотреть там место, ведь скоро похолодает, задождит, и вот так под открытым небом не постоишь. Но я решил поверить синоптикам, что и завтра будет тепло и солнечно, и…

Векторов движения было несколько: надо утеплиться на Черкизоне, купить Наташке обещанные сапоги. Также нужно штудировать школьный материал, который я пропустил, особенно математику и физику, а еще — поковырять «Коммерсантъ» в библиотеке, вдруг меня посетит гениальная мысль и глазоньки раскроются на происходящие процессы. Ну и, пока я в Москве, нужно порасспрашивать местных, где еще есть оптовые склады. В течение месяца желательно подыскать замену товару, ведь фрукты скоро закончатся, и торговать будет нечем. Или ну его?

Вдруг придумается что-то более глобальное, чем торговля на точках?

— В принципе, я готов, — сообщил Влад, щурясь на солнце.

Я оставил ему весы, кульки, водрузил на самодельный стол баночку с пельменями.

— Перекусишь, вот. Как думаешь, к трем дня освободишься?

Влад пожал плечами.

— Если пойдет, как вчера… — Он отвернулся и закашлялся; выплюнув мокроту, прохрипел: — К двум — сто пудов. Может, и раньше

Что я успею за четыре часа? В принципе, Черкизон не так уж далеко… Нет, без разговора с сестрой не поеду. Куплю не такие сапоги, она меня прибьет. Тем более завтра будет тепло, я не замерзну. Встречу товар — и на рынок.

Значит, пойду в библиотеку.

Прежде, чем выполнить задумку, я подбежал к обменнику, глянул на курс: он не изменился, за один доллар давали тысячу двести рублей. Но как все на самом деле? Укрепил ли позиции рубль? Если да, надо менять наторгованное вчера и заработанное четвертого октября.

— Почем доллар? — спросил я, заглянув в окошко.

— Тебе повылазило? — ответили противным голосом из темноты.

Ясно. Все наладилось очень быстро, и надо менять рубли на доллары. Квакнула жаба, что в неразберихе мог бы не сто тысяч заработать, а много больше.

«Нет, не мог, — возразил ей я. — Уймись, зеленая!» — И зашагал к библиотеке.

Забавно, но библиотекарша меня помнила, поздоровалась и назвала по имени. Также она помнила, что в прошлый раз я интересовался «Коммерсантом» и спросила:

— Тебя снова интересует подшивка газет за прошлые годы?

— Совершенно верно.

Глядя, как на фоне стеллажей с книгами в солнечном луче кружат пылинки, я подумал: «Если пыль — измельченный гранит науки, значит, в библиотек е пахнет знаниями».

— Иди в читальный зал, — сказала женщина, и я направился туда, откуда доносился шелест страниц и едва различимый шепот.

Занята была треть столов, я уселся за свободный у стены. Библиотекарша принесла подшивки «Коммерсанта» за два года и новенькую газету, пахнущую типографской краской.

— Свежий номер. Не читал еще? — спросила женщина, она явно питала ко мне материнские чувства.

Я помотал головой, расписываясь в журнале.

— Ну, почитаешь.

С нового номера я и начал. Библиотекарша словно знала, что мне было нужно! Из газеты я узнал, что шестого октября Ельцин издал указ «О продлении срока действия приватизационных чеков выпуска 1992 года». Я аж стойку сделал. Теперь они действительны до 01. 07. 1994 г.!

То есть необязательно менять акции на ваучеры в ближайшее время! Если исходить из того, что директоры предприятий — люди умные и хитрые, все самое интересное будут приватизировать летом. Осталось сговориться с Алексом, чтобы зарядил отца следить за Газпромом, а деньги пустить в дело…

Пришла не относящаяся к делу мысль, что я не взял у Влада паспорт в залог, и неплохо бы ошибку исправить. Стало жутко неудобно, проклятая социофобия шепнула: «Все будет хорошо, сиди. Просто приди на место раньше условленного».

Старые газеты я продолжил изучать до тех пор, пока в полпервого не пришли двое студентов, от одного из них так воняло гнилью, что находиться в помещении стало затруднительно.

А что, если Влад уже все продал и освободился? Может, сходить посмотреть, как он там? Если на сегодня все, то я и на Черкизон успею. Надо присмотреться, что девушки носят, а то еще не угожу Натке.

С этими мыслями я покинул библиотеку и углубился во дворы, направляясь к метро и поглядывая на девчонок. К сожалению, сапоги никто еще не носил. В принципе, понять, что модно, не так уж сложно: чем весь рынок завален, то и в тренде.

Что меня тревожило, занозой кололо — мать. Задумка с акциями винзавода держится на ней, а она может решить все по-своему и сломать весь план. Мир от этого не рухнет, но возможности будут упущены.

Наконец я выбрался к шоссе, двинулся против движения в сторону метро, нашел взглядом подземный переход, где моя торговая… Где должна быть торговая точка…

Влада на месте не было, стола из ящиков тоже.

Ноги вросли в асфальт. Как так? Почему-то Влад так расположил меня к себе, что я глазам своим не поверил, предположил, что, задумавшись, просто забрел не туда. Но нет, это тот самый переход, вон знакомый валютный ларек, значок метро…

Я рванул к женщине, продающей вязаные вещи, все еще надеясь, что Влад распродал товар и где-то меня ждет. Но нет. Ничего нет! Ящики или растащили, или он взял их с собой, и коробки…

Вон, только банка валяется, в которой были пельмени.

Стало жутко обидно. Не потому, что меня развели, как лоха. Не потому, что я и есть лох: забыл взять паспорт у материально ответственного человека, которого знаю пару дней. И не денег было жалко, это не последние мои тридцать тысяч.

Просто нечеловечески обидно было, что хороший парень Влад только что умер. На всякий случай я еще раз огляделся. Наверное, вид я имел такой обескураженный, что женщина с кофтами сказала:

— Мальчик, ты ищешь парня, который тут стоял?

— Да, — машинально ответил я, не рассчитывая, что ей известно, где он.

Глава 27

Мир

— Его по «скорой» увезли, — сказала продавщица вязаных вещей.

Меня захватил вихрь эмоций: облегчение, что Влад не оказался сволочью, тревога за его жизнь, желание мчаться на выручку, ведь если приехала «скорая», дела у него плохи.

— Что с ним? — Я повернулся к женщине.

Она пожала плечами.

— Стал задыхаться, посинел, начал сознание терять. Тут вот, возле него, — женщина кивнула на груду картона, — старушка продавала кур и домашние яйца, вызвала ему скорую.

— Давно? — спросил я, вспоминая, как Влад кашлял.

Да он больной на работу поперся! С пневмонией или бронхитом. И румянец на его щеках — от температуры, а не потому, что Влад наконец получил теплые вещи и согрелся.

— Около часа назад. Старушка эта собрала его коробки, остатки товара, тележку и укатила.

Черт с ней, с тележкой!

— Они с той бабкой так мило беседовали, — продолжила женщина, виновато скосила глаза, — что я подумала, они заодно, не стала ее останавливать.

Ага, подумала она. Бабка оказалась нечистой на руку, прикарманила чужое, а эта просто не захотела ввязываться в ссору из-за незнакомого парня, ну и ладно. Хреново, что у Влада на фоне пневмонии мог начаться отек легких, а это зачастую смертельное осложнение. Вспомнился ковид, от которого народ умирал пачками.

— Вы местная? — спросил я, торговка кивнула. — Где тут ближайшая пульмонология?

— Пульмо… что?

— Больница, где легочников лечат, — объяснил я.

— Недалеко от Новогиреево есть больница имени Мухина. Этот парень — твой родственник?

— Да, — ответил я, не говорить же, что Влад — очередной потерпевший на мою голову, и зашагал к телефону-автомату, чтобы в справочной узнать номер приемного отделения и выяснить, в этой ли больнице Влад.

Пока шел, осмыслил, что меня больше не деньги волнуют, которые я, скорее всего, потерял, а состояние Влада.

Вот оно мне надо? Очередной беспомощный взрослый. Какое мне дело до него?

Запрокинув голову, я прищурился на солнце. Во-первых, мне теперь до всего есть дело, во-вторых, жизнь Влада — возможно, плюс день на таймере или даже плюс месяц. А еще я был благодарен ему за то, что он не кинул меня, когда мог. Хороших людей все-таки больше, и даже в такое время они остаются людьми, только из-за этого стоит его вытащить. Ведь если пройти мимо, он покатился по наклонной и снова угодит в тюрьму. Все так устроено, что однажды попавший туда заклеймен, ему закрыты многие пути.

* * *

В приемном отделении мне сказали, что Влада действительно привезли в пульмонологию имени Мухина с отеком легких. Сейчас он находился в палате интенсивной терапии, куда не пускают посторонних, но с медиками поговорить надо было.

Больница находилась недалеко от метро Новогиреево. Сейчас это конечная станция, но в 2012 году появится еще одна, Новокосино.

Чем ближе я подходил к месту, тем больше волновался, потому что отек легких — очень и очень серьезно. Очень хотелось, чтобы Влад жил. Обнадеживало, что помощь ему оказали, ведь, в отличие от провинциальных больниц, столичные снабжались лекарствами.

В отделении царствовал кашель — лающий, сухой, клокочущий, он звучал на разные лады. А еще тут запах стариков перебивал хлорку и лекарства.

Ко мне вышел заведующий, уставший мужчина, лысеющий с висков, похожий на Кевина Костнера.

— Ты по поводу Влада Щапова, да? — спросил он, глядя на меня снизу вверх. — Его состояние стабилизировалось, но пустить тебя к нему я не могу. Кстати, подожди, он просил тебе кое-что передать.

Мужчина исчез в ординаторской, а вышел с конвертом, сделанном из газеты, я его тотчас вскрыл и обнаружил там деньги, восемнадцать тысяч. Даже в критическом состоянии Влад сделал все, чтобы не подвести меня!

— Спасибо, — кивнул я, убирая деньги в нагрудный карман джинсовки. — Что-нибудь нужно купить?

— Витамины. Остальное, слава богу, пока есть. У него есть родственники, кроме тебя? Кто-нибудь взрослый?

— Похоже, что нет, — вздохнул я. — Огромное вам спасибо за помощь! Когда с ним можно будет увидеться?

— Трудно сказать. Он на аппарате ИВЛ, спит. При положительной динамике, может, через сутки. Может, через трое суток.

Очень хотелось поблагодарить Влада, ободрить, что он не один, ведь в такие моменты это так же важно, как лекарства. Но придется отложить. Врач написал телефонный номер отделения, чтобы я не бегал сюда, а интересовался состоянием здоровья дистанционно.

Я попросил передать Владу, что приходил Павел, и распрощался с врачом.

По пути домой я думал о том, что опасность миновала, и это здорово. Но у меня теперь нет продавца, а завтра приедет целая гора товара. Так что веселые и максимально насыщенные деньки мне гарантированы.

Значит, надо готовиться, утепляться, и я рванул на Черкизон, благо был он недалеко. Пришла пора тратить заработанные на валюте деньги. Вернусь — обменяю рубли на доллары, ситуация стабилизировалась, а инфляция набирает обороты.

На Черкизон — как домой. Я уже основательно тут прописался и даже выучил, что где находится. Особо привередничать не стал и себе купил берцы за восемь тысяч на распродаже. Ходовые размеры разобрали, сороковой пустили в уценку. Все равно стопа на следующий год вырастет.

А вот с сапогами для Наташки вышла засада: продавались или ботфорты, которые начинались от ушей, с огромными каблучищами, или сапоги а-ля бабушка. Наверное, Наташка хочет ботфорты, как я хотел кожанку, но в школу в таких не походишь. Если куплю сапоги а-ля бабушка, Натка меня закопает.

Если просто дать ей деньги, она купит то же в два раза дороже. Эх…

Я выбрал черные кожаные сапожки до середины голени, на небольшом тонком каблуке. Дареному коню в зубы не смотрят. И так заплатил тридцать тысяч, остался маленький размер, и цену снизили вполовину.

Прибарахлившись, я отправился в ряды, где торговали кожей, хотя бы полюбоваться на косухи. Сто долларов — это пока слишком. Вот разбогатею, куплю и кожанку, и туфли вот такие, с лакированными носами. Шагая между рядами, я мечтал о себе в косухе. Мопед сменю на байк, эх…

Зазевавшись, я наступил на что-то мягкое, посмотрел под ноги, и сердце затарабанило: красный кожаный кошелек! «Деньги! Косуха!» — завопила жаба.

«Вали отсюда! Быстро» — велел здравый смысл, и я пошел, пошел прочь.

— Молодой человек, это вы обронили? — прокричала девушка вдогонку.

Я чуть ли не побежал, не оборачиваясь. Это известный развод: поднимаешь кошелек, где лежит сто рублей, к тебе подходят братки и обвиняют в том, что ты вытащил сто баксов, если деньги при себе, их отбирают, если ничего нет, просто бьют. Нафиг-нафиг!

— Молодой человек! — не унималась мошенница.

Ага, бегу — волосы назад. Ну а что, логично. Кожаные вещи покупают люди с деньгами, где, как не здесь, ловить лохов? Где-то притаились разводилы и ждут своего часа, девчонка с ними заодно, ее задача — сделать так, чтобы кошелек оказался у меня в руках.

А ведь кто-то же попадется, лишится денег или будет бит. Но, если предупреждать народ, битым буду я. Вспомнилась история, услышанная в компании: девушка заметила в метро карманников и предупредила пассажиров, за что преступник порезал ей лицо опасной бритвой, и шрам остался на всю жизнь.

Завтра передам сапоги Наташке, когда буду забирать фрукты. А сегодня опять придется просить бабушку уменьшить количество товара.

Дома меня ждал наваристый борщ — дед без затруднений перемещался по квартире и обслуживал себя. В принципе, можно было оставлять его на попечение Алекса, чтобы он, если нужно, наведывался к деду и докупал продукты. Вряд ли это потребуется, дед к войне готовился, запасы съестного сделал на месяц. Так что, если вдруг мама потеряет адекватность, можно лететь домой. Вообще это и так нужно, чтобы проконтролировать обмен ваучеров на акции, а после — перекупку акций у сотрудников винзавода. Даже в обычном состоянии, не поглощенная МММ, мама могла ошибиться.

Вот что она делает сейчас? Допустим, ваучеры она обменяет, а дальше? Она помешалась на МММ, вдруг соблазнится и продаст акции, когда директор начнет их массово скупать? Мама-то думает, что благое дело делает, вкладываясь в МММ. Может, она даже что-то заработает прежде, чем все рухнет.

Но, если вернусь, кто будет закупать автозапчасти? Да и надо зарабатывать — и на акции, и не давала мне покоя мысль построить дом с большой гостиной для приема гостей.

А если мотаться туда-сюда… Не вариант, на границе с Украиной выпотрошат или высадят. Самолетом много не налетаешь, дорого. Вот когда выйду на доход 200000 чистыми, тогда можно и полетать.

В начале пятого я был у деда, оставил купленное, переобулся в новые берцы и замер на выходе. Ноги отказывались нести меня на поминки, было сложно смотреть в глаза родителям, потерявшим ребенка. Но посмотреть, как они, я был обязан. Если понадобится, добавить внушение матери. Прощание с телом я не потянул бы морально, потому не пошел туда.

В глубине души я надеялся, что похоронная процессия еще не вернулась с кладбища, и я с чистой совестью развернусь и пойду домой, и не придется говорить о Лёхе, сыпать на зияющие раны соль слов. Зачем придумали этот дурацкий обычай? Или он для того, чтобы вскрыть душевные нарывы тех, кто носит все в себе?

Ввязался — иди до конца, и я пошел.

Гвоздики, алеющие на асфальте, тянулись от дороги во двор, помечая Лёхин последний путь. Я пошел по ним, как по стрелкам.

Парни собрались возле подъезда: Егор сидел на спинке разломанной скамейки, как на жердочке, и смотрел перед собой. Рядом воссел Лекс-крепыш, его лицо так распухло, что он узнавался с трудом. Алекс застыл изваянием.

— Вы чего не на кладбище? — спросил я, но никто не ответил.

Егор прошипел:

— Прикинь, Олежка, падла, так и не пришел! Отморозился, крыса паскудная.

Похоже, он боль переплавлял в ненависть, ему нужен был виноватый. Я спросил, чтобы сменить тему:

— Как Лёшины родители?

— Отец трясется, мать как окаменела, но это, наверное, к лучшему. — Егор сплюнул на землю и завел свою пластинку: — Олежик боится, что его попросят о помощи. Тьфу! Крыса! Пусть теперь ходит и оглядывается!

Я сам имел неприятности только потому, что сын мента. И предполагал, что Олег никаких подлостей не мыслит, он просто боится именно того, что сейчас происходит: не в силах дотянуться до виноватых, его сделают козлом отпущения и затравят. И таки затравят!

Тронув Алекса за плечо, я сказал:

— Давай отойдем на пару слов.

Он посмотрел сквозь меня, кивнул. Мы отошли к другому подъезду.

— Ты правда считаешь, что Олег не переживает из-за смерти Лёши? — спросил я и добавил: — Спрашиваю у тебя как у самого здравомыслящего.

Алекс прищурился, подумал немного и выдал:

— О покойниках — ни слова. Это не Лёха умер, а Олежа подох.

— Ладно, может, и так. А если нет? Если… Ну вот представь, что он чувствует себя виноватым перед ним, перед вами, боится в глаза смотреть, боится, что, помимо того, что ему жаль Лёху, вы на него накинетесь?

В глазах Алекса мелькнуло понимание, я продолжил:

— Я и сам сын мента, мой отец — не тот человек, которым можно гордиться, из-за чего приходилось выгребать. Олег и так с Лёшей не простился… Где он живет?

— Что ты задумал? — вскинул бровь Алекс.

— Хочу разобраться, предотвратить непоправимое. Скажи, где он живет.

— Ладно.

Алекс назвал адрес, и я рванул к Олегу, на ходу подбирая слова. Может, парни правы, он и правда подлец, но чутье подсказывало, что это не так, я не чуял гнили в Олеге. Только бы он меня впустил!

Обитал Олег в обычной хрущовке на четвертом этаже.

Коричневая дверь, обитая дерматином, с заклепками крест-накрест. Палец ложится на кнопку звонка, и в квартире раздается трель. Слышны шаги, возня. Доносятся голоса.

— Олег, я не желаю тебе зла и хочу помочь, открой, — сходу обозначил я цель визита.

— Ты один? — В голосе Олега читалась настороженность.

Щелкнула щеколда, приоткрылась дверь, и я вошел внутрь.

— Привет. Идем на поминки к Лёхе.

Олег побледнел, отчего юношеские прыщи проступили еще ярче, на шее вздулись жилы.

— Я отлично тебя понимаю, — продолжил я. — И понимаю, что, если ты не пойдешь, то, во-первых, себе этого не простишь, во-вторых, друзья тебя возненавидят.

— Они и так меня ненавидят! — Голос Олега пустил петуха, в глазах блеснули слезы. — Как будто я виноват! Как будто мой отец виноват! Он еще даже домой не приходил. А мать… она считает, что я связался с плохой компанией, выставила парней, когда меня не было дома. Как может помочь простой мент? Нет, я — крыса, я его защищаю и оправдываю!

— Им просто больно, они не понимают, каково тебе. Это неприятно, но ты должен там быть.

— Да они меня прибьют! — воскликнул он.

Из кухни донесся строгий женский голос:

— Олег, не делай глупостей!

И я понял, где корень Олеговых бед.

— Не прибьют. Идем. Я буду за тебя, если что.

Олег бросил взгляд на кухню, схватил куртку и вместе со мной выбежал в подъезд, буркнув:

— Валим, пока не раскудахталась.

Мы бросились вниз по лестнице, а наверху хлопнула дверь, и мамаша Олега закричала:

— Вернись немедленно! Идиот, что же ты делаешь! Они же бандиты малолетние!

Отбежав от дома на безопасное расстояние, Олег развел руками.

— Ну кто ее просил лезть? Вечно она все портит!

— Моя такая же, — сказал я и проинструктировал парня: — Если Егор окрысится, просто говори, что думаешь. Извинись за мать, скажи, что тебе жаль Лёху и ты с ними.

Он засопел. С одной стороны, он злился на товарищей на то, что они поступили с ним несправедливо, с другой — понимал, что я прав. И если побежит сейчас, бежать будет очень долго, потеряет друзей и наживет врагов.

Чем ближе мы подходили ко двору, где жил Лёха, тем медленнее шел Олег, словно стараясь отсрочить казнь. Увидев гвоздики, поднял одну, задумчиво подержал в руках, положил на место так, точно она хрустальная и могла разбиться.

Парней во дворе не было. Видимо, уже поднялись в квартиру, и мы направились туда же.

Из-за приоткрытой двери доносились всхлипы и гул голосов. Я аккуратно открыл ее, Олег встал за моей спиной. В квартире было полно подростков, девочек и юношей, Лёхиных одноклассников, друзей и просто соседей, потому нас заметили не сразу.

Лекс толкнул в бок Егора, они впились в Олега взглядами. Будто не замечая их, он подошел к тумбочке, где Лёха улыбался с фотографии в траурной рамке, опустил голову и разрыдался. Егор и Лекс недоуменно переглянулись. Алекс вышел из кухни с пирожком в руке, скрылся с глаз, а вернулся со вторым пирожком, протянул Олегу, у которого началась истерика, он обхватил себя руками и трясся. Алекс так и стоял с этим пирожком.

Я сместился к Лексу и объяснил:

— У него мать дура. Затюкала пацана.

Егор подошел с нему, еле сдерживая слезы, обнял. Ну, слава богу. Я грустно улыбнулся. Светлое событие в океане безнадеги.

В двушке было не протолкнуться, глянув на смеющегося Лёху, я отправился домой. Покойся с миром, светлый человек!

Глава 28

Хлеб наш насущный

Если бы не Олег, согласившийся меня подменить на торговой точке, я никак не успел бы к приемным часам и с Владом не поговорил бы. А так, нажарив для него окорочков и сложив их в банку, ждал в под дверью пульмонологии недалеко от лестничной клетки, провожая взглядом посетителей, выходящих из отделения.

Наконец меня пригласила молоденькая медсестричка, похожа на рыженькую морскую свинку.

Влад ждал возле сестринского поста, разглядывая вручную нарисованный на ватмане плакат о профилактике вирусных инфекций. Пост оккупировали практикантки, студентки медучилища, одна рисовала что-то про СПИД, две другие наблюдали. Увидев меня, Влад улыбнулся и кивнул на плакат:

— Видишь, как Оля рисует. Зачем в медучилище пошла, когда такой талант?

Девушка поправила старомодные очки, посмотрела на него влюбленными глазами и зарделась.

Стало жаль ее. Вспомнился Борис, которого отец готовил стать ментом, потом — Наташка, и жутко захотелось домой, к друзьям, в свою кровать.

Влад выглядел бодрым и довольным жизнью, его состояние выдавали только темные круги под глазами. Он кивнул в сторону двери.

— Выйдем в коридор? Тут очень людно.

Я молча кивнул, и мы направились прочь из отделения, наполненного кашлем, как ад — стонами грешников. Так и подмывало отругать Влада за пренебрежение здоровьем, но я смолчал, потому что это выглядело бы странным: подросток отчитывает взрослого дядьку! Где такое видано!

Тем более, я не знал, как повел бы себя на месте Влада: крыши над головой нет, денег нет, на работу не берут, потому что сиделец, то у одного приятеля перекантуется, то у другого — не жизнь, а мечта…

— Слушай, Влад, а тебе хоть есть где ночевать? — озвучил я внезапную догадку.

Он отвел глаза и сказал:

— Есть.

— Врешь ведь.

Влад усмехнулся и раскинул руки.

— Неделю тут поживу, потом разберусь.

— Ясно, — вздохнул я.

Выходит, что Влад бомж. Вот ведь как у нас устроено: учреждение, которое призвано направлять на путь истинный людей, которые с него сбились, калечит, ставит клеймо, которое закрывает все пути и оставляет один: воровать, грабить, обманывать. А ведь Влад и правда не разбойник, обычный, я бы даже сказал, хороший парень, угодивший за решетку по глупости. И сколько их таких!

— Спасибо, что передал деньги, — сказал я, вытащил тормозок. — С гарниром, дед сказал, проблем в больнице нет, это мясо. Точнее курица. И вот держи витамины.

— Это тебе спасибо. — Влад взял банку с едой, упаковку витаминов, виноград, груши и орехи, потер переносицу. — Мог ведь просто забить, кто я тебе такой? Знаешь что, ты слишком добрый, нельзя таким быть.

— А каким нужно? — совершенно искренне поинтересовался я

— Ну-у, нельзя жить себе в ущерб.

— Предлагаешь о тебе забыть? Получить свое и — барахтайся, как знаешь?

Влад сморщил нос и почесал в затылке, перевел на меня взгляд, в котором не читалось понимания. Я продолжил:

— Ты считаешь, что быть человеком — это себе в ущерб? Ну смотри. Пару дней назад произошло недоразумение между друзьями, они поссорились, все ополчились на одного. Я потратил целых полчаса, чтобы их помирить. Мог бы просто забить, да. Но сегодня парень, которому я помог, согласился меня подменить на торговой точке. И это если не брать в расчет ценности общечеловеческие. Мало того, если вдруг я попаду в беду. Велика вероятность, что он мне поможет.

— А если нет? Если не поможет? — не сдавался Влад.

— Значит, такова судьба. Но даже при таком раскладе выходит, что я выиграл. Видя, что тебе нужны деньги и предположив, что ты хороший человек, я предложил тебе работу, и ты не кинул меня, когда мог. Жил-был пропойца, я обошелся с ним по-человечески, и теперь у нас совместный бизнес, человек больше не пьет. Да масса примеров! Вероятность того, что кинут, есть всегда, но она минимальна, просто не надо держать рядом гнид.

Мы помолчали немного, и я сказал:

— Люди запоминают добро. И если уж переходить в плоскость общечеловеческого, представь, что будет, если каждый будет делать так, как я сказал — не отдавать последнее себе в ущерб, а просто протягивать руку тем, кому это нужно. Представь, как хорошо и комфортно станет жить!

Это не я говорил, это во мне восстал опыт взрослого, и Влад косился странно, у него трещал шаблон от прописных истин, которые толкает бестолковый подросток. Он не находил слов, да и не собирался со мной спорить.

— Честным, выходит, быть выгодно, — задумался Влад. — Хм-м.

Наверное, он-таки подумывал смыться с деньгами, сделал выбор, поступил честно и дивится, чем это обернулось.

— Пока это неочевидно, у нас — как на диком западе, — сказал я. — Плюс пропаганда, что говном быть круто. Но даже сейчас — неочевидно, но ощутимо, если делать по-другому. Раньше я был другим, всех подозревал, искал врагов там, где их нет. Теперь научился врагов делать друзьями.

Влад закашлялся, потер грудину и сменил тему:

— Сил, блин, нет совсем. К вечеру температура поднимается. Но говорят, надо ходить, дышать.

— А диагноз какой? Пневмония?

— Она, — сморщился Влад. — Но сегодня прямо в разы легче.

— Вот и спи. Ешь и спи, а что дальше, попытаюсь придумать, чтобы тебе по вокзалом не мыкаться.

Видимо, я попал в точку — Влада аж перекосило, он подумал немного, вскинул голову и приложил руку к груди.

— Клянусь, что никогда и ни при каких обстоятельствах я тебя не кину. Скорее руку себе отрежу.

— Восстанавливайся. Если что нужно, скажи, я куплю… Если тебе так проще, считай, что в долг.

Он кивнул. Я спросил:

— У тебя совсем никого нет? Сирота, что ли?

— Нет, слава богу. Отец пьянчуга, мать от меня отреклась, когда сел. Есть старшая сестра, замужем, живет у мужа, двое детей у нее. Ну куда я полезу?

— Придумаем. Я постараюсь.

И в голове сложился четкий план. Если все получится и пойдет так, как мне видится, можно будет ехать домой, пока мать не начудила. Я дал задание бабушке забрать у нее акции и не выдавать ни при каких условиях. Сегодня вечером как раз мать должна передать их. В условленное время бабушка отзвонится. Не отпускал страх, что мама передумает, решит поступить умно, продать акции и вложить деньги в «МММ». А что деньги мои, я ведь у нее ваучеры фактически выкупил, так ерунда! Меня все равно рядом нет, а она проценты через месяц (или сколько там?) получит и со мной рассчитается. Если хватит сил не увеличивать инвестиции. Фанатики, они такие, им остановиться трудно. А масштаб катастрофы, случившийся с ее головой, мне неясен.

Но десять дней по-любому придется провести в Москве. То есть домой я раньше двадцатого не попаду, а там неделя — и каникулы. Чтобы меня аттестовали, придется сдать пропущенный материал, и я уже начал грызть гранит науки, благо с памятью взрослого учиться стало гораздо проще. Да, я не помнил многие формулы, но зато стал лучше соображать, как по ним считать. Раньше приходилось часами корпеть над задачками, а теперь я щелкаю их, как семечки. Прочитал учебник — все понятно, как сказочку в памяти освежил. Так что за день можно штудировать по три-четыре темы.

— Спасибо, — шепнул Влад, и мы распрощались, я рванул к Олегу, который торговал вместо меня.

Пока бежал до метро. А потом ехал, думал о насущном. Сто десять килограммов товара, что передала бабушка, мне пришлось разделить на три части и тащить в три приема. Первую партию продал к трем дня, рванул за второй. Простоял с товаром до темноты, остатки оттарабанил к деду и сложил на балконе, где заранее освободил место. И уже по темноте — за последней партией. Сказать, что я задолбался, работая грузчиком и продавцом одновременно — ничего не сказать.

Но и результат порадовал: шестьдесят тысяч за день! Сорок чистыми. У валютчицы, которая меня уже запомнила и гоняла от своего ларька, как назойливую муху, я узнал, что курс доллара стабилизировался: один доллар третий день стоил тысячу двести рублей.

Подумать только! Труд граждан самой читающей страны, специалистов с высшим образованием, оценивался в тридцать долларов в месяц — почти как в африканских странах. С одной только разницей: там зимы не бывает, и можно весь год голиком бегать и жить в шалаше. У нас же — или зарплата, или сапоги типа тех, что поехали к Наташке.

За неделю, пока я подменяю деда, наторговалось сто пятьдесят долларов. Автомастерская приносила примерно столько же, 25–35 000 в день мне одному. Каналье доставалось такая же сумма. Мои деньги Каналья отдавал бабушке, и они делились на две части: на одну она делала закупки фруктов. Но уходили деньги не полностью, закупки-то производились через день, оставалось в среднем пятнадцать тысяч ежедневно, что обменивалось на доллары раз в два дня.

В итоге мой доход от торговли за неделю, пока я в Москве, составил 150 долларов (не считая сотки с валюты, потраченной на одежду) и 130 с автомастерской, но за десять дней. Тридцать я заплатил маме за ваучеры. С ума сойти: тридцать долларов — за минимум десять соток земли возле моря, в курортном поселке! Обидно будет это потерять из-за маминой глупости.

В итоге за неделю — почти триста баксов. В десять раз больше, чем месячный доход среднестатистического человека в провинции. А недель-то в месяце четыре! То есть, даже не расширяясь, тысячу долларов в месяц зарабатывать можно.

Еще же у бабушки лежит моя наторгованная за лето тысяча баксов, которую дед так и не получил. Обалдеть я новый русский, поеду покупать себе малиновый пиджак и заявлюсь в нем в школу.

От Новогиреево до Перово надо было ехать одну станцию, и я далеко в вагон уходить не стал, замер у дверей, обхватив поручень. Сколько, интересно, заработал Олег? Я пообещал ему двадцать процентов и разрешил есть все, что понравится, кроме дорогущих чурчхелы, инжира и пахлавы.

В этот раз бабушка решила рискнуть, проверить, пойдут ли сладости, и взяла армянскую пахлаву, упакованную в самодельную коробку, которую пришлось открывать, чтобы явить миру товар, хотя можно было просто натянуть сверху целлофановую пленку. Коробок было две, в одной полкило, в другой полкило. Одну я оценил в две тысячи.

Как же не хватает целлофана! Упаковочной пленки. Дармовых одноразовых пакетов. Кто сейчас откроет хотя бы мизерное производство целлофановых изделий и станет оптом сдавать продукцию, скажем, на Черкизон, тот озолотится.

Ничего у нас в стране нет. Что есть, то или устарело лет на пятьдесят, или готовилось к банкротству.

Какое производство ни открой — озолотишься. Хочешь — пеки хлеб, хлеба везде дефицит. Хочешь, открывай кондитерку — маргариновые торты дорогие и невкусные.

Если разбираешься — делай мебель. Поставь маленький цех по производству ДСП и клепай столы, шкафы и табуретки за три копейки. Долгое время торговля мебелью будет клондайком, как и ближе к нулевым — производство металлопластиковых окон.

Кто начнет первым, тот снимет сливки. Сейчас раскрутиться можно с нуля, лишь на усердии и таланте. Уже лет через пять — вложить кругленькую сумму, чтобы успешно конкурировать. А через двадцать лет на рынок зайдут корпорации, конкурируй, не конкурируй — без толку.

Голова кружилась от перспектив. Все достижимо и реально, но упиралось в мой возраст, а значит, во взрослых, которые могли бы этим рулить, пусть и под моим присмотром. Сейчас особенно надо заколачивать бабло, чтобы охватить максимум отраслей и сделать задел на будущее.

Во что-то одно вкладываться — рисковать, что бизнес отожмут. Надо много маленьких разнонаправленных проектов. Каких? Какие люди встретятся на пути, в том направлении и буду работать. Одному мне не потянуть. Автомастерская есть, торговые точки — почти, осталось деду выздороветь.

Огоньки за стеклами замелькали медленнее, я приготовился к выходу, глядя на пустынную платформу. Внимание привлек напряженный парень в пальто. Стоял-стоял, потом как дернется! Наркоман с ломкой, понятно.

Наркоман потянулся вслед за двумя мальчишками лет двенадцати, собираясь войти в мой вагон. Я шагнул на платформу, он — в вагон. Наши глаза встретились, и меня как током поразило: один глаз карий, второй — наполовину зеленый. Зрачки, как точки.

Тот самый кавказец? Так не похож на кавказца! На первый взгляд — славянин, русоволосый, белокожий.

Нельзя, чтобы он ушел! Недолго думая, я запрыгнул в вагон, покосился на наркомана. В моем поведении он не нашел ничего подозрительного. А может, ему так нужно было вмазаться, что он никого и ничего не замечал.

Как такового плана у меня не было, одно было понятно: наркоману нельзя дать уйти. Я подошел к нему ближе, разглядел расплывшиеся буквы на пальцах правой руки — и не разобрать, что там было написано. Сто процентов этот член банды, что напала на деда.

Просто прослежу, куда он пойдет.

Если направится в центр — дохлый номер…

Но кавказец вышел на Шоссе энтузиастов, и я следом. Пока не прибыл поезд из центра, на платформе было пустынно, с конечной станции приехали только мы и еще одна старуха. Дернув плечами, наркоман направился к эскалаторам, я немного подождал и двинулся следом.

Дернув ногой, кавказец обернулся и посмотрел на меня. Первая мысль — он что-то заподозрил. Захотелось развернуться и бежать, но я взял себя в руки. Мало ли кто тут ходит? Потому, не замедляясь, я зашагал к эскалатору. Наркоман отвернулся и продолжил движение, между нами было метров десять. Кавказца ломало, наркоманская жажда гнала его вперед, и он обо мне быстро забыл, побежал по движущимся ступенькам.

Я дождался, пока он исчезнет из вида, и рванул за ним. На этой станции я никогда не был и не знал, чего ожидать. Увидел наркомана у выхода в подземный переход, сбавил шаг и понял, чего он притормозил: навстречу шел наряд милиции.

По ступенькам наркоман выбежал из подземного перехода, я — вслед за ним. Район не выглядел жилым: трасса, забор, за которым какое-то производство, на той стороне дороги тоже заборы. Дорожка на север и юг. По которой и ходят люди. Неуютно как-то, так и жди гопников из подворотни. Наркоман потопал на север, я подождал немного и последовал за ним.

Нормальный человек уже десять раз меня заметил бы, этому было не до того, он искал дозу и, видимо, знал куда идет. Вот только я не мог понять, что ему нужно тут среди заводов.

Вскоре бетонный забор закончился, а за ним раскинулся обычный спальный район, утопающий в зелени. Причем такое впечатление, что застраивался он в разное время, дома были разнокалиберными, преобладали пятиэтажки.

Там, где когда-то была детская площадка, стоял его величество ларек, возле которого паслась стайка относительно молодых колдырей. Наркоман свернул к ним, пожал руки, потом потер себе горло с таким остервенением, словно хотел вырвать кадык, и лысый облезлый колдырь протянул ему шкалик.

Я остановился, выглядывая из-за куста сирени.

Ага, раз знает местных бичей, значит, он живет неподалеку, и я правильно сделал, что поехал за ним.

Отхлебнув из шкалика, наркоман пошел к длинной хрущовке бледно-ржавого цвета. Подъезды находились со стороны двора и, когда кавказец свернул туда, я побежал, чтобы он не затерялся.

Нас разделяло метров двадцать-тридцать, но, когда обогнул дом, наркомана во дворе не обнаружил. Он либо вошел в первый или второй подъезд, либо заметил слежку и затаился.

Я тоже затаился, выглядывая из-за торца. Пять минут прождал, десять, пятнадцать — никто так и не вышел, это наводило на мысль, что либо объект тут живет, либо в этом доме притон, где варят дурь, он вмазался и никуда идти не хочет.

Я поискал табличку с адресом, нашел, запомнил его, затем посмотрел, откуда начинается нумерация подъездов и побежал обратно к метро. Алекс будет доволен! И я доволен, потому что дед отмщен! С нами Олег, отец которого это дело, можно сказать, курирует, он и займется поимкой грабителей.

Пронзительный свист заставил меня обернуться. Увлеченный слежкой, я не сразу заметил в десятке метров от ларька четверых обтрепанных гопников лет четырнадцати-шестнадцати.

Ну какое же время дурацкое — возмутилась память взрослого. Вот чего им неймется? Это же тупо, когда район на район, село на село. Году к 2010 этот варварский обычай себя изживет. Но сейчас-то девяносто третий!

— Эй, ты! Да, ты, чушпан! — крикнул один. — Ты че тут трешься, а?

— Ты с какого района? — спросил другой.

Столько раз слышал, что по чужим районам бродить опасно, а встрянуть довелось впервые. Хотя нет, встревать я не собирался, потому важную весть следовало донести адресату. Поэтому я мысленно показал гопникам средний палец и со всех ног рванул к метро.

Страха не было. Был охотничий азарт: погонятся, нет? А если погонятся, настигнут ли? Ну, попробуйте, рахиты!

Не оборачиваясь, я бежал так, словно за мной гналась смерть. Нельзя мне встревать в неприятности, никак нельзя!

Глава 29

А ну стоять!

— Стоять! — донеслось сзади, последовал пронзительный свист.

Ага, разбежались. Остановился и позволил себя отлупить, ограбить… (нужное вставить). Тут всего-то — миновать площадку с ларьком, а дальше — вдоль бетонного забора к метро. Память взрослого, отряхнув пыль, достала нужный образ: персонаж компьютерной игрушки, сагривший паровоз мобов.

Ну это ведь не мобы, мозги у них должны быть. Я у них ничего не украл, ничего плохого им не сделал. Ну не собаки же они, чтобы не просто гнать чужака, но и рвать потом.

Однако я ошибся: идиоты побежали следом, свистя и улюлюкая. Вот же делать им нечего! Я наподдал. Вон и переход в метро вдалеке появился, еще десяток метров — и виднеется красная буква «М». Вспомнились менты, которых испугался наркоман. Встречный наряд был бы очень кстати, он избавит меня от несвоевременных разборок.

Еще теплилась надежда, что гопота отстанет, когда нырну в метро, но на всякий случай я не стал сбавлять скорость. Оборачиваться тоже не стал: потерянные секунды могут стать фатальными.

Сбежал по ступеням перехода, ворвался в холл, на мгновение замедлился у турникетов, бросил жетон и рванул к эскалатору.

Проезд денег стоит. Станут ли гопники тратиться?

Когда я встал на первую ступень эскалатора, услышал грохот приближающегося поезда, причем они с разных концов ветки шли одновременно. Недолго думая, побежал вниз, перескакивая ступеньки и видя, как появляется и замедляется поезд, как распахиваются дверцы, выпуская пассажиров. А я, черт побери, только на середине эскалатора! И на пути бабка с сумками, через которые я чуть не споткнулся.

— Куда несёсси? — крикнула старушка, которую я нехотя задел. — Бегуть все… Спешат!

Ровно в тот момент, как я спрыгнул с эскалатора, дверцы вагонов начали закрываться, еще пара шагов — и поезд тронулся. Мне буквально пары секунд не хватило, чтобы заскочить в вагон.

По инерции я несколько шагов пробежал, а потом обернулся и увидел наверху эскалатора преследователей, всех четверых. Твою налево! А выход-то отсюда один, он же вход! Дальше тупик.

— Ага, вон он, гля! — крикнул шкет в выцветшей кепке и побежал вниз.

Донеслось возмущенное квохтание контролерши в будке у турникетов — наверное, компания не стала платить. Давай, родимая, зови ментов!

За шкетом шел длинный и сутулый тип, вертящий на пальце (о, господи), четки и жующий жвачку. Парень как будто репетировал первую ходку, думал, как попадет на зону такой весь приблатненный, сразу зауважают, и не шнырем он будет, а авторитетом. Третий был самым младшим в гоп-команде, личико детское совсем, щечки розовенькие, четвертый — плотный детина, под одеждой не видно, но, судя по заплывшей шее, толстый, а не накачанный.

Какой интервал движения поездов? Минута? Две? Можно, конечно, раскидать гопоту и сбежать, но много я так не набегаю. Придется принять бой, но прежде узнать, почему они ко мне прицепились. Попытаться договориться по-человечески, вдруг вышло недоразумение, как с компанией Алекса.

Пока гопники, скалясь, приближались, я занял наиболее выгодную позицию: недалеко от места посадки на конечную, спиной к колонне, чтобы не оставлять никого позади.

Ехидно скалясь, гопники взяли меня в кольцо. Опыт взрослого распределил их по степени опасности: сперва вырубить вожака, сутулого, потом — толстого, шкета и мелкого — в последнюю очередь. Если обозначить себя крутым парнем прямо сейчас — я потеряю единственное преимущество, внезапность. Кинутся одновременно — и хана.

Еще и народу на платформе мало, одни пожилые женщины, которые вмешиваться не будут. Прикинусь лохом, выгадаю момент и при необходимости ударю первым. Если окажутся контактными, может, бить не придется.

— Че вам от меня надо? — спросил я, стараясь никого не выпускать из поля зрения, но выглядеть распоследним чушпаном. — Я вас трогал?

Шкет зашелся хохотом.

— Он нас трогал! Ха-ха-ха! Не, вы это слышали?

— Ты че, слов не понимаешь, перхоть? — буркнул сутулый. — Тебе сказали — стоять, значит, стой! А ты че?

— Что я, дурак так делать? Вдруг вы меня ограбите? — проблеял я, поглядывая в черный тоннель, где должна появиться голова поезда.

— Какого хрена тебе надо на нашем районе? — вызверился сутулый, приблизив свое лицо к моему.

От него не жвачкой пахло— воняло чем-то кислым, химическим. Память взрослого вопила, что, когда понятно, что тебя будут бить, надо ударить первым, но я-нынешний все надеялся договориться. Казалось, правильнее предупредить, что у меня преимущество в физподготовке, и все может плохо для них закончиться…

— Да гаси его, — посоветовал младший гопник. — Сколько их предупреждали: увидим на районе — хана им.

— Не знаю, кого это — «их», я — точно не они, — сказал я, чуть смещаясь, чтобы не воняло. — Я ваще только с юга приехал, видишь, какой загорелый? И акцент у меня странный…

— Куртец клевый, — пританцовывая, прошептал толстый на ухо шкету, но я услышал.

Вдалеке загрохотал приближающийся поезд. Сутулый сунул руку в карман — хищным отработанным жестом.

По-человечески хотел? Ха! Нельзя с животными по-человечески. Бей!

Сместиться в сторону. Двумя руками сутулому — по затылку и вниз, навстречу колену. Хрясь! Вывернуть руку за спину, травмируя сустав — хрясь!— отпихнуть выпавший нож на рельсы. Сразу же — наугад ударить локтем жирного, что стоял справа.

Попал в челюсть.

Ударить ногой по руке шкета, который тоже выхватил нож. Вот же черти!

Выбил. Шкет бросился за ножом, скользящим по мраморному покрытию платформы.

Мелкий, на пару мгновений отупевший от неожиданности, дико матерясь, бросился на меня, я встретил его топчущим в живот.

Замедляясь, подъехал поезд. Отвлекшись, я пропустил удар жирного — он прошел вскользь по лицу. Я перехватил его руку, выкрутил, поставив гопника раком, и толкнул на мелкого мощным пинком. Повернувшись к поезду спиной, оценил обстановку. Сутулый выбыл из строя, вытирая кровищу из носа. Шкет распрямлялся, подняв нож. Жирный вскочил, изрыгая проклятия.

Со вздохом распахнулись дверцы поезда. Взвизгнула шагнувшая на платформу девушка. Я запрыгнул в вагон спиной вперед, чтобы быть лицом к опасности.

Людей из поезда высыпало знатно, и Шкет спрятал нож. Самым тупым оказался сбитый с ног мелкий. Выпучив глаза, пошел в атаку, но я, уже будучи в поезде, встретил его морду со своей подошвой. Дверцы начали закрываться, но жирный решил поиграть в Самсона, разрывающего пасть льву, и вцепился в них. Ко мне подбежал усатый мужчина с тростью, ударил по пальцам жирного, тот сразу же отвалился, затанцевал на перроне.

— Милиция! — заверещала женщина в вагоне. — Вызовите милицию!

— Спасибо, — кивнул я мужчине и, не справившись с захлестнувшей яростью, показал гопникам средний палец.

— Не поделили что-то? — спросил он.

Я приложил ладонь к пылающей щеке, по которой пришелся удар.

— Куртец у меня… Понравился им, в общем.

Мужчина пустился в рассуждения, что школа больше не воспитывает подрастающее поколение. А я, глядя на свое отражение в стекле, пытался понять, пустил бы сутулый в ход нож, не выбей я его. Адреналин схлынул, начало потряхивать, и я сжал кулаки. Да, пустил бы. Я по лезвию прошелся.

А что было делать? Я собирался их предупредить, как нормальных людей, но они-то ненормальные. Интересно, почему я не почувствовал гниль? Как часто накатывает странное обострение обоняния? Только я об этом подумал, как пылинки, которые я вдыхал, стали ощутимыми и шершавыми, потянулись шлейфы запахов: луковая зажарка, до тошноты сладкие духи, от которых выворачивает нутро, мужской одеколон, псина, кошачий туалет…

Как же воняют люди! Прям хочется уверовать в непризнанную гипотезу, что человек не вымер, потому что безбожно вонял, и его ели только совсем отчаявшиеся хищники.

Радовало одно: гнилушек поблизости не было. Выходит, нужно просто захотеть почуять, и обоняние включится. Правда, иногда оно включается спонтанно.

Я вышел на своей станции и медленно зашагал к выходу из метро. Больше не трясло, но ноги стали тяжелыми и захотелось спать. Стоило моргнуть, и перед глазами возникало блестящее лезвие ножа, скользящего по мраморному полу платформы.

Два ножа, четыре гопника. Ты герой, Пашка! Не зря все лето качался. Опыт взрослого идеально наложился на возможности растущего организма.

Если бы не подоспевший поезд, возможно, меня сильнее потрепали бы. Но факт остается фактом: я раздал люлей целой толпе отморозков, никто не ушел обиженным.

Ну вот, опять завелся, и снова меня телепает, надо переключиться. Когда с нюхом экспериментировал, полегче было, отпускало. Я снова захотел обостренное обоняние, и в ноздри ударил горячий и влекущий аромат самки, готовой спариваться. Человеческой самки! Организм отреагировал мгновенно, поднялось все, что могло подняться, в том числе тонус организма. Я завертел головой, выискивая, от кого это могло исходить. Разгоряченное воображение рисовало Памелу Андерсон или Монику Беллуччи в одном лице. В том, что эта женщина сексапильна и прекрасна, я не сомневался.

Но навстречу шли две девчонки, мои ровесницы, старушка интеллигентного вида в бежевом пальто и шляпке. Обогнав меня, стремительно удалялась дама необъятных размеров, похожая на фрекен Бок.

Аромат тоже удалялся, наваждение рассеивалось. Тьфу ты, ну надо же! Я аж закашлялся. Хорошо, что я не слепой. Незрячий в один запах мог бы влюбиться.

Так, Пашка, переключись! Сколько заработал Олег за эти два… то есть три часа? Не помер ли от страха и стыда? Сейчас проверим.

Оставлял я Олега в полпервого дня, бледного и трясущегося, сейчас начало четвертого. Как он там?

Парень был на месте, что-то взвешивал мужчине в спортивном костюме. Над бетонным ограждением подземного перехода торчало два затылка: черноволосый — Егора, светлый — Лекса-крепыша. Алекс, надо полагать, по субботам учился.

Рассчитавшись с мужчиной, Олег увидел меня и просиял:

— Оба-на! А вот и он. Че так долго-то? — Его глаза распахнулись, и он выдохнул: — Ого!

Парни повернули головы.

— Ты где это успел? — Егор провел себе по скуле.

Я рефлекторно приложил ладонь к пылающей щеке, скользнул взглядом по прилавку: орехи, виноград и груши на месте, инжир, чурчхела и пахлава продались.

— Что у тебя? — спросил я о торговле.

Олег блеснул глазами и растянул губы в улыбке, протянул мне листок.

— Двенадцать штук заработал! Во ты, блин, буржуй! А я тебя когда в первый раз увидел, подумал, бомж какой-то шарится по району.

— Так где подрался? — спросил Егор.

— Давайте определимся, что делаем дальше, и я расскажу. Сперва рассчитаюсь с Олегом.

Приосанившись, он сказал:

— Я посчитал. Двадцать процентов от двенадцати тысяч это две четыреста!

— Буржуин,т— буркнул Лекс, имея в виду меня. — Это ж сколько ты зарабатываешь?

К тому моменту подошла мамаша с дочкой лет семи, спросила, есть ли инжир, уж очень вкусный был. Я ответил, что разобрали, и она взяла килограмм «Молдовы». Дав ей сдачу, я ответил на вопрос Лекса:

— Это дед торгует, я его просто подменяю. Ну и из воздуха это все, — я кивнул на товар, — не берется. Я ж не деревенский, мы ничего не выращиваем. Экзотику армяне привозят, бабушка покупает, тут это перепродается. Виноград и в нашей местности растет, но и он покупается за деньги. Такие дела.

Отсчитав две четыреста, я расплатился с Олегом. О, сколько счастья было!

— А можно и завтра… эээ… поработать? — спросил он жалобно.

Если он и завтра выручит, я сгоняю на продовольственный рынок, узнаю на будущее, сколько там стоит место, желательно — за прилавком в помещении. Дед и так в курсе, но цены все время меняются. Пригодится или нет то, что я выяснил — второй вопрос. Будет зависеть от того, удастся ли раздобыть товар. По идее, до нового года он должен храниться в специально оборудованных холодильниках. Яблоки, груши, виноград там точно будут.

Но, возможно, появится дело поинтереснее. Надо бы сделать все примерно так, как раньше — запустить систему, чтобы она работала без моего участия и все были довольны, а мне капал небольшой процент. Все-таки очень надеюсь, что Влад будет со мной работать, а потом я передам его деду. А чтобы он не околел где-нибудь под мостом, надо подыскать ему комнату.

В идеале бы поселить его к деду: и деду присмотр и уход, и Владу крыша над головой. Вот только в квартире хранятся немалые деньги. Одно дело тридцать тысяч, другое — триста, потому нет.

— Так а подрался где? — От нетерпения Егора аж подбрасывало.

— Я видел того, кого вы ищете, — признался я. — Кавказца из банды грабителей. Можно сказать, выследил и узнал, где он предположительно живет. А если не живет, то часто бывает.

Скучающий Лекс вскинул голову и брякнул:

— Да ладно! И че, это он тебя отделал?

Я мотнул головой и начал рассказ с момента, как собрался выйти из поезда и столкнулся с подозреваемым лицом к лицу, а закончил потасовкой с мелкими гопниками. Егор хрустнул пальцами и заходил вперед-назад.

— Куртку им! Вот суки! Жаль, что они нам не попались, да? — Он посмотрел на Лекса, тот кивнул.

— Да ваще-е. — Крепыш перевел взгляд на меня. — И что, ты четверых разбросал? С ножами? Блин, они тебя подрезать могли!

— Психанул, — улыбнулся я.

Лекс ударил кулаком по ладони.

— Вот Алекс обрадуется! Хана отморозку!

— А когда у него пары заканчиваются? — уточнил я.

— В четыре. В субботу, блин! — возмутился Лекс. — У них там вообще жесткач. А наркоман кавказский попал. Алекс за сестру готов порвать — что подонка, что собственную жо!

— Ты его запомнил? — поинтересовался Олег. — Если надо, фоторобот сможешь сделать?

— Смогу, — кивнул я. — Надеюсь, вы не будете делать глупости и не пойдете его калечить. Алекса-то родители отмажут. Ну, допустим, Олега отмажут. Ладно, остальным дадут условно, погонят на работы. И что дальше? В нормальный вуз не возьмут, на работу не возьмут… Видел тут человека, который по глупости загремел — под мостом ночует и на вокзалах.

Парни переглянулись.

— Я передам информацию отцу, — пообещал Олег. — Но лучше давайте Алекса дождемся, это его месть.

Когда тема себя исчерпала, я обратился к Егору:

— Будь другом, создай движняк. А еще лучше, чтобы вы вдвоем.

— Это как? — спросил Олег.

— Вот вам деньги, вы подходите и типа покупаете что-нибудь. Если скажете, что в прошлый раз брали и все круто, то вообще красота. Это привлекает покупателей. Они думают, раз народ толпится, значит, что-то вкусное дают.

— А и давай! — Егор цапнул тысячу и убежал прочь, чтобы зайти с другой стороны и — когда разойдутся люди, которые видели, что он со мной заодно.

Поглядывая по сторонам, он долго перебирал груши, я взвесил ему килограмм. Когда взвешивал, к нам подошла порция людей из метро. Трое отвалились, двое остались.

Егор убежал с покупкой и засел в кустах сирени, толпиться пришел Лекс. Он оказался изобретательнее, повторил то, что говорила женщина с ребенком: хороший был инжир, в жизни такого не ели, но раз его уже нет, давай килограмм винограда.

Народу стало еще больше, я еле успевал взвешивать груши, виноград, груши, орехи. Парни возвращали то, что типа купили, шли по второму кругу, и к четырем вечера процентов семьдесят товара, который я тащил в три приема, было распродано. Осталась последняя партия на завтра.

Ящики, сумки и остатки винограда мы потащили домой вместе. Я волновался, что гора переданного товара зависнет, но она разошлась, только треть осталась. Теперь из запланированного мне осталось поменять заработанное за эти дни на доллары. А заработались сегодня семьдесят три тысячи. То есть без малого пятьдесят чистыми!

Уже возле своего подъезда, забирая ящики, я сказал:

— Парни, мне надо баксы купить в ларьке. Подстрахуете?

Олег изобразил пионера.

— Всегда готов!

Денег накопилось до неприличия много — четыреста пятьдесят баксов. Передо мной стояла дилемма, как их обменять: частями в разных местах или сразу в одном. Парни видели, что я торгую, догадывались, что есть некая сумма, сколько именно, им знать необязательно. Пусть думают, что пятьдесят тысяч.

Если они подстрахуют, когда я буду менять в одном месте все деньги, никто меня не ограбит и не подкараулит в подворотне. Как показал сегодняшний день, жизнь в девяностые — комната с полосой препятствий и множеством скрытых ловушек, где непонятно, когда, куда и откуда прилетит. Еще весной я от всего этого прятался и не представлял масштаба катастрофы. Да, люди злые. Да, страшно, в родном селе плохо, а в большом городе еще хуже. Но всю прошлую жизнь я вел жизнь сдержанную, особо не высовывался — проблем и драк удавалось избегать. Только сейчас я испытал на собственной шкуре, как век-волкодав сжимает клыки на шее.

Вот, казалось бы, я следил за наркоманом, логично, что он меня вычислил и набил мне морду, но нет, попытались обчистить случайные люди. Так что с парнями риск минимален.

Или нет? Или я слишком хорошо думаю о людях — с отморозками в диалог вступил, понадеялся на их разумность, а на самом деле все не так?

Глава 30

Всходы

В прихожей я глянул в зеркало. По скуловой кости тянулась припухшая красная полоса. За пару дней сойдет, хорошо глаз не заплыл, но деду показываться пока не стоит, а то придется оправдываться, и я задержусь, а там парни ждут.

Потому я пролез в спальню спиной к деду, расставил ящики на балконе, взял с книжной полки томик Шмелева, где тайник, и, не оборачиваясь, объяснил, что собираюсь покупать доллары.

Женщина на его месте раскудахталась бы: ой, опасно, ой, не ходи, ничего не делай без меня, дыши по инструкции. Дед же почесал бровь и посоветовал всю сумму не нести, а менять частями и в разных местах. Я слушал и кивал, рассовывая деньги по карманам. Основную часть — в нагрудный, пятьдесят тысяч — в наружный.

Видимо, деда взбесило то, что я игнорирую его советы, он прохромал к двери растопырился в проеме.

— Ты рехнулся всю сумму брать⁈ Тюк по башке — и нет денег! Если сделаешь, как я сказал, хоть не все заберут.

Пришлось привести неопровержимые аргументы, а именно: повернуться травмированной стороной лица и, проводя по щеке, сказать:

— То есть, просто «тюк по голове» — нестрашно?

Дед отвесил челюсть.

— Это где тебя так?

— Ну, скорее я, а не меня. Но — в чужом районе, причем безо всяких денег и причин. «Ты с какого района» и прочий бред. Просто по улицам ходить опасно, а тут пацаны меня приняли, а значит, никто не тронет. К тому же менять рубли я собрался в местном обменник, он работает для жителей окрестностей. Если будут своих грабить, то им скоро придет конец.

— И что тебя понесло в чужой район? — стоял на своем дед.

— У одного из моих приятелей отец — мент. Причем какой-то серьезный. Им поступила ориентировка на одного из членов банды, которая напала на тебя и ограбила много кого еще. Я увидел подозреваемого и незаметно проводил домой…

И снова никаких причитаний и квохтанья. Дед лишь покачал головой.

— Хороший поступок, но отчаянный.

Подумав немного, он отошел от двери и сказал строго:

— Ладно, иди. Но сразу после обмена — чтобы домой. Удачи!

— Спасибо. Буду осторожен.

Было стремно. Впрочем, кто бы что ни делал, результат всегда мог удивить — время такое, неспокойное. Парни, конечно, вряд ли начнут меня грабить, уже ограбили бы, возможностей было море, но жизнь наглядно продемонстрировала, что может произойти, причем на ровном месте. Чуть не подрезали ни с чего!

Сердцебиение усилилось и взмокла спина, я толкнул дверь подъезда и вышел во двор. Улыбаться было сложно, но никто не заметил перемены моего настроения. Пока шел к ларьку, думал, поседею. Чтобы расслабиться, представлял себе что-нибудь приятное, например, лицо сестры, которая получит дорогущие кожаные сапоги. Или радость Каюка при виде собственного мопеда…

Парни вели себя, как обычно — их не интересовали мои деньги.

Олег размышлял на тему, что теперь грабителям точно конец, и людям можно ходить по району вечерами, никого не опасаясь.

— С тобой прям к ларьку подойти? — спросил Лекс, когда мы остановились метрах в пятнадцати от обменника.

— Не, побудьте тут. Нечего тетку пугать, она нервная.

Я посмотрел на обменник. Настороженно оглядываясь, там совершал операцию длинный тонкий усатый дядька в черном костюме не по сезону. Ему бы трость — получился бы персонаж из фильма про итальянскую мафию.

Пересчитав деньги, мужик зыркнул на нас, подозревая в нехорошем, положил деньги в барсетку и торопливо зашагал прочь не оглядываясь. Уселся в «девятку», стоящую неподалеку, и укатил. Вот оптимальный вариант: обменял в другом районе, уехал на своей тачке. Тут есть опасность, что вычислят, где живу, деда же подловили. Или то случайность была?

Придется ходить и оглядываться. Радовало только, что мне тут жить недолго, вычислить меня попросту не успеют.

Еще раз оглядевшись и не обнаружив поблизости никого подозрительного, кроме нас, я направился к ларьку.

Доллар немного подрос, курс составлял 1:1250. Неразбериха прошла, теперь менялы писали честный курс. Обменщица меня сто процентов запомнила и ненавидит: я много раз спрашивал, что почем, не меняя деньги. Чтобы не провоцировать тетку на ругань, я сразу вытащил деньги из карманов, получился солидный пресс.

— Здрасьте, — сказал я открытое окошко. — Мне четыреста тридцать пять долларов.

Тетка так удивилась, что высунула из недр ларька бледное густо накрашенное лицо, тряхнула брылами, уставившись на меня.

— Ты⁈ Ты шо опять пришел делать мне нервы?

Я хлопнул деньгами по ладони, обернулся и показал парням «ок» — надо было обозначить, что со мной группа поддержки, и у валютчицы не возникло соблазна меня обмануть или кинуть.

Тетка уставилась на деньги, мгновенно успокоилась и протянула пухлую ручку, шевельнула пальцами-сосисками, унизанными кольцами.

— Шо ж ты мозги мне морочил? Вот так бы сразу.

— Приценялся, — ответил я, отдавая ей деньги. — Тот курс был грабительским.

— Ой, шо бы ты понимал!

Расплатилась она со мной мятыми полтинниками. Был целый пресс, осталась жиденькая стопочка баксов. Хотелось посмотреть деньги на свет, но, во-первых, хорошую подделку я все равно не отличу от оригинала, и, во-вторых, придется засветить сумму.

Рассовав деньги по карманам, я отправился к парням, говоря:

— За день доллар пятьдесят рублей прибавил, прикиньте?

— И что на заработанные деньги ты купишь? Или копить будешь? — спросил Егор, направляясь за мной в сторону дедова дома.

Я старался идти чуть позади, чтобы держать ситуацию под контролем. Ну а вдруг близость легкой наживы вскружит голову хорошим парням? Вряд ли, конечно, но береженого бог бережет.

— Ни то, ни другое. Надо купить автозапчасти и передать их домой, там у дядьки автомагазин. Так что свободных денег нет. Только заработали — вкладываем. Раньше это дед делал, теперь я.

— Круто, — улыбнулся Олег. — Так можно завтра мне поработать, а?

С двадцатью процентами я, конечно, погорячился. С тридцати тысяч это шесть штук. Немного заложено в стоимость товара, так что расходы сверх запланированного — четыре тысячи.

— Да. Давай на турниках встретимся и обговорим детали. Алекс же туда подтянется?

— Должен, — сказал Егор.

Зато батя Олега — мент, с ним можно договориться насчет торговых точек и сэкономить в будущем. Да и неизвестно, какие проблемы начнутся, вдруг кто наедет, а знакомый мент дает большое преимущество.

Олег торговать может только по выходным, в будние дни у него школа, так что много дед не потеряет. Один продавец есть — Влад, вот Олег, желающий поработать в выходные. Так понемногу и налажу систему, деду останется только взять бразды правления и заниматься оптовыми закупками автозапчастей и кофе.

Парни проводили меня домой, получили по жвачке — просто по дружбе, и я поднялся к деду, который сразу же приковылял на костылях и с тревогой спросил:

— Ну, как?

— Да вот.

Я достал доллары, положил на тумбочку и, пока дед считал деньги, снял берцы и отчитался:

— Нашел двух продавцов. Один — школьник, ему шестнадцать лет, будет работать только по выходным. Выручку не украдет, я его проверил. К тому же отец у него милиционер.

Дед присвистнул.

— Вижу, ты времени даром не терял. Похвально! А второй?

— Второй сейчас в больнице, воспаление легких. Тоже не стал воровать, когда мог.

И опять никакой истерики, что могли ведь обмануть мальчика! Почему-то отцы понимают, что мальчику придется становиться мужчиной и нужно учиться преодолевать трудности, а матери — не все. Оберегают дитяток до последнего, уже еле ходят, а сыночкам деньги шлют.

Мы прошли на кухню, где дед взял со стола очки, лежащие поверх газеты, посмотрел через деньги на свет.

— Настоящие. Меня научили определять подлинность. Обедать садись, а то тебя уже ветром носит.

Живот внял и угрожающе зарычал. Полгода назад я не знал, как согнать лишний жир, а теперь набрать бы массу, и правда отощал, штаны падают. Не думал, не гадал он, никак не ожидал он. Если бы не сознание взрослого, все было бы куда хуже.

— Ты-то сам ел? — спросил я у деда, открывая котелок, где была картошка, щедро приправленная какой-то подливкой, и вездесущие окорочки.

— Да, обедал. Но перекушу символически, за компанию. Если не трудно, положи мне два кусочка картошки — и хватит.

Так я и сделал, себе наложил полную тарелку и с жадностью напал на еду.

— Спасибо, дед, просто бомбически! Вкуснятина неописуемая!

В сытые двухтысячные выяснилось, что, при всем изобилии продуктов, питаемся мы неправильно, едим не то, потому нужно восполнять дефицит витаминов, микроэлементов и аминокислот, иначе начнутся проблемы со здоровьем: упадок сил, расстройство когнитивных функций, депрессии. И правда ведь они у многих начинались!

А сейчас мы жрем окорочки, от сока которых должно умирать все живое, большинство и этого не видит. Как у нас раньше, у них суп-блевунчик из просроченных макарон, самодельные пельмени и вареники из того, что бог послал, суп с клецками. Но никакие проблемы со здоровьем не начинались, потому что организм понимал: он просто не выживет, если позволит себе впасть в ипохондрию.

Чем лучше жизнь, тем избалованнее человек и уязвимее. Мы живем в условиях постапокалипсиса, на руинах империи. Слышал ли кто-нибудь про панические атаки и депрессии? Нет.

Или сейчас все слабые, не находя подкрепления своему состоянию, тихо вешаются в ванной или выходят из окна? Возможно и такое.

После обедоужина начало клонить в сон — прямо как меня после сорока, но нужно было на турники, и я спросил у деда:

— Что там слышно о защитниках Белого дома?

Дед аж почернел, его лицо стало неживым.

— Зачинщики и строптивые депутаты в Лефортово, ведется следствие. Регионы молчат. Просрали мы страну, эх… — Он махнул рукой.

— Давно просрали, дед, — вздохнул я. — Слишком далеко зашли э-э-э… центробежные процессы. Сейчас уже поздно что-то менять. Раньше надо было.

— Ельцина удавить, гниду поганую! — Дед сжал кулак.

— Клещи уже присосались, напились крови. Умрет Ельцин, придет кто-то другой. Сгнило все.

— А что же делать? — В голосе деда чувствовалась беспомощность. — Нельзя же — вот так! Без веры, без цели… только жрать.

— Нельзя, — кивнул я и додумал:

«Но я пока ничего глобально изменить не могу».

— Телевизор включать тошно, — пожаловался дед. — Нас как будто нет. Как будто и не было ничего! Словно люди просто так отдали свои жизни и здоровье.

«Просто так», — подумалось мне. Очень хотелось с умным дедом смоделировать, что изменилось бы, если бы победили контрреволюционеры, но дед еще не отошел от стресса и не готов был признать, что большинство сценариев принесло бы гораздо больше горя. Может быть, когда-нибудь…

— Пойду-ка я на турники, к новым друзьям. Буду в восемь, на созвоне с нашими.

— Еще раз скажи, кто твои новые друзья, чтобы я знал, с кого спрашивать, если вдруг чего случится.

Я перечислил всех: Алекс, сын большого чиновника, ментеныш Олег, Лекс-крепыш, сынок директора школы, и Егор… Кто его родители, я не знал.

— Солидная компания, не шпана подзаборная, — одобрил дед.

— Был еще простой парень Леха, но его убили менты возле Белого дома. На днях его хоронили, — не стал скрывать я. — Он за Ельцина скакал… то есть ходил, а убили его свои же. Озверели, и было все равно, кого лупить.

Дед поджал губы, тряхнул головой.

— Знаешь что. Спасибо тебе, что принес в больницу «Белую гвардию», без нее было бы тяжелее.

На костылях он проковылял в спальню, зашуршал там книжными страницами и зачитал:

— «А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь? Нет. Никто. Просто растает снег, взойдет зеленая московская трава»…

Я отчетливо помнил, что вместо «московская» было «украинская» — видимо, дед чуть изменил цитату для достоверности.

— «Заплетет землю… выйдут пышные всходы… задрожит зной над полями, и крови не останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет. Никто». — Дед захлопнул книгу и сказал: — Беги, внук…

Но стоило мне шагнуть к берцам, как он воскликнул:

— Нет, стой!

Уже в прихожей дед прискакал ко мне, положил руки на плечи и всмотрелся в мои глаза, словно искал там бегущую строку с важной информацией.

— Спасибо, внук, за все. Горжусь тобой. Ты вырастешь не только сильным, но и мудрым человеком.

В горле заскребло, я кивнул и прошептал, стараясь совладать с голосом:

— А я безумно рад, что нашел тебя! Ты крутой, у тебя есть чему поучиться.

На том и разошлись. Я зашнуровал берцы, вспоминая аналогичную обувь из будущего, где почти все ботинки на молнии, а шнурки для видимости. Облачившись, выбежал на улицу, где медленно подползали сумерки и холодало, и рванул к турникам на территории школы.

В конце спортивной школьной площадки мелкота, учащиеся второй смены, сдавала стометровку. Учитель ставил оценки в журнал, не обращая внимания на четверых парней и меня, идущего к ним. Увидев меня, подтягивающийся Алекс разжал пальцы, похлопал ладонью о ладонь, стряхивая тальк.

Ему, конечно же, рассказали, что я встретил и выследил разноглазого кавказца. Он не стал ждать, пока я подойду, двинулся навстречу широким шагом.

— Расскажи еще раз, в подробностях, — проговорил он, нависнув надо мной, сжал кулак, сощурил полыхающие ненавистью узкие глаза. — Если это тот самый, я твой вечный должник. Вся моя семья перед тобой в долгу.

— Погоди. Если это он. Если! Вдруг я ошибся? — попытался умерить его пыл я.

— Да он, уверен на все сто, слишком много совпадений. Говори, — в голосе Алекса зазвенела сталь.

Парни тоже закончили упражнения и столпились вокруг нас, будто мы собрались драться. Я пересказал в третий раз свои сегодняшние приключения, добавив, что подозреваемый — наркоман, и у него началась ломка, потому он не обратил внимания на слежку.

Алекс слушал, кивал, его напряженное лицо менялось, казалось, мои слова наполняли его спокойной уверенностью. Закончил я на моменте, как стал караулить наркомана, спрятавшись за торец пятиэтажки, когда тот исчез в одном из подъездов. Про драку с гопниками ему слушать будет совершенно неинтересно.

— Все? — уточнил Алекс, когда я замолчал. — Он больше не выходил?

— Нет, — ответил я. — Ждать дольше не было смысла, тем более Олег торговал вместо меня, и нужно было к нему.

— Постойте здесь, — обратился Алекс к парням, чем изрядно их удивил, и отвел меня в сторону.

Оглянувшись на парней, он повторил:

— Если мы возьмем банду, я твой должник. Не люблю оставаться в долгу, потому скажи, что мне сделать для тебя?

— Я это делал в первую очередь для себя, так что взимать плату нечестно…

— Нет уж. Говори. Или я сам решу.

Более подходящего момента не представится, но все равно было неловко, ни я-взрослый, ни я-теперешний не умел просить.

— Есть кое-что, о чем я и так хотел тебя попросить, рассчитывая на твою добрую волю.

Глаза Алекса стали круглыми, я продолжил:

— Лёха, земля ему пухом, поделился информацией, что твой отец работает в Госкомимуществе…

Алекс рассмеялся.

— Вот же трепло! Ну ладно, о мертвых или хорошо, или никак. Говори дальше.

— Да ничего криминального мне от твоего отца не нужно, — пожал плечами я. — Они там в этом «Имуществе» решают, когда какое предприятие будут приватизировать. Я бы хотел купить акции «Газпрома».

— То есть тебе нужно дать знать, когда будут приватизировать его? «Газпром», так?

— Да. Кстати, и тебе бы советовал купить их акции. Мне нужна будет дата и подробности: где, когда и во сколько аукцион, допускаются ли на торги посторонние, или только сотрудники предприятия.

Алекс потер межбровье, кивнул.

— Хорошо. Я поговорю с отцом и буду ему периодически напоминать об этом твоем «Газпроме». Вот только чем его мотивировать, чтобы он не забыл или не забил…

А и правда — чем? Для взрослых все наши задумки — блажь, даже если они толковые. И тут кое-что пришло в голову, и я воскликнул:

— Эврика! Скажи, это препод интересовался. Если проворонит приватизацию этого предприятия, поставит тебе незачет.

— Охренеть у тебя мозг! — В голосе Алекса прорезалась зависть. — Во придумал! Я бы не допёр! По рукам! Так сто процентов выгорит.

Глава 31

Кот из дома — мыши в пляс

С четверкой новых друзей я скорее согрелся, чем позанимался на турниках.

Начало темнеть, холодать, и Алекс предложил:

— Ну что, расходимся?

— Чего это вдруг? — спросил Егор. — Я даже не устал!

— Нас ждут великие дела, — задумчиво проговорил Алекс.

С тех пор, как я рассказал про кавказца, он сильно изменился, его лицо будто окаменело, и он погрузился в собственные мысли.

Олег спросил:

— Так а с грабителем-то что? Я отцу скажу, он своих людей подтянет. Твоя сестра показания даст?

— Уже много раз давала, — ответил Алекс холодно. — Есть ориентировка, вот пусть работают. Как думаешь, когда они этим займутся? Не сегодня же?

— Сегодня отца нет, а по телефону такие вопросы не решаются.

— Ну вот и отлично, — проговорил Алекс с неким облегчением, вроде даже немного расслабился.

И тут я кое-что вспомнил.

— Парни, такое дело. Мой продавец сейчас в больнице, выписывается в среду. К этому времени нужно подыскать ему жилье. Желательно комнату у бабки, но можно и койко-место, до двадцати тысяч. Поспрашивайте у родителей, сдает ли кто угол, а то мужика жена выгнала, жить негде.

— Я попытаюсь, — пообещал Олег.

— Это бабка нужна, — выдал мысли Лекс-крепыш и замолчал.

— Ага, — закивал Егор. — Бабушка с нами живет, вот, ее подключу.

Алекс витал в своих мыслях и в разговоре не участвовал.

Пожав друг другу руки и перенеся время тренировки на пять вечера, мы разошлись. Завтра я получу новую партию товара, поставлю Олега на точку, а сам рванул на рынок на разведку.

Ну а сегодня — плановый созвон, еда и сон.

Едва я переступил порог, дед крикнул из спальни:

— Пашка, скорее разувайся! На семь ноль пять запланирован звонок! Сейчас уже!

— Кто это может… — проговорил я, и тут зазвонил телефон.

В одном берце я шагнул к телефону, прижал трубку к уху и, сказав: «Да, Павел слушает» — принялся бороться со шнуровкой.

— Пашка! — радостно выдохнула Наташка. — Это супер! Я такая радая, а-а-а! Я в школе теперь самая крутая!

— Ты это о чем? — не сразу сообразил я.

— О сапогах! У бабушки, вот, забрала. Размер в размер! Кожаные! С каблучком!

Скидывая берец, я представил, как она улыбается, закатывает глаза от счастья и пританцовывает на месте.

— Брателло! Ты лучший! Такие у нас под сто баксов стоят! Капец крутые! — Донесся протяжный вздох. — Но жара, блин, все купаются, засмеют, если прямщаз надену.

Наверняка с подачи подруг пойдет слух, что это подарок богатого папика, с которым она спит. Еще лет десять назад одноклассники заклеймили бы ее позором, шептались бы, что шлюха. Теперь же иметь спонсора — достижение и статус.

— Это да! — Ее радость передалась мне, и я сам улыбнулся. — Рад, что понравились. Боялся, что не угадаю, и ты открутишь мне голову.

— Я, конечно, хотела бы ботфорты…

— Но тебя в них в школу не пустят, — отрезал я.

— Да, папочка, ты прав! — съязвила она. — Но все равно спасибо, не ожидала. Связь дорогущая, все отбой.

— Давай, Натка, удачи тебе!

— Мне-то что! Главное — тебе удачи! Спонсор ты наш… Офигеть, мой спонсор — младший брат! Я сама бы полгода копила, даже торгуя.

— Не переживай, потом не спрошу. Все, давай, отбой…

Но логика была чужда Наташке, зная, что связь дорогая, она продолжала трещать:

— Ты назад-то когда? Мы все соскучились! Борька аж воет. Говорит, тренировки без тебя так себе.

— Мама акции бабушке отдала? — спросил я.

— Без понятия. Я когда к ней за сапогами ездила, мать еще не приехала, позже должна была подтянуться. Значит, наверное, да. Иначе зачем ей — в такую даль?

— Спасибо. Натка, я тоже соскучился, но — время! Межгород! Дорого. Андрей счет увидит — поседеет.

Сестра так тяжело вздохнула, будто я наступил на больную мозоль. Буркнула: «Ладно» — и прервала связь.

Наверное, деньги для Андрея — больной вопрос. Сколько получает декоратор провинциального театра? Копейки. И хорошо, если платят каждый месяц, а не раз в квартал. Как бы моей несовершеннолетней сестрице не пришлось тянуть взрослого мужика — чего не сделаешь ради любви? Так-то на то, что она зарабатывает за выходные, можно худо-бедно прокормиться.

Час до восьми я провел за алгеброй, выписывал основное в уже начатую тетрадь. Формулы не запоминались — всплывали в памяти, логические цепочки при решении задач выстраивались мгновенно, и я их скорее записывал, чем решал.

Как просто это все, оказывается! И до чего же сложным казалось год назад! По полчаса сидишь над задачей, пока дойдет. Гору бумаги изведешь.

За час я проштудировал три параграфа, неделя учебы, как раз все, что пропустил.

Может, экстерном школу закончить? Или договориться с директором о домашнем обучении?

При мысли об этом стало тоскливо. Одноклассники, которых я раньше терпеть не мог, стали родными. Даже Баранова с ее выкрутасами больше не вызывала желание убивать, а добавляла остроты. Как я их брошу? Они — почти семья.

И тут вспомнился самый первый откат назад на таймере — как раз тогда, когда я решил перевестись в вечерку и посвятить жизнь личному обогащению. Не в этом ли дело?

Сделалось жутко от мысли, насколько я себе не принадлежу. Да, похоже на правду. Переведись я, не возникло бы клуба «Воля и разум». Судьбы Рамиля, Димонов, Кабанова и, возможно, Памфилова сложились бы иначе. Еще же Инна с Лихолетовой! Может, и для Инны такой поворот событий — не самый худший вариант, теперь и она не покатится по наклонной. Чума точно не переехал бы в Москву, а пошел по стопам отца. Его братья и сестры тоже тихо сгнили бы.

Телефонный звонок раздался, когда я замер с ручкой во рту, обдумывая эту мысль.

Я снял трубку и поднес к уху, но вместо бабушки услышал возмущенный мамин голос:

— Пашка? Ты совсем мне не доверяешь?

Претензии меня огорошили, и я не нашелся, что ответить. Маме ответ не был нужен, она продолжила:

— Почему я должна отдать акции маме?

— Сколько их получилось? — уточнил я, потому что сведения менялись с течением времени.

— Сначала я думала, что один ваучер — одна акция. Но ошиблась. Что-то там пересчитали, и за ваучер давали одиннадцать штук. Я обменяла все четыре: свой, твой, Борин, Наташкин. Получилось сорок четыре акции. Хотела бабушкин обменять и тот, что не забрал отец, но сказали, что тем, кто работает недолго, на обмен положено не более пятидесяти акций.

— Отлично. Ваучеры не продавай. Ну, или я их у тебя выкуплю дороже. Договорились?

— Я уже продала.

Захотелось выругаться, но я сжал челюсти. Ладно, проехали, куплю через валютчика. Главное, что акции в безопасности.

Мое молчание мама расценила правильно и напустилась на меня:

— Паша, извини. Конечно, но, кажется, ты заигрался в бизнесмена. Ты выбрасываешь деньги на ветер, когда их можно выгодно вложить и получить прибыль уже сейчас!

— Мамуля. Это мои деньги, и время покажет, кто прав.

Теперь замолчала она. Наверное, думала, какой азартный у нее сынок, наверняка игроком вырастет. Вот как ей донести, что я ЗНАЮ, а не предполагаю? Да никак!

— Так объясни, почему я должна акции — отдать на хранение? — повторила вопрос мама.

Ах, вот, в чем дело!

— Потому что они мои, я их выкупил, а у нас с бабушкой бизнес. Кстати, как у тебя на работе?

— Ужасно! — пожаловалась она. — Подъем в пять утра, в шесть на автобус, в сем в поле. Руки, как наждачка! Ногти черные, перчатки не спасают. Но теперь-то можно уволиться? Зарплату-то не платят!

— Мамочка, миленькая, подожди немного, — взмолился я. — Что зарплату не платят, это специально сделано. Я прошу тебя об услуге, важной для нас всех. Не увольняйся! Когда начальство начнет скупать акции у сотрудников, я хочу сделать это через тебя, потому что сам не смогу. Продать сможет только сотрудник сотруднику, понимаешь? Я заплачу тебе две зарплаты, месяц в месяц, только не увольняйся!

И снова молчание, сквозь которое пробился командирский бабушкин голос, но слов было не разобрать. Наверное, она выступила в мою защиту.

— Мама, пообещай не увольняться, пока я не приеду. Пожалуйста! Это очень важно.

Давай, бабушка, помогай, восполняй пробелы маминого воспитания!

— Ладно, — без энтузиазма выдохнула мама и снова пожаловалась: — Как колхозница, в пыли, в галошах, в грязи! Кстати, как скоро ты вернешься?

— Еще недели три, надо деда на ноги поставить, — честно ответил я. — Он в гипсе. Если я уеду сейчас, и автомагазин перестанет работать, и торговля накроется. Так что без вариантов.

Последовал протяжный вздох. Донеслось шуршание, и сквозь помехи пробился бабушкин голос:

— Привет, внук. Как там Шевкет?

— Давай сперва о делах, потом дам ему трубку.

— Товар отправила. Как ты, справляешься?

— Да. Пока сам торгую, позже найму продавцов, уже есть двое на примете, чтобы разгрузить деда. Как дела у Алексея? Поговорить бы с ним.

— Да нормально, деньги сдает под роспись, ежедневно около двадцати тысяч, я их меняю на доллары у человека, которого ты показал.

— Круто, спасибо. Деда дать?

— Времени мало, тут Оля к трубке рвется, что-то недоговорила.

Снова шелест и мамин голос:

— Я главное не рассказала. Наташка таскает продукты из дома, уж не знаю куда. Наверное, своему старику. Другие девки, если со стариками трутся, так имеют хоть что-то, а тут — из дома носит! Я же знаю, сколько чего купила. Смотрю, то гречки стало меньше, то картошки поубавилось, то окорочков.

— Ты у нее спрашивала, она ли это?

— Конечно. Глаза навыкат, истерика, претензии, типа не она! — возмутилась мама. — А кто еще? Боря? Так зачем ему? Или барабашка подъедает? Как идет к своему старику, так что-то исчезает. Ты поговори с ней, хорошо? Это не дело, мы же не миллионеры!

— Поговорю, — пообещал я, и на этом связь прервалась, не дав нам попрощаться.

Ну вот, как я думал, у Наташкиного театрального деятеля проблемы с финансами. То, что сестра содержит взрослого мужика, в принципе, не так уж страшно и фатально: у всех в жизни бывали черные полосы, когда надо поддержать человека. Страшно другое: Наташке шестнадцать лет! У нее нет сознания взрослого, она — ребенок, и это не дело.

Какие варианты? Если у нее любовь, она будет с Андреем несмотря ни на что. Остается показать ему, как можно заработать. Но захочет ли, сможет ли торговать творческий человек?

Все равно пока ничего не сделаешь. Вот вернусь, там и посмотрим.

— Ну, как дела? — спросил дед из спальни.

— Все идет по плану. Осталось тебе восстановиться и гипс снять, и можно домой. Продавец, который Влад, будет грузчиком. Ты продаешь, он подвозит. Место на рынке я присмотрю…

— Это лишнее, — строго сказал дед. — У меня там все схвачено. Но на рынке хуже берут, чем возле метро.

— Мне не для себя, для Влада. Я пока на улице. Надеюсь, холода не начнутся.

— Начнется дождь. Слушай. Наверное, тебе удобнее будет торговать не здесь на рынке, а поближе к казанскому вокзалу, чтобы не таскать сумки так далеко.

Я поделился соображениями:

— Думаю алгоритм такой: побродить по рынку, посмотреть, где ходит больше всего людей, потом обратиться к администрации, мол, мне нужно место там-то, сколько будет стоить. Так?

Я вошел в спальню, где на диване сидел дед.

— Так-то оно так, — сказал он. — Но деньги они просят наперед, а тебя могут попросту обмануть: деньги взять, место не предоставить. И жаловаться будет некому. Так что лучше постоять с небольшим количеством товара то там, то здесь и оплатить только место. Но могут черные гонять. Нда-а. Вопрос тот еще. Если через администрацию — не тронут.

— Значит, нужно на переговоры идти со взрослым. Влад подойдет. Правда, ему еще четыре дня лежать в больнице, да и после воспаления легких он не боец. Но переговоры потянет.

Если парни не помогут найти Владу угол, буду присматриваться к объявлениям на столбах. Может, кто-то что-то сдает. Нужно, чтобы Владу было куда идти из больницы.

На следующий день, в воскресенье, все шло по плану: я поставил Олега на точку с остатками товара, а сам рванул на авторынок, уже как к себе домой. У меня там даже постоянные поставщики появились. Потом — сразу на вокзал, отправить товар Каналье. И только в три часа дня — сменить Олега.

Возле подземного перехода я увидел такую картину: высокая тощая блондинка лет сорока пяти, с начесом, в бежевом плаще, напирала на мою торговую точку, а Олег встречал ее грудью, стараясь оттеснить. Из-за шума трассы было не разобрать, что она выкрикивает.

Ну вот что опять? В инжире попался червяк? Муха, вмурованная в чурчхелу? Или это просто городская сумасшедшая? Так не похожа: одежда дорогая, прическа, макияж.

Я рванул спасать ситуацию, втиснулся между Олегом и дамой и проговорил, раскинув руки:

— Сударыня, у вас к нам какие-то претензии?

Тетка разинула рот, шумно втянула воздух.

— К ва… к вам? — Она непонимающе выкатила глаза.

Ква-ква — именно так.

— Мама, познакомься: это Павел, — проговорил Олег. — Это его точка.

Вот она, мама Олега. Впечатляет! Megera vulgaris, то есть мегера обыкновенная, одна штука. Повезло парню. Знала бы она, что чуть не испортила сыну жизнь на несколько лет, в худшем случае — пока он отсюда не переедет.

— Твоя⁈ — воскликнула она.

Наверное, думала, что точку держат бандиты и втянули парня в авантюру, а тут на тебе, птенец неоперившийся.

— Моя, — кивнул я, становясь за импровизированный прилавок и отмечая, что виноград закончился. — Пока бегал по делам, попросил Олега меня подменить.

Олег взял ее под локоть и, виновато на меня глядя, пробормотал:

— Ма, пошли домой… пожалуйста!

«Не позорь», — хотелось сказать ему, но он сдерживался.

И они ушли. Отойдя на десяток метров, мать начала отчитывать Олега, а он молча брел, повесив голову, даже кассу мне не сдал. Но все было записано: 17200. То есть 3440 его.

Товара осталось на 4800, и в полпятого я потарахтел домой кравчучкой по асфальту. Наспех перекусил и рванул на турники, где были Лекс-крепыш и Олег, бледный и задумчивый.

— Живой? — спросил я, протягиваю ему зарплату.

Он сморщил нос и махнул рукой с деньгами.

— Мелочи.

— Пересчитай, — велел я, и Олег перебрал купюры, ничуть не обрадовавшись сумме.

Лекс тоже косился на него, но воздерживался от вопросов.

— Дело не в матери, — объяснил Олег, огляделся и зашептал: — Я дал адрес наркомана отцу, он взял его в разработку… — Парень вытянул шею и еще раз огляделся. — Ну, короче, приехали брать кавказца, а там семья на кипише — пропал он! Вечером ушел за сигаретами и не вернулся. Такие дела. И до сих пор нет.

Он сцепил пальцы. Лекс свел брови у переносицы, не понимая, куда он клонит, зато я понял, сопоставил его рассказ с вчерашним поведением Алекса. У его семьи хватит ресурса, чтобы нанять людей, которые наказали бы насильника и грабителя особо жестоким способом. Не удивлюсь, если его труп кормит рыб, привязанный к шпале, и скоро к нему присоединятся подельники. Алекс знал, что будет, когда передаст информацию отцу, и, по сути, стал соучастником убийства.

— Не надо об этом. Вот правда, — посоветовал я, качая головой и глядя ему в глаза. — Это опасно.

Олег понял, кивнул.

— Почему это не надо? — не понял Лекс. — Чего это опасно? Мне хотелось бы знать, чем дело кончится. Нашли ли торчка, допросили ли, сдал ли он остальных.

— Буду держать в курсе, — буркнул Олег, вняв скрытому предупреждению, и вздохнул: — Не хочу быть ментом! Сбегу нафиг и поступлю на историка.

— Это правильно, — одобрил его решение я. — Мой отец, тоже мент, как и твой, меня хотел в военку, младшего брата — в ментовку. Отстояли себя, каждый должен быть на своем месте.

К нам присоединился сперва Егор, и только пятнадцать минут шестого пришел Алекс, лицо его было каменным. Как хорошо, что они не поймали кавказца всей толпой — точно убили бы, и парни сломали бы себе жизнь, получив судимости.

— Про жилье для моего продавца узнали что-нибудь? — спросил я, когда все были в сборе.

Егор и Олег отчитались, что дали задание бабушками, у остальных бабушки отсутствовали. Что ж, видимо, придется заниматься поиском самому.

После занятий мы с Олегом специально задержались, чтобы обсудить исчезновение главного подозреваемого, и домой шли вместе.

— Думаешь, это предки Алекса? — спросил Олег с таким видом, словно ждал, что я его буду разубеждать.

— Не исключаю такой возможности. И тебе советовал бы держать соображения при себе и ни в коем случае не делиться ими с отцом.

— Почему? — спросил он скорее инстинктивно.

— Сам подумай, — ответил я.

Подумает он, конечно, не о том, что воспоследует: менты накинутся на богатенького Алекса голодной сворой и постараются высосать из его родителей все, чтобы те отмазали сына. Скорее всего, улик не найдут. Но авторитета Олегу это не добавит, потому что все сообразят, откуда информация у ментов.

— Будут большие неприятности, — добавил я.

— У Алекса? Но…

— У него. Но больше — у тебя. Так что не вздумай.

Тяжело вздохнув, Олег кивнул.

— Кажется, понял. Нет, не хочу быть ментом!

Глава 32

Кто знает, как мокра вода

Влада я ждал под дверью пульмонологического отделения в пятнадцать тридцать, как и условились. В это время Олег меня подменил на торговой точке. Когда вернусь, он должен уже освободиться.

Пациент вышел позже на десять минут — румяный и вроде бы даже чуть отъевшийся на казенных харчах, но в глазах читалась тревога. О том, что нашел ему жилье и поедем мы туда, я не говорил — пусть будет сюрпризом.

— Пойдем, — сказал я, разворачиваясь к лестнице.

— Куда? — осторожно поинтересовался Влад и поправил спортивную сумку, перекинутую через плечо, где весь его нехитрый скарб.

— Есть одно дело. Помощь нужна.

Просить о помощи человека, который чуть не умер от воспаления легких — это, конечно, совсем непорядочно, но на самом деле-то все было не так. Влад, который полностью зависел от меня, сопляка, согласился.

— Что надо делать? — спросил он уже на улице.

— Договориться с администрацией рынка об аренде торговой точки, где ты будешь работать. Меня там вряд ли послушают, а скорее попросту кинут.

Я обернулся и посмотрел на Влада. Вроде бы он немного расслабился — ничего страшного и сложного, душу в залог не просят, почку продать не предлагают.

— Как вообще торговля? — оживился он.

— Нормально, один день только дождь прогнал, а так как будто природа за нас. И мороза нет. Но я пока не прошу тебя стоять на холоде, только, так сказать, выходить на полставки, когда надо будет меня подменить.

Мы подошли к метро, молча спустились на станцию и поехали на Курский вокзал. Неладное Влад заподозрил, только когда я пристроился в хвост очереди, стоящей в пригородные кассы.

— Сперва поедем в Южное Кучино, надо кое-что забрать, — объяснил я.

Противоречить и расспрашивать он не стал: надо, значит, надо.

Электрички в Железнодорожный с остановкой в Кучино ходили часто, мы минут пять подождали в тепле вокзала и пошли на посадку, уворачиваясь от людей с баулами, приехавших с южных направлений. Много было и тех, кто отоваривался на Черкизоне и возвращался в свои города.

Самые отчаянные и рисковые. Для еще не обтесавшихся провинциалов поездка в Москву с деньгами могла закончиться в лучшем случае ограблением: слишком много ожидало ловушек, а пронырливые мошенники безошибочно выделяли из толпы тех, кого можно щипнуть, а вот цыгане работали по площади.

А электрички какие! Если сравнивать с теми, что сохранились в памяти прошлого, — так это трилобиты докермбрийской эпохи, прокуренные, обмоченные пассажирами с недержанием, с деревянными скамьями.

Я-прошлый на пригородных электричках ездил так редко, что мнение о них не сформировал. Я-взрослый делал это частенько, когда жил в Москве, те электрички были словно из другой эпохи или очень далекого будущего: с туалетами, кондиционерами, мягкими удобными сиденьями.

Электричка проехала две остановки, и по вагону ломанулся табун зайцев, спасающихся от контролерши: сперва школьники и студенты, потом — взрослые. На третьей остановке они вышли и перебежали в первый вагон, где билеты уже проверены.

Кондукторша, маленькая худая женщина, была одна, без сопровождающих-ментов. Она молча подходила к пассажирам и голосом умирающей просила предъявить билет. Пожалуй, самая опасная и неблагодарная работа: она должна высаживать безбилетчиков, но что хрупкая женщина сделает здоровым лбам? Разве что совесть в них пробудит. А если начнет настаивать, ее могут послать, унизить, могут ударить.

Когда она подошла к нам, Влад протянул ей наши билеты и леденец, завалявшийся в кармане каким-то чудом.

Серое лицо женщины посветлело, она посмотрела на леденец, как на чудо, и улыбнулась.

Ехали мы полчаса. Эта малосемейка принадлежала родственникам Егора и пустовала два месяца после смерти бабки. Убитую мебель оттуда частично вывезли, осталась кухня и пара тумбочек.

Алекс пожертвовал ненужный матрас, старую сковородку и кастрюлю, пару ложек, пару вилок, нож и старое, но чистое постельное белье. Приволок отцовские брюки с начесом, которые тот не носил, ботинки и старомодную черную куртку.

Унитаз есть, пусть убитый и в потеках, зато рабочий. Пожелтевшая ванна на ржавых ножках, она же душ — есть. В газовой плите из четырех конфорок работают только две, но это не фатально. Главное, у Влада будет крыша над головой.

Если они с дедом друг друга поймут, зарабатывать будет около полтинника. Эту квартиру сдают за восемнадцать тысяч — вполне подъемную сумму, Влад и сам ее сможет оплачивать. А что за городом — не беда: что Перово, что Казанский вокзал близко.

В будущем взрослый я два раза ездил к родичам бывшей жены по дороге, гордо именуемой Носовихинским шоссе. В первый раз стоял в пробке два часа, в другой — полтора, и это еще повезло, потому что Носовиха не стояла только три часа в промежуток от двух ночи до пяти утра.

Кучино активно застроится, за старым микрорайоном вырастут высотки, а сейчас все довольно скромно: пятиэтажки на возвышенности, вон за теми панельками — старые двухэтажные бараки. Наверное, мне одному бродить тут будет опасно, но я и не собираюсь.

Не переходя железнодорожные пути, мы направились на запад, где над холмиками и домами высилась горой печально известная свалка ТБО.

С визгом и ревом пронеслась электричка в сторону Москвы — аж спрятаться захотелось. Мимо торговцев всяким хламом мы двинулись к домам. Ассортименту них один и тот же в разных городах: самопальная водка, соленья, посуда, старые вещи и предметы быта… Взгляд привлекла пожилая женщина с траурной повязкой на голове, держащая в руках что-то буро-черное, в чем с трудом узнавалась потемневшая от времени икона.

На пленке у ног лежал набор фарфоровых чашек, вычурных и старинных даже на вид, потрепанная библия на старорусском, старинная керосиновая лампа, от которой глаз не оторвать: две бронзовые девушки, стоящие на резной подставке, держат расписную фарфоровую чашу. От времени все потемнело и приобрело нетоварный вид, но наверняка есть умельцы, которые вернуть ей былой блеск.

Женщина заметила мою заинтересованность, и ее глаза заблестели.

— Как красиво, — выдохнул я и сел на корточки возле лампы.

Влад пару метров прошел дальше, потом вернулся и сказал:

— Идем, зачем тебе это старье?

— Старинное, да, — закивала женщина. — Прошлый век. И чашки тоже. А икона — еще старше. Уже и деревушки той нет. Икону прабабка мужа из церкви вынесла, спасла, когда красные храм жгли. Бабушка ее хранила, потом мама.

— А лампы? — спросил я.

— Дед был белогвардейцем, теперь ничего страшного, можно говорить. А тогда продавать было страшно. Говорят, французская, сама не знаю. Но что старинная — точно.

— И не жаль продавать семейные реликвии?

— А к чему оно мне? Все равно валяется, пылится, место занимает. Мне детей учить надо, а зарплату не платят.

Жаль, что не разбираюсь в антиквариате, но одного взгляда достаточно: передо мной очень дорогая вещь. Причем хозяйка, получив ее случайно, совершенно ею не дорожит. Аферисты еще не сообразили, что на антиквариате можно хорошо подняться, и не запустили конвейер новоделов.

— И сколько хотите за лампу? — спросил я, готовясь услышать, что ее цена — тысяч пятьдесят, даже если сорок — слишком долгосрочное вложение.

— Пять, — сказала женщина, чуть смущаясь.

Видимо, на моем лице отразилось удивление, и она встала в позу:

— Это недорого для такой вещи! Икону, вот, за тысячу отдаю. Намоленная, говорят.

— Беру, — сказал я, встал с корточек и принялся шарить по карманам. — Лампу и икону.

— Рехнулся? — воскликнул Влад.

Женщина отвесила челюсть и чуть не выронила глаза из глазниц. Только бы денег хватило! За шесть долларов, то есть два килограмма сыра — две антикварные вещи, это, считай, подарок! Но главное, не гложет совесть, что разоряю человека, отбираю дорогое — она совершенно не дорожит бесценными (возможно) вещами.

Часть выручки, десять тысяч, была при мне, я отсчитал озвученное, отдал женщине, которая аж расцвела.

— Ой, спасибо, мальчик! Второй день тут мерзну. Кофту новую куплю. Спасибо!

Упаковать покупки было не во что, и я нес лампу, как букет. Влад косился на меня, как на идиота, но высказываться при продавце считал неприличным. Когда немного отошли, забрал у меня лампу и принялся тереть.

— Ты чего? — удивился я.

— Джинна добываю, — проворчал он. — Если появится, попрошу деньги назад. Вот зачем ты скупаешь хлам? Есть лишнее бабло? Людям есть нечего!

— Ты знаешь истинную стоимость этой вещи? — улыбнулся я с долей снисхождения. — Она как минимум в десять раз больше того, что я заплатил.

Влад усмехнулся и вернул мне лампу.

— Только если начнется война.

А ведь и правда, выживая, люди не задумывались о том, что у них на полках пылятся настоящие сокровища. Я и сам не думал об этом, и мама не думала. Есть польза от вещи — значит, нужная и хорошая, нет пользы — просто хлам.

Пришлось объяснять:

— Знаешь, кто такие нумизматы? Люди, готовые отдать состояние за редкую монету. А есть еще коллекционеры, готовые раскошелиться на предметы старины.

— Где ж ты их найдешь? — хмыкнул Влад, с опаской покосился на колдырей возле двухэтажного барака.

— Пока их мало, новые русские тупые и еще не насосались крови, а как ожиреют, будут хотеть странного и редкого.

Дальше мы шли молча, Влад осуждал меня, демонстрируя это каждым шагом, взглядом, жестом.

— Мы куда идем? — нарушил молчание он. — Что забирать надо? Оно тяжелое? А то вечереет, мне бы освободиться…

— Вон к тем пятиэтажкам. Не тяжелое, но объемное, одному неудобно, — слукавил я.

Хотелось посмотреть на реакцию Влада, когда вдруг он поймет, что не надо ночевать на вокзале или трубах. Проскользнула мысль — а вдруг ему не понравится? Вдруг он взбесится или заподозрит неладное? Нет, не должен, вроде парень адекватный и добрый.

Парень — ха! В его двадцать семь для меня он — дяденька. Но какой же он беспомощный, потерянный. Сел в тюрьму в одной реальности, относительно стабильной, освободился в другой.

Мы перешли через мостик, под которым текла речка, больше напоминающая ручей, двинулись в горку. Нужная пятиэтажка была второй, подъезд — первым и единственным. Три старушки, столпившиеся возле скамейки, с любопытством уставились на нас.

— Здравствуйте, — улыбнулся им Влад, старушки закивали в ответ.

«Устаревшие модели камер наружного наблюдения, три штуки» — вспомнилось из параллельной жизни.

Мы поднялись на пятый этаж. В обе стороны от лестницы тянулись длинные коридоры, мы свернули налево и двинулись вдоль рядка одинаковых дерматиновых дверей, среди них иногда попадались более современные деревянные, установленные людьми побогаче. Нужная была предпоследней справа.

Когда я достал огромный, почти как у Буратино, ключ и сунул в замочную скважину, косясь на Влада, тот округлил глаза, но спросить ничего не успел. Щелк, щелк — и дверь открыта.

— Понимаю, что условия не роскошные, — сказал я, проходя внутрь, — но это все, что я смог сделать.

Влад переступил порог, все еще не понимая, что вошел в квартиру, где будет жить.

А теперь — самый ответственный момент. Слова я подготовил заранее.

— Цена вопроса — восемнадцать тысяч, по нынешним временам совсем недорого. Я снял ее для тебя. Деньги отдашь, когда сможешь.

Я наконец нашел смелость посмотреть на него в упор. Влад остолбенел, побледнел, только ноздри его трепетали так, словно он злился.

— Понимаю, что не хоромы, но…

Он вскинул руку, веля мне молчать, сжал губы в нитку и, бросив сумку, рванул в туалет, где зажурчала вода.

Что это было? От счастья припекло по малой нужде? Не похоже. Распсиховался и нейтрализовал себя, чтобы меня не прибить в припадке ярости? Тем более не похоже.

Наверное, стоило предупредить его заранее, что найдено жилье, цена такая-то, и спросить, устраивает ли это его.

Стало по-детски обидно за зря потраченный день, за то, что вчера весь вечер я, Олег и Егор вычищали квартиру, чтобы хотя бы не в грязь класть матрас. Столько сил вложено, и все впустую.

Я протопал на маленькую, если не сказать микроскопическую, обшарпанную кухню. На столике стояло самое необходимое: гречка, пара килограммов картошки, подсолнечное масло и две консервы кильки в томате. Холодильника не было, но это не беда, грядет зима, и в крошечный балкончик сработает как морозилка.

Вода в ванной стихла. Хлопнула дверь, я обернулся на приближающиеся шаги. Лицо Влада было красным и мокрым — забыл положить туда полотенце.

— Зачем? — хрипнул он то ли с удивлением, то ли с возмущением.

— Я знаю, что ты бомжуешь. Ночью заморозки, ты только из больницы, ну и вот…

— Но я ведь тебе никто!

— Кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый, — процитировал я в который раз.

— Спасибо. Огромное человеческое тебе спасибо!

И что это значит? Он слезы, что ли, побежал прятать в ванной? Влад чиркнул спичкой, зажигая газ, поставил чайник на огонь.

— Насчет денег не волнуйся, отдашь, когда сможешь. Но дальше — все сам.

Влад сморщил нос, мотнул головой.

— Конечно. Просто… ты не представляешь… ты меня просто спас, когда все свои, то есть те, кого я своими считал — друзья, родственники, любовницы — шарахаются, как от зачумленного… Никогда не думал, что буду в такой жо… в общем, попаду в трудную жизненную ситуацию. И знаешь что? — Он вскинул голову. — Что бы ни случилось, ты можешь на меня рассчитывать, я тебе жизнью обязан.

— Рад, что тебе понравилось. Обживайся, тут есть все необходимое. Но завтра и правда надо сходить на рынок, присмотреть тебе торговое место, и ты мне нужен на переговорах с администрацией.

— Во сколько? — с готовностью спросил он.

— В три. Давай на Таганке что-нибудь поищем. Место оживленное, там птичий рынок и должны быть овощные ряды. Прямо на станции и встретимся.

А еще где-то там торгует Виталя, который меня всему этому научил. Посмотреть бы на него молодого!

Влад перебрал продукты, высыпал в блюдце галетное печенье.

— А это… Это ведь тоже денег стоит! И вещи на матрасе — это мне?

— Ну а кому еще?

— А дальше я сам. — Влад сжал кулак. — Мне всего-то опора нужна была, чтобы оттолкнуться, и теперь она есть.

— Вот и славно. До завтра, Влад! Извини, бежать надо, меня ждут.

Олег там, наверное, все распродал и околел. Захватив свою лампу Аладдина и сунув икону в рюкзак, который от постоянной носки выцвел и поистрепался, я собрался бежать на электричку, но Влад сказал:

— Давай я с тобой. Во-первых, соли нет, надо купить, во-вторых, район опасный, видел, какие тут чудовища обитают?

Словно подтверждая его слова, в коридоре хлопнула дверь, донесся женский крик, звуки борьбы.

— Женя! Женя-я-я! Перестань, ты его убьешь!

Еще хлопок двери, и другой возглас, женский, командирский, как у тетки Чумы:

— А ну пошли к себе, черти! Милицию вызову!

Вспомнились гопники, с которыми пришлось сцепиться, и возражать я не стал.

На торговую точку я попал только в полшестого. Свернув торговлю, Олег сидел на ящике, ждал. Увидев меня, подался навстречу и отчитался:

— Еще тринадцать штук. Вот. — Он отдал деньги и протянул листок, где написано, чего и сколько он продал.

Я отсчитал ему зарплату и сказал:

— Извини, задержался.

Тряхнув деньгами, Олег как-то грустно улыбнулся.

— Да брось. Я не в обиде, это раз, два — ты так торопился, что я не успел кое-что сказать, — он скривился, помолчал немного, огляделся и продолжил тише: — Труп кавказца-наркомана нашли в лесу. Пальцы переломаны, глаз выколот… Такие дела.

— Так и думал, — вздохнул я. — Надеюсь, ты отцу про заинтересованность Алекса ничего не сказал?

Олег проигнорировал мой вопрос, его волновало другое.

— Вот скажи, Алекс ведь знал, что так будет, да?

— Не в деталях, — ответил я.

— А парням что сказать? И можно ли?

— Можно, это факт. Скажи, типа, доигрался гад, допрыгался, туда ему и дорога.

Глава 33

Говорить буду я!

В четверг торговлю я начал пораньше, в два дня уже свернулся и побежал встречаться с Владом на станции Таганская, насвистывая одноименную песню «Любе».

Но Влад сказал мне, что «Птичка» — место, возможно, и перспективное, но до него от метро пилить и пилить, а это не вариант с грузом. Из более-менее адекватных вариантов — Рогожский рынок: и от Казанского недалеко, и от нашей Калининской линии метро.

Я-взрослый не знал, какая судьба постигнет этот рынок. Наверное, или снесут и построят торговый центр, или на его месте вырастет очередная «свечка». Когда Виталя рассказывал про птичий рынок на Таганке, который, оказывается, расположен черт знает где, у меня закралось подозрение, что он путался в названиях, именно Рогожский и имелся в виду. Виталя говорил, много где пробовал стоять со своим товаром, но именно сюда хаживают богатые горожане и даже иностранцы, отсюда большой спрос на экзотику и дорогой товар.

Ну а расположение Рогожинского рынка оказалось идеальным. Правда, перед ним раскинулась стихийная торговая площадь из ящиков и картона, где чего только не было, в том числе товар с юга. Не удержавшись, я подошел к усатому мужику с виноградом и спросил:

— Почем «кардинал»?

— Полторы тысячи за килограмм, — ответил дядька с выраженным южным акцентом. — «Молдова», вот, по тысяче.

«Молдова» была мелкая, битая осой — не то что у меня.

Влад аж закашлялся, а я ощутил себя не мерзким спекулянтом, а спонсором, облагодетельствовавшим Перово. Восемьсот рублей за виноград — похоже, самая демократичная цена в Москве, при том, что и так наценка чуть ли тройная.

— Понял, да? — сказал я Владу, когда мы чуть отошли.

— Совсем от наглости опухли, — буркнул он, но приободрился. — То есть если продавать груши и виноград по тысяче с копейками, будет улетать.

Воодушевившись, он запорхал от торговца к торговцу, как пчела с цветка на цветок, принося мне нектар… нет, просто бальзам информации. Груши, те, которые были по восемьсот у меня — тысяча триста, затрапезные — по восемьсот. Инжира нет ни у кого.

Ой, прав был Виталя! Толкаясь среди покупателей, я невольно выискивал его взглядом. Сколько ему сейчас? Он 1968 года рождения, то есть — двадцать пять лет. Молодой полный сил красавец с огромными планами на будущее.

Мы познакомились в 2015, когда ему стукнуло 47 лет, и обстоятельства год назад выдавили его из Украины в Россию: без гражданства, с трудно диагностируемым заболеванием сердца в виде беспричинных приступов тахикардии, дважды неудачно женатый, без крыши над головой и Родины. С каким упоением он вспоминал свои молодецкие торговые авантюры!

Так хотелось сказать ему спасибо за эти рассказы, которые всех в компании изрядно утомили, но никто не мог заставить его замолчать. И Виталя говорил, говорил, говорил. Когда, выпив, компания разбивалась на кучки, он находил одинокую жертву и приседал ей на уши.

На территории крытого рынка народу было поменьше, чем на улице. Мы миновали ряды с соленьями и цветами, медленно двинулись вдоль овощных, где среди перекупов, в основном азербайджанцев, у которых был разнообразный и красивый товар, выделялись старушки и тетеньки, привезшие то, что вырастили сами или собрали в лесу.

Пусть не так бойко, но торговля велась и здесь. Мы раз прошлись, два прошлись, остановились возле стены понаблюдать.

— На улице лучше, — резюмировал Влад. — Народу больше, сюда просто не доходят. А здесь еще и за место сдерут, так что не вижу смысла переплачивать.

— Он есть. Смотри дальше, — ответил я.

— Куда смотреть? — не понял он.

— В недалекое будущее.

Влад задумался, потирая переносицу. Поразмышлял с минуту и помотал головой. Пришлось объяснять:

— Первое. Это сегодня +17, и мы в куртках сварились заживо, а с 17 октября, с воскресенья то есть, обещают похолодание. Сырость, снег с дождем… Много ты на улице настоишь? Еще пара недель — и мороз ударит, и вся эта братия ломанется сюда. Как думаешь, хватит им тут мест?

Он криво усмехнулся. Я продолжил:

— И это еще не все. Чтобы торговать возле метро, дед ежедневно платил ментам по две тысячи.

— Понял, типа за крышу.

— Ну да, а тут твоя крыша — администрация. Ты, помимо ежедневных сборов, которые обычно небольшие, платишь бронь за место, и никто тебя не трогает. На улице же от ментов, братвы и черных устанешь отбиваться. В итоге получается дешевле.

— Откуда ты это знаешь? Тебе лет-то…

— Пятнадцать скоро, — ответил я и соврал: — Дед всему научил, а сейчас он в гипсе, приходится самому крутиться.

— Ясно. Ну что, идем на переговоры? Раз уж если договариваться буду я, какими суммами мы оперируем? На сколько рассчитываем за бронь? Как заломят сотку в месяц!

— Две тысячи в день, шестьдесят — это максимум, — припечатал я. — Если захотят больше — торгуйся.

Влад сморщил нос, ссутулился. Сделался маленьким и жалким. Я знал, что он очень-очень хотел сказать: что это стыдно, он не умеет торговаться и давить. Да я нынешний и сам не умею, а что делать?

Сможет ли он показать зубы, если загнать его в угол, или перевернется кверху лапками? Не это я собирался проверять, мне просто нужен был взрослый. Не получится здесь — пойдем на другой рынок, на Рижский, например, или Дорогомиловский, или какие еще есть? Их расположение не такое удобное, но куда деваться?

Бродить по рынку в поисках администрации я не стал, просто подошел к торговке цветами, сутулой женщине с лошадиным лицом, судя по ассортименту, перекупщице, и спросил:

— Извините, скажите, пожалуйста, с кем можно переговорить об аренде места? — тетка округлила глаза, и я добавил: — Хотим фруктами торговать. Подскажите, пожалуйста, чтобы не обманули.

Я сделал жалобное лицо, но это не помогло.

— Купи цветок, — буркнула она. — Одна штука — четыреста рублей.

Пришлось раскошелиться.

— В администрации, это там, — она рукой указала направление, — сидит Анатолий Карлович, он за это отвечает. Запомнил?

— Анатолий Карлович, — повторил я и протянул ей «сникерс», — спасибо вам огромное!

Женщина всплеснула руками и спрятала шоколадный батончик в кармане фартука. Она торгует цветами, но вряд ли кто-то ей их дарил. И шоколадки — вряд ли. Но дарить у нее же купленную гвоздику я не стал, нечего было вымогательство разводить.

— Готов? — спросил я у Влада нарочито бодро.

Он кивнул, хотя на самом деле готов не был, и поплелся следом, не желая того, признав вожаком пятнадцатилетнего пацана. Знал бы он, как я сам боюсь, аж кишки смерзаются!

Как он в тюрьме выжил с таким характером? Или просто вел себя тихо?

— Ты просто сделай лицо кирпичом и рядом стой, — бросил я. — Сам все скажу.

— Да брось. Просто сформулируй требование. — Влад остановился. — Я буду говорить!

Я кратко повторил то, что мы уже обсуждали, добавил:

— Скажи, что нам нужны два пробных дня, и, если пойдет, с воскресенья мы тут на постоянной основе. Сперва — аванс, тысяч двадцать, а то получится так, что деньги возьмет, но свою часть договора не выполнит или вовсе кинет, потом остальное.

— И какая его часть договора? — уточнил Влад.

— Обеспечить нас торговым местом, это должна быть одна торговая точка на месяц. Он должен проследить, чтобы ее не занимали люди с улицы. Попросту говоря, его торпеды должны гонять оттуда чужих.

— Понятно, — снова кивнул он с видом солдата, идущего на войну.

Мы ненадолго остановились под дверью с надписью «администрация», и Влад постучал, а затем сразу же распахнул дверь.

Взгляду открылась обшарпанная комната, язык не поворачивался назвать ее кабинетом, где полная женщина в клетчатом костюме поливала цветущую китайскую розу. Из мебели тут был только стол со стулом и старый шкаф.

— Здравствуйте, — обворожительно улыбнулся Влад, переступая порог и протягивая эту несчастную гвоздику на длинном стебле. — Милая девушка, где мы можем найти Анатолия Карловича?

Возрастная женщина разулыбалась, волшебным образом превращаясь в девушку, румяную и свежую.

— Секундочку! — Она постучалась в дверь с золоченой табличкой «Директор рынка В. Г. Антонов». — Толя, тебя!

Анатолий, ясное дело, не директор, потому что не В. Г.

Кто директору В. Г. Антонову, интересно, табличку заказывал? Дружный любящий коллектив? Или случайно вышло? Игра букв получилась занятная, как часто бывает, когда имя начинается на Е, а фамилия на Б. Например, Елена Банько. Оставь от имени одну букву…

Из директорского кабинета выкатился розовощекий кругленький мужикок, похожий на Колобка на пенсии: лысый, с подковой волос от уха — через затылок — и до уха и вздернутым носом.

— Анатолий Карлович? — обратился к нему Влад, который тоже преобразился из напуганного паренька в проныру с хитрым прищуром. — Можно вас на пару слов? Мы по делу.

Колобочек выкатился в коридор, запрокинул голову, требовательно глядя в глаза Влада, так и казалось, что вот-вот разинет рот, как птенец, требуя пищи. То есть денег.

— Родственница торгует гвоздиками, — Влад кивнул в сторону цветочного ряда, — посоветовала обратиться к вам по поводу, — дальше он едва слышно проговорил: — долгосрочной аренды торгового места.

— Слушаю вас, — настороженно проговорил Анатолий.

— Нам нужно место на постоянку в овощном ряду. Получше такое место. И чтобы только наше. Так, чтобы никто туда не встал, если придет раньше меня. Сколько будет стоить месячная аренда?

Если бы не сжимающиеся-разжимающиеся пальцы и не бесконечные притопывания, ни за что не сказал бы, что Влад волнуется.

— Две тысячи в день, — припечатал Анатолий.

Интересно, кем он тут работает? Завхоз? Начальник охранников? Мы переглянулись, я кивнул, и Влад сказал:

— Устраивает. Покажите, пожалуйста, свободные места, я выберу.

— Идем.

Начали мы с внутреннего ряда, не проходного. Анатолий указывал на бетонные прилавки, отделанные белой плиткой с наружной стороны. Все они были заняты торговцами, перекупов тут не наблюдалось. Я косился на Влада, вышагивающего с гордым видом, заведя руки за спину, а он поглядывал на меня, рассчитывая, что я дам ему знак, когда появится нужное место.

— Здесь вообще по тридцать тысяч, — сказал Анатолий и глянул вопрошающе, но Влад мотнул головой.

Подходящее место нашлось во втором ряду, между кавказцем, торгующим овощами, и старушкой с зеленью.

— Это, — проговорил я, глядя на старушку с лисичками и боровиками, занявшей свое бывшее место.

Грибы скоро закончатся, и она ничего не потеряет, ей нечего будет продавать. Картошка, лук и морковь — товар ходовой, как и зелень, у этих продавцов наверняка есть прикормленные покупатели, которых может заинтересовать и наш товар. Влад вынес дополнительное условие:

— Два дня пробных и пятнадцать тысяч аванса, когда эти дни пройдут. Если все пройдет гладко, то есть не будет конфликтов со случайными людьми, которые захотят тут обосноваться…

— Не будет, — уверил Анатолий. — Завтра приходите — убедитесь. И поговорим более предметно.

— Сколько стоит ежедневная аренда места? — спросил я.

— Триста рублей. Стоимость весов включена.

Влад, который не умел пользоваться всеми этими гирьками, нервно сглотнул, и его острый кадык дернулся. Ничего, научимся, я тоже не умею.

— До завтра. — Анатолий протянул руку. — Как к вам обращаться?

Влад представился и пожал ее. Меня колобочек, естественно, не замечал.

Мы уставились вослед удаляющемуся человечку, смешно перебирающему ножками. Память будущего завопила, что нужны гарантии в виде договора, расписки, хоть чего-нибудь, но нынешний опыт велел ей замолчать. Длинные витиеватые договора — в будущем, пока они ничего не гарантируют, все на честном слове и вместо печатей скрепляется таким вот рукопожатием и взаимной выгодой. Если захотят кинуть, никакой договор никого не остановит.

Влад протяжно выдохнул и вытер испарину со лба.

— Спасибо. Ты был великолепен! — похвалил его я. — Выручил так выручил.

— Это такие мелочи в сравнении с тем, что сделал для меня ты!

Я слышал, что сидельцы очень следят за языком и не дают пустых обещаний. Очень хотелось в это верить, да и выбора особого не было.

— Если нужна помощь, выйду завтра, — пообещал Влад. — Самому интересно, как что сработает.

— Плачу двадцать процентов от прибыли, — сказал я. — Если демпинговать…

— Что⁈ — удивился незнакомому слову Влад.

— Ставить цену намного ниже, чем у всех, — объяснил я. — Если это делать, нас возненавидят местные продавцы и будут нам гадить. А с такой наценкой, как здесь принято, можно и зарплату тебе повысить.

Влад просиял, хотел возразить, но передумал, представив месячную выручку.

Я прикинул планы на пятницу. Свою торговлю придется свернуть. С остатками, немного винограда, груш и орехов, поставлю Влада, научу пользоваться весами. Сам рвану за новой партией товара, привезу сюда, часть — в Перово. Там, глядишь, Олег освободится, поторгует вторую половину дня, надо урвать последние теплые деньки. Поставлю его, потом — сюда за выручкой, после — к Олегу. Хорошо если к пяти освобожусь.

Так к моменту, когда деду снимут гипс, процесс будет налажен, останется лишь его возглавить. Ему и торговать не нужно будет, только развозить товар да на авторынок мотаться. А я со спокойной совестью поеду домой, по друзьям соскучился — просто жуть. Илюха аж приснился. К тому моменту должно накопиться тысячи две долларов, и можно воплотить что-нибудь глобальное.

Проснулись мечты о своей комнате. Дом! Большой собственный дом с верандой, где будут собираться друзья. Отдельно — спортзал. Отдельно — приют для тех, кому некуда идти, но кто готов меняться. А дальше…

Дальше скрывать достаток будет сложно, и придется лавировать. Хорошо бы к этому времени достичь хотя бы совершеннолетия и научиться навязывать свою волю не только тем, у кого нет своей. Иначе меня просто сожрут, а играть по их правилам мне нельзя.

Вот Влад. Как сложилась его судьба в параллельной реальности? Он умер от воспаления легких? Выжил, но покатился по наклонной? Я никогда этого не узнаю. Главное, что теперь у него все будет в порядке.

На кольцевой наши с ним пути разошлись. Я встал в поезде у окна и, глядя на свое отражение, думал о кругах, разбегающихся по реальности от каждого нашего шага. Мне выпало сотрясать ее, чьи-то шаги едва заметны. Но теперь я точно знаю: каждый шаг может стать точкой бифуркации в судьбе любого человека.

Глава 34

Камень на шее

Забрав выручку у Олега и расплатившись с ним, я покатил домой пустую тележку, улыбаясь ласковому солнцу и купающимся в пыли воробьям, и прохожие улыбались мне. Какая мягкая осень! Скоро я вернусь домой, в такую же погоду, а здесь пойдет дождь, и тепло закончится до самого мая.

Как же я соскучился по друзьям, по родным пейзажам! В той реальности все это было отравлено бессилием и бесправием, а в этой, да еще на контрасте с московским спальным районом, где из окна виден только двор и соседняя пятиэтажка, я понял, что живу в раю, нужно только немного его локально откорректировать и подогнать под себя. Устал я от дедовой раскладушки. Дома тоже нет своего угла, и особенно остро это чувствовалось, когда была только память взрослого, а так — терпеть можно, вот только зачем мучаться?

Надо строить дом, чтобы ничто не омрачало радости от жизни.

Так, чуть ли не вприпрыжку, я влетел в квартиру, скинул куртку, ноздри уловили запах стряпни, и кишки заплясали в предвкушении, но из спальни крикнул дед:

— Паш, тебе три раза звонил Илья. Просил срочно его набрать.

— Ничего не передал? — насторожился я.

— Ничего. Но был расстроенным, насколько можно судить по голосу.

Три раза? Не похоже это на него. Что случилось? Почему такая срочность? Хотелось прямо так, в берцах метнуться к телефону, но я расшнуровал их, набрал диспетчера и попросил соединить с нашим городом, надиктовал номер Ильи и взмолился, чтобы поскорее — дело очень срочное! Если сейчас не соединят, я ж изведусь весь! Аж аппетит пропал.

Но свободное окошко оказалось только через полчаса. Дед в зале завозился, поднимаясь. Цокая костылями, выглянул в прихожую.

— Пойдем на кухню. Я борща сварил с курицей. Нажористый получился! Сам не ел еще, тебя ждал.

Желудок рыкнул, отвечая вместо меня.

— Ладно.

Борщ был еще горячим, и я разлил его по тарелкам, нарезал хлеб, достал из холодильника горчицу и соленое сало с мясными прожилками, пахнущее чесноком — бабушка свинью заколола и передала гостинец. А еще пожаловалась, что Каналья ополоумел: баб домой водит, да каждый день разных. Как-то вечером две одновременно приперлись и подрались. Крику было — вся деревня слышала.

Я сказал, что это от неразделенной любви к маме, хотел добавить название явления — сексорцизм: попытка избавиться от безответного влечения с помощью других половых связей, но придержал юмор при себе. Эдакая попытка заполнить пустоту.

Борщ оказался, почти как бабушкин — насыщенный, острый, я сказал об этом деду, просиявшему от похвалы, и аж минут на пять забыл про звонок Ильи, а когда зверский голод утолил, на ум стали приходить догадки.

Что такого срочного могло случиться? Про маму и Наташку, у которых высок шанс влипнуть в неприятности, он знать не может. Что-то с Яном? Отец заболел? Что-то в классе? Вернули Джусиху, и она всех прессует? Нет, вряд ли. Что тогда?

Ничего на ум не приходило, неизвестность выматывала. Чтобы не изводить себя, я подошел к телефону и сделал то, что давно собирался, да все руки не доходили: набрал Чуму, уверенный в том, что все у него хорошо. Трубку сняла тетка, обрадовалась мне, как родному, и похвалилась тем, что Юрка на боксе! Учится он неохотно, еле с тройки на тройку перебивается, но она наняла репетиторов и пообещала Чуме мопед, если закончит год хорошистом. Вот только друзьями он не обзавелся, но и хорошо, а то опять связался бы с плохой компанией, с приличными ребятами-то ему пока говорить не о чем.

— Пусть мне перезвонит после шести и в гости как-нибудь заедет. Он научился ориентироваться в метро?

— Он хорошо адаптируется. Парень способный, но невоспитанный. Передам. И еще раз спасибо!

В семь вечера нас с Ильей наконец соединили.

— Привет. Что случилось? — сразу же выпалил я.

— Привет, — сказал Илья и ненадолго замолчал, словно все еще решая, говорить мне или что-нибудь соврать.

— Ну не томи!

— В общем… Дело такое. Нет у нас больше базы. Отжали.

— Как так⁈ — Сказать я хотел не это, но само вырвалось. — Сука, мало им подвалов? Почему именно наш? Когда это случилось? Это армяне? Мы же их…

Не замечая того, я начал орать. Хорошо, что мопед хранил дома на балконе!

— Утром там уже был замок. Все наши вещи остались там, включая учебники и твой телик! А мы с Яном заметили только днем. Замок — и никого. Пришли остальные… У Борьки твоего случилась истерика, он аж заболел, в школу не пошел.

— Так армяне? — прошипел я, чувствуя, как закипает злость.

— Нет. Быки какие-то. Они с отцом моим поговорили, и он просил меня не лезть. Типа серьезные мужики, такие и грохнуть могут. Ну, я нашим передал, они — на дыбы, особенно Саша, ну, Гаечка, и Алиска. И Рамиль туда же — типа, что они нам сделают, мы же дети…

Я уже догадывался, что было дальше, неясны были только детали.

— И?

— Наши не послушали. Эти, — он выругался так виртуозно, что у меня чуть уши не скрутились в трубочки, — утром пришли, а дверь, замок, стены измазаны дерьмом. Просто толстенный слой говна везде… Эти вечером вломились к нам квартиру, отца к стене прижали, избили и дали нам время до утра, чтобы все отмыли. Сказали, еще раз — подожгут квартиру и нас закопают.

— Твою мать, — только и выдохнул я.

— Да. И мы вчетвером до трех ночи ползали раком, отмывали. Ян Гайку и Алису позвал, Кабанчик еще прибежал. Что они сделают нам, школьникам? Да ничего. А вот родителям… Я тебе ничего не говорил, чтобы не расстраивать. А теперь… — Он вздохнул. — Барику так с нами понравилось, что он не смирился…

— Барику? — закричал я. — Вы впустили Барика на базу? Эту гниду⁈

— Памфилов поднял вопрос. Против был только я и Алиса с Гаечкой…

Вот теперь я ругался грязно и виртуозно, а в воображении я уже притаился в лежке с винтовкой и выцеливал этих гадов…

Илья продолжил:

— Барик проколол колеса их джипу. Они вломились днем. Дома был только я и Ян… И это хорошо. Все разбили, меня приложили башкой о стену, теперь шишка во-о-отакя. — Илья вздохнул, не всхлипнул.

— А Ян? — занервничал я.

— Ян на вожака кинулся, когда тот меня схватил, его просто отшвырнули… Видик, телевизор, всю посуду, диван вспороли, стекла… Все стекла разбили! Только на балконе остались. Я с жизнью проститься успел. Придет отец — что я ему скажу?

Стало так обидно, что аж в горле заскребло. Вот так делай красивое, душу вкладывай, а потом придет тот, кто сильнее, пнет тебя под зад, отберет то, что было тебе дорого, а ты и пикнуть не посмеешь. Как защититься, когда ты слабее?

Пока есть только один способ — не высовываться, не провоцировать, а дальше… Имею ли я право выть по-волчьи, живя с волками? Но, с другой стороны, если не отращивать когти и клыки, я никогда не смогу ничего изменить глобально!

Эй, память взрослого, смогу ли? Но опыт той жизни сказал, что проще застрелиться, чем дрейфовать в отбросах среди дерьма. Не смогу, не с моим характером, слишком много грязи там, наверху.

С армянами тогда повезло, у них не было достаточно сил, чтобы рыпаться на местных, эти же в себе уверены. И уверены, что, если покалечат человека, им за это ничего не будет.

Чем, интересно, привлек братву наш подвал? Уж точно не видеосалон и не качалку там будут делать. После такого к ним никто не пойдет с подачи обиженных ребятишек. Притон с сауной и баней? Подпольный цех? Просто склад? Да какая разница! Факт, что мы потеряли точку сбора, нам больше негде тренироваться. Нас вышвырнули на улицу, как безродных щенков.

Кулаки сжались. И как-то само собой отошло на второй план появление в нашей компании гнилушки-Барика.

Что сказать Илье? Как его ободрить? «Держись»? «Сочувствую»? Пока я искал правильные слова, он сказал упавшим голосом:

— Ты когда назад? Хреново без тебя, дурдом какой-то.

Он думает, что я найду управу на беспредельщиков? Я-взрослый не имел такого опыта, жил по уставу. Договариваться с такими бесполезно, остановить их можно единственным способом: путем отстрела, чем в конце девяностых и займутся менты.

— Планировал в конце месяца, теперь подумаю, что можно сделать и как побыстрее вырваться. Все ж в…

Чуть не сказал: «…деда упирается неходячего. Так-то по квартире он скачет, но сможет ли себя обслуживать» — но дед мог почувствовать вину и загрустить.

— Короче, как только, так сразу. Подумаю, что можно сделать.

Помолчав немного, Илья сказал:

— Да чем ты поможешь? В общем, зря я позвонил, только расстроил тебя.

— Все правильно, не…

Связь прервалась и «не бери в голову» — я договаривал уже сам себе. Прошелся по комнате, потирая подбородок. И правда, чем я помогу? Застрелю из дробовика уродов? Одного, второго, третьего, так их там целая стая, подвал я не верну.

Натравлю ментов, ведь батя мент? Не подпишется он за меня, он в деле Алисы помогать не очень-то хотел. Да и был бы хотя бы майором или подполковником, тогда к нему прислушивались бы, а так что скажут, то он и делает.

Насмерть сцепились два желания: наказать уродов и вернуть базу любой ценой и — забыть, потому что так безопаснее, и строить свое. Только в одном они сходились: я нужен там. Но ведь и здесь нужен! Допустим, я могу попросить Олега или Егора присмотреть за дедом. Допустим, полностью делегирую полномочия, и Влад будет заниматься фруктами от и до, а выручку сдавать деду. Рискованно, потому что у него так большой соблазн подворовывать, но решаемо, если бабушка будет писать накладные, сколько и чего передала.

Но запчасти кто будет закупать? С каждым разом я делаю закупки на всё большие суммы, уже все изучил. Кому можно доверить это дело? Один вариант — набить закрома на две недели вперед и рвануть домой, а когда деду снимут гипс…

Да что толку! Ему ногу разрабатывать еще недели три, он не может ездить на авторынок.

Дед, привалившийся к стене и наблюдающий за моими метаниями, спросил:

— Что стряслось?

Рассказывать? Очень хотелось поделиться, казалось, если не спущу пар, у меня снесет крышу, как крышку с перегревшегося чайника.

— Давай пройдем в спальню, — предложил он.

Дед расположился на диване, а я принялся мерить шагами комнату, размахивать руками, с трудом сдерживая ругательства, захлебываясь злостью и бессилием. Он слушал, не перебивая. Когда наконец я закончил, он резюмировал:

— Это ведь не первый захват помещения, так?

— Да, — буркнул я.

— Подвал муниципальный, так? То есть он на балансе ЖЭКа…

— Он должен принадлежать жителям дома! — выпалил я и сам осознал, что это не наша собственность.

Да, он приносит пользу, дети не шарахаются по улицам, развиваются. Но юридически мы не должны там находиться.

— Таких помещение: сухих, обустроенных, чистых не так уж и много. Вот и нашлись желающие, с которыми вы ничего не можете сделать. Увы, это просто вопрос времени. Без соответствующей «крыши» его бы все равно у вас забрали. Вопрос, откуда эти люди узнали о нем, ведь пока вы там не обосновались, и желающих не было.

— Жэчка затаила зло, что мы армян прогнали, — предположил я и щелкнул пальцами. — Афганцы! Каналья ведь афганец, он может натравить их на быков!

Дед мотнул головой.

— Они не станут рисковать головами из-за помещения сомнительной ценности. Единственный способ избавиться от быков — навести на них милицию. Но тут снова много «если». Если они будут делать там что-то незаконное. Если не будут подкармливать ментов. Иначе — бесполезно. И опять же, никакой гарантии, что кто-то еще не захочет прибрать его к рукам.

— И что же нам делать? — всплеснул руками я. — Ты видел, как там классно! Рисунки на стенах — это Боря старался, душу вкладывал.

Вздохнув, дед продолжил:

— Увы, внук, время такое, что никому нет дела до души. Обесценилась она. Даже скорее не так, душа — камень на шее, который мешает всплыть. Твоего друга убили менты, но никто и не думает расследовать убийство. А тут — отжим помещения, которое вам и по закону-то не принадлежит, а стоит на балансе у ЖЭКа.

Хотелось возразить, что есть правила пользования подвалами, они типа принадлежат жильцам дома, и эти жильцы не против, чтобы там собирались их дети, но я сам понимал, что — «типа». Сейчас отобрать могут все что угодно, для этого и видимость законности делать не надо.

Представились Илья и Ян, стоящие посреди разгромленной квартиры, и я передернул плечами. Это нельзя оставлять без ответа. Но Илья прав, если ему лезть в бутылку, вызывать ментов, то потом его семья может попросту исчезнуть. Никто не посмотри на то, что Леонид Эдуардович — уважаемый человек, профессор.

Отца Кабанова убили — и что?

Пятьдесят человек в Москве расстреляли просто так, сотни случайных прохожих были или ограблены, или получили увечья — и что?

Была опасность, что Барик, или Рамиль, или еще кто-то, да хоть те же бабки, не угомонятся, продолжат мстить быкам, а выгребать будет Каретников-старший. Армяне побоялись связываться, а эти разбираться не будут, быстро назначат виноватого и так сделают, что потерпевшие еще и следить будут за сохранностью отжатого подвала.

Мысли прервал телефонный звонок, я нехотя взял трубку.

— Пашка? — крикнул басом какой-то мужик. — Не узнал, ха! Это Чумаков. Тетя сказала тебе позвонить, и вот, звоню. Ты в натуре меня в гости звал? Так я это… хоть сейчас!

У Чумы голос был сиплый и слабый, а не вот такой. Неужто мое внушение и на его физические характеристики повлияло? И почему раньше он не поддавался внушению, а теперь — на тебе! Стало жутко от осознания, какие у меня возможности. Вот так в сердцах ляпну: «Чтоб ты сдох»…

«Рейдеры, убейте другу друга».

Но еще противнее стало от мыслей о том, насколько это этично — менять людей, исходя о своих представлениях о правильном и должном. Вот Чума, у него был свой путь, пусть и вел он бездну. Но это была его жизнь и его выбор, а теперь он идет по другому пути, тому, что подготовил для него я.

Ни за что не хотел бы, чтобы кто-то решал за меня, вмешивался в судьбу, оберегая меня от ошибок…

По спине побежали мурашки. Но ведь вмешались же! Вернули взрослого, потом вернули меня… Но я — уже не тот, кем был раньше. Выходит, и меня откорректировали, чтобы я шел туда, куда нужно.

Благодарен ли я за такое насилие над своей судьбой?

Да! Черт побери, ДА!

— Сейчас уже поздно, — наконец сказал я. — Давай завтра. К шести вечера успеешь? Пиши адрес.

Хотелось быть рядом с Ильей в трудные для него минуты.

Вот приходит Леонид Эдуардович с работы и… Ни за что ведь пострадал! Что воевать он не станет, я был уверен на все сто. Каретниковым понадобится куча денег: стеклить окна, покупать новую технику и посуду…

Но я не мог не то что поддержать — даже поговорить нормально с Ильей из-за чертовой междугородной связи! И поэтому мучился чувством вины. А может, ее причина в том, что я косвенно виноват в этом всем. Потому оставалось одно: отвлечься на работу, учебу, общение.

Дед засел за новости, я накинул куртку и рванул на турники, надеясь, что новые приятели еще не разошлись.

Но спортивная площадка пустовала, тогда я скинул куртку и принялся подтягиваться до изнеможения. Когда устал, давай отжиматься. Руки перестали держать, и я принялся нарезать круги по спортплощадке до тех пор, пока хватало дыхания.

Но проклятые мысли все не уходили, а еще пришло понимание, как же мне до этого дня везло. Вот она правда: любой может тебя пнуть, когда ты слабее. Не согласен? Получи в зубы. И теперь не согласен? Мы тебе ногу сломаем.

Выход — терпеть или стать сильнее.

Обессилив, я опустился на вмурованную в бетон покрышку, на которых мы частенько сидели. Как бы здорово было встретиться с быком-предводителем стада и внушить ему вернуть нам базу. Воображение нарисовало, как они, поджав хвосты, ретируются, пригоняют Каретниковым ремонтную бригаду…

Ага, сейчас. Скорее бригаду могильщиков они пригонят!

Домой я вернулся в таком настроении, что хоть вешайся. Уединился на кухне, заварив чай себе и деду. Он приковылял и уселся за стол. Помолчал немного и сказал:

— Я сегодня на улицу выбирался — впервые за долгое время. Грех было такой солнечный день пропускать.

Я посмотрел на него встревоженно, и он продолжил:

— Людмила, соседка, толстая такая, подстраховала, когда надо было скакать по ступенькам. Нормально справился! В магазин сам дошел. Человек на костылях, он, конечно, инвалид, но перемещаться может, пусть и с ограничениями.

— Ты бы поосторожнее, — равнодушно посоветовал я.

— Внук, я ведь все понимаю, — сказал дед с нажимом. — Что тебе надо быть там, с близкими, а я подвел, и теперь ты вынужден со мной носиться. Но ведь выход-то есть! Я вполне могу перемещаться. Еще денек попрактикуюсь — и вообще получу разряд по хождению на костылях. — Дед невесело улыбнулся.

Он намекает, что ему нужен просто-напросто сопровождающий, по совместительству грузчик? На ум пришли сразу две кандидатуры, но людей этих я знал не так давно.

— То есть ты уверен, что способен скакать на костылях по авторынку? — переспросил я.

— Да. Но нужен кто-то, кто не даст по башке и не скроется с деньгами, я-то его не догоню.

— Ты так говоришь, словно у тебя есть кандидатура.

— Есть! Только сегодня с ним разговаривал. Бывший сослуживец. Вот, только встретил его. В будние дни он работает, но в выходные может скататься со мной…

— Чего же ты молчал? — воскликнул я.

— Так торговлю фруктами придется свернуть, тебя такой расклад не устроил бы. Да и срочности не было.

— Для этого уже есть человек! — улыбнулся я. — Надо только все обкатать, на это уйдет дня три-четыре!

Глава 35

Задел на будущее

17. 10. 1993, воскресенье

Дед не подвел и не переоценил себя. Будучи в отличной физической форме, на костылях он передвигался проворнее, чем большинство его ровесников — на двух ногах. Вот он идет, и кажется, что костыли используются как тренажер для прокачки мышц плечевого пояса. В мыслях вертелось знаменитое: «Кто этот мощный старик?»

Так и представлялась картина: дед в окружении хулиганов раздает им люлей костылями, и они порхают у него в руках, как палки каратиста, дзё, а гопники так в стороны и разлетаются.

Как и обещали синоптики, в воскресенье похолодало, дождь чередовался со снегом, мы улучили момент, когда было относительно сухо, и поспешили к метро. Путь лежал на Рогожский рынок — я собирался познакомить деда с Владом, ведь им предстояло сотрудничать.

Вчера я свел Влада с тетей Ирой, чтобы она не боялась отдавать ему товар, а сегодня перед отправлением поезда он встретится с Валентином и Сергеем. Еще две смены проводников, с которыми мы работали, и можно домой.

Не на поезде, потому что меня снимут на границе как ребенка, проезжающего без сопровождения родителей. И не на самолете: жаба задавила платить тридцать тысяч за билет. Потому в среду-четверг трястись мне на автобусе. Очень надеюсь, что он будет не сильно вонять.

Сказать, что я волновался перед встречей деда с Владом — ничего не сказать. Дед — бывший мент, Влад — зэк, тоже бывший. Они извечные враги, как волк и овчарка. Да, я попросил Влада не говорить о том, что он только вышел из тюрьмы, но вдруг дед как-то почует в нем классового врага? Это я не общался с арестантами, не знаю их повадок, но вдруг в поведении Влада есть что-то, способное навести на мысль о его прошлом?

Тогда дед встанет в позу, бизнес накроется медным тазом, и доверие я потеряю, потому что нанять вчерашнего зэка — верх легкомыслия. Что потом правда вскроется, я не сомневался. Но тогда дед узнает Влада получше, поймет, что он не кинет, проникнется симпатией. Я почему-то был уверен на все сто, что Влад — надежный партнер.

А для всеобщего спокойствия я разработал алгоритм взаимодействия между ними: высылая товар, бабушка пишет накладную, чего и сколько отправляет, и в закрытом конверте оставляет письмо, что и почем брала — дабы дед понимал, какова чистая прибыль. Получая товар, Влад делает перепись, сверяясь с накладной. В процессе торговли записывает, чего и сколько продал, потом приезжает в Перово и сдает кассу, получает зарплату. Когда дед сможет нормально перемещаться, остатки будет забирать и везти домой сам.

Единственное, с чем он был несогласен — с зарплатой в двадцать процентов, говорил, жирно будет, он не собирается заниматься благотворительностью. И мои доводы, что сотрудников надо финансово мотивировать, чтобы они дорожили работой, его не убедили.

Довольно длительный переход от дома до метро дед преодолел быстро. В метро тоже проблем не возникло, мы вышли на Марксистской. И с эскалатором у деда трудностей не было, просто пришлось немного снизить скорость. Видимо, неудавшаяся контрреволюция больно по нему ударила, и дед захандрил, но неуемная жажда жизни взяла свое, и теперь он с радостью преодолевает трудности.

Возле перехода толклись продавцы. Было сыро, под ногами хлюпала грязь, и все держали товар в руках. Особенно выделялась бородавчатая бабка. С бутылками самопальной водки в руках и под мышками, она напоминала тролля с гранатами. Позади нее на стене зеленой краской было написано: «Ельцин чмо!» Был бы фотоаппарат — увековечил бы момент.

Показалось здание рынка, возле него тоже велась торговля, правда, не так бойко, как в хорошую погоду. Я невольно замедлил шаг, оглянулся на деда, целеустремленно ковыляющего ко входу. Зарядил мокрый снег, и мы накинули капюшоны.

Оказавшись в здании, дед увидел овощи и фрукты и рванул приценяться. Я ему говорил, какие тут цены, но, видимо, на слух он не воспринял, и его прищуренные татарские глаза круглели, круглели, круглели. Я же заметил, что свободных мест на рынке нет, непогода загнала продавцов внутрь.

Как же здорово я успел забронировать место!

Так дед добрался до Влада, увидел наш товар, поднял взгляд и, прислонив один костыль к прилавку, протянул руку. Влад понял, что это его будущий начальник, скрепил знакомство рукопожатием.

— Очень приятно, Шевкет Эдемович! Павел много о вас рассказывал.

Стоя за спиной деда, я показал Владу «класс». Выдыхать было рано, потому что дед собирался скосить Владу проценты с двадцати до пятнадцати, а значит, я со своими обещаниями буду выглядеть болтуном.

Деда оттеснила дама с необъятной грудью — даже пальто этого не скрыло — купила кисть винограда, вышло чуть больше семисот граммов, на восемьсот рублей. Цену мы поставили 1300.

Влад сразу же записал это в тетрадь. Дед через плечо зыркнул на меня, посмотрел на Влада. Уверенности в себе деду не занимать, наверное, прямо сейчас с зарплаты и начнет. Очень хотелось улизнуть, но я заставил себя остаться.

Но в нем проснулся мент, и он принялся допрашивать Влада: кто, сколько лет, место жительства, предыдущее место работы. Оказалось, в юности Влад работал в кино помощником оператора, то есть оборудование таскал, иногда в массовке снимался, а как-то играл в эпизоде узника концлагеря — очень уж худой был. Потом выучился на водителя и крутил баранку КРАЗа, но было тяжело, недаром эту машину водилы прозвали людоедом. Работал вахтовым методом на севере. После устроился охранником. Чтобы сомнений не осталось, Влад протянул деду паспорт.

— Давайте, чтобы вы не думали, что я сбегу с выручкой, он будет у вас. Вечером я вам — деньги, вы мне — паспорт.

Видно было, что дед сомневается, но все-таки он паспорт забрал — порядка для.

Разговор зашел о продолжительности рабочего дня. Влад сказал, что после пяти начинается второй наплыв покупателей — люди возвращаются с работы, в то время как утром тут мало кто есть. Так что имеет смысл в дни получения товара приходить позже и сидеть до закрытия.

Вот что-что, а говорить Влад умел, и ладить с людьми умел — дед с ним соглашался. Выслушав, он добавил:

— Когда восстановлюсь после травмы, доставкой буду заниматься я. Пока — временные трудности.

Ну, сейчас скажет: «И вот тогда твоя зарплата будет ниже». Но нет, и дальше они говорили о делах, условились встретиться сегодня в семь, чтобы начать обкатку моего алгоритма взаимодействия, который устроил всех.

Закончил Влад словами:

— Спасибо, Шевкет Эдемович! Отличного внука вы вырастили, он, можно сказать, мне жизнь спас.

Дед стоял ко мне спиной, Влад — лицом, и я хлопнул себя по губам — молчи, мол! Только руку убрал, как дед повернулся и посмотрел строго.

— Жизнь спас, говоришь? Ну, это он любит.

Мы отправились домой. Про снижение зарплаты дед так и не заговорил. Вряд ли он забыл, просто увидел цены и понял, что, даже добавив продавцу, мы не потеряем. Шутки ли, покупать за триста, продавать за тысячу триста!

— Инжир, — бормотал дед, спускаясь на эскалаторе. — Надо достать инжир! В Армении он еще должен быть, и в Грузии. Брать по пятьсот, продавать по… По три возьмут, как думаешь?

— И за пять возьмут, конкурентов-то нет, — улыбнулся я.

Однако, как быстро из коммуниста, борца с загнивающим капитализмом, он превратился в дельца. Замаячивший на горизонте «запорожец» или даже «москвич» манил его.

— Месяц — и машину купишь, — ободрил его я.

Вот теперь можно выдыхать. Знакомство прошло наилучшим образом.

Вчера мы вместе с дедом и его приятелем затаривались на авторынке — мне нужно было убедиться, что они справятся. Справились. Дед даже нацепил рюкзак, куда положили пару объемных, но легких деталей.

Каналью я попросил недели три обходиться своими силами, то есть пусть владельцы «жигулей» сами привозят нужное — благо это не проблема достать в нашем городе, а заказывать деду только редкое на иномарки, чтобы он не таскал тяжелые сумки.

Здесь тоже полный порядок.

Осталось одно небольшое и несложное дело, запланированное на шесть вечера.

* * *

— Юрка, можно просто — Чума. Чумаков потому что.

Юрка по очереди пожал руки Олегу, Лексу-крепышу, Егору и Алексу — с опаской. Парни привыкли ко мне и относились как к равному, Юрка, хоть тетушка привела его в более-менее человеческий вид и откормила, смотрелся на их фоне паршивым ягненком.

Я объяснил ситуацию, попросил взять над ним шефство и не глумиться, ведь у Чумы огромный риск связаться с плохой компанией и покатиться по наклонной.

Как и обещали синоптики, сегодня, в воскресенье, началось похолодание. С неба сыпал то снег, то дождь, температура упала до нуля, и собрались мы в гараже Лекса-крепыша, где еще весной жил «запорожец», а летом его поменяли на новый телевизор «Тошиба»: у отца Лекса резко упало зрение, у старого телика сел кинескоп от приставки, а купить новый было не на что.

Зарплату учителям пока платили, но она не индексировалась, и денег едва хватало на еду, потому гараж выставили на продажу, но он никого не заинтересовал, и в плохую погоду тут собирались парни, общались, разминались, играли в шахматы.

Как и мои друзья, они потеряли место встречи, только прогнало их оттуда похолодание, а не стадо быков.

— Жаль, что ты уезжаешь, — сказал Олег.

— Когда? — сухо спросил Алекс.

— Давай хоть вечером, — предложил Егор. — Придем тебя провожать, а то ж мы в школе.

— Да, — кивнул Лекс-крепыш.

— И я приду! — вызвался Чума.

Вроде радостно сказал, но тоски в его голосе было, как будто он провожал меня на войну.

— Завтра возьму билет на автобус, скорее всего, на среду, вечером приду и отчитаюсь, — проговорил я, и самому грустно стало расставаться с новыми друзьями. Не хотелось бы с ними потеряться. Постараюсь сделать все, чтобы этого не случилось. Уверен, не только меня, нас всех ждут великие дела.

Друзья! Завершающая глава — в субботу. Тогда же — много текста, еще минимум две главы. То есть три главы сразу.

Глава 36

Готовьсь, цельсь…

20 октября 1993 г., среда

Сказать, что я навьючился — ничего не сказать. Сумки с товаром, которые я вез домой, вокруг меня высились горой, я прятался за ними, как солдат за мешками с песком, и вполне мог бы отстреливаться. Мокрый асфальт золотился в свете фонаря, и в этом золотом пятне провожающие меня приятели напоминали труппу бродячего театра, вышедшую на бис. Дед тоже порывался прийти, еле уговорил его остаться дома.

Олег и Чума помогали мне нести сумки от самого Перово до автовокзала. Вчера я серьезно затарился и один их ни за что не дотащил бы. Пришлось покупать еще кравчучку.

В понедельник я набрал автозапчастей на две недели вперед, еле приволок к деду. Потом сгонял на склады, затарился кофе. Он подорожал, теперь пачка стоила 9000, и я не уложился в бюджет, купил 4 пака вместо пяти — на будущее, на 864000 рублей. Все заработанное вложил, остались крохи — на подарки друзьям и близким.

С учетом инфляции, правильнее держать деньги в товаре. К тому же он разойдется быстро: оголодавшие клиенты станут грести кофе, как потерпевшие. Сделаю наценку 5000, 480 000 заработаю чистыми. Ну а если грязными, будет 1 248 000. Кофе на миллион.

Мил-ли-он! В голове не укладывается. Больше годового заработка среднестатистического гражданина!

Привыкай, Пашка, скоро все станем миллионерами, инфляция нас сожрет. Ну а если весь доход считать, то плюсом 200 000 от торговли фруктами (у нас с дедом 50 на 50), 300 000 с автомастерской. Почти лимон! В месяц!

Полгода — и можно джип покупать.

Джип — конечно, блажь, у нас, вон, подвал отжали, крутые тачки надо не только охранять, чтобы колеса не сняли или не угнали, но еще и быть в состоянии отбить если кому-то захочется такой же

Так что ездить мне на мопеде, пока клыки не отращу.

В первую очередь нужно подумать, где нам теперь собираться. Если и получится восстановить справедливость и вернуть базу, то случится это очень нескоро. Изучать обстановку надо и думать, выискивать обходные пути, нахрапом вернуть свое вряд ли получится.

Итак, имеется: гигантская клетчатая сумка с запчастями, рюкзак, где особо ценное и хрупкое. Там же — старинная икона, в руках — завернутая в газету лампа Аладдина. Надо будет у валютчика спросить, насколько эти вещи интересны коллекционерам, он должен разбираться. Сумка с кофе — небольшая, но тяжеленная. И сумка с подарками для друзей — ну не мог я с пустыми руками ехать, хотелось подсластить горечь утраты.

Еще и дед тайком накупил кислотно-розовой салями и воткнул в сумку — типа такой у нас нет, наслаждайтесь, внуки. Если начать резать эту салями в помещении, мухи от запаха будут падать на лету. Благодаря памяти взрослого я понимал, что это условно съедобный продукт. Другое дело — бабушкина буженина и домашние колбасы!

Объявили номер платформы, куда через двадцать минут прибудет мой рейс. Мы с парнями начали обниматься и брататься.

— Как бы нам теперь не потеряться, — задумчиво проговорил Олег.

— Давайте оставим друг другу адреса и телефоны, — предложил я вытащил тетрадь учета прибыли, выдрал листы из середины, разорвал их не несколько кусков и принялся писать свой адрес. — Сразу говорю, что у меня в квартире телефона нет. Так что звонить смогу только я — вам.

— Не вопрос, — улыбнулся Алекс, взял из мох рук пустой обрывок бумаги, остальные — тоже.

Мы обменялись адресами, я забрал листки с записями, положил в карман рюкзака и мысленно поставил галочку: провести телефон домой, потому что без него уже никак.

Алекс вспомнил о моей просьбе насчет Газпрома и сказал:

— Паш, я с отцом поговорил о тех акциях, что ты просил, он будет следить и держать меня в курсе, а я — тебя.

— Ты бы тоже денег подкопил и купил парочку, потом мне спасибо скажешь, — посоветовал я.

— Это вы о чем? — заинтересовался Лекс-крепыш.

— Потом расскажу, — отмахнулся Алекс и подмигнул мне. — Идея с преподом, якобы который меня завалит, если я не окажу ему услугу, отлично сработала!

— Хорошо, — улыбнулся я, поправляя вязаную шапочку, которую мне подарил Леха перед тем, как погибнуть.

Уверен, он тоже пришел бы. Пусть присутствует хотя бы так, а я увезу память о нем, ведь мы живы, пока нас помнят.

На вокзале диспетчер неразборчиво объявляла рейсы. Егор глянул на яркие электронные часы на запястье и объявил:

— До посадки пятнадцать минут. Вот как так, что на тебе часы останавливаются?

В понедельник я сказал парням об этом, но они не поверили, и Егор дал мне поносить свои дешевые, какие продаются чуть ли не в каждом ларьке. Они предсказуемо остановились и починке не подлежали.

— Родился таким, — пожал плечами я.

— Пацанам привет! — сказал Чума. — И девкам тоже. Особенно Гайке. Такая девка, ух! Барику как-то как вмазала!

— Передам, — кивнул я и предложил: — Приезжайте летом на море.

Приглашать было еще некуда, но с таким уровнем доходов, думаю, к лету все изменится. Тем более останавливаться на достигнутом я не собираюсь, напротив, рассчитываю наращивать мощности. Да и будет мотивация двигаться к цели, если вдруг захочется сунуть голову в песок.

— Лучше ты к нам, — предложил Олег.

— Да какой там! Учеба, дела. Вся семья на мне.

А ведь как хотелось встретить Новый год на Красной площади! Когда я-взрослый здесь жил, не получилось: бывшая кривилась, для нее такое времяпровождение — обыденность и напоминание о голодных студенческих годах, когда она не могла себе позволить праздник в ресторане.

— Ну что, время, — сказал Алекс, подошел к сумкам. — Ничего себе ты нагрузился! Тебя в автобус-то пустят с баулами?

Я кивнул на челноков, сновавших по вокзалу, у которых горы были повыше моей.

— Как-нибудь впихну.

— Рад был с тобой познакомиться, — пожал мою руку Лекс. — Ты нормальный парень.

— Нам реально будет тебя не хватать, — поддержал его Олег, и в голосе его было столько тоски, что аж сердце защемило.

— Ходу! — скомандовал Алекс, взял сумку с вещами, самую большую, и двинулся в сторону здания вокзала.

Олег с Чумой подхватили ту, что с автозапчастями. Тележку, где стояла небольшая сумка стоимостью в миллион, я покатил сам, в левой руке держа антикварную лампу, замотанную сперва в полотенце, потом — в упаковочную бумагу.

Прощай, Москва, встречай, родной край!

Восьмая книга: https://author.today/reader/389411

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вперед в прошлое – 7

Content

Вперед в прошлое — 7

Глава 1 Же суи Игорь

Глава 2 Честь школы и не только

Глава 3 Же суи Евгений

Глава 4 Пока еще не поздно

Глава 5 Красный флаг

Глава 6 Задача №2

Глава 7 Миссия невыполнима?

Глава 8 Тот, кто в ответе

Глава 9 Вечер в хату!

Глава 10 Дела житейские

Глава 11 Повестка дня

Глава 12 Повестка дна

Глава 13 Ты с какого района?

Глава 14 Вихри враждебные

Глава 15 Деньги из воздуха

Глава 16 Ты кто?

Глава 17 Брат на брата

Глава 18 Рыба в мутной воде

Глава 19 Точка бифуркации?

Глава 20 Ответит ли кто-то за кровь?

Глава 21 Глаза боятся, руки делают

Глава 22 Все, что ни делается…

Глава 23 Лет ит би

Глава 24 Три разные истории

Глава 25 Серая полоса

Глава 26 Не думал, не гадал он

Глава 27 Мир

Глава 28 Хлеб наш насущный

Глава 29 А ну стоять!

Глава 30 Всходы

Глава 31 Кот из дома — мыши в пляс

Глава 32 Кто знает, как мокра вода

Глава 33 Говорить буду я!

Глава 34 Камень на шее

Глава 35 Задел на будущее

Глава 36 Готовьсь, цельсь…

Nota bene