Записки нечаянного богача — 2.

Глава 1

Возвращение нечаянного богача. Неожиданное приглашение

Долетели штатно и без проблем. Только Головин два раза просил у Лены-стюардессы парашют, чтобы меня высадить на ходу. Первый раз — когда я с некоторой грустью сказал, что даже жаль, что незабываемое путешествие закончилось. Он тут же предложил меня выкинуть, чтоб я пешком пошел обратно вдоль Лены-реки и допутешествовал недопутешествованное. Ему, с его слов, моих приключений хватило на два инфаркта и инвалидность. Второй раз — когда я назвал его «заверенным».

— Чего это я заверенный-то? — с недоумением переспросил он.

— Я думал, что если у кого-то из комнаты нотариус орет полночи: «Да! Да!» — то это явно происходит процесс нотариального заверения, разве не так? — невинно предположил я. — А у тебя герб на золотой блямбе где оттиснут, а?

— Лена, тащи парашют! Сейчас я тебе, Волков, сам всю блямбу оттисну, и летать ты у меня научишься, колдун проклятый! — лицо, тон и поза Головина выражали лютую ненависть, от него стюардесса даже отшагнула. Но я-то видел, что глаза Темы смеялись. Потом он не выдержал, и хмыкнул, а следом за ним хохотал уже весь бизнес-класс: он, я, лорд Серега Ланевский и Костя Бере. В столицу наша команда летела именно в этом составе. Леха с бригадой бойцов вылетали следующим рейсом, Артем разрешил им погулять-отдохнуть в Якутске.

Из Шереметьева нас выводили какими-то полутемными коридорами, о которых, кажется, даже персонал аэропорта не подозревал — там вообще никого не было. Крепкий мужчина в темно-синем костюме встретил нас у рукава, который соединил самолет с пристанью, и сразу поманил за собой в сторону. Открылась неприметная дверка сугубо технического вида — и мы нырнули в нее. Единственный минус — лифтов там не было, идти пришлось по лестницам. Тяжелее всех было Косте, у него было два битком набитых рюкзака, но один из них подхватил Головин, несмешно пошутив, что раз уж мы все равно группа лиц по предварительному сговору, то не помочь подельнику — западло. Младший волк было напрягся, но я хлопнул его по плечу и объяснил, что у военных, даже самых лучших, чувство юмора еще в академии отстреливают из танка, чтобы не мешало служить командованию. Мой же гроб на колесиках остался у Самвела в качестве экспоната, ну и на случай, когда я еще раз соберусь в те края. А все гостинцы уложились, пусть и туго, в один мешок, тот самый, Головинского ателье, с кучей отделений и застежек.

Крепкий отрыл очередную дверь — и мы оказались в самом конце фасада терминала, довольно далеко от общих дверей «Прилет» и «Вылет». Зато ближе к выезду с парковки, без толпы и суеты: ни синих вахтовиков и курортниц, ни вечно галдящих и мечущихся детей, так и норовящих свалиться с бордюра под такси. Которых, кстати, тоже не было. Перед нами стояло четыре машины. Первой — приметный Хаммер Артема, на который тот сразу взглянул, как на верного боевого коня, дождавшегося-таки хозяина: даже с какой-то нежностью. Вторая — S-класс Ланевского, с тем самым взрослым дядей за рулем. Он читал какую-то книгу, и как раз лизнул палец, переворачивая страницу. Следом — тоже S-класс, но в уже несколько винтажном сто сороковом кузове и непривычно длинный. Мне почему-то показалось, что он еще и бронированный. За ним стоял Шевроле Экспресс, тоже не новая версия. Черный, тонированный, пригодный для перевозки людей как сидя, так и лежа. Я видел как-то катафалк на базе этой модели — и он был очень похож на тот, что стоял перед нами.

Возле длинного сто сорокового курили трое граждан весьма характерного вида. Один старый, сухой, как железный трос, со стальными зубами в два ряда, тянул, кажется, «Приму». Где и взял только — ее же, вроде, не продают давно? На нем были серые брюки с отглаженными стрелками, начищенные туфли, бордовая рубашка и пиджак в клетку. Из-за общей худобы и сутулости носителя, висел он, как на швабре. Или на ломе, что, наверное, было ближе.

Второй наводил на мысли об Иване Поддубном и прочих русских богатырях: светло-серый свитер крупной вязки, в котором, наверное, трое таких, как я, заблудились бы и никогда не встретились, на этом сидел «внатяг». Черные широкие брюки-карго на бедрах тоже были почти что в облипочку. Обувь какая-то «функциональная» — то ли трекинговая, то ли просто военная. Русые волосы волной, на висках чуть седины, но видно, что не от возраста, а от нервной работы. Уши обломанные, нос явно побывал в ситуациях, о которых и думать-то больно.

Третий тоже худой и весь в черном, с ног до головы. Туфли, брюки, рубашка и плащ — все как сажа. Сам еще тощее, чем первый, клетчатый, зубов не видно, а белки глаз желтые, видимо, с печенью нелады.

Со словами: «Это за мной, пошли знакомиться!» Костя Бере ускорился в сторону этого чудо-трио. Так, ладно: с видом деятельности и образом жизни троицы сразу стало значительно понятнее. Катафалк и сто сороковой Пульман (вспомнил-таки название длинной версии) тоже понемногу объяснялись. Мы двинулись вслед за молодым Волком.

— Дядя Слава, здравствуй! Папа привет передает — обратился Бере-младший к тому, что был с «Примой».

— Здравствуй, Костик, здравствуй! Город-герой Москва дождался-таки хоть кого-то из ваших волчьих краев — хриплым, очень хриплым голосом ответил железнозубый дед, но явно без угрозы. — Представишь своих попутчиков? — вот ушлый старик! Подметки режет на ходу, и глаза у него по нашим мешкам шарят вроде неприметно, но уж больно профессионально.

— Это Дима Волков, считай, что друг семьи — ого, неожиданно. С чего бы такое доверие от таких недоверчивых? — Остальные — его ребята, сам представит.

Я подошел к деду, посмотрел в его холодные серые глаза с карими точками на радужке, на шрамы на шее и на лбу. И сказал:

— Я Дмитрий Волков. Это мои друзья — Артем, специалист по экстремальному туризму, и Сергей, банкир.

— Наши люди. У нас тоже кто не турист — тот банкир, — пробурчал как из бочки здоровенный русоволосый в свитере.

Тот, что весь в черном, задал лорду какой-то вопрос, явно финансового толка. Из того, что я понял, его интересовала доходность каких-то активов. Больше ничего ясного в вопросе для меня не было. Серега, который до этого чувствовал себя не в своей тарелке, враз воспрял и тремя-четырьмя предложениями, ответил. Ответ владельца черного плаща, судя по всему, удовлетворил полностью, настолько, что он даже попросил у Ланевского визитку. Тот полез за отворот плаща, выудил из внутреннего кармана коробочку визитницы и вручил черному плотный белый прямоугольничек. Визитка внезапно сделала несколько кругов между пальцами одной руки, сама перепрыгнула в другую, «погуляла» там — и исчезла. «С таким в трамвай не садись» — ошарашенно прошептал внутренний реалист.

— Слава, это толковый парень, точно тебе говорю — голос черного, кажется, был еще более хриплым, чем у клетчатого старика. Сиплый такой, то ли сорванный много раз, то ли еще почему-то. А дед тем временем протянул мне руку:

— Я — Слава Могила. Это Петя Глыба и Саша Колесо — представил он себя и спутников. Если по Пете вопросов к прозвищу не возникало, то черный Саша удивил. Хотя, если вдуматься, «прокатить» он с такими музыкальными пальцами мог очень хорошо, виртуозно. Я пожал им руки, отгоняя мысли о возможном конторском фотографе с хорошей оптикой на одной из близлежащих крыш. Вслед за мной подошли и Тема с Серегой.

— Южный Судан, двадцатый? — неожиданно спросил Глыба у Головина.

— Да, примерно в тех краях, — спокойным голосом отозвался Артем той же поговоркой, что отвечал мне про Южную Америку. Вот это я понимаю — незабываемый путешественник. Богатырь в свитере улыбнулся хорошими, но явно не первый раз вставленными зубами, и крепко пожал Головину руку.

Костя объяснил, что у него с уважаемыми и авторитетными господами из столицы есть несколько общих тем для разговоров, в частности — дела семьи, по которым его Аркадий в эту самую столицу и направил. Поэтому поедет он с ними, а нам пожелал счастливой дороги и удачи. Трое альтернативно настроенных к закону товарищей погрузились в Экспресс, явно бронированный, судя по толщине двери, и уехали вслед за сто сороковым, тоже с «толстыми стеклами», который жалобно охнул, когда в него погрузился Глыба.

— Ты просто притягиваешь к себе интересных людей, Волков, — задумчиво проговорил Артем. — Я слышал про Колесо, пару раз видел Петю, а про Славу до сих пор был уверен, что он — вымышленный персонаж.

— Дим, как думаешь, если этот в черном предложит поработать с их деньгами — что делать? — встрял с вопросом Ланевский, — Вдруг они, — он чуть запнулся, — добыты нечестным путем?

— Берись и не парься, — наставительно ответил, опередив меня, Головин — кража и грабеж, особенно вооруженный — это самые что ни на есть честные способы заработка. Смог — взял, все честь по чести. Поймали — сам виноват. Это тебе не налоги или проценты по кредиту: как ни выкруживай — все равно должен остаешься.

— На твое усмотрение, Серег, я в этих делах вообще не советчик, сам знаешь. Но, думаю, если ты историю проверишь внимательно, а им все условия объяснишь так же, как мне, популярно, как для безнадежно отставших в развитии, то вполне интересно все может получиться для обеих сторон. — отговаривать банкира от денег я не собирался, у него и так глаз уже блестел.

Мы обнялись с Артемом, который сразу влез в свой забулькавший Хаммер, сели в машину Ланевского и поехали ко мне домой. Не успели выехать с парковки аэропорта, как в кармане затрезвонил мой телефон, выданный мне обратно Головиным по прилету. Он, кстати, советовал переставить симку в новый аппарат, тот, прорезиненный, что пробыл со мной почти все путешествие.

— Дима, с возвращением! — в трубке прозвучал голос Второва. Вот тебе и левый рейс, и посадка без без регистрации, и выход к машинам без досмотра.

— Здравствуйте, Михаил Иванович, рад Вас слышать! — сказал я, наблюдая, как у лорда увеличиваются глаза и удлиняется лицо.

— Дима, сегодня четверг, а на выходных мы с парой друзей планировали пройти по Волге, до Твери и обратно, пока погода хорошая. Приглашаю тебя с семьей к нам присоединиться, что думаешь? — что я там искал в прошлый раз? Яблоню? Видимо, пора опять приступать к поискам — искуситель снова явил себя.

— Благодарю за приглашение, Михаил Иванович, с удовольствием! Места красивые и знакомые, не то, что тундра всякая, — ответил я решительно.

— Паша сказал, что ты и в тундре не сплоховал. А про карту 1964 года и вовсе взахлеб рассказывал — я очень редко слышал столько энтузиазма в его голосе, обычно он значительно сдержаннее. В общем, будет, что обсудить в круизе. Мои ребята пришлют тебе все явки и пароли, до встречи завтра вечером! — и он положил трубку. А я замер, глядя на свою, которую продолжал держать в руках.

— Ну⁈ — не вытерпел Серега, и так ерзавший весь наш разговор с мощным стариком.

— В круиз по Волге зовет, всей семьей, до Твери и обратно, — удивление, непонимание и некоторое опасение сквозили в моем голосе наперебой.

— Вот это да, — ошеломленно выдохнул лорд. — Сам Второв позвонил и пригласил лично. Это покруче, чем в лотерею выиграть, я тебе точно говорю!

— Не нагнетай, Серег! И так ничего не понятно, а тут еще ты мельтешишь. Посмотрим, как будет. Я, правда, обещал своим слетать куда-нибудь, где море и тепло. Тверь и Московское море тут слабо подходят, при всем моем к ним уважении, хоть август и теплый в этом году. — Я и впрямь не знал, чего ожидать от поездки, поэтому собрался было по привычке понервничать. Но вовремя вспомнил, что пользы от этого никакой, а суета вредит делу. И здоровью. И вообще, если ничего не понятно — надо первым делом хорошенько поесть, а потом выспаться. Вот, точно! Так я и поступлю!

Семья высыпала встречать на крыльцо. Ого, а они уже обжились тут за то время, пока меня не было: возле каштана стояли качели для Ани и пара лавочек, под окнами появились какие-то небольшие, но очень аккуратные клумбы с нарядными цветами. Словом, теперь дом точно выглядел жилым, не то, что в наш первый приезд — чисто, как в музее, и примерно так же весело.

Аня слетела со ступенек маленьким вихрем, домчалась до низкой калиточки, куда мы как раз входили с Серегой, и тут же с веселым визгом взлетела в воздух, подброшенная мной. Я подкинул ее раза три, а накал эмоций и уровень децибел в дочери так и не снижались. Антон спускался с крыльца вальяжно-сдержанной походкой, глядя больше на лорда, чем на меня в непрезентабельной и немодной черной «горке». А следом за ним выскочила Надя, вытирая руки полотенцем, и я обомлел.

Нет, она не пришила себе вставные губы, скулы, грудь — что там ещё вшивают недовольные собой дамы? Не перекрасилась в блонд, нуар, персик или баклажан. Не обрилась наголо. Она просто выглядела, как счастливая и любимая женщина. И этого было достаточно, чтобы практически с ног сбить такое толстокожее и малоэмоциональное чудище, как я. Очень простой, но, пожалуй единственный верный совет тем мужчинам, кто хочет оживить чувства, вернуть былую романтику и наладить семейные отношения — сделайте свою женщину счастливой.

Обнимашки и слезы, дурацкие общие фразы, снова объятия — никогда не умел правильно встречаться после долгой разлуки. Хотя — кто и откуда знает, как именно правильно? И если считать технически, по дням — не такой уж и долгой она была.

Сели с семьей и лордом у огня на заднем дворе, окруженные тихим и теплым столичным вечером. Они слушали почти правдивые рассказы о моих северных приключениях, ахали и изумлялись. А я наслаждался покоем и миром. Да, не такими, как на камне под лиственницей у озера или перед камельком в буром балагане. Но от этого ничуть не менее приятными и долгожданными.

Антошка до последнего крепился и держал взрослое лицо. Пробовал даже стебать меня с моими охотничьими байками про медведя — нельзя, мол, взять и запихать руку в пасть зверя, она же просто не влезет! На что я молча с улыбкой закатал правый рукав, показав круглые отметины со звездочками внутри. А потом достал из кармана тот самый левый верхний клык и приложил его к предплечью. Белогорский чучельник не подвел — и шкуру с черепом обработал как положено, и когти залил внутри эпоксидкой, чтобы не потрескались, когда будут высыхать, я и не знал, что так делают. А зубы достал и поменял на алебастровые или ещё какие-то идеально белые и в точности, по слепкам, повторявшие форму оригиналов. Так у Самвела появился череп медведя-людоеда с голливудской улыбкой, а у меня — несколько охотничьих трофеев-сувениров. А Серега тем временем показывал фотки и даже видео шкуры на стене кафе-музея и черепа, под который Врунгелян выделил центральную полку на правой стене, почетное место. Надя ахала и пугалась. Аня не стала жалеть мишку, который «сам дурак виноват», что первым полез к папе. Сын выглядел изумленным, испуганным и пристыженным одновременно. А мы приступили к подаркам.

Дочке Кузнецовы передали кухлянку и олочи по росту, который я, как смог, показал ладонью от пола. Обновки подошли идеально, и Анюта принялась бегать и скакать вокруг огня под песни Otyken, которые завел Антон через местную аудиосистему, о которой я и не подозревал. Получилось очень здорово, и я с удивлением узнал музыку и голоса, иногда звучавшие в голове во время путешествия. Наверное, слышал где-то краем уха, вот и запомнилось, просто исполнителя не знал. Аня в национальной одежде саха напомнила о выздоровевшей Дайане, и я улыбнулся шире.

Антошке подарил брелок из медвежьего когтя и золотой самородок, наказав не продавать и не светить его особо. Потому что, во-первых, память, а во-вторых нечего до времени внимание привлекать. Намекнул только, что когда ему исполнится восемнадцать — подарю долю в прииске, а то и всю шахту целиком, посмотрю по поведению. И как подменили парня — весь апломб слетел, остался школьник старших классов, который внезапно понял, что мечтать можно не только о кроссовках и айфонах. Он молча катал пальцем по ладони неровный кусочек золота, а я искренне надеялся, что эта задумчивость приведет его к правильным выводам.

Наде досталась рыба, которая, кстати, не успела разморозиться за время полета, поэтому я сразу нарезал строганинки финкой старого Волка-Бере. Белая стружка, «рыбное мороженое», как сказала Аня, понравилось всем — вкусно же. А я тем временем достал из-за пазухи синий бархатный футляр и поманил жену поближе. Перед вылетом попросил Костю показать хороший ювелирный в Якутске, вот и посмотрим, не подвел ли мой вкус. Надя открыла крышку и по вспыхнувшим глазам стало предельно ясно — не подвел. Не зря выбирал так долго, что даже невозмутимый Чумпу начал недовольно похрустывать. Это было ожерелье или бусы, я не знаю, чем они отличаются, из белого золота с сапфирами. Подумалось, что со светлыми волосами и зелеными глазами будет неплохо смотреться. Тут, конечно, ошибся. Смотрелось не просто неплохо. Блестяще выглядело, во всех смыслах. Хорошо, что изумруды не взял и прочий всякий жемчуг. Жена не удержалась и метнулась домой, к большому зеркалу — девочки, что с них взять? Но когда через несколько минут вернулась в другом, темно-сером платье и с высокой прической, открывшей шею — произвела фурор. Мы с Антошкой и Серегой от души аплодировали, а Анютка носилась вокруг нее с криками: «Дай, дай и мне поносить!».

Деликатный лорд не стал долго засиживаться, пояснив, что ему теперь придётся из-за некоторых сумасбродов покупать санатории и прорабатывать интеграцию аж в пять федеральных программ. Я вздохнул с фальшивым сочувствием, да, мол, нет покоя с этими мироедами — непременно вляпаются, а нам потом разгребай. Ланевский даже помог нам убрать посуду с заднего двора на кухню. А потом дети разошлись спать по своим комнатам на своем этаже, а мы с Надей отправились в нашу спальню. И я только там окончательно, в деталях понял, как же долго я не был дома, как сильно по мне скучали и как крепко любят.

* * *

Приветствую всех, кто ждал и дождался возвращения нечаянного богача!

«Сердечки», подписки и добавления в библиотеку нужны нам по-прежнему!)

Глава 2

Яхта кардинала. Первый клад

Утро, хоть и не субботнее, а вполне себе будничное, пятничное, решил встретить блинами. Как-то отвык от мучного и сладкого за эту поездку, все больше жирное да рыбное попадалось. А тут встал ни свет ни заря, настроение бодрое, солнышко светит — абсолютно нечем отмазаться. Поэтому зарядка, душ — и к мартену! Борман снабдил меня яйцами, молоком и сливочным маслом, мука нашлась в одном из потайных, но интуитивно понятных шкафов. А неплохо тут Надя обжилась — полотенечки всякие, прихваточки, цветка вон того на подоконнике раньше тоже не было, часы на стене новые, стильные такие. В общем, дома стало еще лучше, и это радовало.

Когда стопка блинов была уже с ладонь высотой, снова почувствовал объятия на ноге — маленький домовенок сегодня проснулся раньше мамы. Аня подтянула к плите стул, влезла на него и оставила меня без работы, взявшись за печево со всем непроснувшимся до конца энтузиазмом. Я передышке обрадовался, сварил жене кофе, нашел в одном из шкафов нарядный поднос, нагрузил на него чашку на блюдце, блины, сметану и варенье, которого Борман выдал аж три вида. Оказалось, что такой вариант побудки вовсе исключает в женах недовольство жизнью и окружающими, настраивая их на романтический лад с самого утра. Ну, или мне просто случайно повезло.

Когда мы спускались на кухню, Анна Дмитриевна успела уделать тестом плиту, стол, стул, стены и себя, но и это не сбило Надин настрой — умываться они побежали наперегонки, с криками и смехом. Я остался драить кухню, но это были приятные хлопоты.

За завтраком обсудили планы на выходные. И опять оказалось, что я всем все поломал — у семьи на повестке дня был пробег по магазинам и под вопросом — приглашение в гости к соседям, со слов жены «вполне приличным людям, у них дочка ровесница Ани и старший сын на год старше Антоши, в МГУ учится». Я как смог объяснил, что соседи вряд ли съедут и на следующих выходных, и через месяц, а приглашения на такие круизы в жизни выпадают штучно и очень мало кому. Очень похоже, как мне казалось, показал ерзавшего лорда, пришедшего от моего разговора со Второвым в крайнее оживление и даже некоторый священный трепет. Он к большим деньгам вообще с огромным уважением относился, а у Михаила Ивановича, надо полагать, их было вовсе без счету. Хотя, помня про его Главбуха, наверняка учет был, притом строжайший. В общем, перспектива провести выходные в такой эксклюзивной компании помогли сделать выбор Наде, а обещание раздобыть удочку и половить рыбу — Ане. К моему изумлению дочка оказалась азартным рыболовом, гораздо эмоциональнее меня. И про каждого пойманного бычка или уклейку рассказывала самозабвенно, как рыбак со стажем. Осталось договориться с Антоном, когда он проснется ближе к обеду, но на этот счет у меня была пара идей.

До обеда мы съездили на рынок выходного дня, гениальное изобретение столичных властей. В одном месте у шумных и общительных теток можно было купить всё, от сала до арбузов, притом по вполне сходным ценам, но значительно лучше по качеству и свежести. Вот поэтому и рванули сегодня, к вечеру воскресенья там точно подмели бы все вкусное. Приехали, только разложили по кухне покупки — звонок в дверь. Надо сказать, из-за почти пустого холла и высоких потолков любой сигнал звучал бы внушительно, а уж тот набат, что бил у нас, кажется, и соседи слышали. Ну, по дому-то он точно разносился низко и звонко, вызывая в памяти ассоциации со старыми английскими фильмами. Там в ответ на колокольный звон от дверей навстречу гостям выходил невозмутимый дворецкий в смокинге. Тут вышел я, в джинсовых шортах и футболке. Оказалось — курьер. Только не обычный продовольственный, с однотонным термоящиком и верхом на усталом верном электровелосипеде. Этот, казалось, был ближе к тем фильмам, что только что приходили на ум. Серый костюм, идеально чистые туфли, белоснежная рубашка и узкий черный галстук под квадратной небритой челюстью. И лысый как колено. Похож на того английского актера, который был чемпионом по прыжкам в воду, а стал самым известным автором цитат в русском интернете.

— Дмитрий Михайлович? — с заметной хрипотцой поинтересовался он.

— Да, это я. — ну а что еще ответить?

— Вам пакет от господина Второва, — он протянул мне аккуратный кейс, с такими раньше студенты из богатых семей на пары ходили.

— А как его достать? — удивленно спросил я курьера.

— Кого? — пришел его черед недоумевать.

— Так пакет, о котором Вы сообщили — пояснил я, чем заслужил снисходительный взгляд аристократа на безвредного, но туповатого крестьянина.

— Это и есть пакет. Вот здесь, — он протянул мне запечатанный конверт из плотной черной бумаги, — код для замка. Будьте внимательны: при третьей попытке неправильного ввода содержимое кейса самоуничтожится. — Ну вот, теперь со мной и курьеры как со слабоумным разговаривать начали. Хотя, этому, пожалуй, можно. У него на подбородке только ломовых лошадей подковывать — а он вон как складно вещает, и даже без мата. Убедившись, хотя скорее просто понадеявшись на то, что я смог все понять с первого раза, лысый развернулся и пошел к припаркованному автомобилю. Длинный черный Ауди А8 идеально завершал и без того узнаваемый образ перевозчика.

К этому времени уже и сын проснулся, ну, точнее — пришел в вертикальное положение. Ему для «включения» было недостаточно пары глотков крепкого чаю, там была целая череда обязательных ритуалов. Малейшая ошибка в любом из них — и день насмарку. Причем и у него, и у тех, кому не повезло оказаться рядом. Стакан теплой воды, витамины, БАДы, душ под музыку, чистка зубов, намазывание каких-то средств на капризную юношескую кожу лица, завтрак со специальным кофе, просмотр актуальных видосов — и ни в чем нельзя допустить промашки. Бедный.

Как бы то ни было — вся семья за столом. Интерес к содержимому кейса разросся, пока я шел на кухню, и почти перешел в нестерпимый зуд. «Тут кроется какая-то та-а-айна!» — снова затянул внутренний реалист голосом Буратино. Повторяться начинает, бедолага — знать, и вправду слишком много тайн за последнее время. Раскрыть конверт руками не вышло, бумага оказалась явно непростой. Ее и нож взял не с первого раза. Кевларовый он что ли? Хотя от людей с такими возможностями всего можно ожидать. Внутри оказался прямоугольник размером с визитку, в центре которого находился чёрно-белый круг. На белом фоне цифры, явно написанные от руки: «080 131». Я накрутил шифр на колесиках кейса, и тот открылся с характерным щелчком. Краем глаза я заметил, как исчезают цифры кода, явно написанные непростыми чернилами. Раздался какой-то механический звук, и половинки чемодана разъехались в стороны, раскрывая его полностью. Хорошо, что не на край стола поставил — так бы на пол свалилась вся конструкция. Зазвучала приятная негромкая музыка и над распахнутым настежь кейсом появилась голографическая проекция: медленно вращался знакомый круг, поделенный на две половины, черную и белую. Семья замерла в ступоре, даже Антошка перестал поглощать яичницу, чего с ним по утрам никогда не случалось — отвлечь от первого приема пищи его, кажется, не смогла бы и ядерная война. Мы в восемь глаз уставились на круг, все ускорявший вращение.

Приятный мужской голос сообщил, что имеет честь пригласить нас на закрытое мероприятие — речной круиз по самой большой реке Европы от Северного речного вокзала Москвы до Тверского речного вокзала, а оттуда до города Старица. Картинка менялась, показывая то исторические фото зданий, о которых шла речь, то их инженерные чертежи, то вид с высоты птичьего полета. Потом карта уменьшилась, на ней появилась светящаяся полоса маршрута, который диктор тоже озвучивал — какие места и достопримечательности нам предстояло проплывать. Вернее, проходить — плавает только абстрактная субстанция, а суда, разумеется, ходят. Далее крайне доступно было показано, что в половине шестого нужно стоять на конкретном пирсе или причале, его тоже ярко подсветили по контуру, как и маршрут до него от Ленинградского шоссе. Отдельно указав места для парковки и направления пешего движения, с протяженностью маршрута в метрах и минутах на выносках. Нагляднее придумать было невозможно. Дальше камера двигалась «от первого лица», как будто мы шли с парковки к пристани. По мере приближения на воде то проступали, то пропадали очертания судна. Снежно-белая громада окончательно проявилась, стоило зрителю приблизиться к краю причала. И изображение стало двигаться, как бы облетая по кругу яхту, хотя скорее это был теплоход высотой с трехэтажный дом. На борту я увидел название: «Нерей». Память подсказывала, что это что-то из древних греческих Богов, годящийся Зевсу в прадедушки, но дальше начинала буксовать и просить помощи у Гугла. А картинки меж тем продемонстрировали два бассейна, шезлонги, бар на верхней палубе и капитанский мостик. Камера полетела дальше внутрь, а я отвлекся от голограммы и посмотрел на своих.

Надя замерла, только что рот не раскрыв, внимательно вглядываясь и вслушиваясь в каждое слово невидимого зазывалы, который прямо-таки гипнотизировал специальными заклинаниями, рассчитанными на женщин: спа-салон, солярий, скраб, флоатинг и прочие колдовские термины, в которых я не разбирался. Аня, сперва порывавшаяся было потрогать голографический круг и получившая от матери по руке, завела ладони за спину от греха, но от 3D-видео оторваться тоже не могла. И рот раскрыла, но ей по возрасту можно. Антон же, полностью забыв и про завтрак, и про то, что он взрослый и ничему не удивляется, отвесил челюсть до стола.

Камера вылетела из недр судна, сделала финальный круг и картинка снова начала отдаляться. Вскоре перед нами был лишь участок карты с маршрутом, но выполненный настолько детально, что не передать. Казалось, если приблизить глаза, то можно будет увидеть, как вдоль канала имени Москвы проезжают машины. Волшебный голос из чемодана добавил громкости, привлекая внимание. Напомнил, что погоды ожидаются хорошие, рекомендовал не забыть купальные костюмы, крема для и от загара, и отдельно отметил, что в половине пятого нас будет ожидать возле дома трансфер с номером «888». Вслед за этим пожелал приятного путешествия — и замолчал. Без него на кухне стало как-то скучновато, так он сконцентрировал на себе все внимание. В кейсе тем временем вспыхнул и зашипел маленький железный кубик, из которого, судя по всему, выходили и голографический фильм, и диктор. Дымок, поднимавшийся над опустевшим кейсом, отдавал горелой изоляцией и почему-то ладаном. От вспышки все вздрогнули и заморгали глазами.

— Ну? Куда лежит наш маршрут в предстоящем круизе? — спросил я у семьи?

— А? — хором переспросили Надя и Антон. У одной в ушах еще явно звучал завораживающий голос, вещающий про пилинги и лифтинги, а у второго в глазах стояли плавные обводы яхты и каюты, отделке которых, полагаю, позавидовали бы Хилтоны с Мариоттами.

— Бабушка! Нет, старушка! — откликнулась Аня, но тут же нахмурилась и почесала лоб, потому что слово звучало как-то не так, как говорил дядя из чемодана.

— Правильно, Старица, городок на Волге, в Тверской области, где-то между Тверью и Ржевом. Вот и узнаем завтра, где именно. — похвалил я Анюту, которая счастливо заулыбалась и тут же показала брату язык. На что тот предсказуемо не среагировал, находясь в плену давно развеявшейся голограммы, оставившей только легкий аромат ладана. И жженого пластика.

Окончательно отмерли жена с сыном только через минут десять, засыпав меня вопросами про владельца яхты, когда и где мы познакомились и почем стоит такое роскошество? Ответить более-менее внятно я мог только на последний, что пригласили нас всех совершенно бесплатно. Кто там будет еще, кроме хозяина — не знаю. А про себя он сам все расскажет вечером, если сочтет нужным, а я не могу — я клятву страшную давал, и лицо сделал соответствующее, страдальчески-жуткое, под стать упомянутой клятве. В общем, съехал с обсуждения, ловко переключив внимание на то, что времени уже обед, трансфер приедет в половине пятого, а у нас ни купальных костюмов, ни кремов загарных не собрано. И вся семья с криками вылетела из кухни. Последней бежала Аня, радостно хохоча.

Собранные, с пляжными сумками, домочадцы высыпали на лавочку у крыльца в половине четвертого. Вернулись попить чаю и снова вышли в четыре. Предсказуемо, к нужному времени все оказались в разных местах дома, и сгонять их к выходу пришлось криком. Я выходил последним. Закрыв дверь, обернулся и увидел микроавтобус самого фантастического вида. Ну, то есть на нем не было картинок, бегущих огонечков, складных крыльев, и над землей он не летел. Хотя, думаю, вполне мог бы. Формой чем-то похожий наЗикр 009 и Хёндэ Стариа, он совершенно бесшумно подъехал и остановился возле калитки. Я на всякий случай проверил номер — точно, три восьмерки. Но только собрался обойти его, чтобы поискать сдвижную дверь на другом борту, потому что перед нами ее не было, как задняя стенка с легким шелестом поднялась, и из багажника выехали складные ступени, больше похожие на пьедестал: черный матовый пластик, отделанный серебристыми элементами по краям. Держать невозмутимое лицо становилось все сложнее и сложнее, я единственный из всей семьи выглядел не окончательно обалдевшим. Выдохнул и, взяв на руки Аню, шагнул в чрево волшебной помеси кареты и космического корабля. Надя и Антон, взявшись за ручки, крутя головами во все стороны и не закрывая ртов, семенили следом.

Вдоль бортов были диваны из бежевой кожи, между ними стояла столешница, судя по виду — малахитовая. Потолок показывал звездное небо в августе: скопления больших и маленьких звездочек, какие-то туманности и астероиды, и непроглядная тьма вокруг огоньков, из которых то и дело срывались метеорами то один, то другой. Ничего общего с дурацкими разноцветными проекторами, купленными на китайской онлайн-ярмарке. Это смотрелось потрясающе, и даже мыслей не возникало о том, как и из чего именно такое чудо можно сделать. Мы расселись по диванам, не сводя глаз с небосвода. Космолет подобрал ступеньки, закрыл заднюю створку и так же беззвучно отчалил. На стене, отделявшей салон от водителя, плавно, по-дорогому, один за другим зажглись несколько экранов. На одном была картинка с фронтальной камеры, на другом — с задней, третье табло рисовало маршрут с нашим на нем расположением. На четвертом неторопливо крутился пресловутый черно-белый круг. Ехали мы молча, как робкая лимита в театре или музее первый раз в жизни, опасаясь лишним словом потревожить окружающий пафос.

Космический корабль остановился на парковке Речного вокзала, под раскидистыми липами. Корма распахнулась, наполнив салон теплым летним воздухом и, наконец-то, звуками, а то как в аквариуме ехали. Мы вышли и неторопливо направились к воде.

Яхта была на том самом причале, о котором говорил и показывал голос из чемодана. Она, казалось, парила над водой. На фоне портовой башни с часами, гуляющих людей, каких-то построек и других судов, качающихся в акватории рядом, «Нерей» выглядел героем фильма о далеком будущем, оказавшимся здесь и сейчас исключительно по ошибке. На его фоне фотографировались и снимали видео взрослые и дети. Но близко не подходили — у спущенного на берег трапа стояли два гражданина с исключительными лицами и фигурами. Они полностью исключали желание подходить ближе. Аня даже покрепче меня за руку ухватила и сбавила шаг, хотя до этого тащила вперед с локомотивной тягой, не характерной для пятилетней девочки.

— Дмитрий Михайлович, добрый день! — пробасил один из охранников голосом, заслышав который хотелось одного — больше никогда его не слышать. А еще отдать все деньги, телефон, и, если понадобится — одежду и обувь.

— Здравствуйте, — я очень старался отвечать вежливо, и так, чтобы в тоне не сквозило, мягко говоря, опасение. Охранник был явно не меньше двух метров ростом, притом сложен плотно и гармонично. Я на его фоне со своими метр восемьдесят пять смотрелся как школьник-недокормыш.

— Добро пожаловать на борт! — спокойно и вежливо сказал он, и это было очень удачно. Потому что слышать его невежливым и обеспокоенным не было ни малейшего желания. Здоровяк отступил на полшага в сторону — этого расстояния нам вполне хватило бы, чтобы пройти всей семьей в шеренгу. Но мы прошли по-человечески: сперва я с Аней, висевшей на руке, следом Надя, замыкающим — Антон, у которого отвисшую челюсть, похоже, заклинило еще с памятной обеденной голограммы.

На борту нас встретил крепкий парень в белом кителе и пригласил следовать за ним. Несколько метров вдоль борта, под ядовито-завистливыми взглядами отдыхающих с набережной, потом лестница, запомнившаяся тусклым блеском бронзовых балясин, и вот мы на верхней палубе, на носу яхты. Здесь борта поднимались на высоту примерно по грудь взрослому человеку, поэтому тех, кто ходил по центру или сидел ближе к краям, видно «с улицы» не было. И это было очень удачно, потому что в другом случае желающих сделать фото было бы значительно больше. За ближним столиком сидел один из самых известных кинорежиссеров и продюсеров с молодой женой, за другим — нефтегазовый магнат в окружении жены и, кажется, внуков, за третьим — президент одного из крупнейших банков, в одном из филиалов которого я, кстати, нашел дальнего родственника и персонального банкира Серегу Ланевского. С ним сидела его жена или двоюродная жена — я в светских сплетнях не силен. Четвертый столик занимал Михаил Иванович Второв собственной персоной, помимо которой присутствовала миловидная барышня, по возрасту похожая на младшую дочь или старшую внучку, паренек примерно одних лет с Антоном, и девчушка лет пяти-шести. Пятый стол пустовал. Дочка висела на руке, как бетонный блок, и с места не двигалась ни в какую. Я обернулся. На лицах жены и сына были даже не растерянность и испуг, а полная потеря и какой-то суеверный ужас. Вокруг сидели люди из телевизора и со страниц журналов — шутка ли? Сам я как-то особого пиетета не ощутил, но это я — во-первых, многих видел на памятном рауте, во-вторых, за последнее время только и делал, что старался ничему не удивляться, хотя поводы были веские. Медведь-людоед был значительно интереснее магнатов и воротил, как по мне. И переживания на его счет тогда были яркими и совсем не иллюзорными. А тут семья смотрит с жутью в круглых глазах на обычных людей, пусть богатых и знаменитых, но обычных, из мяса и костей. Почему-то эта мысль меня неожиданно разозлила. Я хотел было кашлянуть, чтобы прочистить горло, но внезапно издал негромкий низкий рык. Ошалевшая семья враз отлипла от сидевших звезд и уставилась на стоявшего меня.

— Так, слушаем внимательно меня. Это обычные люди, такие же как мы. Их так же, как и нас позвали в гости. Бояться здесь некого, — ну да, приврал, есть тут кого бояться, но им-то сейчас об этом знать необязательно. — Антон — ты перестаешь раздевать всех глазами и продавать их снятые шмотки и цацки! И не вздумай гуглить, почем стоят режиссерские сандалии или майка! Надя — тебе вообще все равно, кто чья жена и кто с кем пришел! Мы в гостях, напоминаю, поэтому ведем себя спокойно, но совершенно прилично. Поняли — кивните!

Все одновременно кивнули, по-прежнему не сводя с меня глаз, а Аня потянула за руку и спросила шёпотом:

— Папа, а почему у тебя глаза желтые стали, как у филина или волка?

— А я когда злюсь — глаза цвет меняют, так бывает, ничего страшного, — стараясь сохранять равнодушие и спокойствие ответил я. Ну, Откурай, удружил!

— А почему раньше так не было? — тоже шёпотом спросила Надя. Так, ум заработал, цель достигнута.

— А вы раньше никогда при мне так не пугались обычных людей, вот я и не злился. Всё, хорош шептаться, это становится неприличным. За мной, Волковы!

Обернулся я в тот самый момент, когда Второв поймал за руку пробегавшую маленькую егозу, поднялся и направился в нашу сторону. Я шагнул к нему навстречу.

— Здравствуй, Дима! Спасибо, что приехал, да всей семьей, — он говорил с улыбкой радушного хозяина.

— Вам спасибо за приглашение, Михаил Иванович! Маршрут интересный, яхта просто потрясающая, как мы могли устоять? — отвечал я как в тот раз в шатре-библиотеке, ровно, честно и без страха или заискивания. Да, теперь я знал, кто он такой, что его слушаются и уважают сенаторы и до дрожи боится Серега. Но вот не боялся почему-то.

— Представишь меня семье? — поинтересовался светским тоном кошмар лорда.

— Непременно. Это Михаил Иванович Второв, мы познакомились в читальном зале. Он дал мне несколько мудрых советов, поэтому я самонадеянно и нескромно считаю его учителем. — в глазах старика проскользнуло что-то, похожее на удовлетворение. Вряд ли он падок на лесть — но так я и не льстил. — Михаил Иванович, это моя жена Надежда, сын Антон и дочь Аня, — представил я своих. Наде дед старомодно поцеловал руку, вогнав ту в такой румянец, что хоть прикуривай от нее. Сыну пожал дрожащую руку. А к Ане опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне, и, пожимая ладошку, проговорил тоном, который я никак не ожидал от него услышать:

— Привет, княжна! Какая ты красавица, мама с папой наверняка тобой гордятся. Если хочешь, можешь звать меня «деда Миша».

Внутренний реалист упал в обморок. Скептик упал поверх него, крест-накрест. И только фаталист пока держался, громко, но сбивчиво рассуждая сам с собой вслух: утопят нас или расчленят, а после съедят?

— Это моя дочка Маша, — Второв вытянул из-за спины девочку, которая, пританцовывая, пряталась там весь разговор, — если папа разрешит — она покажет тебе яхту. Хочешь посмотреть на настоящего капитана? — он сказал это так таинственно и заманчиво, что посмотреть на главного человека на судне захотелось даже мне. Аня вскинулась, глядя на меня с мольбой. Я кивнул — и два светловолосых вихря с визгом рванули к лестнице, держась за руки.

Второв легко поднялся. Такая грация в его возрасте, и дочка пятилетняя — не зря я сразу окрестил его мощным стариком. Он повернулся к гостям и довольно громко и отчётливо произнес:

— Дорогие друзья, рекомендую: Дмитрий Волков, частный инвестор. Его супруга Надежда и сын Антон. И где-то с моей Машуней бегает дочка Анечка. Прошу любить и жаловать!

То, как при первых звуках речи все из присутствующих прекратили есть, пить, общаться и даже играть с внучатами, недвусмысленно сообщало: каждый из гостей прислушивается к любому слову хозяина очень, Очень внимательно. В финале этой лаконичной презентации мы сорвали овацию. Вам когда-нибудь аплодировали банкиры, главы транснациональных корпораций и звезды экрана? Мне — никогда. Но я сдержанно кивнул, скорее даже поклонился, но эдак по-самурайски, с прямой спиной. Надя, когда речь зашла о ней, озарилась такой приветливой улыбкой, что я прямо залюбовался женой — радость и безмятежность ей очень шли. Она у меня из тех, у кого даже глаза улыбаются: не просто сужаются, как у всех, а как-то так изгибаются двумя смеющимися радугами, от чего лицо становится милым и приятным настолько, что просто хватай и беги. Что, в принципе, я в свое время и проделал. Сын тоже кивнул, но так, как будто его током ударило — нескладно и отрывисто. Хотя я представления не имел, как сам поступил бы на его месте.

Второв качнул головой, и народ за столами потерял к нам, кажется, всякий интерес — как отрезало. Все вернулись к своим делам. Наверное, так и надо, всему свое время: продемонстрировал уважение хозяину и гостям — и обратно есть, пить, сплетничать или с внуками играть. Михаил Иванович тем временем проводил нас до стола, рядом с которым тут же возникли два джентльмена в белых кителях. Официанты, наверное, хотя судя по ловкости появления и движений — вполне могли быть и флотскими диверсантами. Дед лично подвинул стул Наде, за что она его вежливо поблагодарила, вживаясь в роль богатейки. Антоша на стул практически опал, как озимые, и один из диверсантов ловко и бесшумно придвинул всю конструкцию к столу. Как только смог так? Или тут полы и стулья специальные, чтоб не скрипели? Хотя да, откуда тут полы, мы же не на суше. Тут палуба, ясное дело.

— Я заберу Вашего мужа на несколько минут, Надежда. Пригласил бы и Вас, но скучные мужские разговоры вряд ли будут интересны красивой женщине на отдыхе, — сообщил Михаил Иванович Наде. Старая школа, уважаю — и комплиментов отгрузил, и место указал. — Вы пока ознакомьтесь с меню и винной картой. Уверен, мой повар сможет вас приятно удивить. Антон, рекомендую сашими, если нет предубеждений к азиатской кухне. Мой сын говорит, что это просто бомба, что бы это ни значило. — и придерживая меня под локоть отошел от стола, погрузив семью в изучение здоровенных кожаных папок с местными деликатесами. На лицевых сторонах папок я успел заметить тиснение в форме разделенного круга.

Мы остановились у правого борта, ближе к носу яхты, которая, как я только сейчас с изумлением заметил, уже подходила к мосту. МКАД с его вечно торопящимися и не успевающими водителями и пассажирами нависал над каналом с безмятежно текущей водой. Здесь же, на борту «Нерея» никто никуда не торопился. Эти люди явно и так всегда и везде успевали.

— Как ты относишься к старинным кладам, Дима? — задумчиво спросил Второв, с поистине флотским превосходством глядя на кучу шумных суетливых железных повозок со своего чудо-корабля.

Глава 3

Старый клад. Азарт и сдержанность

Я на столпившиеся на мосту машины не смотрел. Подумалось, сколько времени пришлось проторчать в душных летом и грязных зимой столичных пробках, но как-то без злобы, досады или негодования, просто мысль-констатация. Смотрел я на белые барашки волн, расходившихся от носа яхты.

— С недавних пор с некоторой настороженностью отношусь, Михаил Иванович, — привычно честно ответил я.

— Отчего же? — с удивлением поднял бровь старик.

— Их крайне неудобно реализовывать, — отозвался я, вспомнив про две с лишним тонны золота, лежащие в скучных одинаковых ящиках под красной скалой. Степан Кузнецов обещал мне, что проследит, чтобы в те края не заносило случайных людей, когда я ему намекнул, что там может быть опасно, а мы с Откураем очень расстроимся, узнав, что по нашей земле гуляют неизвестные туристы.

— Ну ты даешь! — расхохотался дед, — другие годами по архивам пылью дышат, месяцами собирают экспедиции, неделями рыщут по лесам и долам, чтобы что-то найти, а ты сразу думаешь, как продать найденное! Интересный подход к поиску древних сокровищ, крайне неожиданный.

Я достал из кармана сигареты и вопросительно посмотрел на хозяина яхты. Тот кивнул, но обошел меня, встав с другой стороны, чтобы дым на него не шел. Прикрыв от ветра зажигалку, я прикурил и продолжил:

— Вы знаете, как-то все само так складывалось, что думать приходилось именно об «пристроить найденное». И об «не сесть в процессе». Полагаю, заподозрив во мне дар находить, Вы ничуть не ошиблись. Никогда за собой подобного раньше не замечал.

— Настолько успешно слетал на Север? — уже серьезно спросил Второв.

— Более чем, Михаил Иванович, более чем, — кивнул я, — мой банкир сейчас, думаю, рвет волосы на голове, пытаясь понять, как распорядиться тем, что нам подбросила судьба. Он, конечно, парень ушлый, но от объемов слегка ошалел, если можно так выразиться. Как он сказал тогда? «Узнаю Волкова, где он — там всегда какая-то странь творится, но непременно выгодная».

— Паша мне в двух словах рассказал про ГЧП, которое вы решили устроить. Не далековато ли? Логистика сложная, наверное? — вот они, долгожданные вопросы из разряда «потей, худей и много думай».

— Я вряд ли сориентирую по деталям, там все пока писями по воде виляно, — вырвалась из меня очередная правда, опять миновав модерацию здравого смысла, от чего серый кардинал фыркнул и снова захохотал. В стендап-комики податься, разве? Для богатых.

— Детали на данном этапе не очень важны, — отсмеявшись, проговорил он, — главное — не ошибиться с концепцией, идеей, стратегией. С основной задумкой, короче говоря. И ты меня, не скрою, приятно удивил, Дима. Подавляющее большинство моих знакомых, — он легко кивнул назад, намекая на богему за нашими спинами, — уже везло бы туда тяжелую технику и вахтовиков. А ты начал с того, что надумал здравницу для детишек купить. Неожиданно и с точки зрения бизнес-логики трудно объяснимо.

— Там места такие, с точки зрения любой логики мало понятные. А народ честный, искренний, добрый по-своему. Вышло так, что на их долю свалилось столько трудностей, включая мистические и не имеющие рационального объяснения… Мне их жалко стало, Михаил Иванович. Вот просто по-человечески жалко. Очень. Там девочка, дочек наших ровесница, от лейкоза умирала, на дни счет шел… — меня аж тряхнуло при воспоминании о рассказе Васи-Молчуна. — В общем, много жути на том Севере. На бизнес-логику я и раньше особо богат не был, а там и вовсе как отрезало. Но я точно знаю, что сделаю все для того, чтобы тем семьям никогда больше таких ужасов не переживать. И если для этого надо купить санаторий — куплю. Или построю, мы пока не решили. Мерить все в рублях я не умею и учиться не хочу. Возможно, к сожалению. Возможно — нет, будем посмотреть.

Второв глядел прямо по курсу, и распознать, о чем он там думал, вряд ли смог бы и Тёма Головин. Мне точно не светило.

— Да, с точки зрения бизнеса — ты очень странный инвестор, — помолчав, сообщил он. — но по-человечески я тебя отлично понимаю. Жаль, что искренность и порядочность сейчас не в чести, очень жаль. Поэтому я постараюсь тебе помочь, если не возражаешь. — он смотрел на меня выжидательно. Кем надо быть, чтобы отказывать подобным людям в таких предложениях? У меня, конечно, возникали иногда сомнения в здравости тех или иных своих поступков, но тут вариантов не было:

— Я буду рад принять Вашу помощь, Михаил Иванович. Признателен Вам за это предложение, и, если могу быть чем-то полезным — располагайте мной без колебаний. — ровно, спокойно, и на одном дыхании, как будто только и делал всю жизнь, что разговаривал с людьми астрономического масштаба.

— Можешь, Дима, можешь, — с легкой улыбкой продолжил Второв, кивнув в ответ на мои слова, мол, ты, конечно, странный идеалист и романтик, но и ложку мимо рта не проносишь. — Хочу проверить одну свою догадку. Знаешь, есть люди, которым всегда не везет. То телефон разобьют, то на автобус опоздают, а если на всей улице будет одна-единственная куча — вступят аккурат в нее. Есть и обратная ситуация: необъяснимая удача. Завтра я хочу испытать твою. Мои историки нашли интересную грамотку шестнадцатого века. На ней приметная такая печать, позволяет с уверенность судить о том, что писал ее лично Андрей Старицкий, помнишь такого?

— Это который решил победить первую «Семибоярщину», спихнув с трона юного Ивана Васильевича, пока тот еще не стал Грозным? — уточнил я, зацепив в памяти то, что лежало сверху, не копая.

— Похвально! — старик даже пару раз в ладоши хлопнул, — про «Семибоярщину», именно первую, сейчас из сотни хорошо если человек пять вспомнят. Верно, это тот самый человек. Спорная, очень спорная историческая фигура. Что ещё знаешь о нем, просто интересно?

— Амбициозен, удачлив, настойчив, богат и знаменит. Был, до тех пор, пока не влип в эту аферу с царским троном. Не уверен, что ему прямо так нужен был престол, скорее, просто надоела вся та собачья свадьба вокруг предпоследнего из Рюриковичей. Но не сложилось. Тогдашний олигархат власть любил, как и любой другой, вот и определил опасного конкурента в каземат, где полгода пытал да и уморил там же. — кратко изложил я то, что удалось раскопать в моих гуманитарных закромах.

— Как думаешь, почему сразу не казнили? — взгляд и тон Второва внезапно стали острыми, как осколок обсидиана.

— Полагаю, он должен был что-то подписать при жизни, — медленно проговорил я, почувствовав сильный интерес собеседника к предмету обсуждения, — или показать что-то, что очень хотелось заполучить, — продолжил, чуть подумав, — и, вероятно, показал или подписал, раз не в реке утопили, а в Успенском соборе похоронили торжественно.

— Блестяще, Дима! — воскликнул он, — Просто великолепно! А теперь скажи мне, что нужно для организации государственного переворота? — взгляд не затупился ещё с предыдущего вопроса, да как бы ещё не острее стал.

— Да как и для войны, три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги, — без паузы ответил я.

— И снова прав. Пойдем-ка до каюты прогуляемся, а то что-то поддувать стало, — и он зябко повел плечами. Хотя я был уверен — этого, пожалуй, и в бочке жидкого азота не заморозить.

Мы одновременно развернулись к палубе. Банкир поглядывал в нашу сторону вроде бы незаметно, но с плохо скрытым раздражением. Его спутница откровенно скучала, и, кажется, строила глазки режиссёру. Тот, похоже, отвечал тем же, потому что судя по стеклянным глазам его новой жены — там ни строить, ни сносить уже было нечего. Нефтяник делал «козу» младшему из внучат с характерным «утю-тю-тю-тю», но внезапно стрельнул взглядом из-под бровей в нашу сторону. С такими глазами не с детьми играть, а расстрельные списки визировать. Ну и компашку собрал Михаил Иванович.

Мои, как и было сказано, отдавали должное мастерству местного повара, то есть кока, конечно же — мы ведь на судне. Компанию им составляли барышня и парень, сидевшие до этого за одним столом со Второвым.

— Дима, знакомься: мой сын Иван и жена Елена, — кивнул дед, чуть притормозив у этой компании. Представленные вежливо кивнули и вернулись к своим делам — парень что-то жарко обсуждал с Антоном, которого, кажется, чуть подотпустило, видимо, после сашими и саке, посуда от которых стояла рядом. Надя с Еленой живо дискутировали, кажется, на предмет новинок косметики. В общем, какие-то сложные женские темы, куда лучше не лезть, чтобы не выглядеть идиотом. Тем более с моими познаниями и везением.

Второв лёгким, каким-то даже вальсирующим движением провел меня мимо стола с семьёй, и направил в сторону лестницы. Ну, то есть трапа, да. Мы спустились на три пролета ниже, оказавшись, видимо, ниже ватерлинии. Но назвать окружающее трюмом язык не поворачивался — ни ржавых цепей, ни скрипящих шпангоутов, ни мешков с ящиками. Полутемный коридор с парой-тройкой дверей по каждой стороне. Стены отделаны деревом, с крупными латунными или бронзовыми клепками. Ковры, по центру красные, по бокам зелёные, закрепленные тусклыми желтыми металлическими полосами. Хозяин открыл вторую дверь справа, приложив большой палец к датчику, который я бы и с фонарём не нашел, и приглашающе кивнул. Я шагнул внутрь, где как-то плавно загорались настенные светильники.

В каютах до этого бывал нечасто. Вообще не бывал, если быть предельно откровенным. Да и на яхтах-то до сих пор катался только на турецких, массовых, каботажных, что вдоль берега возят оголтелых энтузиастов выпить на волнах и обозреть, не побоюсь этого слова, береговые красоты. Там каюты если и были — то я не видал. Помещение передо мной было похоже, пожалуй, на кают-компанию на «Наутилусе» капитана Немо из старого фильма. Только там все было как-то по-фантастически, будто из будущего, а тут наоборот. Темные стены набраны из деревянных панелей. Сводчатый потолок ячейками, в каждой из которых свисал на настоящих цепях светильник, явно электрический, но исполненный под старину. Паркету на полу позавидовала бы и бальная зала Смольного. Стол на восьми львиных ногах окружали стулья, выполненные в традиционном староанглийском стиле, похожие на чипэндейловские. Хотя, пожалуй, не похожие. Они самые.

— Садись, Дима. Сейчас быстро пробежимся по фактам — и наверх, пока мои гости не упились или передрались, — по-деловому сказал хозяин, сев за стол и приглашающе махнув мне на стул рядом.

— А могут? — ошарашенно спросил я, продолжая осматривать каюту.

— Разумеется, могут. Они же живые люди. Притом изнежены вниманием и почтением. А тут когнитивный диссонанс, как нынче модно говорить: пригласили и оставили на произвол судьбы. Только безлимитные напитки и спасут, больше нечему, — с легким раздражением ответил Второв, выдвинув из сплошной, как казалось, дубовой столешницы какую-то интерактивную панель и увлеченно водя по ней пальцем. Новейших технологий он явно не избегал — об этом хором говорили голографическое приглашение, космолет-трансфер и то, что откуда-то забил луч света, спроецировавший на свободную дальнюю стену какие-то карты и копии документов. — Смотри, Дима: вот та самая грамотка. Князь пишет, что предъявителю по его слову требуется выдать пять сундуков заветных. И ни слова о содержимом. Посмотри на подпись — видишь две черточки на виньетке последней буквицы?

— Да. Неровные, как и весь текст. Видно, что рукописный, но рука нетвердая, как после болезни. Или пыток, — заинтересованно предположил я.

— И мои так же предположили. А тот факт, что нашли грамотку в овраге, с пятью богато одетыми и вооруженными трупами, и еще тремя попроще, позволяет судить, что сигнал князя его люди считали верно — проговорил Второв.

— Можно узнать, где именно? — интерес во мне разгорался. Ну а кто бы упустил такую тайну и такое приключение?

— Разумеется. При раскопках въездной башни в Старице нашли. Прямо во рву, далеко оттаскивать не стали, видимо. А то, что одежда и оружие сохранились, вероятно, говорит о том, что забрать их местным что-то не позволило. Как думаешь, что? — он посмотрел на меня с таким прищуром — куда там Головину.

— Зарок, полагаю. Клятва князю. Честь, если коротко, — предположил я, — тогда она, как Вы справедливо заметили, имела вес и значила гораздо больше.

— Резонно, — довольно кивнул Михаил Иванович, — поэтому факты говорят нам, что по тайному знаку князя его люди ликвидировали группу явно серьезных ребят. Полагаю, что боярских. Пара моментов позволяют предположить, что Шуйских.

— Опять эти «левые», — не удержался я и сморщился.

— Поясни? — заинтересованно повернулся ко мне старик.

— Ну, шуя и десница, левая и правая руки. Шуйские — те, кто стояли ошуй, по левую руку. Про них в истории Руси и российской столько дряни — лопатой не отгрести. Даже жалею, что ни про одного Десницына ничего не известно. Как будто и не было их. Или и вправду не было? — я посмотрел на хозяина.

— Были, Дима, были, — медленно проговорил он. Нажал что-то на той интерактивной панели, что висела перед ним, встал и переставил свой стул ближе ко мне. Что там было с той стороны картинки, куда он нажимал — я не видел, панель была с моей стороны матовая и с ожидаемым двухцветным кругом посередине.

Дверь открылась бесшумно. Заехал сервировочный столик и вслед за ним — мужчина средних лет. Невысокий, с пузиком, даже, кажется. Но походка, взгляд, и что-то еще, неуловимое, но явно ощутимое, говорили — опасность! Я непроизвольно чуть отодвинул стул от столешницы, повернув его в сторону двери. На появившемся столике лежала большая белая льняная салфетка, из-под которой пахло свежим теплым ржаным хлебом, чесноком и чем-то мясным. А посередине она была приподнята пирамидой, словно скрывала собой бутылку или графин.

— Дима, знакомься: мой помощник Федор. Очень ответственный и профессиональный, эрудит и умница, — представил вошедшего хозяин. Мы пожали руки под краткое «Дима — Федор». Голос у помощника был глуховатый, но не по росту басовитый. Ладонь жесткая, причем как-то непривычно, будто мозоли были не только там, где у всех, но и на пальцах: подушечках и кончиках. Опасное такое расположение, тревожное. На умницу, эрудита, гитариста или скрипача Федя похож не был. На убийцу — пожалуйста. На непривычно трезвого патологоанатома — вполне. Больше всего, почему-то — на Мистера Белого из «Бешеных псов», только чуть пухлее, как тот, наверное, выглядел бы, переживи он лихие девяностые.

Он убрал салфетку ловким незаметным движением фокусника или ниндзя, и на столике появились графин в ведерке со льдом, пара лафитничков, один в один как у меня дома, нарезанная буженинка, блюдо с соленьями и глубокая блестящая посудина, похожая на салатницу, наполненная маленькими греночками, в середине каждой из которых высилось что-то беловато-кремовое, исходящее паром. «Когда-то их великолепно приготовляли в „Славянском базаре“» — мгновенно влез облизнувшийся внутренний реалист.

— Помнится, в нашу первую встречу ты пил джин. Я же предлагаю отдать должное бессмертному меню профессора Преображенского, — старик смотрел на столик, и, как бы ни противоречиво это выглядело в связи с его образом, натурально исходил слюной.

— С радостью, Михаил Иванович, с огромной радостью! — мой энтузиазм был также неподдельным.

— Только ракового супу не будет — не люблю. И холодными закусками, вопреки заветам Филиппа Филипповича, мы пренебрегать не будем. Ты к квашеной капустке как? — в нем, казалось, плескались через край торжественное предвкушение и необъятное благодушие.

— Со всей пролетарской любовью, а ежели еще и с яблочным соком — берегите ее от меня, могу сожрать, — его вожделение и слюноотделение оказались явно заразными.

— Вот, Федор! Вот оно, правильное воспитание и уважение к корням! Это тебе не глистоводни новомодные, которых хлебом не корми, дай сашими из голубого да желтого тунца сырого пожрать, тьфу! — судя по яростному лицу, кухню бедных желтых островитян Второв не приветствовал.

— Кому что, — ровно произнес помощник с непередаваемой интонацией дворника Тихона из «Двенадцати стульев».

Далее все происходило в точности как у Михаила Афанасьевича в оригинале и у Владимира Владимировича Бортко в киноверсии. И я старался изо всех сил быть Борменталем, а не Шариком, хотя от вкуса румяных ржаных хлебцев с мозговой начинкой не колотить по полу хвостом мешало только его отсутствие. Водка на черносмородиновых почках была тоже не по сценарию, но прелести ее это ничуть не умаляло.

За едой о деле не говорили. Лишь когда Федор выкатил за дверь столик, с которого я успел-таки напоследок ухватить еще горсть потрясающе вкусной капустки, стыдливо вытерев потом руку собственным носовым платком, Второв, сделав вид, что не заметил этого пассажа, жестом запустил проектор на противоположной стене. Помощник зашел бесшумно, как тень, и замер у стены.

— Смотри, Дима. По предположениям моих архивных копателей, по чисто теоретическим выкладкам, в одной из штолен Старицких каменоломен до сих пор лежат те самые пять сундучков. Возможно, больше. Возможно — ни одного. Тут как повезет. На борту с нами находятся почти все наипервейшие столичные ценители древностей. Еще один присоединится на месте, — начал Михаил Иванович.

— Как — на месте? — не понял я.

— На вертолете прилетит, у него дела сегодня, а пропускать такое приключение он не хочет, — отмахнулся старик. А, ну да, на вертолете, конечно. Что за глупости я спрашиваю? Тут же у каждого по авиапарку своему, флот торговый, туристический и военный наверняка. Народ-то небедный подобрался, с опытом, не то, что нечаянный я. А Второв меж тем продолжал:

— Нефтяник собирает все предметы эпохи Ивана Грозного. У него крупнейшая коллекция в мире. Банкир копит предметы, символизирующие власть и тайны: редкие грамоты, украшения, гербы и хоругви, пайцзы и прочее. Режиссер напросился вроде как за компанию, но его коллекции оружия средних веков завидуют многие. В проработку маршрута и анализ источников они прилично вложились, не скрою. Я в основном администрировал процесс, скажем так. Ну и предоставил свою группу аналитиков, а она у меня, скромничать не стану, одна из лучших в мире. Место определили с точностью до нескольких сотен метров, насколько это вообще возможно по всем имевшимся в доступе источникам. Завтра встанем на якорь, сойдем на берег — и посмотрим, чья удача сильнее. Пока по находкам в этих наших прогулках «ведет» нефтяник. Как сквозь землю золото чует. Ну, у него и работа такая. Если повезет — и ты сможешь что-то найти. Не возражаешь? — он испытующе смотрел на меня тем самым пристальным взглядом прямо в мозг.

— Нет, конечно. Компания отличная, яхта потрясающая, кормят так, что ни в сказке сказать. Лопату только дайте — лично весь берег перекопаю! — тут же отозвался я.

— Ну нет, — со смехом проговорил старик, — копать есть кому. Твоя задача — почуять. Попробовать угадать место, чтобы не пришлось задействовать тяжелую технику. То, что мы что-то найдем, сомнений почти не вызывает, но хотелось бы сберечь время. А то бывало, что приезжаем на место, копошимся сутки и уезжаем ни с чем, а потом смотрим по камерам, как на площадке совсем в другом месте достают из-под земли искомое. Обидно.

— Ну надо думать, еще бы не обидно: понимать, что в шаге от сокровищ был — и не нашел, — согласился я.

— Верно. А принимая во внимание твой опыт на Севере, мои ребята предположили, что ты будешь вовсе нелишним. Эдаким джокером в колоде, не в обиду будет сказано — резюмировал он. Ну вот, я же говорил, что надо шутом к богатым устраиваться? Как в воду глядел. Хотя, побыть джокером при таких раскладах — вполне себе лестное предложение. Отказываться точно не резон.

Второв еще некоторое время показывал мне потрясающе детальные спутниковые снимки с берегов Волги, на которые были нанесены линии примерного участка, где должны были таиться сокровища. Я старался удерживать невозмутимый, но заинтересованный вид, хотя внутри пребывал в полном и даже уже немного привычном для себя офигевании. Да, это тебе не занимать до получки или носить носки до тех пор, пока пятка станет не просто стыдливо просвечивать сквозь истончившуюся ткань, а прямо вылезать, как бы возмущенно говоря: «Нет, Вы полюбуйтесь на этого лишенца!». Это уровень явно другой. Недосягаемый даже в самых смелых мечтах. До недавнего времени.

Решив, что я запомнил достаточно, Михаил Иванович свернул картинку проектора. Интерактивный экран спрятался обратно в столешницу, а мы поднялись на палубу. Драк с поножовщиной, вроде, не наблюдалось, хотя режиссер уже танцевал у барной стойки со спутницей банкира, а тот сидел напротив режиссерской жены. И они были одинаково нарядные, как елочки: несимметрично моргали стеклянными глазами и общались в основном междометиями. За нашим столом все было без изменений, кроме того, что дочек определили в высокие детские стулья и заканчивали кормить чем-то вкусным, судя по их щекам, обильно украшенным пищей. Надя с Леной щебетали, как школьные подруги, перебивая друг дружку и хохоча. Антон с Ваней залипли в смартфонах, временами заглядывая в экраны друг другу — может, играли во что-то сетевое, или еще чем-то онлайн-молодежным занимались — не знаю. Второв деликатно попросил у жен извинения, что так надолго оставили их одних, и выразил робкую надежду, что мы все же будем прощены, ибо дела у нас были крайне важные. Надя сделала вид, что приняла все за чистую монету, и уверила хозяина, что они вовсе не в претензии.

Яхта тем временем заходила в Иваньковское водохранилище, гордо именуемое местными Московским морем. В закатных лучах, посреди фиолетово-багровых облаков высилась статуя дедушки Ленина работы скульптора Меркурова. Высота вождя на постаменте была с двенадцатиэтажный дом, и это был второй по высоте памятник Ильичу в мире. Раньше с другой стороны канала на него смотрел такой же тридцатисемиметровый Сталин. Но во времена развенчания культа личности Никита Сергеевич велел генералиссимуса убрать. Говорили, что скульптор умолял поступить с памятником гуманно, даже указал на чертеже специальный камень, который нужно было извлечь — и памятник бы аккуратно «сложился» сам. Но Хрущев, по легенде, предложение отверг. Гранитного вождя обложили динамитом и превратили в гору щебенки. Поговаривали, что в близлежащих лесах до сих пор было место, где среди листвы и веток виднелись усы и нос Кобы, словно он осуждающе смотрел на облака из-под земли. И туда до сих пор в праздники приходили верные коммунисты с гвоздиками. А от взрыва тогда встали турбины на Иваньковской ГЭС и прохудился в семи местах тоннель под каналом, единственная транспортная связь двух частей города Дубны. Сталина в листьях я не видал, ГЭС в мои годы работала вполне исправно, а вот тоннель — да, всегда «травил», особенно по весне.

Яхта обогнула Владимира Ильича, стоявшего в позе, словно он прикрывал плащом дырку на брюках, напряженно глядя на восток. В уходящем солнце фигура вождя смотрелась колоссально. А наш путь лежал дальше по морю, да ко граду Твери.

Глава 4

Отзвуки прошлого. Совет мертвеца

Я сидел в лодке, которая медленно плыла по течению почти под самым берегом. Над водой нависали ветви ив и бредовника. Приглядевшись, удалось понять ровно две вещи: лодка не моя, и скоро встанет солнце. В отличие от привычной и почти родной Плотвы, оставшейся у Самвела в поселке, это чудо инженерной мысли было, кажется, выдолблено в целиковом стволе дерева, отчего устойчивость имело, как по мне, так и вовсе отрицательную. Стоило чуть шевельнуться — и вестибулярный аппарат сводил все мышцы разом, только бы не сронить носителя в темную и, видимо, холодную воду. Судя по туману, кружащемуся над речной гладью, вполне характерному для раннего утра, вода явно ниже по температуре, чем воздух над ней, а он был нежарким.

Чуть приноровившись к поведению долбленки, я осторожно оглянулся. Позади меня в предутренней мгле виднелся какой-то городок, на холмах высились шпили и купола церквей. Обычных домов «гражданской» застройки отсюда видно не было. Итак, город сзади, течение сносило меня от него, я возле левого берега, ширина реки — метров сто, если в потемках ничего не напутал, и глазомер не подвел. А то этот может. Негусто со вводными, откровенно говоря.

— Мил человек, помоги! Христом Богом молю, не оставь! — вдруг раздался сипящий голос слева. Как я не кувырнулся с этим плывучим бревном — ума не приложу, потому что не просто вздрогнул всем телом, меня аж подкинуло. Присмотревшись, увидел в просвете между кустами и деревьями какой-то то ли ручеек, то ли хилую заросшую речушку, почти полностью скрытую округлыми листьями кувшинок. Почти у самой воды торчал пень, невесть как взявшийся здесь — ни одного приличного высокого дерева, тем более такой толщины, вокруг не было. На пне сидел… Сидело… Ох, как же не хватало Головина или Ланевского с их вечными «а ну-ка соберись, Волков!». Пришлось командовать себе это лично, причем голос внутреннего реалиста дрожал, скептик, кажется, щипал себя за руку, чтобы проснуться, а фаталист совершенно не к месту произнес голосом Бориса Химичева: «и зачем его только из больницы выписали?». Хорошо хоть, что не с начала цитату начал.

Как бы то ни было, на пне была видна фигура с человеческими очертаниями. О, заработало! Включили остаток рацио — появились первые компромиссы. Итак: фигура. С очертаниями, да. Перед самой зарей, когда все приличные люди спят, я увидел в темном лесе на пенечке возле речки корявое, перекошенное набок туловище. Сидело оно на поджатой правой ноге, а левую выставило далеко в сторону, как костыль — видимо, не гнулась эта нога. На туловище было что-то среднее между грубой черной рясой и основательно поношенным мешком для картошки, но тоже черным. В прорехах, щедро покрывающих это рубище, была видна кольчуга. В правой руке зажато что-то похожее на чекан или клевец, их я и днем вблизи особо не различил бы. Левой туловище шарило за пазухой, судя по звуку, азартно ломая ногти о кольца кольчуги. На голове были длинные спутанные сивые волосы, довольно длинная, жидкая и в целом неопрятная борода, крючковатый нос и глаза, просто полыхавшие безумием. Вряд ли это было отражением лучей восходящего солнца. До меня только сейчас дошло, что ни весел, ни шеста у меня нет, а лодку тащило к этому патлатому на пне так, будто он тянул ее за веревочку.

— Помоги, мил человек! — снова засипел он. В левой руке показался зажатый крест, который ему удалось с треском выпростать из дыр и складок.

— Кто ты? — мой голос прозвучал над темной водой глухо и как-то угрожающе. Не иначе — с перепугу.

— Ушаков я, княже! Волком кличут! Погребной ключник князя-батюшки Андрея Ивановича! — зачастил сиплый, каким-то рывком повернув голову на мой голос. И стало понятно, что он слепой. Потому что глаз у него не было. А то, что показалось мне ярким колышащимся сумасшествием между век, оказалось наплывами и каплями расплавленного светлого металла.

— Что ты делаешь здесь, Волк? — тем же голосом спросил я. Потому что менее страшно мне не становилось. И нужно было хоть что-то делать, хоть о чем-то говорить, чтобы не кинуться в воду с лодки к противоположному берегу.

— Поставлен за здешним погребом-захоронкой следить, людишек жадных гонять денно и нощно. Да только давно уже никто ни про клад сей, ни про меня, ни про князя не ведает, — он явно давно молчал, вон как пробрало. Мне вдруг очень сильно захотелось остановить медленно, но скользивший челнок. И лодка замерла тут же, как по приказу. А Волк продолжал хрипеть:

— Отослал нас князь с-под Нова Города, троих. Велел добраться до Старицы и добро его сберечь да родню. Кто ж знал, что обманут воеводы великокняжеские? А крест ведь целовали, псы! — ключник расходился не на шутку, — Пронского князя утопили тогда. Скомороха Гаврилку спалили на костре по пояс — начали пятки прижигать, да на меня отвлеклись. Глядь — а от того уже под самый срам одни уголья. А надо мной вдоволь тешились, аспиды. Кости ломали, ремней со спины нарезали да солью, солью! — он сорвался на хриплый визг, заново переживая давно прошедший ужас, — да ни с чем остались, свиньи! Не выдал я ухоронку княжью. Залили тогда железом мне уста да очи, чтоб ни живой, ни мертвый не открыл я никому казны да тайны. — Волк часто и коротко дышал. А меня снова не ко времени озаботил вопрос — может ли мертвый быть не в своем уме? И если не в своем — то в чьем тогда уме он будет?

— Знаю я, обучен ты отпускать душу на покаяние. Двух воинов освободил уж да колдуна черного спровадил. Отпусти и меня, Христом Богом молю! Чай не басурман ты, не ливонец, не фрязин — нашу, старую кровь в тебе чую, — и ключник облизнул усы и бороду вокруг рта черным языком. Выглядело это препаскудно.

— Что ты сторожил здесь, Волк? — я конкретизировал предыдущий вопрос.

— Все, все скажу, как на духу, княже! По ручью сему три дюжины шагов — овраг будет. Осыпался сильно, но виден пока. Каменюка там здоровый, с борова-секача размером. Супротив него — лаз в земле. Ворота да опоры прахом осыпались давно. Чуть копни — и влазню найдешь, по ней чуть вперед да одесную. Там и казна князя Андрея Ивановича, — Ушаков говорил взахлеб, и водил крестом, зажатым уже в обеих руках. Чекан он отпустил, и тот, чуть качнувшись, съехал вдоль пня почти к самой воде.

— Пять сундуков, о коих грамотка обманная князем твоим писана — в них что? — вот тебе и пригодился так давно читанный «Князь Серебряный», Дима. Поди-ка без навыка такую фразочку построй?

— То другой, другой лаз нужен! Дальше по оврагу иди, дюжин пять шагов от секач-камня. Лесок там начнется частый, ельник. На дне оврага каменный болван лежит, со старого времени. Куда головой смотрит — туда иди, пока в пень еловый в два обхвата не упрешься. Под тем пнем лежат и сундуки. Посуда там дорогая, грамоты, оружье всякое. А самое тайное и сердцу княжьему дорогое — под последним пятым сундуком, что от оврага дальний. Только отступить на восход надо с пару аршин и на один аршин землю снять — там и будет ковчежец. — Ключник замолчал, поворачивая из стороны в сторону голову с незрячими глазами, — все сказал тебе, княже, ничего не утаил. Отпустишь ли душу? — свистящий голос звучал жалко, просяще.

— Службу ты исполнил верно, Волк Ушаков. Добро княжье сберег, недругам не выдал, лихих людей отвадил. Будет тебе покой. Жди, — уверенно сказал я и проснулся, как от выстрела, чуть из кровати не выкинуло. Мокрого, как мышь.

Надя сопела рядом, подложив руку под щеку. Аня ровно дышала в детской кроватке, что перед сном нам принес какой-то бравый моряк. Дочь крепилась до последнего, но все-таки заснула прямо в стульчике, и даже не проснулась, когда я доставал ее и нес в каюту. Жена все шептала мне на ухо, чтобы не разбудить Анюту, какая классная у Михаила Ивановича жена, и о чем они только не поговорили, пока нас не было. А потом про то, какая замечательная нам досталась каюта, и какое волшебное постельное белье тут у них, и нужно купить домой такое же. А после отрубилась на полуслове, предварительно проследив, что дочь укрыта, ей не дует и ничего не беспокоит. Откуда бы тут дуть — иллюминатор-то закрыт, а звукоизоляция в каюте — как под водой, ни звука снаружи не проникало.

Я спустил ноги с кровати и помотал головой, приходя в себя. Странно. Раньше во снах никто незнакомый ничего мне не говорил. С Откураем-то я сам виноват — мишку любимого загубил. И страшно во сне мне до сих пор так не было. И холодно. Знать, что-то поменял шаман, подкрутил колесико тонкой настройки. Ладно, живы будем — не помрем. Наверное.

После душа в каюте я оделся и вышел на верхнюю палубу. Оказывается, звукоизоляция тут работала между всеми помещениями, и шум воды никого из моих спящих девочек вообще не потревожил. Антоша же сказал вчера, что они с Ваней будут допоздна в кинозале, да там же и заночуют, на диванах. Он вообще как-то удивительно быстро осваивал все преимущества курчавой жизни.

На палубе меня поприветствовал бармен. Вот же суровый график у людей — это тебе не «пять-два» с девяти до шести. Я залез на высокий стул с на редкость удобной спинкой и попросил черного чаю с имбирем. И пепельницу. И чего-нибудь жирного и соленого на завтрак. И сладкого тоже, но отдельно. Организм, видимо, насладившись в полной мере мертвым безглазым ключником, требовал срочно поднять уровень сахара, калорий и серотонина. И я не стал ему мешать. Буквально через несколько минут передо мной дымилась гора сэндвичей с мясом, сыром и каким-то удивительно вкусным луковым соусом, большой чайник с крепким и острым имбирным чаем и отдельно — торт. Определенно, утро начинало добреть прямо на глазах, и я вместе с ним. Глянул на часы — начало девятого. А я уже сытый и перехожу к десерту! Просто замечательно. И пусть не врут те, кто говорит, что «кто рано встает — тому все время спать хочется».

Позже стали подтягиваться остальные гости. Последними на палубу, щурясь как упыри, поднялись, или даже восстали, банкир с режиссером. Вид у них был — краше в гроб кладут. Казалось, что они всю ночь выясняли, где чья спутница, но ничего так и не выяснили, поэтому женщин убили, съели и запили всем спиртным на яхте. И прикуривать рядом с ними я на всякий случай не стал — отошел с пепельницей к борту, откуда наблюдал, как один из них пытался найти человеческий облик при помощи большой «Кровавой Мэри» с перепелиными яйцами и табаско, а второй — понадеявшись на минеральную воду. С газом. Бедняга. В общем, через минуты три их обоих с палубы как ветром сдуло по каютам. А я пошел будить своих. Скоро должна была показаться Тверь, а на нее — чудный вид с воды. Бармен сноровисто собрал мне на подносе, уж не серебряном ли, большую чашку кофе с молоком и несколько тех самых вкусных сэндвичей для Нади, и миску шоколадных шариков с кувшинчиком теплого молока — Анюте. И пару кусков торта в довесок. Хороший парень, с понятием. Или дрессированный.

Завтрак в постели обеих девчонок потряс. Они как раз находились в том утреннем состоянии, когда решаются сложнейшие женские вопросы: с какой ноги встать, и вставать ли в принципе. А тут — дверь настежь, и я с тортом. Визгу-то было! И это второй раз за всё время, что я знаю Надюху, когда ей безоговорочно понравился кофе, сваренный не ей самой. Вот что творят речной простор, неземной комфорт и нечаянное богатство. Девчата остались умываться-одеваться, а я пошел сдавать поднос бармену. Судя по клейму снизу, он действительно был серебряным. Хотя, тут я уже и платиновому, пожалуй, не удивился бы.

На палубе, за ближним к носу столиком сидел с чашкой кофе и корзиночкой какой-то выпечки Михаил Иванович, и он приглашающе махнул мне рукой. Я кивнул, взял за стойкой ещё чернющего имбирно-чайного настоя, и сел рядом со Второвым, пожелав доброго утра. А оно, видят Боги, пока именно таким и было.

— Знаешь? — внезапно спросил меня старик, сопроводив вопрос своим фирменным острым взглядом.

— Что именно? — на всякий случай уточнил я. Конкретика никогда не повредит, это я уже начал понимать.

— Место. Где клад Андрея Старицкого? — проговорил он раздельно и как-то особенно весомо.

— Знаю. Оба места. И где казна, и где те пять сундуков, про которых царевы люди прознали. Там и оружие, и хоругви, и грамоты кое-какие, коли не спрели вконец, — так, надо на нормальный язык переходить. Мысли о кладе как-то автоматически переключали меня на старинный лад.

— Как? — ох и глаза у доброго «деды Миши». Тут не сразу и поймёшь — порежешься о такой взгляд, вспыхнешь и осыпешься пеплом, или током убьёт. Как бы не надумал он из меня вместо джокера выездной парадный металлоискатель сделать. Из тех, что пока не нужны — в темных чуланах лежат.

— Страж клада во сне явился, он и рассказал. В моей личной новейшей истории — это второй случай. Первый был результативным, всё сошлось точно. Так что шансы у нас — как динозавра встретить на Манежной площади, пятьдесят на пятьдесят, — ровно ответил я и, не удержавшись, вопросительно кивнул на корзинку с пирожными. Второв проследил за моим взглядом — он, видимо, вовсе про них забыл. Подвинул ко мне поближе. Я взял профитроль и сунул в рот целиком. Разговаривать почему-то не было ни малейшей охоты. Казалось, мертвый ключник вытянул за ночь мне все нервы наружу, и теперь, чтобы чуть успокоиться, нужно было тянуть сгущенку прямо из банки, запивая ее настойкой пустырника или каплями Морозова. Из стакана. Большого.

— Папа! — плачущий вскрик Ани резанул по ушам. Я одновременно обернулся всем телом, подобравшись, как перед прыжком, и ощутил на плечах такую тяжесть, будто само небо навалилось на меня. Неосознанно дернул головой вправо и клацнул зубами над плечом, да только ни до куда не дотянулся. Вслед за дочкой по лестнице поднималась Надя, успокаивающе отмахивая мне рукой, дескать, все нормально, ничего страшного. Но, приглядевшись, подхватила плачущую дочь на руки и сделала шаг назад.

— Отпусти его, Федор — голос Второва прошелестел, как летящее вниз лезвие гильотины, — все в порядке. Дима, с Аней и Надей все хорошо. Ты меня слышишь? — я выждал неимоверно долго, секунды полторы. За это время каким-то непонятным образом успел охватить взглядом всю палубу, знал, кто и где стоит, и что возле жены и дочери на виду совершенно точно никого нет. И кивнул в ответ. Небо свалилось с плеч, обошло меня слева и село на соседний стул, оказавшись помощником старика, тем самым, невысоким, с пузиком. А чем он только что на меня давил — противовесом от башенного крана? Хрипло извинившись, я выскочил из-за стола и в два прыжка был у своих. Краем глаза заметил выражение лица бармена. Оно, полагаю, встревожило бы даже врачей.

Оказалось, Маша Второва оторвала лапу Аниному любимому мишке. Об этом дочь рассказывала, рыдая взахлеб, а жена — дрожащим голосом, глядя на меня, как на ожившего покойника или Киркорова в собесе, с испугом и недоумением. Сказала на ухо, что у меня опять пожелтели глаза, перед тем, как пухлый прижал меня к стулу. Я взял Анюту на руки, и мы пошли играть в Айболита. Горничную не нашли, и оказавшийся рядом Федор провел нас к яхтенному медпункту. У дочки враз высохли слезы, а Надя замерла на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Тут можно было оперировать, притом на самом профессиональном уровне, как мне показалось. Оснащению позавидовала бы не только районная больница, но и, пожалуй, институт Склифосвофского. Помощник старика молча протянул мне стерильный пакет с шовным материалом.

— Смотри, Ань, сейчас будем делать мишке операцию. Ты будешь давать наркоз. Нужно держать у него на мордочке, — Федор тут же сунул мне в руку стерильную салфетку. Серьезный мужик, ориентируется мгновенно, — вот эту наркозную маску. — Я положил марлю на медведя, а на марлю сверху — ладошку обалдевшей дочери.

— Руку убирать нельзя, иначе наркоз не подействует, и мишке будет больно. Удержишь? — Аня кивнула резко, отрывисто, как разведчица перед смертельно опасным заданием. Я взял полумесяц иглы с уже вдетым шелком или кетгутом, не знаю уж, что там было, и быстренько приметал медведю лапу. Да, чинить плюшевого было не в пример проще, чем разбирать обыкновенного. Потом заметил на столе у стены стерильный пакет с одеждой, вопросительно кивнул на него Федору, и, с его молчаливого согласия, достал одноразовый халат, маску и шапочку.

— За твою помощь и успехи в медицине назначаю тебя младшим медицинским работником, — торжественно произнес я. Глаза дочери вспыхнули, как будто я подарил ей минимум Алмазный фонд. В шапочке, подвязанной, но все равно чуть великоватой маске и закатанном халате она выглядела, как привидение Каспер или ночной кошмар акушера-неудачника, но ей до этого не было никакого дела. С криком: «Машка, смотри, я теперь работник!» она вылетела из операционной. Хорошо хоть, спасенного медведя не забыла.

Жены с детьми предсказуемо играли в «больницу» у бассейна. Детям — веселье, а в халатах с шапочками пришлось щеголять и матерям. Но ветерок на стремнине как раз посвежел, поэтому им вряд ли было особенно жарко в этих коконах из нетканого полотна. Мы с Михаилом Ивановичем стояли у борта, ближе к носу. Я снова курил, стоя от него с подветренной стороны. Дым шел на Федора, вставшего в полуметре с другой стороны от меня, но ничем ему, кажется, не мешал. Тверь прошли молча.

— Тебя, Дима, собаки или другие дикие животные не кусали в последнее время? — вдруг спросил старик таким размеренным тоном, словно продолжал мирную беседу, начатую уже довольно давно.

— Да нет, ничего такого. Все как всегда — только налоговая и пылкие блудницы, — ответил я в шутку, а сам внутри заледенел, вспомнив, как несколько раз резал пальцы, демонтируя одноглазого людоеда, и как укололся о красную кость, торчавшую из волчьего горла.

— Федор говорит, у тебя невероятно быстрая реакция. И силы со скоростью хватает. А спортом ты не особенно занимался последнее время, — Второв говорил монотонно, как будто забивал гвозди. Стоявший с другой стороны помощник кивнул.

— Акклиматизация, может? — беспомощно предположил я, понимая, как по-идиотски это прозвучало.

— Ну если только, — задумчиво проговорил дед, — но я бы на твоем месте анализы сдал бы.

Где сдают анализы на оборотней, я не знал, поэтому просто молча кивнул. Михаил Иванович достал из внутреннего кармана сложенную карту, спутниковую, детальную, с точностью, что называется, «до дерева», и пододвинул по перилам ко мне. Следом протянул коротенький простой карандаш, какие раньше в Икее выдавали. Я пригляделся к пометкам масштаба в нижнем углу, провел пальцем по оврагу и обвел первый участок. Потом, отложив на карандаше примерную дюжину шагов, отмерил им необходимое расстояние и очертил второй круг. И так же молча передал все обратно.

— Уверен? — спросил Второв, глядя на проплывающую мимо голубую обшарпанную «казанку» с двумя местными рыбаками отчаянно пропитого вида.

— Пятьдесят на пятьдесят, — повторил я сказанное ранее.

Глава 5

Нашли! Ссора с воротилой

Яхта встала на якорь аккурат напротив того места, где возле здоровенного пня в Волгу впадал ручей, поросший остролистом и кувшинкой, там, где позволяла глубина. Шустрые ребята в камуфляже, которых я до сих пор на судне не встречал, оперативно развернули за бортом две лодки военного вида — не гражданская резиновая фигня повышенной вместимости. Материал чем-то напоминал кевлар, сидения смотрелись крепко и основательно даже с верхней палубы, и особо бросались в глаза космического вида движки позади, скромно украшенные известной японской фамилией. Пассажиры и хозяин стояли возле легкого трапа, готовые к погрузке. Женщин и детей оставляли на яхте. Антон с Ваней утратили всякий интерес к мероприятию, едва услышав слова «пешком», «комары» и «копать». Дам мужские забавы не привлекали в принципе. Громче всех возмущались Аня и взявшая с нее пример Маша, но мы со Второвым смогли убедить дочерей, что княжнам не след копошиться по сырым оврагам, где злющие слепни, змеи, мыши и — бр-р-р — пиявки. Марии Михайловне пиявку пришлось показывать на видеохостинге, и увиденное ей решительно не понравилось.

Банкир в каком-то модном новом камуфляже походил на плохого актера плохого фильма: супил брови, совал пальцы под разгрузку в неожиданных местах, явно не зная, как и для чего вообще носят эту сбрую. То отставлял ножку в футуристического вида берце, снабженном зачем-то массой пряжек и молний. То принимался грузно подпрыгивать, видимо, помня откуда-то про «провериться на 'погремушку». Смотрелось оригинально.

Режиссер был снаряжен по-киношному: эдакий микс скаута, сталкера, зверобоя и пирата. Затертая кожанка, под ней темный свитер крупной вязки с горлом, оливкового цвета штаны с кучей накладных карманов и в тон им — трекинговые ботинки. А еще очки-авиаторы на лысой голове и зубочистка, гулявшая во рту из угла в угол.

Нефтяник в явно долго ношенном камуфляже «флора», обычной солдатской обуви и какой-то штормовке-брезентухе поверх кителя выглядел случайно затесавшимся на косплей-вечеринку прапорщиком откуда-нибудь из дальнего сибирского гарнизона, или завхозом-геологом из тех же краев. И на коллег по походу поглядывал, как на пижонов-дурачков — снисходительно. Такой мудрый Джабба Хатт в безразмерном «камке» и стоптанных всмятку берцах.

В первой лодке отвалила эта яркая троица с группой бойцов, во второй — Второв с Федором и мной, и тоже при конвое. Михаил Иванович и его помощник с тяжелой рукой были, как и я, в черных «горках», на палубе и трапе никто не прыгал, и вообще старик выглядел, пожалуй, как фельдмаршал Суворов перед одной из решающих кампаний — заметно светился азартом и предвкушением. Знать бы еще чего именно? Я все пытался вспомнить, где же искать останки бедолаги-ключника, как вдруг услышал стрекотание вертолета. Со стороны Твери показалась темная птичка, довольно быстро превратившаяся, увеличившись в размерах, в черный Ка-62. Совсем немного не долетев до нас, что было к лучшему, потому что поток воздуха гнал перед вертолетом волну, листья и мелкие ветки, вертушка ушла на берег, где пропала из виду, заслоненная прибрежными кустами и деревьями. Перепад был приличный, поэтому пятиметровая в высоту махина скрылась, как и не было, только шум лопастей выдавал, но вскоре затих и он.

— Вот все и в сборе, — удовлетворенно проговорил Второв, потирая руки. Было видно, как его все сильнее забирает кураж. Что ж вы там такое найти ожидаете в тех пяти сундуках?

Но тут меня как под ложечку кто ударил — дыхание перехватило, в глазах прошла какая-то рябь, и было очень удачно, что я сидел, поджатый с двух сторон Федором и незнакомым крепким парнем, а то точно выпал бы за борт. Из-за высоких кустов вновь показалось то самое заросшее устье, а на берегу его — памятный пень. И какая-то неестественно ровная ветка, стоявшая рядом. В природе не так много прямых линий, поэтому глаз к ним прилипает моментально. Маск-сети и камуфляж так и работают — скругляют, размывают, смягчают контуры. Я повернулся к Михаилу Ивановичу и сказал, некультурно указав пальцем на пень:

— Сперва нужно туда. — Даже голос напрягать не нужно было, так тихо работала японская техника за кормой лодки. Второв присмотрелся, кивнул Федору, а тот махнул усатому бойцу, сидевшему на руле. Или на румпеле? В общем, тому, кто рулил нашим мини-катером. Тот что-то тихо пробормотал себе в расстегнутый китель, и ушедшая было вперед первая лодка тоже стала менять курс, сбавляя скорость.

На берег я выскочил первым. Следом, недовольно бурча, выбрались два бойца и помощник. Двигался он как болотный кот — бесшумно и как-то хищно. Интересно, где такому учат? Как бы то ни было, один конвойный быстро влез на берег по довольно крутому склону, профессионально, так, чтобы за его спиной оставались деревья повыше — так его с той стороны сложнее заметить. Не поднимаясь в полный рост, замер и тоже шепнул что-то себе в грудь. Присмотревшись, я увидел у второго прозрачную пластмассовую пуговку в ухе — наушник. Наверняка, такие были у каждого из них. Федор осматривался дольше, но наконец кивнул старику, и тот тоже вылез на берег.

— Что тут, Дима? — негромко спросил он, но что-то в голосе выдавало волнение и азарт.

— За наводку отдариться надо, я обещал, — проговорил я, не особо рассчитывая на понимание. Потому что и сам не сильно понимал, что нужно делать. До сих пор я «отпускал души», как сказал ключник во сне, исключительно физическими, реальными действиями. Спалить кого-нибудь, например, или в землю закопать. А тут кого жечь-хоронить? Приснившийся пень? Рядом со мной второй боец расчехлял какой-то замысловатого вида металлоискатель. Что это за прибор, я понял только после того, как он прицепил к штанге катушку, и то без уверенности. Конструкция крепилась к туловищу заплечными ремнями и обвязкой, в руках было что-то вроде руля от мотороллера, только ручки торчали вертикально. Между ними располагался экран с кучей кнопок. Ко всей этой городьбе была приделана штанга, составная, из трех подвижных блоков, соединенных какими-то проводами и тонкими армированными шлангами. Глядя сбоку, бойца можно было принять за маленький экскаватор или кран со сложенной стрелой, и лишь с монтажом поисковой катушки он стал больше походить на сапера.

Я тем временем добрался до пня и взялся за ту ровную ветку, что привлекла внимание еще на воде. Это была рукоятка чекана, вбитого в пень. Покрытая лишайником и какими-то наростами, где-то черная, где-то желто-зелено-серая, ничуть не похожая на гладкое, отполированное намозоленными руками дерево, но это была именно она. Как ей удалось просто сохраниться на открытом воздухе, под снегом, дождем, солнцем и ветрами почти пять веков — я не знал. Жало и обух клевца почти срослись с пнем, совершенно не отличаясь по цвету и фактуре. Я обернулся к парню, одному из тех, что выгрузили и стали тут же раскладывать здоровый ящик с инструментами:

— Сможешь выпилить вот здесь кусок корня, отсюда досюда, и глубиной сантиметров на пятнадцать? — решил взять с запасом, мало ли что. — Только потихоньку, бережно. Вещица древняя, музеи за нее удавятся, наверное. — Парень молча кивнул и выудил из своего кофра что-то похожее на маленькую бензопилу, только с узкой шиной длиной всего сантиметров двадцать. А я повернулся к саперу-экскаватору, что стоял, глядя на меня и явно ожидая команды. Второв наблюдал за моими действиями с нарастающим интересом, Федор — без.

— Твой прибор олово от свинца отличает? — думаю, вряд ли Ушакова заливали златом-серебром здесь, на бережочке.

— Он грамм золота на глубине до метра видит! — гордо ответил парень звонким, высоким голосом. Я продолжал смотреть на него молча, лишь чуть приподнял левую бровь.

— Виноват. Так точно, отличает, — смутился военный.

— Посмотри, пожалуйста, в радиусе пары метров от этого пня. Ищем олово или свинец, — я отошел от обозначенной зоны поисков и прикурил, глядя, как тот, с детского размера пилой, медленно и прямо-таки деликатно выбирает из корня нужный участок. Еще двое стояли с разных сторон от рукоятки чекана, держа ее в четыре руки, чтоб упаси Бог, не упала, освободившись. Правильный подход, надежный, уважаю. Сапер тем временем нацепил большие белые наушники, став похожим чем-то на синего лягушонка Crazy Frog из старого клипа. По крайней мере за руль он держался абсолютно так же. Только звуков, слышимых тут, снаружи, его странная шарманка не издавала. Через пару минут извлекли чекан, сложили на какое-то специальное покрытие, похожее на пуховое одеяло, и обернули им же. Видимо, оно защищало от тряски при транспортировке. А тут и лягушонок замахал рукой.

— Тут вот, квадрат стороной менее полуметра. Свинец, точно! До килограмма! — он смотрел на меня с удивлением и преданностью. Ну еще бы: незнакомый мужик, с которым зачем-то возится босс, и от которого ни на шаг с утра не отходит начальник охраны, сидя в лодке нашел на склоне никому не нужного оврага кило никому не нужного свинца — не чудо ли? Я попросил было у стоявшего ближе всех парня лопату, но тот молча шагнул вперед и стал рыть сам. Рядом встал еще один, дело пошло шустрее. Корни подрубали теми же лопатками, заточенными с одной стороны до тревожного блеска.

— Михаил Иванович, ну что такое, время же идет? — с приставшей первой лодки неловко, прыгая на одной ноге, выбрался банкир. На его лице как-то затейливо соединялись праведный гнев, что оплаченное приключение не начинается, и явное опасение вызвать ненужные эмоции у мощного старика.

— Погоди пару минут, Толя, сейчас дальше пойдем, — ответил Второв, глядя, как бойцы начинают обкапывать контуром какую-то фигуру. Через минут пять максимум стало понятно, что фигура человеческая. Один из землекопов отложил лопату и принес из кофра с инструментом аккумуляторную воздуходувку и что-то среднее между широкой кистью или узкой щеткой с длинным ворсом. В четыре руки они довольно быстро, но крайне бережно избавились от лишней земли и мелких корешков, давно проросших сквозь кости. На черепе были явно, даже отсюда, видны те самые наплывы свинца, как раз там, где при жизни были глаза и рот.

— Ого! Ничего себе! Вот это находка! Кто же так замучил тут этого доходягу? — банкир шагнул к могиле, отодвинув бойца, и протянул руку к черепу.

— Не надо его трогать, — мой голос прозвучал неожиданно, глухо и резко одновременно.

— А ты кто такой, чтоб тут командовать⁈ — взвился он, но руку отдернул, даже слишком поспешно, пожалуй. — Федя, кто это такой? Чего он лезет вперед всех⁈ — не унимался президент банка, не замечая, что на лице помощника Второва чуть поменялось выражение. С виду — ничего необычного, но я предпочел бы, чтобы на меня он так не смотрел.

— Я — гость Михаила Ивановича. А трогать покойника, умершего такой страшной смертью — поганая примета, — ответил я уже значительно ровнее. Шумный Толя враз сдулся и поспешно отступил от ямы шага на три, зацепившись за ящик с инструментами и едва не упав в воду. Упасть не дал стоявший рядом крупный боец, технично поймавший банкира за ручку на разгрузке, предназначенную для транспортировки раненого. На пару секунд тот повис в руке богатыря с полусогнутыми ногами, как нашкодивший котенок. Смотрелось забавно. Я подошел к могиле и спустился в нее. Меньше метра глубины, как так вышло, интересно? Вроде бы, судя по раскопкам, культурный слой куда-то там как-то нарастает, и захоронения времен Грозного царя должны быть поглубже? Не знаю, в эту сторону почему-то никогда не думал. На дилетантском уровне смотрел кладоискательские ролики про различия Асек и Терок, про монетки разные, а вот про глубину залегания как-то и не запомнил ничего.

Опустившись на корточки слева от останков ключника, я положил правую руку на провалившуюся грудную клетку, где по идее при жизни билось сердце честного и преданного человека, и проговорил негромко:

— Ты верно служил, Волк. Князь доверял тебе, и ты не подвел его. Сберег добро и хранил до срока. Покойся с миром и без обиды на живых. Честь тебе и хвала, покой и вечная память! Мир по дороге! — с каждым словом поднимался ветер, вызывая удивление и недоумение на лицах бойцов, тоску у Федора, ужас у банкира и просто зашкаливающий интерес у Михаила Ивановича. С последними словами шум будто оборвался, как и начавшийся было вихрь. Причем казалось, что в нескольких метрах от нас все было по-прежнему, листья и трава не колыхнулись. Сидевший на верхнем срезе берега военный смотрел сюда, вниз, разинув рот. Стоило мне замолчать — как кости вдруг рассыпались в прах. В одно мгновение, с чуть слышным хрустом и шорохом останки ключника превратились в какую-то мельчайшую серовато-коричневую пыль. На ровном грунте могилы рядом со мной из объемных предметов осталось лишь жуткое подобие посмертной маски Ушакова — свинцовый слепок, повторявший очертания части человеческого лица с выпуклостью в том месте, где был рот. Поверхность маски изнутри была покрыта застывшими почти пять веков назад пузырями, и думать про их происхождение не хотелось абсолютно. Я осторожно взял этот ужасный «самородок» и отнес к завернутому чекану, так и лежавшему в паре шагов от ямы.

— Закапывай, братцы, — очень стараясь сохранить невозмутимость, скомандовал я, и парни, словно очнувшись, начали медленно скидывать землю вниз, иногда искоса поглядывая на меня. — Есть топор у кого? Крест бы срубить.

— Сделаем, и заупокойную прочту, я знаю, — прогудел здоровила, что поймал банкира за разгрузку, — как звали покойника-то?

— Волк. Волк Ушаков. Погребной ключник князя Андрея Ивановича Старицкого, — ответил я.

С крестом он управился живо, молитву прочитал. Я и подумать раньше не мог, что можно басить шепотом, но этот как-то справился. Перекрестился размашисто на последних словах, и повернулся, глядя на Второва и Федора в ожидании приказаний.

— Что хочешь за маску? — негромко спросил невесть как взявшийся рядом банкир. Вот же барыга! И на поминках своего не упустит! Но его масляно-жаждущий взгляд на кусок свинца меня насторожил.

— Да ничего, мне она точно не нужна, забирайте, — я ответил вполне вежливо.

— Деньги, услуга, помощь любая — говори свою цену, Волков! — воротила привычно для него давил на собеседника жестким тоном и властной позой. Но последние его слова меня словно кольнули. Будто на шею повесили орденскую ленту, а она вдруг оказалась старым потертым хомутом. И нестерпимо колола загривок вылезшим из прорехи конским волосом.

— Мне ничего не нужно. Она не моя. В этой вещи столько старой боли и ужаса, что держать ее рядом — как минимум крайне опрометчиво. Берите так, если хотите, — вроде бы спокойно и вполне культурно сказал я, но Толю как вожжой огрело. Или шлеей.

— Выделываешься⁈ Цену набиваешь себе? С кем ты торговаться вздумал, пацан⁈ — ого, вот его заколдобило-то.

— Брэк! Разошлись по углам. То есть по лодкам, — прозвучала уверенная и исключающая варианты неповиновения команда, отданная жестким, «рабочим» тоном Второва. Банкир аж подпрыгнул, кажется, ссутулился и натянул улыбку, фальшивую, как реклама вкладов и кредитов. А я только сейчас почуял, что в разговоре уже отошло назад правое плечо, подбородок приблизился к груди, левая нога сама собой передвинула носок чуть внутрь, вставая в «треугольник» стойки, уши прижались, а шерсть на холке наоборот поднялась. Это я что, собирался только что насовать в овал лица президенту правления банка из первой тройки⁈ «Ты был готов поставить на место зарвавшегося купчишку-хама единственным понятным ему способом» — мгновенно отозвался внутренний реалист тем тоном, который я впервые услышал от него в вечном кошмаре вне вселенной, куда меня запулил обозлившийся шаман. И он опять был предельно убедителен, я аж кивнул. Левее и чуть впереди Михаила Ивановича стоял вечно невозмутимый Федор, и провалиться мне пропадом, если на его лице была не одобрительная усмешка!

Тут сверху раздались новые голоса, и в окружении пятерки плотных, но пластичных, как тигры, мужиков, к нам спустился последний участник приключенческого поисково-обогатительного отряда. Седой, с большими залысинами, в возрасте, но двигался он так же плавно, как и его сопровождающие. Слово «конвой» в контексте этого человека никак не гармонировало. Он пожал руку нефтянику, кивнул Толе и киношнику, а со Второвым обнялся, как с родным или очень близким другом. Федору, кстати, тоже руку пожал.

— Знакомься, Саня — тот самый Дима Волков, — подвел Михаил Иванович ко мне нового кладоискателя. Тот повернул ко мне приветливое лицо, на котором двумя пулеметными дулами резко контрастировали глаза. Вроде бы и голубовато-льдисто-водянистые, но совершенно точно таящие за собой такую тьму, куда упаси Бог даже попробовать заглянуть.

— Наслышан, наслышан, как же! Рад знакомству, Дима, — и он протянул мне ладонь. Такую же жесткую, как у Второва, только еще и холодную. Я пожал ее и вежливо ответил:

— Здравствуйте, Александр Васильевич, приятно познакомиться.

Внутренний реалист не сводил глаз с собеседника, иногда тер их кулаками и втихаря щипал себя, чтобы проверить — наяву ли? Внутреннего скептика не было. Он как увидел спускающуюся в наш овраг делегацию и ее главу — так сразу развернулся на пятках и со словами: «Не-не-не-не-не-е-е!» поспешно ушел прочь. Прямо по воде, против течения. Внутренний фаталист тут же выставил вперед руки, сложенные вместе запястьями вверх, и теперь растерянно протягивал их навстречу каждому, с выражением глубочайшего раскаяния на лице. И искренне надеялся, что его закуют в кандалы и запрут в камере, пусть и обычной, не бронированной. Но тогда хотя бы уже не надо будет отовсюду ожидать подобных сюрпризов.

Года три назад нас с главным редактором занесло на какое-то крайне закрытое мероприятие, которое надо было «подсветить» в прессе для отчетности. Территория была закрытой даже по меркам Барвихи, где на каждом дереве по две камеры, а за каждой дверью — строгий дядя с пистолетом. Был юбилей какого-то фонда, созданного «ветеранами специальных служб», как расплывчато пояснил главред. Вряд ли ему самому сказали что-то еще о цели и месте визита. Нас провели каким-то длинным тусклым коридором, потом — через зал, где висели портреты кисти одного из самых известных художников-портретистов современной России. На почетном месте, в центре и чуть выше прочих, был и этот старик, с пулеметными дулами вместо глаз. Он и оказался директором и основателем фонда, отдавшим все сознательные годы служению Родине такими делами и в таких местах, спрашивать и рассказывать о которых было дурным тоном и государственным преступлением, сулившим в лучшем случае огромный срок заключения. Глядя на присутствовавших на мероприятии деятелей культуры, спорта и политики, я думал, что про посетившую было мою голову мысль о совместных проектах и кросс-промо я оставлю при себе и никому о ней не расскажу. Пробыли мы там от силы четверть часа, пока шла общая вводная часть. Потом полчаса подписывали на выходе бумаги с такими формулировками, что внутренний скептик рыдал и крестился.

Я отстраненно подумал, что удивлялся последний раз, пожалуй, в восемьдесят шестом, когда выяснил, что Дед Мороз — это наша воспитательница Нина Степановна в фальшивой бороде. С тех пор подобных потрясений было — по пальцам перечесть. Но удивления уже не было. Его сменило насыщенное, концентрированное, кристаллизованное практически, охреневание. Пожимая руку директору того самого фонда, я испытывал именно его.

Лодки споро дошли до точки, где к ручью спускался овраг, метрах в десяти от начала которого из-под земли выпирала здоровенная каменная задница. У меня, по крайней мере, огромный округлый валун, треснувший когда-то давно пополам, острые края которого сгладили годы дождей и ветров, другой ассоциации не вызвал. Я встал рядом, прикурил и осмотрелся. Края оврага уходили вверх метра на три и держались крепко, густо поросшие кустами и мелкими деревцами. Наверху виднелись вполне приличные сосны и березы, на Севере таких не найти. Часть банды всемогущих, богатых и знаменитых кладоискателей тем временем собачилась по поводу последующих действий. Нефтяник одышливо орал, что идти надо дальше. Банкир верещал, что тут в округе вообще ничего нет и надо плыть выше по течению, туда, где сохранились входы в Старицкие штольни. Режиссер поглядывал на каждого участника экспедиции из-под очков молча, все так же перебрасывая зубочистку. Александр Васильевич перешнуровывал правый ботинок. Кажется. В нем я вообще уверен не был, и даже в том, что он настоящий, по-прежнему немного сомневался, хоть и прозвал про себя «Суворовым». Тоже сухощавый и в возрасте, и чин генерал-фельдмаршала ему очень шел. Второв глянул на меня исподлобья, вопросительно. Я выпрямился и уставился в землю прямо напротив камня, как стрелка компаса — на аппарат МРТ.

— Федор, проверь здесь, — коротко бросил старик, подходя ближе ко мне. Умница и эрудит что-то сказал ближним бойцам, они расступились в стороны, а давешний сапер-лягушонок стал водить перед стеной катушкой своего экскаватора.

— Тут полость, меньше метра до нее, — восторженно доложил он Федору, а потом с интересом поглядел на меня. Да ради Бога, мне не жалко, смотрите. Руками только не трогайте — нервный что-то я сегодня с утра.

Замелькали лопаты, и через несколько минут перед нами открылся уходящий вниз и чуть вправо подземный коридор. Вперед пустили здоровяка, что ловил банкира и читал отходную ключнику, хоть ему и было там не повернуться. Следом, в двух шагах, зашла еще пара парней. И только после них стали запускать штатских. Режиссер шагнул первым, опередив продолжавших лаяться оппонентов.

— Что там? — тихо спросил у меня Михаил Иванович.

— Казна Андрея Старицкого. Подробностей не знаю, — так же вполголоса ответил я. Покойник описи не предоставил, — пять сундуков отдельно, дальше, под еловым пнем, но туда еще надо дойти.

Второв кивнул, не отрывая глаз от дыры в земле, куда втягивалось все больше народу. Видно было, как пляшут по стенам внутри лучи ручных и налобных фонарей. А потом раздался крик режиссера, полный искреннего матерного восхищения.

Глава 6

Старая школа. Верные друзья

Я внутрь даже не совался, так и стоял возле каменного афедрона, размышляя о превратностях судьбы. Как-то тревожно было находиться в подобной компании, и появление в ней Суворова тревогу только усиливало. Многократно. Теперь сделать меня выездным парадным металлоискателем мог не только Михаил Иванович.

— Дима, а как давно Вы занимаетесь инвестициями? — ну вот, помяни черта. То есть тьфу ты, не черта, а видного государственного деятеля, конечно же. Черти таким как он, наверное, кофе с булочкой и свежую прессу подают по утрам.

— Около месяца, Александр Васильевич, — тут врать не то, что смысла не имело, а было попросту опасно, — и, если это возможно, обращайтесь ко мне на «ты». Был недавно в походе на Севере, привык там общаться без лишних формальностей. Жаль, что не везде получается обходиться без них.

— Прав, прав, Дима. Формальности — страшная сила и великая вещь, — услышать от этого человека подобное было предсказуемо. Но прозвучало как-то опасно, что ли. — Но там, где можно — без них значительно проще. Мы вот иногда выбираемся так, узким кругом, развеяться на природу — Миша приохотил, талант у него интересные места, истории и людей находить. В прошлом году какую-то крипту откопали под Муромом, передали куда следует, — эта фраза была произнесена с тонкой усмешкой, — так Патриархия месяц на ушах стояла. Даже какие-то жития им там переписывать пришлось, кажется.

Он говорил, как совершенно обычный пожилой человек: легко и охотно, с улыбкой и спокойной жестикуляцией. Но глаза… Такое ощущение, что даже стоя на ярком августовском солнце он оставался в тени. Словно лучи боялись его взгляда и обходили стороной, «во избежание», говоря его же языком. Эх, и надо же было мне так влипнуть.

— А чего раньше инвестировать не начал, Дим?, — ох уж мне эти разговоры по душам со мгновенным проходом в партер в плане личных границ.

— Да как-то не складывалось раньше. Только соберусь, бывало, разжиться золотишком, акциями или долями в предприятиях, так то подошва на ботинке отвалится, то бумага туалетная или паста зубная закончатся, то масло в машине менять надо. А недавно получилось нечаянно разбогатеть — вот и взялся сразу же, — видимо, предельная честность с первым встречным — это мой крест.

— Слышал, как же. Поздравляю с выигрышем!, — и он протянул мне руку, которую я пожал, второй раз за сегодня. Теплее она не стала, и мягче тоже, — И что сделал в первую очередь?

— Налоги заплатил, — скучно ответил я.

— Это правильно, это — молодец. Коллеги сообщали — у тебя настоящий талант к инвестированию. Такая прибыль за несколько недель — событие нерядовое, сам понимаешь. — Ну вот, начинается. Фразу Суворова можно было услышать так: «мы все твои деньги видим, внимательно считаем, и если будет команда — заберем». Меня охватило жгучее желание заказать билеты на самолет и вернуться в кафе-музей «Арарат», к гостеприимному Самвелу. Но жаба и внутренний реалист в один голос заявили, что денег не отдадут.

— Это вообще не ко мне разговор, я в этих цифрах ничего не понимаю и путаюсь. Мне с финансовым поверенным повезло — золотой парень в прямом смысле слова. Хотя и Оксфорд заканчивал, но вполне толковый оказался. Он мне пробовал пару раз на пальцах объяснять, как там оно все работает, но отчаялся и бросил. Иногда только суммы какие-то передает, как радио «Маяк» — сигналы точного времени. Прослушайте, говорит, Дмитрий Михайлович, ваш баланс, — я прекрасно понимал, что с этим человеком дурачка включать опасно и глупо, потому что есть все шансы потом уже не выключить. Но проблема была в том, что я опять говорил чистейшую правду. В надежде заполучить хоть кратенькую паузу в этой беседе, я достал сигарету из пачки и прикурил. И тут из тоннеля стали выходить люди, на лицах которых была такая яркая гамма положительных эмоций, что и не передать. Изумление, восторг, ликование — что угодно. Донельзя довольный Второв подошел к нам:

— Это невероятно, ребята! Там настоящий зал, отделанный старицким мрамором. Фактически он — известняк, конечно, но называют то так, то так. Работа изумительная, сохранность просто неописуемая! Пришлю сюда энтузиастов из РАН — слюнями весь зал зальют!, — я впервые видел его таким эмоциональным. Он даже как-будто помолодел на глазах — вот что значит, получать искреннее удовольствие от любимого дела.

— Кроме зала-то что нашли, Миш? — будто бы совершенно ненавязчиво поинтересовался Александр Васильевич.

— Да вот, глядите!, — и серый кардинал, владелец всего, чего только можно и наверняка нельзя, чуть не подпрыгнул, доставая смартфон. Показывая нам фотографии в галерее, он сопровождал их такими же эмоциональными комментариями. Да, там было от чего прийти в ажиотаж. Отдельный приступ восторга у него вызвали записи, обнаруженные в одном из киотов, такой специальной полочке, куда ставили иконы или свечи. Это оказалась опись или, скорее, книга складского учета, в которой древний материально-ответственный сотрудник князя скрупулезно расписывал, что пришло, что ушло, когда, куда и кому. Даже на мой дилетантский взгляд — цены находке не было. Такие записи, чудом дошедшие до наших времен, могут поменять все представление об экономике и политике той давней поры. Ведь зная, кому и сколько ушло денег, можно предположить, за что именно. Словом, находка оказалась поистине фантастической.

— Дим, а ты свою долю как хочешь получить, находками или деньгами? — неожиданно обратился ко мне Второв. Я оторопело уставился на него:

— Какую долю?

— Твою, в кладе, — размеренно, как тупому, пояснил старик, — мы тут все, конечно, любим приключения, тайны и яркие эмоции, но и деньги считать тоже умеем, — тут почему-то утвердительно кивнул Суворов. Ну, в том, что у него есть, кому считать чужие деньги, я не сомневался ни грамма. А дед продолжал:

— Обычно мы «на берегу» договариваемся об условиях. Каждый может выбрать долю соразмерно вложениям, ознакомиться с результатами оценки найденного. И либо оставить себе что-то из обнаруженного, либо получить денежный эквивалент. И — да, у участников право преимущественного выкупа. Если ты хочешь что-то из находок продать — сперва нужно предложить участникам экспедиции. Из-за того, что тебя пригласил я, ты имеешь право на половину моей доли. Поэтому смело рассчитывай на десять процентов. Там одних монет золотых — подвода целая стоит в углу, наверняка не меньше тонны. Так что, считай, центнер золота у тебя уже в кармане!, — как-то даже весело сообщил мне Михаил Иванович. И подмигнул хитро.

«Да твою-у-у-у ж ма-а-ать!» — завыл внутренний фаталист голосом Эрика Картмана из «Южного парка». А реалист внимательно смотрел на Суворова. И думал о том, что если я сейчас стал богаче на центнер, то товарищ директор — на два. И мне крайне неудачно выпало присутствовать при этом судьбоносном событии. Да еще и узнать, что у них такие покатушки за историческими ценностями в порядке вещей.

— А можно мне просто одну вещь в качестве сувенира взять? — робко поинтересовался я.

— Можно и ни одной не брать, Дима. Ты — альтруист?, — предположил он ровно тем же самым тоном, что и сенатор не так давно, с легкой грустью и сожалением. В тот день меня едва не охарактеризовал предельно исчерпывающе Головин, но вовремя исправился. А я вот все никак не исправлюсь.

— Никак не отрастут новые нейронные цепочки, продолжается извечная беда российской интеллигенции — она боится денег, потому что совершенно не умеет ими пользоваться. Виноват, господа. Могу ли я рассчитывать на один предмет на выбор? — уточнил я, почти исправившись.

— Можешь, конечно. Но если этот предмет окажется сундуком с золотыми украшениями — вычтем стоимость из твоей доли, — с довольной улыбкой кивнул Второв. Как будто получил удовольствие от того, что совратил невинного меня презренным металлом. Или от того, что я наконец-то начал думать не идеалами, а головой.

Из тоннеля к тому времени высыпали уже все. Михаил Иванович сообщил участникам круиза, что организует перевозку найденного в Москву, а пока территория остается под его охраной. Федор в это время бубнил что-то в телефон, прикрыв рот рукой. Нефтяник прижимал к груди какую-то икону, Богородицу, кажется, и по его лицу было ясно — живым он ее не отдаст. Режиссер сжимал в руках потрясающей красоты бердыш на длинном древке, окованном снизу. Металлические части покрывала изумительная чеканка, полная мельчайших деталей, которые мне отсюда были не видны. Ратовище выглядело так, словно ему не полтыщи лет, а пару недель всего. В льняном масле или в олифе его вываривали, что ли, что оно так сохранилось? Банкир перекладывал из ладони в ладонь какую-то пластинку длиной сантиметров двадцать, а шириной с пачку сигарет. С одной стороны она была пробита насквозь, будто люверсом — отверстие окаймлялось заметно выступающим бортиком.

— Гляди, Миш, Толик ещё одну пайцзу нашел. Чья, интересно?, — произнес Суворов.

— Да чья бы ни была, Саш, сам знаешь, вещица штучная. У него и так их было больше, чем во всех музеях страны, а теперь вон ещё одна. И не нарадуется, глянь на него? — со стороны они выглядели, как два пенсионера в парке, за партией в шахматы или домино беззлобно и снисходительно обсуждавшие молодежь.

— Так, ребята, продолжаем поиск, солнце еще высоко! — громко заявил Второв. И вся сверхтитулованная компания как по команде отправилась дальше. Дважды останавливались по громкому требованию нефтяника — он чуял несметные сокровища. В первый раз почуял ржавый охотничий капкан на мелкого зверя. Во второй — какие-то элементы конской упряжи, как скупо и деликатно определил находку Федор. Но в негласном голосовании победила версия сапера-лягушонока, его, оказывается, звали Витек. Он сказал проще: «говно какое-то». Я еще на первой остановке шагнул было вперед, точно зная, что тут ничего не найдем, но глянул на Второва. Тот незримо дернул щекой — и я встал, как вкопанный. Зачем спорить с хозяином вечеринки? Его режессура — ради Бога.

Идти становилось все тяжелее — молодая и постарше поросль путала ноги и толкала в плечи, лезла в глаза и всячески сообщала: «Вам всем там совершенно нечего делать, ступайте прочь!». Вперед пустили ребят с какими-то промышленного вида кусторезами: штанга, а на ней фреза. Так, громко и медленно, двигались дальше. Полутораметровая просека, остававшаяся за двумя кусторезами в камуфляже, вела нас вперед.

Внезапно послышался металлический лязг и затем звук, как будто колесо-восьмерка терлось о переднюю вилку останавливающегося велосипеда, в обрамлении отборного, но приглушенного мата. Один из бойцов тоскливо смотрел на диск своей кустокосилки, частью сколотый, а частью загнутый. Я шагнул вперед. Там, на дне оврага, под многими слоями свежей и прелой соломы угадывалось что-то, похожее на лежащую сваю. Требовать серп и лезть пальцами я не стал — кивнул двоим ближайшим ребятам и очертил пальцем длинный вытянутый овал по границе найденного столба. Снова в дело пошли воздуходувка и метелки. Пара-тройки минут — и перед нами лежал гранитный (или из известняка, я не геолог ни разу) вытянутый параллелепипед, больше всего похожий на опору фонарного столба. На дальнем от нас конце опора заканчивалась довольно схематичным, но узнаваемым изображением мужского лица, украшенного бородой и усами. И изображение это повторялось на каждой из граней столба, насколько я мог видеть. Навскидку четырехликому Богу могло быть лет примерно тысячи полторы-две. Или больше. Я шагнул было в сторону головы, но снова заметил легкое движение ладонью Михаила Ивановича, призывающее не спешить. И отошел в сторону от суеты, вызванной найденным изваянием. Его фотографировали, положив рядом тревожно знакомую клетчатую черно-белую криминалистическую линейку. Хорошо хоть мелом не обвели.

— Я себе его забираю!, — безальтернативно заявил банкир, почему-то глядя на меня, — во дворе установлю, отлично смотреться будет.

Я на это не отреагировал никак, удивился только про себя — он что теперь, каждую соринку и камушек будет у меня выпрашивать? Что за привычка — брать от жизни всё, причем в прямом смысле слова? «Хапуга, мироед» — согласился вернувшийся внутренний скептик. «Не надо брать от жизни всё. Зачем нам столько дерьма?» — в тон ему ответил реалист.

Нефтяник только что не пинками гонял вокруг камня Витька с его приблудой. В ногах у столба нашлись какие-то монеты, серебряная шейная гривна и еще несколько некрупных грубых фигурок, похожих на молоточки или двусторонние топоры, только маленьких, с палец. У некоторых на рукоятках были кольца, видимо, для ношения на шее на шнурке. Древностью и тайнами от них так и тянуло. Много, наверное, еще таких намоленных оврагов по Руси, ох и много.

Про то, что идти надо в сторону, куда лежит «голова», решили не сразу. Неуемной энергии троица энтузиастов спорила до радуг, отражавшихся в брызгах слюны. Банкир орал, что куда смотрят «ноги» — туда и нам. Нефтяник гудел, заходясь сдавленным кашлем, что идти надо от центра фигуры на восход солнца. Продюсер агитировал за запад. Видимо, просто по привычке. Второв и Суворов предсказуемо высились над схваткой, сохраняя невозмутимое молчание, чем-то напоминая сам предмет дискуссии, лежавший беззвучно, как и все прошедшие века.

— Пойдем-ка на север, куда глаза глядят, — прервал-таки Михаил Иванович дискуссию, опасно приблизившуюся к мордобою. И группа приключенцев гуськом двинулась за богатырем Саней, первым вошедшим в давешний тоннель. Шли сквозь густой ельник нешироким веером, подозрительно приглядываясь к каждой складочке местности и странно кривым, едва ли не в узлы завязанным деревьям, которых тут было в избытке. Я поежился. Возле завалов на Исконе-реке были места, где росли похожие уроды. Стало не по себе. Чуть успокаивала вера в то, что я все сделал правильно, с поклоном и вежеством положив в ноги четырехликого столба желтую монетку, десятку, чудом обнаружившуюся в кармане. И то, что банкир смотрел на меня с брезгливым презрением, как на уличного сумасшедшего, ничуть не беспокоило. Тревожили заинтересованные взгляды властных старцев. И не ко времени всплывшая в памяти поговорка: «В сосняке — веселиться, в березняке — жениться, в ельнике — удавиться».

Перед нами открылась чистая полянка, посредине которой высился пень. Нет, пожалуй Пень. Даже Пнище, я бы сказал. Таких, как Саня, на нем уселось бы пятеро, причем не впритык. Что же за секвойя тут росла? Дождавшись, пока все выйдут на поляну и начнут восхищаться чудом природы, чуть заметно кивнул на него Второву. Тот прикрыл глаза, дескать, понял. Александр Васильевич пронаблюдал эту пантомиму без видимого интереса, по-прежнему удивительно оставаясь в тени, хотя солнце освещало всю поляну непривычно ярко, после частого ельника. Всю, кроме товарища директора.

Нефтяник, банкир и режиссер снова врубили привычный режим «лебедь, рак и щука». На поляне их не интересовало решительно ничего, и идти надо было во все стороны, если смотреть на их вариативно указующие персты. Я сел на корточки и закурил. То, что подо пнем нас ожидала какая-то тайна, сорвавшая со своих мест и притащившая сюда не самых незанятых людей Москвы, да и России, я не сомневался. Холодок, не отпускавший среди изуродованных кривых елок, проходил, шерсть на загривке опускалась. Возвращалось рациональное мышление, и оно имело один вопрос — как сдвинуть с места эту громадину? В ней тонны полторы ведь, не меньше.

— Федор Михалыч, Федор Михалыч! Тут штыри какие-то железные!, — разлетелся над полянкой высокий голос лягушонка-Витька. Возле него тут же как из-под земли вырос помощник Второва. Ого, значит, умница и эрудит, оказывается, еще и тезка бессмертного классика? Вслед за ним подошли и мы.

Бойцы с лопатами освободили из-под мха, дерна и слоя земли два покрытых коркой металлических лома или две очень толстых арматурины длиной метра по полтора каждая. К ним крепились железные петли, уходящие вниз, под пень. Одна, левая, была отломана — отгнила за века, наверное. Ускорившись, парни обкопали пень по периметру. Сняв полметра грунта, стало видно, что площадка вокруг выложена какой-то древней тротуарной плиткой, похожей на плоские кирпичи — плинфу. Видимо, выкладывать важные места специальным покрытием на матушке-Руси издревле считалось святым делом.

Богатырь Саня по команде Федора подсел под великанский пень, который казался вдвое больше после того, как корни у основания освободили от земли. Поднатужившись, крякнул… И едва не оторвал громадину напрочь, потому что она подалась с неожиданной легкостью. Свалившись на задницу, Саня охнул и уставился на пень с обратной стороны, как, впрочем, и все присутствующие. Ну а чего бы и не посмотреть? Не каждый день встречаешь кусок дерева размером с легковой автомобиль. Притом полый внутри, выжженный, судя по угольно-черному нутру, покрытому какими-то узорами и символами. Чаще всего попадался равносторонний крест, каждый конец которого был перечеркнут. «Нам хана» — выдохнул внутренний фаталист. Реалист порылся в памяти и сообщил, что это символ Мары-Марены, отвечавшей в древнерусском пантеоне за холод и смерть. Радости в его голосе не было никакой. Я автоматически отшагнул назад, растопырив руки, так, чтобы позади остались Второв с Суворовым, тут же замершие. Передо мной очутился Федор Михалыч, причем так внезапно, что я аж вздрогнул. Он махнул рукой, и к пню шагнули напряженные ребята с какой-то аппаратурой военно-научного вида. Той, что и выглядит непонятно, и сделана крепко, хоть гвозди забивай.

— Куда ты завел нас, Сусанин-герой? — негромко поинтересовался эрудит, не поворачивая головы.

— Идите вы нахрен, я сам тут впервой, — растерянно выдал я на автомате, опять забыв подумать, прежде чем открывать рот. За спиной раздались два одновременных стариковских смешка.

— Чисто, Федор Михалыч, — доложил один из военно-научных сотрудников, что водил перед пнем штуковиной, похожей на сдвоенный локатор, — ни заразы, ни излучений, ничего.

Помощник махнул — и Витек-сапер осторожно приблизился к вставшей на попа гигантской пустой коряге и принялся водить из стороны в сторону катушкой, временами замирая и прислушиваясь, видимо, к сигналам в его забавных белых наушниках. Кто только догадался приделать светлую глянцевую деталь к поисковому прибору?

— Федор Михалыч, есть сигналы! Тут пять продолговатых предметов одинакового размера, и в них в каждом — устойчивый сигнал благородных металлов!, — звонко доложил лягушонок, стянув «уши» на шею. На меня он посмотрел, как житель далекой глубинки на впервые увиденную Спасскую башню, с каким-то торжественным изумлением. В это время мне сзади прилетело два одновременных хлопка по плечам, да таких, что только голова дернулась. У стариков руки были, как я помнил, жесткие. И сил явно было не занимать. От этой мысли родился протяжный, прерывистый вдох.

Сундуки извлекли с превеликой заботой и осторожностью. Выкапывали чуть ли не вручную, ладонями, а поднимали, подведя под каждый специальную подушку, куда подкачивался воздух. В надутом виде напоминало спасательный плот, ярко-желтый, хоть и чуть запачкавшийся при установке. Борта «плотов» туго, но бережно сжали ящики. К специальным «ушкам» по углам прицепили тросы и вытянули лебедкой. Она заодно сообщила, что весил каждый чуть больше центнера.

— Пять сундуков окованных семипудовых, — тихо и торжестенно проговорил Второв, стоявший рядом со мной, как будто цитировал какие-то древние источники. В грамотке про вес ни слова не было, я помнил точно. Значит, по ней выяснили только локацию, а про содержание и прочие массо-габаритные характеристики было где-то еще, о чем всяким нечаянным гражданам, вроде меня, знать было необязательно.

— Толя, два шага назад, — раздался голос Александра Васильевича, да такой, что назад шагнул даже я, хотя твердо знал, что зовут меня точно не Толей. Таким голосом только костыли в шпалы забивать, пожалуй.

— Александр Васильевич, но надо же вскрыть, посмотреть!, — протянул банкир, отскочивший от сундука, к которому подбирался с раздобытым где-то топором.

— Сунешься — я тебя сам вскрою. И посмотрю, — голос Суворова был равнодушно-тусклым, мрачным и спокойным, как лунный свет. И страшным, как если бы на этот свет я смотрел, лежа живым в могиле. Не вздрогнули от него на поляне, пожалуй, только Второв и пятеро тигров из команды товарища директора.

— Сундуки забираю я. С результатами оценки каждого из вас ознакомят. Фото- и видеоматериалы предоставят, — закончил он. Спорить с сухим мертвенно-бледным лунным светом дураков не нашлось.

Группа сворачивалась, а я, воспользовавшись тем, что Витек стоял один и готовился, кажется, упаковывать свой навесной экскаватор, подошел к нему и спросил:

— Вить, а до какой глубины оно работает?, — сапер подскочил от неожиданности, хотя шел я, вроде, не таясь.

— До двух с половиной метров, только катушку надо поменять, — ответил он, а в глазах стал разгораться азарт. Люблю увлеченных профессионалов, с ними приятно иметь дело.

— На полтора метра вправо и на метр вниз вон от того края — дотянется?, — я смутно помнил что-то про квадрат какой-то гипотенузы, но решил не увлекаться расчетами. Ну не мое это. Совсем.

— Должен, — и Витек спрыгнул в пустую яму, аккуратно и бережно придерживая металлоискатель. Сделал серьезное лицо, натянул наушники, и у меня в голове снова заиграла та песня про лягушонка в шлеме: «Тыры-дыры дын-дын. Динь — динь!». На нее еще потом группа «Воровайки», предсказуемо проигнорировав нормы международного авторского права, забавную песню сочинила, про романтично настроенного сотрудника внутренних органов. Даже не спрашивайте, откуда я знаю. Вдруг эта мелодия, игравшая у меня в голове, неожиданно раздалась снаружи. Я обернулся и увидел подходившего Федора Михайловича, который и насвистывал на ходу песенку синего лягушонка. Подойдя ко мне, он закончил мотив положенным «динь — динь». Ого, у железного Феликса проступили человеческие черты?

— Всегда, когда Витька вижу в этих дурацких наушниках — эта песня играть начинает, — на лице умницы-энтузиаста под наработанным годами, тренированным равнодушием, казалось, чуть заметно проступало смущение.

— Оригинал или кавер?, — уточнил я просто на всякий случай.

— Обе, — спокойно ответил эрудит. То есть он тоже когда-то где-то слушал «Вороваек»? Ох, чудны дела твои, Господи. За его спиной вокруг пяти ящиков, замерших на желтых надувных плотах, стояла вся группа богачей-кладоискателей, все пятеро рядом. А внутренний реалист внезапно пропел в голове: «Как награбим золотишка — впятером уедем в Рим! Динь — динь.». Я не выдержал и фыркнул.

— Тоже строчка про Рим на ум пришла? — спросил негромко тезка Достоевского. И мы засмеялись вместе. И тут сапер скинул наушники, обернулся и замер, увидев начальство.

— Есть что-то, Витя? — спросил его Федор.

— Так точно, Федор Михалыч, есть! Именно там, где Дмитрий Михалыч указал, — доложил он.

Помощник не оборачиваясь сделал какое-то движение кистью, и Витька тут же сменили два парня с лопатами. Несколько минут — и из отнорка в яме под пнем они осторожно вытянули ларец. Видимо, раньше он был укутан в какие-то промасленные тряпки и шкуры, остатки которых теперь бережно смахивали кисточками. Размером ковчежец, как назвал его ключник, был чуть меньше полуметра в длину, а шириной и высотой — сантиметров двадцать. Стенки и крышка были украшены завитками и узорами, пожалуй что серебряными, и каждый элемент был покрыт тончайшей работы чеканкой.

— Что это, Дима?, — раздался прямо за плечом голос Второва, заставив меня изрядно потрудиться, чтобы не вздрогнуть или отскочить в сторону. Не улеглись нервишки за день. Да и неудивительно.

— Тот сувенир, что Вы мне обещали, Михаил Иванович, — максимально ровно и вежливо произнес я. Старик посмотрел на меня внимательно, и в глазах его загорелись веселые искры, так похожие на те, с которыми надо мной хохотал Тёма Головин при нашей первой встрече.

— А ты хорош, Волков! Нет, ты решительно хоро-о-ош!, — с хитрой улыбкой протянул серый кардинал, шутливо грозя мне пальцем. Видимо, он тоже смотрел тот фильм с Де Ниро.

Глава 7

Мидас отдыхает. Тайны древнего ларчика

По прибытии на «Нерей» я заполучил испытание на самооценку сразу двух типов: «откуда не ждали» и «нарочно не придумаешь». За первую часть отвечала Марья Михайловна Второва собственной персоной. Да и за вторую тоже, собственноручно. Видят Боги, я, как параноик со стажем, которого не спасли ни решение квартирного вопроса, ни некоторая финансовая свобода, продолжал ждать подставы от Вселенной со всех сторон. Но чтобы от пятилетней девочки — это перебор!

Расставшись с командой Суворова, утащившей пять сундуков, на которые банкир косился алчно, но очень втихаря, мы погрузились в лодки и подошли к яхте. Я прижимал к груди ларец, для которого продуманный Федор нашел мне где-то камуфляжную сумку с ручками. Резонно, кстати — кто ж за сокровищами без тары отправляется? Нечаянных богачей я в виду не имею — с них, убогих, спросу нет. И вот меня, осторожно поднимавшегося по трапу и трепетно прижимавшего к груди «сидор», как утренний посетитель, выходящий из продмага и изнемогающий от похмелья — заветную авоську, едва не свалили в набежавшую волну два светловолосых вихря. За ними спешили мамы, и по материнским лицам было видно, что в этот раз мы их так надолго оставили зря. Выяснилось, что Аня так самозабвенно хвасталась своими успехами на медицинском поприще и героическим отцом-хирургом, вырвавшим плюшевого страдальца-мишку непосредственно из рук костлявой, что Маше это надоело. Она нашла свою самую любимую куклу, из тех, что с точеным носиком, на прямых ногах и всегда стоят «на носочках», и не моргнув глазом отломала пластмассовой бедолаге руку. И как только сил хватило? Видимо, у них это семейное.

И теперь оба завывающих чада висли на мне и Второве, которого я, и, пожалуй, не только я, впервые видели совершенно растерянным. Задача «папа, пришей ей руку, ты же всё можешь» повергла мощного старика в неожиданное и явно непривычное для него состояние беспомощности. Он наверняка мог бы купить всю месячную продукцию куклоизготовительного завода, как и сам завод, но чтоб пришить, да пластмассу, да ещё именно этой кукле? Я понял, что надо действовать, пока он не решил пришить кого-то другого:

— Михаил Иванович, случай, несомненно, сложный. Вы позволите ассистировать Вам, как светилу? — деликатно, но настойчиво произнес я, надеясь, что вчерашние посиделки в стиле Преображенского еще свежи в его памяти. И не ошибся.

— Непременно, доктор Волков! Зина! Тьфу ты! Федор!! В смотровую ее, мгновенно! Мне и доктору — халаты! И никого не пускать!, — я аж рот разинул. Вот это реакция. Даже какие-то нотки великолепного Евстигнеева в его голосе прозвучали.

— Папа, я хочу давать наркоз, как Аня!, — чуть не испортила всё Маша.

— Никак нельзя, солнышко! Сложнейший случай, сама слышала. Полагаю, задет нерв!, — глядя на него несколько секунд назад, в этом не было ни малейших сомнений, — Понадобится рентген, а это очень опасное, губительное излучение. Подождите исхода операции с мамами в приемной… То есть на верхней палубе. И верьте в лучшее!, — куда там с грыжей оскароносцам последних лет⁈ Вот она, старая школа! На последних словах он даже подбородком дёрнул, как штабс-капитан Овечкин, и устремился к медблоку. Клянусь, я на секунду как наяву увидел за его прямой спиной развевающиеся белые крылья врачебного халата. Мы с Федором, нацепив одинаковые состредоточенно-напряженные лица, рванули следом.

В операционной всё было по-прежнему: светло, чисто, каждая вещь на своем месте. Второв бережно положил на стол куклу и ее правую руку, отломанную довольно ровно почти посередине плечевой кости, или что там у них, пластмассовых? Между локтевым и плечевым суставом, короче. И хихикнул, чем поразил снова:

— А ловко придумано, Дима! Молодец! Сейчас мы тут переждем часик-другой, а в Твери нам привезут такую же куклу, — он только что руки не потирал на радостях.

— Была бы охота морочиться. Тут дел на десять минут, — ответил я с уверенностью отца, который не всегда мог рассчитывать, что купит все в ближайшем порту, поэтому вынужденно развивал смекалку.

— Что нужно?, — лаконично спросил Федор, не глядя на хозяина, у которого снова взлетели брови.

— Тонкая проволока потверже, сталистая лучше. Или штуки три иголок или булавок. Пассатижи и надфиль, — я отвечал уверенно, будто всю жизнь только и делал, что чинил кукол. Хотя и было-то раза три всего.

— Надфиль?, — эрудит и умница с сомнением обвел глазами сверхсовременную операционную.

— Шкурка-нулевка подойдёт. Или пилочка для ногтей. Ну, такая, шершавая, — как смог пояснил я.

Федор кивнул, опять надел встревоженно-напряженное лицо и вышел за дверь. Пока он ее не закрыл, мы со Второвым услышали детский писк: «Что там, что там?» и скорбный голос помощника: «Делают все возможное. Сложнейший случай!». Три взрослых мужика валяли дурака и получали от этого искреннее удовольствие.

Нашлось все необходимое. Я отрезал пассатижами четыре одинаковых кусочка проволоки, нагрел на зажигалке поочередно и вплавил до половины в руку. Потом раскалил оставшиеся свободными хвосты, чуть подержал над огнем культю куклиного плеча — и соединил детали. Вышло прилично. На дебютной операции конечность стала короче едва ли не на треть, а тут — на пару миллиметров от силы. Нагретой проволокой разгладил место спайки. Прошелся пилочкой. Блеск! Ну, то есть видно, конечно, что не новая, ну а как вы хотели? Случай-то сложнейший!

— Не думал этим профессионально заняться?, — спросил Федор, пока я сочинял кукле «гипс» из пластыря.

— Рынок узкий. Маша вряд ли так часто ломает кукол, чтоб я мог с того нормально семью кормить.

И три взрослых мужика одновременно рассмеялись.

Куклу пристроили на подставку для огнетушителя, стоявшего в углу — на ней были колесики — и укрыли одеяльцем из салфетки. Мне показалось, что от такой заботы она даже изменилась в лице, отлитом из пластика и разукрашенном. Шутка ли — Михаил Иванович Второв лично, согнувшись в три погибели, выкатил ее из операционной, дверь в которую придерживал его верный Федор, выглядевший торжественно и гордо, как при поднятии полкового знамени. Позади всех шел я, имея вид утомленного хирурга. Для полноты картины мне не хватало заляпанного красными брызгами и пятнами халата и зажатой в корнцанге беломорины.

Мощный старик сорвал банк из детских эмоций и прямо-таки утопал в них, расцветая. Не выходя из профессорского образа, он авторитетно пояснил, что кукле положен строжайший постельный режим и полный покой. Гипс снимать через две недели и ни днем ранее. До тех пор — прогулки на воздухе и солнечные ванны в полной тишине. Девочкам будто беззвучный режим включили — они закрыли рты и только кивали, забавно покачивая косичками вокруг изумленно-серьезных лиц. Я, с не менее серьезным лицом, тоже кивал в такт рекомендациям профессора. Когда пятилетние санитарки с величайшей осторожностью под конвоем мам в четыре руки унесли болезную на палубу, Второв выдохнул, улыбнулся и дружески хлопнул меня по плечу. Ну а что? Это вам не политтехнологии какие-нибудь, тут понимать надо. В глазах родной дочери так авторитет поднять — талант нужен. А у нас их было целых два: у него — схватывать на лету, а у меня — вызванная перманентным безденежьем хитрость на выдумки.

Отпраздновать чудесное спасение и благополучный исход беспрецедентной операции решили вместе с торжествами в честь найденного клада Андрея Старицкого — званым ужином. А пока до него еще было долго, Второв пригласил меня в ту же каюту, где вчера показывал слайды и угощал потрясающей квашеной капустой. Я последовал за ним, не выпуская из рук своей торбы с ковчежцем внутри. Думаете, я ее на палубе бросил или отдал кому, отправившись оперировать? «Не, дурных няма!», как говаривала моя покойная бабушка, царствие ей небесное.

Мы сидели за столом, откуда в прошлый раз вылезла интерактивно-голографическая панель, и угощались вкуснейшими и свежайшими пирожными, Михаил Иванович под кофеек, а я — под потрясающий черный чай с бергамотом. Не удержался, даже спросил у Федора, как марка называется, чтоб домой такой прикупить. Моих познаний хватило, чтобы понять, что дело тут не просто в секрете героя старого анекдота, которого перед смертью пытали, как это он умудряется заваривать самый лучший чай? Федор кивнул. Значит, выяснит и расскажет. В нем сомнений априори быть не могло — не тот человек.

— Знаешь, что было в пяти сундуках, что с Сашей улетели?, — вдруг спросил Второв ни с того ни с сего. Я чуть эклером не подавился от неожиданности.

— Нет, Михаил Иванович. Ключник только место показал, про содержимое речи не было, — справившись с вредным пирожным, ответил я.

— Часть приданого Зои Палеолог, помнишь такую?, — он испытующие поглядел на меня поверх чашки с кофе.

— Конечно, помню. Софья Палеолог, бабушка Ивана Грозного, из рода византийских императоров. Мать Андрея Старицкого, чьи сокровища мы сегодня нашли, и жена Ивана Третьего. Я где-то читал, что он за нее с тогдашним Папой Римским то ли три, то ли пять лет торговался. Хорошо тогда жили, неторопливо, — рассказал я краткую справку, выданную из закромов памяти с пометкой «это навскидку».

— Не за нее он торговался, Дима, — проговорил Михаил Иванович, осторожно поставив чашку на блюдце. — Вопрос был не только в приданом. Взять родовитую красавицу в жены — это одно дело. Но любое правильное управленческое решение обязано давать профит по нескольким направлениям сразу. Так и здесь. Нужно было и род укрепить, и про деньги не забыть, и о Западной римской империи подумать, и своим церковникам угодить. Нервное время было, тревожное, что бы нам не говорили историки.

Я слушал старика натурально затаив дыхание, отчетливо понимая, что сейчас прикоснусь к тайне, доступной считанным единицам, одной из тех, о которых упоминал Головин в нашу с ним первую встречу, ту, с таинственным потусторонним разговором. Внутренний реалист замер, разинув рот, вместе со мной. Скептик закрыл лицо фэйспалмом, но втихую подглядывал сквозь пальцы, держа ухо востро. Фаталист требовал не останавливаться в плане эклеров, с его традиционным «ну хоть пожрём». Я машинально откусил от пирожного, не сводя глаз с серого кардинала, который задумчиво продолжал:

— Поэтому послал Иван Третий договариваться Ивана Фрязина, в девичестве Джан-Батисту дель Вольпе. Нет-нет, не в том смысле «в девичестве», — отмахнулся он, заметив мое недоумение, — в оригинале, я имел в виду. Вот этот ухарь, натуральный лис, как, кстати, его фамилия и переводится буквально с итальянского, и договорился там с Папой, едва не оставив старика без штанов. И привез в Россию практически все, до чего смог дотянуться. Причем, в описях отгрузочных и в приемных списках позиции прилично так разнятся. Себя Лис не обидел наверняка, но и сюзерену своему, Великому князю, привез таких подарков, за которые, пожалуй, на ком угодно можно было жениться. Там и навершье со скипетра цезарей, с которого и пошел, как говорят, наш двуглавый орел. И папские грамоты и эдикты, достоверно подтверждающие полное право Зои и ее наследников на Римский престол. Ты про копье Лонгина слышал?, — неожиданно спросил он тем самым своим «острым» голосом?

И я все-таки подавился эклером. Реалист, кажется, осел без чувств. Скептик закусил кулак, чтоб не зарыдать в голос. Лишь фаталист был невозмутим: «Бери, бери еще пироженку! Вдруг последняя?».

Федор коротко, без замаха хлопнул мне по спине, но так, что у меня вылетели не только крошки из горла, но и, кажется, все пломбы из коренных зубов. Я вцепился в чашку с чаем и не выпускал, пока не выпил его весь.

— То есть Вы хотите сказать, — очень медленно и тщательно подбирая слова начал было я сиплым голосом.

— Нет. Ничего сказать я, Дима, не хочу. И ничего не скажу, будь уверен. Но теперь ты точно знаешь, почему сундуки улетели именно тем вертолетом. И находки какого масштаба и уровня там могли быть. — сухо прервал меня Второв. Я торопливо кивнул.

— Может, посмотрим, что там в твоем ларчике? Раз уж он лежал в такой душевной компании. И ведь надо же было нам на ту полянку выйти. Веришь ли, за год там излазили все вдоль и поперек, но ни поляны, ни пня на ней никто не нашел. Их и со спутников не видно, даже сейчас. Наше продвижение отслеживали мои аналитики, и метров за десять до поляны нас потеряли. Там, говорят, рельеф такой странный, небольшой участочек с неба вовсе не виден. Интересное место. Очень. И ларчик твой — не менее. Глянем?, — в его глазах начал разгораться тот самый, уже знакомый мне азарт.

— Давайте глянем, — мне и самому было интересно.

— Ты не будешь возражать, если моя группа анализа подключится по видео и тоже посмотрит?, — азарт уже не просто горел, а полыхал. Но я только кивнул. Мало ли что там будет, в сундучке со сказками? А эти, думаю, сразу разберутся, раз про них дед такого высокого мнения. Михаил Иванович куда-то нажал, и из столешницы снова поднялась прозрачная панель. Потыкав в нее пальцем, он откинулся на кресле и приглашающе махнул рукой на стол рядом. Вокруг нас начали поочередно загораться полупрозрачные экраны, словно висящие в воздухе. Внизу каждого из них были сложные имена или сетевые ники, с заглавными и строчными буквами, цифрами и специальными символами, по всем правилам информационной безопасности. На части из них были люди в наушниках и гарнитурах. На некоторых — просто аватарки. Над столом ярко вспыхнула лампа, очертившая идеально ровный круг примерно метрового диаметра. Я вздохнул, подтянул на колени стоявшую возле стула сумку, вытащил из нее ковчежец и осторожно поставил на стол, ровно посередине светового пятна.

— Судя по орнаменту, конец пятнадцатого века. Серебряные детали нанесены на более твердый материал, возможно, знаменитую Чернятинскую сталь, — с небольшими искажениями и помехами выдал один из экранов, на котором была аватарка какого-то мультяшного ученого: здоровенные очки, белый халат и полный хаос в оставшейся небогатой шевелюре. А я ещё думал, чего это сундук весит столько? А он, вон, вероятно, стальной полностью.

Я осторожно развел в стороны кованые щеколды, или как они правильно называются? В общем, пластины с прорезями, из которых торчали петли для навесных замков. И было их две, никогда таких модификаций не видел. Обычно или замок, или скважина для ключа одна и по центру. Тут не так — петли помещались на коротких сторонах ящика. Отверстий никаких не было вовсе.

Внутри ларца что-то едва слышно щелкнуло, и Федор тут же очутился между столом и Второвым. Как он только умудряется двигаться так быстро и так бесшумно? Я заметил появившуюся щель между крышкой и основанием ковчежца. Совать пальцы куда ни попадя меня с раннего детства отучил замурованный в стене поросенок — электрическая розетка. Она же, видимо, навсегда отбила всю тягу к физике, а заодно и к математике. Я поднял со стола ложку, которой ел пирожные, не такие удобные, как эклеры, некультурно облизал остатки под страдальческий вздох Федора Михайловича, и осторожно поддел верхнюю часть. Проведя влево-вправо, нащупал какое-то препятствие и чуть надавил. Петли на боковых гранях втянулись внутрь, а крышка распахнулась. Да, домовенок Кузя и его старший товарищ Нафаня удавились бы за такой хитрый сундук, это как пить дать!

Внутри крышка была украшена такой же тонкой ажурной серебряной работой, как и снаружи, но погуще, побогаче. В основании, на расстоянии примерно трех сантиметров от краев, было углубление, разделенное на пять неравных частей. Пространство между отсеками, как и рамка вокруг, было отделано алым бархатом. Слева лежала маленькая, с некрупное яблоко, шкатулка, кажется, золотая, по форме напоминавшая китайскую пагоду, судя по характерной форме крыши. Насечки и тончайшие линии складывались в какое-то подобие надписей, но ни начала, ни конца фразы найти я не смог. Странные символы, нанесенные на кровлю, никак не откликались в памяти.

Под шкатулкой в отдельном отсеке лежал явно древний перстень, утопленный в красный бархат точно посередине круга, вышитого золотыми нитями. Грубоватая работа, но видно, что не просто старинная, а прямо-таки эхо незапамятных времен. На перстне был изображен круг, внутри которого располагался то ли равносторонний крест, то ли цветок с четырьмя лепестками и выпуклой серединкой. Обрамляли круг два птичьих крыла, а внизу было подобие хвостовых перьев.

В отделении справа лежала серебряная коробочка, в которой на зеленой бархатной подушке в специальном углублении покоился неровный кусок темного камня с заметными красными и слабо заметными серыми прожилками. Рядом лежала шелковая лента с, кажется, арабской вязью, которая повторялась на стенках и крышке коробочки. Только на шелке была выведена пером, а на серебре — отчеканена.

Чуть выше него в своем отделении располагалось что-то вроде маленькой розетки для варенья, искусно вырезанной из какого-то красного минерала. В ней лежал еще один перстень, и тоже, видимо, золотой. На его печатке были два равносторонних треугольника, один поверх другого. В центре фигуры и по краям, на свободных от расходящихся вершин местах, были нанесены глубокие точки-звездочки, тоже, кажется, шестиконечные.

По центру, в самом большом отсеке хранилась невысокая плетеная корзиночка, похожая на те, в которых в придорожных кафе ставят на стол хлеб. Только эта была не соломенной, а золотой. Тонкость и воздушность плетения тусклых желтых нитей завораживала. Казалось, начни следовать взглядом за узором — и ты уже никогда не вернёшься в этот скучный суетливый мир. В корзиночке лежала видавшая виды, побитая и изломанная деревянная доска, вернее, кусок доски, размером с кирпич, только высотой всего сантиметра три. Выщерблены и трещины на дереве скрадывали почти весь текст, вырезанный на ней, но внизу буквы складывались в слова «Rex Iudeaorum*».

Я судорожно сглотнул и очень осторожно опустил крышку ларца, не прикасаясь ни к одной из находок. Мне и сам сундук уже трогать не хотелось, но смотреть на его содержимое не хотелось еще сильнее. Тишина за столом давила так, будто это Федор снова прижал меня к стулу. Но он стоял рядом не шевелясь, с максимально допустимым для него изумлением на лице. То есть рот чуть приоткрыт, левая бровь выше правой, глаза будто примерзли к закрытой крышке ларчика. Казалось, начнись вдруг стрельба — он не среагирует. Из-за его спины выглядывал, привстав со стула, да так и замерев, Михаил Иванович. Его удивление было нескрываемым и ни с чем несравнимым. День сюрпризов продолжался.

*Rex Iudeaorum — (лат.) царь иудейский.

Глава 8

Встреча с друзьями. Знакомство на кладбище

Клянусь, мне после встречи с медведем так страшно не было, как сейчас. Я прямо спиной чувствовал, как между лопаток собираются крупные холодные капли и вдоль позвоночника направляются туда, куда хотелось немедленно отправить все тайны и сокровища мира прямо сейчас, не стесняясь в выражениях. Я сглотнул еще раз и вытер мокрые ладони о штаны.

— Федор Михалыч, а водки нет?, — мой робкий голос прозвучал даже не тоскливо — заунывно.

— Ага. И рюмки три неси. И закусить, — Второв давал фору по скорости реакции и владению собой всем присутствующим. И подавал пример. Это понятно, с его-то опытом. А я с каждым новым приключением все сильнее сомневался в том, что мне свезет достичь его возраста.

Надо же было так влипнуть с этим чертовым ящиком. Хотя, судя по содержимому, он не чертов, а совсем даже наоборот. Призрачные экраны вокруг начинали молча гаснуть один за другим. Кроме реплики про Чернятинскую сталь от мультяшного ученого, от них не прозвучало ни слова. Но судя по тому, как бегали глаза старика по его чудо-панели — аналитики явно что-то оживленно ему писали. Он даже на вошедшего умницу и эрудита не отвлекся. Тот зашел без столика на колесах, салфеток и прочего антуража, и уже где-то нашел и надел всегдашнее собранно-равнодушное лицо профессионала. С ошалевшим лицом человека, которого разбудили выстрелом над ухом или звонким неожиданным ударом половника о пустое ведро, оставался я один. Но привести его в порядок не получилось даже вручную: потер лоб, размял шею, похлопал по щекам — ноль реакции. Брови под прической, и рот приоткрыт, как у жертвы аденоидов или несильно быстрого умом.

Эрудит тем временем оправдывал свою характеристику. Ну, или опровергал — тут как посмотреть. Он извлек из-за пазухи два свертка и литровую банку с капустой. Хорошо быть толстеньким, как говорили Пончик и Сиропчик в книжке про Незнайку. Или они не так говорили? Не помню, но Федор тем временем развернул крафт-бумагу, в которой оказались кусок сала с мясными прожилками и, неожиданно, приличный шматок холодца, побольше, чем с ладонь. Из левого кармана штанов достал бутылку, из правого — четверть буханки ржаного, три вилки и три давешних лафитничка на тонких граненых ножках. В рюмки поочередно дунул, прежде чем поставить на стол, чем явил в себе родственную мне душу. После достал складной нож и, щелкнув открывшимся лезвием, оперативно напластал хлеб и сало. Финальным аккордом наполнил тару, уселся на свой стул, стоявший между нами со стариком, и замер. Изумительной выдержки человек. На всю сервировку у него ушло от силы минуты три. Высокий класс.

— Так, мужики, — Второв начал вовсе не в привычной своей деликатной манере, — дураков за этим столом нет, но на всякий случай контрольно предупреждаю: об увиденном здесь — ни слова, ни намека никому!, — мы одновременно коротко кивнули, — Ну, за тайны и мистику, мать их!, — и он закинул содержимое рюмки по назначению, а затем пальцами достал из банки щепоть квашеной капусты и аппетитно захрустел. Я чуть выпить не забыл от неожиданности. И тост был двусмысленный, и поведение кардинала из имиджа выпадало полностью, плашмя, навзничь.

— Дима, ты не будешь возражать, если я приму у тебя ларец на очень ответственное хранение прямо здесь и сейчас?, — пристально взглянул на меня старик, в то время как невозмутимый Федор разливал по второй.

Внутренний скептик, растопырив руки и оттесняя назад реалиста и фаталиста, как Трус-Вицин между Балбесом и Бывалым, заголосил: «Да забирайте нахрен его вовсе навсегда, сундук тот! Нужен он нам, как змее велосипед! Жили же как люди нормально, нет ведь, клады вам подавай, приключенцы недоделанные!». Я ответил чуть сдержаннее:

— Никаких возражений, Михаил Иванович. Ваших возможностей явно хватит для того, чтобы определить и идентифицировать содержимое.

— И оценить? — дед смотрел на меня испытующе.

— Если я не ошибаюсь, то оценивать наши находки — дело гиблое и опасное, — откровенно ответил я, — Если бы я не знал место и историю их, скажем так, обретения, то просто посмеялся бы над таким набором. Теперь мне не смешно вовсе. Вот ни капельки. Даже если все это — подделки, то все равно подделки не позднее пятнадцатого века. Нет, цена содержимого меня не интересует совсем.

Скептик упал вниз лицом как подрубленный и затрясся, содрогаясь в истерических рыданиях.

— Тогда теперь твой тост, — с довольной улыбкой произнес серый кардинал.

— За понимание, — я блеснул лаконичностью вполне в духе генерала Михалыча.

Закусив неожиданно вкусным, прямо настоящим, домашним холодцом, хозяин спросил:

— А почему именно понимание, Дима?

— «За дружбу» было бы наглостью. «За единение родов войск» — глупостью. «За любовь» — не ко времени и не к месту. Поэтому за понимание, — пояснил я, наблюдая, как расцветают улыбками лица мужчин за столом, — Я не вполне уверен, что оно принесет нам много хорошего, но быть-то оно должно?

— Хорошо сказано, — крякнул Федор Михайлович, а старик согласно кивнул.

— Ну, на посошок — и на палубу, — скомандовал он, — а то гости снова заскучают.

Никто не возразил.

Мы стояли, облокотившись на борт, и Надя взахлеб рассказывала мне о том, как прошел ее день: какие тут чудесные косметические процедуры, какой замечательный хаммам. О том, что Ленка обещала ей золотую карту какого-то сверхмодного и ультразакрытого спа-центра «только для своих». Что они обсудили возможность отдать дочек после четвертого класса в институт благородных девиц, который находился под патронажем Минобороны. Я кивал. Фиксировал и кивал. На разговоры у меня не было ни сил, ни желания.

— Дим, ты как? Ты совсем замученный какой-то. Неужели пришлось перелить всю свою кровь на операции, как Аня сказала?, — спросила жена, заглянув мне в глаза со своей волшебной улыбкой. Я хмыкнул, услышав последнее. Да, дочь в своем репертуаре — вы все вокруг можете расшибиться вдребезги, но папа все равно лучше.

— День долгий был, родная. Сперва по лесам бегали, потом обратно возвращались. А тут вон сколько всего — операция, наркоз, рентген с губительным излучением… — впроброс ответил я. Зная Надю — не прокатит. И не ошибся.

— Дим, не делай мне нервы, а себе невинное лицо, нам обоим это не идет!, — она решила бить врага его же оружием, меня — моими же фразочками. Я пропал.

— Надь, за ужином Михаил Иванович все расскажет и покажет, он лично обещал. Честно, — сдался я.

— А где сумка, которую ты принес из леса?, — глазастая она у меня.

— Отдал хозяину на хранение, а потом он передаст на изучение специалистам. Там древности какие-то, сколько стоят — непонятно вообще. — и ведь не соврал же ни словом! Но Надя все равно некоторое время смотрела на меня с подозрением. А потом обняла. И в нас с разбегу влетела Аня, обняв за ноги обоих. И меня вроде как чуть подотпустило.

Торжественный ужин прошел на «ура». «Нерей» стал на якоре, или на рейде, я не знаю, как правильно, возле острова с романтичным названием «Земляничный» на Московском море, подальше от мест, где ходят большие и малые суда. На верхней палубе накрыли столы по всем правилам высокой кухни и высшего общества, как мне показалось. Сравнивать особо было не с чем, но на Метрополь было похоже вполне: джентльмены в белых кителях обслуживают джентльменов в разном. Борта украсили симпатичными гирляндами, их же развесили на специальных тросах над столами. Яхта сияла и переливалась, отражаясь в темных водах Иваньковского водохранилища ничуть не хуже, чем могла бы в Средиземном или Мраморном морях. Там я особо не бывал, но когда окончательно стемнело — наверняка не отличишь. Снизу вода, сверху небо, вокруг — темные берега, а между ними светится яркими огнями «Нерей», окутанный звуками музыки и легчайшим плеском волн.

Не спросил, кто подбирал музыку, но мне понравилось. Чередовались западные композиции двадцатых-тридцатых годов прошлого века и советская эстрада с ее лучшими голосами: Аида Ведищева, Майя Кристалинская, Вадим Мулерман, Анна Герман, Муслим Магомаев, Галина Невара, Жан Татлян. Не знаю как уж так вышло, но сочетание оказалось потрясающее.

Моих друзей и знакомых всегда удивляло, как у меня в плейлистах могли встречаться, например, Nightwish, Evanеscence, Cradle of Filth, Мирей Матье, Гару, Кобзон, Brutto, Pizza и Radio Tapok? Но как-то сочетались и мне всё нравилось. Ясно, что в лоб сравнивать шаляпинский бас со скримом Дани Филта, голос «французского воробушка» с нежной лирикой Кати Белоконь или язвительно-искренней — Маши Гусаровой, по меньшей мере неразумно. Но каждый исполнитель и каждая песня пробуждают эмоции. Разные и в разное время, конечно, но пробуждают ведь? Никогда не понимал показной приверженности одному-единственному направлению в музыке или, тем более, одному исполнителю. Наверное, поэтому так нравится мне радио «Шоколад».

На белом экране проектора мы посмотрели ролик про историю клада, поход по оврагу и непосредственно саму находку. Погребного ключника и поляны с пнем-великаном не было, видимо, цензуру не прошли. И слава Богу — вопросов меньше. Вот на кадрах Федор говорит что-то двум парням, они расходятся в стороны, пропуская Витька, сапера-лягушонка. В этот момент я обернулся, встретился глазами с эрудитом и умницей, и мы одновременно расплылись в улыбках, вспомнив про «впятером уедем в Рим».

Дальше камера чуть попрыгала впотьмах коридора, и вот перед зрителями открылся уже подсвеченный переносными софитами довольно большой зал, в котором было все: золото, серебро, жемчуга, иконы и оружие. Официанты разнесли по столам и раздали каждому по конвертику из плотной бумаги. На одной стороне было написано «Нерей» и сегодняшняя дата, на другой — разделенный надвое круг. В конверте лежал золотой дукат из найденных в сегодняшнем кладе. А ничего себе у них тут сувенирчики.

На следующий день в порту, едва распрощавшись со всеми участниками круиза и отдельно — с хозяином, я отбил в чат друзьям: «Приглашаю в гости, кто может? Можно семьями. Сегодня в 19:00» и адрес. Кол и Док сразу отписались, что будут. Барон по привычке начал было нудеть про «планы» и «заранее надо предупреждать», но как-то непривычно быстро тоже подтвердился. Я попросил Антошу заказать какой-нибудь приличной еды, чтобы Наде не готовить и не мыть потом посуду, отдельно вслух оговорив бюджет и предпочтения: Белорусская хата, Корчма или Батони, именно в этом порядке. А мало ли чего он там понабрался у богатых за неполных два дня, ещё закажет икры морских ежей или бычьих яиц на всю зарплату — давись ими потом. А, ну да. Я же безработный, какая зарплата? И на мои деньги можно, наверное, в каждую московскую квартиру роллы заказать. Но зачем, как говорил один мой знакомый хирург?

Пятничный космолет на номерах «три восьмерки» принял нас на борт и бережно доставил до дома. Я запоздало подумал, как это он проник второй раз на охраняемую территорию нашего квартала? Хотя, если в контексте где-то появляется фамилия Второва — можно уже ничему не удивляться, что это я в самом деле? Он бы, пожалуй, будь нужда — и в Кремль бы свой автобус закатил. Через Спасские ворота, может, и нет, но через Троицкие к примеру — к гадалке не ходи.

Уже из дома позвонил Сереге Ланевскому, пригласил и его. У лорда, как оказалось, планов на вечер не было, вернее — были, но не у него, а на него: одна экзальтированная мадам пригласила его в театр с дальним прицелом. Поэтому на посиделки у меня на заднем дворе он согласился без разговоров, со сплошным позитивом и одобрением.

А потом я, подумав, набрал Головину:

— Тём, день добрый!

— Был. Пока ты не набрал, — сварливо, но с ощутимой фальшью в голосе отозвался абонент после второго гудка, — С возвращением, жук-плывунец! Куда влип опять?

— Не успел пока. Хотя да, это как посмотреть. Но там ты вряд ли поможешь, при всем моем почтении к твоему легендарному прошлому и незабываемому настоящему.

— Хорош кружева плести, чего хотел-то?, — сбить с толку Артема могут две вещи, пожалуй: прямое попадание крупного калибра и мои нелепые импровизации. Я начал со второго:

— Друзей собираю вечером, у костра во дворе посидеть, за жизнь поговорить, но без фанатизма. Ты занят после семи?

— А ты уверен?, — ответил он после приличной паузы, — у нас раньше говорили: «Хуже нету, чем тусы мешать».

— Уверен, — твердо подтвердил я, — И мы ничего мешать не будем. Мы новую тусу замутим, как наверняка тоже говорили раньше.

— Заинтриговал. Буду, — отозвался Головин, мы попрощались и повесили трубки.

Про друзей моих, пожалуй, надо пару слов сказать отдельно.

Кол, он же Николай, что логично, учился в параллельном классе. Мы были разные полностью: он физмат — я гуманитарий, мне нравился бокс — ему самбо, я любил зарубежный металл — он фанател Арией, я был тощий и с темными волосами — он крепкий блондин. Дрались мы с ним дважды. Но оба раза мирились, и после второго решили, что хватит этой ерунды. Сейчас он занимался автоподбором, а до этого поработал на разных технических и коммерческих специальностях в автомобильном бизнесе. Баек общих у нас было больше, чем с кем бы то ни было, и что в старших классах, что в универе нас не называли иначе, как «Кол с Волком» или «Волк с Колом». И мы как могли соответствовали гордым званиям этого тандема.

Док, он же Станислав, учился на год старше в биолого-химическом классе. Потом долго работал фельдшером на скорой помощи. А потом получил высшее в Первом Меде и стал первоклассным диагностом, который по фотографии, может, порчу не снимал, но точно ее видел и знал, к кому нужно отправить, чтоб сняли. А еще он был большой специалист по джиу-джитсу, и бил что руками, что ногами — как лошадь копытом, хоть и не отличался широкой костью. Наш с Колом дуэт он дополнял и украшал, потому что помимо прочего отлично играл на гитаре и пел. Он меня, кстати, и научил всем аккордам, что я знал. И паре-тройке хитрых приемчиков тоже. Сейчас он работал на двух работах, растил с женой дочь — пятиклассницу, и достраивал-доремонтировал уже вторую квартиру. Своими руками.

Барон, он же Андрей, в компанию влился позже, но как родной, конечно. Образование имел высшее геологическое, получил КМСа по боксу будучи полутяжем уже в институте, по специальности отработал лет пять или семь, выпадая из обоймы и возвращаясь в нее, как Паратов в «Бесприданнице», со всей широкой купеческой удалью, куражом и массой свежих хохм. После чего подался в строительный бизнес и, по его же убеждению, сделался спокоен и скушон. Жил в закрытом поселке за городом с молодой женой и дочкой чуть старше Ани, катался на каждый год новой «Камри» с водителем и наверняка вызывал лютую зависть подавляющего большинства своих знакомых.

Вот они-то, пожалуй, были как раз из тех, кто мух двумя пальцами на лету поймать мог. Раньше — уж точно. Кроме Кола, наверное. Тот сбил бы насекомое мастерским плевком. Я бы зажал в кулаке, послушал и отпустил дальше. Парни частенько пеняли мне за рефлексию и гуманизм. Но в сложных ситуациях, которые бывали неоднократно во времена нашей беспокойной юности, я терялся редко.

Я отбил в нашем чате сообщение с запросом на марку и госномер карет, на которых судари планировали прибыть к ужину, и общую численность пассажиров. С начальником охраны квартала, Василием Васильевичем, я беседовал всего пару раз, но впечатление он оставил о себе самое приятное. Ковылявшего на протезе седого дяденьку обожала вся детвора, беспрекословно слушалась молодежь и подгулявшие взрослые. Вид у него был такой — детей располагал габаритами, как добрый мишка, а взрослым было сразу понятно, что такой легко согнет подкову в руке. Не снимая ее с коня. Неожиданно мы как-то нашли общий язык, и он даже рассказал мне, что за участком можно набрать дровишек, если вдруг угли кончатся внезапно. В стене, окружавшей квартал, были калитки на каждом из участков. Только от него и узнал.

Надя суетилась между кухней и столом на заднем дворе, который, как оказалось, удачно раскладывался, и усадить за него человек пятнадцать проблемой не было. Мы с Антоном принимали доставку с питанием и относили сразу на место. Аня деятельно помогала всем и каждому, вызывая улыбки у нас с женой и раздраженные вздохи брата. А ведь не так давно он сам так же бегал по лесу с криками, радуясь осеннему солнышку и шашлыкам на природе. Куда что девается?

Парни прибыли как полагается: все точно вовремя, и только Кола пришлось идти встречать у шлагбаума — он прислал номера от другой своей машины. Поэтому пока все знакомились у кострового казана, то есть чаши, конечно, мы только подходили к дому.

— Неплохо поднялся. Научишь?, — с ухмылкой оглядел он фасад дома и машины перед ним, отдельно задержавшись взглядом на S-классе лорда, в котором снова что-то читал пожилой водитель, и на алом монстре Головина, который, казалось, можно было вообще не запирать — какой дурак решит угнать это приметное чудище?

— Веришь, нет, брат — реально в лотерею выиграл. А потом чот как завертелось. Пошли, расскажу все, чтоб по два раза не повторять, — приобнял я его, пропуская в дом.

За столом всем нашлось место. Как же долго я, оказывается, ждал этого момента: чтобы в своем доме принимать друзей, не тревожась о том, что на кухоньке все будут сидеть друг у друга на головах, а спать придется вповалку на полу. Поэтому позволить себе собрать всю старую гвардию мы могли или на дачах, или у Барона в доме. А теперь вот и у меня. И это было просто великолепное чувство.

Лорд чуть дичился в начале, но вскоре уже вопил на Дока, уверяя того, что одна какая-то неизвестная мне столичная клиника ничуть не хуже другой, тоже неизвестной, а с Колом спорил о преимуществах и недостатках немецкого автопрома. Головин вписался сразу, сев на разлив и начав сыпать армейскими и приключенческими байками. По легенде, он был владельцем небольшой турфирмы средней руки. То, что приехал он на единственном на всю Москву неприметном красном Хаммере с такими же неприметными номерами в пять семерок, его, видимо, не смущало. А когда дело дошло до рассказов о моих похождениях на Севере — он и вовсе разошелся. С его слов выходило, что я вел себя, как недельный слепой щенок, постоянно влипая в неприятности, откуда старый мудрый Тёма спасал меня с тяжелым вздохом. Парни ржали до слез, постоянно поддакивая: да, мол, он у нас со школы с придурью — то в общаге заблудится на неделю, то переплывет речку на спор, а обратно сил не хватит, потому что плавать-то не умеет — пришлось обходить по берегу до моста. Словом, когда Головина попрут из туристического бизнеса, ему прямая дорога в комики.

Потом, когда я подарил друзьям по медвежьему когтю, хохот стал значительно жиже. Когда вручил по самородочку, с ноготок, но золотому — все притихли.

— Эт чего, про медведя с волком, правда, что ли?, — хмуро переспросил Кол.

Лорд рассказал, что знал с момента своего прибытия и видел своими глазами. Тёма добавил красок — он-то раньше прилетел, а шкуру и череп людоеда вообще своими руками держал. Разговор пошел в сторону охотничьих и рыбацких баек, а я кивнул Барону на угли в чаше.

— Скажи мне, друже, — начал я, когда мы отошли от стола, — есть ли у тебя верный человек, геолог, чтоб знающий и на подъем легкий?, — Андрей заметно прибавил в весе со сменой профессии и тут же обиделся:

— Дим, ну чего ты начинаешь-то? У меня просто работа нервная и обмен веществ нарушен!

— Барон, я вообще без претензий. Мне реально нужен геолог. И лучше, чтоб по драгоценным металлам шарил. И чтоб ему верить можно было. Кроме тебя я никого из таких не знаю.

— А ты ведь про поездку не все рассказал, так?, — чуть прищурившись спросил Барон. Его прищур до головинского не дотягивал даже близко.

— Конечно не все, ты ж меня знаешь. У меня там на горе золота на одиннадцать ярдов, а еще штольня одна рядом, кабы не в разы богаче, — я говорил тихо и ровно.

— Сколько⁈, — аж подскочил Андрюха, вскрикнув так, что от стола к нам повернулось несколько голов.

— Не ори, не дома. И дома не ори, — пригасил я его нашей давней присказкой, — говорю же — есть месторождение и мне нужно, во-первых, оценить его дебет, или как там? Запасы? Короче, понять, что так и как. Там камней всяких цветных еще про́пасть, в них вообще не шарю, не смотрел даже. А во-вторых, понять, как бы это все начать разрабатывать легально и культурно.

Сошлись на том, что слетает Барон сам, с одним своим приятелем, за которого готов поручиться. А по разработке — ничего лучше, чем купить фирму с лицензией, он предложить не смог. На это предложение у меня в голове тут же загорелась зеленая стрелочка и восклицательный знак. Но эту мысль надо было додумать без суеты и спешки.

Лорд с Андреем обменялись контактами, условившись, что не позднее вторника решат по вылету на Белую Гору. Я обещал предупредить Самвела и Валю Смирнова о гостях и попробовать договориться со Степаном, если тот будет в поселке, насчет проводить по маршруту. Решение вытанцовывалось вполне приличное. Единственное, что тревожило — это судьба моего родного можжевельничка. Барон весил прилично больше меня, не загубил бы деревце, ставшее мне почти что другом.

Утром парни позавтракали и разъехались. Лорд убыл еще вечером, с видимой тоской покидая гостеприимный дом, где только-только начинали петь песни, но работа — дело такое, а положение, как известно, обязывает. Мы с Аней пошли прибирать задний двор. Она бегала с метлой наперевес, а я задумчиво набивал большой черный мешок остатками былой роскоши и думал.

Довелось мне как-то читать интереснейшую книгу. О своей жизни рассказывал матерый геолог из «раньших времен», умудрившийся после отсидки по политической статье основать золотодобывающую артель, потом еще одну, потом снова, а затем еще несколько фирм. Но это уже практически в наше время. В те же года, что я не застал, он уже был фигурой колоссального масштаба. К нему уважительно и с опаской прислушивались в обкомах и министерствах. Он был одним из лучших друзей Владимира Семеновича Высоцкого, чьи песни я знал и любил с детства. Отставив мешок — спасибо ему за успешную медитацию, но сейчас не до этого — я вытащил из кармана смартфон и полез искать ту книжку. Через несколько минут все, что мне было нужно, я знал. Да как удачно, что вспомнил об этом именно сегодня!

На Троекуровском кладбище было тихо и спокойно. «Логично, капитан!» — влезли было реалист со скептиком, но я отмахнулся от них. Утро было уже не ранним, солнечные лучи качались на резных листьях кленов и каштанов. Подъезжая, колдовской рандомайз Яндекс.музыки одарил меня песней Анны Герман «Нежность», и она по-прежнему звучала в голове. Я неторопливо шел вдоль аллей с надгробиями известных и великих людей, не вчитываясь в громкие имена и фамилии. Через минут двадцать нашел нужный мне сектор, а там и участок с большим камнем из красного гранита, по форме напоминавшим сердце на черном глянцевом постаменте. Положил букет красных роз и поклонился, почтив память женщины со сложной, но такой интересной судьбой. Последняя дата на памятнике начиналась с сегодняшнего числа.

— Что Вам здесь нужно?, — прозвучал напряженный сухой голос рядом. Я обернулся. Там стояли двое мужчин, один сильно в возрасте, второй — чуть старше меня, пожалуй. Оба смотрели на меня с недоверием, грозящим перейти в неприязнь с минуты на минуту.

— Зачем Вы принесли сюда цветы?, — не выдержал пожилой. Первый вопрос, оказывается, был от младшего.

— Отец-покойник учил меня, что знакомиться с женщинами без цветов — хамство, — спокойно ответил я, — Владимир Иванович, извините, что обращаюсь к Вам через супругу, но мне совет Ваш нужен позарез!

* * *

Дорогие читатели, огромное спасибо за ваш интерес к истории!

Не забывайте подписываться, комментировать и давить «сердечки»)

Глава 9

Хлопоты золотодобытчика. Снова в офис? Вот так встреча

Дед, Владимир Иванович Дымов, оказался золотым, во всех смыслах слова. У него даже нашлись какие-то общие знакомые с моим отцом, чего я уж точно не ожидал, но после первых моих слов о том, как правильно знакомиться не по-хамски как-то само выплыло в разговоре. И в моем родном городе он бывал не раз. А когда речь зашла про Север — и вовсе расцвел. Да, ему было уже за девяносто. Да, он прожил длинную и сложную жизнь и повидал такого, что кому похлипче — помереть хватило бы трижды. Но при разговорах о золотодобыче преобразился совершенно. Даже спина, кажется, расправилась, и плечи стали шире, как в героической молодости.

Когда я продолжил цитировать Высоцкого, развивая успех первой фразы про «а мне в Одессу надо позарез», которую я чуть изменил, он аж со скамеечки вскочил и чуть ли не полчаса читал мне вслух стихи, часть из которых я даже не знал. А у меня, на минуточку, была полная коллекция записей в MP3, включая концертные, и несколько книжек. Я вытащил из кармана оранжевый футлярчик от Киндер-сюрприза, куда дома насыпал песку с самородками, и высыпал старику на ладонь. До этого она чуть тряслась. Не ходуном ходила, конечно, но заметно. А лишь стоило золотинкам приземлиться на сухую, глубоко изрезанную линиями ладонь с буграми мозолей, навечно вбитых в кожу тяжким трудом — замерла, как у стендового стрелка. Владимир Иванович вытащил из внутреннего кармана очки с толстыми линзами, разогнул дужки и чуть сощурившись посмотрел на золото, держа их на манер лорнета.

— Доброе золотишко, чистое. И много его там, слово даю! Надо реку или ручей искать, что из горы течет, — он поистине преобразился. Руки не дрожали, голос помолодел, осанка поменялась, и всё прямо на моих глазах.

— Есть там место такое. Пещера или грот здоровенный, вход на уровне второго-третьего этажа, снаружи — скала голая, нипочем не найти. Вот там-то внутри ручей и бежит. А внизу на полу такое — не опишешь в словах! Как будто древний город золотой, только миниатюрный. Башни, мосты, площади…

— Слыхал про такое, один раз довелось и самому увидать. Пришлешь фотокарточки или запись? — дед бережно ссыпал с ладони крупинки и зернышки, осторожно помогая узловатым большим пальцем другой руки, в которой держал мою дурацкую пластмассовую емкость. Я б еще в целлофановом пакете догадался принести пробы корифею!

— Конечно! В первый раз был без телефона. Подумал — зачем он мне, раз связи нет? Но на будущей неделе там мои ребята будут, они пришлют. Куда Вам отправить? — я изо всех сил пытался заставить себя поверить в то, что говорю с живой легендой. Получалось так себе.

— Вова!, — Владимир Иванович позвал молодого, которого оставил прибраться на могиле, когда мы отходили к скамейке. Тот послушался без разговоров, — дай парню мой номер, он обещал занятные снимки отправить. Это внук мой, Володя. А это Дима Волков, месторождение перспективное нашел.

Мы с внуком пожали друг другу руки. От былого недоверия или неприязни в его взгляде не осталось и следа. Видимо, в их семье не принято было в чем-то противоречить деду или сомневаться в его словах. Но, глядя на этого старика становилось ясно, что по-другому и быть не могло.

— И продай ему «Чомгу», — продолжил Владимир Иванович.

— Почём?, — только и уточнил Вова.

— Ну, сколько она стоит — за то и продай. Это фирма моя, — пояснил мне легендарный основатель артели, — Там озерцо рядом, в нем чомги было, пока не повыбили всю — тьма! Чомга — это утка такая забавная, с прической. Жи́ла-то небольшая была, выбрали давно, а лицензию продлили. Гляди, без фондов, без техники, только фирму с лицензиями продаю. Да сами разберетесь, не маленькие! Держи, Дима, — и он протянул мне цилиндрик с золотом.

— Я не обижу Вас, Владимир Иванович, если попрошу его себе оставить, как подарок? Вы когда на золото глядели — у Вас даже морщины разгладились, будто давнее вспомнили, друзей, хохмы старые, — остановил я его ладонь.

— Так и есть, вспомнил. Ну спасибо, удружил, угадал с подарком. Давно таких хороших проб не видал. И хватит «выкать» мне уже! Сам же говорил, с Северов недавно? Там на «Вы» только с прокурорами говорят, понимать должен! — третий железный старик в кругу моих новых знакомых был старше первых двух, но крепостью духа их, пожалуй, мог и превосходить.

— Спасибо, Владимир Иванович, за науку, за советы и за помощь! Мы с Володей тогда с бумагами разберемся, а снимки, думаю, уже к концу недели пришлю.

В общем, неожиданно удачно съездил на кладбище, сроду такого не было. Когда Владимир Иванович услышал про то, что деньги пойдут на развитие поселка, и что первым действием будет ремонт аэродрома и отправка к морю всех детишек — не поверил. Довольно долго пристально разглядывал меня, нахмурившись. Но, видимо, понял что-то важное для себя, улыбнулся светло и хлопнул мне по плечу ладонью, да так, что едва из сустава не выбил.

Я законтачил Лорда на Володю Дымова, еще подумал, что он брюзжать начнет, что опять его работой пригрузил. Но когда Серега узнал, с кем я поутру беседовал на кладбищенской скамеечке — аж зашелся. Оказалось, его покойный отец был страстным поклонником Высоцкого, и книжку легендарного золотодобытчика он сам тоже читал с восторгом. Пришлось пообещать, что на следующую встречу, если она состоится, я возьму Ланевского с собой — книгу ту у автора подписать. У него, как он рассказал взахлеб, были мемуары с автографами Ширвиндта, Смоктуновского, Смехова, Юрского, Рязанова и Янковского, и это только те, кого он выдал первыми, залпом навскидку. Условились, что поедем вместе и на подписание документов о продаже «Чомги», и если потом будет оказия встретиться с легендарным дедом — тоже пойдем оба. Был и забавный момент:

— Только смотри, Серег, если можно сделать так, чтобы фактическим владельцем был я, но при этом ни в каких выписках и реестрах не значился — то надо именно так. А то меня начинает слегка беспокоить, когда при мне чужие важные дяди начинают мои деньги считать.

— Знаешь, Дим, — Лорд помолчал почти минуту, и начал торжественно — как однажды сказала Её Величество королева Великобритании и Северной Ирландии, Глава Содружества и англиканской церкви Елизавета Александра Мария Вторая своему шустрому не в меру внучку Гарри: «Не учи баушку джин пить!».

И мы оба захохотали. Ведь и вправду, ученого учить — только портить. Куда там во все эти слияния и поглощения — да мне, с моими талантами находить сомнительные приключения себе и всем вокруг?

А Ланевский еще озаботил меня новостью о том, что над нашим общим, но в первую очередь лично моим планомерно-всесторонним обогащением бьются уже полтора десятка толковых ребят. Он нанял бы и настоящих звёзд, но, во-первых, пока масштаб не тот, а во-вторых, специально обученные профи предпочитают офисы в пределах Садового, а лучше — Бульварного кольца, гибридный график, машину с водителем и ДМС со стоматологией. Вот же не было печали? Пришлось дать ему добро на поиск подходящих вариантов по помещению, но только после того, как у нас будет «Чомга», и когда он разложит мне свои прикидки по расширению, да так, чтобы даже я понял. Просто так лечить зубы и катать на бизнес-классе эффективных менеджеров я не могу себе позволить — не отрасли еще нужные нейронные цепочки, у меня от таких расходов сразу что-то стучать начинало. Не то пролетарская ненависть в душу, не то пепел Клааса в сердце, не то моча в голову.

Под колесами тихо шуршал МКАД, потому что помимо меня по нему снова ехали все, и от этого — очень медленно. Ситуативный подбор неожиданных песен от Яндекс Музыки сегодня превзошел сам себя, порадовав поочередно Трофимом, Арией и Тутэйшей Шляхтой. Теперь же аудиосистема передавала мне какой-то задорный кавер на Бруно Марса и песню «Миллиардер». Вполне актуально, полагаю, но предпочел бы послушать эту композицию в других условиях и в другой локации. На берегу теплого моря, например. Или в каком-нибудь уютном семейном ресторанчике старого городка, хоть турецкого, хоть греческого. Да дома, в конце концов, в удобном кресле, на заднем дворе, возле любимого цепного казана. Но точно не в железной банке, среди тысяч таких же железных банок на горячем черном дне давно высохшей бесконечной реки имени Юрия Михалыча Лужкова. Тут машину легонько качнуло. Сперва не сообразил, что произошло, но глянул по зеркалам — и стало понятно, что быстро я отсюда не выберусь. Позади меня на «аварийке» стоял темно-синий кабриолет BMW. И оттуда выходили две барышни.

Я нажал на красный треугольник, и поворотники заработали синхронно, с негромкими ритмичными щелчками. Вытянул ручник и вышел на суховато-кислый воздух МКАДа. В лицах автолюбителей, объезжавших наш внезапный моргающий тандем, не было, казалось, ничего человеческого. Неожиданно пришла на ум фраза старого Откурая: «зло наказывают злом, а на добро отвечать добром забывают». В конкретном случае ее можно было развить: а еще винят во всех бедах кого угодно, кроме себя самих, и готовы сожрать ближнего при любом удобном случае. Или обгадить. Хотя бы мысленно. Как бы то ни было, сочувствия в глазах соседей по дорожному стоянию и медленному движению не было ни грамма. Были злоба, любопытство, досада и презрение.

Прикурив, присел посмотреть, что же там с бампером. А с ним все было предсказуемо. Это одно из основных качеств, за которые мне и нравился мой автомобиль. При незначительных столкновениях или касательных «зацепах» с ним не происходило ровным счетом ничего. Полировка кузова в салоне, если есть свободные деньги, или во дворе, если их нет, давали одинаковый результат: идеально выглядящее для своих лет лакокрасочное покрытие. Один раз, правда, было чуть сложнее. Мы с Надей ехали куда-то по весне, остановились на светофоре и синхронно стукнулись головами о подголовники.

— Что это?, — испуганно вскрикнула жена.

— Кто-то въехал, пойду гляну, не выходи, — ответил я безо всякой радости.

Позади багажника стоял мужчина, печально изучавший фасад своей некрупной французской ласточки. «Пятьдесят вторые» номера говорили о просторах Нижегородской области, откуда всю эту компанию и принесло прямо в корму моей пожилой многострадальной шведской баржи.

— Я, главное, это! В тормоза! В тормоза, ага. А она — как по рельсам!, — зачастил взволнованно мужичок.

Его автомобиль выглядел полностью согласным и немного сконфуженным. Соскочивший с креплений слева бампер повис удивленной губой, а вылетевшие из внешних замков фары придавали ему такой вид, будто он что-то близоруко рассматривал прямо перед носом.

Я молча показал автолюбителю пальцем под колеса. «Она — как по рельсам» имело железное объяснение. Два, вернее. Параллельных. Именно по ним, по обоим трамвайным рельсам сразу и мчал за мной самоуверенный нижегородский француз. Присев у своего заднего бампера, я потер его пальцем. Под слоем неизбежной столичной грязи, на которой явно отпечатался ромб с радиатора стоявшей рядом удивленной косой машины, нашлась гладкая краска с парой-тройкой царапин. Сам бампер отцепился с правого бока, но такого непотребства, как у заднего автомобиля, не было и в помине. Я пнул по нижнему углу — и он встал точно на место, как только с завода, зазоры хоть штангенциркулем проверяй. После таких технических манипуляций с моей машиной, мужичок стал поглядывать на меня с опаской, явно переживая, как бы я вторым пинком и ему чего-нибудь не отрихтовал. И на предложение дать мне «пятерку» на полировку и мойку согласился мгновенно. За эту историю меня потом долго стыдил Кол, уверяя, что с того чучела он снял бы никак не меньше двадцатки. А я вспоминал грустно-удивленное лицо французской автомобили, с отвисшей на сторону губой и глазами, сошедшимися к носу, и мне опять становилось ее жалко.

В этот раз ситуация отличалась двумя вещами. Во-первых, на МКАДе не было рельсов. Во-вторых, кабриолет пострадавшим тоже не выглядел. Хищная баварская акула с чуть оцарапанной скулой, казалось, прицеливалась, как бы половчее откусить мне руку, если я подойду ближе. От столкновения прошло от силы минуты полторы.

— Ты не охренел ли так ездить, лошара?, — вежливо, но излишне громко поприветствовала меня и культурно осведомилась о моем самочувствии мадам водитель.

То, что она давно и успешно не мадемуазель, было ясно сразу. Об этом говорили и злобно прищурившаяся машина позади, и дорогой обвес, тюнинг и детейлинг самой хозяйки. Длинные черные волосы, которым здешний ветерок вообще не мешал лежать, или висеть, не знаю, как правильно, ниспадали красивым блестящим водопадом. Нос тонкий и изящный, как у спасенной на днях куклы, и только островатые ноздри намекали, что эту не сразу на фабрике такой красивой отлили. Губы фасона «упаду вперед — на них подпрыгну». Бюст никак не меньше четвертого номера, не стесненный бельём, глядел в стороны с вызовом, как башня форта с двумя пулеметами по углам. Черные лаковые туфли-ходули с ярко-красным днищем. Или подошвой? В общем, обувь, ходьба в которой по моему твердому убеждению должна приравниваться к особо изощренным пыткам для вестибулярного и опорно-двигательного аппаратов. И алое платье в обтяжку, того покроя, который Кол исчерпывающе образно описывал краткой ремаркой «под самый пельмень».

— И Вам не хворать, мадам, — спокойно ответил я, затянувшись и выпустив дым в сторону.

— Простите нас, пожалуйста! С Вами всё в порядке?, — включилась в беседу пассажирка. Пожалуй, что мадемуазель. Светло-русое каре с аккуратной челкой, неброский, а на фоне подруги — и вовсе незаметный, макияж. Голубая блузка цвета весеннего неба с принтом, напоминающим полет жаворонков в нем же. Узкая юбка, делающая длиннее и стройнее хозяйкины ноги, хотя в этом не было ни малейшей необходимости. И удобные светло-серые кроссовочки, вроде бы вовсе не вязавшиеся с образом, но в то же время как-то идеально завершавшие его.

— Чо ты перед ним стелишься, Анька⁈ Я сейчас своему позвоню — и этого вместе с его ведром на полигон отвезут!, — продолжила заботу о моем здоровье мадам на ходулях.

— И там из танка расстреляют?, — заинтересованно уточнил у нее я.

— Ритка, хватит! Это некрасиво, — негромко, чуть дрогнувшим голосом прозвенела светлая.

— Не Ритка, а Марго, сто раз просила! Нет, бульдозерами в дерьме зароют!, — тюнингованная брюнетка ответила разом всем участникам беседы.

— А Вы отчего такая злая, Марго? Как собака. День не задался? Или жизнь?, — вежливо поинтересовался я. Внутренний скептик с размаху треснул себе ладонью по лбу. Реалист, кажется, тоже не одобрял этой моей искренности.

— Все, капец тебе. Он у меня с Севера недавно вернулся, у него отец олигарх! На куски порвет тебя, понял⁈

Пулеметы на башнях Марго на глазах наращивали калибр. Холодало? Или ей нравилось, когда с ней спорят посреди МКАДа? Она вытащила из сумочки модный складной смартфон, попутно уронив сигареты и что-то похожее на губную помаду или футляр для тампонов, и начала ожесточенно в него тыкать. Присела подобрать рассыпанное, и я, как воспитанный человек, отвел взгляд в сторону. Но потом вернул — мне всегда было интересно, как пользуются телефонами те, у кого ярко-красные когти, как у горгулий? Оказалось, все просто — согнула пальчик, оберегая маникюр, и давила в экран гнутым. «Это называется „проксимальный межфаланговый сустав“! Сам ты гнутый!» — сочувственно сказал внутренний реалист.

— Милый, спаси! Я попала в аварию на МКАДе! Негодяй какой-то подрезал, теперь обзывается, сукой назвал! Мне так страшно!, — ого, да по этому полированному бревну явно плачет Щепкинское училище! Или где там на драматических актрис учат? С отрешенно-независимым лицом, с каким обычно подпиливают ногти или помешивают кофе маленькой ложечкой, мадам выдавала пассажи с накалом «Бесприданницы», куда там пересильдам, боярским и прочим снегирям. Ей бы в «Театр у микрофона» с такими талантами.

— Ну все, чудила, молись. Мой через минут двадцать приедет, — протянула Марго томным голосом и тут же пообещала мне лоно. Неясно, свое или чье-то еще, но очень категорично, уверенно и безальтернативно. Так и сказала, как отрезала: тебе, мол — оно. То есть, она.

— Ритка, не нельзя же так! Что за глупости, из-за какой-то царапины. Мужчина, Вам, наверное, лучше уехать, — голос Анны дрожал, выдавая близкие слезы. Оставалось надеяться, что на артисток они учились в разных заведениях. Хотя тут, пожалуй, сомнения взяли бы и старика-Станиславского. Неужели в Москве нашелся человек, что искренне переживает за незнакомого ближнего? Да ну?

Я открыл багажник, открепил от крышки знак аварийной остановки, хранившийся там, в специальном отделении, предусмотренном продуманными и заботливыми шведскими инженерами. Обошел по широкой, насколько позволял непрекращающийся поток машин, дуге гавкающую Ритку и установил ярко-оранжевый треугольник ровно там, где требуют правила БДД. Неторопливо вернулся обратно под сдавленные матюки неравнодушных водителей и уселся прямо себе в багажник, неторопливо прикурив. Скосил глаз за лежавшую рядом традиционную, исконно-посконную даже, МПЛ — малую пехотную лопатку. Сперва в багажнике ездила арматурина, чуть больше метра длиной и диаметром почти в дюйм. Эхо тревожной юности. Потом ребята подарили бейсбольную биту, красивую, черную и глянцевую. Но она с протокольным шведским автомобилем и образом отца семейства резко диссонировала, поэтому давно валялась где-то на даче. А вот лопатка — вещь полезная и неприметная. И снег подкопать, и веток нарубить, если доведется где-то на лесной дороге засесть. «И вообще…» — загадочно-понимающим тоном подтвердил внутренний фаталист. Почему-то встреча с господами, имевшими привычку в двадцать первом веке возить граждан на мусорные полигоны, не пугала. Интерес и азарт какие-то были, а вот страха не было никакого. Если это тоже часть подарка старика-Откурая — то за него ему моя отдельная благодарность.

Анна крайне убедительно умоляла Марго прекратить, успокоиться, отпустить и перестать. Та сняла свои огромные очки-авиаторы, зацепив золотой дужкой за декольте, отчего оно сразу же приняло еще более, даже крайне, я бы сказал, откровенный характер. Казалось, еще чуть-чуть — и с пулеметов сорвут чехлы. Наверное, если присмотреться — можно было и пулеметные гнезда уже разглядеть. Я не присматривался. Никогда не понимал подобной «красоты» — вызывающей, броской, но совершенно ненастоящей. Вот Кол, например, или Барон в прежние времена, подобный экземпляр не пропустили бы ни за что. Еще и стыдили бы меня за мой старомодный вкус и излишнюю деликатность в общении с дамами, как не раз и бывало. Не знаю. Я, видимо, по-другому воспитан. Просто так, на ровном месте тыкать чем-то в незнакомого человека, да тем более — женщину? Ну нет. А как же чувства? На этих словах друзья начинали ржать и обзываться «старпёром» и «пенсией».

Гудки, похожие на пароходную сирену, я слышал уже давно. Ползущую, словно крадущийся вражеский танк в крайнем левом ряду, громаду двухсотого крузака наблюдал минуты три. И изо всех сил прислушивался к себе. Но страха по-прежнему не находил. И это мне нравилось.

С пассажирского сидения черного японского внедорожника, тонированного в стиле «мечта гаишника», даже с лобовым стеклом, выскочил молодой человек в черных кроссовках, голубых джинсах и короткой кожаной куртке. Внутренний скептик отвалил челюсть на асфальт, как в диснеевских мультиках. Парень прошел мимо взвывшей не хуже крузака Марго, из которой аж брызнули слезы, как у коверного клоуна, легко отмахнувшись, как от паутинки в лесу. Она засеменила за ним на полусогнутых — ну конечно, на таких-то каблучищах. Он подошел ко мне, вынимая руки из карманов. Ритка заткнула сирену, глядя на меня злорадно и с каким-то нездоровым предвкушением. Ее растекшаяся тушь окончательно замазала на лице остатки недорезанного пластическими хирургами человеческого облика. Анна охнула и присела у бампера кабриолета, прижав к губам обе ладони.

— Здоро́во, Дима! Рад тебя видеть!, — искренне произнес младший Волк Костя Бере, и мы обнялись.

* * *

Уважаемые читатели, со следующей главы включится оплата за книгу.

Глава 10

Тяга к прекрасному. Надо что-то менять

— Привет, Костя! Говорят, Москва — большая деревня, и гляди-ка, не врут ведь!, — я похлопал Бере-младшего по плечам. Все-таки, он когда улыбается так по-доброму, нипочем не догадаться, чей он сын, где, в каких условиях и каком окружении вырос. Нормальный парень.

— И не говори!, — подхватил он, — где бы еще встретиться! Рассказывай, что тут и как? Ты правда что ли Ритку сукой назвал?

— Еще чего! Просто спросил, чего она злая такая, как собака. Дальше сама, видимо, додумала. По привычке. Как это тебе удалось подманить такую нервную… животную?, — поинтересовался я в шутку, в меру сил подражая голосу доктора Борменталя, хоть и не был уверен, что Костя смотрел этот фильм.

— Так деньгами-с. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом в вашем городе, — Костя не только не подвел, но и восхитил — и знанием фильма, и мгновенной адаптацией цитаты под наши реалии. И мы хором расхохотались, окончательно разбив надежды Ритки на мою скорую мучительную гибель под ковшом тяжелой техники.

— Как дела твои в нашем городе, Кость? Если сейчас не занят — поехали ко мне, жена борщом грозилась, — предложил я.

— Уболтал, черт языкастый!, — не стал возражать северный гость наших Палестин. Он обернулся к замершей Марго, уже осмотрительно зачехлившей пулеметы обратно, — Ты хоть знаешь, в какой блудняк чуть меня не втянула⁈ Знаешь, кто это? Это Дима Волк! Он медведя-людоеда голыми руками разорвал! Понимать надо, с кем и как разговариваешь, клуша! И не звони мне больше, — чуть по-киношному закончил он.

Ритка осела на дорожное покрытие, как сломанная кукла, и еще в процессе посадки начала рыдать взахлеб, некрасиво скривив модные губы. Глаза у нее при этом оставались поразительно спокойными, как будто вовсе не принимали участие в спектакле, как у чекистов — в улыбке. Если я все правильно понимаю, то стоит нам отъехать — она сразу поднимется, отряхнет задницу, смоет весь бардак с лица влажными салфетками и поедет по своим делам, словно ничего и не произошло. Скорее всего — заново наносить боевую раскраску и приклеивать новые ресницы. Одна, левая, как раз держалась только с одной стороны, с внешней, драматично покачиваясь на ветерке. Я прошел мимо, собрал и сложил оранжевый треугольник и закрепил его обратно в отделении на крышке багажника. Автолюбители в соседних рядах, казалось, потеряли всякий видимый интерес к происходившему на дороге, стоило лишь появиться на сцене черному лендкрузеру на непростых номерах и ребятам в кожаных куртках вокруг него. Лишь вовсе отбитые пытались что-то снимать на телефоны из-под руки и исподтишка. В основном, Марго, конечно: эта мятая роза на асфальте выглядела очень нуарно-кинематографически, вполне в духе какого-нибудь там Земекиса.

— Извините за этот спектакль, Аня. Видит Бог — я не хотел, — так же по-киношному, с твердым лицом, обратился я к пассажирке, по-прежнему сидевшей возле бампера, но хотя бы, кажется, переставшей бояться. Мы с Костей сели в мою машину, его крузак подпер нас сзади, и таким ордером отправились к вожделенному борщу, по которому моя Надя была, вне всяких сомнений, мастером спорта международного класса.

Костя все порывался бросить свою машину сопровождения за периметром квартала, но я настоял. Раз эти парни его охраняли, то оставлять их голодными было бы нечестно. Да, у меня во многих случаях было свое, сугубо личное понятие о том, что честно, а что — нет, часто радикально отличающееся от общепринятых. Но оно было. И было моим. И уж следовать собственным принципам и правилам, пусть и дурацким, вроде блинов по субботам, я мог себе позволить и отказываться от них не собирался. Надю предупредил, чтоб накрывала на кухне на четверых больше, честно сказав что друга в пробке встретил. Начальника охраны квартала, Василия Васильевича, уведомил, что буду с сопровождением, назвал номера — он почему-то попросил сообщать ему про моих гостей напрямую, а не звонком на пост охраны. Я тогда решил, что это какая-то особая преференция, бонус во взаимоотношениях. Потом подумал, что больше похоже на тщательно организованное наблюдение. Потом плюнул и думать перестал. Будет, как будет. Внутренний фаталист немедленно кивнул, соглашаясь.

Тяжелый бандитский крейсер ехал в паре метров от меня, как привязанный. Опасная близость суровой радиаторной решетки со значком из трех овалов в зеркале заднего вида сперва чуть напрягала, но потом привык. Пришлось только вспомнить навыки движения в колонне, когда надо ориентироваться на скорость самой медленной машины и, планируя маневр, учитывать, что его еще предстоит выполнить ведомому. В нашей связке самой медленной машиной был мой пожилой шведский флагман, поэтому со скоростью проблем не было. А выскакивать на светофоры под начинающий загораться красный сигнал с криком: «это был темно-желтый!» я никогда не любил.

Парни сперва замялись, когда я подошел пригласить их в дом, но после фразы Кости: «хороший человек приглашает, не надо обижать», прозвучавшей как-то неуловимо угрожающе, высыпали и потопали за ним гуськом. Дисциплинированные, это хорошо.

Надя стояла на крыльце, вытирая руки полотенцем. Выглядела так, что я аж залюбовался и сам себе позавидовал в очередной раз. Когда твою женщину красит абсолютно все — солнечные лучи сквозь кружева листьев каштана, прядка волос, прилипшая к вспотевшей от кухонного жара щеке, простое полотенце через плечо — это значит, что ты ее любишь. Такому не грех и позавидовать. А когда у нее из-за ноги выглядывает хитрющее чудо-чадо — это вовсе счастье самой чистой воды и высшей пробы.

Я представил их с Костей друг другу, он назвал парней: «Коля, Стас и Ваня». По лицам бойцов было видно, что они давно и прочно привыкли к другому обращению, по позывным-погонялам, и от своих настоящих имен даже заметно растерялись. Потом снова смутились в прихожей, неожиданно показав себя интеллигентными людьми, попытавшись разуться. Спасла ситуацию Надя, велев топать к столу не снимая обуви, всё равно, мол, вечером мыть собиралась. Так и пошли все вместе обутыми. По пути нас обогнала Аня, тоже натянувшая свои любимые бирюзовые кроссовочки. Не иначе — из солидарности.

Ваня, Стас и Коля вели себя в точности следуя Костиному инструктажу: «следить за метлой и вести себя культурно, как на утреннике в садике!». Сумел ведь нужные струны задеть, волчий сын. И я с некоторым отстраненным удивлением наблюдал за столом трех мальчиков-зайчиков, каждый из которых был вполовину больше меня, и вдвое — младшего Бере. Сели и только что руки на коленки не положили, между шортиками и белыми гольфами.

— А чем ты занимаешься, Костя?, — спросила Надя между делом, подливая ему еще половничек изумительного фирменного борща на квашеной капусте и с лимонным соком.

— Костя тоже инвестор. В Якутске у него несколько бизнесов, — влез было я, как обычно пытаясь исключить возможность конфликта заранее. Младший Волк посмотрел на меня и невозмутимо ответил Надюхе, с благодарностью кивая и принимая двумя руками полную тарелку:

— Я — вор и сын вора, Надя. Потомственный, можно сказать. Если ваши убеждения не позволяют принимать дома подобных мне — я пойму. Извините, что поздно сказал, как-то к слову не пришлось, — вполне светски сообщил он.

Мальчики-зайчики волчьей бригады замерли с ложками на полпути. Один из них, кажется, Стас, попытался встать из-за стола. Спокойное Костино «Ша», один в один как у его отца, пригвоздило парня обратно к стулу и вернуло в руку ложку. С Надиного лица оно же смахнуло удивленное выражение, начавшее было цвести и тут же колоситься. Она зашла мне за спину, положила руки на плечи и так же светски ответила:

— Мой муж представил тебя, как своего друга. Он не пускает в дом плохих людей. Как он часто говорит: «Все люди разные, но все зачем-то нужны Боженьке, хотя он вряд ли точно помнит — зачем именно». В нашем доме не гонят друзей из-за стола, Костя. Еще сметанки?

Клянусь, лучше не сказал бы никто. От троицы мальчиков-зайчиков раздались аплодисменты, перемежаемые вместо «Браво» и «Бис» аналогичными репликами «Огонь» и «Точняк». Костя встал из-за стола, подошел ближе и протянул руку Наде ладонью вверх. Она положила поверх свою, левой рукой ощутимо сжав мне плечо. Младший Волк поцеловал руку моей жене и поклонился так, что Андрей Болконский бы позавидовал. Свою порцию оваций от братвы он тоже сорвал. Биссировала публика репликами «Круто» и «Ништяк».

Аня, следившая за спектаклем неотрывно, от избытка эмоций даже облившись борщом, спросила:

— Папа, а кто такой вор? Это жулик?

— Нет, солнышко. Жулик — это тот, кто у детей конфеты отнимает и бабушек на рынке обвешивает, — неспешно ответил я, — помнишь, мы смотрели мультик про Робина Гуда?

Дочь ответственно задумалась и согласно кивнула. Да, я стараюсь смотреть с ней те мультфильмы, что видел сам. В них я хотя бы уверен. Да, они старые, как говорит Надя. Но хуже от этого не становятся, как я считаю.

— Значит, ты помнишь, что хитрый лисенок забирал деньги у богатых и отдавал их бедным?

— Да! А толстый волк ему мешал!, — воскликнула дочь. Костя вздрогнул.

— Толстых волков в природе не бывает, Аня. Смотри, мы с тобой Волковы? Я не толстый, а ты вообще худая, как велосипед, — начал было я, но дочь привычно взвилась:

— Я не худая! У меня… у меня… у меня кость энергичная!

Мальчикам-зайчикам из массовки поесть сегодня, видимо, была не судьба — они то настораживались, то аплодировали, то ржали, как сейчас. Определенно, в камеди надо идти всей семьей. Кассу соберем приличную.

— Только помнишь, да? Все, о чем говорят старшие за столом — остается за столом, — я чуть нахмурился. Не хватало еще бесед в песочнице на лишние темы, которые дети донесут до родителей с такими деталями, что нам всем о пожизненном останется только мечтать. Со слов Нади, где-то по соседству и прокуроры какие-то жили.

— Конечно, папа! Я же уже большая!, — твердо и уверенно ответила Аня, вызвав улыбки на лице всей компании.

— Тогда поклянись серьезно!, — внезапно влез Костик.

Дочка посмотрела на него, подцепила ногтем правой руки шатающийся передний зуб, а потом этим же ногтем провела по шее. Над столом повисла драматическая пауза. А за ней — натуральные общие овации, хохот, одобрительные реплики и даже свист от массовки.

Признаю, моя вина, я научил, нечаянно. Кто ж знал, что они с трех лет запоминают всё, как я не знаю кто? Надя попросила что-то пообещать — то ли машину не забыть помыть, то ли показания счетчиков в ЖЭК передать. И уточнила, клянусь ли я, что не забуду? Мышечная память подвела. Выдал этот жест, хорошо хоть не прибавил неотрывное «Век воли не видать!». Аня и запомнила. Как и пару фраз из песен, которые я вовремя успевал или закончить, или чуть сгладить. Например, отправляя документы на налоговый вычет, внимательно проверяя комплект, пел мимодумно: «Оп-па, оп-па…», а заметив широко распахнутые дочкины уши, завершал: «зеленый палисадник!». Или, услышав брехливых собак за окном: «Собака лаяла…». И, очнувшись: «на дядю Майера». А на предсказуемый вопрос дотошного четырехлетного ума: «Майер — это фамилия такая».

Борщ съели весь. Жена в начале семейной жизни всегда ругалась на меня, что я все время готовлю с запасом, но со временем заразилась житейской мудрой прозорливостью и начала делать так же. Семилитровая кастрюля алого блаженства подошла к концу. Гости рассыпались в комплиментах хозяйке, которая от смущения едва не приняла оттенок сегодняшнего главного блюда. Под чай с пирожными разговор зашел о сегодняшней встрече.

— Да тюкнули немного на МКАДе в задний бампер, а тут как раз Костя мимо ехал, помог разобраться, — спокойно ответил я на вопрос Нади.

— Дима, а ты вообще всегда правду говоришь?, — Бере-младший посмотрел на меня по-семейному пристально.

— Стараюсь. Во вранье обязательно запутаешься, или оно вылезет в самый неподходящий момент. Я или говорю правду — или молчу. Надюха вон злится, говорит, что я то воды в рот набрал, то обет молчания принял, — я постарался вывести разговор на шутку.

— Молчит, точно. Слова не вытянешь из него, — Надя аж привстала, — а потом выясняется, что у него то воспаление легких, то он ногу сломал. А ходит такой задумчивый, будто пять тысяч в книжке спрятал, а в какой — забыл, — рассмеялись все, даже Аня, хотя она и нырнула под стол. Видимо, пересчитать мои ноги и убедиться, что все в порядке.

Провожать гостей, которым Надя вручила на дорожку пакет каких-то сластей, вышли на крыльцо. Костины парни, покидая утренник, дисциплинированно пожали мне руки и похвалили все, что могли. Борщ и стол в целом они похвалили чуть раньше персонально хозяйке, которую тоже не обделили эмоциональными репликами. Хотя называть чужую жену «Бомба» при стоящем рядом живом муже лично я бы не стал, конечно.

— Ну хоть ты, Костя, скажи ему — пора уже менять машину! Сколько можно на одной и той же ездить? Он же на ней еще Аню из роддома забирал!, — завела Надюха, скользнув глазом по их крузеру.

— Дим, а правда, чего не сменишь коня?, — заинтересованно включился младший Волк.

— Веришь — нет, не пойму, зачем? Он ездит нормально, мозги не делает. А возить за спиной два куба условно свежего столичного воздуха — смысла не вижу, — я тоже глянул на их крейсер.

— А какую машину ты себе можешь купить?, — спросил Костя, явно с каким-то прицелом.

— Любую, — подумав полминуты ответил я.

— В смысле?, — изумленно переспросил он.

— В коромысле. Любую. Вообще. Хоть Роллс-Ройс английской королевы, покойницы, хоть Бугатти Вейрон, — ответил я.

— А чего тогда не покупаете?, — внезапно влез искренне пораженный Ваня.

— Да на кой черт они мне сдались? Страховка конская, бензин жрут как не в себя, чинить — разориться трижды. Понты мне не стучались никуда, да и кур катать по Садовому мне не нужно, — продолжал я, покосившись на дочь в ожидании неизбежного уточнения про кур. Но пока миновало.

— А какие нравятся?, — Костя не унимался, загоревшись каким-то исследовательским азартом, стремясь решить новую сложную задачу. Молодец.

— Моя нравится. Резонирую я с ней. Вроде и не новая, и блестит не так ярко — а до сотки меньше девяти секунд и полного бака чуть не на тыщу верст хватает.

— А другие?, — вот же настырный попался.

— Тахо нравятся в предыдущем кузове. Симпатичные, но уж больно здоровые и прожорливые. Хонды Пилот — движки приличные, вообще ходят долго. Гранд Чероки вторые и третьи, но те ломучие, судя по отзывам. Дискавери третьи-четвертые — но там подвеска и коробка, говорят, слабые, — показал я глубину знакомства с вопросом.

— А больше всех что нравится? Заветное, а?, — сын вора выводил на искренность похлеще любого прокурора.

— Хонда Риджлайн. Не машина — кувалда. Неубиваемая, как наш Газон. Только нафига мне пикап — понять пока не могу? Клады, разве, искать ездить, — и тут я впервые задумался. Поймал меня младший Волк.

На ухо Косте что-то проговорил Коля, самый молчаливый из троицы мальчиков-зайчиков. Бере-младший выслушал, кивнул и обратился ко мне:

— Дим, есть ребята, работают именно по этой теме. Профессионалы, мастера. Они лучший вариант подберут, я точно тебе говорю. И чистую кристально, — отдельно отметил он, правильно среагировав на мою левую бровь, что поползла наверх, — запиши номер. Скажи — от меня. Или от Пети Глыбы. Помнишь Петю?

Кто ж не помнил старика Крупского? Я согласно кивнул.

Обнялись с парнями по разу, и воровской БРДМ укатил. Солнце опускалось за соседские дома, крася проулок в романтические цвета. Я обнял Надю, прижал покрепче сидевшую на сгибе правой руки Аню.

— Папа, а у нас завтра будет новая машина?, — предсказуемо спросила дочь.

— Пока не знаю, солнышко. Завтра подумаю, — привычно уклончиво ответил я. Когда дочка говорит об «купим», нужно всегда отвечать уклончиво, как тот прапорщик из анекдота, но значительно деликатнее, с поправкой на пятилетнюю аудиторию. Так я и поступал до сих пор. «Купишь?» — «Поищу», «Посмотрю», «Подумаю». Все, что угодно, кроме прямого отказа. Возможно, зря, конечно.

— А куда денется Вольф?, — разумеется, мы звали друга семьи, шведского стоического автомобиля, по имени: «Вольфганг», а коротко, для близкого круга — «Вольф».

— Никуда не денется, с нами будет жить. Он же наш, правда?, — посмотрел я на Аню.

— Конечно, наш. А наших мы не бросаем, — уверенно ответила она. И я не был твердо убежден, моя это фраза или Надина. Но, в принципе, это было не важно. Смысл был ясен, и он был верен.

И тут заерзал в кармане телефон. Я глянул на экран — абонент «Лорд». Значит, про деньги. Интересно, в плюс или в минус? Надя забрала Аню в дом, помогать убирать со стола. Я присел на лавочку под окнами, кивнув приветливо проходившей по тротуару с коляской молодой женщине. Та улыбнулась и кивнула в ответ. Мне почему-то вспомнился наш старый двор. Там ответом на вежливое приветствие могло быть что угодно — от заполошной матерщины до плевка на спину. Хорошо, что мы переехали.

— Дима, привет! Есть минута?, — собранно начал Серега.

— Вам — всегда, Ваша светлость, — отозвался я.

— Ты стоишь? Тогда сядь!, — неожиданно скомандовал Ланевский.

— Заинтриговал. Сижу. Вещай, — прижав трубку плечом я прикурил, удовлетворенно найдя глазами рядом пустую банку из-под консервированных ананасов шайбами. Заботливая у меня жена, все-таки.

— По порядку. Аэропорт. С Димой согласовали, вписались в нацпроект модернизации транспортной инфраструктуры, Павел Иванович очень помог. Я вообще поражаюсь той скорости, с которой дела идут, Дим.

— Мы — за мир, и всё — за нас, Серёга. Когда хорошие вещи делаешь — Вселенная помогает. Ну, или не мешает хотя бы, — затянувшись, философски заметил я.

— Ну-ну. Многие бы решительно оспорили твой тезис, но я не буду. До холодов успеваем сделать взлетно-посадочную полосу, а новое здание аэропорта уже в зиму будут ставить, оно какое-то модульно-каркасно-быстровозводимое, там время года значения не имеет. Дальше по санаториям, — Лорд прервался, видимо, перекладывал какие-то бумажки или открывал другую вкладку на мониторе. Ну, или чаю своего любимого, с молоком, отпил.

— По санаториям вообще песня! На торги выставляют землю и постройки в Приморском крае. Там были какие-то минстроевские объекты, то ли склады, то ли еще что-то, и вот в чью-то светлую голову пришла мысль реализовать непрофильный актив, — зачастил Ланевский.

— Чуть помедленнее, кони! Не молоти ты так, я же инвестор, как сварщик — ненастоящий. Ты мне сейчас все баки забьешь своей терминологией, и я расстраиваться начну, — тормознул я его.

— Вкратце — сенатор дал наводку на одни торги, не то, чтобы закрытые, но и не сильно афишируемые. Объект торгов — земля и строения на побережье Японского моря, рядом с китайской границей.

— Которую решили перейти самураи?, — я не успевал за Лордом, поэтому изо всех сил пытался выиграть хоть немного времени на обдумывание. Даже такими дурацкими шутками.

— Нет, те другую границу и в другом месте переходили. Тьфу ты, сбил! А! Потом на карте посмотришь: мыс Посьета. Между заливами Суслова и Гамова.

— Суслова помню, кто ж не помнит главного идеолога КПСС, Михал Андреича. А Гамова — это же волейболистка, да?, — мозг снова был занят другим, поэтому следить за языком было некому, вот он и отрывался.

— Дим, ты выпивал, что ли? Какая волейболистка?, — Ланевский аж опешил.

— Прости, Серег, это нервное. Я пытаюсь понять, что мы имеем все шансы получить землю в труднодоступном месте, в приграничном районе, где кругом желтым-желто от китайцев и японцев. И думаю, насколько это выгодно и интересно в дальнейшем, — попробовал включить стратега и инвестора я.

— Давай, о том, насколько это выгодно, думать буду я? Ты мне за это деньги платишь, на минуточку, притом приличные, — возмутился Лорд.

— Да? Прости, все время забываю. Давай, продолжай там про закупку. Туда, поди, неделю поездом ехать от ближайших жилых мест?

— Там и есть жилые места. Если смотреть на залив сверху, базы и склады расположены по побережью, подковой. До ближней от Кневичей — три часа езды, до дальнего — четыре с половиной. Чуть больше четырех, короче.

— А Кневичи — это кто такие?, — уточнил я.

— Это международный аэропорт Владивосток, Дима, — со сдержанным превосходством аристократа сообщил он, — от Белой Горы три тысячи километров по прямой. Четыре часа лету, может, меньше — смотря на чем лететь. Однако, самолета надо покупать, начальник!, — неожиданно резко сменил он тональность на потешно-чукотскую.

— Сколько нужно времени на формальности, закупку и вхождение в права владения?, — с моей стороны шутки внезапно закончились.

— Полагаю, ко конца недели мы всё уладим, — поймал изменение хода беседы Лорд. Казалось, он даже сдержался, чтобы не закончить фразу традиционным английским «сэ-э-эр».

— По объектам. В течение какого времени можно подготовить любой к заезду детей? Сентябрь, погода должна позволять. Делать надо с перспективой — мы туда не только детишек из чумов и яранг будем возить. Четырех звезд пока не прошу, но три — железно, — мозг включился и теперь работал так, что захотелось сладкого и глубоко подышать.

Только подумал об этом — на крылечке открылась дверь, вышла Надя с моей любимой литровой кружкой, от которой шел пар. За ней осторожно шла Анюта, вцепившаяся обеими руками в небольшой поднос, на котором были несколько пирожных, чудом переживших нашествие мальчиков-зайчиков, тосты из обычного батона с румяными полосками от гриля на хрустящих боках, и вазочка с вареньем. Девчата поставили все рядом со мной на лавочку, жена нахмурилась и прижала палец к губам, глядя на дочь, и та понятливо прижала ладошки ко рту. Делегация по доставке танина и калорий мужу и отцу на цыпочках ушла и прикрыла за собой входную дверь.

— Волков, ты тут?, — внезапно уточнила трубка у уха голосом Ланевского. Я чуть не забыл про них обоих с этим приношением даров.

— Повтори последнюю фразу, после «но три — железно». Прости, отвлекся, — повинился я.

— Я говорю, там административное здание возле поселка Зарубино, почти на побережье. Его за пару недель под заезд сможем подготовить. Номеров тридцать там точно будет, семейных, двухкомнатных — раньше строили беспощадно, сам знаешь. В жилых помещениях жить невозможно, зато в административных — хоть гонки на бронтозаврах устраивай, — крайне образно сообщил Ланевский.

— Варианты проиграть тендер есть?, — слышно было плохо, потому что трубку я держал плечом, а руками намазывал на тост вкуснейшее земляничное варенье.

— Как ты говоришь, пятьдесят на пятьдесят, или продуем — или нет. Мы считаем, вероятность неудачи — процентов семь-восемь, — похоже, он снова намекает мне, что их там целая банда бьется над моими делами, и пора бы им построить, купить или арендовать отдельный теремок со всеми удобствами.

— Пусть завозят материалы. Найдут там внятных местных с руками из нужного конца туловища, подвяжут на работы. Потянем отделку всех объектов, или смысла нет?, — говорить с банкиром, чавкая тостом с вареньем, было вряд ли культурно, но удержаться я не мог никак.

— Нет смысла. Посчитали, вводить в эксплуатацию лучше поэтапно, процесс года четыре займет, не меньше. Сперва этот отель в Зарубино. Там принимать сможем уже в конце сентября., — надо же было так удачно зайти тогда именно в этот банк? Золотой же мужик Серега!

— Лады, мыс Посьета покупаем, в Зарубино строимся, дальше по твоим раскладкам на четыре года. Принято, отлично. Следующий вопрос?

— По «Чомге». Бумаги готовы, можем подписать хоть завтра. Но там сложность небольшая, Дим. У них лицензия на конкретное месторождение в Коми, добывать других местах нельзя, — я слышал искреннюю расстроенность в его тоне.

— Узнай, что нужно для разрешения работы на других месторождениях. Есть ли преференции тем, у кого уже есть лицензия, и сколько это стоит, — нахмурившись и прикурив, решил я.

— Для имеющих лицензии процедура упрощенная, денег минимум, я уже узнавал. Главное — подтвержденные данные по месторождению, — быстро ответил Серега.

— Данные будут через неделю, сам же знаешь — Барон вылетает на днях. А он не тот человек, что катается порожняком, поверь мне. И нудный — хуже тебя! Шучу, Серег!, — сразу предупредил я банкира.

— Шути-шути, буржуй. Трудящиеся за тебя вон ночи не спят, одним кофием кишки полоскают!, — сварливо ответил Лорд.

— Это ты, что ли, трудящийся?, — удивленно уточнил я.

— Да уж не нэпман!, — гордо парировал Ланевский фразой из того же фильма, что и Костя Бере сегодня на МКАДе.

— Лады, уел. Доделывай мне убедительные мотивацию по офису и пяток вариантов сразу подыщи. Только не понторезину всякую типа «тридцать квадратов в одной из башен 'Москва-Сити».

— А откуда такое предубеждение к высоким строениям?, — уточнил Серега.

— Ухи мне закладывает в лифте́!, — пролаял я голосом Шарикова, и мы оба рассмеялись.

— Лады! Тогда завтра во второй половине дня подъезжай ко мне, Володю Дымова я пригласил к трем, так что времени будет с запасом, посмотришь бумаги и распишешься, где надо. Уже много, где надо, — чуть извиняясь, закончил он.

Так, самолет — хорошо. Аэропорт — хорошо. Санатории — вообще здорово. Золотая шахта — предмет несбыточных мечтаний, а завтра я ее куплю. Ну, в смысле, куплю бумаги, которые мне позволят официально отдавать Родине ее процент, сама-то пещера и так моя. Что-то я забыл. А, точно! Глаза уткнулись в верного Вольфа, стоявшего позади Настиного GLC,которого мы прозвали «Китёнком», решив, что похож. Да, на этой машине я ездил за дочерью в роддом. С ней связано много хорошего. Но, видимо, время пришло. Прости, дружище, но будь уверен — я тебя не брошу! И я набрал номер, полученный от Кости.

— Алло, — произнесла трубка.

— День добрый. Меня зовут Дмитрий, я хотел бы машину приобрести, — хуже нету, чем звонить незнакомым людям. Мне ли, отработавшему в холодных продажах, этого не знать?

— Бюджет?, — видимо, на том конце провода таился неизвестный родственник Головина, утерянный во младенчестве. Лаконичность была та же самая.

— Любой, — ответил я в его духе, — Мне этот номер дал Костя Бере, и просил в случае чего вспомнить про Петю Глыбу.

— Меня зовут Кирилл, добрый день, Дмитрий, рад знакомству, — голос в трубке не изменил ни тона, ни звучания, просто слов стало больше. Кто же там такой безэмоциональный?, — сейчас на чем ездите?

— На Вольво S60 пятого года, — виновато глядя на Вольфа сообщил я Кириллу.

— Чем не устраивает?

— Да в том-то и беда, что всем устраивает. Отличная машина, ни одной претензии к ней. Но нужна еще одна, свежее и понтовитее, видимо.

— Предпочтения есть?, — ну точно, родня Головину — лаконичный, как выстрел в ухо.

— Тахо в предыдущем кузове, Хонда Пилот, Вольво Икс Си девяносто и Икс Си семьдесят, только тоже предыдущие кузова, не эти обмылки китайские. Гранд Чероки вторые и третьи, Дискавери третьи и четвертые, — выдал я все свои пожелания, — мне нужна надежность, безопасность и традиционный дизайн, пожалуй.

— Гелендвагены рассматриваете? — уточнил профессионал.

— В последнюю очередь, как и Кайены, — ответил я.

— Понял Вас, Дмитрий. Спасибо, что обратились, и благодарю за Ваши пожелания, так моим ребятам будет проще найти Вам нового четырехколесного друга, — а Кирилл явно знал толк в работе с клиентами, — я наберу Вам в течение пары-тройки дней на этот номер, если удобно, и мы решим, где и какую машину Вы посмотрите, хорошо?

— Да, Кирилл, спасибо. Тоже рад знакомству, буду ждать Вашего звонка.

Я отложил трубку и потер виски. Как там гласила народная мудрость первой половины моей биографии? «Много хорошо плохо»? Не врала. С другой стороны, плохого теперь не хотелось точно. Вот прям вовсе, совсем, ни в каком виде. Ровненько так все выходило, что и жаловаться грех, и торопить — тоже.

Я собрал посуду, передвинул пепельницу подальше под лавку, чтоб под ноги не попалась, и пошел домой. Там ждали уют, чистота и две умницы-хозяюшки, которых нужно было срочно за это похвалить, судя по ним. Что я и сделал.

Глава 11

В музыке только гармония есть

Я медленно тащился в пробке на Волоколамке по направлению к третьему транспортному кольцу. Заботливые дорожные служащие опять принялись взрывать ломами и отбойными молотками идеально гладкий асфальт возле моста, поэтому движение практически остановилось. Не знаю, какой стратегический сумрачный гений планировал все эти ремонты, но то, что через каждые полтора-два километра правая полоса превращалась в перерытое поле, усеянное кусками дорожного покрытия, которые вяло ковыряли граждане в оранжевых жилетках, пропускную способность магистрали практически исключало. И на эмоциональном фоне автолюбителей сказывалось пагубно. Из окон крадущихся автомобилей слышались проклятия и жалобы и на дорожников, и на всю их родню до пятого колена, и, отдельно, на мэра города. Того поносили извращенно, с какой-то особой личной неприязнью.

Я в коллективных оконных жалобах участия не принимал. Моя политика по отношению к пробкам оставалась неизменной: если я буду нервничать — оно все равно быстрее не поедет. Поэтому я слушал музыку и прикидывал, что там уготовила мне Вселенная ухоженными руками Ланевского. Понятно, что что-то про деньги. Но хотелось бы больше конкретики, конечно.

И тут замысловатый механизм подбора случайных треков Яндекс.Музыки совершил чудо. Заиграла песня. Я вслушался в слова — и весь окружающий мир отъехал на второй план. Каждая строчка отзывалась в сердце. Никогда бы не подумал, что у отечественной эстрады есть хоть малюсенький, призрачный шанс меня приятно удивить — а тут такое волшебство. На фразе: «Мы работаем как можем / На пределе наших сил, / Чтоб простое стало сложным, / А обычное — тревожным — / Бог об этом не просил» пробежали мурашки размером с кулак. Удивительнее всего было то, что пел исполнитель, ранее известный мне только по всяким «Хоп-хэй-ла-ла-лэям» и «Сиреневой Луне», который раньше был босоногим мальчиком в рубахе, расстегнутой до пупа, а теперь больше походил на Бельмондо в его лучшие годы. Было что-то такое во взгляде, как мне казалось. Я неожиданно подумал, что было бы здорово познакомиться с ним и лично поблагодарить за понравившуюся песню, которую я вот уже третий раз ставил на повтор. Как вдруг любимый пожилой автомобиль изо всех сил засадил мне по затылку подголовником, швырнул лицом в руль и едва не удавил ремнем безопасности. Не ожидал от него такого. Интересно, кто так торопился, что не заметил впереди себя здоровенные красные стоп-сигналы на корме шведской баржи?

Я выбрался из ремня, который, кажется, твердо решил меня задушить, и вылез на улицу. Дверь открылась привычно, что немного порадовало, как и то, что подушка безопасности не стрельнула мне в нос — фирменный круг со стрелочкой на лбу сейчас был бы некстати. Наклонился в салон за сигаретами, достал одну, с удовольствием отметил, что руки не дрожат, прикурил и пошел в сторону того, кто так неаккуратно использовал мою машину для столь резкой остановки. В голове продолжало играть «Бог об этом не просил» и я даже слегка улыбнулся — я тоже, вроде, не просил такой встряски сегодня.

В багажнике торчало мятое бегемотье рыло черного пятьсот семидесятого Лексуса в каком-то модном обвесе. Часть этих пластиковых аппликаций брызгами усыпала нашу и соседнюю полосы. Подушка водителя колыхалась так, словно он решил там внутри побоксировать с ней. Дверь открылась и вылез он сам: джинсы, кеды, легкая черная кожаная куртка поверх футболки. Я поднял лицо к небу и про себя проговорил: «Вообще-то мне было совершенно не к спеху, но спасибо, конечно». Вежливости меня учили папа с мамой, воспитатели и педагоги, но лучше всех закрепил недавно старый Откурай. Я подошел к водителю, с недоумением и растерянностью глядевшему на свой сильно нахмуренный капот, и сказал:

— Леонид Николаевич, здравствуйте! Как раз ехал под Вашу песню и очень хотел поблагодарить за нее — сильная вещь. Кто ж знал, что желание сбудется именно так? Но все равно спасибо за Ваше творчество, песня просто великолепная.

— Спасибо, — он выглядел и говорил с таким видом, будто не до конца понимал, где находится. Неужели сотрясение? Вот уж чего не хотелось бы. Он, вроде, хороший мужик, а песни так и вовсе с каждым годом все лучше и лучше.

— Вы в порядке? Может, скорую вызвать? — я и правда переживал. Нам на судебной медицине рассказывали про такие случаи, когда после сильных ударов человек вроде в полном порядке, а потом через несколько минут или даже часов — бац! Упал и помер.

— Да нет, я нормально, нормально, — к нему понемногу возвращалась привычная по телевизионным передачам и интервью некоторая фирменная вальяжность, — только что делать — не пойму пока никак. Ехал другу помочь, а теперь самому помощь нужна. Сколько я Вам должен за машину? — и он, кажется, даже полез за кошельком в задний карман.

— Не нужно денег, что Вы. — я поднял обе ладони, — Все равно жена вчера сказала, что надо новую покупать. А что с другом? Может, я смогу чем-то помочь?

Тут на соседней полосе резко остановился черный тонированный двухсотый, и из него выскочили двое крепких ребят с одинаковыми стрижками и пристальными холодными взглядами. А с водительского места вылез Лёха, знакомый по незабываемому путешествию.

— Дмитрий Михалыч, ну что ж Вы так! Ладно в тундре, но тут-то, посреди Москвы, на ровном месте! На секунду оставить нельзя — начал было он, но осекся, с изумлением глядя на водителя второй машины. Я махнул ему нетерпеливо, вроде как «да погоди ты нудеть», и повернулся к артисту, повторив вопрос:

— Так что с другом-то? Чем помочь?

— Да Вовка опять код подобрал, — досадливо проговорил тот, потирая лоб, — Наташка звонит, говорит, судя по геолокации — в кабаке каком-то, а трубку не поднимает. Вот я и рванул — он махнул рукой на своего бегемота, который, как по заказу выдал из-под капота столб белого пара. Красиво вышло, эффектно.

— Так, Леха, смотри: обе машины в сервис, моя на ходу, визитка клубного сервиса на Нижегородской — в бардачке. Эту — сами решите куда, но чтоб в хороший, круглосуточный! Чтобы к вечеру как новая была. А мы с тобой и Леонидом Николаевичем поедем прокатимся.

— Дмитрий Михалыч, какое прокатимся⁈ Нельзя так, не положено! — оторопел боец.

— Леха, ты нерусский что ли⁈ — да, манипуляшка была примитивная, но уж как смог, — Друг в беде! А мы сейчас все бросим и поедем дальше⁈ Ты русский офицер, или котик морской, прости Господи?

Сработало на удивление без проблем. Он кивнул своим на машины, одна из которых продолжала играть в старинный паровоз с клубами белого пара, а нам махнул на пассажирские сидения. Сам с хмурым лицом сел за руль, вынимая попутно телефон. На Леонида было грустно смотреть — он, казалось, вовсе потерялся в происходящем и действовал на автомате: куда сказали, туда и полез. Продиктовал адрес, куда нужно было ехать, вовсе механическим голосом, но четко и даже в чем-то красиво — профессионал. Леха нахмурился и повторил адрес в трубку, которую держал возле уха левой рукой, без всяких гарнитур. Машина рванула с места, нас вжало в спинки задних сидений, а из-под передних прямо под ноги выехали два автомата со сложенными прикладами.

— Не обращайте внимания на… инвентарь, — хмуро проговорил водитель, не оборачиваясь и даже не глядя на нас в зеркало заднего вида.

Я, как и было сказано, запихал обратно ногой АКСУ, судя по форме и деревянному цевью. Справа от меня действие с небольшой заминкой повторил заслуженный артист Российской Федерации.

— Леонид Николаевич, знаете что-то еще про место, куда мы едем? Как Ваш друг там оказался? — попробовал я переключить его на что-то отвлеченное. А то он так и смотрел под ноги, видимо, размышляя, что еще может вывалиться из под сидения — граната там, или пулемет?

— Давай на «ты», если не против, а? Лёня, — и он протянул мне правую руку. Вот красавец, быстро собрался и реагирует нормально. Наш человек.

— Дима, — ответил я на рукопожатие, кстати, вполне крепкое, не похожее на музыкальное. Хотя, это первый музыкант, которому я жал руку, так что выборка сомнительная. Но я был уверен, что певцы и прочие скрипачи похлипче будут. Ошибся, оказывается.

— Дмитрий Михалыч, там какой-то кавказский этнический ресторан, заповедник «черных». Я настоятельно рекомендую отказаться от поездки — буркнул Леха.

— С полдороги сворачивать — не наш метод. Вызвони еще одну-две машины на адрес, чтоб нам не приехать туда тремя богатырями, посмотреть из-под ладошки и обратно уехать. Успеют? — спросил я. А внутренний скептик пробормотал фразу из старого анекдота: «Мальчик, ты — баклажан!».

— Успеют, — Леха нахмурился еще сильнее, хотя, казалось, было уже некуда, и забубнил что-то в трубку. Двухсотый ускорялся, рыскал по рядам, нырял на дублеры, но внутри скорость вообще не ощущалась. Такими темпами мы быстро доберемся.

— Дим, я в суете ребятам документы на машину не отдал, — чуть растерянно сказал Леня, достав из внутреннего кармана черную кожаную книжицу с тисненым логотипом Лексуса на обложке, — Как они ее отгонят-то?

— Думаю, не проблема. У них у каждого подмышкой проездной. Двадцатизарядный. — ответил я рассеянно, потому что начал понимать: ситуация может оказаться сложнее, чем просто забрать подгулявшего товарища из бара.

— Дми-и-итрий Михалыч! — возмущенно протянул Леха, видимо, переживавший, что я разрушил ему всю конспирацию. Как автоматы по салону раскидывать незакрепленные — так не переживал, а тут вдруг начал.

— Лёня, ты еще звонил кому-то, приглашал? — перевел стрелки я.

— Да, одна фирма охранная, из старых знакомых, — сказал тот, посмотрев при этом почему-то в окно.

— Насколько старых? — уточнил я, чувствуя, что ответ мне вовсе не понравится.

— С девяностых знаком с одним из их старших, — ответил заслуженный артист, и я понял, что предчувствия не обманули.

— А земля там чья, куда едем? — вопрос был из разряда контрольных в голову.

— Да «чехов» там земля, Дмитрий Михалыч! — взорвался Леха, продолжая необъяснимо ловко вести наш танк, не снижая скорости, — Говорю же — заповедник у них там! Тридцать лет как влитые сидят.

— Сколько еще ехать? — перебил я его, пока нам всем не стало совсем страшно.

— Минут двенадцать еще. Одна машина там уже, вторая с нами в одно время придет. — вот, так лучше, пусть про дело думает, а не про возможные последствия. «Конечно, а чего про них думать-то? Убьют — похоронят, а завещание ты уже давно написал!» — подтвердил внутренний фаталист. И я почему-то был с ним согласен.

Ресторан находился в отдалении от широких шумных улиц. Отдельное двухэтажное здание во дворах, но неглубоко, на Садовое можно выбраться за пару минут, наверное, если без пробок. Симпатично отделано камнем, с национальным колоритом: на вывеске горные вершины, на крыльце — то ли плющ, то ли дикий виноград, но красиво. А вот в стоящих в ряд гелендвагенах на девяносто пятых номерах красоты не было вовсе. Пять штук в рядок, абсолютно одинаковые, номера на одну-две цифры отличаются. Судя по всему, Леха тоже ничего хорошего для нас в пейзаже не отметил:

— Дмитрий Михалыч, нам туда не надо! — он изо всех сил старался воззвать если не к разуму, то хотя бы к самосохранению.

— Так. По машинам судя — там двадцать пять человек. Сколько было внутри — не знаем, но представим, что всего их с полсотни. Наших восемь, и ты девятый, так? — когда страшно, посчитать — первое дело.

— Так, — отозвался с тоской водитель.

— Вы вдевятером эту саклю по камушку разнесете, тут и говорить не о чем. Нас с Леонидом Николаевичем не считаем. Но, если до рукопашной доживем — тоже пободаемся. — Артист кивнул и стал стягивать с правой руки перстень. Узнаю старую школу. А сам я вдруг вспомнил про свой, подаренный на рауте, что так и таскал в кармане без толку. Достал и надел на мизинец. Ну а вдруг? Чудо может случиться в любой момент, уж мне ли не знать?

Наша машина остановилась рядом с двумя такими же. Народ вышел на улицу, я закурил. Пара минут погоды точно не сделают. Бойцы что-то тихо обсуждали между собой, Леонид покачивался с пятки на носок, держа руки в карманах. Ему явно хотелось побыстрее вытащить друга из заварухи, тем более такой неожиданно опасной. Лёха подошел и доложил:

— Надо продержаться без конфликта минут тридцать. Техника подойдет.

— Что за техника? — уточнил я.

— В импортных фильмах это называется «кавалерия». В нашем случае — именно техника и группа поддержки. Дождемся — есть шансы. — ситуация прояснялась не полностью. Прямо скажем — вообще не прояснялась.

— Что по бойцам? — в том, что у нас есть эти полчаса, уверенность таяла на глазах. Помогали ей два абрека с помповиками, вышедшие на крыльцо и аккуратно вставшие так, чтобы массивные опоры козырька крыши их максимально закрывали.

— Как и считали — девять со мной. Серега сказал, что один всех загрызет. У него брат погиб во вторую, — вполголоса пояснил Леха.

— Серегу в машину, на связь. Будет бухтеть — пулемет ему дай. Если все плохо станет — пусть из люка высовывается и садит в белый свет, как в копеечку, но не раньше — велел я.

— Почему? Он прям рвется, — не понял наш сегодняшний водитель.

— Мы если бы сюда их всех убивать приехали — без вопросов. Прямо отсюда бы и начали, а Серега бы впереди всех бежал. А у нас задача сейчас — вывести оттуда мирного, одного, живого и очень желательно, чтобы невредимого. Ну и нас чтобы сколько вошло — столько и вышло. Тут Серега с его личными счетами нам вообще ни к чему. Сперва говорить будем. Пробовать, по крайней мере. Возьми двоих с опытом работы в закрытых помещениях — и за мной. Леня, пошли. — и я неторопливо пошел к крыльцу. Внутренний скептик тут же начал насвистывать марш Шопена. Реалист и фаталист присоединились к нему на первых же нотах. Музыкальный день сегодня, однако.

В отражении на стекле задней двери ближнего ко мне гелика я видел, что тройка парней шагает за нами буквально в одном шаге позади. Артист шел рядом, и по нему вообще было не понять — волнуется, боится или все нормально? Хотя, он ведь перед стадионами выступал, привычка к публике, наверное. Правда, у той публики из-за колонн вряд ли торчали дробовики.

Когда мы поднялись на первую ступеньку, я изо всех сил вежливо начал:

— Добрый день, уважаемые. Мы приехали друга забрать. Он еще тут, не уехал без нас?

В ответ из-за правой колонны характерный горловой голос произнес:

— Всэм вмэстэ нэлзя!

— Пятеро — слишком много для вас? — тут же отозвался я, чувствуя, что жгу мосты и рублю сходни и прочие швартовы. В общем, шансов на мирное решение с каждым моим словом становилось все меньше.

— Эээ, так идите! Ш-ш-шакалы! — прошипел бородач в вышитой шапочке слева. Я остановился, как вкопанный.

— Так твое имя?

— Умар! — гордо выкрикнул левый.

— Я запомню тебя, Умар. Береги третью букву, — медленно сказал я и пошел дальше. Оба стража принялись что-то вопить по-своему и махать помповиками. Я в их криках не понимал ничего, кроме слова «орсийн», что, кажется, означало «русский». Открыв дверь, прошел в зал через небольшой коридор с гардеробной комнатой. Трое в коридоре с пистолетами, за перегородкой в гардеробе двое, с автоматом и дробовиком. Капитально окопались.

В зале было темновато. От стены до стены метров сорок, окна слева, задрапированы шторами так, что света почти нет. Столов с десяток, заняты только три. За ближним плотно сидело шестеро крепких бородатых мужчин, причем у половины бороды и волосы были рыжими. В середине зала четверо таких же обсели ссутулившуюся фигуру со светлыми волосами. Блондин сидел к нам спиной, и не было понятно, кто он. Хотя, судя по тому, как дернулся было Леня — ему оказалось вполне понятно. За дальним от нас столом, богато накрытым и уставленным разными блюдами и напитками, сидело еще пять человек. В центре — крепкий и в годах, вокруг — не менее крепкие, но помоложе. Отсюда у центрального были видны только черная рубашка с закатанными на мощных предплечьях рукавами и золотые часы на запястье.

Я шел, не снижая скорости, но и не увеличивая ее. Почему-то был уверен, что тут резкие движения совершенно точно нанесут непоправимый вред здоровью. И не только моему. Потому что как только вслед за нашей молчаливой группой вбежал один местный с дробовиком, из тех, что встречал на крыльце, сразу подхватились те шестеро за ближним столом. Окружили, начали что-то кричать по-своему. Я на них не смотрел. Мне нужно было к тому, в золотых часах — это понимание как-то само родилось. И я просто шел, а весь черно-рыжий хоровод с криками и прыжками двигался вместе со мной. Проходя мимо среднего стола, скосил чуть глаза и узнал героя дня, того, за кем мы и приехали. Молча кивнул на него Лене, и тот так же без разговоров отделился от нас и подсел за стол к другу, обняв его и начав что-то тихо говорить. Пропустили его тоже без проблем — ряд распался перед ним, и сошелся обратно за его спиной. Точнее, за их спинами — один из Лехиных бойцов шагнул следом и встал рядом, спиной к дверям, осматривая зал. Комитет по встрече продолжал кричать и перемещаться вокруг нас. Казалось, того и гляди в пляс сорвутся. Или, скорее, достанут ножи и распустят нас даже не на лоскуты — на лохмотья.

У дальнего стола я остановился. Двое ближних бородачей, сидевших за ним, поднялись и перегородили мне путь. Молча.

— Добрый день, уважаемый. Меня зовут Дмитрий. Мы с Леонидом Николаевичем приехали забрать его друга. — вроде, пока ничего лишнего ляпнуть не успел. А то я могу, мне ли не знать.

— Ваш друг плохо себя вел, говорил грубо, оскорблял Всевышнего — хмуро, но спокойно ответил крепкий пожилой в часах. В бороде была видна проседь, а на лице — шрамы. Я не специалист, но мне показалось, что от осколков. Не стекла. А фраза про Аллаха сразу вызвала в памяти сценку из анекдота про индейцев и внутренний голос. И мой внутренний реалист грустно проговорил: «Ну все. Вот теперь — точно он!».

— Уставший человек, выпил, не рассчитал, наверное. Живые обычно осознают ошибки, это только мертвым ничего не объяснить и извинений от них не дождаться. — я говорил тем самым равнодушно-скучным голосом, на который, как заметил, лучше всего реагируют собеседники. Прислушиваться начинают.

— Зачем нам его извинения? Если человек оскорбил хозяина дома — разве ему будут рады в нем? — в глазах главного мне почудилась тень заинтересованности. И нас не зарезали до сих пор. Значит, шанс пока оставался. Хоть и до обидного маленький, но был.

— Всевышний не судил волкам воевать с птицами, — неторопливо произнес я.

— С какими птицами, э? — брови и тон пожилого чеченца взлетели вверх. Он явно не любил терять нить беседы.

— С певчими, уважаемый. Вечером, после работы или битвы хорошо сесть возле дома на закате. И слушать птиц. На душе легче становится, — я продолжал говорить медленно, но весомо, очевидные вещи. Мне нужно было его внимание и интерес.

— Причем тут певчие птицы? — ага, а вот и интерес. Теперь надо не спеша, обстоятельно, размеренно.

— Птицы радуют слух, дарят веселье. Покой приходит, когда слушаешь птиц, треск костра и голос ручья, — продолжал я. Видимо, полеты с изнанки одной из Вселенных, куда меня в запале законопатил старый Откурай, не прошли зря — все горцы слушали молча и очень внимательно.

— Для того Всевышний и создал птиц. Чтобы уши, глаза и душа отдыхали, — некоторые вокруг даже кивнули в ответ, — А что птица, кроме ласкающей слух песни, может уронить капельку на папаху — в этом урона чести нет. Никто не будет гоняться за птичкой с ножами и ружьями. — Удивление отразилось на лице каждого, кто стоял и сидел рядом. На своих я не смотрел, но, думаю, они тоже явно не ожидали всех этих несвоевременных сказок и притч. Главный начал улыбаться, пока криво, одним углом рта. А я продолжал, не меняя ритма:

— Пророк учит, что в любом деле должны быть честь и мера. Выстрел в маленькую птицу даст красные брызги, щепотку перьев — и тишину. Песен больше не будет. — Тишина была и в зале вокруг. Абсолютная. — В этом выстреле не будет ни чести, ни меры. Каждый должен делать свое дело, которое начертал Всевышний. Птичка — петь. Волк — охотиться. — в этот раз кивнуло больше народу, — иначе не будет порядка, не будет гармонии. Если все волки разом начнут выть — лес и горы прослабит так, что мама не горюй. Какая тут гармония?

Главный захохотал в голос, и многие его поддержали. Улыбались же почти все. Внутренний скептик позволил себе выглянуть наружу в крохотную щелочку между пальцев. Глаза ладонями он закрыл в самом начале разговора, а теперь отказывался верить в происходящее. Пожилой встал из-за стола, обошел его и протянул мне правую руку:

— Меня зовут Ваха. Ты меня удивил, Дмитрий. И Коран читал, и в природе разбираешься. Откуда про волков так много знаешь? — он продолжал улыбаться, а когда я пожал ему руку, заметил мой перстень и удовлетворенно кивнул, как будто подтверждая какие-то свои догадки. На его перстне был круг, а не сердце в ладонях. Но точно так же поделенный на черную и белую половины.

— Волков моя фамилия, Ваха. Род древний, кровь старая, кому, как не мне, в родне разбираться? — я отвечал с улыбкой и очень старался, чтобы глаза не выбивались из искреннего доверительного портрета.

— Забирай своих друзей, Дмитрий Волков. Благодарю тебя за беседу. Но скажи белобрысому, что ему лучше сюда не приходить, ему вряд ли будут здесь рады. Пусть эта птичка поет на других ветках. И капает тоже там — и вся черно-рыжая толпа захохотала вместе с ним.

— Спасибо, Ваха, обязательно передам. Мир твоему дому. — мы кивнули друг другу, и я развернулся на выход. Махнул двумя ладонями Лене снизу вверх, мол, поднимай, выходим. Из-за спины шагнул второй парень, вместе с тем, кто оставался за столом с певцами, они подняли нашу «птичку» и бережно понесли к выходу. Леха шел замыкающим. Открыв входную дверь, Леня вдруг резко отшатнулся назад так, как будто там полыхал пожар.

— Дима! — вскрикнул он, а я, ускорившись, почти подбежал к выходу и посмотрел наружу.

Поговорка «из огня, да в полымя», наверное, выглядела именно так.

Глава 12

Кавалерия с холмов. Нам бы только успеть

На площадке перед крыльцом стояли, разделенные от силы метрами пятнадцатью свободного пространства, две толпы. Одна, побольше, состояла из черно-рыжих граждан, точно таких же боевитых, что мешали мне пройти к столу Вахи. Вторая, поменьше, продолжала высаживаться из крузаков и ха-пятых бумеров, подъезжавших из проулка справа. Там были сплошь русские, и, кажется, группа татар, с крыльца точно разглядеть было нельзя. Судя по накалу, творившемуся в первых рядах групп, дело пахло уже не керосином, а чистейшим напалмом.

Я шагнул на крыльцо. Музыканты остались в здании, и это было крайне правильным их решением. Мне на плечо легла чья-то рука. Глянул вниз вправо — судя по перстню, сам Ваха.

— Не стоит, Дмитрий, — веско сообщил он.

— Придержи своих, пожалуйста, сколько сможешь, — не оборачиваясь ответил я и шагнул дальше. Рука с плеча соскользнула и раздалось несколько отрывистых гортанных команд. Движения в левой, большей по численности толпе, стало значительно меньше.

Я шел между людей, готовых и умеющих убивать. Начальник коммерческого отдела районной газеты и отец двоих детей. Гуманитарий и идеалист. Да, я умел находить для себя крайне неожиданные места. Одна полянка меж двух ручьев под можжевельничком чего стоила? Почему-то воспоминания о ней меня сейчас почти полностью успокоили. Совсем — не смогли. Мешала сотня с лишним людей, готовая превратиться в фарш прямо сейчас, но перед этим — превратить в тот же фарш как можно больше народу с противоположной стороны.

Дойдя до середины, почти по центру между двумя толпами, я понял, что сегодня Боги зачем-то решили снова дать мне шанс. Видимо, после заварухи с медведем, лимит на чудеса успел пополниться. Чуть правее за злыми лицами бойцов я разглядел приметные обводы премиального немецкого автомобиля марки «Мерседес-Бенц». В сто сороковом кузове. И длинной версии «Пульман». Не снижая скорости, как будто так и было задумано, я прошагал мимо качающихся и шумящих народных масс в сторону ретро-«Шестисотого». И уже на подходе заметил, что задняя дверь открывается и оттуда вылезет нога, толщиной с меня, в памятных штанах-карго. От сердца чуть отлегло.

Петя Глыба вышел из салона машины, глядя на меня без злобы и негатива — уже хорошо. Но и радости в его лице, выбитом молотком из гранитной плиты, тоже не было. Ну что ж, вполне логично. Большинство из вариантов развития событий щедро предлагали всем присутствующим на выбор — либо смерть, либо увечье, либо длительный труд на благо общества где-нибудь в бескрайних Мордовских или Чувашских лесах. Но руку он мне протянул первым:

— Привет, Волков. Как тут оказался?, — опять головинский стиль: ничего личного.

— Привет, Глыба. Приехал с певцом его друга забрать, который загулял малость. А тут — заповедник духов, как выяснилось. Мы договорились миром разойтись. Как думаешь, шансы еще есть?, — говорил негромко, прикуривая в процессе, а на последнем вопросе чуть качнул головой назад, указывая на страждущие толпы позади.

— Шансы есть всегда, Дима, — задумчиво начал Петя, обводя глазами всю панораму над моей головой, благо, рост ему вполне позволял.

— Сможешь отозвать своих, у кого личный счет к этим? Плохо может получиться, — уточнил я.

— Я могу хоть всех сразу забрать. Черти не порежут вас, если мы уедем?

— Сейчас и узнаем. Командуй, — сказал я и развернулся к чуть притихшим войскам.

— Братва!, — громко сказал Глыба, да так, что меня чуть не сдуло. Голосина у него, оказывается, был вполне под стать фигуре.

— Не стреляйте друг в друга!, — влез я неожиданно даже сам для себя с фразой известной песни моей ранней юности. Скептик и реалист обнялись с протяжным вздохом, прощаясь навсегда.

— Поздно приехали, Волк тут сам порешал, оказывается!, — с улыбкой продолжил Петя под всё нарастающие смешки с «нашей» стороны. Черно-рыжее воинство стояло недвижно. Ну хоть кричать по-своему перестали, и то вперед.

Народ стал неспешно грузиться по машинам. Отдельные группы, то ли из специально обученных, то ли тех самых, имеющих личные счеты, как наш Серега, двигались значительно медленнее.

— Ваха, — крикнул я. Против Глыбиного мой голос, конечно, не вывозил, но слышно было далеко, — уводи своих. Сегодня танцев не будет — только песни!

Из дверей раздалось несколько фраз, подхваченных группами чеченцев. Часть потянулась к геликам, часть — к крыльцу кафе.

— Лёня! Поехали, загостились!, — крикнул я еще раз. Все наши вышли и начали спускаться по ступенькам.

И тут зазвучал «Полет валькирий» Вагнера. Я потряс было головой, но не помогло — музыка явно звучала снаружи. Внутренний фаталист тоже растерянно разводил руками, показывая, что он тут вовсе ни при чем.

К площадке перед кафе подкатили и замерли три китайских, но больших внедорожника с ВАИшной символикой на капотах и бортах. А вслед за ними из переулка вырулил ярко-алый БРДМ-2, а прямо за ним — два одинаковых «Тигра» с какими-то странными башенками над кабинами. «Бардак» деликатно, насколько можно применить к нему это слово, подкатил почти к самому сто сороковому Глыбы и замер, некультурно выворотив тротуарный бордюр и уронив с невысокой, по грудь, тумбы заборчика вокруг кафе бетонную клумбу углом острого, скошенного наверх бронированного рыла. Музыка звучала так громко, что заглушала рокот движков всей группы. Петя Глыба выдал длинную фразу, которую мелодия немецкого композитора тоже перебивала, но не всю. Смысл сохранялся и без деталей. Богатырь выражал крайнее недоумение, граничащее с негодованием, интересовался подробностями личной жизни водителей и грядущим в принципе. Хотя цензурными в его монологе были, пожалуй, только предлоги и местоимения. Все, кто не успел рассесться по машинам, замерли. Башня БРДМ с каким-то свистом и щелчками повернулась в сторону остолбеневших чеченцев. Этот маневр повторили и странные конструкции на крышах «Тигров», стоявших по флангам. Брезентовые чехольчики, надетые на раструбы стволов, выглядели чистой воды издевательством.

Верхний люк приоткрылся, и оттуда высунулся по пояс незабываемый путешественник Артем Головин, в черном берете и с дымящейся сигарой в зубах. Я заметил краем глаза, что прибывшие со мной бойцы, кроме Лехи и двоих, так и стоявших возле замерших на месте артистов, заняли места за техникой, защелкав предохранителями на появившихся в руках у каждого коротких автоматах с толстыми стволами — видимо, для бесшумной стрельбы. Которая в свете приехавших с броней танковых пулеметов теряла всякую актуальность.

— Волков!, — Тёма умудрился выплюнуть мою фамилию как-то рядом с сигарой, отчего та опасно качнулась, но не выпала, — ты заколебал!

Глыба посмотрел на меня со странной смесью уважения и сочувствия. А я пошел к ярко-красному броневику. Кто-то же должен был уже прекратить это шапито? Почему бы и не я?

— Здоро́во, Тём!, — сказал я, подойдя, — вырубай патефон, мы все решили уже, разъезжаемся по домам.

— Ты за каким хреном вообще сюда сунулся, малахольный?, — Головин был спокоен, доходчив, весом и убедителен, как любой, наверное, человек, сидевший бы на броне под крупнокалиберным пулеметом.

— Приехали за другом Леонида Николаевича. Пришли, забрали и вышли, как положено. Выходим на крылечко, а тут во дворе — Куликово поле, версия 2.0. Хорошо, Глыбу увидел — с ним тоже договорились, народ собрался было расходиться, как вдруг вас надуло из-за холмов. Ты на чем-нибудь менее приметном по Москве принципиально не ездишь, я так понимаю?

— Если надо вынимать друзей от чехов, которых всемеро больше — нет, — отрезал Артем, — смотри, тут точно нормально все? Даже стре́льнуть не в кого?, — нет, определенно его чувство юмора было крайне своеобразным.

— Стре́льнуть-то, конечно, можно. Но тогда тут через минуту будет гора трупов, целых, но больше по частям разобранных, судя по твоему калибру. А через минут пять — все менты и чекисты города. Давай, я выведу наших за броню и мы отсюда по возможности аккуратно отчалим, а?

— Ну пробуй, переговорщик ты якутский, доморощенный, — задумчиво кивнул он, — С чего хоть завертелась вся эта… хабанера?

— Один артист сказал, что второй решил отдохнуть душой, и выбрал для этого почему-то именно этот ресторанчик, — я ткнул за спину большим пальцем.

— Странные вкусовые предпочтения. Но бывает. А чего вы-то за ним сунулись? Обезножел?, — продолжал полевой допрос Артём. Хорошо хоть, без спецсредств.

— Местные сказали — лауреат шалить начал, ругаться. Вроде как самому Мохаммеду обещался в бороду наплевать, — на моем лице можно было явственно увидеть резко негативное отношение к такому религиозному плюрализму.

— И вас после этого оттуда выпустили на своих ногах и целыми?, — взгляд Головина стал цепким и предельно серьезным. Правой рукой он вытянул из недр транспорта и положил перед собой, не снимая с него ладонь, такой же автомат, как у его сотрудников, стоявших вокруг и чуть позади.

— Случайно повезло. Обсудили с Вахой некоторые места из Корана, посетовали вместе на падение современных нравов эстрадных звезд. Общих знакомых нашли случайно, — я покрутил на пальце тот самый кладдахский перстень. Головин понимающе прищурил и без того не настежь распахнутые глаза, отчего стал выглядеть крайне подозрительно. Но ему, с его жизненным опытом да под танковым пулеметом, было простительно.

— Шуруй, богослов, спасай богему. Мы тут тебя подождем пока, — качнул стволом в сторону крыльца Тёма. И вполголоса добавил: — Смотри, чуть что — вались на землю.

Проходя мимо Глыбы я сказал, чтобы он уводил своих. Тот кивнул и забасил на замерших бандитов, которые тут же зашевелились гораздо быстрее. Я тем временем добрался до музыкантов и их группы поддержки, ну или огневого прикрытия, как пойдет. Объяснил, куда идти, и вежливым матом попросил не задерживаться. Сработало на ура — только что бегом не рванули. Со мной рядом остался только Лёха.

— Ваха, мы поедем, пора нам. Рад был познакомиться!, — громко сказал в сторону приоткрытой двери кафе. Ответа не было, но я не расстроился.

Площадь сперва освободилась от крузаков, эскалейдов и икс пятых, на которых организованно отчалили люди Глыбы. Меня удивило, что его длинный «Пульман» отъехал последним. Показательный поступок для военачальника — вывести всех своих из-под огня и уйти последним. Пусть тут огня и не было, не суть. Воздух до сих пор ощутимо искрил, да так, что курить в такой обстановке, кажется, рисковал только Головин.

Его бойцы и наше музыкальное трио, вернее дуэт с примкнувшим мной, выдвинулись сразу за «сто сороковым». Нас вежливо, но безальтернативно запихали в салон, или вернее сказать — десантный отсек одного из «Тигров», того, что стоял к нам ближе, после чего машина тут же покинула площадку. Артисты пораженно рассматривали нутро броневика, а я подумал о том, что на встречу с Серегой и Володей Дымовым все еще успеваю. Если только Головин меня не съест. Но попробовать-то стоило?

Судя по указателям, что были видны в узкие окошки «Тигра» ехали мы по Пятницкой улице, которую до этого я знал только по хорошему старому фильму про трактир, там еще мальчонка был, что говорил: «Гражданин-товарищ-барин». Оказывается, тут на районе до сих пор такие заведения попадаются, что живым бы выбраться.

— Лёх, с Артемом связь есть?, — начал я ковать железо, пока сам не передумал и не испугался.

— А Вам зачем, Дмитрий Михалыч?, — без всякого энтузиазма уточнил боец. Он, конечно, наверняка подготовленный и тренированный, но такие выездные мероприятия в центре современной Москвы вряд ли ожидал. Потому и смотрел на меня без тени дружелюбия. Никакого уважения к старшим. А я точно родился лет на семь-восемь раньше него.

— Хочу премию вам оформить, из своих фондов. Чудом спаслись ведь, а вы молодцом выступили, — да, «двоечка», манипуляция. Но что делать?

— А Вы, Дмитрий Михалыч, откуда так хорошо Коран знаете?, — подозрительно спросил он.

— С чего ты взял?, — не понял я.

— Ну, это вот: «Пророк — то, Всевышний — се», Вы же цитировали по памяти?

— Неа, не цитировал.

— Врали, что ли?, — кажется, настолько пораженным я его еще не видел.

— Лёш, врать там никак нельзя было, сам же помнишь. За вранье все там бы и остались. А если нельзя врать — можно домыслить, развить или чуть присочинить. Главное — уверенно.

— Охренеть-то, сочинять муслимам про Коран, уверенно… — Лёха побурчал что-то в гарнитуру, потом снял ее и протянул мне.

— Юстас — Алексу!, — опять удивив себя самого, выдал я в микрофон, замерший на гибкой проволочке возле самых губ. Видимо, начались «отходняки» от пережитой нервотрепки и постоянного ожидания скорой смерти. Бывает. Что бы там не хотел сообщить мне Головин, моя реплика явно спутала ему все карты, и он, судя по шумам и хрипам в эфире, сейчас кашлял. Или лаял.

— Говори, шпионская морда, чего хотел, — отдышавшись и прокашлявшись, выдал наушник.

— Премиальный банкет и материальное вознаграждение всем участникам спасательной операции. За мой счет, разумеется. Тут недалеко, буквально пару кварталов, на Пушечной, — стараясь не растерять уверенности, отчеканил в микрофон я. В ответ раздалось громкое, звонкое аж, молчание, прерываемое какими-то техническими шумами.

— Волков, признайся откровенно, ты с башкой-то вовсе не в ладах?, — начал Головин почти спокойно. А потом понес, — Оголодал? Тебе кабаков не хватило сегодня, объясни мне⁈ Ты, твою мать, понимаешь, что по твоей милости только что две сотни народу чуть к ангелам не улетели⁈

— Сотня, — бесстрашно и безэмоционально влез я в разгорающийся пламень его красноречия.

— Чего — сотня?, — от неожиданности у Артема аж запал сбился.

— К ангелам — сотня. Остальные — к малакам и гуриям, у них там свой протокол. А еще с нашей стороны я татар видал, им тоже к гуриям. Так что не работает твой расчет, — пояснил я.

— Какие малаки, Волков? Ты головой стукнулся? А, да кого я спрашиваю, ты же с ней с детства не дружишь, — но хоть орать перестал, — Смотри, ты когда в машину садился, шашечки видел? На своей, на моей? А знаешь, почему не видел? Потому что ты НЕ В ТАКСИ!!!, — а, нет, не перестал орать. Просто, видимо, воздуху набирал. Звонкий-то какой, чуть наушник не выбило.

— Тём, не ори, а? Все на взводе, тебя я прекрасно понимаю, но от моих извинений или объяснений никому ни жарко, ни холодно. Поэтому всем нужно сесть, поесть и выпить. А мне еще нужно деньгами в тебя кинуться, я неодолимое желание испытываю. Ты можешь не мешать мне ДАВАТЬ ТЕБЕ ДЕНЕГ⁈, — тут уже я начал орать.

— Так, выдохнули оба!, — вернулся к Головину его прокурорский тон., — куда едем?

— Пушечная, дом пять, — выдал я маршрут микрофону.

— Добро, — лаконично ответил Артем и связь прервалась.

Одной рукой я стягивал с головы и передавал гарнитуру не сводившему с меня круглых глаз Лёхе, второй — искал в телефоне номер Ланевского. Потом понял, что зря смахиваю по экрану его пропущенные один за другим звонки — ведь именно он-то мне и нужен. В простых вопросах мозги начинали подвисать.

— Дима, ну где тебя носит⁈ Все давно здесь, и Володя, и нотариус. Чего трубку не берешь?, — зачастил Серега.

— Слушай внимательно. Паб, где в первый день обедали, зафрахтуй под спецобслуживание на сегодня, прямо сейчас. Мы будем через минут пятнадцать-двадцать, пусть накрывают. На три десятка человек, для начала, — выдал я.

— Ты чего говоришь-то? Какой паб? Какие тридцать человек? Ты свадьбу что ли гулять собрался? Или выпивал уже, с цыганами и медведями? Волков, ну я ж просил, хотя бы предупреждать, — мне даже жалко его стало. Но ненадолго.

— Время уходит, Серег, а мы едем. Как услышишь треск и гул, пароходную сирену, дождь, разлуку, серый след за винтом бегущей пены — это мы. Я в тебя верю. Скоро все объясню, — так, если из меня потащило стихи, значит, совершенно точно перенервничал. А мне еще шахту покупать…

По старинной и, слава Богу, односторонней улочке с широкими тротуарами и узкой проезжей частью, между невысокими, не больше пяти этажей, домами, видевшими молодым не только Ленина, но и, пожалуй, Императора и Самодержца Всероссийского Николая I Павловича, неторопливо продвигался оригинальный кортеж. Во главе катил китайский внедорожник в символике военной автоинспекции, деликатно покрякивая сиреной на неторопливых туристов. Тех сметало к стенам, как будто палую листву — брандспойтами поливальных машин ЖКХ. Номера «Еду Как Хочу» на нем я разглядел, пока нас с артистами конвоировали к нашему броневику. Следом за «китайцем» крались два двухсотых лендкрузера. За ними — наш «Тигр», в сопровождении своего брата-близнеца. Замыкал колонну ярко-алый БРДМ-2, на капоте которого сидел Головин и невозмутимо, как казалось издалека, дымил сигарой. Кавалькада проследовала мимо Центрального Детского мира, миновала гостиницу «Савой» и замерла. Уходя чуть раньше на разворот на площади Воровского, я чувствовал всей кожей крайне внимательные взгляды из окон бывшего доходного дома страхового общества «Россия». Тут, на Лубянской площади, умели смотреть и слушать совершенно незаметно, но очень пристально и внимательно, так, что от этого становилось решительно не по себе. Аж зачесался весь.

У входа в паб стояли Лорд, Володя Дымов и давешний нотариус в золотых очках, похожий на Валентина Гафта, с теми же двумя бессменными, видимо, помощницами. Их глаза, казалось, сдерживали только стекла очков, и то из последних сил. У внука легендарного золотопромышленника челюсть отвалилась аж на грудь. И лишь Лорд дожигал остатки хладнокровия, но явно последние. Казалось, удивить эту группу встречающих сильнее не смогла бы и высадка инопланетян или фонтан нефти, забивший бы прямо из-под асфальта. Но когда из «Тигра» вслед за мной выбрались Леонид Николаевич с другом, невероятное все же случилось. Одна из спутниц нотариуса ахнула и стала оседать наземь. Вторая держала, хотя, скорее держалась, и за нее, и за своего руководителя. Тот стоял, как удачно парализованный, только стекла в золотых очках чуть припотели. Дымов стал тереть глаза кулаками, совсем по-детски. Ланевский только сглотнул, но так, что кадыком едва не разрезал галстук. Вполне приличный, надо сказать, однотонный и без «огурцов».

— Видите, господа? Дмитрий Михайлович как всегда безупречно пунктуален, — произнес он чуть высоковатым голосом, посмотрев на правое запястье, стоило мне выбраться из броневика. Все кивнули. Часы Лорд носил на левой руке, но подобные мелочи тут сейчас явно никого не интересовали, — Все в порядке, проблем нет, Дим?, — прочистив горло, спросил он уже у меня.

— Все проблемы Волкова — у него между ушей!, — пробурчал Головин, спрыгнув с брони и подходя ближе, — ты знаешь, что нас уже по «Москве 24» передают?, — это уже мне, — В интернете чуть паника не началась — военная техника на улицах столицы! Чую, мне за эти покатушки оторвут башку и пришьют задом наперед, и очень повезет, если на плечи. Как все это объяснить?, — он обвел рукой старые здания центра Москвы, басовито рычащие броневики, туристов и местных жителей, совершенно неразличимо друг от друга прижавшихся к стенам вдоль улицы.

— Может, кино снимали?, — неуверенно предположил я.

У Артема враз просветлело лицо и даже разгладился лоб, по которому он, впрочем, тут же треснул изо всех сил правой ладонью. Отдав пару команд, Головин вытащил смартфон, поискал и набрал чей-то номер. За это короткое время из китайского внедорожника вышли четверо в форме и заняли водительские места в остальных машинах, кроме «Бардака». «Незабываемые путешественники» те машины организованно покинули и чинно скрылись в дверях паба, на которых тот же самый бармен, знакомый Ланевского, переворачивал табличку на «Закрыто».

— Карен Георгиевич? День добрый!, — к этому голосу Артёма подходил бы темно-синий костюм-тройка, галстук и портфель из крокодиловой кожи, а уж никак не черный городской камуфляж и берет, — да, я. Рад, что узнали. Спасибо, здоров, все в порядке. Карен Георгиевич, смотрите, есть небольшая просьба, — говоря это, Головин неторопливо отходил от дверей паба, а после повернулся и махнул нам свободной левой рукой, мол, меня не ждите. А ничего себе, у него, судя по всему, номера в телефонной книжке имеются.

Машины проследовали мимо нас так же неторопливо, как и доставили нас на место. Последним в сторону Большого театра гордо проехал, обдав нас солярным выхлопом, БРДМ. Дамы, спутницы нотариуса, закашлялись, и Ланевский, как истинный джентльмен, под руки проводил обеих в зал.

— Перекусим, Лёнь?, — поинтересовался я у заслуженного артиста, и мне показалось, что нотариус еле слышно икнул.

— С удовольствием, Дим, — ответил тот немедленно, — и даже выпьем!

— Я больше не пью. Вообще никогда, — чистым высоким голосом проговорил его друг, слегка отрешенно глядя на удаляющийся ярко-алый задний борт «Бардака».

Глава 13

В поисках утраченного. Невыносимая легкость бытия

Английская кухня мне никогда особо не нравилась, кроме, пожалуй, их ростбифа. И напитки, кроме джина, я не любил и не понимал. Но в тот вечер это было совершенно неважно. Елось все, пролетая внутрь небрежно пережеванным или просто отгрызенным от куска. Вкус не ощущался ни в еде, ни в выпивке, но это потом.

В начале мы провели, оформили и нотариально заверили сделку. Дольше говорить эту фразу, на самом деле — просто расписались по очереди с Володей в документах. Ушлый Головин, как раз заходивший в паб с довольным лицом, глянул мне через плечо и присвистнул, увидев восьмизначную цифру. Нотариус и его дамы посмотрели на Тёму неодобрительно, но промолчали. Лорд многословно поблагодарил величавого мужчину и его спутниц, каждую по отдельности, и всем вручил по подарку перед расставанием. Нотариусу досталась какая-то богатого вида бутылка виски в синей коробке с вензелями. Женщинам — по корзинке фруктов и сластей, в которых гордо высились бутылки шампанского, и тоже не «Советского», я такого даже в магазинах не видал.

Володя слушал краткую версию наших сегодняшних приключений, как будто теннис возле корта смотрел — вертел головой с раскрытым ртом от одного рассказчика к другому. Ланевский сдерживал эмоции, но это давалось ему с явным трудом и было заметно. Когда Дымов сказал, что дед из рук не выпускает подаренное золото, только и говорит, что про фотокарточки, которые я обещал прислать, и велел пригласить меня к ним на дачу, Лорд вделал мне ногой по голени так, что я чуть не подскочил, а сам при этом и бровью не повел, аристократская морда. Конечно, я согласился, оговорив место и для Сереги. Володя ответил, что дача у них хоть и старая, но большая, так что к ним можно даже с семьями, друзьями и знакомыми. Наверняка, песни Высоцкого он знал не хуже, а как бы еще не получше, чем я.

Когда он выходил из паба, ему навстречу буквально влетела жена Владимира, Наталья. Не замечая никого, она в слезах промчалась через весь зал к мужу и принялась ощупывать его и целовать, причитая. Мужики смущённо отводили глаза от трогательной семейной сцены. Оказалось, в интернете уже гуляли истории, одна страшнее другой, про массовую драку кавказцев со стрельбой в самом центре Москвы, разгонять которую власти направили целый танковый батальон. Ролики, бившие рекорды по просмотрам, как обычно не имели ничего общего с действительностью, но кадр с Головиным, катящим на броне с сигарой на фоне страшного дома на Лубянке, понравился всем. Кроме главного героя, конечно, хоть он там и был в балаклаве. Но ярко-алых БРДМ, да ещё с гражданскими номерами, вряд ли было больше одного не то, что в Москве — в мире, поэтому во всей его маскировке смысла было исчезающе мало.

Потом мы ели, пили и пели. Владимир и правда не прикасался к спиртному, которое натурально лилось рекой. Щедрый Головин, видимо, решив, что терять ему уже нечего, выдал всем своим увольнительную на неделю, а после долгого и изнурительного торга с Ланевским — ещё и премиальные. Бойцы эти два факта встретили предсказуемо: троекратным «Ура!», двумя короткими, и одним раскатистым настолько, что едва не раскатали весь кабак по бревнышку. Или не разнесли по камушку, не суть. В процессе торга Артём даже проникся заметным уважением к Серёге, который за каждую мою копейку бился, как лев.

Потом снова ели, но уже меньше, зато пили и пели со значительно возросшим энтузиазмом. Потом Наталья и Володя уехали домой, а мы с Лёней начали петь караоке. Туда же подтянулись и Тёма с Серёгой, и ещё пара-тройка преторианцев «Незабываемых путешествий».

Потом, кажется, планировали захват чеченского кафе: Головин с многозначительным видом катал по столу четыре картофелины и две пустые бутылки, постоянно сбивая свой же стакан с вискарем, который Лёха, на пятый или шестой раз устав наливать, заменил на бутылку. Пятилитровую. На таких специальных качельках, чтобы разливать, не поднимая.

Потом ещё пели, но уже что-то из военных песен. Затем — из походно-туристических, под гитару, которую притащил откуда-то совершенно обалдевший бармен Игорь, просивший звать его Гариком. Инструмент Лёня как-то хитро и виртуозно запитал к караоке и аудиосистеме, я такого никогда не видел и не слышал. Как, впрочем, и песен «Перевал», она же «Видно, нечего нам больше терять», и «Милая моя, солнышко лесное» в исполнении заслуженного артиста. Но пел он так, что не передать, конечно.

Потом мы с ним дуэтом вдарили ту самую песню про «Бог об этом не просил», под которую и состоялось наше нечаянное знакомство. Надо же, ещё и дня не прошло, а как будто минимум год пролетел. Он всё уверял, что у меня идеальный слух и отличный голос, буквально пару месяцев занятий — и вперед, выступать в концертный зал «Россия». Головин, уже лежа на столе щекой, обещал организовать охрану. Ланевский, кажется, брался прямо там распечатать и продать билеты, и гарантировал аншлаг. А потом я не помню.

Утро встретило меня предсказуемо. Подобные загулы хороши, наверное, лет до двадцати пяти, а после становятся с каждым годом всё губительнее.

Единственной мыслью было позвать Самвела и попросить его чудо-хаш. Но рот, сухой и шершавый, как пустой черепаший панцирь в песках Сахары, издавать любые звуки отказался. Приоткрыв левый глаз я, сквозь выступившие от солнечного света слезы, с изумлением понял, что лежу в собственной спальне. Звать армянина сразу расхотелось — объясняй потом Надюхе, какого это Самвела я зову по утрам так протяжно, как Илья Ильич Обломов — своего Захара.

Внутренний фаталист, кажется, не вполне проспавшийся, затянул «Ныне отпущаеши», стараясь походить на шаляпинский бас, но отчаянно промахиваясь мимо нот и слов. Скептик, держась двумя руками за голову, умолял его заткнуться. Реалист видимых признаков жизни не подавал, но присмотревшись, было видно, что он едва заметно покачивает носком правой ноги в такт звучавшей отходной. Словом, живых не было никого, а смерть кружила над телами жадным вороном, стремясь выклевать последние мозги. Но вдруг открылась дверь, и в нее вкатился, невыносимо мерзко позвякивая, сервировочный столик. Я и не знал, что у нас такой есть. Держала его Надя, поглядывая на меня с заботливой тревогой:

— Дим, есть аспирин, вот, я две таблетки развела. Есть рассол, огуречный и капустный. И пиво есть холодное, ты что будешь?, — негромко спросила она.

Фаталист, оборвавший пение на хрипло-высокой ноте, скептик с зажатой башкой и реалист, так и не открывший ни одного глаза, хором взахлёб разрыдались от умиления и нежности. А я решил, что, скорее всего помер. Или что всё ещё сплю. И для проверки нетвердой рукой отвесил сам себе леща. Звон осыпающегося стекла, адская боль и отборная ругань внутри черепа уверяли — это был не сон.

Попасть стаканом с капустным рассолом в голову удалось почти сразу. Поймать на столике его, негодяя, утратившими всю верность руками было невыносимо сложно. Выручила жена, вручив мне подлеца и придав моим ладоням нужное положение. С ее лица не сходили опасение и забота. Мужчины в таком состоянии похожи на младенцев — крайне умильны, если ещё не успели выбесить, и пользы в быту от них ровно столько же. Стакан с аспирином взять я смог уже самостоятельно, едва не заслужив от Нади ожидаемое: «ай, кто тут у нас такой молодец? Давай — за ма-а-аму!».

В общем, к пиву мы подошли уже приняв условно вертикальное положение на подушках, не опасаясь расплескать ни рассол с аспирином, на фаталиста со скептиком. Реалист мгновенно захрапел по-богатырски, но этот храп уже не убивал, а лишь успокаивал. И Надя начала тихо и задушевно, как сказку на ночь, рассказывать про трех богатырей, которых вчера вечером привел к ней на крыльцо Василий Васильевич, начальник охраны.

— Вы, главное, не волнуйтесь, Надежда Сергеевна, и не ругайте их ни сегодня, ни завтра. Потом — ради Бога, хоть убивайте, но сегодня и завтра — бесполезно, — убеждал ее мудрый мужик.

Мы же в это время молча, но крайне убедительно опровергали краеугольные основы физики и геометрии, приучившие всех со школы, что трех точек для устойчивости вполне достаточно. Головин, Лёха и я, зажатый между ними двумя, напоминали треногу для костра или трехногую табуретку, готовые, кажется, сорваться в разудалый пляс. Но лучше лёжа, конечно. Лёжа ведь не упадешь?

Охрана вместе с начальником внесла в дом всю инсталляцию, бережно, без демонтажа, и сложила нас дровами на диван. И начались изумительные истории. Лёха клялся, что он теперь пойдет в разведку только со мной, потому что у меня тестикулы стальнее стальной стали. Ему, как военному, такая вопиющая тавтология была простительна. Головин гудел, что разведка — баловство, он бы со мной в рейд отправился прямо сейчас, что бы это ни означало. Я капризничал и ни в разведку, ни в непонятный рейд не хотел, вопя, что в гробу я видал всех — и абреков, и военных, и банкиров, и броневики, и онлайн-журналистов, что врут, как дышат. Один-единственный приличный человек за день попался — и тот заслуженный артист, которого мы, как выяснилось, потеряли где-то по дороге. Тёма с Лёхой наперебой, вернее, учитывая их состояние, на медленный перебой расхваливали меня моей же жене, как засланные сваты. И бесстрашный я, и рисковый, и продуманный, а уж хитрый — куда там всем китайским сказкам и прочим Ходжам Насреддинам. Так развести кучу народу, да без единого выстрела — у них в головах это просто не укладывалось. В общем, спать я уходил уже почти на своих ногах, явно окрыленный неожиданной похвалой профессионалов. Которые, кстати, утратив объект для комплиментов, тут же и отрубились на диване, «валетом».

Там мы их и застали, в той же позе. Надя вела меня под руку бережно, как старенького писателя, ученого или генерала. Хотя нет, генералов явно водят бравые ординарцы, так что пусть будет писатель или ученый. Шаге на седьмом я даже научился заново поднимать ноги, а не шаркать ими по полу. И в целом рос и мужал очень быстро, практически на глазах. Вот что делает искренняя забота и любовь, при поддержке аспирина и прочей народной медицины.

Головин, судя по всему, планировал свести счеты с жизнью. Свесив одну руку с дивана, он непослушными пальцами шерудил в шнурках берца. Тягу к тренировке мелкой моторики в нем сейчас не разглядел бы ни один специалист школ Монтессори или узкопрофильных больниц и институтов, вроде Сербского. Значит, наверняка ладился повеситься. Лёха жалобно мычал, запихав голову между подушек дивана, прячась от солнечных лучей, как настоящий упырь. То, что на них лица не было — и говорить не стоит.

Я, пока не увидел это поле павших, хотел еще разбудить их громким «Госссспода офицеры!», но решил не рисковать. И их жалко, и нас с Надей — а ну как стрельнут оба? Ты им — два слова, они тебе — две лишних дыры в голове. Она, конечно, и так была не фонтан, но я к ней как-то попривык уже именно в этой, природной модификации, без лишней вентиляции и дренажа.

— Мужики, пиво будете?, — спросил я у дивана едва ли не шепотом.

Тёма тут же начал стремительно эвлюционировать, потянув на звук уже обе ручки и начав их требовательно сжимать в воздухе в кулачки: «дай-дай!». Я уже знал, что у ангела-Надежды в столике на колесах, который позвякивал теперь мило и кокетливо, совсем не так, как с утра, ехало полдюжины холодного светлого нефильтрованного. Достав две и свернув им пробки, еле попал бутылками в шарящие вокруг слепые клешни стального Головина. Тот проделал хитрое, едва уловимое движение правой рукой, отчего пиво в посуде чуть закрутилось, и опрокинул тару над страждущим ртом пустынника. Казалось, первые несколько секунд даже шипение слышалось, будто напиток не в рот попал, а на каменку. Как это произошло — я не понял. Отрицая физиологию и физику, жидкость ввинтилась в туловище Артема, который ее даже не глотал — просто вливал. Ожидаемого выхлопа углекислых газов, неизбежного казалось бы при таком вольном обращении с пенным напитком, тоже не произошло. В незабываемом путешественнике первые пол литра исчезли, как в черной дыре. Зато в глазах пропала скорбь. Не выпуская пустую бутылку из правой руки, он присосался к оставшейся. Но теперь уже традиционно, с ритмичными движениями кадыка, и без прежней спешки. Убирал вторую пустую бутылку от лица уже совершенно другой человек. В глазах Головина горели преданность и благодарность за чудесное спасение. Он осторожно поставил тару возле дивана и до третьей дотянулся уже сам.

В это время Лёха победил диванные подушки и вырвался из плена, в котором, видимо, провел всю ночь. Кто там, в плену, смог так надуть и измять ему фасад — было неясно, но когда он повернулся к нам, Надя даже ахнула. Я сдержался. Я видал Головина поутру в кафе-музее «Арарат», меня теперь, наверное, ничем уже не проймешь. Артем прижал к себе подчиненного, который имел некоторый люфт в позвоночнике, отчего сидели у него нормально только таз и бедра, а остальной боец принять вертикальное положение целиком никак не мог. Жестом профессиональной телятницы или ветеринара, Тёма зафиксировал его голову одной рукой, а второй заботливо поднес ко рту поильничек, то есть открытую бутылку. Лёха справился без фокусов и ниспровержения основ физики жидких тел и прочей гидродинамики. Напиток был принят консервативно, но пользу принес такую же. Чудесным образом все такой же опухший и мятый боец стал значительно больше походить на живого человека. Видимо, из-за того, что на щеках, начинавшихся, казалось, прямо под челкой, наконец открылись глаза.

Кряхтя и охая, помогая друг другу, оба оживших поднялись с дивана и некоторое время искренне и эмоционально хвалили гостеприимный дом и его хозяев, а в особенности хозяйку, которая тут же покраснела, как маков цвет. Но вовремя вспомнила, что у нее уха на плите, и уже на бегу посоветовала нам выйти на воздух, на задний двор, что мы тут же и выполнили. Не забыв, впрочем, освободить столик от трех оставшихся бутылок — не пропадать же добру?

На улице был августовский полдень, но не из тех, что насылает на столицу лично князь Тьмы из преисподней, а нормальный, с комфортной температурой в районе двадцати шести, легким ветерочком и солнцем, которое именно пригревает, а не норовит выжечь глаза. Мы расселись возле сложенного стола, неподалеку от моего цепного казана, он же — костровая чаша. Закурив, собрали из трех голов максимум деталей вчерашнего вечера. Командная работа была значительно успешнее сольных попыток, как, впрочем, и почти всегда. Выяснилось, что за Лёней приехали ребята Глыбы, которых снарядила на поиски его взволнованная жена, тоже смотревшая ролики в интернете. Мы напоили и их. То, что Лёха так удачно образовался рядом сразу вслед за аварией, тоже объяснялось. Михаил Иванович позвонил Головину и мягко посоветовал присмотреть за мной на всякий случай. Поэтому как только мы сошли с трапа «Нерея» — где-то неподалеку всегда был кто-то из «Приключенцев». Головин, сияя вновь обретенным человеческим лицом, похвастался:

— Смотри, обещали мне грамоту дать, а то и к ведомственной награде приставить!, — гордо заявил он.

— По поводу?, — заинтересованно уточнил я.

— Кино, помнишь, вчера снимали?

— Кина не помню. Идею, как прикрыть чью-то задницу, чтобы ей башку не сняли — помню. А про кино — как корова языком. Подлая штука, этот вискарь, — честно ответил я. При воспоминании о виски мужики побледнели и разом присосались к пиву.

— За идею — спасибо, удачная оказалась. И превратилась в тщательно спланированную акцию по выявлению неблагонадежных элементов в сетевом пространстве русскоязычного интернета, или что-то типа того, — пояснил Артём, — при деятельной поддержке «Мосфильма» ведомство провело блестящую операцию, и некоторые деятели языка и камеры уже плачут и дают показания.

— Какое ведомство?, — чисто для поддержания разговора спросил я.

— Профильное, — к Головину на глазах возвращалась уверенность, а с ней и лаконичность.

— Понял, не дурак. Был бы дурак — не понял бы, — кивнул я, и мы посмеялись старой шутке.

Тут отъехала сдвижная дверь в дом, и на задний двор вышел, хромая, начальник охраны поселка.

— Здравия желаю, Василий Васильич!, — гаркнули Тёма с Лёхой хором, вскакивая с мест, да так, что за Лёхой его плетеное кресло даже упало. Я вытаращился на военного пенсионера так, как если бы он заехал на танке или прилетел на крыльях ночи. Непростой, видимо, товарищ у нас руководит охраной и играет с детишками в свободное время, ох непростой.

— Вольно, ребята, — пробурчал вошедший, но было видно, что такое обращение ему привычно и приятно, — помогите-ка с грузом лучше.

В руках у него были две термосумки, но не те, с которыми колесят по столице потомки кочевых вождей на пыльных мятых электровелосипедах, а какие-то особенные, основательные. Об этом говорила и характерная темно-зеленая раскраска, и материал, и покрой. В одной сумке, сразу занявшей место под столом, обнаружилось пиво на льду, чуть ли не ящик россыпью. А во второй — ведро вареных раков, исходящее паром, где помимо ракового духа явно был и укропный. Я сглотнул так, что гости на меня даже обернулись.

— А ты не робей, Дим, бери да ешь, чего глядеть-то на них?, — спокойно проговорил Василий Васильевич, — Я как утром Надежду на въезде с сумками заметил, сразу понял — по пивку решили мужики. Дай, думаю, загляну. Повезло тебе с супругой, Дима — золотой души женщина, уж поверь мне!

— Верю без разговоров. Сам себе завидую регулярно. А нынче с утра так и вовсе думал — разрыдаюсь. Располагайтесь, Василий Васильевич, угощайтесь. Сейчас еще ушица будет, Надя как раз пошла доглядеть.

Не чинясь, начальник охраны сел за стол, расположив поудобнее протез, махом свинтил пробку бутылке, казалось, самостоятельно впрыгнувшей ему в широкую ладонь, и сделал три крупных глотка. Удовлетворенно крякнул и потянулся за раком, разворошив заросли зонтиков укропа сверху. В это время в дверях показались Надя с кастрюлей ухи и Аня, тащившая стопку суповых тарелок. Я встал помочь жене, а Лёха спас посуду, которая опасно накренилась в руках дочери, увидевшей, как мы едим что-то ароматное, но непонятное.

— Папа, а это кто?, — с изумлением спросила она, глядя на раков и их пустые панцири на наших тарелках.

— Это раки, Ань. Это такие подводные жуки, вроде креветок, но покрупнее и повкуснее — объяснил я, ставя на свободное место кастрюлю.

— Жуки-и-и?, — изумленно протянула дочь, с непередаваемой смесью удивления и детской предвзятости к членистоногим. Понять, что три дядьки и папа с удовольствием едят жуков, было, видимо, трудновато.

— Попробуй! Это вкусно! Главное — много не есть и соком не облиться, — протянул ей раковую шейку Василий Васильевич, глядя на Аню с доброй улыбкой. Дочь подняла глаза на меня, дождалась кивка и приняла розовато-красновато-белую красоту. Внимательно осмотрев со всех сторон, осторожно лизнула. А потом, распахнув глаза, запихала целиком в рот, а из ведра выдернула двумя руками еще одного, крупного, и решительно протянула начальнику охраны, не переставая жевать.

— У меня внучка помладше будет, — продолжая улыбаться и начав чистить рака под восхищенным взглядом Ани проговорил он, — в Ростове были, а быть там и раков не поесть — дураком остаться. Сноха тоже сперва нос морщила, мол, фу, раки. И вообще ребенку в два года рано такое есть. Теперь обеих за уши не оттащишь.

Надя тем временем налила нам по тарелке наваристой, аж бархатной ухи, на поверхности которой плавали глянцевые кружки жира с пятирублевую монету. На столе появилась миска с рубленой зеленью и специи. Головин тут же вбухал себе кабы не половину перечницы и замелькал ложкой. Надя села рядом, подложив мне горбушку черного — как я люблю. Уха улетала быстрее, чем борщ позавчера — народ-то за столом был серьезный, из военных, это вам не с бандитами суп хлебать. Кто прощелкал — сидит голодным. Поэтому разговоры прекратились. Лишь сбив охотку парой тарелок, Василий Васильевич задумчиво произнес, глядя на Надежду:

— Как говорил мой покойник-ротный: «Головку пивом не омманешь!»

Надя вышла из-за стола, но тут же вернулась с запотевшим графинчиком и четырьмя лафитничками. Святая, ну как есть святая женщина! Судя по одухотворенным лицам сидящих за столом мужчин, возражать не стал бы никто.

— Ну, не пьянства ради, а здоровья для!, — скомандовал начальник охраны и поднес рюмку к усам.

— С такой ухой — нальет и глухой!, — добавил алаверды Головин и лихо намахнул стопку. Мы с Лёхой одновременно кивнули, соглашаясь со сказанным, и тоже выпили.

— Ладно, мужики, мне пора, а вы тут не увлекайтесь. Дима, у тебя, вроде, в подвале банька есть? Очень кстати вам была бы сейчас, точно тебе говорю!

— А я уже включила, греется. Там под сотню уже, — добавила Надя.

— О! Золотая жена у тебя! Цени!, — подняв указательный палец, сообщил Василий Васильевич. Спорить с ним никто и не думал.

На «отлично» зашла и баня, в которой я, к своему стыду, был впервые, но быстро освоился. Парились без фанатизма, соблюдая старую мудрость: «много хорошо плохо». А пиво даже еще оставалось, когда чистые и довольные жизнью Тёма с Лёхой прощались со мной на крыльце. Головин намекнул, что завтра у него наверняка будут для меня новости, но развивать тему отказался наотрез, проклятый интриган. Они уехали точно на таком же двухсотом крузере, на котором мы вчера катались с заслуженным артистом. А у меня в кармане пиликнул телефон.

Первое сообщение уведомляло: «Варианты готовы, ждут здесь». Далее ссылка на навигатор и подпись: «Кирилл». Я подумал, что завтра надо не забыть предупредить Ланевского, как он и просил, что машину покупаю. Ни разу не виденному профессионалу автоподбора я почему-то верил.

Второе говорило: «Я в Белой Горе, от Самвела, Вали и Степана приветы, завтра буду на точке». Ого, к Барону возвратился авантюризм молодых лет? Оперативно он, однако. Посмотрим, чем порадует. Я ещё позавчера отбил ему сообщение, что смотреть отчеты и фотки с видео будет не абы кто, а лично Владимир Иванович Дымов, и просил не подвести. В ответ пришла масса матерных сомнений и недоверий, потом восторг, но тоже не сильно цензурный, и в финале — клятва сделать все в самом лучшем виде.

А третье было настораживающим: «Дмитрий, перезвоните мне завтра во второй половине дня. Есть информация по Ланевскому. Анатолий».

Глава 14

Дурные предчувствия. Ловушка для нечаянного богача

Утром я встал рано. Поправил одеяло на спящей Наде, бесшумно вышел, заглянул к Ане. Девчата спали мирно, ровно дыша во сне, и чуть улыбались совершенно одинаково. И тут я подумал, что позавчера мог их обеих потерять, а они — меня. На душе вдруг стало так паскудно, как не было даже вчера поутру. Но и по-другому я поступить тоже не мог — сам бы себе не простил. Вечная дилемма, которую в фильме «Охота на пиранью» замечательно показали два героя — продажный милиционер и преступный миллионер. Первый поднял тост: «Ну, чтоб у нас всё было, а нам за это ничего не было!». А второй, Прохор Петрович, которого шикарно, как я считаю, сыграл Евгений Миронов, в ответ задумчиво произнес: «Так не быва-а-ает». И в этой короткой фразе было все: и мимолетное презрение к взяточнику, и богатый личный опыт, и накопленные из книг и фильмов знания. И какое-то поистине спокойно-мудрое, самурайское или просто по-настоящему мужское отношение к жизни. «Делай, что должно — и будь что будет!», как говаривал по этому поводу последний из пяти хороших императоров.

Несмотря на вовсе неурочный день, я встал к плите и напек блинов. Захотелось что-то. Заварил чаю покрепче, отложил пяток себе, а остальные накрыл блюдом, на которое сверху положил полотенце. Бабушка, отец и мама всегда так делали. Намазал блин сгущенкой, начал жевать и вдруг подумалось, что скоро произойдет что-то опасное, и счет уже идет на дни. Я вскинулся, как ужаленный, и прислушался к себе. Что это еще за новости? Фаталист, реалист и скептик оглядывались и разводили руками, мол, это не мы точно. А кто тогда?

Оторвал листочек от блокнота на холодильнике и написал записку Наде: «Уехал по делам, проснешься — звони. Прости, что так вас напугал, очень-очень постараюсь так никогда больше не делать. Потому что очень вас люблю!» и нарисовал в уголке кривенький цветок в горшке с буквами «ДВ» — Дима Волков. Раньше все открытки ей так подписывал. Давно что-то не было. И вообще цветов давно не приносил жене, балбес.

Вышел на крыльцо, притворив неслышно тяжелую дверь, послушал как авторитетно и убедительно щелкнул замок. Оглянулся, потянулся — и замер. У заборчика стоял, сияя на утреннем солнышке, мой Вольфганг, выглядевший так, будто только что сошел с конвейера. Я обошел его вокруг и подивился качеству работы парней с сервиса — о том, что в багажник на днях заходил японский бегемот, ничего не говорило. Красота, да и только. Ключ нашелся под дворником, в конверте с логотипом «Незабываемых путешествий». Красиво и многозначительно. Лорду я позвонил еще с вечера, предупредив, что сегодня покупаю машину. Он, против обыкновения, не стал вздыхать, отговаривать или просить подумать, просто напомнил, что лимитов по моей карте нет, но приобретать машину дороже двадцати миллионов рублей не рекомендовал. А я как раз дороже и не планировал, а наоборот раз в десять дешевле собирался. Не все буржуйские нейронные цепочки пока отросли, не все.

Забив в телефоне адрес Кирилла, полученный в сообщении, и запомнив ближайшую часть маршрута, набрал Лёхе. Сейчас меня почему-то вовсе не тревожило, что я звоню кому-то в такую рань. Трубку сняли между пятым и шестым гудком:

— Доброе утро, Дмитрий Михалыч!, — Лёха был собран, хотя и слышалось, что спал. На заднем фоне раздалась какая-то возня и заспанно-недовольный женский голос.

— Дима. Давай на «ты» уже. Доброе утро. Кто от ваших сегодня по мне старший, и кто за домом смотрит?. — видимо, в моем голосе было что-то такое, отчего сон с Лёхи слетел напрочь.

— Славка и его звено за тобой, Марат в поселке, но там вряд ли что-то будет, у Васильича комар без документа не пролетит. Что стряслось, где ты?

— Пока ничего, но душа не на месте. Скинь мне номер Славки этого, а его и Марата предупреди, чтоб по сторонам смотрели. Прости, что разбудил рано.

— Сделаю. Да я и сам вставать уже собирался, не проблема, — неубедительно соврал он.

— Давай, хорошего дня!, — и я завершил вызов.

На экране, поверх заново открытой карты, вылезло окошко с контактом неизвестного пока Славки, который я тут же занес в память. Машин на МКАДе в этот ранний час было немного. Присмотревшись по зеркалам, крузаков я не увидел ни одного. Но в крайнем правом плелся серебристый Тахо. А во втором слева, в котором держался и я, через пару машин позади медленно ехал черный Гранд Чероки. Тьфу, так с ума спятишь с этой паранойей! Лучше уж вперед смотреть, пользы больше.

Навигатор выдавал расчетное время двадцать минут по пустым «зеленым» дорогам. Я отбил сообщение Кириллу, что буду в течение получаса. Надеюсь, там не заброшенный бокс в старом советском гаражном кооперативе, до которого ему придется долго добираться. Трубка в это время защелкала. На звонке у меня с давних пор стоял проигрыш к песне Стинга и Эрика Клэптона «Кажись, это я», «It’s probably me». Мне сперва понравились и запомнились щелчки крышки зажигалки «Зиппо» в начале, а только потом слова. Мелодию не менял уже лет пятнадцать.

— Дмитрий Михалыч, доброе утро, это Слава. Лёха сказал, что-то ожидается?, — раздался уверенный голос.

— Доброе утро. Очень хочу, чтобы не ожидалось, но душа не на месте. А она, зараза, последнее время редко ошибается, — я досадливо потер шею, — считай блажью и догадками, но вот так.

— Интуиция и блажь — вещи сильно разные, как нас учили, Дмитрий Михалыч. Одна спасает, вторая губит. Давайте будем считать, что Вы проинтуичили что-то, а мы будем искать, что именно, хорошо?, — а обстоятельный парень этот Славка. Нравится мне такой подход.

— Договорились. Даже как-то спокойнее стало, приятно знать, что профи рядом, — не удержался от комплимента я, — сейчас скину точку, куда еду. Оттуда, вероятнее всего, в центр, на Кузнецкий мост.

— Опять концерты давать с большим успехом?, — судя по голосу, он улыбается. Еще и с юмором, это хорошо.

— Вряд ли, что-то не в голосе сегодня, — пропищал я в трубку, и рассмеялись мы уже хором, — Ладно, едем, смотрим, надеемся на лучшее!

— Добро!, — ответил Славка и отключился.

Осташковское шоссе — ни разу не Ленинградское. Это, впрочем, и из названия сразу ясно. Совсем недалеко от столицы оно превратилось в двухполосную дорогу без отбойников, разделителей и даже разметки, кружившую и нырявшую сквозь деревеньки и поселочки. Почти в каждом населенном пункте попадались отчаянно-богато построенные дома в три и даже четыре этажа, с угрожающего вида заборами и камерами по углам. Через один-два дома, а то и прямо возле их заборов ютились избушки, почти по окна вросшие в палисадники разной степени ухоженности, огороженные давно не крашенным штакетником. Невысокие и реденькие старые заборы когда-то были выкрашены в синий или зеленый. Теперь же их оттенки едва можно было отличить друг от друга. Возле серьезных ворот больших домов стояли суровые иностранные автомобили, чаще черные. У старых заборов почти всегда было пусто. Или догнивали свой век «Москвичи», «Жигули» и даже «Волги», проржавевшие и запыленные настолько, что их оттенки тоже различались с большим трудом. Определенно, город контрастов — не Стамбул.

Пара невнятных поворотов, последний из которых я едва не проскочил, вывели на грунтовку, которая запетляла по редкому перелеску, напомнив о ветреном характере Уяндины-реки. Тахо катил позади меня не таясь. Дорожка выскочила из-за деревьев и через километра полтора уперлась в какой-то коровник. С таким же успехом это мог быть и свинарник, и амбар, я в сельхозпостройках разбирался не сильно. Какое-то, в общем, широкое и длинное полутораэтажное, если такие бывают, здание из серого щербатого кирпича под широкой развесистой двускатной крышей, шифер на которой покрывали не только лишайник и мох, но и кустики с деревцами. На ум тут же пришло подпольное мыловаренное ателье Головина. И не зря.

На косо висящих двустворчатых воротах открылась входная дверь, единственная, кажется, из всего фасада имевшая правильную форму и прямые углы. От этого воспринималась она совершенно неестественно. Изнутри дверь была обита красной кожей, разлинованной стяжками на выпуклые ромбы, как у дорогой мебели, отчего с этим коровником абсолютно не вязалась. Из нее вышел крепкий высокий голубоглазый блондин с курчавыми волосами и рыжей щетиной, уже вот-вот грозившей превратиться в бороду.

— Дмитрий?, — уточнил он, подходя ко мне. Как будто тут день открытых дверей и вокруг очередь из страждущих прорваться в тайный стратегический музей достижений сельского хозяйства. Или с утра, после моего звонка, к нему зачастили всякие Пети и Васи, все как один на Вольво С60. Так, что-то я нервничаю, кажется.

— Да, Кирилл, доброе утро. Прошу прощения, что так рано, но дел — про́пасть, — ответил я, пожимая его ладонь, широкую и твердую, как швеллер.

— Хорошо, когда дел много. Плохо, когда они все плохие. Машины покупать — хорошо, так что прошу, будем налаживать Ваш день с самого утра. Мужчина с Вами?, — поинтересовался он, глядя как от Тахо ко мне подходит почти наголо стриженый громила с холодным взглядом серых глаз. Мы с амбалом хором кивнули, и Кирилл распахнул дверь шире, пропуская нас внутрь, предупредив про ступеньки.

Определенно, идея Головина не была уникальной. Ну, или у умных и не сильно открытых людей мысли сходятся. За обтянутой красной кожей толстой железной дверью кончилось Подмосковье и коровники, и начался один из последних «Форсажей». Мы спускались по пролетам металлической лестницы, что вела вниз, метров на пять минимум. Под зданием сверху, оказывается, был целый полигон. Или подземный завод.

Слева направо стояли на идеально гладком бетонном полу яркие блестящие подъемники, на которых висели автомобили, увидеть которые вне Садового кольца удавалось крайне редко, если только на Рублевке или ВИП-парковках аэропортов. Вдали стояли три эвакуатора, с наглухо затянутыми тканью машинами, даже колес не было видно. Чуть поближе, в пространстве, разделенном на квадраты, крупными мужиками в комбинезонах велись какие-то работы, вызвавшие в памяти термин «механосборочные». На больших верстаках стояли двигатели и еще какие-то крупные узлы и агрегаты, над которыми они колдовали целыми группами, по двое-трое. Особенно почему-то запомнился маленький подъемный автокран со стрелой, раскрашенной в забавного жирафика.

Кирилл провел нас направо, мимо стоявших в ряд, видимо, покрасочных камер — оттуда тянуло краской, а из одной как раз выходило два человека в респираторах и заляпанных защитных костюмах с головы до ног. За покраской-сушкой, видимо, был местный цех готовой продукции. В ряду, уходящем от нас, стояло десятка два машин, часть из них также была укутана в светло-серые чехлы без опознавательных знаков. Открытыми оставались пять автомобилей, к которым мы и подошли. Местные гномы явно знали свое дело.

Предводитель подземных рукодельников куда-то нажал, и все пять машин со всех сторон осветились прожекторами, которых до этого и видно не было: хитро вмонтированные в опоры диодные ленты давали свет, очень похожий на яркий дневной. Не на сине-бело-холодный больничный, не на оранжево-теплый ламповый, а именно обычный, которого так сложно бывает добиться даже профессиональным осветителям. И в этом солнечном оазисе стояли по порядку темно-синий Дискавери 4 со светлым кожаным салоном, черный Вольво ХС 90, серебристый Лексус 570 в таком же обвесе, который недавно выковыривали из бедолаги-Вольфганга специалисты на сервисе, черный Тахо на черном же пятилучевом литье и темно-синяя Хонда Риджлайн. Я потер лоб. Кроме Лексуса, купить хотелось все.

Проходя мимо, ловя себя на мысли, что стараюсь не показывать заинтересованности, как турист на восточном базаре, заметил, что все машины были уже на номерах. Причем каждая — на моих, висящих прямо сейчас на бамперах Вольфа! Стало любопытно, и в то же время как-то тревожно. Хотя, если вдуматься, специально обученным людям по одному номеру телефона не составляет проблемы узнать о человеке кучу информации, причем даже такой, которую он сам не помнит или не знает. Грубый век, грубые нравы, но живем мы в нем, больше негде, поэтому принимаем как данность — секретов больше нет. Ну, кроме тех, о которых знает очень ограниченный круг лиц, вроде гостей «Нерея» в памятном круизе, и то в той части, которая не попала в проклятую всемирную паутину. Прав, прав был старина-Марвин из фильма «Рэд»: «Все эти дантисты, спутники, сотовые… Мы все под колпаком!».

— Вы спрашивайте, Дмитрий, не стесняйтесь, — напомнил о себе гном-блондин, подпиравший столб между Лексусом и Тахо, пока я мысленно безуспешно отмахивался от паранойи.

— Для начала — спасибо за отличную работу. Хочется купить всех. Ваша пятерка попала в «десятку», Кирилл, — искренне сказал я, продолжая разглядывать транспорт.

— Это наша работа, это наша репутация, и мы дорожим ей. Сейчас это не самый популярный подход, но что есть — то есть. Я привык отвечать за то, за что беру с людей деньги, — спокойно ответил он, не меняя положения: плечо у столба, мощные руки, густо заросшие рыжим волосом, сложены на груди.

— Это по мне. Сам так воспитан, — кивнул я, не планируя рассказывать о том, как бывает неловко с такими принципами работать в рекламе, — Расскажите про Дискавери?

— «Диско-четыре», шестнадцатый год, пробег сто сорок честный, два владельца. Автомат, бензин, триста сорок лошадок с турбиной. Пневму в подвеске убрали, на пружинах теперь.

Гадство, всем хорош, всегда о таком мечтал! Но к светлым кожаным салонам душа никак не лежала, советское воспитание в голос требовало привычного «крепко и немарко», а где ж на светлой коже найти то самое «немарко»?

— А по Хонде?, — прогулочно двинулся я к пикапу, уже чувствуя, что пропал.

— Ридж четырнадцатого года, по пробегу — полторы сотни, проверяли как только могли, поручусь за честность. Стоял долго автомобиль, но все, что было нужно для реанимации, мы сделали. Тоже автомат, тоже бензин, двести пятьдесят коней, — рассказывая, Кирилл подходил к машине, и в глазах его читались не то какая-то нежность, не то гордость, как будто лучшую лошадь на конезаводе продавал, — до сотни за восемь с половиной пустой, под нагрузкой — меньше десяти. Тянет — страх как, паровоз, а не машина!, — впервые в спокойном Кирилле заговорили эмоции, — движок и коробка вечные, можно сказать. Чинится везде. При разумном уходе — детям оставите в таком же виде его.

А я вдруг подумал, что у меня есть все шансы оставить всё детям значительно раньше, чем я предполагал. И эта, вторая за день, мысль будто из чужой головы, заставила нахмуриться. Гном решил, что это мне машина чем-то не понравилась, и продолжал:

— Салон был оригинальный, мы заменили на темный, комбинированная кожа, как на Вашем Вольво. Чтоб зимой не холодно, и летом не жарко. Мультимедиа от нового Пилота, встала как родная. Зеркала еще складные поставили, в остальном — полный сток. Но машина, как говорят — износу нет! Ручаюсь за любую, но эта — прям находка, врать не стану. Пока делали — решил, что если клиент не возьмет, то себе оставлю, честно.

— Верю. Жалко расстраивать, но беру. А номера — это декоративные?, — уточнил я, отгоняя мысли о стандартных продажных «прихватах», вроде «сам бы ездил, но бабушка заболела, деньги срочно нужны».

— Почему?, — даже обиделся Кирилл, — нормальные номера. Вот тут, — из-под дворника он достал файл с сине-зеленым оригиналом ПТС и оранжево-розовым прямоугольничком техпаспорта, — все прописано, и номер, и вин, и все дела. Вы машину выбираете — и вперед. Через час во всех базах, и даже на Госуслугах, у Вас данные на новый автомобиль. Фирма веников не вяжет!, — закончил он старинной поговоркой.

— Как такое может быть?, — не выдержал громила. Судя по голосу, это и был Славка. Ого, по телефону и не скажешь, а так, воочию — прямо целый Вячеслав.

— У нас Кулибин один есть, он и придумал. Очень хорошее, выгодное получилось конкурентное преимущество, чтоб без всякой суеты на «белой» машине с родными номерами сразу выезжать, так не каждый салон может себе позволить, — Кирилл даже грудь выпятил и нос задрал, — я всю специфику не расскажу, во-первых, тайна, а во-вторых, сам нихрена не понял с его пояснений, только хуже стало. Но факты говорят, что за четыре года ни одного сбоя, все в лучшем виде.

— А с моей машиной что делать?, — заинтересовался я.

— Можем в трейд-ин взять прямо сейчас. Много не предложу, сразу предупреждаю, но от рыночной разница процентов пять-семь где-то будет.

— Нет, я в том смысле, что на ней тот же номер. Я выезжаю на Хонде, через час Вольво пропадает из баз, я на нем попадаю к ментам — и чего им говорю? Машина-призрак, шведский летучий голландец?

— Мы снятие с регистрации тоже делаем, это не проблема. Можем и на учёт сразу поставить, номер только похожий поищем.

— Шикарно. Брату подарю, а то он последние двадцать два года только и делает, что ноет: «дай машинку, дай машинку», — ухмыльнулся я.

— Ну так что по Хонде — берёте?, — уточнил Кирилл.

— Беру, — решил я, и мы ударили по рукам.

Нет, определенно в деньгах есть своя прелесть и даже некоторое очарование. Дольше барахло перекладывал из Вольфа в Раджу, как я сразу окрестил пикап. Лопатку, разумеется, тоже не забыл. Отогнать Вольво к дому вызвался один из Славкиных парней, когда повесят номера и дадут документы. Гном-великан, владелец подземной кузницы, запросил на всё про всё час времени. А мы поехали к Ланевскому, который как раз скоро должен был проснуться и начать собираться на работу, куда ходил пешком, буржуй-везунчик.

Последний раз такое же чувство безговорочного восторга у меня было, когда я купил первую новую иномарку. Помня правило «четырех эф», которому меня научил Кол, уже тогда знавший про автомобили значительно больше меня: не брать Форд, Фиат и Фсё Французское. Пересесть в нового японца после ВАЗ-2106 — это неописуемо. У отцовской «шестерки», на которой я ездил до покупки Лансера, был разгон до сотни — в полсигареты. Это с восьмидесяти. И вдруг — такой контраст. Наверное, тогда и зародилась моя любовь к «японцам», на время уступившая место любви к «шведам» и нежданно полыхнувшая вновь. Хотя, скорее всего это просто объяснялось некоторой долей стабильности психики. «Какая лучшая машина? Та, что у меня есть». То же самое и с домом, и с женой, и с детьми. Хочется что-то улучшить — ради Бога. Менять же — только в самом крайнем случае. Хотя они, как мы знаем, бывают ох какие разные.

Но к восторгу от новой-не новой машины вся эта лирика не имела никакого отношения. Габариты, динамика, звук двигателя, простор и обстоятельность Раджи покорили мгновенно. Я покрутился минут пятнадцать на пятачке возле коровника, привыкая к габаритам и странной кочерге рычага коробки передач справа на руле. Понял, что ко всему сразу точно не привыкну, и вырулил на грунтовку, что привела нас сюда. Ехать, сидя чуть ли не на метр выше от земли, было непривычно, но очень здорово.

С Ланевским мы договорились встретиться в начале дня, и лучше вне офиса. Почему-то я предложил именно так, а он как-то сразу поддержал. На душе было неспокойно по-прежнему. Ведь если подумать трезво — почти все мои деньги лежали, как я и опасался изначально, в одной штанине, и штанина была не моя, а его. Ошибаться в людях мне случалось и раньше, но никогда цена этих ошибок не измерялась в миллиардах. Выручала только вера. Я почему-то был твердо уверен, что Серёга не подведет. Наши общие легендарные предки, конечно, нередко выдавали на молодых ветвях генеалогического древа такие фрукты, что хоть плачь, но я почему-то был твердо убежден, что Ланевский — не из таких. «Тем больнее будет измена!» — прошипел внутренний скептик тоном киношного злодея. Я мысленно плюнул и сделал погромче музыку. В Радже она была ничуть не хуже, чем у Вольфа, а там звук был не просто хороший, а очень хороший, как по мне. Док, который в этом разбирался значительно лучше и на слух отличал какие-то золотые полупроводники от ламп какого-то ампеража, что бы это ни значило, хвалил, а мне этого было вполне достаточно.

Генератор случайных песен Яндекса выдал мне почему-то «Песню неуловимых мстителей», про «И над степью зловещей / Ворон пусть не кружит, / Мы ведь целую вечность / Собираемся жить.» Мы с реалистом решили, что это хороший знак. Фаталист же, сжав двумя пальцами подбородок, напряженно вспоминал, что было в утреннем меню в пабе у Гарика?

Повезло, и на узкой старинной улице нашлось сразу два парковочных места рядом. Тахо влетел, как салом смазанный, а я корячился минут пять, собрав злорадные взгляды всех прохожих. Но мне было решительно все равно — я посмотрел бы на того, кто освоил бы этот паровоз быстрее меня. Выходя из него, вообще чуть не упал — забыл, что теперь земля значительно дальше от водителя, чем на пузотерке. О, кажется, уже стали отрастать нейронные цепочки внедорожного снобизма!

Гарик открыл дверь, едва завидев меня на другой стороне улицы, и замахал рукой, приглашая к себе. Пара утренних блинов давно были забыты, есть хотелось, поэтому отказываться я и не подумал. Зашел в полутемный зал, звякнув колокольчиком на двери, и чуть поежился, вспоминая давешний забег в ширину. Но сейчас внутри было сумрачно и пусто, кроме Игоря за стойкой и рыжей официантки в коротком зеленом платье, работавшей под ирландку, никого не было. Я влез на высокое кресло с удобной спинкой и сразу запросил много чаю и пожрать. Нарезая бутерброды с сыром и ветчиной, бармен хвастался, что с нашего вечера песни и пляски у него каждый день аншлаги. Половина Москвы возжелала спеть в караоке и сыграть на гитаре, которыми не преминул воспользоваться заслуженный артист. Откуда прошли слухи и даже просочилось в сеть видео, где мы с ним азартно вопили что-то из раннего Розенбаума — неизвестно, но Гарик по секрету сказал, что ему уже звонили из Питера насчет закрытого концерта самого мэтра казачье-еврейского фольклора. И совсем уже шепотом, на ухо, подозрительно оглянувшись на бутылки за спиной, сообщил, что из соседнего квартала заходили непростые люди, для которых, якобы, концерт и затевался. За то, что он собрал за пару дней кассу, как за две недели, я порадовался. Как и за то, что меня на видео опознать можно было только по рубашке, потому что лица видно не было, я стоял дальше. А, значит, сделать это могла только Надя, а ей мы и так все рассказали в красках.

Покончив с четвертым бутербродом, я обернулся на звякнувший колокольчик и увидел заходящего Лорда. Голубой костюм, светло-коричневые туфли, ремень и ремешок на часах в тон им, Серёга был неотразим. Ему бы еще пузо и цилиндр — точно был бы похож на банкира, как я представлял их себе с детства. Мы обнялись, он пожал руку Игорю и потянул меня за столик.

— Есть у меня опасения, Дима. Хочу поделиться, — выдохнул он негромко, когда рыжая отошла от нас, снабдив чашками на блюдцах, френч-прессом с заваркой и непременным молочником для Ланевского.

— Валяй, оракул, — внешне беззаботно махнул я рукой, хотя у самого аж под пломбами зачесалось от навалившегося напряжения.

— Имел я не так давно беседы с Президентом, — неторопливо начал Лорд.

— Иди ты! С Самим⁈, — в притворном ужасе ткнул я пальцем в потолок.

— Да нет, конечно. С Президентом Правления нашего банка. Седьмой год работаю, он один-единственный раз со мной словом перекинулся на каком-то общем корпоративном слете, где я какую-то грамоту получал. А тут звонил, сам, да два раза. Очень на него непохоже, — судя по движениям Ланевского, он был по-настоящему взволнован. Годами отточенные этапы классической английской чайной церемонии с «налить — разбавить» выглядели отрывисто и неестественно.

— Не тяни, Бога ради, а? Говори как есть уже, — взяв чашку двумя руками, велел я.

— Он поставил мне на вид, что я стал забывать, где работаю. Банк, мол, всегда и на всем делает деньги. А я начал, с его слов, личные интересы ставить впереди корпоративных, что крайне опрометчиво и опасно, так и сказал. Прознал откуда-то про наши дела, про твои счета в других банках.

— Про все?, — я насторожился но-настоящему.

— Нет, конечно, но сам факт. Мне очень не понравилось упоминание в разговоре Росфинмониторинга и ЦБ-шных комиссий по ПОД/ФТ.

— Под кем — под кем?, — не понял я.

— Комиссии по противодействию отмывания доходов и финансированию терроризма, — пояснил банкир с поправкой на нечаянных богачей, — это как ОМОН в финансах, если так понятнее.

— Да, так гораздо понятнее. Чуть что — и ты лежишь на пузе с паспортом в вытянутой руке, если успел. А если не успел, то стоя едешь в неудобном салоне стоять дальше в неудобном обезьяннике, — задумчиво проговорил я, вспомнив молодость и популярные фильмы тех лет.

— Типа того, только в нашем случае еще и без денег. Вообще, — уныло закончил Лорд, глядя мне прямо в глаза.

— Начина-а-ается… Не жили хорошо — нечего и привыкать, что ли? Ну уж дудки! Я уже привык, — надавил я на слово «уже», — и цепочки нервные отрастил — все зря что ли? А если все в другие банки раскидать?

— Не выйдет. Поставят счета на контроль, заморозят — и начнут неторопливо выяснять, кто, да откуда взял, да куда собрался отправлять. Юристов у банка много, денег — тоже, времени — тем более. Ума не приложу, с чего он так заинтересовался именно тобой?, — если я еще не ослеп, то Серёга искренне и отчаянно сожалел, о том, что в перспективе мог меня подвести. Значит, не ошибся я в нем. Зато стали появляться версии по поводу вчерашнего тревожного сообщения на его счет. И одна паскуднее другой.

— Держи-ка, Серега, наушник. Только молчи, понял?, — и я протянул ему один из беспроводных наушников. Да, у меня наверняка много фобий, комплексов и прочей придури. В их числе — стойкое нежелание слушать голосовые сообщения или пользоваться громкой связью на людях. Сразу начинаю себя чувствовать очень средним азиатом, вопящим в нижнюю кромку телефона что-то на своем родном наречии. Для этого и ношу в кармане футлярчик с наушниками, благо, он почти ничего не весит.

— Ты чего задумал?, — насторожился Ланевский, но пластиковую заглушку в ухо заложил. В ответ я прижал палец к губам и состроил строгое лицо — вызов уже шел.

— Дмитрий, добрый день! Кажется, мы условились созвониться во второй половине дня, — прозвучал в левом ухе голос загадочного Анатолия. Уже на первых словах вся таинственность отвалилась, как старая штукатурка — говорившего я узнал.

— Приветствую, Анатолий. Вы просили набрать во второй, но, боюсь, что могу пропасть из зоны действия сети, поэтому решил не откладывать. Да и заинтриговали, признаться, — я начал провоцировать его нарочно. И «просили», вроде как одолжение делаю, что перезвонил. И «пропаду», мол, не тяни, подсекай скорее. У Лорда брови взвились вверх и намертво прилипли к прическе с первых слов. Он тоже узнал говорившего. Это был тот самый Толик, предправления банка, в котором трудился Ланевский, и с которым мы, кажется, не нашли взаимопонимания в памятном круизе на «Нерее».

— Есть информация, Дмитрий, что Ваш банкир стал больше свой собственный, чем Ваш, — собеседник явно пытался звучать весомо и убедительно, как привык. Но я слышал его нетерпение и злорадство. «От не люблю я таких людей!» — воскликнул внутренний скептик голосом Бронислава Брондукова из фильма «Афоня». Лорд открыл было рот, напоролся на мой взгляд и закрыл его, для верность прикрыв обеими ладонями.

— У информации есть детали, Анатолий? Видите ли, я с этим банкиром, — я не сводил глаз с Сереги, а он глядел на меня, как завороженный, — уже давно знаком, а Вас буквально пару раз и видел, — тут вылезла интонация стройного интеллигентного бородача, папы Дяди Федора из мультика про «Простоквашино». Интересно, а есть такая профессия «провокатор»? Меня бы взяли наверняка, без конкурса.

— Разумеется, есть детали. И проводки с Ваших счетов на счета в офшорных банках, и покупки каких-то невнятных активов, явно в интересах третьих лиц, но никак не Ваших. Вы, например, знали, что владеете приличной долей в одном из банков на Виргинских островах, или кучей развалюх на пустынном берегу Японского моря?, — а талантом выбешивать собеседника в дискуссии владел не только я. Браво, Толя! Если бы я хуже слушал и меньше доверял Лорду — я бы точно купился.

— Банк на Карибах? Доля? У меня? Вы что-то путаете, — мое недоумение было столь неподдельным, что Серега едва не вскочил. Я еле успел поймать его за руку, удержать и показать той же рукой жест «бла-бла-бла», как будто ладонь говорила, как лягушонок Кермит из детской передачи. Мы еще с Аней так играли — натягивали по носку на руки, и они начинали что-то оживленно обсуждать забавными голосами. Дочка всегда хохотала. Ланевскому, судя по побелевшему лицу, было совсем не до смеха.

— Давайте так поступим. У меня сегодня вечером мероприятие, приглашаю Вас принять участие. Я скину адрес и детали сообщением. Буду рад увидеться, — читая книги я не раз задумывался, как может быть тон «насквозь фальшивым». Оказывается, именно вот так, — До встречи вечером!

— Всего доброго, — произнес я и отключился. Из доброго во фразе были, пожалуй, только буквы. И то не все.

Судя по всему, день обещал быть длинным и богатым на события. Но в том, что они мне понравятся, уверенности не было никакой.

Глава 15

Не было печали. Загодя изготовиться

Я вытащил наушник и осторожно положил на стол. Серега вырвал свой и, кажется, едва не запулил в самый дальний темный угол паба. На бледном лице серым льдом зимней реки под полной Луной полыхали глаза, и если я хоть что-то, хоть самую малость понимал в людях — Толику очень повезло, что его в эту минуту не было рядом. Сдается мне, всегда деликатный и сдержанный Лорд сейчас абсолютно по-босяцки запинал бы его ногами без малейших сомнений. Подняв чашку с чаем, я посмотрел на крутившуюся рядом официантку, сразу опустившую глаза. Кажется, понятно, откуда протекли слухи и видео нашего междусобойчика. Но к делу это не относилось.

— Значит, так, — я положил на стол обе ладони, — сразу, чтобы не было лишних вопросов и эмоций. Тебе я верю. Это может быть опрометчиво, глупо, по-идиотски и так далее, но я помню наш разговор на заднем дворе и твои слова. Вера — штука иррациональная. Вот к Толику у меня ее нет совершенно.

— А вы знакомы? — Ланевского, видимо, начинало отпускать, раз заработали отказавшие ранее системы, отвечавшие за умственную нагрузку.

— Да, в круиз, помнишь, с Михаилом Ивановичем ходили? Вот он там тоже был. Как-то не заладилось у нас сразу, — чуть рассеянно проговорил я, думая уже о другом.

— В каком смысле «не заладилось»?

— Да я ему там чуть по мозгам не настучал немножко, нас Второв развел, — я продолжал думать в другую сторону.

— Ты⁈ Ему⁈ — Лорд воскликнул на весь паб, как человек, переживший крушение идеалов и вечных ценностей.

— Не вопи, отвлекаешь. Да, я. Да, ему. И, если честно, очень жалею, что не вышло. Пакостный он человек, как мне показалось. Бабушка-покойница таких называла «говённый». Самое то про него слово, думаю.

— Да, Дима, умеешь ты удивлять, — протянул Серега, а я в ответ спародировал отрывистый кивок-подтверждение белогвардейских офицеров из старых фильмов, — и врагов наживать тоже умеешь. Что думаешь делать дальше?

— Надо съездить к нему, узнать, что предложит. Он почему-то очень хочет всех вокруг купить, и страшно обижается, когда не выходит. Думаю, на тебя он тоже по этой самой причине взъелся, — предположил я.

— Точно, по ней. Он требовал полный отчет по твоим активам. Пост вице-президента сулил. Я ему напомнил про тайны вкладов, коммерческие и прочие, о которых, был уверен, он все знает лучше меня. В ответ прослушал столько помоев, будто очистные взорвались.

— Вот-вот. И проигрывать он не любит исключительно потому, что не умеет, — я вновь задумался. Полную информацию Толя не получил, но добычу почуял и навелся. И завелся. И на этом его, по идее, можно было бы подловить. Но как — пока не понимал, — А почему санаторий в Приморье оказался развалюхой?

— Чтобы не было желающих купить два сарая в три доски у черта на рогах за такие деньги. По бумагам в закупочной документации там именно и только они, причем вдали от жилья. На тендер вышло пять компаний. Выиграли мы, предложив всего на три тысячи рублей больше. Потому что я видел ставки в телефоне. Это не вполне честно и по закону, конечно, — в Лорде заговорил пуританин, который сейчас был совершенно некстати.

— Это было эффективно и результативно, позволило сохранить мои деньги и получить удачный многообещающий актив. Я за это тебе и плачу, как ты сам сто раз говорил. Поэтому как именно это было сделано — дело десятое. Но зато можно предположить, что с Сенатором Толя не связан. Уже радует.

— Не подумал об этом. А ведь точно, тогда он бы знал реальную стоимость и характеристики!

— Значит, он решил натянуть мне нос «в одного», чтоб ни с кем не делиться. А про поговорку «жадность фраера погубит» забыл, видимо. Придется напомнить, — я улыбнулся.

— Ты смеешься, Дим? Ты хочешь что-то сделать предправления банка из топ-три⁈ — Ланевский даже молоко пролил мимо чая.

— Смеюсь, ага. И хочу тоже, ой как хочу. И сделаю, тут уж к бабке не ходи, — но заразить его моей уверенностью не получилось.

— Да что ты сможешь? Он же величина, фигура! — не унимался Лорд, будто нарочно дразня меня.

— У нас в детстве говорили: «Чем больше шкаф — тем громче падает». В крайнем случае просто по морде ему настучу. Со школы такого жгучего желания не испытывал, надо же? — я удивлял сам себя. Но внутренний реалист спокойно согласно кивал, сложив руки на груди. И его убежденность вкупе с моей воодушевляли.

А дальше Ланевский, пытаясь сохранять спокойствие и присущий титулу индифферентный вид, поведал мне некоторые детали биографии Анатолия. Вышло как по заказу. Я такое видел в одном из своих любимых фильмов «Легенда о рыцаре» с Хитом Леджером. Там помощники «заряжали» его на поединок, рассказывая всякие гадости про противников, с их слов — почти правду. Лорд сообщил, что по слухам, которым он склонен доверять, на своих «мероприятиях» респектабельный господин из телевизора склонен предаваться «половым излишествам» — вот прямо так и сказал. На одном из предыдущих раутов даже скандал случился, когда супер-пупер-председатель возжелал лишнего от одной из специально набранных сотрудниц того самого срамного шатра, что мне тогда сразу не понравился. Чем уж можно было отвратить от денег профессионалку по части ласк и ублажения, Серега не знал, но детали были не так важны, и тем более наверняка отвратительны. И план, до того эфемерно витавший над удивленными реалистом и скептиком, стал обрастать деталями и набирать вес на глазах. Все подробности Лорду я не сообщал. Но не из недоверия. Просто боялся сглазить. Договорились ехать вместе, а чтоб сразу не «палить» Ланевского, он обещал арендовать машину с водителем из какого-то премиум-сервиса, который был популярен среди богатых. Я только протяжно вздохнул. От привычек и образа жизни настоящих богачей нечаянный я по-прежнему был страшно далек, как те революционеры из узкого круга — от народа.

Успокоившийся и смотревший на меня теперь как на иллюзиониста, ожидая любых неожиданностей, Серёга рассказал коротко о делах. Санаторий на следующей неделе сможет принимать гостей. До запуска аэродрома оставалось потерпеть чуть дольше. Договорились, что первый борт с детишками и мамами полетит через Якутск. Да, долго. И дорого. Но «то бензин — а то де-е-ети!» — оборвал я причитания моего банкира с интонацией незабвенного Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи». Посмеялись вместе. Но слово о том, что о рейсе, гостинице и культурной программе для ребят он уже на этой неделе договорится с младшим Кузнецовым я с него взял. Ударили по рукам и разошлись.

День разгорался не на шутку. Пока мы сидели в полутемном кондиционируемом помещении Сатана раздул над Москвой солнце так, что начал плавиться асфальт, явно не ждавший от второй половины августа такой подлости. Я прикурил, найдя в кармане зажигалку, хотя, кажется, мог бы и от любого чугунного фонарного столба. На этой улице они были выкрашены в радикально черный цвет, и воздух от жары заплетался вокруг них кружевными узорами, как на крупных мыльных пузырях. Телефон в кармане заиграл чудесную музыку Алексея Рыбникова из фильма «Тот самый Мюнхгаузен». Значит, Барон добрался до связи.

— Здоро́во, друже! Говори, — поприветствовал я Андрюху.

— Волк, это шандец, помноженный на кабзду, и всё это в кубе! — заорала трубка мне в ухо голосом излишне возбуждённого друга.

— Спокойнее, Барон, к чему эти математические термины? Я от них скучаю, тебе ли не знать? Давай факты, сухо и тупо, — для восторга было не самое подходящее время.

— Я отправил тебе на почту все бумаги, фото и видео. За такое кино Голливуд душу продаст, зуб даю! — ажиотаж с него спадал медленно, нехотя.

— Нет у Голливуда души, как у революции — конца. Давно заложили под процент, одни деньги на уме, тьфу. Ленина на них нет, — посетовал я на зарубежных деятелей искусств.

— Тьфу, да… Тьфу, да не сбивай ты! — возмутился Барон, — я завтра буду в Москве, будем думать, как оформить твой Клондайк. Хотя, думаю, он там и рядом не валялся. Возьми меня к себе начальником экспедиции, Дим? Я бесплатно готов работать, клянусь! Ка-а-ак же я по этому всему скучал! — да, такого счастья в его голосе я не слышал с тех пор, как дочка у них родилась.

— Бесплатно только мухи плодятся. Гляди, Сереге Ланевскому такое не ляпни — всю парадигму ему доломаешь окончательно, что там после меня осталось.

Мы условились встретиться в аэропорту и сразу махнуть к золотому деду Владимиру Ивановичу. С Володей бы не забыть договориться в суете. А, так Лорд же с нами поедет, точно! Вот пусть у него и трещат мозги, мне и так было, чем заняться. Отбил сообщение тут же, пока из головы не вылетело. Так бывает, когда мыслей слишком много — непременно какая-то да затеряется. Подходя к Радже, еще раз мысленно похвалил себя за выбор — классный он, все-таки. Даже скептик рассматривал машину с явным одобрением, совершенно для него нехарактерным. В салоне было ожидаемое пекло, поэтому я запустил двигатель, с улыбкой послушав его солидное урчание, врубил на всю климат-контроль и вышел, отойдя под стену, в тенек. Там было так же жарко, как и на всей остальной улице, но хоть солнце не резало глаза и не норовило отоварить прямо по башке.

— Тёма, привет! — с несвойственным моменту энтузиазмом начал я, набрав Головина.

— Опять влип, бедолага? — ну что за привычка у него сразу брать быка за рога? И твердая уверенность в том, что если я позвонил — дело табак.

— Пока нет, но к вечеру стопроцентно влипну, да так, что мама не горюй, — уверил его я, но тут же спохватился, — стоп, или ты что-то знаешь, чего я не знаю?

— Смотри, я тебя расстрою, наверное, Дим, но я очень дохрена знаю того, о чем тебе даже догадываться не стоит. Но про конкретно сегодня — по моим данным пока все спокойно, тьфу-тьфу-тьфу. Да, поздравляю с покупкой! Шикарный аппарат, вечный!

— Спасибо! Сам не нарадуюсь — глаз не отвести, нравится он мне. Кстати, раз уж ты сам поднял тему техники, скажи мне — бывает такая хреновина, которая вырубает всю аудио- и видеозапись в радиусе метров пятидесяти? Чтоб с гарантией? — перешел к делу я.

— В шпионов решил поиграть, Джеймсбондушко ты наш? В разведчики-штурмовики скучно уже? — в голосе Артема явно слышались вполне объяснимые нотки пренебрежения к дилетантам со стороны признанных авторитетов и экспертов.

— Не, я — на трубе больше, — вздохнул я.

— На какой еще трубе, Волков? Ты перегрелся там, что ли? — удивился Головин.

— Ну, помнишь же — судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Вот я и гужу потихоньку. Или гудю? Дудю? — мне нужен был этот филологический ребус, чтобы чуть подсбить Тёму с толку.

— Дудишь ты — дай Бог каждому, это точно. Как дунешь — только рябь по воде идет. Мне об этом буквально недавно пришлось беседовать с одним генералом-полковником. Грамотку-то он мне выдал, как и обещал, но и люлей таких вкатил за наш автопробег, что до сих пор в ухе колет. И Буцефала чуть не отобрал, — с какой-то даже обидой протянул он.

— Кого-кого? — изумился я. В части «сбить с толку» пока решающего перевеса не было, вровень шли.

— Да БРДМ мой, помнишь же. Это он — Буцефал, — объяснил Артём. Не один я с придурью, чтоб машинам да лодкам имена давать, выходит.

— Ясно. Хорошее имя, подходит ему. Так что с приблудой, которая выключает прослушку и подглядку? — вернул я обратно разговор, вильнувший было не туда.

— А тебе зачем? — спросил Головин.

— «А ты, Василий Иваныч, часом не еврей ли?» — подозрительно ответил я старым анекдотом про Чапаева.

— «Видите ли, Петя…» — проникновенно протянул он в ответ и мы хором засмеялись.

— Тём, меня вечером на один шабаш позвали, мы с Серегой вместе поедем. Вот там у меня есть все шансы вляпаться так, что никаким доместосом не ототрешь. Я процентов на девяносто восемь уверен, что там будет все записываться, а мне нужно, чтобы было минут хотя бы десять без этого. Лучше — больше, — объяснил я задачу.

— А варианты не лазить в задницу ты принципиально не рассматриваешь? Что не так с вами, интеллигентами? Ни единого шанса встрять двумя ногами в жир не пропускаете, — забрюзжал Головин.

— Я тебя потом пожалею и расскажу много душещипательных историй из сурового прошлого российской интеллигенции, ладно? Давай, да или нет? Есть такая хреновина в принципе? А то в книжках и кино еще не то увидишь, а потом выясняется, что проглядел тэг «городская фантастика», — пришлось перебить маэстро, потому что слушать нравоучения не хотелось, было некогда да и без толку все равно.

— Да. Есть. Дам. Лёха привезет и научит пользоваться. И с тобой поедет. Начнешь спорить — огорчусь. Очень, — последнее слово он выделил голосом, хоть в этом и не было необходимости.

— Спасибо огромное, Тём. Я сильно постараюсь не увлекаться. Честно! — и я даже сам в это верил. Почти.

— Ага, ага. Зарекалась ворона зернышка клевать. Давай, жди Лёху, и без него — никуда. И удачи там!

Пока трепались с ним, пришло сообщение от Лорда, что внук с дедом подтвердили приглашение и готовность встретиться завтра, и что Андрюха тоже уже в курсе этого. Одним делом меньше. Раджа уже остыл, даже выстыл, я бы сказал. Нормально тут климат климатит, в Вольво не так морозило. Но он и постарше японца будет, почти на десять лет, ему простительно.

Телефон зазвонил, выдав на этот раз чудесный струнно-скрипичный проигрыш песни Николая Носкова «Это здорово». Я всю жизнь думал, что стихи этой песни написал Гумилев, и искренне поразился, узнав, что автор — наш современник Игорь Брусенцев. Тогда, помню, подумал, что не все еще потеряно, не вся еще черемуха осыпалась в саду, раз такие глубокие, искренние, серьезные песни пишут и поют.

— Да, милая, как у вас дела? — конечно, под эту музыку мне звонила Надя.

— Все хорошо, все проснулись и позавтракали, спасибо за блины. Если бы ты знал, как с утра было лень готовить, а тут такой сюрприз! А ты на чем уехал? Машина же возле дома стоит, — наблюдательная, молодец. А за цветами я точно заеду.

— А я новую купил, приеду — покажу. Через часа полтора-два дома буду, скажи, чего купить по дороге? — спросил я.

— Майонез закончился и молоко скисло почему-то — купи, пожалуйста! И Василий Васильевич заходил недавно, просил тебя к нему заглянуть, когда приедешь.

— Хорошо, и куплю, и загляну. Целую, пока!, — голос этого не выдал, но утренний визит непростого начальника охраны квартала меня насторожил.

До дома домчали меньше, чем за час. По пути трепались с Колом, он, оказывается, тоже слышал про автоподбор Кирилла, но не знал, где тот находится. Поздравил меня с покупкой, пробурчав, что я наконец-то под старость начал хоть немного разбираться в автомобилях. Он постоянно «топил» за японцев, уверяя, что только их автопром имеет полное право называться так. Остальное — поделки и подделки, кроме, пожалуй, старых «американцев», которые тоже были практически вечными, но бензин жрали нещадно.

Семья Раджу тоже оценила, но каждый — по-своему. Надя оценила багажник, с которым можно было, по ее мнению, великолепно ездить на рынок за покупками. Антошка поморщился предсказуемо, глядя со свойственной возрасту предвзятостью на, как он сказал, «грузовик». Но вежливо предположил, что в кузове удобно возить байки и сёрфы. Которых ни у кого из семьи не было. Анюта забралась в кузов и твердо решила остаться там жить. Извлечь ребенка из грузового отсека удалось только заметив, что крыши на домике нет, и если пойдет дождь — то дочь будет сидеть в холодной мокрой луже. А я задумался, что кунг и вправду не помешал бы. Оставив своих знакомиться с новым членом семьи, пошел к начальнику охраны, с каждым шагом чувствуя, как плохих предчувствий становится больше.

— Разрешите? — постучав, приоткрыл я дверь в кабинет. Да, у здешней охраны все было по-взрослому, не просто будочка при въезде, с веревочкой, чтоб шлагбаум поднимать, не выходя.

— Проходи, Дима, присаживайся. Чаю будешь? — военный пенсионер, перед которым во фрунт вытягивался сам Головин, даже находясь в двух шагах от клинической смерти, поднялся и протянул мне руку.

— Буду, Василий Васильевич, спасибо. Надя сказала, вызывали? — сказал я, пожав жесткую ладонь.

— Приглашал, Дима, а не вызывал. Я тут не на той должности, чтоб вызывать, — улыбнувшись, поправил меня он. — Так что попьем чайку, баранки у меня с маком, будешь?

— И от баранок не откажусь, спасибо, — я принял большую чашку с почти черным чаем, и поставил на стол перед собой, рядом с блюдом, на котором лежали упомянутые румяные кругляши в черных точечках, конфеты «Гусиные лапки» и «Халва в шоколаде».

— Скажи, а у тебя с дагестанцами никаких общих дел не было в последнее время? — начал он, поглядывая на меня над своей чашкой, которую держал двумя руками.

— Нет, не было. Мы, кажется, даже на рынке ничего у них не покупали, — с недоумением ответил я, — а что случилось?

— Ничего не случилось, я тут за тем и поставлен, чтобы ничего не случалось. Докладывают, что обнаружили наблюдение за кварталом, скрытое, грамотное. Съемку вели, и, кажется, твоего именно дома. А сегодня еще за периметром видели двоих, аккурат за твоим забором, где калиточка, помнишь, я рассказывал?

— Помню, — задумчиво проговорил я, медленно разворачивая фольгу на конфете с халвой. Снова сладкого захотелось, резко и практически нестерпимо. Видимо, мозги опять вошли в режим, когда работали на чистой глюкозе.

— Судя по говору — лезгины. Мы немножко переговоры послушали, да и те, за оградой, тоже не из молчаливых были. Какой-то интерес у них к тебе, Дима, вот я и решил узнать, вдруг что-то расскажешь? У меня тут семь десятков душ под охраной, детей много. Служба такая, сам понимаешь, — он развел руками.

— Понимаю, конечно, Василий Васильевич. Но никаких дел ни с лезгинами, ни с другими дагестанскими народами точно не было у меня. С чеченцами недавно чуть заваруха не произошла, но там, вроде бы, миром разошлись. Ко мне у них точно вопросов не было, — ясности не появлялось никакой, и это продолжало беспокоить.

— Тогда на этом моя задача заканчивается, просто предупредил. На вверенной мне территории точно можешь ничего не опасаться, а вот за периметром — смотри сам. Ребятам Артема мои информацию довели, все, что знали — рассказали.

— Спасибо большое, буду знать. А еще смотреть и слушать повнимательнее. Предупрежден — значит вооружен, как древние говорили, а они умели сказать. Спасибо за чай, Василий Васильевич, пойду я, — я поднялся и еще раз пожал руку непростому начальнику охраны.

Наде ничего говорить не стал, подумал, что пока не время. И ясности никакой. А озаботить свою женщину проблемами и задачами без условий — не самая лучшая идея. Во-первых, лично подкидывать угля в топку женской фантазии и впечатлительности — совершенно лишнее, дурацкое, я бы даже сказал, дело. А во-вторых, я прекрасно помнил ее фразу со времен нашего знакомства. Разговор тогда был про парней ее подруг, которые только и делали, что ныли и жаловались своим половинам на все, что можно и нельзя: здоровье, работу, политику, климат. Надя тогда задумчиво проговорила: «Ни одной бабе не нужен мужик, у которого проблем больше, чем у нее самой». Я и до тех пор жаловаться особенно не любил, а тогда и вовсе как бабка отшептала.

По легенде, мы ехали на ужин к начальнику Лорда, поэтому вопросов ни у кого не возникло. Он из всех моих друзей каким-то чудесным образом заполучил у Надежды практически неограниченный кредит доверия. Видимо, у банкиров это профессиональное. Когда же Ланевский прикатил на черном Роллс Ройс Фантом с водителем, семья прониклась к нему еще большим уважением. Одет Серега был в черный смокинг. Я на его фоне в своем костюме из «Сударя» смотрелся… Не смотрелся я вообще никак на его фоне, откровенно говоря. И садиться в машину за сто миллионов мне не хотелось совершенно. Но надо было.

Леха приехал за час до Ланевского, мы как раз заканчивали ужинать. Надя предложила ему присоединиться, и он, как настоящий военный, отказываться от дополнительного питания не стал. За котлетками и пюрешкой рассказал про то, что теперь кто-то из их ребят постоянно будет рядом, и если нужно куда-нибудь съездить или сходить — не придется тратиться на такси или ждать автобуса. Дети приняли информацию с энтузиазмом, и Антон сразу заявил, что ему вечером нужно встретиться с друзьями в центре. Выходить из Лексуса, конечно, гораздо понтовитее, чем из метро. А Надя посмотрела на меня так, что сразу стало ясно: женская интуиция — не выдумка писателей-фантастов и авторов дамских детективов. Но ничего не сказала. И от этого стало только хуже.

Доев и убрав со стола посуду, Леха засунул руку за пазуху, вытащил оттуда черный кожаный ремень и положил на стол.

— Давно пора, конечно. Хотя, наверное, уже все-так поздновато, — задумчиво проговорила жена.

— Не дамся!, — решительно сказал я, вскочив и сделав прямыми ладонями несколько движений из фильмов про кунг-фу и прочее карате.

— Дим, сам же просил?, — удивленно протянул Леха.

— А вот тут вообще поподробнее!, — насторожилась жена.

— Тьфу ты, а больше не во что было упаковать?, — плюнул я, возвращаясь за стол, — Это прибор, который не дает прослушать разговор, Надь. Видимо, кроме как в ремень эти деятели не придумали во что еще его можно спрятать.

— Там рамки наверняка, Дим. Ехали бы на свадьбу — можно было в бутоньерку убрать. На слет панков и металлистов — еще проще, хоть в ботинки, хоть в косуху можно. А тут, как я понял, мероприятие высокого уровня. Рамка и сканер точно найдут в обуви и в одежде. На ремни обычно внимания меньше — пряжка металлическая, сама по себе фонить будет. Логично же?

— Вполне. Кроме вопроса, зачем тебе такая штука, Дим?, — Надя смотрела на меня как натуральный следователь по немаловажным делам.

— Милая, мы с Серегой едем по приглашению его начальника. Действующего, я имею в виду. Ты помнишь его, мы в круизе вместе были, Анатолий, — начал я тоном, которым надеялся успокоить жену.

— И?, — так, судя по краткости реплик Надежды, тон не работал вовсе.

— И там мы будем обсуждать совместные инвестпроекты. И я не хочу, чтобы об этом знал кто-то еще. Деньги любят тишину, как всегда говорит Ланевский.

— Смотри там, Дима, осторожнее. Ленка Второва говорила, что неприятный тип этот Анатолий. Как Кристиан Грэй из «Пятьдесят оттенков серого», — предупредила жена.

— Как кто из откуда?, — удивленно переспросил я.

— Богач, который любит мучить женщин, — объяснила Надя, — книжка такая была, «Пятьдесят оттенков серого», и кино потом по ней сделали. Я не смотрела, — сразу открестилась она.

— Ладно, в каждом домике — свои гномики, посмотрим, что за дела творятся там у этого Толика. Если что — развернемся и уйдем, делов-то на копейку!, — уверенно и бодро закончил я тоном Крамарова из замечательного кино «Не может быть!».

В дороге с Лордом смотрели презентацию по офисам. Сперва я подписал чертову гору каких-то бумаг, которые были снабжены специальными флажками — узкими разноцветными полоскам в тех местах, где требовался мой автограф. Потом прослушал доклад по текущим делам, в основном северным и восточным. И только после этого — про офис. Хотя энтузиазма в Сереге значительно поубавилось после утреннего разговора, я был убежден: «Помирать собрался — а хлеб сей!». Значит, думать о развитии и укреплении мы будем до тех самых пор, пока смотрим на цветочки сверху.

Чем ближе подъезжали к цели маршрута, тем менее общительным становился Ланевский. Он явно тревожился и не имел ни малейшего представления, чем закончится наша поездка. Я, признаться, тоже, но для меня это стало уже практически нормальным состоянием — так привык к неопределенности и сюрпризам за последние недели. Но стоило въехать на территорию Толикова поместья, как опасения пробили броню фальшивой уверенности. «Здесь нам кушать не дадут!» — грустно, но убежденно заявил внутренний фаталист голосом Бомбы из «ДМБ».

* * *

Уважаемые читатели!

Не забывайте подписываться на страницу книги!

За комментарии и «сердечки» — отдельная благодарность от автора и героев!

Приятного чтения!

Глава 16

Проклятый старый дом. Помощь предков

К воротам подъехали через вековую дубраву, от которой прямо веяло спокойствием и умиротворением. Это тебе не мутный ельник, где каждая вторая лесина, узлом завязанная, так и норовит или щеку оцарапать, или глаз выколоть. Дубы — деревья хорошие. Не знаю, почему, но проезжая по аллее на Роллс Ройсе я чувствовал их мудрую силу и какое-то предостережение, что ли? Но рассудительностью и опытом для того, чтобы внять ему, явно не обладал. А вот предчувствие ощущал какое-то странное, сдвоенное. Как будто странный острый привкус неизбежной смертельной опасности и мятно-медовое предвкушение чего-то очень хорошего, чуть отдающее донником и ландышем. Не знаю, как объяснить.

Глухие ворота темного металла, с причудливыми вензелями, богато, но как-то излишне украшенные всякой кованиной, разошлись в стороны и перед капотом раскинулся парк. Но если там, где проходил раут, он был светлым, просторным и воздушным, то здесь — наоборот. Какие-то невнятные деревья и кусты, росшие, казалось, без всякой логики и порядка. Темные углы, сырость и полумрак, как в классических английских ужасах. Вспомнились По и Лавкрафт. Легче от этого не стало совершенно. Половина, если не больше, деревьев стояли сухими, на некоторых даже коры не было. Изломанные ветви тянулись вверх, словно проклиная уходящее солнце и славя наступающую тьму.

Машина остановилась возле колоннады с высокой мраморной лестницей. Старые ступени были во многих местах выщерблены и стерты. Странное жилище у банкира, уверен, этот явно мог бы и получше выбрать. Сам дворец и правый флигель таращились в парк черными глазницами окон, и света не было ни в одном из них. Лишь левое крыло, странно большое, несимметричное, было освещено и снаружи и изнутри. По ступеням спускалась женщина в черном балахоне до пят и откинутом капюшоне. Рыжая, с заметной сединой. Лорд, ерзавший по дорогой коже сидений всю дорогу от ворот, посмотрел на меня и во взгляде читалось ясное: «я передумал, мне пора!».

— Спокойно, Серега. Бог не выдаст, — уверенно сказал я. Рыжая в это время дернулась и внимательно уставилась в тонированное стекло Роллс Ройса. Точно в то место, за которым были мои глаза, изучавшие ее без всякой охоты, скорее по необходимости и привычке стелить соломку заранее и везде, где можно и нельзя. Эту даму я, пожалуй, обернул бы в солому всю целиком, с ног до головы. Да и подпалил бы, недолго думая.

— Темной ночи, гости долгожданные! — чуть нараспев протянула она, стоило нам с Лордом выбраться из машины. На место отъезжавшего английского шедевра тут же въехал двухсотый, откуда выскочили Леха и еще два парня, вставшие шагах в четырех от нас с Ланевским.

— Здравствуйте, — вежливо ответил я рыжей. — Неужели мы перепутали время и задержались, заставив хозяина ждать?

— Хозяин наш может ждать сколько угодно. И прибыли вы точно в назначенное время. А вот ждали мы вас долго, до-о-олго, — в ее голосе мне послышалась угроза и скользящее призрачное безумие. Вечер, который обещал быть непростым, становился откровенно неприятным. Лорда как заморозили — он не отрываясь смотрел в блекло-зеленые глаза на бледном лице, абсолютно лишенном веснушек, этого чудесного солнечного украшения рыжих, — я провожу вас в зал к гостям, молодые люди. Псов оставьте во дворе.

Эта фраза была сказана абсолютно ровно, без малейшего наигрыша. В каком же мире жила эта странная дама? Я повел правой кистью параллельно земле, давая Лехе понять, что пока дальше мы сами. Поднимаясь по старинным ступеням, подумал, что строить дом со входом, смотрящим на закат, в старину стали бы немногие. И это позитива тоже не добавило. Как и четыре висящих на фасаде пулемета, явно управлявшихся автоматикой откуда-то изнутри. С удовольствием послушал бы сейчас совета внутреннего скептика, но тот наотрез отказался даже выходить из машины. Реалист же молчал и разглядывал лепнину на колоннах и стенах. И сцены, запечатленные в камне, одинаково не нравились нам обоим. Ланевский плелся чуть позади, явно проклиная про себя тот день, когда решил иметь со мной дела. В который раз уже.

Левый флигель был украшен лепниной даже гуще, чем кованые ворота. В сумерках фигурки не ней, казалось, шевелились. Но это были не движения актеров или кукол. На ум приходило постоянное перемещение сплетенных длинных холодных змеиных тел в клубке. Или суета каких-то крупных и опасных насекомых в рое. Похоже, в этот раз я ошибся и с местом, и со временем, где мне следовало бы находиться. Оставалось надеяться, что не фатально.

Рыжая подошла к высоким двойным дверям, на бронзовых петлях и дереве которых были видны странные узоры, напоминавшие руны.

Врата отворились со скрипом, от которого Лорд сбился с шага, а у меня встала дыбом шерсть на загривке. Во мраке полутемного холла скорее угадывались, чем были по-настоящему видны, большие картины в тяжелых рамах на стенах. Крупная, явно старинная мебель. И канделябры в форме сухих веток неведомых деревьев. Ни света, ни огня здесь не было. Рыжая смотрелась впотьмах органично и угрожающе, чернота вокруг обнимала ее, как родную, стирая, казалось, грани между собой и ее черным балахоном. Подумалось, что провожатая сейчас накинет капюшон — и пропадёт вовсе, и лишь эхо безумного смеха, визга и шепота будет биться о своды и стены сумасшедшим нетопырем. А еще подумалось, что выйти отсюда нам не дадут.

Вслед за мрачным холлом открылся полутемный коридор, длиной шагов в полсотни. На стенах тоже висели картины с сюжетами — один гаже другого. Ведьма ускорила шаг, не давая задержаться и рассмотреть холсты и доски поближе. Хотя и желания особенно не было. Ланевский уперся было глазами в мозаику пола, но разглядел, как и я чуть раньше, повторяющийся завораживающий узор из треугольников и шестерок, собранных по три, судорожно вдохнул и зашагал шире. К матово-черным третьим воротам, покрытым густой вязью красных символов, знать о значении которых подсознательно не хотелось, мы едва ли не подбежали. Рыжая торжественно развела створки, не издавшие ни звука.

Вслед за ней в зал вошли и мы. Помещение было приличных размеров, побольше школьного спортзала, пожалуй. Больше в помещении приличного не было ровным счетом ничего.

Вдоль стен стояли люди в таких же балахонах. Справа — женщины, слева — мужчины. Часть из них была в накинутых капюшонах. Дальше от нас, у противоположной от входа стены, стояли на коленях люди без одежды. Некоторые были связаны. Картины и убранство зала не оставляли сомнений в его профильной культовой направленности с выраженным срамным подтекстом. Ланевский шумно вздохнул и судорожно поправил бабочку, словно та начала душить его. Я ждал. Терпение таяло стремительно.

— Дмитрий, приветствую! О, и Сережа с тобой! Очень хорошо! Как раз все вместе разом и обсудим! — банкир появился откуда-то сбоку, к счастью одетый. Но, к несчастью, одетый тематически. Его вид в кожаной сбруе, плаще с алой подкладкой и ботинках, украшенных пряжками и молниями, чуть ли не тех же, в каких он был на памятном круизе, вызывал во мне отчуждение, граничащее с отвращением. А взгляд масляно-горящих глаз эмоции только усиливал. У человека в своем уме, не расширенном и не обуженном специальными препаратами, таких глаз быть не могло по определению.

— Прошу, не стесняйтесь! В моем доме все создано для раскрепощения и удовольствия, — ворковал он, подходя ближе. А я думал о том, что вряд ли вспомню про глушилку в ремне и про весь свой небезупречный план дальнейших действий, рискни он протянуть ко мне руку. Видимо, это было как-то заметно со стороны, поэтому кожаный Толя остановился не доходя. Там, где я даже ногой бы до него не дотянулся. Очень верное управленческое решение с его стороны.

Махнув рукой, эдак легко, по-королевски, он подозвал девушку с подносом. Из одежды на ней был только строгий ошейник и какие-то эрзац-кандалы на запястьях и щиколотках. Судя по состоянию кожи — бижутерия была не декоративная, а функциональная. А судя по выражению лица и глаз, осанке и мелкой дрожи — работала она тут вряд ли за деньги или из любви к новым неизведанным ощущениям. Я мог, конечно, ошибаться, но красные глаза рабыни молили о помощи. Нет, уйти отсюда, не учинив бардака я определенно не смогу. На подносе стояли бокалы с красным вином. Или не с ним, но проверять не хотелось ни в коем случае.

— Не стесняйтесь, прошу вас! Дима, Сережа, угощайтесь! Мой дом — ваш дом, — настаивал банкир, не меняя фальшиво-гостеприимного тона и выражения лица. Оно было даже не приторным, я не знал, каким словом вообще можно было охарактеризовать то, что видел. Зрачки Анатолия были крошечными, хотя яркого света не было и в помине. Белки глаз покрывала густая красная сетка капилляров. Банкир явно был не в себе.

— Нет, — произнес я, и собственный голос снова удивил меня. Он был ожидаемо глуше, чем обычно, но это понятно — всегда при нервотрепке словно «забивались» связки, и голос садился. Но в этот раз он был значительно ниже и глубже обычного, словно вместо меня отказали банкиру минимум три Пети Глыбы.

— Что значит — «нет»? — изумление его было вполне искренним и объяснимым. Как такое вообще может быть, чтобы ему, хозяину всего вокруг, смели отказывать?

— Это — не мой дом. Есть и пить мы здесь тоже ничего не станем. Говори, зачем звал? — меня не покидало ощущение, что слова, вылетавшие из моего рта, говорил кто-то другой. Тот, кто мог себе позволить не бояться всесильного финансиста, экономиста и черт знает кого еще.

— Ты забываешься, щенок! — взвился Анатолий, еще сильнее выпучив глаза, и без того заинтересовавшие бы разом нарколога, психиатра и офтальмолога. Рот его расползся, и он облизнул губы. И они, и язык были синеватыми. «Чего ж ты такого долбанул-то, Толян?» — удивленно поинтересовался внутренний фаталист.

— Следи за языком! — прорычал я, окончательно пугая самого себя. Устраивать свару с этим человеком было не самой лучшей идеей, конечно, но принимать его правила игры я не собирался тем более. Именно об этом мы как-то говорили с Костей Бере: тот самый случай, когда сперва ты ничего не делаешь, чтобы помешать случиться злу или тому, чего не приемлешь, а потом вынужден мириться с ним, иногда робко негодуя, что дряни и грязи вокруг становиться все больше. «Ну уж нет!» прогремел внутренний реалист тем самым голосом, которым говорил при первой встрече с банкиром. И тем, которым спас меня из вечного ужаса на Верхних небесах. Кто же ты такой, глас разума? И чьего?

— Как ты смеешь так разговаривать со мной⁈ — Толя тоже попытался рычать, но сорвался на истеричный визг.

— Смею. Откуда ты, Толя? — зачем-то спросил я и тут же с изумлением понял, что знаю ответ. Как будто открылся какой-то странный файл, где были одновременно и текст, и аудио, и карты, и видеоролики. Это было неожиданно, но очень впечатляюще. Словно новый пласт памяти, лежавший до поры, развернулся именно тогда, когда понадобился. И я увидел.

…Деревня с когда-то ласковым, после смешным, а теперь откровенно двусмысленным названием «Лобок» лежала на берегу озера Езерища. Назвали её так потому, что располагалась она на довольно крутом северном бережке, будто смотрясь оттуда в озерную гладь. Чудесные, тихие и живописные места. Там бы Пришвину или Паустовскому родиться. А родился Толик.

Школа находилась в поселке Езерище, названном в честь озера. Идти до нее было всего пять километров, для деревенских — дело вполне привычное. Одно время даже на автобусе возили, особенно младшеклассников, но чаще приходилось ходить пешком: то автобус сломается, то водитель запьет. Учиться Толик любил, а вот других детей — нет. Жирные или тощие губастые черноглазые и черноволосые еврейские ребята, которых было много, с деревенскими не водились. Сероглазым и голубоглазым потомкам тамошней выродившейся шляхты тоже не было дела до пришедших за знаниями селян. Они, жившие аж в поселке, деревенских дразнили и часто колотили, и чем старше — тем сильнее. У всех ребят из Толиковой деревни было намертво прилипшее обидное прозвище, связанное с неприятными насекомыми. Про них Толя узнал гораздо позже, класса до шестого он был искренне уверен, что это просто «название по месту проживания», как, например, у «косенковских» или «ткачевских» ребят из других деревень. Мальчикам, а особенно девочкам из соседней с Лобком деревни Зуи, было гораздо хуже.

Тогда-то Толя и решил, что никому больше не позволит себя дразнить обидными словами. И что станет богатым и известным. Чтобы проклятые подпанки никогда даже подумать не могли о том, чтобы пнуть его походя, плюнуть на спину или измазать ранец коровьим дерьмом. К окончанию школы все стало сложно, непонятно, плохо и голодно. Западная граница озера, и все, что было дальше, включая школу, стали территорией соседнего, другого государства, а в деревне сделали погранпереход. Времена были тяжелые, отца у Толи не было, а мать выживала, как могла. Могла она немногое.

Ему повезло — он поступил во Псков, а оттуда перевелся в Ленинград, который в ту пору обратно стал Санкт-Петербургом. Яростное стремление к хорошей жизни и готовность идти на все ради нее привели его в компанию звезд курса и потока, которые, может, и не сильно разбирались в финансах и экономике, но точно обладали и тем, и другим, особенно если сравнивать с парнем из деревни, убивавшимся на двух работах и трех подработках, но все равно ходившем в «немодном». Толя был готов на все, чтобы «выбиться в люди», как мечтала мать. Последний раз он ее видел, приехав в Лобок на втором курсе. Пьяная, с черными ногтями и обвисшими брыльями, она кинусь к нему, обслюнявила все лицо, причитая и нещадно воняя брагой. А сама при этом шарила в рюкзаке — не привез ли Толька бутылку? Умерла она через полгода. Отравилась или угорела — никто выяснять и не думал. На похороны он не приезжал. Дом продал через знакомых. Деньги пустил в дело. Тогда его уже знали в определенных кругах Санкт-Петербурга, место в которых он себе выгрызал, но чаще — вылизывал…

— И ты начал мстить всем, кто был богаче, успешнее и красивее тебя. И тем, кто слабее — просто потому, что мог себе позволить. А получив знакомства, власть и деньги, совсем страх потерял. Оккультные практики привлекают тебя? На боль и смерть смотреть любишь? Ну и говно же ты, Толя! — то, что это я говорю вслух, я понял лишь по тому, как поменялись лица у стоявших вдоль стен черных фигур. И как затрясло банкира, визжавшего в ответ что-то вовсе нечленораздельное. Я отвлекся на его истерично-судорожные прыжки и пропустил момент, когда рыжая ведьма оказалась рядом.

Она возникла словно из воздуха. Меньше мгновения ей потребовалось, чтобы появиться передо мной, поднять к губам сжатый кулак и дунуть в него. Из кулака мне прямо в лицо вылетело сероватое облачко. Я не знал, что за препараты или вещества способны так действовать на человека. Я, оказывается, вообще очень многого не знал.

Лицо словно сунули в ледяную горную реку — я чувствовал, что по коже словно пробегают тугие струи, промораживающие ткани все глубже и глубже. Но ни сдвинуться, ни отвернуться уже не мог. Даже моргнуть не мог. Еще дышал, но почему-то был уверен, что это ненадолго. Вдруг, как тогда на яхте, за секунду охватил взором неподвижных, вроде бы, глаз весь зал — видел всех и каждого, до самой мелкой детали, вроде капельки пота над бровью или остатка почти сведенной татуировки синего перстня на пальце. И теперь знал, что справа, за стенами мужчин, была не стена, а ширма, за которой скрывалось что-то могучее, сулящее помощь. Или смерть. Рыжая тварь явно засунула бы за пояс старика Тимоти Лири со всеми его успехами в химии.

— Молодой Волк, да еще не вошедший в силу, какая удача, — зашептала она голосом, далеким от здравомыслия. Хотя вся окружающая картина в принципе из него решительно выпадала. Логичными, пожалуй, были только два мужика в черных балахонах, прижавшие к полу Серегу Ланевского. — Вот это подарок! В тебе много силы, Волк, где только набрал столько? И всю, всю, до капельки всю заберу, заберу, заберу-у-у… И не будет тебя больше никогда-а-а. — Рыжая стала покачиваться и завывать. Лорд за спиной бился на полу, но к тем двоим подбежали еще четверо, и его просто вдавили в камень. А я вдруг вспомнил, что цветов Наде так и не привез. Она ландыши любит. Нежный, свежий, легкий, словно хрустальный аромат маленьких лесных белых колокольчиков на темно-зеленой ветке, изогнувшейся над широким листом. Капелька росы на одном из них. И — никогда⁈

— Нет! — если в прошлый раз голос принадлежал трем Глыбам, то в этот раз их было минимум пятеро. Никогда не подозревал, что могу издавать такие звуки. Или это такая побочка от ведьминого зелья? Сама рыжая оборвала танец и отскочила шага на три — не ожидал от нее такой прыти.

— Почему ты еще дышишь, Волк? — теперь к безумию в ее голосе добавились ярость и ужас. Так себе получался коктейль в собеседнице.

— Что у него с глазами, Эльза⁈ — хрипло завизжал Толик одновременно с ней.

— Потому что не след тебе, Гореслава, сынов моих зельями твоими травить! — уверенно произнес внутренний реалист моими губами.

— Кто ты такой⁈ — эти двое визжали уже хором.

— «Внук божий — огонь под кожей», — ответил я своей старой присказкой. Оледенелые губы со слышимым хрустом разошлись в улыбке, вряд ли похожей на человеческую. И, кажется, улыбался не тот я, что говорил про огонь, а тот, который знал имя ведьмы и собирался ее убить. Не планировал. Не готовился. Просто знал, что при первой же возможности вытряхнет душу старой твари из этого бледно-рыжего кожаного мешка.

— Убейте их сейчас же! — Эльза-Гореслава упала на четвереньки и орала оттуда, снизу. Пока я следил за ее движением взглядом, банкир подскочил и вогнал мне в грудь стилет, длинный и узкий, как гвоздь-двухсотпятидесятку.

Сперва я услышал, как острие с скрипом пробило мышцу, прошло глубже и противно шкрябнуло по левой лопатке. Изнутри. От краев раны сразу стал расползаться тот же стылый лёд, что и от ведьминого порошка.

Потом раздался крик Сереги:

— Порву за князя! — и он вылетел ко мне из-под вороха балахонных, попутно сломав кому-то ногу, судя по хрусту и вою. В его голосе, кажется, не было ничего общего с преуспевающим умницей-руководителем филиала банка. Зато было предельно ясно — этот точно порвёт.

Черно-красные двери разлетелись с грохотом. Одна из них кинула в нашу сторону двоих в черных полотнах. Я откуда-то точно знал, что на пол оба упали уже мёртвыми. Вторая дверь вбила в противоположную стену Эльзу, которая, впрочем, отмахнулась от нее, как от осеннего листа, разведя затем руки в стороны. В проем тем временем вбегали темные фигуры, двигавшиеся очень быстро даже для профессионалов. Или это меня так приморозило от чертова зелья? Одна фигура, ростом ниже других, склонилась надо мной, и я увидел за забралом легкого шлема глаза умницы и эрудита Федора Михайловича, в которых начинало плескаться яростное сожаление: не успел. Я хотел кивнуть ему, поприветствовать и успокоить одновременно, но не успел — умер.

В прошлый раз изнанка Вселенной выглядела страшнее. Наверное, в первый раз всё страшнее. Но если тогда с обратной стороны звезд не было видно абсолютно ничего, то теперь за небесами виднелся далёкий густой лес до горизонта. Его делили реки и ручьи. Его окружали ровные участки пахоты. Но главным был именно он, и сердце его билось в древней дубраве, на поляне, посреди которой высился прадед всех дубов в округе. Видимо, в этот раз помирать довелось не на Верхних небесах. Ну и ладно, падать ближе. Интересно, а талант к дурацким шуткам неистребим? Я умер — а он нет?

— Рано помирать, внучок, — раздался голос, звучавший, кажется, отовсюду. Ну уж точно не в моей голове. Она, наверное, между Лордом и Федором лежала сейчас, там, где и оставил. Поди, остыла уже.

— Не о том думаешь, Дима. Думай, как возвращаться будешь, пока дорогу назад не позабыл! — вот нудный дед, помереть нормально не даст! Сознание пыталось собраться с мыслями, как бы по-дурацки это не звучало. В прошлый раз из плена шамана меня спасла ярость. В этот раз она, видимо, наоборот меня сюда определила. Поди знай, как возвращаться? Стоп, а чего бы не спросить у общительного голоса? Он-то, чую, знает.

— Знаю. Спрашивай, — предложила Вселенная вокруг.

— Кто ты? — да, в этот раз мой талант на оригинальные вопросы определенно подкачал.

— То сейчас не важно, кто я. Важно — кто ты? — о, Боги, только конкурса по логике, софистике и ораторскому искусству мне прямо сейчас и не доставало. Логику вообще с первого курса не люблю — ее препод вел неприятный. И, видимо, не довёл. Хотя, по мне и так это заметно. Но надо хотя бы с чем-то определиться. Пространство или время, например, вполне подойдут. Если Вселенная перестанет отвечать вопросом на вопрос, как последний… Чапаев.

— Внук Божий — огонь под кожей, — на автомате ответил я.

— Правду говоришь. Мало кто в твое время это умеет и может. Да и не хочет почти никто. А всё на жизнь жалятся: жизнь, мол, паскудная пошла. Какую заслужили — та и есть, — наднебесная ширь начинала брюзжать, но была права.

— Я так не хочу! — и именно об этом была мысль совсем, кажется, недавно.

— Воля в тебе есть, это хорошо. Сила есть, пусть и малая пока. Ещё лучше. Опыт и мудрость придут с годами, коли Боги так велят. А как хочешь, коли «не так»? — в бесплотном голосе прорезался интерес.

— Честно хочу. И сам — и люди вокруг, — хорошая привычка говорить правду, паузы перед ответом не было ни малейшей.

— Добрый ответ, достойный. Видать, потому и довелось тебе единому за много веков подняться сюда, — после одобрения послышалась торжественность.

— А «сюда» — это куда? — второй мой вопрос в диалоге со Вселенной тоже новизной не блистал.

— Здесь — твои небеса, Волк. Здесь все предки твои, кто Честь и Правду не порушил, — так, стало яснее, но не сильно. Только вопросов прибавилось.

— Ирий? — о да, я могу быть настойчивым и даже нудным.

— По-всякому звали, по-всякому будут звать. Есть Небо. Оно одно. И есть небеса — свои для каждого. Это — твои, — ладно, это тоже ответ.

— А где ты жил, пока… пока не поднялся сюда? — ну а вдруг ответит?

— А вон, глянь-ка, — набежавшие было под нами облака раздуло порывом ветра, и стало видно, как лес чуть движется вправо. Было похоже, что я смотрю на Землю с орбитальной станции, только орбита какая-то низкая — континент целиком не виден, и края-изгиба глобуса не видать. Ладно, не со станции тогда, а, к примеру, с дирижабля. Господи, да что ж за ахинея в голову лезет⁈ А голос продолжал:

— Видишь, река внизу блестит? А там, гляди, и вторая к ней. Вот там-то, где Полота с Двиной встречаются, я и жил-был, — это было не эхо легкой грусти, а отзвук доброй памяти.

— Знатные места, приметные, памятные, — я принял напевный тон беседы не нарочно, как-то само так вышло, — а когда София белокаменная под синим небом над зелеными холмами в воду текущую смотрится — душа поет, на нее глядючи…

— Душевно сказал… Никак бывал там?, — голос предка стал звучать с интересом, насколько это определение может быть применимо к звуку Вселенной.

— Да, довелось. Красота — не передать. По весне были, на майских праздниках. Синь да зелень кругом, и на горочке красавица София, как невестушка стоит, — я будто наяву видел собор над рекой.

— Истинно так. В мои годы иначе выглядела, но правду говоришь, как невеста.

— И камень Борисов перед ней на холме лежал, к реке ближе, — я словно продолжал смотреть на панораму холма над Западной Двиной.

— Да не Борисов он! — голос звучал не зло и не расстроенно, а, скорее, с некоторой досадой, — один дурак сказал — остальные, что сороки не бугру, подхватили да дальше понесли не глядя. Борис, как имя при крещении сменил, так и на камнях тех крестов нарубить велел. А сами-то валуны стародавние, еще Рёнгвальдом Достославным по землям его расставлены были. Брата-то дедова, как народился, Рогволдом в его его честь и назвали.

Я ошалело разинул рот. Точнее, разинул бы. Если бы у меня тут он был.

Мысли зашуршали, перебирая карточки родословной, которую я пытался собирать своими силам, без специально обученных платных людей, на которых у меня тогда не было денег. То, что русские Волковы пошли от белорусских Волков-Леоновичей, я достоверно знал от бабушки. Откуда пошли Волки-Леоновичи не знал, казалось, никто. Кроме голоса небес моих предков, который только что популярно объяснил мне, на пальцах буквально показал все недостающие звенья моей завиральной теории происхождения. Брат деда — Рогволд Всеславич, крещен Борисом, сын самого Всеслава Полоцкого! Сам дед тогда, выходит, Ростислав которого родня вместе со всеми братьями и их детьми при сваре за киевский престол погрузила на ладьи и отправила подлечиться в Византию, облегченно плюнув вслед. Отец — Даниил, а по-старому — Давило Полоцкий…

— Вит⁈ — сказать, что я был поражен и изумлен сверх всякой меры — значит, стыдливо промолчать. Даже когда окончательно понял, сколько денег выиграл — охренел меньше гораздо. — Или правильнее Роман?

— Романом матушка брата назвала. Не копай памяти своей, много сора там. Книжники что в мое время, что в твое, пишут то, за что золотом платят. Потому и правды мало — ее при злате всегда крохи редкие. Вит, верно ты сказал, — подтвердили небеса.

Мать моя волшебница, как говорил один известный в моем времени артист, сценарист и в прошлом — священнослужитель. Это же сам Вит Полоцкий! А я был прав, придумав вести род от самого Всеслава Чародея! Нет, это все, конечно, могло быть достоверной галлюцинацией, вызванной кислородным голоданием перед смертью, или ведьминым порошком. Да и пес с ним! Зато оно было, и было одним из ярчайших впечатлений за всю мою жизнь. Жалко только, что последним.

— Не смей помирать прежде смерти! — грянуло вокруг. Казалось, вся Вселенная задрожала от этого, нового голоса. И он был гораздо мощнее Старого Волка.

Глава 17

С небес на землю. Реанимация. Хорошие новости

Я одновременно распахнул глаза и рот, стараясь вдохнуть как можно больше воздуха, но закашлялся и поразился, глядя на веер красно-коричневых брызг и ошметков, вылетевших с кашлем наружу. Еще сильнее обалдели Федор и Серега: одному я заплевал маску и форму, второму — всю морду и половину смокинга и сорочки. А цепочка взаимных удивлений продолжалась: буквально откинув левой рукой Лорда себе за спину, эрудит и умница направил на меня толстый глушитель своего короткого автомата. Я смотрел в глаза Федору, он — мне, а Ланевский, пытаясь проморгаться, переводил взгляд с одного на другого. Лица были у всех сложные: у Сереги — изумленно-напуганное, у эрудита — удивленно-злое, пытающееся сосредоточиться. И только у меня — привычное, охреневшее, как в день распаковки памятного ларца из клада Андрея Старицкого.

— Убери пушечку. Сделаешь дырку — потом не запломбиру́ешь! — не выдержал я повисшей тишины, в которой было слышно лишь, как с какими-то хриплыми всхлипами пытался запустить в легкие воздух Лорд. Видно, крепко его приложило об умницу.

— Дима? — очень вдумчиво спросил меня Федор, выждав, наверное, целую минуту, не отводя от меня ни глаз, ни ствола.

— Нет, твою мать, Рабиндранат Тагор! — меня начинало чуть подколачивать, как уже бывало, когда воскреснешь. И жрать очень хотелось опять.

— Теперь вижу, что это ты. Ни единого человека, что эти два слова знает и с налету сможет выговорить, кроме тебя, как-то на ум не идет, — он отвел оружие с облегченным, как мне показалось, вздохом.

Тем временем в зал зашел еще один неожиданный гость, тоже в черном камуфляже и с автоматом. Едва ли не бегом подошел к нам и стянул маску, оказавшись Тёмой Головиным.

— Судя по вашим лицам, господа, вы наконец-то взялись за ум и отпинали этого самородка по лицу сапогами? — интеллигентно начал он беседу, в которой слова «отпинали», «самородка» и «лицу» звучали чуть иначе. — Или он вас покусал? Вон, вся харя в кровище. Тогда срочно надо на бешенство анализы сдавать, я вам серьезно говорю! — не врал, говорил серьезно. Но я видел в его постоянно возвращающемся ко мне взгляде уходящую тревогу и занимающее ее место облегчение. Головин снова хотел казаться хуже, чем он был на самом деле. А другом он был верным точно.

— Я думал, что опять тебя не уберёг, — непонятно прохрипел Ланевский. Воздуха, который он со свистом втягивал, хватило только на эту фразу, видимо, потому что сознание он потерял сразу же, едва договорив. Головин и Федор в один голос крикнули: «Врача!», хотя один из парней в масках уже бежал в нашу сторону, передвигая рюкзак со спины на грудь.

Я начал подниматься, держась за протянутые руки мужиков. За их спинами стоял на коленях в луже, прикрытой мокрым плащом, банкир. Заподозрить в нем сейчас какую бы то ни было связь с финансовой элитой не смог бы ни писатель-фантаст, ни безнадежный шизофреник. Рядом с ним замер боец, уперев торец глушителя над ухом, между теменем и виском. От каждого громкого звука Толик тонко, по-бабьи взвизгивал, а лужа, кажется, становилась чуть больше.

Рыжая ведьма стояла у стены, противоположной входу, там, где и застала ее вышибленная направленным взрывом дверь. Из видимого ущерба от влетевшей в нее железной створки я заметил только торчащий, словно выбитый, в сторону мизинец на левой руке. С нее не сводило стволов пятеро бойцов, но страха в Эльзе не было. Страх — свойство разумных существ, а разума в ее глазах я не наблюдал. Безумие и ярость грозили вот-вот выплеснуться через край. В это время я наконец-то принял вертикальное положение. Что-то скользнуло по груди и со звоном упало на каменные плиты пола. Я не смотрел. Мне срочно нужно было перекинуться парой слов с рыжей.

— Поймал, пойма-а-ал меня, старый колдун! До-о-олго искал, не нашел бы! Всё жадность, жа-а-адность людская, и меня подвела. Не надо было богатого дурака слушать, — ведьма, казалось, говорила сама с собой, шипя и плюясь.

— Зажилась ты под солнышком, Гореслава. Поизносила тела чужие, перепачкала душ с излишком, — я медленно шел к ней, монотонно говоря слова, подсказанные Голосом в небесах над Двиной. — Нет тебе места больше ни на небесах, ни под Небом, ни на земле. Железом черным да белым, огнем синим да красным, восемью ветрами, светом да хладом Волчьего Солнца, силой да словом Старых Богов — пропади пропадом, старая мразь!

Рыжая начала выть с первых звуков моего голоса. Каждое новое слово словно ударом отзывалось в ведьме, она дергалась и завывала все громче. При словах про Луну вой сорвался на визг, отвратительно высокий и резкий, от которого рывком прижало руки к ушам большинство находившихся в зале. Страдальчески сморщились все. Кроме меня. Тело ведьмы осело, ярость и безумие из глаз ушли, и в них не осталось ничего.

Я повернулся к Толику. Тот дернулся и заскулил, размазывая сопли и слюну.

— Воля. Воля, чадо. Вот то кресало, что огонь под кожей разжигает. Силу наберёшь со временем сам, да затверди: без чести нет воли, без воли нет силы. Честно живи, да речи наши помни крепко! — Голос далекого предка, казалось, и сейчас гудел внутри, словно лесной пожар.

Не было нужды в тайных словах, чтобы тратить их на банкира. С духом Гореславы, тысячелетним злом, грозившим ещё матери Всеслава Брячеславича, один я бы не сладил, и мне обещали подсобить. А дальше — «ступай сам, да крепко помни! И слово, и дело — пусты без воли!», велел Голос на прощание. Такое поди забудь.

— Средь семи мечей / Кровь кипит во чернь / Во крови меды́, во меда́х пожар, — торжественно начал я первое, что пришло на ум, — Черных муриев изведу я сам / Грозный суд творя, что окрест меня / В костреша погань всю / Сволоку вконец!* — на последних строчках съехав на с юности забытый гроул, сейчас, правда, ничего общего не имевший с кривлянием ряженых скоморохов закатной стороны. Я знавал людей, рычавших так не на потребу толпе. Так подают знак дружине, наводят жути на вражью силу. Этот рык звучит по-другому. На последних словах хлопнул прямыми ладонями с таким звуком, будто сломал сухую до звона четвертную доску в полной тишине. Боец с автоматом вздрогнул и отскочил на пару шагов, хорошо хоть не пальнул. Толя взвизгнул последний раз и рухнул на спину прямо в лужу. И завонял.

— Что это было? — обернувшись, я увидел на лице Федора то же выражение, с каким он смотрел, как я закрывал крышку ковчежца. Лорд наверняка назвал бы это «totally shocked», да только сам он так и лежал без движения.

— А это, Федь, фирменный стиль Димы Волкова, — уверенно начал Тёма. Лицо у него было еще шалое, но вещал уже убедительно. — Любой, кто собрался подгадить ему или его близким — непременно спятит. И обосрётся.

— Как? — голос эрудита и умницы заметно подсел.

— Одновременно, — небрежно-невозмутимо пояснил Головин, хлопая руками по карманам в поисках сигарет. Я тоже протянул руку. Курить хотелось сильнее, чем есть. Хотя нет. Одинаково, примерно.

— И часто с ним такое, — уверенность и собранность возвращались к Федору с завидной быстротой, — чтоб недоброжелателей на говно изводить?

— Там три, да тут два… Три да два… Хммм… Пять! Пять раз подряд, как часики! — не спеша посчитав, загибая пальцы на обеих руках, сообщил Тёма. Дурака он валял самозабвенно, от души, с совершенно серьезным лицом, ну чисто Никулин.

Он прикурил две сигареты сразу, протянув одну мне. Я затянулся — и свет со звуком пропали.

Сознание возвращалось неохотно, частями. Сперва включили звук. И это был звук песни. Негромко звучала композиция «One last breath» группа «Creed»**. Символично. Вокалист как раз размышлял в припеве, что последние два метра, или шесть футов по-ихнему, можно пройти по-разному, быстро или медленно, даже если это те самые два метра вниз, под цветочки. Я согласился с ним — торопиться на этом маршруте резона не было ни малейшего.

Следом заиграла песня «Zoe Jane» ребят из Staind***, порой вышибающая слезу из суровых и внешне невозмутимых пап маленьких дочек. Мистер Льюис честно пел про то, что любит дочь, как и до́лжно настоящему отцу, наплевав на все несущественные мелочи, вроде развода. В его жгучем желании защитить дочку от всех бед и печалей, даже от тех, причиной которых был он сам, мы были едины. У меня защипало под веками, и я одним рывком поднялся, сев на кровати. Стянул с лица внезапно обнаружившуюся пластиковую наркозную маску.

Вокруг была какая-то модная палата с кучей аппаратуры, одна часть которой мигала разными цифрами, а другая негромко ритмично попискивала. У изголовья, на извечной больничной тумбочке стояла небольшая колоночка, из которой и передавали мелодии и ритмы зарубежной эстрады. Интересно, кстати, а рок и альтернатива могут считаться эстрадой? За тумбочкой стояло кресло, из которого на меня внимательно и, неожиданно, без привычного прищура глядел Головин.

— Здоро́во, Тём! Жрать охота — спасу нет! — тут же сообщил я самое важное на тот момент. — Есть чего?

— Есть конфеты, — медленно проговорил он и пояснил, — шоколадные.

— С коньяком? — я успел повернуться к нему лицом, подобрать ноги по-турецки и скромно расправить простыню над причинно-следственными местами, чтобы не выглядеть бестактно. И уже потирал руки в предвкушении глюкозы.

— Без, — растерянно выдохнул стальной Головин, шаря по карманам.

— А-а, попадёшь в тот дом — научишься есть вся-а-акую гадость. Валяй, давай шоколадные, — кто-кто, а нахальный шведский пожиратель варенья и его фразочки были сейчас вполне к месту.

Артём, не сводя с меня глаз, выложил на простынку горсть чуть подтаявших батончиков «Рот Фронт». Отлично, такие я тоже люблю! Запихав в рот сразу две, едва не забыв снять фантики, придирчиво осмотрел стойку капельницы, судя по флаконам подававшую мне глюкозу и физраствор внутривенно. Дотянулся до глюкозы, снял, проследил пальцем прозрачный хоботок тонкой трубочки, заканчивавшейся иголкой, приклеенной к сгибу локтя изнутри прозрачным хирургическим пластырем, крест-накрест. Выдернул иглу из руки, шланг из бутылки, стянул металлический колпачок, выдернул серую резиновую пробку и отхлебнул приличный глоток, а за ним и второй. Хорошо, что емкость была традиционная, а не эти новомодные пластиковые запаянные колбы — с той бы такой номер не прошел. Головин смотрел на меня неотрывно, со странным недоверием на лице.

— Чего? — удивился я и пояснил, — через трубку еле цедится, а с горла быстрее и удобнее!

— Тебе, может, бензину? Девяносто пятого? — непонятно уточнил Артем.

— Сам пей свой девяносто пятый, у меня с него свечи вышибает, — ответил я, чавкая следующей парой батончиков. Фразу эту я помнил из юности, когда Кол попросил завезти ему бензину в гараж, где он тогда колдовал над старой «Волгой» своего отца.

— Ты как себя чувствуешь, Дим? — с некоторой опаской спросил он.

— Нормально, жрать только хочется очень. А что? — насторожился я.

— Смотри, ты для покойника больно живенький, вот и уточняю. Местные коновалы тебе сулили сутки, и это большим авансом. Второв ушел недавно, насовал тут всем кренделей. Никогда не видел, чтоб светила медицины бегали быстрее простых интернов.

— А он-то тут чего забыл? — пораженно переспросил я, не забывая хлебать из бутылки с глюкозой.

— А ты как брякнулся там, в зале, так и понеслась. Федька всех выстроил вмиг, вас с Серёгой в машину — и в медцентр ближайший. Хорошо, приличный тут не очень далеко оказался, целый медицинский городок. Пока ехали — доложил, как положено. Приезжаем, вас сдали айболитам. Бойцов отпустили, сидим, вердикта ждем с ним. Тут как начнется! Эти в белом и зеленом бегают, как в нашествии инопланетян. Михаил Иванович прилетел, вертушку во дворе посадили, он — сразу к тебе. По пути мне и Федьке таких пистонов навставлял — я и не думал, что он слова-то такие знает, — Головин даже поморщился. Ого, с какой неожиданной новой стороны открылся мощный старик.

— А чего ты Федора Михайловича все Федькой зовёшь? — поинтересовался я, как будто других вопросов не было. Как я выжил, например.

— Так он брат мой родной, старший, кровиночка. Я его по батюшке только в анкетах пишу. И в объяснительных, — в конце фразы Тёма посмурнел. Видимо, предстояло.

— И чего светила медицинские? — конфеты кончились, а голод и не подумал. Я допил оставшееся в бутылке и заглянул в нее с тоской.

— Облепили, просветили, в МРТ запихали, короче, теперь тебе можно год по врачам не ходить, такую диспансеризацию прошел — дай Бог каждому. И сказали, что жить тебе, Димуля, день от силы. Десять часов уже прошло. Сам в уме вычтешь, или счеты дать?

— Неа, мне прежде смерти помирать нельзя никак, вера не велит, — замотал я головой, пытаясь переварить вываленный Головиным ворох тревожной информации.

— Какая вера? — проснулся в нем задремавший было прокурор.

— В солнышко и в то, что пока на цветочки смотришь сверху — ничего еще не потеряно, — чуть отстраненно проговорил я и тут же вскинулся, — А где Ланевский⁈

— Тут, за стеночкой лежит. Про него сказали — глубокая кома, ушел, когда вернется — не сообщил. Так, говорят, годами лежат, — хмуро пробурчал Головин.

— Некогда годами лежать, дел куча! — спрыгнув с больничной койки, я повязал простыню на манер римской тоги, — Веди давай. Который час? — спрашивал уже на ходу. Шершавый камень пола холодил ступни, но как-то бодрил.

— Половина восьмого утра, — на часы Тёма даже не посмотрел, а вот с неожиданно энергичного меня не сводил глаз.

В коридоре мы напоролись на врача в компании трех сестер, который начал было хватать воздух ртом, опасно краснея и выпучивая глаза.

— Мы на процедуры, дождитесь, — мимоходом бросил я, стараясь не отстать от Головина. Тот на лекарей вообще внимания не обратил.

В точно такой же, как и у меня, палате лежал под белой простыней руководитель филиала банка, стильный красавец-интеллигент, мой друг Серега. Мониторы вокруг него гудели и тихонько пиликали. Гармошка аппарата искусственной вентиляции легких не двигалась — дышал он сам. Я подошёл, вспоминая историю, слышанную на своих небесах.

За каждым человеком стоят его предки. На самом примитивном, школьном генеалогическом древе и то сразу становится видно, как много их. Одаренные в математике рассказали бы про прогрессии или что-то в этом роде, мне такие пояснения и близко не светили. Я просто понял там, наверху, что кроме давно утраченной памяти поколений, родовых историй и легенд, непременно передаваемых раньше от старших к младшим, современный человек потерял очень многое. В том числе — личную, с детства привитую ответственность за добрую память тех, кто жил до него, и без кого не началась бы его жизнь. А, как известно, если нет ответственности — нет ни страха наказания, ни понимания важности. Это, наверное, одна из причин того, что происходит вокруг каждого из нас. А еще мы говорили о чести.

— На Киев не за властью шел, не было нужды в ней. Ярославичи да Изяславичи свару за престол затеяли, а меня за простой люд обида взяла. Им хлеб бы растить, борти обходить, зверя да рыбу брать, а они княжьим словом друг на друга рогатины вострят. Верил, что смогу образумить родню. Да в поруб попал с сынами. Народ киевский потому и вызволил нас, что почуял веру да волю мою. Дважды семь лун под землей просидел, да оттуда разом на великокняжий престол взлетел. Семь лун там из кожи вон лез, да так и не вылез. Кружит власть голову, слепит да жжет глаза, как солнце, тянутся люди к ней. Да не ведают, что близкое солнце выжигает нутро дотла. И стоят-толпятся возле стольца княжьего те мурьи, с нутром выжженным. Предки наши что на рать, что на сев, что на охоту в одном ряду шли, не чинясь. А как стали выбирать, кому да за кого голову сложить — так и пошли беда за бедой. Всяк норовит другого перед собой в сторону смерти поставить, а в сторону злата каждый первым хочет стать…

Много рассказал Голос тогда. И про то, что род Ланевского одной ветвью к Волкам восходил, а другой — к ближнику Святослава, Свенельду, что так просил князя-пардуса обойти те проклятые Днепровские пороги.

Я положил ладонь на еле-еле шевелившуюся грудь Сереги и произнес:

— Поднимайся, Свен! Наша взяла.

Тело Ланевского дернулось от макушки до пальцев ног, одним слитным движением. Мониторы, до этого бесстрастно передававшие какие-то показатели, затихли и погасли, грустно моргнув напоследок. Рука Головина, которую он положил было мне на плечо, собираясь, видимо, остановить или помешать, отлетела, как будто от пинка, а сам он ахнул. Лорд открыл глаза, да только не свои. Его были серыми, как у актера МакКонахи, на которого он вообще был здорово похож, а на меня смотрели водянисто-голубые, как воды фьорда солнечным летним утром.

— Жи-и-ивой! — на выдохе протянул он, моргнув на полуслове. Второй раз голова Сереги открыла уже те глаза, которые не ней и предполагались, серые, с еле заметным желтоватым ободком вокруг зрачка.

— Ты не думал дефибриллятором на полставки устроиться? — недовольно пробурчал за спиной Головин, потирая левую ладонь правой.

— У вас на роду, что ли, написано — сватать мне странные профессии? Федор вон в кукольники записал, ты — в электрошокеры на полставки, — ответил я, обернувшись.

— А что случилось, мужики? — подал голос Лорд, переводя взгляд с Тёмы на меня и обратно, — а то я последнее, что помню — это как на меня навалились гурьбой в том зале. А потом какие-то сны странные, как какой-то кривоногий патлатый черт с сальной мордой из Диминой головы хотел кубок сделать… или чашу… — судя по лицу, он был явно растерян и пришел в себя не до конца. Или воевода Свенельд пока не весь вышел, не знаю, как правильнее.

— Давай нам Тёма по пути все расскажет? Через полтора часа у Барона самолет в Шереметьево садится, нам к Дымову ехать, а мы голодные, как собаки. И без штанов, — я замахнул на плечо не ко времени развязавшийся угол простыни.

— Какой Барон? Какой Дымов? — начал было закипать Головин. — Вы с того света оба только что вернулись!

— Но сейчас-то мы на этом? — резонно поинтересовался я, предсказуемо поймав его простой логикой.

— Ну… Да, — кивнул он.

— Ну и не мни мозги мне, Тём! Дел за гланды, валить нам надо с лечебницы, и быстро. Где в восемь утра можно штаны купить — ума не приложу, — озабоченно почесал бровь я.

— Вот кто про что — а Волков про «купить» да про шмотки. Буржуй! — Головин даже ножку отставил претенциозно.

— Ой, иди в задницу! Еще меня человек на ярко-алом «Бардаке» будет за понты стыдить! — не остался я в долгу.

— Какой еще бардак?, — непонимающе-растерянно спросил Ланевский.

— Как — какой? Буцефал! — хором ответили мы с Тёмой, рассмеявшись неожиданной синхронности.

Вот тут-то в палату и зашли врачи.

* * *

* — за основу взят текст группы «Темнозорь», песня «Ведовством крепка черная слава Руси».

** — One Last Breath, Creed: https://music.yandex.ru/album/3091480/track/26053833

*** — Zoe Jane, Staind: https://music.yandex.ru/album/10210273/track/135184

Интересно ли будет уважаемым читателям посмотреть и послушать персональный плейлист от Димы Волкова?

Или поучаствовать в его составлении?

Пишите в комментариях!

И не забывайте про библиотеки и «сердечки»)

Глава 18

Побег из лечебницы

С эскулапами чуть до драки не дошло. Они влетели, как стая бакланов, размахивая руками и вереща, кружась вокруг и создавая нездоровую суету, которую в последнюю очередь ожидаешь в больнице, от серьезных дяденек в возрасте и в очках. Пытаясь разобрать их гомон, я понял только одно — валить надо как можно быстрее. Светила медицины взирали на наш с Серегой дуэт из коматозника и восставшего покойника с нескрываемым, но каким-то плотоядным ажиотажем. И их сугубо научный интерес ну никак не бился с моим практическим. По обрывкам понятных фраз, прозвучавшим не на латыни, я догадался, что энтузиасты скальпеля и микроскопа очень хотят запереть нас в стеклянной призме чистой зоны и обстоятельно исследовать. Для начала — на полгодика. А там — как пойдет, как мать-наука велит. Ежели кто-то из нас врежет дуба — научным изысканиям это не помешает, им все равно, одушевлен объект исследования, или уже нет.

— Тём, придумай чего-нибудь. А то я сейчас в окно выйду, — чуть повернув голову углом рта предупредил я Головина, с интересом наблюдавшим за дискуссией академиков. Ему-то хорошо, это же не его собирались запереть и в перспективе выпотрошить.

— Тут третий этаж, — отмахнулся он, не отрываясь от горячего научного диспута.

Свое отношение к высоте я выразил кратко, но емко, сообщив, что все эти незначительные условности мне где-то примерно по пояс. Серега тоже кивнул ему явно было аналогично — мы же одного примерно роста.

— Ба-а-а! — завопил вдруг Головин, тыча пальцем за спины делегатов-вредителей в дальний от входа угол палаты, — Николай Иваныч Пирогов!

Профессура оборвала свой чаячий базар и враз притихла, словно стайка детей, застигнутых за чем-то предосудительным. Вот это я понимаю — авторитет великого врача! Полтораста лет как помер, а его именем академиков вон как ловко пугать выходит!

Артём, подхватив нас с Серёгой под локти железными клешнями, пнул дверь из палаты, и под вой приходящих в себя светил мы вылетели в коридор. Вслед нам летели мольбы и проклятия, но лишь добавляли энтузиазма и скорости. Картина была эпичная: мимо с визгом отскакивавших медсестер и жавшихся к стенам судорожно крестящихся пенсионерок с больничными «ходунками» летели трое. По центру — здоровенный, в черном камуфляже, Головин, а по краям — мы с Ланевским в простынях. Трио было одновременно похоже на пару ангелов, конвоировавших куда-то грешную душу, и на Сатану, изгоняющего первых людей из райского сада. Полагаю, за возможность изваять подобный сюжетец в мраморе сам Микеланджело отвалил бы приличные деньги. Да все это под топот одной пары берцев и шлепанье по плиткам двух пар босых ног. Да с развевающимися вокруг двух голых задниц простынями.

Мы слетели по лестницам какого-то черного хода, выскочили на улицу мимо схватившегося за сердце вахтера и впрыгнули в двухсотый, где за рулем сидел Лёха с тем же выражением лица, с каким не так давно выслушивал мои пояснения по поводу вольной трактовки религиозных текстов.

— Валим-валим-валим! — заорали мы в три глотки, падая в салон. Двери захлопывали уже на приличном ходу.

Машина катила по Пятницкому шоссе, подъезжая к одноименному метро. Отдышаться, кажется, успел только Головин, хотя по нему не было заметно, что он вообще запыхался. Мы с Лордом сопели, как загнанные кони.

— Лёх, тормозни у метро, пожалуйста! — попросил я водителя.

— Решил подаяния попросить? Может, церковь поищем, там должны охотнее давать милостыню? — нет, видимо, к чувству юмора Артёма привычку выработать невозможно.

— Там пожрать купим. Бургеров, картошки по-деревенски, и много-много сладкой газировки, — я сглотнул набежавшую слюну. Рядом то же самое проделал Серега, ерзавший на скользкой коже, пытаясь хоть как-то распределить проклятую простыню, чтобы та прикрывала и зад, и перед.

— Это ресторан. Пусть и быстрого питания, но ре-сто-ран. Туда с голыми жопами нельзя, — Головин забавлялся от души. Видимо, его тоже отпускало — встретить друзей с того света, вырвать их практически из-под ножа вивисекторов, да после той заварухи в проклятом особняке, наверняка отняло много сил и нервов. А ему еще Второву объяснительную писать. Тут в кармане разгрузки Артема раздался гитарный рифф из песни Би-2 про полковника. Он достал трубку, и я подумал, что сейчас Тёма улыбнется светло, как Данила Багров в кино, и скажет: «Брат!». Но, судя по краткой реплике, звонила какая-то распутная женщина.

— На связи. Да. Нет. Нет. Пожрать. В Шереметьево. В душе не представляю, — судя по фразам, он отчитывался вышестоящему руководству, и оно явно интересовалось мной. — Лады, отбой.

— Что вы будете делать в Шарике в простынях — ума не приложу, — заметил Артем, глядя в окно на проплывавшую мимо церковь.

— Тём, дай позвонить, пожалуйста, — попросил Серега. Судя по его голосу, эту фразу до сих пор он не произносил примерно никогда. Ну что ж, все бывает впервые. Внутренний фаталист согласно кивнул, ни на секунду не прекращая думать о большом ванильном молочном коктейле.

— Бадди, привет. Все в порядке, не волнуйся. — Ого, а я, кажется, знаю, с кем говорил Лорд! Видимо, связь аристократа и дочери степей была чуть шире профессиональных обязанностей. — Потом все расскажу. Отмени всё на сегодня, я на больничном. — Он поправил простыню на бедре. — Мне нужны два новых телефона, два костюма, две пары обуви, две сорочки и два ремня. Нет, не одинаковых. Да, Волкову. Нет, галстуки и запонки не надо. Метро «Пятницкое шоссе», возле МэкДаналтс. Ну да, ну да, «и точка». Хорошо, спасибо тебе, малыш.

Лорд вернул трубку Головину, который смотрел на него с не меньшим интересом, чем я. Нечасто видишь голозадых английских аристократов в простынях, красных, как помидор. Но смотрелось эффектно. Пригладив элегантным движением волосы назад, Ланевский пояснил:

— Да, это моя помощница Бадма. И — да, иногда она живет у меня.

Тёма поднял вверх большой палец, а я одобрительно двинул Серегу плечом. Жизнь налаживалась. Еще сильнее она наладилась, когда Головин с Лёхой притащили мешки с едой, наполнив нутро крузака незабываемым ароматом американской харчевни с бесплатными туалетами. Да, это вредно. И — да, нам было похрену. Смолотив опасное количество еды в рекордные сроки, мы с Ланевским осоловело отдувались, глядя на снующих туда-сюда возле метро горожан. И незаметно одновременно отрубились.

Проснулись от того, что Тёма толкал Серегу, протягивая трубку:

— Подъем, держи, тебя вызывают!

— Да, Бадди! Сейчас, — моргая спросонок, Ланевский завертел головой. — Да, вижу. Справа от тебя черный Тойота Лендкрузер Двести, он тут такой один на парковке. Левая задняя дверь. Да, — и он вернул телефон Головину.

Из серебристой Короллы, кажется, даже новой, грациозно, как дочь индейского вождя, выбралась Бадма Норсоновна, секретарь, и, как выяснилось, очень личный помощник Сергея Павловича. Одетая строго, по-офисному, в черно-белое, она подошла к багажнику своей машины и извлекла оттуда два костюмных чехла и два мешка для обуви, в каких в школу дети «сменку» носят. Через плечо у нее висела довольно объемная дамская сумочка, украшенная известными логотипами из двух букв. Цокая каблуками, дочь прерий уверенно направилась в нашу сторону. Ну, то есть цокота в закрытой машине я, конечно, не слышал, просто додумал.

Лорд открыл дверь даме элегантно, по-джентльменски. То, что он сидел внутри и в простыне — дело десятое. Валявшиеся под ногами пакеты, коробки и стаканы, а также крепкий макдачий дух в салоне его тоже явно не смущали. Выдержке Бадмы, полагаю, люто позавидовали бы мировые звезды покера и всех разведок — она лишь чуть повела черной бровью. Одной и еле заметно. Настоящий ронин. Наши с Лёхой и Тёмой вежливые, но чуть фальшивые «Здравствуйте» и «Добрый день» приняла с легким кивком и полуулыбкой. Серега забрал мешки и костюмы, сложив их между нами на сиденье. Она достала из сумочки две коробки с телефонами и вручила нам поочередно. Причем в моей коробке, судя по картинке сверху, был именно мой. А я с ранней юности поклонник марки «Моторола», еще с памятной раскладушки V3i. Где за полтора часа можно было найти далеко не самую популярную модель Moto G8 plus — ума не приложу, но Цветок Прерий с задачей справился блестяще.

— Спасибо тебе, Бадди, ты очень помогла, — холодная отстраненность аристократа вернулась, видимо, вместе со штанами. — Полагаю, нам стоит подавать прошения об отставке. Предупреди Валю, пусть подготовит бумаги. Кто их теперь будет согласовывать, правда, не понятно, после того, как… — я двинул ему локтем под ребра, и он чудом успел поймать простыню, едва не явив сокрытое ею.

— Хорошо, Сергей Павлович, — голос Бадмы Норсоновны не имел никакой эмоциональной окраски, но звучал величаво, как ветра́ хребтов Восточного Саяна её Родины.

— Дмитрий Михайлович вчера одобрил четвертый вариант по офису, пусть Валя после увольнения возьмется, — продолжил Лорд чуть сдавленным голосом, потирая бок.

— Непременно, — кивнула она.

— И еще раз большое тебе спасибо, — проговорил Ланевский чуть тише, взяв ее руку и задержав чуть-чуть дольше, чем того требовали приличия. Цветок Прерий еле заметно изогнул уголок рта, отчего на лице появилось чуть лукавое выражение. Она снова кивнула и прикрыла дверь. Лорд задумчиво смотрел на ее удаляющуюся спину и покачивающиеся бедра.

Я раскрыл чехол с костюмом и начал разбираться с барахлом. Под пиджаком и рубашкой на плечиках неожиданно нашлись трусы и классическая майка, в широких кругах обидно называемая «алкоголичкой». Нательное белье было в фирменных запаянных пакетах, к чему с большим одобрением отнесся внутренний скептик. Видимо, таскать чужое исподнее, пусть чистое и не с покойника, ему претило, как Егору Прокудину по кличке «Горе» из «Калины красной».

К этому времени отмер и Лорд, проводивший взглядом серебристую машинку, что увезла с парковки его восточную фею, и мы зашуршали пакетами вдвоем. При всем уважении к японскому автопрому, одеваться у него внутри все-таки было крайне неудобно. Хотя в легковой машине нам пришлось бы значительно дольше провозиться. В итоге на заднем диване обнаружились два стильно одетых джентльмена: я в темно-синем костюме и черных ботинках, Серега в светло-синем и ботинках горчичного оттенка. Аристократическая сдержанность и даже некоторый снобизм вернулись к нему в полной мере. Он вынул из коробки свой телефон с обгрызенным яблоком и погрузился в него. Я достал свой и с удивлением заметил значок сети в верхнем правом углу — интересно, чем он ловил сеть без сим-карты? Обратившись с этим вопросом к Лорду, удивился повторно, узнав, что Бадма не только привезла нам аппараты, но и восстановила симки. Нет, определенно, в мире богатых есть свои плюсы, и то, что их становилось все больше, искренне воодушевляло.

Подтянув резервную копию с гугл-диска, я получил в руки свою родную трубку, оставалось только установить «мою» фоновую картинку и мелодии звонков: старину-Стинга на общий и отдельные: «Это здорово» для Нади, «Мюнгхаузена» на Барона, «Вечно молодой, вечно пьяный» на Кола, динамичный проигрыш из «Red Hot Chili Peppers» на Дока — он как-то раз в доску заколебал нас этой песней, поставив ее за один вечер раз триста, и с тех пор она прочно ассоциировалась именно с ним. И «Переведи меня через майдан», она же — «Песня старого лирника» в исполнении Татьяны и Сергея Никитиных — на маму. Это была одна из любимых песен ее и отца. Раньше с этим звуком гитарных струн мне звонили два контакта. Теперь только один.

Но Наде я набрал раньше:

— Привет, милая! Прости, что долго не отвечал. У вас все в порядке?

— Да, доброе утро. Все хорошо, дети спят. Ты как? — вот чёрт, времени-то половина десятого всего!

— Нормально все, Надь. Вчера суета какая-то была весь вечер, а потом отравился чем-то, всю ночь то туда, то сюда, — спокойно сообщил я под удивленным взглядом Лорда и пристальным — Головина, который опустил солнцезащитный козырек, сдвинул в сторону шторочку, закрывавшую зеркало, и наблюдал за мной в него.

— Ночью что-то душа не на месте была, Дим. Чуть сердце не остановилось. Ты точно не влип никуда? — не проснувшаяся до конца жена была честная, как топор.

«А у меня — остановилось», подумал я, но ответил ровным голосом:

— Не о чем переживать, милая, все в порядке. Сейчас заскочим за Бароном в Шереметьево, а потом поедем к Дымову на дачу, помнишь, я говорил? Вы хотите с нами? Тут рядом, кстати, Артем и Серега, приветы тебе передают.

Лорд утвердительно кивнул, мол, да, передаю, а Головин крикнул: «Надь, привет!», продемонстрировав огромную классовую пропасть между ними.

— И им привет. Мы с Аней в океанариум собирались, Слава нас отвезет. Ты если не поздно освободишься — может, встретимся в центре, погуляем? Или в Парке Горького, например? — Надя говорила со сна медленно, тихо и так по-домашнему, что мне остро захотелось послать к чёртовой матери все на свете поездки, переговоры, тайны и мистику, вернуться домой и закрыть двери. Сперва входную, а потом в спальню, и не выходить оттуда дня два-три. Но пока не судьба.

— Я очень постараюсь, солнышко. Слушайтесь Славу, ведите себя хорошо. Да, мне ребята Раджу пригонят, ты не пугайся, если его на месте не увидишь. Извини, что разбудил, досыпай! Целую!

Успел только попросить Лёху, чтоб договорился о моей машине, как телефон защелкал зажигалкой снова. На экране высветился круг, поделенный на две равных части, черную и белую. Букв или цифр не было ни одной. Как это вообще могло быть?

— Дима, доброе утро! Как самочувствие?

— Здравствуйте, Михаил Иванович, спасибо, все благополучно, — ответил я, понимая, что избежать этого разговора все равно не получится. Лорд вскинулся, Головин предсказуемо сощурился в зеркале.

— Доктора в крайнем изумлении от твоего случая до сих пор. Очень просят вернуться на исследования. Я сказал, что у тебя другие планы, ты не против? — Второв явно улыбался. Я вспомнил пробег привидений по больничным коридорам и тоже хмыкнул.

— Совершенно не против. И планы на самом деле другие. Сейчас друга встречу в аэропорту, и поедем в Дымову, Владимиру Ивановичу. Он обещал присоветовать насчет добычи полезных ископаемых, — если я не ошибаюсь, ничего нового я ему все равно не расскажу.

— Дело правильное, полезное. Федор мне пообещал, что промашек с охраной больше не будет. Но постарайся, пожалуйста, сам тоже как-то… поаккуратнее выбирать места и компании, — Михаил Иванович явно старался быть сдержанным и деликатным, не давить. Но мне все равно казалось, что давит. И он, и крузак вокруг, и даже расстегнутый воротник рубашки.

— Сам об этом же думал, Михаил Иванович. И очень постараюсь, слово даю, — да, по части стараться не влипать я — большой мастер. Жаль, что влипать — еще больший.

— Славно. Очень удачно, что мысли у нас сошлись. Удачи, Дима, держи в курсе, если что. Мне сказали, что ты если на этот кружочек у себя в контактах нажмешь — то мне сможешь позвонить. Номер, извини, не даю — привычки такой нет у меня.

— Понимаю. Большое спасибо за помощь, — вежливо ответил я.

— Пустяки. Счастливо, Дима, — и он положил трубку.

А я смотрел, как разделенный круг гаснет и на его месте возникает фоновая картинка — вся семья на крыльце нашего дома в тени каштана. Барон снял перед тем, как уехать, как мы их провожали тогда. До тех пор всегда устанавливал сплошной черный фон на обои и на заставку. Теперь без этого теплого летнего фото экран своего телефона не представлял.

— Чего хотел? — без намека на энтузиазм и позитив спросил Головин.

— Ничего. Приветы передавал. Просил попробовать не влипать никуда, — задумчиво ответил я. Пристальное внимание Второва настораживало, и с каждым разом все сильнее. Мысль про парадный металлоискатель не покидала.

— Мудрый дед, ты бы его послушал, — согласился Тёма.

— Полностью поддерживаю, — излишне энергично закивал Серёга. Я только глубоко вздохнул в ответ.

Пока ждали выхода Андрюхи, Тёма коротко рассказал о деталях вчерашнего вечера. Показал фото и немного видео. Наш план сработал. Глушилка вырубила все камеры и микрофоны в усадьбе. А потом включились камеры у меня в пряжке, про которую Лёха ничего не рассказывал, и у Лорда в значке на смокинге, которую ему всучил все тот же Лёха. Поэтому записи нарядного Толика и того момента, как он всадил в меня железку, были и у «Приключенцев», и, надо полагать, у второвских безопасников. Фото самой железки, кстати, смутило особенно. В кадре на полу памятного зала, рядом с клетчатой линейкой, как и полагается на снимках улик, лежала рукоять стилета и несколько сантиметров лезвия. Заканчивалось острие округлой оплавленностью, словно его вынули из кузнечного горна или плавильной печи. На груди же, на ладонь ниже левой ключицы, был круглый шрамик, как от ожога, размером с рублевую монетку — я заметил, пока переодевался.

Внутренний скептик прикинулся внутренним параноиком и сразу выдал завиральную теорию о том, как серый кардинал решил сместить предправления банка из топ-3, и под это дело подвязал одного нечаянного богача, которого хлебом не корми — дай двумя ногами в жир влезть, как удачно выразился тогда Головин. Нормальная теория, интересная, ничуть не хуже рептилоидов и прочих макаронных монстров. Толик и Эльза-Гореслава, кстати, тоже приехали в ту же лечебницу, откуда с утра так феерично сбежали мы. В банке, думается мне, творился управляемый хаос, поэтому с увольнением Сереги и его команды вопросов не должно было возникнуть. Он как раз отруливал что-то по телефону, энергично шагая вдоль фасада терминала. Тёма с Лёхой, как настоящие военные в редкие минуты досуга, отрубились спать, выдавая такие трели, что, казалось, стекла крузака вот-вот треснут. Я развалился на диване, потому что выходить мне запретили строго-настрого. Вышел только, когда пригнали Раджу.

Барон выступал из дверей терминала походкой победителя — на обросшем загорелом лице, когда и успел-то за несколько дней в тундре, светилась широкая улыбка. Рядом с ним шагал мужик в штормовке, глядя на которого профессию мог определить и слабо зрячий. На нем были сапоги, военные штаны с кучей карманов, тельник, упомянутая уже штормовка и борода. Почему-то именно она выдавала геолога с головой. Хотя вполне возможно, что так же мог выглядеть какой-нибудь вахтовик или промысловый рыбак.

Мы поздоровались, пожали руки и обнялись. Клим, как звали Андрюхиного друга, оказался не из болтливых, но на вопросы отвечал обстоятельно. Оказался из-под Каргополя, это многое объясняло — там народ серьезный, вдумчивый, поморы в принципе лишку не говорят. Так, на двух машинах, и домчали до дачи легендарного Владимира Ивановича. Володя встречал нас у калитки.

Глава 19

Советы и подсказки. Тонкий намек

На даче, заросшей смородиной и мятой, опутанной хмелем и душистым горошком, запах которого я так любил, нас приняли, как родных. Андрюха и Серега, увидав легенду, разинули рты, как пятиклассники, да так и стояли, пока мы с Владимиром Ивановичем жали руки и обнимались. Я подумывал уже о том, чтобы представить их, как двух слабоумных, случайно подхваченных по дороге, но парни собрались и очнулись, начав говорить по делу.

Сперва Ланевский, многоречиво поведав о потомственной любви к творчеству Высоцкого и глубоком уважении к самому хозяину. Книжку он предсказуемо не привез, поэтому искренне переживал. Но договорились, что книгу деду привезет Володя Дымов, с которым вместе планировали уже завтра ехать договариваться по поводу еще каких-то дел с лицензией.

Потом «включился» Барон, а с ним и неожиданно оживившийся Клим, которые наперебой засыпали старика рассказами про его же биографию, которые помнили ещё с институтских времён. Владимир Иванович принимал благодарности и восторги со сдержанной вежливостью. На рюкзаки же коллег он поглядывал с нескрываемым азартом и предвкушением. Проводил всю команду в дом — настоящую профессорскую или писательскую дачу середины двадцатого века. Повел было к столу, но я предложил сперва посмотреть, с чем приехали с Северов мои друзья, потому что чувствовал — аппетита у деда не будет никакого, и так как на иголках весь. Он развернулся на пятках, словно из прожитых девяти с лишним десятков лет разом списал полсотни.

— Прошу за мной, товарищи! — торжественно, хотя и поспешно потребовала у нас легенда отрасли. Мы не спорили, разумеется.

Оказалось, здесь на даче имелся даже собственный кинотеатр, маленький, конечно, но очень уютный. Я с восторгом смотрел на старинные проекторы или киноаппараты, не знаю, как правильно они назывались. Но вспомнил, что точно на таком же, как один из увиденных только что, нам в глубоком босоногом детстве в лагере крутили «Ну, погоди!». А потом увидел стену — и вообще обомлел. Она сплошь была покрыта афишами наших и импортных фильмов, и на каждой был автограф или памятная надпись для Дымова. «Человек с бульвара Капуцинов» вообще был почти весь усыпан надписями, даже стихи какие-то были. Я разглядел подписи Миронова, Боярского, Табакова и Караченцова. «Колдунья» с автографом и отпечатком помады Марины Влади. А перед афишами «Вертикали», «Хозяина тайги» и «Служили два товарища», подписанными Высоцким, Янковским, Золотухиным, Быковым, Смеховым и Папановым мы с парнями замерли, как громом убитые. Я был уверен, что масштаб личности хозяина дома был огромен, но ошибся. Он оказался поистине необъятен. Ланевский дрожащим голосом попросил разрешения сфотографировать несколько афиш, и получил его.

В зале мы расселись лишь после доброй порции рассказов и баек Владимира Ивановича о встречах и, как сейчас сказали бы, тусовках со звездами экрана. Мы не закрывали ртов, слушая с детским восторгом. Говоривший с нами человек-эпоха называл Янковского — Олежкой, Золотухина — Валеркой, Смехова — Веней. Это было что-то неописуемое. А потом приглушили свет и пошла картинка с безымянной горы на безымянном ручье. Я искренне порадовался, увидев, что мой бурый балаган стоит, как и стоял, и что можжевельничек все так же крепко держится корнями за расщелину скалы. А когда оператор поднялся на уступчик-«балкон» и показал панораму леса, уже желто-зеленого, но теми же волнами, что так заворожили меня — испытал что-то вроде ностальгии. Но картинка на месте не стояла. Дойдя до края «балкона», нырнула в лаз со стрельчатой аркой. Загорелся мощный фонарь, обегая стены и потолок. Чуть подрагивая в такт шагам, приблизился поворот. А за ним — общий план пещеры старого Откурая. Краем глаза наблюдая за Дымовым, заметил, как он вцепился в поручни кресла и подался вперед настолько, что, казалось, едва-едва касался сидения. Дальше оператор спустился вниз, и пошли крупные планы «золотого города». В зале стояла тишина даже не мертвая, а какая-то замогильная. Все словно дышать перестали. Минут пять, пожалуй, заняло это слайд-шоу, но казалось, что на блики и переливы желтого металла в полумраке пещеры мы смотрели целую вечность. Потом пошли кадры с камнями, что были у правой стены. Я вспомнил, что такие группы кристаллов называют, кажется, друзами. А потом кино кончилось и зажегся свет. В полной тишине Владимир Иванович поднялся, подошел к вскочившему мне, пожал руку так, что хрустнули пальцы, и обнял, выдавив остатки воздуха.

— Поздравляю, Дима. Это невероятная удача. Рад за тебя! — сказал он совершенно молодым голосом. И тут всех как прорвало — крики, свист и мат полетели по кинозалу. Парни хлопали меня по плечам и тоже обнимались. А потом мы вернулись в столовую и наши делегаты-геологи разложили на столе пробы, карты и еще какие-то записи. На каком языке они говорили — я перестал понимать сразу. Отдельные слова вроде «порода» и «обнажение» еще как-то узнавались, но общая фабула доклада не воспринималась. После моих дебильных вопросов из серии «папа, а ты с кем сейчас разговаривал?», мне пояснили, что разговор шел о проведенной оценке месторождения, свойствах самого золота и рекомендованных способах добычи. Дымов со строгим лицом проговорил Андрюхе и Климу:

— Я бы на вашем месте в комитете реальные цифры не показывал. По отчету видно, что занизили вполовину. Надо еще снять.

— Мы на две трети меньше реального показали, Владимир Иванович, — как-то даже смущенно ответил Клим. Барон кивнул, подтверждая его слова.

— Режь еще пополам. Все равно слишком нарядно выходит. Много внимания привлечет, много вопросов лишних. А ты, Дима, скажи мне, что делать будешь с этим Эльдорадо?

— Я думал наладить добычу на месте. Возможно, какое-нибудь не сильно вредное обогатительное производство там поставить, или как оно правильно называется. И сдавать Родине по госцене, мне-то столько нахрена его? — я ответил честно, в конце пожав плечами.

— Смотри, Дима, крепко смотри. За гораздо меньшие объемы пропадали люди, — глаза старика сделались острыми, пожалуй, похлеще Второвского обсидианового взгляда.

— Буду смотреть, Владимир Иванович. А еще слушать и внимательно запоминать. На других участках, как я слышал, по весне начнут работать концессионеры наши, Кузнецов с Мурадовым. А на этом — мы.

Упоминание фамилии Мурадова нагнало тень на лицо корифея:

— Знаю я Наримана. Тогда еще внимательнее по сторонам смотри, раз он уже в твоих краях интерес имеет. Этот лезгин еще ни разу не упускал ни своего, ни чужого.

Головин вскинул брови и уставился на Дымова, напрочь забыв про свой прищур. А потом перевел взгляд на меня. В это время при слове «лезгин» в моей голове со щелчком сложился очень дерьмовый пазл.

Мы еще некоторое время побеседовали, потом попили чаю с чудесным яблочным пирогом, приготовленным кухаркой Владимира Ивановича. Умом я понимал, что яблоки и корица должны иметь вкус и запах, которые так расхваливали все гости. Но вот не чувствовал их почему-то вовсе. И домой хотелось все сильнее. Только перед этим Надю с Аней забрать из океанариума. И одолжить у Тёмы Буцефала.

Разъехались, оставив Дымову обещанные фотокарточки и фильм, который он пообещал пересмотреть еще несколько раз. Прощаясь со мной последним, когда все уже расселись по машинам, старик сказал, задержав мою руку в жесткой ладони:

— Мне тут сойка одна северная привет передавала от знакомца старого. Рассказала про волка, который медведя задрал. Не слыхал такой истории? — он сощурился против солнца, и глаза были непонятные — то ли колючие, то ли хитрые.

Я молча расстегнул пуговицу на рукаве и закатал его, показав предплечье, прокушенное одноглазым питомцем старого шамана. Дед удовлетворенно кивнул, внимательно разглядев шрамы, и продолжил:

— Тезка твой, Бере, поможет в случае чего. Но в пределах, сам должен понимать. Ему там ни войны, ни склоки не нужны. И не ври ему — не любит. Расстраивается очень.

— Спасибо за науку, Владимир Иванович. Понимаю, и тянуть людей в свои проблемы не стану, сам этого не люблю. Как и врать. Честно хочу жить, и буду, надеюсь. А там уж — как Боги решат.

Старик еще раз пристально-остро глянул мне в глаза. Помолчал, кивнул и проговорил негромко:

— Если с Нариманом будет нехорошо получаться — дай знать, Дима. Он мне должок один должен, вдруг повезет. Обещать не буду ничего, просто знай.

Я кивнул в ответ. Дымов еще раз сдавил мне руку напоследок и опять дал по плечу левой ладонью так, что чуть с ног не сбил. Золотой дед наверняка бывал стальным, когда это требовалось.

На двухсотом Леха увёз Лорда, Андрюху с Климом и Володю Дымова, которые решили не терять времени с разрешением на добычу. Бумаги планировали подрихтовать, как советовал легендарный Владимир Иванович, в банке Ланевского, пока у него ещё ключи не отобрали. Хотя я подозревал, что Серёге просто горело передать с внуком для автографа книжку. А ещё они с Бароном наметили какую-то схему, где в разработке месторождения и прочих требуемых работах принимала участие фирма Андрея. На их молчаливый вопрос я только кивнул. В том, что эти двое не кинут, я был уверен. А вот в том, что все участники сегодняшнего просмотра документальной киноленты могли чувствовать себя в безопасности — нет.

Мы катили по МКАДу. Головин сидел справа хмурый, как ноябрьское утро. Раннее. Понедельничное.

— Это же надо было родиться таким талантливым… — не выдержал он моего молчания, начав первым.

— И не говори. Это мы ещё офис не открыли — там-то он во всю ширь развернется, помяни мое слово, — согласно вздохнул я.

— Кто развернется? — Тёма аж головой потряс. Да, удивлять собеседников я не разучился. Просто проверил.

— Как кто? Лорд же. Вон как ловко в доверие втирается, с Володькой они уже как родные беседуют. А как проблемы решает — просто диву даюсь. За час нас приодел и приобул, не вставая с места. Скажи — не талант?

Головин вздохнул глубоко и прерывисто. Я прямо щекой и ухом чувствовал его разгорающийся взгляд и понимал: сейчас заорёт.

— Не ори, — на треть мгновения опередил я неизбежное, и Артём аж зубами щелкнул, как промахнувшийся в прыжке волк. Мой голос был ровным и безжизненным, как поверхность Марса.

— И не пыхти. Мне и без того знаешь, как страшно? — интонация красной планеты сохранялась. Краем глаза я увидел, как на лице железного Тёмы появляется интерес.

— Плетешь опять? — недоверчиво уточнил он, нахмурившись.

— Неа, — так же ровно продолжал я. — Правду говорю. Крест, знать, такой мне — правду говорить. Мне прозорливый старец при тебе только что обозначил головняк размером с гору, напрямую связанный с дяденькой из первых строчек списка Форбс. До этого меня при тебе один банкир заколол, как свинью. Чуть раньше — ведьма отравила. Ещё чуть назад отмотать — злые чечены едва на ленточки для бескозырок не распустили. Ну и до этого по мелочи — шаманы там, медведи, воры-законники. А я обычный, Тём. У меня жена и двое детей, брат и мама пенсионерка. Мне капец как страшно, что они не в этой машине все. Ну или хотя бы не с Васильичем чай с баранками пьют.

— А по тебе и не скажешь, — помолчав, буркнул Головин. Интерес на его хмуром лице светился, как полуденное солнце сквозь насквозь проржавевшую крышу старой автобусной остановки.

— А я слишком долго в рекламе работал. Там честных не держат принципиально, сразу тряпками гонят, как профнепригодных. Выучился вот, как соответствовать образу. На свою голову. Помнишь, как в детстве? Стоит хоть немного, хоть самую чуточку поддаться страху — и он уже управляет тобой. Потому и идешь в тёмный переулок рабочего квартала, хотя хочется, ох как хочется обойти его сто десятой дорогой, а лучше объехать в тёплом автобусе, где люди. Но идёшь.

— У нас испытание было — против толпы, — задумчиво проговорил он. — Народу посреза́лось на нем — не сосчитать. Мы как-то с Васильичем из метро вышли — а навстречу нам толпа спартачей. То ли на игру, то ли с нее, не помню уже. Он их увидал, да как заорет: «Красно-синий — самый сильный!». И отошел шага на три. Ох, как мне тогда в теплый автобус хотелось, — Артём почесал шрам над бровью, вздохнув. — Понимаю я тебя, Дим. Нахрена оно тебе всё надо — не понимаю, а вот в остальном — вполне.

— Поди знай, Тём, поди знай. Сам всю башку сломал, — начал было я, как вдруг защелкал закрепленный магнитным держателем на руле телефон. Аудиосистема, как и обещал подземный Кирилл, работала отлично, ловила блютуз и управлялась с удобных кнопочек прямо под рукой. Я нажал ту, что была с зеленой трубкой.

— Господин Волков? — поинтересовался глуховатый голос с заметными южными нотками. А хорошие тут динамики. На миг показалось, что я снова стою в черно-рыжем кольце чеченцев. Только акцент был другой, не такой, будто у говорящего полный рот горячего чаю, а такой, будто он всю жизнь копил буквы «Ха», а теперь решил щедро со мной поделиться ими, прилепляя из ко всем остальным согласным. На холке поднялась шерсть. Головин сузил глаза.

— С кем я говорю? — мой голос предсказуемо подсел. Захотелось прокашляться как следует. Но не стал.

— Это не имеет значения. Считайте меня доброжелателем, — ответило все свободное пространство машины. — Я хочу предложить Вам сделку. Вы дарите мне «Чомгу». И больше никогда не интересуетесь судьбой этого места.

Артем выдернул свой телефон и начал копошиться в нем, как только незнакомый кавказец приступил к разговору. Диктофон у него там, что ли? Зачем нам запись беседы, которую я, чувствую, и так никогда не забуду?

— Что нужно сделать мне — я услышал. Зачем мне это? — какие-то внутренние органы начали выделять в кровь одновременно горящий напалм и жидкий азот. Ни настроению, ни мироощущению это не способствовало. Предчувствие беды, похожее на то, что охватило в прошлое утро, за завтраком, только гораздо сильнее, разом и разгоралось, и леденело.

— Затем, чтобы видеть своих родных живыми и здоровыми, Волков, — голос вокруг мерзко хмыкнул. — Вот они гуляют по Москве, мороженое кушают. А случись что — с черного камня на тебя смотрят. Как с этим жить будешь?

Я не замер и не застыл лишь благодаря тому напалму внутри, который вдруг в секунду выпарил весь азот и начал жечь мне кости. Если бы говоривший находился в поле моего зрения — сейчас я уже переходил бы с рыси на галоп или карьер, бросая себя вперед с каждым прыжком, до тех самых пор, пока не выгрыз бы у говоруна кусок шеи, изляпавшись в горячей липкой крови врага. А это точно был не друг и не добыча. Лишь глубоко вздохнув носом, удалось чуть отодвинуть эту яркую картинку вражеского трупа в красной, всё увеличивающейся и парящей на снегу луже. Как бы ни по-идиотски это звучало — но я словно сам себе положил ладонь на загривок и похлопал со словами: «рано, пока рано». Выдыхал я воздух, горячий настолько, что, казалось, едва не ошпарил ноздри.

— Назови свое имя, — если бы довелось слушать себя со стороны, то ни угрозы, ни предостережения, ни злости я бы не услышал. В голосе была лишь твердая уверенность в конечности бытия собеседника, причем конечности скорой. Так недавно говорил с Гореславой. Когда ты не планируешь, не предполагаешь, не готовишься, а точно знаешь — при первой же возможности убьешь. Головин впервые оторвался от экрана телефона, глянул на меня и, кажется, вздрогнул.

— Зачем тебе мое имя, Волков? — чуть удивленно, выдав это более высоким тоном, спросил говоривший.

— Чтобы не убивать лишних слуг твоего эмира, — в том, что было произнесено у меня не было и тени сомнения. Или это опять не я говорил?

— Да ты хоть понимаешь, с кем говоришь, э?

— Говорю я с тобой. И угрожал мне ты. Трусливо умолчав о своем имени, — в это время Тёма повернул ко мне экраном свой смартфон. Там, на разделенном на две части экране было два окна. В верхнем — красная точка на карте Москвы, на ВДНХ, с еле заметной пометкой «Волков7я», вокруг которой — еще три точки с цифровыми кодировками. Я понял, что Надя с Аней под присмотром, и что все хорошо, потому что рамочка была зеленая. Ну, я, по крайней мере, так предположил, исходя из цвета. Во втором окне — что-то вроде личного дела или досье, с фото, ФИО, датой рождения и справочной информацией, которую я не читал, понадеявшись, что понял Артёма правильно.

— Ты, Абдусалам, теперь темноты бояться начнёшь. Плохо спать будешь. А когда, упаси тебя Аллах, мы встретимся — страшной смертью умрёшь, — и снова в голосе не было ни угрозы, ни страха. Просто изложение фактов, без намёка на эмоции.

— Кто ты такой, Волков? — помолчав довольно долго, прошипел звонивший. Видимо, сперва он хотел закричать, откуда я узнал имя. Потом — начать угрожать в ответ. Но решил ограничиться этим вопросом. Думает, прежде чем что-то сделать или сказать. Опасный.

— Внук божий — огонь под кожей, — спокойно ответил я. Теперь это была уже не поговорка, а тоже простая констатация факта, поведанного мне в тёмных небесах над холмом, где сливались Полота и Двина. — Бойся, Абдусалам. Бойся, — и я нажал красную трубку на руле.

— Куда так топишь? — чуть сдавленным голосом поинтересовался Головин. Он держался за ручку над сиденьем, а ногами только что в панель перед собой не упирался.

— Ты сам показал, где они. К ним и еду, — ответил я. И с удивлением заметил стрелку спидометра, перевалившую за сто пятьдесят. Скорость не ощущалась вовсе, но, видимо, только мной. Вид Тёмы, истошные сигналы и моргания дальним светом от других водителей в зеркалах уверяли — остальные всё чувствовали и видели нормально, и это им совершенно не нравилось. Я чуть сбавил.

— И фары погаси, — буркнул Артём, отлепляя пальцы от ручки над головой.

Я пошарил пальцами по панели и рычагам подрулевых переключателей и растерянно ответил:

— А я хрен знает, где они, Тём… Новая же машина.

— Не про машину речь, — в его голосе мне послышалась досада за то, что кто-то смог увидеть железного Головина растерянным, если не сказать испуганным.

Я поднял глаза к зеркалу заднего вида и едва успел заметить, как сужается, пропадая, желто-рыжее кольцо, занимавшее всю радужку, оставляя лишь тонкий золотистый ободок вокруг зрачка.

Глава 20

Намек потолще. Негде спрятаться. Поди найди

До ВДНХ домчали за считанные минуты. Успел только набрать Наде, убедиться, что у них все спокойно и в полном порядке, они нагулялись, наелись и начали уставать. Антон на мою удачу был с ними. С Артёмом договорились, что он отправит машину за мамой и братом. Ощущение тревоги не пропадало. Думаю, раньше я давно бы сорвался на какую-нибудь паническую атаку и сидел бы на обочине рядом с машиной, заставляя себя глубоко дышать и стараться не думать о зеленой обезьяне, или о чем там всегда говорят стараться не думать, а оно непременно лезет в голову? Сейчас паники не было и в помине. Была чуть притихшая, но никуда не девшаяся багровая ярость, та самая, что приходила тогда, когда помочь кроме нее уже ничего не могло. Да и она каждый раз грозила быть последней в моей жизни эмоцией. Хотя, пожалуй, не только в моей. Но после полета над дубравой она стала какой-то чуть более контролируемой: я точно осознавал, что и зачем делаю, и что буду делать через определенные промежутки времени. Но и волк, что был готов в любую секунду перегрызть глотку, никуда не делся. Сидел рядом, как мой сосед возле бурого балагана, и культурно ждал своей очереди на выход.

На территории Выставки достижений народного хозяйства я постоянно напоминал себе, что бежать не нужно, моим ничего не угрожает, и смотреть на любого кавказца, словно уже прикидывая, сколько понадобится негашеной извести, чтобы его потом не опознали, тоже не стоит. Получалось и то, и другое из рук вон плохо — по аллеям мы с Головиным шли какой-то дурацкой припрыжкой, а носатые брюнеты отскакивали шага на два-три, освобождая нам путь, едва присмотревшись ко мне.

Аня увлеченно грызла вареную кукурузу. Как-то так с раннего детства повелось, что в таких выходах в парки мы всегда брали именно ее. Раньше мне после нее доставался почти целый початок, лишь немного обмусоленный с одной стороны. Но лет с четырех дочь вошла во вкус, и тем, что оставалось после нее, невозможно было накормить и воробья. А еще раньше я с внутренним негодованием возмущался, как у людей хватает совести продавать одну кукурузину по цене нескольких килограммов. Теперь же таких мыслей не возникало.

Надя пила кофе из бумажного стаканчика и ела мороженое. Они сидели на широком бордюре возле одного из павильонов, под ласковым и добрым столичным солнцем, которое в парках всегда было похоже само на себя, а не на взбесившуюся паяльную лампу, как в пробках или деловых кварталах. Картина была настолько идиллически-умиротворяющей, что мы с Тёмой наконец-то сбавили скорость. Через несколько метров от моих под деревцем стоял Слава, держа в руках смартфон, но не глядя в него. Кроме него я никого из «Незабываемых» не заметил. Мастера.

— Папа, папа приехал! — Анюта всучила маме почти дочиста обобранный початок и спорхнула ко мне. Стандарт нашей встречи с подбрасыванием и непременным визгом еще чуть-чуть успокоил. Я посадил ее на плечи, подошел с Наде и чмокнул ее в щеку.

— Дима, что случилось? — да, с интуицией моей жены, казалось бы, надо работать в профильных структурах, профессионально играть в азартные игры или делать спортивные ставки. Но навык был однобоким — он работал исключительно на меня и Антона с Аней. Нас Надюха «читала» на раз.

— Соскучился по вам — сил нет никаких! — сказал я истинную правду. — Поехали домой, наберем мороженого, включим кино какое-нибудь хорошее, и будем весь вечер валяться, а? Как вам план?

Победный визг прямо над ухом сообщал, что со стороны дочери вопросов не возникло ни одного. С выражением лица Нади дела обстояли не так радужно.

— Поехали, по дороге всё расскажу. Или дома. Волковы, за мной! — и мы с дочкой показали наглядный пример, развернувшись. Я слышал, как за спиной наша мама пыталась выяснить у Головина, какая муха меня укусила, и что за препараты я принимал? Тот закашлялся на таком простом, казалось бы, вопросе и честно, как и я, ответил, что мухи меня не кусали, а принимал я преимущественно глюкозу. Молодец!

Проходя по ВДНХ в сторону неправильно, зато близко припаркованного Раджи, я в очередной раз подивился продуманности Лорда. В Шереметьево, пока мы ждали Андрюху с Климом, получавших багаж, он заскочил в терминал и всучил мне тоненькую пачку «Хабаровсков» — пятитысячных купюр. На молчаливое недоумение ответил так, что изумил окончательно:

— Деньги — брызги, конечно, но без них человек чувствует себя униженным и оскорбленным. Держи, и чувствуй себя нормально. Карту восстановлю — передам.

Поэтому проходя мимо бабульки, сидевшей под стареньким зонтиком с цветами в небольшом синем ведерке, я не испытал ни малейшего дискомфорта. Хотя вру, испытал, но он относился к прошлому времени, когда в подобных случаях мне приходилось увлекать Надю разговорами о чем-то, не давая ей прицелиться на витрину цветочного, ювелирного или еще какой-нибудь галантереи. Потому что разговоров у меня всегда было с избытком, а вот с деньгами до недавних пор было решительно наоборот. И это было неприятно и стыдно. Теперь я понимал это в полной мере. Потому что самому себе тоже не врал.

У бабушки в ведерке под марлей, на которую она заботливо и аккуратно брызгала водой, наливая из маленькой мятой пластиковой бутылки в сухую узкую ладонь, оказались именно ландыши. Я задрал было голову, чтобы поблагодарить Небо, Солнце и всех Богов за такую удачу, но уперся затылком в дочкин живот, а глазами — в ее глаза, до крайности заинтересованные. Цветы купил все, не торгуясь, под счастливые причитания старушки. Один букет передал на антресоли Ане, остальные вручил жене, встав на одно колено.

— Прости меня, Надежда, что давно цветами не баловал. Исправлюсь. Вот видишь — начинаю уже.

Счастливая улыбка жены, с теми самыми глазами, улыбающимися как две радуги, сообщила мне, что я все сделал правильно.

Семья села в машине на задний диван под нудеж Антона, что там узко и неудобно из-за Анькиного кресла, которое я, разумеется, тоже перекинул из Вольфа. Присмотревшись, я понял, что нытье вызвано больше привычкой, чем объективным дискомфортом. В Радже сзади вполне вольготно уселись бы три Головина, или я и два Славы. Так что жалобу не засчитал. Мы тронулись, когда позади остановился знакомый серебристый Тахо и поморгал фарами, пропуская вперед.

Ехали аккуратно, но довольно быстро, под беспрерывный щебет Ани, рассказывавшей про то, какие были вкусные драники и кефир в павильоне «Беларусь». Жена с сыном закатывали глаза, а мы с предками улыбались удовлетворённо и даже как-то благостно. Тут на руле снова защелкал телефон, от чего Головин опять вздрогнул. Второй раз за сегодня, кажется. Зачастил что-то. На экране высветилось: «Сенатор К». Я отметил в зеркале заинтересованный взгляд жены. Наверное, предположила, что «К» значит «Катя» или еще какая-нибудь «Ксюша».

— Здравствуйте, Павел Иванович! — поприветствовал я Кузнецова и предупредил, — я с семьей в машине, Вы на громкой связи.

— Здравствуй, Дима, — было слышно, как трещит по швам ладно скроенная в голове сенатора ткань беседы. Почему-то казалось, что нить разговора — это для людей попроще. У фигур республиканского и федерального масштаба этих нитей в каждом предложении — тьма.

— Я сразу к делу: только что беседовал с Нариманом, моим… коллегой в ряде проектов, связанных с добычей.

— Да, Вы рассказывали про господина Мурадова, — ко мне опять вернулся голос Марса, безжизненный и пресный. Тёма переводил взгляд с меня на трубку и обратно, пытаясь одновременно выудить из кармана свой смартфон. Правая рука у него сразу ушла за пазуху, и я был уверен — не за конфетами. Их я все с утра сожрал.

— Мы с Нариманом не нашли пока понимания по Абыйскому улусу, Дима. Точнее, по части вопросов всё в порядке, и на арендованную тобой землю уже заходят геологические партии и доставляется техника, — и тут возникла пауза, не понравившаяся мне категорически.

— Отличные новости, Павел Иванович. Уверен, Светлана Ивановна и Валентин уже порадовались возросшим объемам работы, — но в моем голосе по-прежнему не было ни радости, ни печали. Не привыкнуть бы ненароком.

— Что? А, да, там сейчас довольно… оживленно. Но я по другому поводу, Дима, — и тут его начавшуюся было вторую паузу прервали… немцы!

Точнее, один немец. Бетховен, Людвиг Иваныч. При прогремевших начальных звуках Пятой симфонии до минор, том самом знаменитом «Та-дада-да-а-ам!» мы с Головиным подскочили до потолка. Я едва не врезал двумя ногами по тормозам и чудом успел поймать Раджу, рыскнувшего мордой в сторону соседнего ряда, откуда его тут же заполошно обгудел какой-то пенсионер-автолюбитель на Рено Дастер. Судя по красному лицу водителя — давление у него поднялось критически, а по заплеванному изнутри стеклу — ничего хорошего он нам явно не желал. Но, разглядев в руках Артема появившийся из ниоткуда весомый аргумент в любом споре, враз побледнел, оттормозился и принял к правой обочине. Я всегда был уверен, что, при всем уважении к господину Кольту, аргументы конструкции Игоря Яковлевича Стечкина гораздо убедительнее, и оказался прав.

— С-с-сука, так и родить можно, — прошипел Головин, пряча пистолет, и тут же сделал вид, что смутился: — Виноват!

Надя в зеркале отражалась изумленной сверх всякой меры. Она явно не ожидала, что с первых тактов бессмертного творения великого классика нас с Тёмой так проймет, что один чуть руль не бросит, а второй схватится за ствол. Антон выглядел смущенным — он тоже не был готов, что звонок его телефона вызовет такой переполох. Одна Аня ничего не заметила, кажется. И очень хорошо.

— Да, Павел Иванович, я по-прежнему слушаю Вас очень внимательно, — вспомнил я про паузу в трубке.

— Есть некоторые опасения, Дима, что определенные структуры могут крайне заинтересоваться твоей землей на Уяндине. Говорят, некая организация подалась на разрешение добычи в тех самых краях. И вышло так, что информация стала не вполне конфиденциальной.

Где ж вас, политических деятелей, учат так округло разговаривать-то? Вроде, по факту ничего не рассказал, так — поделился некоторыми опасениями. А на самом деле — хотят, Димуля, у тебя отжать свежекупленную шахточку, и, рупь за сто, отожмут, потому что информация к ним попала через минут десять-пятнадцать от силы после того, как радостные Серёга с Бароном принесли ее в клювиках конфиденциально регистрировать. Здравствуй, мир большого бизнеса, пропади ты пропадом.

— Интересно, насколько небезопасной может быть подобная ситуация? — я попытался в меру сил задать вопрос на партийном языке.

— Полагаю, крайне, — ответил Кузнецов и вздохнул. Почти как живой человек, а не функционер со стажем. — Я испробовал все варианты, Дима. Но, к сожалению, этого оказалось недостаточно. Прости. Береги себя, — и сенатор положил трубку.

— Тихо! Тут дети, — буркнул я, краем глаза увидев лицо Головина. Хотя, видят Боги, у самого на языке не было ни единого цензурного слова.

— Я восхищен твоей выдержкой и красноречием, Дима, но как по мне, так лучше команды покороче, — помолчав, выдал Тёма. Спорить я не стал. Аня снова собачилась с братом прямо за моей спиной, а Надя не торопилась их мирить. Потому что, судя по ее глазам в зеркале заднего вида, вот-вот собиралась начать паниковать. Меня это злило до ужаса. Потому что единственной причиной этого опасного бардака был именно я.

Телефон защелкал снова. Увидев на экране пресловутый круг, поделенный надвое, я аж взвыл:

— Да твою ж в гробину Бога душу мать-то! Кто же мне тогда четвертым-то позвонит, Папа Римский⁈ — Головин снова схватил было свой смартфон, но отложил его, махнув рукой.

— Дима, здравствуй. Есть важные новости, — начал с места в карьер мощный старик.

— Добрый день, Михаил Иванович, снова рад Вас слышать сегодня. Я с семьей в машине, Вы на громкой связи, — я всегда предупреждал об этом обстоятельстве собеседника, не то, что моя мама.

— Надя, Антон, Анюта, привет! — продемонстрировал Второв отличную память. Или личную заинтересованность. «Или и то, и другое» — внутренний скептик снова «врубил» режим параноика.

— Здрасьте, деда Миша! — крикнула сзади дочь. А я стал серьезно опасаться за Головина — с таким лицом среди здоровых делать нечего. Он вертел башкой, переводя взгляд тревожно блестящих глаз неожиданного размаха с Ани на меня и обратно.

— Здравствуй, княжна, здравствуй! Маша тебе привет передает и в гости приглашает, приедешь? — голос Второва так и лучился благостью, дружелюбием и душевным теплом. Отчего тревожил необычайно и начинал очень напрягать. Чего ради он сразу зашёл с таких козырей?

Аня сложила ладошки перед грудью и состроила умоляющую рожицу. Раньше я бы умилился и растрогался. Но в данный конкретный момент я думал о темной кладовке для парадного металлоискателя и трех его живых аксессуаров. Внутренний скептик прикидывал высоту заборов и глубину подвалов дома у фигуры такого масштаба, как мощный старик. Реалист молчал, не успевая продумывать варианты. И лишь фаталист попытался вселить спокойствие, но в своем духе, фразой: «А-а, один хрен либо пристрелят, либо овчарки порвут!». Словом, не успокоил ни грамма.

Я хмуро посмотрел на дочь и качнул головой из стороны в сторону. Расстроилась, хотя и не заплакала. Но близко. Это тоже не прибавило ни благодушия, ни миролюбия, ни здравомыслия, видимо.

— Огромное спасибо за приглашение, Михаил Иванович, но, к не менее огромному сожалению вынужден отказаться. Родственники приезжают, нужно встретить, накормить, спать уложить — семья, сами понимаете, — нет, тут такая простая «двоечка» точно не годится, но придумать другую я, увы, не успел.

— Ты уверен, Дима? Я могу пригласить всю семью, — в голосе пока не было стали, обсидиана и прочих угрожающих вещей, скорее снова сочувствие, как к деревенскому дурачку. Хорошо, ох, как хорошо, что он не сказал: «Буду рад вас видеть», тут отказ был бы прямым хамством. Хамить Второву, полагаю, не хотел бы никто. Это перебор даже для нечаянных богачей.

— Прошу извинить меня, Михаил Иванович, но действительно никак не смогу, в ближайшую пару-тройку дней точно. Если Ваше щедрое приглашение сохранит силу, — Головин вмазал себе ладонью по лбу аж со звоном, — и Маша не передумает звать Аню в гости — мы с радостью приедем в другой раз.

Пауза держалась, пожалуй, секунды три.

— Хорошо, Дима, не буду настаивать, — ох, как тревожно это прозвучало. — Семья — это святое, конечно. Надеюсь, ты снова знаешь, что делаешь. Звони, если что. Удачи! — и мощный старик завершил вызов, как будто в спину перекрестил.

— От ты оле-е-ень, Волков, — протяжно выдохнул Тёма в тишине, навалившейся на салон Раджи, стоило только отключиться Второву.

— Ты чего, дядя Тёма? Волки оленями не бывают! — удивленно отреагировала Аня. Эх, мне бы её уверенность.

Возле дома было оживленно. Стояли два одинаковых двухсотых, в окружении ребят со знакомыми шевронами. С двух сторон от въездного шлагбаума за стенами притаились давешние «Тигры» с пулеметами над кабинами. Сам шлагбаум ненавязчиво дополняли два бетонных блока на какой-то длинной тележке с колесами, как у маленького трамвайчика или крошечной электричечки. А я ещё, помню, злился на непонятную тогда пару рельсов, едва-едва поднимавшихся над идеально ровным асфальтом поселка, регулярно легонько пинавших меня под зад при каждом переезде через них. А тут, оказывается, всё строго функционально, по-военному.

Головин выскочил из машины возле поста охраны, едва заметив Василия Васильевича, и направился к нему чуть ли не строевым шагом. Слышно почти не было, но, судя по картинке, происходило боевое слаживание и обсуждение поставленной задачи, при которых одна из беседующих сторон регулярно выхватывала от второй, явно более авторитетной, пару армейских ласковых. Я про себя порадовался за звукоизоляцию Раджи. Не будь ее — вокабуляр Анюты изрядно обогатился бы, а мне пришлось очень потрудиться, объясняя значение тех или иных идиоматических выражений.

Возле детской площадки, от ворот не видимый совершенно, стоял головинский Буцефал. Как можно было спрятать на практически голом месте ярко-красный броневик — я не имел ни малейшего представления. Но вот поди ж ты. Наверное, контуры и цвета ярких домиков и прочих лазилок удачно сочетались с окраской и очертаниями. Как бы то ни было, «бардак» стоял, облепленный детьми, и их, мягко говоря, не вполне довольными мамами. Двое парней в форме «Приключенцев», наверное, экипаж, мехвод и стрелок, подсаживали ребятишек на броню, увлеченно что-то им рассказывая.

Я поставил Раджу на место, взял Аню на руки, махнул Наде и Антошке следовать за собой, и пошел быстрым шагом к дому. Мои засеменили следом. Закрыв дверь, сделав над собой заметное усилие, чтобы не запереть её на все замки, зашёл в кухню, сел за стол цвета подводного царства и глубоко выдохнул. Пришла пора собираться с мыслями.

— Надюш, поставь, родная, чайник. Много надо будет, и крепкого. Антон, принеси из своей комнаты карту, у тебя была, физическая которая, где горы желтые, а равнины зелёные. Аня, с тебя цветные карандаши и вот столько бумаги, — я показал между пальцами зазор миллиметров пять.

Дочь рванула в свою комнату, едва не вылетев из любимых тапочек с собачками. Сын пошел, сохраняя вид гордый и независимый, и отчасти недовольный, что его вынуждают отвлекаться от по-настоящему важных дел, типа прокрутки лент в соцсетях. Надя уже поставила чайник, подошла и положила на стол пяток некрупных картофелин, мытых, но не чищенных.

— Ну ты же думу думать будешь, — ответила она на мой немой вопрос по поводу корнеплодов. — и план планировать? Как же без картошки?

В такие минуты я точно и явственно осознавал, как же мне повезло с женой. Когда у вас одни шутки на двоих — это непередаваемо сближает и роднит, кто бы что ни говорил. Значительно хуже было то, что я сегодня испытывал серьезные проблемы с чувством юмора, раз даже эту бессмертную сцену из «Чапаева» не понял.

— Тебе бы поспать, мой мальчик, у тебя под глазами тени, — продолжила она добивать меня «нашими» цитатами. Но военно-полевую жену генерала Чарноты я уже узнал, видимо, начало отпускать немного. Мы когда-то давно смотрели вместе этот великолепный фильм. Но книга, как обычно, несоизмеримо лучше, при всем моем глубоком уважении к трогательному Баталову, великому Евстигнееву, харизматично-блестящему Ульянову и отчаянно страшному в роли Хлудова Дворжецкому.

— Я — Вечный Жид отныне, Надежда. Я — Агасфер. Черт я собачий. Летучий я голландец, — проговорил я, притянув правой рукой к себе жену и уткнувшись такой тяжелой головой ей в бок.

— Чарнота, купи себе штаны! — с улыбкой сказала жена, гладя меня по волосам. И мы тихо рассмеялись вместе.

— Если бы дело было только в них, милая… — снова задумался я.

— А ты помнишь, как учил нас святой Бандерас в рекламе жвачки? «Не усложня-а-ай!», — и она приложила указательный палец мне к губам. Да, что-то я чуть жаловаться не начал, а это — последнее дело, хуже только лечь помереть самостоятельно. Хрен там! Не дождутся!

В это время начали подтягиваться дети. Антоша стелил на стол карту, Аня собирала с пола рассыпавшиеся карандаши, попутно уронив бумагу, разлетевшуюся почти по всей кухне. Брат со скорбным вздохом пошел ей помогать. Надюша расставляла чашки напротив стульев, не забыв и про варенье с сушками и сухарями, теми самыми, из детства, с изюмом и посыпанными сахаром, которые можно было великолепно макать в чай. Главное — не передержать, а то вместо чая получалась сладкая мутная тюря с изюмом.

Стоило только детям занять места, как хлопнула входная дверь и в кухню зашел быстрым шагом Головин. Мгновенно оценив диспозицию — все у стола, на столе карта и картошка — он отреагировал блестяще, неожиданно соединив мультфильм про блудного попугая и кино про свадьбу:

— Пан атаман! Докладает старшина Филипук! Кони стоят пьяны, хлопцы запряжёны!

Надя хихикнула совсем по-Аниному, я широко улыбнулся и подставил Тёме правую ладонь, по которой он и хлопнул от души, подходя и садясь рядом. Дверь в прихожей снова грохнула, приковав к выходу из коридора на кухню взгляды всех присутствовавших. Но забежали не басмачи и не грозные нукеры, влетели Лорд с Бароном, на которых не было лица. Справа, со стороны Головина началась было решительно нецензурная реплика, хоть и шепотом, которую я беспощадно оборвал тычком под ребра на первой же букве «Ё».

— Волк, что тут за дела у тебя? — выдал запыхавшийся Андрюха, пока Серёга взялся помогать Наде с чайником.

— Стреляли, — ответил я лениво-задумчиво, голосом Саида-Мишулина из «Белого солнца пустыни». — Ну, вернее, пока просто собирались, но на всякий случай мы тоже решили подготовиться.

— К чему, к третьей мировой⁈ — да, для того, чтобы загореться, Барону требовалось не так много, он вообще натура увлекающаяся, поэтому с ним раньше было пить опасно — были все шансы найти себя в другом городе, в приемном покое или дежурной части, тут как повезет. А везло по-всякому. — У тебя только что система залпового огня во дворе не стоит!

— Она на заднем дворе. Сядь и не мелькай, думать мешаешь, — попросил я, и, видимо, был излишне убедителен, потому что он враз заткнулся и уставился на дверь, ведущую на внутренний дворик. Туда же сразу рванула проверять дочь, потеряв-таки один тапок.

Ланевский тем временем, разлив, как полагается, всем чаю, уселся слева и пододвинул мне конвертик. Я заглянул — там была банковская карта, того же самого черно-премиального цвета. Новая или из больницы добыл — не знаю, я все равно на них цифры не запоминал, кроме трех с обратной стороны. Да и те только для того, чтобы никому никогда не рассказывать, как в метро велели промо-ролики по финансовой грамотности и безопасности.

Головин крутил в руках две картофелины, разглядывая каждую пристально и крайне придирчиво.

— Ты точно МВОКУ или Академию Генштаба не заканчивал? — спросил он прищурившись так, что стал похож одновременно на всех героев мемов про сомнения и подозрения.

— Не, я телевизор смотрел. Так, ладно, шутки в сторону. Все в сборе, садимся и думаем, мужики!

Глава 21

Игра «Спрячь буржуя». Снова Север

— Итак, дамы и господа, к делу. Коротко о главном, как водится. Инфа про «Чомгу», наше в прямом смысле золотое дно, ушла к Мурадову. — Лорд с Бароном покаянно повесили носы, считая себя персонально виноватыми в этом. — Парни, к вам вопросов нет, там у него в комитете всё схвачено давно, успешно и, наверняка, платно.

— Эту страну погубит коррупция, господа! — с хрипотцой Боярского процитировал Головин фильм «Человек с бульвара Капуцинов», чью потрясающую афишу мы с утра наблюдали у Дымова.

— Возможно. Но мы до светлого денечка имеем все шансы не дожить, — не дал я ему развить мысль, — поэтому думаем, как бы сделать так, чтобы все Волки были живы, целы, сыты и счастливы подольше.

— А овцы? — ни к селу, ни к городу влез Антон.

— А овец тут нет, я думаю. Пусть про них думают их родители, у нас своих дел выше головы, — я совершенно не был склонен уводить тему разговора в сторону, и не планировал никому позволять этого.

— А Мурадов, это который из списка Форбс? — не унимался сын.

— Да, — кивнул я.

— И чего ему от нас надо? — да, он бывал очень настойчивым и упрямым.

— Для начала — забрать ту шахту, о которой мы говорили, когда я только вернулся, — напомнил я о том, что это не персонально моя личная шахта, а действительно наша, и вполне возможно, что в перспективе — Антошина. Дожить бы до той перспективы.

— Ну так и отдай её! — молодое поколение, видимо, тоже знало поговорку: «лучше синица в руке, чем утка под кроватью».

— Сперва её, потом все земли вокруг, потом маму и тебя с Аней? — уточнил я у него.

— Мы-то им зачем? Мы золота не приносим. А на земли плевать тем более, они же в аренде! — а ведь и я был точно таким же. Единственное верное решение — моё, а взрослые — унылые тормоза и трусы.

— Вы им для того, чтобы я сам отдал всё, что у меня теперь есть, со всех счетов и фондов. Серёг, сколько там сейчас?

— Чуть меньше десятки, если не считать золото, которое пока на реализации, с ним больше, — хмуро ответил Лорд. Красиво он назвал процесс превращения найденных мешочков с желтым металлом в циферки на счёте при помощи Аркадия и Кости Бере. «Реализация» звучит значительно лучше, чем «отмывалово».

— Вот. Всё, до копья, отдаем и переезжаем обратно в вонючий подъезд с моргающей лампочкой. Все готовы?

Аня яростно затрясла головой в отрицании. Возвращаться из собственной комнаты обратно в кровать рядом с нашей ей не улыбалось. Столько игрушек, сколько помещалось в этом доме, включая газоны перед ним и позади, она не отдала бы ни за что. Я понимал и полностью разделял её мотивацию.

— А если подписать соглашение о том, что ты отдаешь шахту и земли чукчей, а он обещает нас не трогать? — да, сынок, жить в честном мире было бы замечательно. Главное, чтобы не одному, и не в выдуманном исключительно в твоей собственной голове.

— Серёг, поясни Антону за ситуацию. Мне кажется, что меня он нарочно понимать не хочет, а ты — авторитет в дорогих часах, — я искренне надеялся, что Ланевский сумеет. А сам взял сухарик и чай, пока тот совсем не остыл.

— Дима прав, Антон. Люди масштаба Мурадова давно и твердо привыкли мыслить другими категориями. Если для получения прибыли нужно исключить из уравнения несколько человек — исключат не задумываясь. И женщин, и детей. Ты же мужчина, как ты можешь такое допустить? — как по мне, так в конце Серёга перегнул палку. Но Антон притих

— Теперь дальше. Воевать с ним мы можем, — Головин вскинулся было в возмущении, — но недолго, ровно до тех пор, пока нас всех не убьют. — Тёма успокоился и кивнул хмуро, но согласно.

— Варианты «сжечь Дагестан» и «заказать сенатора» тоже не рассматриваем. — продолжил я. А вот тут Артём сделал задумчивое лицо, чем серьезно меня обеспокоил.

— Если нельзя договориться и нельзя драться, то что же нам делать? — с вызовом почти крикнул Антон.

Я посмотрел на притихшую Анюту, слушавшую разговор с открытым ртом.

— Надо спрятаться, — робко прошептала она, переводя взгляд с меня на маму.

Андрюха зааплодировал. Серёга изобразил почтительный поклон. Головин поднял вверх большие пальцы на обеих руках и крикнул:

— Хвала Богам, хоть у кого-то из всей семьи нашлись мозги! Пусть и молочные, но нашлись! — и закашлялся, снова получив на вдохе от меня локтем под рёбра.

— Нормальный ход, на первое время так совершенно точно. Обдумаем. А пока, Тём, скажи мне, как ты объяснил Васильичу всю эту технику на его территории?

— Ему правду рассказал, конечно. Ему врать — самоубийцей быть. Он примерно то же самое и так предполагал. С соседями чуть сложнее было, но я придумал гениальное решение! — и он горделиво задрал нос и развел плечи.

— Удиви? — попросил я заинтересованно.

— Важнейшим из искусств для нас является кино, батенька! — Головин потревожил память Ильича цитатой, дикцией и позой, сунув большой палец левой руки за разгрузку, а правую ладонь с оттопыренным большим пальцем протянул под углом мне.

— Ах, какое изящное, интересное и, главное, оригинальное решение, Артём! Какой ты молодец, что так ловко придумал! — нарочито неискренне порадовался я, особо выделив голосом «ты».

— Ну ладно, ладно, — он чуть подсдулся, — идея, конечно, не нова. Но оперативно использовать готовые успешные наработки — верный шаг к победе!

— Чего хоть снимают-то? Или просто так ряженые все? — уточнил я.

— Обижаешь! Всё по-взрослому. И камеры, и эта хреновина щелкающая «внимание, дубль три дробь один». И артисты все настоящие. Этот вон, лысый, небритый, такой, с впитым прищуром. Ну, с собакой все время снимается, типа «Комиссар Рекс» из нашего детства.

— Товарищ Головин! От лица командования выражаю благодарность за блестящий отвлекающий маневр! — казенным тоном отчеканил я.

— Рад стараться, ваш-сиясь! — Тёма продолжал валять дурака, изобразив туповатого, но исполнительного хорунжего. Получилось великолепно.

В это время снова хлопнула дверь. Доводчик поставить, что ли? Они ж все петли разболтают, хлопавши, в той двери весу, поди, полтонны. Я часа полтора потратил, пока не убедился, что Аня научилась её правильно закрывать, убрав ноги и пальцы. Очень помог ролик из интернета, где такой же перестраховщик-отец учил ребенка на примере обычной ветки. Сперва детеныш пробовал сломать или хотя бы согнуть палку руками. А потом ее легко ломала дверь. Дочь прониклась, я успокоился.

На кухню, в сопровождении двух ребят Головина с чемоданами, вошли мама и брат. И замерли в изумлении. Они приехали в гости впервые, а тут такое.

— Мужики, знакомьтесь: моя мама Нина Семёновна и брат Пётр. Это мои друзья Артём и Сергей, остальных вы знаете. Садитесь, пейте чай, — я их коротко представил и сразу занял делом.

— Тём, ты как спец в незабываемых путешествиях точно должен знать — куда бы нам податься, чтобы ни одного лезгина вокруг? — обсуждение продолжалось. Надя тихо рассказывала моим, что они пропустили. Судя их по круглым глазам, ставшим едва ли не квадратными — говорила чистую правду.

— Гонолулу, Дим. Или Гондурас, — навскидку предложил Головин.

— Ну, во-первых, сам ты Гондурас, а во-вторых — у Мурадова в Минтрансе тоже рука, так что все вылеты отменяются, — возразил я.

— Тогда и поезда тоже. Пешком отправитесь, солнцем палимы? — фирменное чувство юмора Артёма сбоев не давало.

— Тогда нам лучше сразу к ним в тир пойти и к стеночке там встать. Нет, не годится. А если военным бортом? Реально?

Головин, очевидно готовивший очередную удачную, по его мнению, шутку, закрыл рот и перестал улыбаться. Зато подвинул ближе карту и на некоторое время затих.

— Серёг, ты за главного остаешься по деньгам, по безопасности — Артём. Ну, то есть ничего и не меняется, в принципе. Контору открывай, народ набирай, работай. Есть шансы как-то по имеющимся у тебя документам перехватить право собственности на «Чомгу»?

— Нет, Дим. Валя там сложную схему придумал, я ещё бухтел на него, для чего, мол, а вот сегодня понял. Там для отчуждения даже доли нужно решение общего собрания акционеров, причем единогласное. Если твоей подписи не будет — ни один суд, нотариус или юрист на сделку даже не посмотрят, — уверенно ответил Ланевский.

— А остальным акционерам если пообещают ноги вырвать? — уточнил я, нечаянно заставив маму ахнуть, а Петьку — нахмуриться.

— А там из живых — только мы с Валей, — тонко улыбнулся Лорд, — а остальных пусть ищут.

— Хорошо. Тогда просто продолжай работать. Если хочешь — тут поживите, пока нас не будет, охрану квартала ты сам видел.

— Я думаю, Дим, я не та фигура, чтоб валить меня что тут, что на Кузнецком, — покачал головой он, — так что проще и лучше будет в центре.

— Лады, как хочешь, было бы предложено, — ответил я, а Серёга кивнул, соглашаясь.

— То есть мы прямо точно-точно уезжаем? — насторожилась Надя. — А как же дом? А цветы?

— Я могу остаться и присмотреть, — подала голос мама. В части помочь кому-нибудь, кроме себя самой, ей не было равных.

— По пунктам: не уезжаем, а улетаем, как только супер-мозг Артёма родит нам маршрут, — Головин даже не кивнул, настолько был занят с картой и смартфоном. — Дом и цветы будут содержать в полном порядке специально обученные люди. Мама, вы с Петькой летите с нами, это не обсуждается. — Брат явно хотел что-то возразить, но передумал. Склонил голову к Антону, и они зашептались о чем-то, причем сын что-то показал в телефоне, от чего у брата округлились глаза.

— Дим, а про военный борт ты прям удачно придумал, — проговорил Тёма, возвращаясь в реальность. — Смотри, у меня дружок старинный под Читой служит. Часть стоит в таких… — он посмотрел на Аню и красиво скорректировал эпитет, — Апеннинах, что нарочно не найдешь. И никто не найдет. Вообще.

— Так-так-так, продолжай, уже интересно, — насторожился я. Внутренний реалист мечтательно вспомнил песни забайкальских казаков и чудесную книжку «Даурия», которой я зачитывался в детстве.

— Сегодня как раз туда к ним борт уходит. Бизнес-класс не обещаю, он в семьдесят шестом Ильюшине не предусмотрен конструктивно, но билеты достать уже пробую.

— Исключительный ты человек, Тёма! — и я хлопнул его по подставленной правой ладони. — Нам с собой нужен сухпай на неделю-две, аптечка хорошая, и от хищных зверей чего-нибудь. Если там водоем рядом — для рыбалки тоже. Или хотя бы лески бобину, дальше сам разберусь, — начал было я умничать, но был деликатно остановлен профессионалом.

— Волков, не учи… баушку щи варить! «В жизни у каждого свой путь», не ты ли чеченам втирал недавно? Один влипает в каждый первый блудняк и создает головняки на ровном месте приличным людям, другой его вежливо и аккуратно за ручку оттуда выводит. В этом есть порядок и гармония, — красиво подвёл он к моей же фразе из памятного горского ресторана.

— И-де-аль-но! — засмеялся я. Серега подхватил, и мы заржали хором. Без улыбок, со сплошным недоумением на лицах, остались сидеть только Антон, мама и брат — они ничего не знали про эту историю.

Поздним вечером на строго охраняемую территорию закрытого квартала въехали четыре Фольксвагена Каравеллы защитного цвета, с наглухо тонированными стеклами в салоне. За рулями сидели совершенно одинакового вида парни в балаклавах и черных городских камуфляжах. Мы с семьей неторопливо вышли во двор, загрузили в один из минивэнов пожитки и уселись сами. Колонна выехала за шлагбаум через минут десять после полной погрузки. Бетонных блоков на рельсах, «Тигров» с пулеметами и Буцефала на улочках квартала к тому времени уже не было.

На улице, названной в честь литовской идейной поэтессы Саломеи Нерис, машины разъехались в разные стороны: две на МКАД, две в сторону центра, некоторое время неспешно покружив по улицам. Через некоторое время они встретились снова у въезда на подземную парковку торгового центра на Сходненской. Только их было уже шесть.

Под шипяще-свистяще-трещащий радиоперехват с нервными криками на лезгинском, вероятно, языке, через четверть часа с другой стороны парковки из поднявшихся секционных ворот, из-за пластиковых красно-белых шлагбаумов, машины поднялись на поверхность. Боец в маске перекрыл движение по Химкинскому бульвару перед выездом, и на улицу они выехали разом, не уступая дороги, как того требовал знак — белый треугольник с красным ободком, висевший справа носом вниз. У стоящего за знаком «регулировщика» в черном был очевидный приоритет. С глушителем. Без помех микроавтобусы поднялись из-под земли и заняли обе полосы бульвара в сторону улицы Свободы. Все темно-зеленые и тонированные. На одинаковых штампованных дисках. На совершенно равной высоте от земли, говорящей об одинаковой загрузке каждого минивэна. С совершенно неотличимыми водителями в балаклавах. И на абсолютно одинаковых «военных» черно-белых номерах. И было их ровно двадцать две штуки.

Треск и шипение в радиоперехвате резко перешли в истерический вой, перемежаемый редкими лающими командами. На Головина, слушавшего радиоволну противника, было приятно смотреть.

На перекрестке с улицей Свободы половина машин ушла налево, в сторону МКАД, вторая половина — направо, в сторону Волоколамского шоссе. На крупных и не очень пересечениях от групп отходило по одной машине. Карта на планшете Артёма показывала двадцать две зеленых точки, быстро расползавшихся по Москве в разные стороны, как тараканы, когда на старой кухне включили свет. Вой и крики в эфире не затихали ни на минуту.

На выехавший через час с парковки торгового центра тонированный Прадо с тверскими, шестьдесят девятыми номерами, никто не обратил ни малейшего внимания. В семиместном салоне сзади на откидных, но вполне удобных, креслах сидели Антон с Петей, на диване — мама, Надя и Аня. Их за тонировкой видно не было абсолютно. На пассажирском сидении я в дурацкой кепке и парике успешно делал вид, что совершенно не волнуюсь. За штурвалом гордо восседал донельзя довольный собой Головин в очках на полморды, фальшивой бороде и капитанской фуражке, как у Самвела Врунгеляна. Наши мешки и чемоданы уехали гораздо раньше на очень уставшей желтой Шкоде с шашечками и наклейками такси. За ней, ясное дело, тоже никто не следил.

Через час с копейками мы остановились на съезде со Щелковского шоссе возле необычного памятника советскому истребителю Су-7б. Видимо, по задумке архитекторов, предполагалось, что бетонное основание с латунными буквами «Слава советским покорителям неба!» должно символизировать инверсионный след, воздушность или легкость. Как по мне — так они просто посадили самолет на кол. Причем под углом, что говорило о явно нездоровых наклонностях. Хотя я почти ничего не смыслю в архитектуре и наверняка могу ошибаться.

Через закрытый для всех КПП, мимо непременных бетонных блоков, под знак «кирпич» с пометкой для непонятливых «кроме служебного транспорта Минобороны России» мы проехали в синие ворота на территорию Восьмой авиационной ордена Жукова дивизии особого назначения. Как рассказал по пути Головин, на базе легендарного «Восьмого адона» теперь квартировал двести двадцать третий летный отряд, имевший статус ни больше ни меньше государственной авиакомпании.

— Куда угодно летают, на все континенты, где представлены или задеты, или могут быть представлены или задеты интересы Родины, — с серьезным лицом пояснил он.

— «У России нет никаких границ / У России есть только горизонт»? — уточнил я строчкой из песни Игоря Растеряева.

— Именно! — согласно кивнул Тёма.

— И Южный Судан, двадцатый? — поддел я его, вспомнив вопрос Пети Глыбы при первой встрече в Шереметьево.

— Да, примерно в тех краях, — улыбнулся он, повторив свою стандартную поговорку незабываемого путешественника в очередной раз.

На взлетной полосе стоял самолет высотой с пятиэтажку. От хвоста отъезжали два тентованных КАМАЗа, казавшихся игрушечными на фоне этой летучей громадины. Мы подрулили к рампе, откуда съезжал совсем уж крошечный по сравнению с пейзажем автопогрузчик. За ним шел пожилой мужик в летной куртке и не стесняясь в выражениях пояснял сидевшему в открытой кабине красному до ушей солдатику правила погрузо-разгрузочных работ на воздушных судах. Мне особенно запомнилась фраза: «да тут излюбленные до изнеможения слоны могут парами танцевать фекальный вальс, а ты, сложной судьбы человек, появившийся неестественным путем, не можешь ровно сложить подлые паллеты как полагается!». Ясно, что большинство слов в монологе пожилого звучали чуть иначе.

Поравнявшись с Прадиком, откуда вылез Головин, уже без очков и бороды, и я, без кепки и парика, военный сдержанно поинтересовался, кто мы такие и какого именно репродуктивного органа позабыли на военном аэродроме. Его загорелое, изрезанное морщинами лицо украшала улыбка, напоминающая акулью, только верхний ряд зубов был фарфоровый, а нижний — стальной.

— Здорово, отец! Мы подкидыши, от поезда отстали. Подкинь до Читы, а? — вполне миролюбиво начал было я. Надя за моей спиной вытаскивала из салона Аню, что на ораторском искусстве летчика отразилось пагубно.

— Здорово, «сынок». Про вас, что ли, звонили? Ну пошли, провожу тебя с «внучатами», посажу, где не так шумно, — хотя нет, мужик, оказывается, и на обычном, цензурном русском языке за словом в карман не лез. В это время из машины вышла мама.

— Нина Семёновна⁈ — военный вытаращился на нее, как на ангела небесного. — Какими судьбами?

Мама растерянно посмотрела на него, потом на меня, и снова на него. Если я правильно понял мимику, то она изо всех сил пыталась понять, откуда бы в этом закрытом месте, где она до сих пор ни разу не бывала, взялся этот неожиданный гражданин, знавший ее в лицо и по имени-отчеству.

— Не узнали? Игорь я, Светлов! Вы же меня с доктором с того света вытащили! Михаил Викторович мне ноги из кусков заново собрал, да так, что я даже летать остался, — упоминание отца сделало ситуацию чуть яснее для меня, но мама по-прежнему стояла совершенно потерянная. — Кабульский военный госпиталь, восемьдесят седьмой!

Оказалось, что выпускник Борисоглебского высшего военного авиационного училища Светлов Игорь в далеком восемьдесят шестом году отправился по заданию партии оказывать братскую помощь афганскому народу в Демократическую республику Афганистан. И на одном из вылетов ясным майским днём братский душман с американским «Стингером» оборвал полёт. Череда счастливых случайностей привела к месту падения истребителя-разведчика наш патруль, позволила довезти Игоря до госпиталя живым и положила его на стол моему отцу. В тот день они дежурили с мамой вместе. После шестичасовой операции летчик выжил. После реабилитации поправился, но к тому времени контингент уже покинул ДРА. И Светлов стал штурманом военно-транспортной авиации, повидав много интересных мест и побывав в куче переделок, каждая из которых, на удачу, ни в какое сравнение не шла с тем падением в восемьдесят седьмом. У него выросли два сына и подрастали пятеро внучат. Старшего сына летчик назвал Мишей, в честь хирурга, спасшего ему жизнь. Узнав о том, что отца уже два года как нет с нами, он, кажется, едва не прослезился.

На борт нас только что не на руках занесли. Ни к одному чемодану даже прикоснуться не дали. Брат, сын и дочь в сопровождении Нади и меня получили обзорную экскурсию по чреву воздушного судна от самого командира. Антон горько переживал, что не смог все сфоткать — телефоны у всех Головин собрал еще в машине. Аня носилась по отсеку с криками и эхом, пока не привалилась ко мне и не заснула прямо на руках. Старшим выделили вольготные места на матрасах, и даже с постельным бельем и одеялами. Надя забрала дочь спать с собой. Гул двигателей убаюкивал не хуже колыбельной, если бы эту колыбельную пел Голос с небес над Двиной.

Мы с мамой не ложились. Как-то сон не шел. Большую часть полета штурман провел с нами, сначала вспоминая медперсонал и советников Кабульского госпиталя, и тех, кто спас, и тех, с кем довелось встречаться после выздоровления. А после — развлекая нас невероятными байками из своей летной жизни, к счастью, такой долгой. Я боялся, что полет в грузовом отсеке транспортника будет шумным и трясучим, похуже, чем мой трансфер «Якутск — Белая Гора». Он, в принципе, таким и был. Но веселый и доброжелательный Игорь Иванович смог как-то невероятно сделать так, что ни единого плохого слова о перелете ни от кого из своих я не услышал. Прощались с летунами, как с родными, обменявшись телефонами и адресами. По-старинке, на бумажках.

Глава 22

Широка страна, а везде люди живут. Дорога к заимке

Покинув по спущенной рампе трюм Ильюшина до того, как подъехали Уралы со срочниками и началась разгрузка, мы отошли к краю ВПП. Я огляделся и замер. Это было как бы не покруче Якутска. Нет, вышедшие чуть раньше сын и брат уже надели глубоко недовольные лица и начали чихать, надышавшись пылью, которую наносил со степей бесконечный здешний ветер. Она лезла в глаза, в волосы, скрипела на зубах. И если не смотреть на небо — то серо-желтая бесконечность под ногами вполне соответствовала некультурному эпитету, который Петя сразу же приветственно адресовал окружающей среде. Я под ноги не смотрел. Мне вообще все вокруг казалось потрясающе ярким и красивым, когда рядом не звучали гортанные голоса, и в мою семью никто не целился.

Сдается мне, когда легендарный комэска «Поющей» эскадрильи Алексей Титаренко рассказывал про степь, ровную, как стол, он имел в виду что-то подобное. Только тут по краям степи в невообразимо голубого цвета небо в кружевах облаков поднимались горы. Правда, были они отсюда так далеко, что привольный простор степей ничуть не нарушали, а лишь подчёркивали. И даже песня та самая, протяжная, напевная послышалась: «Ой, у лузи, лу-у-узи…». А потом я вдруг понял, что звук снова шел не изнутри, а снаружи.

— Здоро́во, Москва! — раздалось сбоку. Пока я изучал пейзажи, подъехал УАЗ-буханка, которого я к стыду своему даже не заметил. От него и шёл человек, напевавший про красную калину на лугу. Хорошо пел. Плохие люди хорошо петь не умеют, я в этом был твердо убежден.

Глядя на него, в голове теснились слова «гигант», «громила», «мордоворот» и, почему-то, снова шпаковское «позвоните в милицию». Все до единого астрологи, тарологи и прочие физиогномисты, уверен, сошлись бы во мнении, что встреча с подобным господином на безлюдной улице — это к потере, и в лучшем случае имущества, а не сразу сознания. Хотя Головин клялся, что Стёпка — душевнейший мужик и мухи не обидит. Ну-ну. Глядя на руки подходившего, я подумал, что гайки диаметром от трех до восьми сантиметров включительно он легко откручивал пальцами. Свыше — возможно, помогал зубами. Такими руками муху обидеть невозможно, конечно — масштаб другой. Но Артёму я верил.

— Привет, Россия! — ответил я, и богатырь улыбнулся, от чего его лицо перестало напоминать бульдозер и чуть проявило человеческие черты.

— Дима! — бесстрашно протянул я руку, подозревая, что он мог не только пожать ее всю, от пальцев почти до локтя, одной ладонью, но и вырвать. Двумя пальцами. Максимум, тремя.

— Вижу, что не Зина, — беззлобно и бесхитростно пошутил исключительных статей военный. Он был голубоглазым блондином, и, когда улыбался, я заметил, что зубы у него не стоят вплотную, а с промежутками. Читанная мной в детстве книжка «Мишкино детство» на этот счет имела однозначный ответ: «У кого зубы редкие — у того сердце доброе». Я и с Колом в свое время именно по этой подсказке познакомился, у него строение челюстей похожее. Только поменьше явно.

— Мне Башка и на словах все обсказал, и фотки прислал, на случай, если я тут в глуши из ума выжил, видимо. Мы же служили вместе одно время. А потом он по своей волне пошел. Там хитрым надо быть, а я не люблю. В первый же год одному начальнику зубы вышиб, и сюда вот уехал. Красота, простор! — он любовно, как свои, оглядел степь и дальние горы.

— И много? — ради интереса спросил я.

— Чего «много»? — удивился Степан.

— Ну, зубов начальнику высадил, — пояснил я.

— Четыре, — улыбнулся он, как будто вспомнил о чем-то светлом и хорошем из детства. И уточнил, — Осталось четыре. Остальные-то частью там сразу по плацу раскидало, часть он по пути в санчасть обронил, а часть врачи вынули, потом. Говорили, далеко больно вбил, — и он виновато развел руками, которыми, казалось, вполне мог обнять КАМАЗ. Хороший мужик, честный. Если вернусь — спасибо за него Тёме скажу.

— А к нам-то вас каким ветром? — богатырь поднял одной рукой почти все наши пожитки и не торопясь пошел к буханке, приглашающе кивнув. Мы пошли следом. А какие варианты? Кругом степь, и вещи у него.

— Попутным, ясное дело, — ответил я. — Летуны только жаловались, что больно быстро нёс. На полчаса раньше прибыли.

— Хорошим людям и небо помогает, — прогудел Степан, заработав с моей стороны такой пристальный взгляд, что в ком послабже — поди и дыру прожёг бы. Этот же и не почесался.

— Это да. А куда поедем — расскажешь?

— Да на заимку поедем, на озеро. Красиво там. Раньше, при царе еще, хуторок стоял, а теперь остался один дом с подворьем. Но крепкий! — он обернулся, едва не сметя меня чемоданами, — инда на охоту наезжают, но следят, берегут. Культурная ценность! — и он поднял вверх указательный палец. Не обратив никакого внимания, что все наше барахло держал в этой же руке.

Тут Надя посмотрела на меня взором, далеким, бесконечно далеким от любви и нежности. И я опомнился:

— Стёп, нам бы с дороги умыться, зубы почистить, и прочие пёрышки — будет что по пути?

— Ага, и пожрать бы не мешало, — донельзя деликатно добавил Петя под энергичные кивки Антоши.

— Я молодым такой же был, — ухмыльнулся Степа, кивнув в сторону моего брата, — пожрать — наипервейшее дело. До базы минут десять езды. Там столовка, душевые, все как надо. Грузись, столица!

Мы расселись на жесткие фанерные сидения «буханки», обитые дерматином с намеком на какую-то подкладку. Увы, намек был ложным. Если какой-то амортизирующий материал там и подразумевался, то не чувствовался совершенно. Барахло сложили поближе к кабине, чтоб не мешало выходить. Я сел на убогую приступочку рядом с движком, позади мамы, что ехала впереди на пассажирском сидении, условно «в мягком». За десять минут езды по ровным бетонным плитам ВПП, судя по жене, я как никогда критично приблизился к разводу, впервые за все годы совместной жизни. Поэтому, стоило только машине фирменно, по-УАЗовски, засвистеть колодками у какого-то здания сугубо военного профиля, тут же выскочил наружу и озадачил Степана:

— Сортир. Дамский. Срочно!

Тот отреагировал мгновенно, гаркнув: «Надя!» таким голосом, что посещение санузла едва не утратило актуальность даже для меня. Из дверей здания тут же выкатилась гражданка в белом столовском халате, который, если не застегивать, можно было бы надеть, пожалуй, на концертный рояль. Нашему холодильнику Борману он, думаю, был бы даже прилично великоват. Полагаю, тогда я понял, кого имел в виду Николай Алексеевич Некрасов под угрожающим «есть женщины в русских селеньях!». Стёпина Надя схватила в охапку мою, не дав ей до конца выйти из транспорта, второй рукой впотьмах нашарила и достала верещащую Аню, махнула ей же бабушке и устремилась вглубь постройки. Проделано это было настолько молниеносно, что я даже рот разинуть успел не до конца.

— Куришь? — спросил я у гордо и довольно глядевшего на хлопнувшую дверь Степы.

— Ну давай ваших, дорогих, — потянулся он к моей пачке, которая рядом с его рукой казалась даже не спичечным коробком, а костяшкой домино.

В дверях возник старший сержант, глядя на богатыря почтительно-выжидающе.

— Этих — в моечную. На стол — мгновенно. Жду доклад, — всё, что до этого я считал военной краткостью, оказалось думствованиями и измышлизмами Толстого и Достоевского. Он тут явно был и царь, и Бог. Судя по лицу — скандинавский, из старых, который слова попусту тратить не любил.

Антон с Петькой убыли вслед за сержантом с радостью и некоторым восторгом, в первый, наверняка, раз в жизни. Мы со Стёпой, докурив, вошли в здание, удачно и по-военному функционально совмещавшее ресторан, отель и спа. То есть, пардон, столовую, общежитие и баню. У светлого, явно до скрипа вымытого с нашатырём, окошка располагались два стола под одной скатертью. Посередине стояла печальная одинокая вазочка с пластмассовым выцветшим цветочком, явно «для общей красоты», как пел Визбор. Вокруг неё было две салфетницы, живо напомнивших мне про ту, золотую, из ковчежца, который так и лежал пока где-то у Второва. Но эти были настоящие, соломенные. А по затейливо сложенным пирамидкам бумажных салфеток можно было понять, что свободным временем персонал столовой явно не обделён.

— Располагайся, — прогудел Степан, осторожно опустившись на столовский стул с хилой спинкой и ножками-трубочками. Если бы мебель могла говорить — богатырь явно узнал бы о себе много нового.

— Башка сказал — схорониться вам надо? — и он забавно показал мимику Доцента-Леонова. Если бы Евгений Павлович был за два метра ростом и в целом статью и мимикой походил на трактор Т-800. С ковшом.

— Есть такое дело, — согласился я.

— Обрисуешь коротко, если не секрет? А то Головин темнил, как обычно.

— Дагестанцам одним сильно хочется у меня шахту отнять. Даже кушать не могут. Один позвонил мне и говорит: «Отдай, а то семье не жить!» — при воспоминании о беседе с Абдусаламом у меня аж уши прижались. Судя по лицу Стёпы, он тоже проникся и сжал кулаки, размером каждый с мою голову.

— А пока я не придумал, как мне до него первым добраться, решил своим путешествие организовать, красоты нашей необъятной показать, — закончил я.

— Тогда отличное место Башка выбрал. Отсюда, как с Дона, выдачи нет. Сюда по своей воле за последние года три вы первые прилетели. Глушь глухая, но привольно. И красиво. Ну, если кто понимает, — он как будто даже чуть смутился от этой своей искренности.

В это время в зал в сопровождении того же сержанта вошли Петя и Антошка. Их посадили за соседний стол и подвезли тележку с мисками, тарелками и стаканами с непременным компотом из сухофруктов. Орлята накинулись на еду, как год не ели — только треск стоял. Степан смотрел на них с суровой нежностью.

Чуть позже тележка добралась и до нас. На первое был борщ, но не жидкие помои с марганцовкой, от которых тарелки не отмывались, а прямо Борщ! Здешняя повариха явно знала толк в готовке — две тарелки улеглись аккуратно, так, что, казалось, для полного счастья мне недоставало именно их. Отварной картофель и котлеты в панировочных сухарях были больше похожи на столовские, но тоже вполне на уровне. Они появились одновременно с чистыми и относительно довольными жизнью Надей, Аней и мамой. Они даже волосы высушить как-то успели, поэтому были без тюрбанов на головах, и от того, чтобы отдать должное местной кулинарии их ничего не отвлекало. Парни к этому времени уже допивали по третьему стакану компота и вид имели — благодушнее не бывает. Хорошо, когда для счастья достаточно просто пожрать. Ну ладно, не просто, а много и вкусно.

Поэтому как только мы уселись обратно в «буханку», сморило всех, кроме нас с Анютой. Ну и Степана за рулем. Как можно было умудряться спать в «козлящей» повозке на жестких сидениях, не имея к этому привычки, я не понимал, но экипаж как-то справлялся. Мы с дочкой вполголоса обсуждали пейзажи, которые разнообразием не отличались. Но находчивость и терпение помогали найти образные сравнения и к облакам, и к вершинам далеких гор, еле различимых в облачных шапках. Мы объехали Читу, и потянулась скучная дорога, развлекавшая нас только названиями редких населенных пунктов, значение которых мы пытались угадать, доводя водителя до сдавленного хохота. Угдан — потому что тут кто-то дал кому-то страшный сапог-угг. Озеро Монгой — потому что там жили те, кто не мог выговорить последнюю букву в слове «Монгол». Село Мухор-Кондуй проехали молча, исподлобья поглядывая на икающего от смеха Степана. Как-то не придумалось ни одного варианта, который можно было бы объяснить дочери. Зато в Телембе, стоящей на берегу одноименного озера, мы развернулись — и «телеге амба», и «бабушка с телевизором». Дорога давно перестала радовать редкими вкраплениями асфальта, превратившись в грейдер разной степени убитости. Преимущественно, практически полной. По обочинам редколесье чередовалось со степью.

Проехали Романовку, пересекли по мосту реку Витим. Я рассказывал Ане некоторые места из старого фильма «Угрюм-река», тщательно избегая самых ярких, как назло лезших из памяти — про черкеса Ибрагима и про «сладкая она, человечинка». Некоторое время продолжали ехать параллельно реке, но потом дорога ушла в сторону. По грунтовке ехали еще около часа. Свистнув колодками, УАЗ встал, чуть покачиваясь. Пассажиры стали раскрывать глаза, широко, до хруста, зевать и потягиваться. Если зрение меня не подводило, рядом не было ничего похожего ни на жилье, ни на транспорт.

— Стёп, а до заимки далеко? — спросил я у великана, навешивая на плечи два рюкзака, поданных из кузова братом.

— Напрямки если — верст тридцать. Но прямо тут только солнышко светит, да птицы летают. Полста верст клади смело, — «обнадёжил» он.

Я с сомнением и некоторой опаской посмотрел на маму и жену. То, что придется пятьдесят километров идти через тайгу, я как-то до этого момента не думал. Тут края глухие, богатырь прав. Переход в полсотни за день для местных, наверное, в порядке вещей. Я бы тоже прошел, даже с Аней на плечах. Но за остальных не поручусь. Антон оглядывался, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Но ни «Старбаксов», ни «МакДаков», ничего похожего на привычные с детства картины тут не было. Шутка ли — даже «Сберкассы» или «Союзпечати» ни одной не было на маршруте. Почта, кстати, была. Одна. В Романовке. В часе езды позади нас. Петя тоже энтузиазмом не поражал. Он по очереди приподнимал чемоданы и мешки, вероятно, выбирая, рядом с каким встать, чтобы схватиться, когда наступит пора выдвигаться. А в том, что она наступит, был уверен даже я, хоть и не хотелось ни капли.

Вдруг откуда-то справа, из-за ёлочек, послышался гул мощного движка. Народ возле «буханки», не ожидав в диком краю, посреди ничего, такого торжества прогресса, занервничал. Метров за сто с лишком с хрустом накренилась и упала елочка. Высотой этажа до третьего. Аня ойкнула, схватила меня за руку и спряталась за ногой. Краем глаза я заметил на лице Стёпы затаённое озорство и ожидание праздника.

— Твоя лягушонка в коробчонке скачет? — кивнув на невидимый источник шума, спросил я у него давешним ровным голосом.

— Ну-у-у, я так не играю! — совсем по-детски расстроился гигант. — Башка что ли предупредил? Всю хохму испортил, надо ему при встрече по шеям надавать будет.

— Нет, Тёма ничего не говорил, — глядя на руки Степана нельзя было не переживать за шею Головина.

— А чего тогда не испугался? — испытующе глянул он на меня сверху вниз.

— А папа вообще ничего не боится! — пискнула из-за спины Аня. В это время в лесу что-то взрыкнуло и залязгало. Видимо, гусеницами. Дочь ойкнула еще раз и снова спряталась сзади.

— Папа думает, что бояться надо прежде всего собственного страха. А потом — плохих людей. Живых, — подумав, ответил я. — Сюда нас прислал мой друг, к своему другу. Ну-ка, Ань, напомни — друг моего друга?..

— … мой друг! — звонко выдала дочь и осторожно вышла, встав рядом, между мной и Степаном.

— Хорошо дочь воспитал, по-старому! — одобрительно прогудел он. А я в очередной раз задумался, так ли хорошо старое воспитание в новом мире. И в очередной раз решил, что да, хорошо.

В это время, уронив еще две елки поменьше, на широкую обочину выбралось приземистое зеленое железное чудище. Это оно грохало и лязгало из леса. Покопавшись в памяти, внутренний реалист выдал мне название.

— ГТС-ка? — кивнув на технику, спросил я у провожатого.

— Видал раньше? — удивленно поднял брови он.

— Ага. В музее техники. Хотя, скорее, на кладбище, — хмуро кивнул я, вспомнив берег Индигирки, где рядом с выброшенными на берег тушами кораблей грустно ржавел похожий остов, лишенный половины катков и гусениц.

— ГТСМ-ка, модернизированная! — гордо похвалился Степан.

— Эт чего такое? — в голосе брата звучали одновременно тревога и нежелание ее показывать.

— Это гусеничный транспортёр-снегоболотоход. То, по сравнению с чем вам сидения в УАЗе периной пуховой покажутся. Хотя Стёпа вон говорит, что не простой, а модернизированный. С вай-фаем, наверное? — поддел я богатыря.

— Неа. Но зато там мягко, — ответил он.

Подъехав и замерев, покачавшись вперед-назад, транспорт выпустил наружу из маленькой дверки над гусеницей водителя. Тот был ростом чуть меньше Степана, представившего его Васей. Они быстро загрузили наши пожитки в вездеход, Вася сел в «буханку» и укатил в обратную сторону, развернувшись «с юзом». Никогда бы не подумал, что эта машина так умеет. Хотя, судя по ее круглым глазам, вероятно, это и для нее было сюрпризом. Глядя ей вслед, пылящей по грунтовке, я упустил момент, как Стёпа поместился в ГТС. Наверное, поднял кабину, сел и натянул её обратно, больше вариантов я не видел. По откидной лесенке в багажный, или правильнее — десантный, в общем, в грузовой отсек первым залезли парни, им мы с Надей по очереди подали маму и Анюту, а потом и сами погрузились.

Богатырь не врал — тут было мягко. На по-военному стальных сидениях, призванных, наверное, гарантировать тяготы и лишения военной службы, лежали навалом матрасы, какие-то одеяла и подушки. Ей-Богу, подушки, от тахты! Я слово «тахта» не вспоминал лет двадцать пять, а вот поди ж ты. У бабушки дома стояла одна, точно с такими подушками. Они были такими же ярко-оранжевыми, беспощадно пахли поролоном и ржавыми пружинами. Спать на таких было удобно, если вас с ними разделяло не меньше полуметра. В идеале — они вообще должны были в соседней комнате находиться. Ребра заныли, словно вспомнив еще один прочно забытый детский страх. Поэтому на него я не дрогнувшей рукой поставил чемоданы. Лучше стоя ехать, чем на этом расстройстве. Втянув лесенку, убедившись, что все расселись и никто не прислоняет голову к бортам, я треснул ладонью по переборке-перегородке, отделявшей кунг от кабины. Чудище взревело, перескочило гравийку одним махом и ухнуло с насыпи в тайгу.

Глава 23

Заимка на озере. Обживаемся

Два часа в железном брюхе лязгающего, качающегося и даже подпрыгивавшего иногда старого военного вездехода — это приключение на очень оригинального любителя. Хотя, скорее даже на профессионала. А из таких в ГТС-ке был один Стёпа. Мама сидела со скорбным лицом, выглядя как иллюстрация к слову «мигрень». Надя — к словосочетанию «мигрень при ПМС». Петя — «мигрень в ПМС с похмелья». Словом, компания подобралась опасно живописная. Антоша вообще поглядывал так, что, не знай я его раньше — непременно решил бы, что во сне как пить дать прирежет.

Выручала только Аня, сперва исследовавшая каждый ржавый уголок вездеходова нутра, а потом начавшая задавать вопросы, как-то умудряясь перепискивать движок и гусеницы. А ещё внутренние реалист и фаталист, устроившие концерт без заявок, в котором чередовались давешняя «Ах, телега ты моя» и «Баллада о вольных стрелках». Вот только луков у нас не было, да и стрелять из них никто не умел. Оставалось надеяться, что укрываться звёздным небом, мох под рёбра подложив, семье не придётся. В их глазах и так было много тревожных обещаний некоторым нечаянным богачам.

Через два с копейками часа транспорт под облегченные вздохи экипажа остановился и затих. Заднюю калиточку нам отворил Степан, невесть как выбравшийся из кабины. Мы с Петькой выскочили первыми, я остался помогать десантированию, а он рванул за кусты, прощаться, видимо, с тремя стаканами столовского компота. Зная его — борщ и котлеты он бы нипочем не отдал.

Воздух пах свободой, немного мхом и чуть-чуть — разогретой смолой. И этим сразу мне очень понравился, прямо с первой ноты. Слева от вставшей ГТС-ки лежало озерцо, пожалуй, вполовину меньше того, что осталось на Уяндине, возле скалы с «балконом» и можжевельником. С одной стороны от него высились сопки. Назвать их горами после виденных мной даже здесь, по пути, как-то не получалось. С трех других сторон прямо за нешироким песчаным бережком начиналась тайга. Хорошая такая, настоящая. При первом же взгляде на нее в голове запел Юрий Щербаков, почему-то про бродягу, бежавшего с Сахалина звериной, узкою тропой. А потом затянул про «По диким степям Забайкалья». Припоздал что-то, надо было бы про них, пока по гравийке ехали, вспомнить.

На пригорочке справа стоял справный деревенский дом со двором под крышей, огороженный симпатичным двухметровым заборчиком из серых жердей. На паре из них я заметил черепа — коровий и, кажется, овечий. Сам дом сложен был из такого же серого от времени леса, но бревна едва ли не обхватные. Много народу поднимали тут эту стройку, наверное. И как только забрались в такую даль, куда ГТС-ка прыгала два с лишним часа? Пешком, не иначе.

Возле ворот стояла натуральная деревенская лавочка, откуда, надо полагать, вечером можно было вольготно наблюдать за тем, как краснеющее солнце пряталось за лес и сопки. Непременно проверю сегодня же. В озере ходила рыба, судя по кругам под берегом и подальше. В лесу шумел ветер и птицы. После вчерашнего, богатого на сложные события, дня, казалось, что я в раю.

— Слушай, — поманил я дочь и присел рядом. — Слышишь треск, будто кто-то на той трещотке, что вам показывали в садике на концерте народной песни, играет? — Аня внимательно прислушалась и кивнула.

— Это сорока-белобока, которая кашку варила и деток кормила. Она так шумит, когда пугается чего-то или кого-то. Мы приехали к ней в гости без предупреждения, напугали. Успокоится — замолчит, — объяснял я почти теми же словами, что и мой отец мне когда-то. — А вот эту, громкую, слышишь? Похоже на сороку, но орет дурниной, как будто что-то очень важное потеряла, или ругается на кого-то? Это сойка. Она когда пугается — тоже шумит, но слышишь, как громко?

— Да, у нас в старом доме так бабушка с четвертого этажа ругалась, — кивнула Аня.

— Похоже, правда, — я едва не хрюкнул, услышав шикарное сравнение. А то всё думал, кого же мне напоминала та полоумная алкоголица? — Она тоже нас испугалась, но у нее характер еще хуже сорокиного, она сразу в ответ ругаться начинает. Запомни: когда сойки или сороки кричат — нужно внимательнее по сторонам смотреть, если ты в лесу. Они могут предупреждать о волках или медведе. А могут и тебя саму испугаться. Но лучше все равно быть повнимательнее.

Дочь с умным видом кивнула. Стоявший за ней Стёпа показал большой палец: молодец, мол, отец-натуралист, прививай любовь к родному краю. Но и про самосохранение забывать тоже не давай, потому что край-то у нас хоть и родной, но дикий.

— Насчет мишек — давно не слыхали в этих краях, а серые водятся, верно говоришь, — прогудел он.

— Чего ещё интересного и важного поведаешь? — мы с Аней смотрели на великана с одинаковым выжиданием.

— А чего поведать? Вон дом, внутри печка. Скотины нету, грядок нету.

— За это — отдельное спасибо, прям поклон земной. Моим тут только и не хватало, чтоб поутру на выпас, полив и прополку вставать, — меня аж передёрнуло, как представил себе такую опцию.

— Кушайте на здоровье, — милостиво кивнул Степан. — Баня вон, пониже чуть стоит, мостки в этом году подновили, сам проверял. — Я кивнул, поняв, что на те мостки можно смело сажать средних размеров вертолёт.

— Колодец во дворе. В нём для хознужд вода, верховка — скотине там, полы помыть, посуду. Родничок вон там, поближе к лесу, видишь, тропка к нему? Дров вокруг полно, в дровянике тоже под стреху, но там уже сухие. Харчи кое-какие есть, крупа там, макароны, тушёнка. В доме два ружья и капканы, если есть умельцы. Лодка под берегом привязана, на берег только зимой убирают — волны тут не бывает. Что бы вам ещё такого рассказать? — всерьез задумался он.

В процессе его умиротворяющего, казалось бы, рассказа, я расплывался в улыбке. А брат, сын и жена, как бы ни странно это звучало, на глазах сплывались обратно. Или обратно пропорционально. Да, я помню, что я гуманитарий. Но по-другому не сказать. Всё то, что я расценивал как гарантию тепла, сытости и возможностей пополнить запасы продовольствия и пресной воды самостоятельно и бесплатно, а эти два условия меня всегда очень привлекали, они, видимо, воспринимали как неизбежную перспективу рабского труда и личное ущемление прав и свобод в части комфорта и разнообразия в питании. Мама родилась и почти всю жизнь прожила в Советском Союзе, поэтому любым Доу Джонсам и прочим, прости Господи, Насдакам предпочитала мешок картошки, ящик тушенки и в подвале чтоб закрутки в банках. В два ряда. И в три яруса. Можно в четыре. И чтоб вдоль каждой стены. Аня, в силу возраста, вообще была за любой кипеш. Я, получается, оригинально сочетал в себе лучшее от матери и от дочери. Перспективы рубить дрова, топить печь и мыться в бане меня ни разу не смущали.

Тут Стёпа наконец выкатил глаза из-под бровей, куда загнал их на словах «что бы вам еще такого рассказать»:

— Там, если горку обойти, будет еще одно озеро, поменьше этого. Туда ходить нельзя.

— Прям вот «нельзя»? Даже не «не надо»? — удивился я.

— Башка сказал тебе прямо по буквам популярно объяснить — объясняю. Там плохое место. Бурятов туда не загонишь ни палкой, ни за деньги. Что там такое — не рассказывают, но идти отказываются наотрез, хоть бей, хоть стреляй. Из фактов — народ там пропадает. И скотина. Люди крайний раз — три года назад, а до тех пор — регулярно. Помнишь, я говорил, что вы за три года первые по своей воле сюда прилетели? — уточнил он.

— Ну, насчет «по своей» я бы возразил, но не буду. А про слова твои помню, — кивнул я.

— Вот тогда как раз какие-то научники прилетали, сборная солянка — историки, этнографы какие-то, еще кто-то, я названия не все запомнил. Досюда проводили, тут оставили. Нашли одну только из них потом. Недели три искали. Лучше бы не находили, — судя по лицу богатыря, ему было очень неприятно вспоминать ту историю трехлетней давности.

— Хорош, Стёп, потом расскажешь. Мне одному, — я кивнул себе за спину, и Степан понятливо замолчал. Написанный на лицах слушателей интерес назвать позитивным можно было только глядя на дочь. У пятилетних детей вообще чаще всего очень приятные выражения, если только им не больно или не страшно. Они даже ленятся или скандалят как-то мило. Куда что девается потом? По всем, кто постарше, было очевидно, что мы всё сделали не так: Стёпа — что открыл рот, я — всё остальное. И в принципе на свет мы оба появились очень зря. Я утешал себя надеждой на то, что мог ошибиться в интерпретации маминой мимики — иначе было бы очень обидно. Ну, или на то, что выражение её лица относилось она только к нашему провожатому. «Пффф, ага, мечтай!» — безжалостно шатнул и без того неустойчивую надежду внутренний скептик.

Мы донесли пожитки до крыльца, Стёпа открыл дверь, запертую на навесной замок, весом килограмма в два — где и взяли такой? Такие и на ключ закрывать не обязательно. Так оно, кстати, и было — богатырь просто вынул дужку из ушек и вручил мне.

— Пообедаешь с нами? — спросил я у него, тщательно не обращая внимания на звонкую тишину из-за двери.

— Не-не-не, и не уговаривай, — он даже руками замахал, как Печкин, которого звали за новогодний стол без телевизора. — Тебе тут и без меня не скучно будет. Держись давай, я через недельку загляну, проведаю.

По пути до вездехода Степан рассказал, что повариху учёной экспедиции нашли через без малого месяц после того, как с ними пропала связь. Она была в рванине, седая, старше лет на десять-пятнадцать, чем на момент высадки, и совершенно безумна. Я раздумал благодарить Головина за выбранное для «переждать» место. Помахав вслед развернувшейся на одном месте ГТС-ке сквозь оседавшие клубы выхлопа, закурил и посмотрел в ту сторону, где таилось таёжное озеро. И решил, что фиг я туда хоть один лишний шаг сделаю.

Из дома тем временем стали доноситься голоса — командные женские и недовольные мужские. Я вспомнил поговорку про то, что дома хозяйничают женщина и кошка, а за стенами и дверями — мужчина и собака, и усмехнулся. Народная мудрость — на то и мудрость, на то и народная. Прошел мимо сеней в крытый двор, набрал с дровяника охапку колотых дров, подхватил топор из колоды и пошел в горницу. Современные слова как-то плохо шли на ум.

— Ноги вытирай! — окрик Нади и мамы, сработанно-одновременный, едва не выбил мне все дрова из рук. Но ноги я, разумеется, вытер тщательно. Я не враг своему здоровью. Ну, по крайней мере, стараюсь иногда.

Под ногами лежала какая-то влажная мешковина. Полы из тесаных бревен были уже мытыми и неспешно подсыхали. Это было видно в светлых квадратиках солнечного света, разлиновавших участок между печкой и столом. Печка, по счастью, оказалась «голландкой», с плитой, гостеприимно улыбавшейся чугунными блинами конфорок. Могла бы и русская оказаться, беленая известкой, в полкухни, любимого фасона кота Матроскина. Как таких здоровенных топят — я представлял себе очень относительно. Реалист, порывшись на дне памяти, выудил образы старушки Кузьминичны, соседки по деревне, где проходило моё и Петькино детство. Она как-то справлялась. Наверное, и я совладал бы, пусть и не сразу. А тут такой подарок — печь почти как та, наша, деревенская! Под пристальными взглядами брата, сына и дочери нащипал лучинок, сложил как полагается и с одной спички запалил. Не забыв перед этим сжечь половину старинного газетного листа во вьюшке сбоку, и вторую половину — в поддувале. Которое и прикрыл тут же почти полностью — тяга была как из пушки.

Пока лазил руками в чреве старой печки — где-то извозился в саже, а, почесав нос, уделал и морду лица. Аня подошла, пока я сидел на корточках у приоткрытой печной дверцы. Дождалась, когда закрою её и повернусь. Послюнявила пальчик и стала вытирать меня, тоненько напевая песню из старого фильма: «В кухне я тружусь-тружусь, с печкой я вожусь-вожусь, и всегда в золе я». Буквы у неё «ж» пока выходили не вполне уверенно, слегка «отдавая» в «в» и «ф», отчего напев вышел особенно трогательно-милым. Заботливые движения маленьких пальцев за пару секунд превратили маленькое пятно сажи в полноценную боевую раскраску ирокезов, поэтому когда я обернулся к семье — все рассмеялись.

Негромко гудящая печка. Синее небо за окном. Солнечные квадраты на светлых плахах подсыхающего пола. И искренний смех семьи, всей, в полном составе. За это я готов был ходить с немытой мордой сколько угодно.

Но заботы о насущном никуда не девались — смех смехом, а питаться чем-то было надо.

— Мить, сходи за водой, — попросила мама, пока Надя расставляла по столам, полкам и шкафам кухни какие-то банки, кульки и мешочки. Я вышел, поманив за собой парней.

— Петь, я за водой, а вы пока баню растопите, — попросил я брата.

— А как? — влез с оригинальным вопросом сын.

— Руками, — не нашел ничего умнее я. — Петя умеет. Держи топор, дрова вон там. По сторонам смотрите на всякий случай — место новое. И пальцы берегите.

— Иди уже, тренер, — буркнул брат.

— И не спалите баню! — не удержался я от финальной реплики, уже на ходу по тропинке в сторону родничка.

Тропка была нахоженная, трава на ней росла низкая, жесткая и темная, не то, что вокруг — мечта крупного рогатого скота, чуть ли не по пояс высотой, яркая и сочная. До родника дошел минут за семь, да все в горку, не крутую, но ощутимую. Из невысокого холмика била струйка в большой палец толщиной, сбегая по выложенному камешками дну явно рукодельного желоба шириной сантиметров пятнадцать. За ним было подобие чаши или ванны, литров в полтораста, наверное, емкостью. Из этой ванны внизу тек неспешный ручей. Я присмотрелся — вода была чистая, без листьев, мух и пыли. Низко поклонившись, зачерпнул первую пригоршню и выплеснул по сторонам широким кругом. Не знаю, почему так сделал, но снова был абсолютно уверен, что нужно было именно так. Второй пригоршней умылся хорошенько, фыркая и отдуваясь. Третью выпил почти всю — вода была по вкусу почти как та, из правого ручья у моего бурого балагана, только привкус какой-то необычный, не то полынный, не то ковыльный, но не горький. Сладковато-привольная — так, почему-то назвал воду внутренний реалист. И эффект похожий — с нескольких глотков словно и наелся и отдохнул. Зачерпнул осторожно два ведра из чаши-ванной, поклонился родничку, не ставя вёдер, и пошёл к дому.

А едва зайдя во двор, замер. Внутренний скептик поочередно то тер глаза, то прикладывал ладони к ушам, чтобы получше расслышать. Было такое ощущение, что лежавший на плечах вторые сутки груз тревоги и постоянной опасности рухнул, да так, что аж земля вздрогнула. Я просто рот разинул. На ступеньках высокого крыльца сидели три моих главных женщины-девочки. Между мамой и Надей стоял ведёрный чугунок, откуда одни по очереди доставали картошку. Аня поливала им на каждую из казавшегося огромным в ее руках старого медного чайника. Они чистили картошку и складывали в большую эмалированную кастрюлю с какими-то яркими сине-зелеными цветами на чуть отколотом боку. И при этом пели «За окном черемуха колышется». На два голоса. И Анюта тихонечко подтягивала на повторах. Я сглотнул, казалось, снова забыв, как дышать.

Дух мертвого шамана? Медведь-людоед? Голоса далеких предков в небесах над дубравами и реками? Древние ведьмы и заповедные клады с несметными и небывалыми богатствами? Это всё чушь, баловство и суета! Невестка, поющая со свекровью на два голоса, с дочкой-внучкой на подпевках! Вот теперь я, кажется, видел всё.

Сзади неслышно, как им казалось, подошли сын и брат. И мы замерли в воротах, как три богатыря-дебила: один, забыв поставить на землю полные ведра, второй с топором и третий с двумя хрусткими вениками, дубовым и березовым, по одному в каждой руке.

Женщины в доме, мужчины во дворе. Народная мудрость не подвела. Очень мало в моей жизни было мгновений, которые хотелось бы остановить или задержать подольше с такой силой, как это.

* * *

Песни, прозвучавшие в этой главе, есть в плейлисте Димы Волкова, тут: https://music.yandex.ru/users/dontevenn/playlists/1010

Автор и герои по-прежнему благодарны и признательны за подписки, комментарии и «сердечки»!

Глава 24

Баня. Знакомство с соседями. Снова гармония

Этим вечером Боги, видимо, решили отдариться за всю суету и панику, щедро отсыпанные на неделе. Ушли на самое дно самого заднего из всех возможных планов все лезгины, серые кардиналы, коррумпированные разрешительные органы, офисы и персонал тех офисов. Как страшный сон забылись покатушки на броневиках, разговоры с горцами и про́клятые усадьбы. Даже Ланевский с его слайдами, таблицами и постоянной заботой о наших деньгах, представление о которых имел только он, вспоминался едва ли не с нежностью и теплотой.

Мы разнесли вещи по горенкам. Нам с Надей досталась светлая, в два окна, с кроватью с панцирной сеткой — так, кажется, называлась эта мелкая рабица, на которой я так любил прыгать до самого потолка в детстве, пугая старших. У противоположной стены стояла лежанка поу́же, которую памятливый реалист тут же опознал как кровать «Юность». Серый матрас, серая подушка — в точности такие, как у меня лет в семь-восемь. Как и из какого мебельного сюда попала эта кровать — было непонятно. Железные кровати с шишечками на столбиках по углам таких вопросов не вызывали. По ним было понятно, что они появились тут сами собой, естественным путём, стоило построиться дому. Вместе с ними сам пришёл и обеденный стол, покрытый потрескавшимся черным лаком сверху и облезающей оранжевой краской снизу. Так же, природным образом образовались на стенах полки, ящички и буфет. А сам дом строили вокруг печи, тоже явно выросшей тут на холме самостоятельно. По крайней мере, общая гармония и функциональность, какое-то спокойное умиротворение этого дома, где каждая вещь была на своем месте годами, если не веками, наводили именно на такие мысли. Вопросы вызвали почему-то только уже упомянутая кровать «Юность» и холодильник «ЗиЛ-Москва».

Последний здесь смотрелся, как телега на космодроме, или алтарь древних цивилизаций посреди современного автоматизированного сборочного цеха с роботами — очень неожиданно. Белый, с ещё вертикальной хромированной ручкой и гордой эмблемой на капоте. Назвать его элегантный фасад пошлым словом «дверца» язык не поворачивался. Если наш домашний серебристо-матовый Борман вызывал желание вытянуться и щёлкнуть каблуками, то этого хотелось обнять, сесть рядом, прислонившись к глянцевому белому боку, и никуда не спешить — так монументально и успокаивающе он действовал. Правда, только до тех пор, пока не начинал рычать, едва не подпрыгивая. Насколько я понял — работал он от солнечной батареи и ветряка во дворе. Больше розеток, проводов и лампочек в доме не было.

Петя с Антоном расположились в соседней комнате, с двумя койками вдоль стен. Она была поменьше и потемнее, с одним окном и здоровенным шкафом возле двери. Мама всё порывалась лечь на лавке в кухне, но путём сложных психологически-дипломатических упражнений была перемещена на лежанку возле печки. Кочегарить сильно не было ни смысла, ни задачи — серьёзных холодов по ночам, со слов Степана, в ближайшие пару недель можно было не опасаться. Поэтому протопил в основном для того, чтобы воздух стал чуть посуше, и для непередаваемого аромата человеческого жилья, с нотками дыма и еды, приготовленной на плите. В общем, к вечеру дом наконец-то напоминал именно дом, а не казарму, гостиничный номер или палату заброшенного пионерлагеря, как в самом начале. А перед ужином была баня!

Поговорка «кто в бане не бывал — тот жизни не видал» многим может показаться спорной. Я тоже так считал, кстати. Но факт, что из неё мы выходили не просто чистыми и отдохнувшими, а словно пронизанными духом и энергией этих мест, как будто прошли какую-то процедуру тайной инициации в местных жителей, сомнений не вызывал. Удивительно было всё: и что топилась эта таёжная баня «по-белому», и что в ней нашлись дубовые и эвкалиптовые веники, помимо березовых и крапивных, и что вода в озере была, кажется, теплая настолько, что макнулась после парной даже Аня. Парни начали было выделываться, кто дальше заплывёт, но тут справа под берегом что-то плеснуло, да так, что на мостки они оба выскочили едва ли не без помощи рук. Во внезапно рухнувших на озеро темноте и тишине это прозвучало страшновато. А когда наша вереница в белых, кажется, даже домотканых, простынях, потянулась из тёмной бани вверх на пригорок, в свете двух факелов — проняло даже меня.

Не знаю, когда здесь в последний раз парились люди, и когда — в первый, но то, что наша компания в таком виде легко могла находиться в любом из веков, от десятого до двадцать первого, наполняло душу каким-то восторженным трепетом, радостным восхищением. Не знаю, как ещё описать это ощущение легкой щекотки за грудиной и под коленками, покалывание в кончиках пальцев и перехватывающееся дыхание. Я слышал, что Аня у меня на руках тоже дышала через раз. В её глазах отражалась пляска моего факела — мы шли позади всех. Во взгляде иногда оборачивающейся через плечо Нади среди искр и огоньков проскальзывало что-то дикое и страшно манящее. Баня пропала во тьме позади, конёк крыши еле угадывался в темноте впереди нас, слабо различимый на фоне леса за ним. Шестеро в белых полотнищах, в неровных отблесках пламени, посреди танцующих теней, мы шли посредине ничего, сквозь нигде и никогда, чем-то похожие на героев книг Валентина Иванова, фильмов или мультиков по ним. И смерть была действительно не страшна ничуть. Пока не завыл волк.

Факел впереди выпал из дрогнувшей руки Петьки, шедшего первым. Он встал, как вкопанный, и заозирался по сторонам. В него уткнулся ускорившийся было Антон. За ними замерла мама, растерянно, испуганно и близоруко глядя широко распахнутыми глазами в темноту вокруг. Удивила Надя. При же первых звуках воя она скакнула с места метра на полтора назад, оказавшись рядом со мной, крепко обняв Аню и мою руку, на которой ехала укутанная в сложенную простыню дочь. То неуловимо дикое, что чудилось секунду назад в ее взгляде, стремительно разгоралось степным пожаром под треск факела и волчьи переливы. Манящим оно уже не казалось, но завораживающим и пугающим — очень даже. Аня тонко ойкнула.

— Петька, возьми огонь в руки, — сказал я, вроде бы обычно, но голос снова прозвучал гораздо ниже планируемого, походя на сдавленное рычание. Брат рывком сунулся вниз, подхватив обиженно плевавшийся смолой факел и едва не уронив простыню с плеча.

— Спокойно идём дальше. Здесь пятеро Волковых, и у нас огонь, — чуть не вырвалось привычное «под кожей». — Кому тут страшно?

Да, момент был очень рискованный. Но повезло — никто не дёрнулся и не сказал ни слова. Очень, очень повезло.

— Брат, — мой голос в темноте прокатился по пригорку камнепадом, только снизу вверх. И мне отсюда, изнутри себя, казалось, что тембр на привычный походил довольно слабо — таким низким и жёстким он был. — Поведи факелом сверху вниз и слева направо, как будто крест рисуешь. В левую сторону, прямо и к лесу. Назад не надо — Антоху спалишь. Не спеши.

Петька сделал все идеально. Смолистая палка разгорелась, раскидывая искры. Мне показалось, что справа, под дальними деревьями огонь отразился в двух парах жёлтых глаз, но уверенности не было никакой — до леса было метров сто, а вокруг стояла темень — глаз выколи.

— Ещё раз напугаешь мою семью — найду и хвост в узел завяжу! — уже натурально прорычал я в сторону привидевшихся серых наблюдателей. И скомандовал брату, чувствуя шкурой, что скоро сам начну пугать своих сильнее, чем лесной вой, — Петя, идём, холодать начинает. До забора двадцать два шага вперёд, видишь его?

— Нет, — голос брата в такой тональности я последний раз слышал лет десять назад. Тогда он звонил и просил им забрать его из милиции, в самый первый раз.

— А я вижу. Вперёд шагай.

Когда все втянулись за ворота, закрывать их не стал — мало ли кто ещё тут впотьмах бегал вокруг дома? Довёл семью до крыльца, посмотрел, как скрипя и звеня дужкой Петька еле снял замок, сдавленно матерясь шёпотом. Проследил, что дверь закрылась. Обошёл дом справа налево, держа в руках уже два факела. В окнах уже прыгали тени — значит, мама совладала с керосиновой лампой, больше некому. Дошёл до ворот, закрыл их на засов и вернулся к крыльцу. Огни погасил в чугунке с картофельными очистками.

В доме пахло корвалолом и надвигающейся истерикой. Стоило только закрыть за спиной дверь, как в меня тут же вцепилась дочь:

— Пап, а ты их всех убил? — а в глазах испуг и надежда одновременно.

— Зачем, Ань? Они же нам ничего не сделали, поздоровались только. Мы к ним в гости приехали, а они-то тут всегда живут. Представляешь, к тебе кто-нибудь к тебе в гости пришёл, ты ему — «здравствуйте», а он тебя возьми да убей. Невежливо получается. — Я говорил ровно и спокойно, игнорируя и мятный запах, расходившийся волнами с кухни, и прыгающую челюсть Антона, с которой он зачем-то выглядывал из-за занавески в окно, в непроглядную тьму.

— А хвост узлом завязал? Ты обещал! — испуг во взгляде таял, как апрельский снег на асфальте, но жажда драйва никак не пропадала.

— Я как сказал, повтори-ка? — да, старый трюк: заставил работать память и логику — победил страх.

— Ну… Если ещё раз напугают… — ребёнок понурился, поняв, что убийства и вязание хвостов отменяются.

— Правильно. А они один раз всего напугали, и то нечаянно, и то не всех. Помнишь, как дядя Петя горящей палкой махал? Он вообще ничего не боится, — отвесил я крайне сомнительный комплимент брату. Но тот взглянул от стола с благодарностью, кажется.

— А я напугалась сперва, — тихонько, по секрету призналась Аня. — А как ты не боишься, научи?

Такие просьбы я всегда расценивал как безоговорочную победу внутреннего Макаренко над суровой современной действительностью. Не «дай». Не «купи». А «научи».

— Легко, — я сел на лавку посадил дочь на коленку, чтобы ей не приходилось задирать голову в ожидании сакральных знаний. — Мы с тобой — Волковы, правильно? Значит, волки нам родня. Просто они могут об этом не знать. Ты же когда бабушку или дядю Петю в первый раз увидела — не знала, что они тоже наша семья?

Аня сперва кивнула, а потом замотала головой, зажмурившись и молотя себя косичками по щекам, показывая, что да, не знала.

— А потом мы познакомились, так? Вот и тут то же самое. Я когда на Севере был — там тоже с волком познакомился. Я его сперва угостил, а потом, когда у него еда не в то горло попала — помог.

— По спине похлопал, или лапу ему поднял? — дочка задрала руку, как всегда делала, закашлявшись. Представления не имею, почему — но прием всегда работал, кашель проходил.

— Ну, вроде того, — перевел тему я. — Так вот я когда уплывал оттуда — он на берегу стоял и провожал меня, как друга. Глядишь, и с этими подружимся. Но только все вместе, одной нельзя! — Анюта восторженно закивала.

— Так, а чего у нас сегодня, пост или голодовка, я не понял? — повысил голос я. — Нас облаяли из леса, и теперь надо по этому поводу с голоду помереть?

Мама ахнула, Надя взмахнула руками, обе слетели с табуреток, где сидели, подперев щеки, в извечном женском жесте печального ожидания. На столе словно сами собой появились тарелки, захлопали дверцы полок, сочно и солидно заклацал капотом раритетный советский холодильник. Аня смотрела на меня с таким восторгом, будто все и вправду появилось из воздуха, по одному желанию отца.

— Папа, а ты волшебник? — шёпотом спросила она на ухо, подтвердив мою догадку.

— Нет, Ань. Я колдун, — дочь ахнула, прижав ладошку к губам. — Но добрый. И это — стра-а-ашная тайна! — я сделал такое загадочное лицо, какому позавидовал бы любой депутат, которого спрашивали о сроках выполнения предвыборных обещаний.

Расселись и отужинали при уютном желто-оранжевом свете керосиновой лампы. Огонёк плясал в колбе, отвлекая Аню от еды. Антона и Петю он не тревожил вовсе — этих, даже полыхай тут всё вокруг, от приема пищи было не отвлечь. Я помог Наде убрать со стола, а брат притащил с плиты заварочный чайник и тот, большой медный, с горячей водой. Ну, с теплой, хорошо. Накрытый каким-то овчинным кожухом, от запаха которого забавно морщилась дочь, чайник, разумеется, остыл, но не до комнатной температуры. Я подумал, что технологии такого «термоса», наверное, лет тысячу, если не больше.

Пока мы сидели и играли в кустодиевских купчих, шумно хлебая чай из блюдец вприкуску с каким-то лютым местным сахаром, который надо было колоть на ладони обухом ножа, и который решительно отказывался таять и во рту, и в чашках, брат ушёл в их с Антошкой комнату и вернулся с гитарой. Он протянул её мне, я принял инструмент и поразился — настоящая Кремона! С ажурным ободком вокруг окошечка под струнами, чуть ли не серебряными, с чёрным лаковым грифом! Да, на ладах были проплешины, особенно на первых пяти. Да, дека была потертая и явно повидала всякое, но сам факт восхищал. Док, научивший меня всему, что я знал про гитары, рассказывал про свою чехословацкую Кремону с таким восторгом, что я запомнил это название ещё с тех пор, со старших классов. Играть доводилось, конечно, на разных дровах, а пару раз — даже на вполне достойных инструментах, но такая легенда в руки попалась впервые.

Семья заняла места в партере концертного зала, не вставая из-за кухонного стола. В России такое случается сплошь и рядом — устраивать из посиделок представления у нас умеет каждая женщина и почти каждый мужик. Я на слух настроил гитару, которая, судя по пыли, пролежала на шкафу в ожидании глазастого Петьки лет восемь. Дольше всего пришлось повозиться с капризной третьей струной. Не знаю почему, но именно она всегда давалась мне хуже остальных. Вроде бы вполне в унисон со второй звучит, зажатая на четвёртом ладу, а как начнешь играть боем — не строит хоть ты тресни. Не став дожидаться свиста и летящих помидоров из зрительного зала, я пробежался простым перебором, пару раз прошелся «восьмёркой» и, вернувшись обратно на перебор, начал с проигрыша к Nothing Else Matters — первому и единственному произведению, которое научился играть в режиме соло-гитары. Секунд двадцать от первой ноты. Про которых я твердо знал только то, что их семь. Или это цветов в радуге семь?

Песен я знал немного. И подбирать на слух по аккордам тоже особо не умел — у меня тогда лучше получалось без гитары, чем с ней. И репертуар был не особо выразительный — стандартные «Кино» и «Гражданская оборона», которые знали, наверное, все мои ровесники, если не по аккордам, то по словам-то уж точно. По паре-тройке песен «Короля и Шута» и «Арии». Высоцкий и Визбор — они нравились отцу. И Носков, его любил я сам. И несколько песен из старых фильмов, которые запомнились с самого детства: простые, понятные, добрые и чистые, как и оно само, несмотря ни на что. Жена часто упрекала меня за то, что я знаю мало веселых и динамичных композиций, на что я всё время отшучивался, что не нанимался быть диджеем на сельской дискотеке. Сегодня, посредине тёмной тайги, ранней осенью, здесь и сейчас мне казалось, что всё подходило идеально.

Под «В этом мире я гость непрошенный» Надины глаза стали чуть мечтательными, а Аня ткнула брату в бок с громким шёпотом: «Так мама папе в телефон звонит!». Потом пришла на ум чудесная, как мне кажется, хоть и отчаянно несовременная песня из «Верных друзей», там, где ветром тронуло струну. Под улыбки семьи я привычно пропел «О любви немало песен сложено, / Я слажаю вам сейчас ещё одну».

После ещё пары романтических композиций гитару затребовал Петя, выдав Лепса про «Рюмку водки на столе», а потом неожиданно фраппировав публику бессмертным хитом певицы Натали про «О, Боже, какой мужчина». Его манеру игры блестяще описала в своей замечательной книге Мария Васильевна Семёнова, в той сцене, где Аптахар пел, не целясь в ноты, зато громко, а на арфе не играл, а скорее бренчал. Но всем было весело. Потом мама с Надей вынудили брата отложить замученный инструмент, начав петь «Старый клён». Потом «Нежность» Анны Герман, где мы с Петей тщетно пытались им хотя бы не сильно мешать в партии для мужского голоса. А последней была «Купалинка», которую я пел Ане, как колыбельную, с самого её рождения. Старик Павлов слов на ветер не бросал — дочь забралась ко мне на руки и ближе к последнему куплету уже крепко спала, став словно вдвое тяжелее. Всегда удивлялся — как это происходит? Легкий, казалось бы, ребёнок, стоит только ему заснуть, сразу начинает весить, как мешок цемента.

Я отнёс Аню в горенку и укрыл забавным стеганым лоскутным одеялом, которое до сих пор видел, кажется, только в музее. Парни, наевшись, напившись и напевшись, отползли в свою комнату, что называется, в одном ботинке на двоих. Мама, оставив пост у печки, легла к внучке. А мы с Надей нашли-таки сеновал, который на удачу был прямо на крытом дворе, в дальнем от дома углу.

Глава 25

Доброе утро. Инвентаризация в тайге

А с утра я проснулся от счастья. Полного, безоговорочного и бескомпромиссного, как в детстве в день рождения или на Новый год. Когда точно знаешь, что всё уже хорошо, и в самое непосредственно ближайшее время станет ещё значительно лучше. Чувство было настолько ярким, что я не сразу понял, сплю ли ещё, или всё-таки уже нет. Помимо объяснимых и предсказуемых окружающих событий и действий, счастье усиливала и делала ярче вся сложившаяся ситуация.

В пляшущих слепящих искрах радости и срывающего дыхание восторга, рецепт казался простым и понятным. Всего-то делов и требовалось, что нечаянно разбогатеть. Потом умереть. Потом снова разбогатеть, ещё больше. Влипнуть и выбраться из безвыходной страшной заварухи при помощи старых и новых друзей. Ещё разок умереть. Ещё разок разбогатеть. Встрять так, чтоб уж точно, с гарантией не выбраться, подведя собственной лёгкой рукой под монастырь всю родню. Вырвать их прямо из-под больших носов и молотков таких граждан, в чью сторону здравомыслие и смотреть-то запрещает. Отскочить на шесть с лишним тысяч километров от дома. Ну и, конечно же, попариться в бане, поужинать с семьёй и попеть хороших старых песен. И, разумеется, заснуть и проснуться с любимой женщиной. Ничего сложного, в общем-то.

— Ты куда? — промурлыкала Надя, почуяв, что я пошевелился.

— Думаю пойти к колодцу, из ведра окатиться, охолонуть малость, пока сарай не спалил, — тихонько ответил я ей в самое ушко. — На тебя холодной воды вылить?

— Только попробуй. Я тебе нос откушу, — щурясь от солнца и волос, падавших на глаза, она выгнула спину, потянувшись, как хищная кошка. Или волчица.

— Не надо, я к нему привык! — прижал я ладони к лицу в притворном испуге. — И вообще, я без него стану уже не такой самый красивый, как сейчас.

— Тогда что-нибудь из незаметного откушу, — жена расшалилась не на шутку.

— Про незаметное — неправда ваша, барыня, — промычал я из-под рук.

— Да? Да… — Надя переспросила удивленно, а согласилась уже с явной заинтересованностью в голосе.

Но дураков, чтобы останавливать женщину в таком настроении, к счастью, не нашлось. Внутренний реалист крепко спал, а скептика с фаталистом я, кажется, вчера в бане запер.

Покинув гостеприимный сеновал, я поежился от сквозившего с озера ветерка, окатился ледяной колодезной водой и отряхнулся всем телом, одновременно разбрасывая во все стороны брызги и согреваясь. Ого, а я и не знал, что так умею. Но то, что я очень много чего не знал, выяснилось ещё в гостях у Толика, пропади он пропадом.

Часы на руке показывали начало седьмого. Топить печку дома и стучать там топором явно было рановато. Пробравшись тишком, вынес из кухни котелок с водой, пакет с молотым кофе и Надин ридикюль — что-то типа походной косметички только с самым необходимым, размером с пятилитровую баклажку. Под зеркалом умыкнул щетку-расческу. У самого выхода в сени вспомнил, вернулся и засыпал в карман горсть заварки. Все психоаналитики и коучи, насколько я мог судить, были глубоко убеждены, что забывать о себе нельзя ни в коем случае. Выходя, обернулся, словно по наитию. Из-за шторки в нашу горенку, где спала Аня, с кровати смотрела мама, пытаясь проморгаться спросонок и порываясь было вставать. Я прижал палец к губам и, выпрямив ладонь, пару раз легонько качнул ей сверху вниз, давая понять, что всё в порядке и бежать никуда не надо. Мама кивнула и опустилась обратно на подушку. Когда я закрывал за собой дверь, подтягивая ее кверху, чтобы не скрипнула, она уже спала. Вот что значит чистая совесть и старая школа.

Сбросив лёгкое возле выложенного камнем и дёрном кострища, я быстро запалил костерок из щепок и мелкой лучины и понёс тяжелое к любимому. Ну, то есть попёр Надюхе её промышленных масштабов дорожную косметичку. Попутно скромно похвалив себя за ум и предусмотрительность. Всё-таки опыт — великое дело для тех, кто не пренебрегает им. Вот раньше, даже в пору нашего раннего знакомства, уже будучи довольно большим мальчиком, хрена с два я бы подумал о том, чтобы в подобной ситуации взять постельное бельё и пару лишних одеял. А вчера вот не преминул. Поэтому проснулся от счастья, а не от колючей соломы и зуда в самых неожиданных местах. И жена поэтому с утра была в хорошем настроении, а не в той же соломе, как Страшила из Изумрудного города. Кто молодец? Я молодец.

С этими крайне благоприятными для самооценки мыслями поднялся на сеновал, где оставил досыпать Надю. Скрипучая приставная лестница, едва не искалечившая нас вчера вечером в темноте, заботливо предупредила её о моём скором появлении, и встречала меня моя княгиня уже не лёжа, а величаво сидя в сене. Прав был классик, любимой женщине всё к лицу. Моей этим утром катастрофически шло синее одеяло с тремя полосками и игриво выглядывающая из под него простыня, на которой виднелся черный штамп вооружённых сил ещё Советского Союза, с серпом и молотом, вписанными в звезду.

— Милая, вот твой саквояж со всем, я надеюсь, необходимым. А, да! Вот ещё, — и я выудил из кармана штанов щетку для волос. Румяная, теплая и родная Надя со смеющимися глазами склонила голову, от чего одеялко начало опасное движение вниз.

— Волков, ты колдун?

— Я? Да. Но добрый! — повторил я сказанное вчера дочери, искренне веря в то, что говорю.

— Тогда покажи мне, где тут удобства, если не врёшь, — жена потянулась, пытаясь соорудить из простыни что-то пригодное для перемещения по приставной лестнице. Это выглядело настолько естественно и трогательно, что я не удержался. Подхватил ее, тихонько взвизгнувшую, одной рукой, прижав к себе, и спустился по шатким перекладинам сам.

— Я вообще не вру. Вон та дверь, видишь? Там ведро с водой уже стоит, но она холодная, осторожнее. Полотенце на гвоздике чистое. Зеркала, прости, не видел, — развел я руками. Надя выдернула у меня свою косметичку, щетку, звонко чмокнула в щеку и на носочках легко побежала к указанной двери. А я пошел к костру.

Котелок с кофе уже закипал, успел я вовремя. Нет ничего хуже, чем когда шустрая пена выливается через край и мгновенно меняет запах с пленительно-бодрящего на отвратительно-пожарный. На открытом воздухе наверняка было бы не так противно, как в маленькой кухне, но, хвала Богам, проверить не довелось. Зато обнаружился первый на сегодня тактический прокол: чашку для кофе я взял, а вот под чай не подумал. Видимо, цепочки, отвечающие за эгоизм, не хотели расти ни в какую. Чашка, кстати, была шикарная — чуть с крыльца не слетел, пока разглядывал её на ходу. Белая, фарфоровая, с олимпийским мишкой на боку. Глядя на неё, не покидала мысль, что весь двадцать первый век с теми самыми грубыми нравами, на которые горько сетовал герой Вицина, отец невесты в фильме «Не может быть!», просто показался, приснился, как дурной сон под утро.

Подумав и решив не подниматься в дом, заварил себе чаю прямо в оставшийся кофе. Сомнительного вкуса вышел напиток, зато бодрил, как удар доской промеж лопаток. За спиной послышались лёгкие шаги. Я повернулся, держа в ладонях чашку, медведем от себя. Надя была одета, умыта, причесана и даже, кажется, с легким макияжем. Когда и успела только. Неужто ведьма?

— Ой, какая прелесть! — Надя всплеснула руками. — Дим, ты что, правда колдун? У меня в детстве была такая же, у бабушки!

— Конечно, колдун. Потомственный. У нас это семейное, я гляжу. И прекращай уже сомневаться в моих словах, — с выражением оскорбленного самолюбия я вскинул нос к облакам.

Надя отпила кофе, глубоко вдохнула, зажмурившись, и едва не макнув нос в содержимое чашки, выдохнула.

— Я думала, убью тебя. То пропал куда-то. То пьяный заявился. То чуть не умер, — я смотрел на неё, пытаясь угадать мысли за любимыми серо-зелёными глазами, гораздо зеленее моих.

— А потом поняла, что фиг тебе. Будешь мучиться и страдать. Никуда я от тебя не денусь, Волков. Потому что я тебя слишком сильно люблю, — выдохнула она последнюю фразу, как самое заветное.

Я забрал чашку с мишкой, поставил возле костра, и крепко обнял её. Свою любимую женщину. Сердце колотилось сумасшедшим отбойным молотком. Никогда больше не буду чай в кофе заваривать.

Надя сбегала в дом и вернулась так, что ни одна дощечка, ни одна петелька не скрипнули. Ну, точно ведьма. С ней вернулись яйца, лук, помидоры и какая-то колбаса в сопровождении сковородки диаметром, кажется, с тележное колесо. Откуда взяла, интересно, и как только дотащила? Я отобрал у жены чугунину и с сомнением попытался соотнести её размеры с моим робким костерком формата «утренний бездымный романтик-лайт на две персоны». Не преуспел, разумеется, и отправился за дополнительным топливом. Очень кстати обнаружившиеся два шамотных кирпича существенно помогли с обустройством места для готовки. Финкой Аркадия Бере, которую я прицепил на ремень ещё в Чкаловском, Надя ловко нарубила ингредиенты, залила их, весело шкворчавших, чуть ли не десятком яиц и устроилась на корточках рядом наблюдать, досадливо морщась от надуваемого время от времени дыма. Я сел возле неё прямо на землю по-турецки, крутя в руках какую-то найденную в дровах щепку. Махнул рукой на любопытный столб дыма, наклонившийся было подглядеть, со словами: «отойди, не мешай». Серо-бело-прозрачный хвост тут же вильнул и наклонился влево, огибая нас. Иногда такое получалось и раньше, до восторженного крика радуя Аню — дым отворачивал и переставал лезть в нос и в глаза, будто по команде. Я скучно объяснял это себе правильным выбором места и удачным совпадением с переменой направления ветра. Конечно же, внутренне тайно надеясь, что это внезапно открывшаяся суперспособность — чего взять с гуманитария, росшего в эпоху комиксов и раннего Диснея?

Надя вскинула брови, проследив, как дымная змея отвернула влево, поднявшись на хвост и огибая нас с уважительным запасом. Я в это время вынул у неё из рук финку и уже начал выреза́ть что-то, не обращая на дым ни малейшего внимания. Он мне, в принципе, и так не особо мешал.

— Ну как есть — колдун, — выдохнула она прямо мне в ухо, обняв и поцеловав в него же, едва не оглушив.

— Ещё какой, — тяжко вздохнул я, словно соглашаясь с неизбежным. И улыбнулся, глядя на счастливые радуги в смеющихся глазах жены.

— Доброе утро! — невесомые, казалось бы, шаги дочери мы оба услышали давно, поэтому когда с трудом, в три приёма открылась дверь на крыльцо, уже ждали выхода домовёнка.

Заспанная и отчаянно лохматая Аня спускалась со ступенек, держа в руке давешнего медведя, едва не послужившего первопричиной крушения репутации самого́ великого и ужасного Михаила Ивановича Второва. Грация у них с утра была относительно сходная, правда, мишка хрестоматийно спускался, пересчитывая все ступеньки затылком. Надя, всплеснув руками, утащила дочь умываться и чистить зубы, о чём тут же сообщили звуки резкого, решительного, но совершенно бесполезного детского протеста. А я ведь предупреждал, что вода холодная.

Из щепки получался забавный толстолапый и лобастый волчонок, сидящий на задних лапах. Портретного сходства, разумеется, не было и в помине, но мне повезло, что дочь родилась с фамильной фантазией, и мои корявые задумки понимала. Надя раньше часто выговаривала мне, что девочке нужны куклы, нарядные платьица и всё в таком духе, а не деревянные игрушки, прибитые к полу. Я, конечно, соглашался с женой, как же иначе? Но коллекция фигурок у Ани никуда не девалась, и взамен потерянных всегда появлялись новые мишки, лисята и белочки. Были даже филин и ворон. А теперь вот и волчонок. Задумавшись, я не заметил, как воровская финка соскользнула с деревяшки и кусанула за палец. Не расстроился ничуть, давно ждал этого. Если нож с характером — ему обязательно надо познакомиться с хозяином именно так, в кругах любителей и даже профессионалов, гордо зовущих себя ножеманами, это поверие очень распространено. А вот то, что к мелкому порезу тут же присосался свежевырезанный волчонок, удивило. Фигурка размером чуть больше спичечного коробка сидела на ладони с довольной мордой, и казалось — того и гляди оближет морду, вскочит и потопает вперевалку на толстых лапах по своим делам. Капелька крови выглядела, как будто высунутый язык. А что, удачно получилось.

— Ой, папа, а это кто, волчонок? — раздался за спиной радостный Анин голос. Значит, фамильная система распознавания кривоватого папиного рукоделия не подвела.

— Да, угадала, молодец, — я погладил дочь по заплетенным косичкам. — Держи. В кармане будешь носить, или на веревочку повесим, чтобы на руке или на шее висел?

— Папа, ты чего? — искренне возмутилась она. — Это же маленький волк! Он на веревке жить не станет, тут же убежит!

Внутренний реалист с самодовольным благодушием и некоторым даже торжеством пробурчал: «Наша кровь, наша!». Скептик, со свойственным ему пессимизмом, предположил: «Всё равно потеряет». Фаталист предсказуемо выдохнул: «Ну, знать судьба такая!».

— А как его зовут? — Аня с интересом разглядывала нового друга.

— Лобо, — уверенно сказал я, вспомнив старый, в далеком детстве читаный рассказ Сетона-Томпсона. Тогда меня, помню, очень удивляло, с какого перепугу канадский писатель назвал волка испанским словом. А ещё я до слёз переживал за него и за Бланку, но дочери рано пока об этом рассказывать.

— Лобо, — тихонько прошептала она на ухо волчонку и погладила осторожно одним пальцем между ушей. — Он сказал, что мы будем дружить! — уверенно и совершенно безапелляционно заявила Аня, заставив жену снова закатить глаза. Ей не всегда нравились наши с дочкой фантазии.

— Вот и здорово! Посмотри, кто ещё проснулся дома, только не шуми. Крадись, как Лобо, — кивнул я в сторону крыльца. Чуть замешкавшись, выбирая, какой рукой держать волка, а какой — медведя, дочь начала медленно скользить в сторону ступенек. «А из девочки выйдет толк!» — уверенно констатировал внутренний реалист, оценив походку.

Проснулись все, а аромат яичницы с колбасой уверенно определил бытие парней, застрявших было в шатком утреннем выборе между сном и явью. А после завтрака сели планировать день. Маму и Надю, как хозяйственных, отрядили на учёт и распределение продуктов питания. Им было виднее со стороны, сколько и за какой срок могут сожрать три мужика. Подключи мы к этому Петю с Антоном — на выходе получили бы двух сытых, довольных и отдувающихся учётчиков, и немного оставшейся еды, преимущественно требующей термической обработки. Всё пригодное они бы точно смолотили. Я бы на их месте и в их возрасте так же бы поступил.

Мы с парнями протопили печку, попутно проведя мастер-класс для сына, который запоминал все эти «архаичные» и «неактуальные», как он выразился, навыки крайне нехотя. Помог Петька, сумевший заинтересовать юное поколение, но в своем, корректном и деликатном ключе: «если бы нас сюда в зиму занесло, а никто бы не умел — сперва бы задницы до звона отморозили, а к утру угорели бы насмерть нахрен!». Эта сентенция враз прибавила актуальности умению топить печь без угрозы не проснуться.

По результатам инвентаризации выходило, что привезенных с собой харчей нам хватит на неделю, если не экономить. Найденных тут — чуть ли не на месяц, но обнаруженные мука, крупа и тревожного вида серые макаронные изделия оптимизма не вызывали. И у нас с собой были в основном консервы, концентраты и сухпай. Выходило хоть и сытно, но грустновато.

— Надо же было забуриться в такую пердь, чтоб давиться тут одними макаронами! — со свойственной возрасту экспрессией резюмировал Антоша, обидно проигнорировав наличествовавшие пока в достатке сыр, хлеб и прочие буженины, которые теперь бережно хранил для нас стильный холодильник «ЗиЛ — Москва». Я оглядел брата и сына внимательно. Да, с таким подходом к выживанию мы далеко не уедем. Видимо, пришла пора применять народную военную мудрость «чем бы воин не был занят — лишь бы воин утомился». Или рано?

— Ты, когда колбасой жареной завтракал, макаронами не сильно подавился? — уточнил я для начала. Но молодежи, уверенной в своей правоте и безнаказанности, можно было начинать тесать кол на голове, железобетонная аргументация уже не спасала.

— Оно всё закончится, и придётся жрать перловку⁈ — возмутился Антон заранее. Интересно, где он успел поесть перловки, чтобы так воспылать к ней ненавистью?

— Так. Выдыхаем. Мы на берегу озера. В дикой тайге. Вокруг ранняя осень. Назови мне три продукта, которые мы тут точно найдем всегда? — ну, постараться-то точно стоило.

Антон запыхтел, скосив глаза на мать в поисках поддержки. Надя обсуждала со свекровью рецепт каких-то пирогов, которые можно было испечь на плите, и участия в сыне не приняла. Я перевел взгляд на дочь, которая аж пританцовывала, подняв руку с зажатым в ней Лобо, и кивнул.

— Грибы и ягоды в лесу, а в озере — рыбка! — выпалила она.

— Со счётом «Три — ноль» победила молодость, — констатировал Петя голосом футбольного комментатора.

— А в лесу, кроме грибов и ягод, есть травы, корешки, орехи, мёд и мясо, — продолжил я. — А в озере — мука для хлеба.

Вся семья, даже занятые обменом данными женщины, вытаращилась на меня, как на циркового медведя, который выкатился было на арену на велосипеде, но вдруг слез, закурил и развернул газету. А я вспомнил чудесную книжку Николая Михайловича Верзилина «По следам Робинзона», откуда в своё время почерпнул массу интереснейших, но на тот момент решительно неприменимых в быту сведений. И втихаря, не теряя уверенного лица, понадеялся, что до муки из корней камыша мы тут всё-таки не дотянем.

— Пап, па-а-ап, а откуда в лесу мясо? Там рынок или магазин? — удивленно протянула дочь.

— Нет, Ань. Но там водятся зайцы, косули какие-нибудь — это козы такие лесные. Кабаны, наверное есть. Поймал, убил и съел, — выдал я идеальную, но не всегда достижимую формулу.

— Я зайцев есть не буду — они красивые, и мне их жалко! — решительно заявила Аня.

— Хорошо, солнышко, зайцев ловить не пойдём. Они вообще быстро бегают, а мне как раз лень носиться по лесу, — успокоил я её.

— Петь, пройдись по огороду вокруг, присмотрись, что там может быть съедобного. Не рви, не копай — просто глазом глянь, — попросил я брата. Тот кивнул, дёрнул за рукав так и стоявшего с возмущённым лицом Антона, и дело Мишки Квакина продолжило жить: хулиганы отправились на потраву чужих сельхозугодий.

Не склонные к рефлексиям, но зато обремененные тремя прожорливыми мужиками и одной любопытной девочкой женщины уже, кажется, замешивали тесто. По крайней мере, белая, как мельник, Анюта, обсыпанная мукой, явно планировала именно это. Оглядевшись и поняв, что все при деле, а я один как пятая нога, решил сходить к родничку за свежей водой. А на обратном пути ещё из-за ворот почуял запах какого-то печева — у наших дам слова от дел, к счастью, находились неподалеку. На крыльце сидел Петя, аппетитно хрустя морковкой, и ещё пучок лежал рядом. И головка чеснока. Я занес вёдра в дом, вернулся, сел на ступеньки, закурил и кивнул брату, мол, сообщай.

— Там нормально всё, — уверенно начал он. — Картохи насчитал десятка два кустов, потом плюнул. Один подрыл — некрупная, но много. Луку полно. Моркови, кроме этой, полно тоже, но в траве заколебёшься искать её. Укроп там всякий, петрушка. Чесноку, если поискать, найти можно, но вразнобой там между грядками понатыкали, какой дурак только сажал так?

— Никакой, — ответил я, и на удивленно-вопросительный взгляд пояснил, — самосев, или как оно там называется, не помню. Морковь точно семечками сама сеялась, картошка — из того, что не выбрали в том году, или раньше. И чеснок — его в межах специально от вредителей всяких сажают, вот и растет себе дальше. Чего ещё нашли?

— Капусты четыре вилка, приличные такие, — продолжал радовать моих внутренних хомяка и скептика брат, — Там две яблони стоят — усыпанные все. На одной красные такие, в крапинку, сладкие, а на другой зелёные, кислые — вырви глаз!

Если я правильно слушал и запомнил в раннем детстве слова деда — это «Боровинка» и «Антоновка». Задрав голову к облакам, безадресно, но очень искренне поблагодарил за царский подарок. На ум пришёл многодетный заяц из мультфильма по сказкам Сутеева, тот, что с мешком яблок. С мешком, конечно, не в пример лучше, чем без мешка. А Петька всё не унимался.

— Антоха там на смородину набрёл, чёрная, да крупная такая! А в другом углу — малинник. Та мелкая, лесная, но зато полно. А дух от нее такой — с ног валит. Он там до сих пор, поди, стоит, чавкает, проглот, — наябедничал брат, снова захрустев морковкой.

Так, жизнь налаживалась прямо на глазах. Если, выходя за водой, я поминал Некрасовские строки: «Есть и овощ в огороде — хрен да луковица, \ Есть и медная посуда — крест да пуговица», то теперь всё выглядело значительно веселее. Капуста, почему-то, порадовала особенно. Тут тебе и салат, и пироги, и щи, и прочие голубцы. А в случае, не дай Бог, ангины — на шею повязать. Вспомнилось, как в прошлом году Аня с Надей загремела в больницу с воспалением лёгких. За три дня тамошние ангелы с лёгкими руками своими уколами превратили ей попу в сплошной синяк. Надежда, взлютовав, едва не развалила всю лечебницу до основания. Я приехал после работы, сделал йодную сеточку — величайшее, на мой взгляд, изобретение человечества, и заправил в пижаму капустный лист, не слушая дочкино ойканье от холода, и причитания жены, что отец вовсе выжил из ума со своими народными средствами. Синяки пропали к утру. А к капусте Аня до сих пор относилась с большим уважением. Тушеную с сосисками предпочитала, как и я, кстати.

Результаты инвентаризации меня не просто порадовали — осчастливили. Эмоции окрепли, глядя на разгоревшиеся глаза мамы и жены, которым мы с Петькой принесли радостную новость, чеснок и морковь. Последние, кстати, превратились в салат мгновенно, прямо в процессе доклада. Мама, ахнув, подхватила какой-то ковшик и побежала на огород, посулив к обеду компот. Аня с криком вылетела пулей ещё раньше, едва узнала, что братец где-то трескает малину в одно лицо. А я вышел следом и вгляделся с крыльца в озерную глядь. Круги по ней расходились всё так же, как на утренней зорьке сегодня, и на вечерней вчера. Этот момент тоже очень хотелось разъяснить. Крикнув брату, чтоб выгнал с огорода Антошку и велев догонять, я направился к мосткам, возле которых вчера видел лодку.

* * *

Уважаемые читатели!

В ожидании неизбежного — следующей главы — не забывайте подписываться, комментировать и ставить «сердечки», если кто забыл)

Глава 26

Рыбалка и охота

Сперва был мастер-класс по «не хлопай ты вёслами по воде, всю рыбу распугаешь!» от Петьки для Антона. А я с удивлением узнал странное сочетание интонаций, своей и дядькиной. Видимо, брата я учил тому же, чему и дядя меня в своё время. Исключив лишь наиболее яркие и эмоциональные фразы старого рыбака. Петя же вставлял обратно или их же, или максимально похожие по экспрессии. Похоже, слов из песни и вправду не выкинуть.

Антошка, вряд ли встречавшийся до этого с устным народным творчеством настолько близко, явно пытался злиться, обижаться и запоминать ёмкие словосочетания, и всё это синхронно. Лучше б как грести запомнил. Я поменялся с ним на вёслах и велел обоим помолчать.

Странное дело — ветерок, вполне осенний, несмотря на солнышко, чувствовался и на дворе, и на спуске к озеру. Стоило же отойти от берега — исчез вовсе, ни волны, ни ряби, тишь да гладь от берега до берега, перемежаемая только плеском рыбы. Аномалия, не иначе.

Подумав, я решил отойти подальше от того места, где стояла банька, предположив, что не важно, насколько плохая у рыб память, но после вчерашних прыжков, визгов и заплывов под нашим берегом улов был под большим вопросом. Поэтому и правил почти на противоположный, где над водой нависали какие-то густые кусты. И кругов на воде в той стороне было погуще. Притихшие парни сперва внимательно смотрели, как вёсла поднимаются, чуть наклоняя лопасти параллельно воде, почти без брызг и уходят вниз практически беззвучно. При том, что лодочка пошла ощутимо быстрее. А потом, поддавшись инстинктам, начали тихо обсуждать, где, по их мнению, следовало ставить сеть. Хотя на берегу Антон едва подзатыльника не выхватил от Петьки, не ко времени «включив» зоозащитника и эколога. Притих только после фразы: «с хрена ли ты взялся рыбу беречь? У нас уже все люди, что ли, хорошо жить начали, чтоб пришла пора про зверюшек с рыбками переживать?». Я кивнул брату с уважением и одобрением. Удивил младший. Растёт, видимо.

Под стоявшей по колено в воде ивой привязал шнурок, по старой памяти закрепив его на глубине вытянутых рук. Так его в упор не было видно ни с воды, ни с берега. Петя, старательно пытаясь не шуметь, аккуратно выгребал к середине. Метрах в двух от берега я опустил в воду начало сетки, прицепив к нижней подборе найденную в сарае старую ржавую голову топора, кажется, ещё с двуглавым орлом на клейме. «Ага, топи музейный раритет, вандал проклятый!», завёл было внутренний скептик, но вскоре унялся, поняв, что я не обращаю на него ни малейшего внимания. Если догадка не подвела — где-то тут должен был начинаться уклон дна на глубину. Значит, и рыба должна быть здесь. Махнув брату держаться вдоль берега, я тихо, без плеска, опускал полотно в воду. В конце Петя парой-тройкой мощных гребков дал сети устроившее меня натяжение, и я отпустил её. Привязанный с этого конца в качестве груза кирпич по идее и запутаться не должен был, если на дне коряги, и притопил сетку быстро. Обратно снова греб Антон, и выходило у него гораздо лучше, даже брат отметил. По пути я рассказывал, что знал про рыб и из повадки. Парни слушали вольный пересказ Сабанеева с большим интересом.

А дома дым стоял коромыслом, но, к счастью, в переносном смысле слова. Не совладав с костром во дворе, или просто не придумав ему нормальный таганок, ну, или решив не коптить лишний раз посуду, обед из трех блюд, включая компот, женщины затеяли на плите. Все окна были настежь, как и дверь, но жара стояла — почти как вчера в бане. Аня вышивала по комнате в одних трусах, довольная донельзя, и, судя по красно-синим разводам на её щеках, малина со смородиной до компота добрались с существенными потерями. Зато в миске на столе обнаружились мелкие сливы или терновник. Брат на мой вопросительный взгляд виновато пожал плечами — не углядел. Поняв, что я слишком долго и с нескрываемым интересом смотрю на Надю в коротких шортах и мокрой насквозь майке, я развернул ребят и вышел следом за ними. Сердце снова застучало, как после утреннего чая, заваренного прямо в кофе.

Мы с Петькой смолили на нижней ступеньке, Антошка, вслед за зоозощитником врубивший ЗОЖ-ника, стоял с осуждающим курение видом метрах в двух. Но с наветренной, почему-то, стороны. В это время из дому вышла взмыленная мама с тремя чуть ли не двухведёрными корзинками в руках.

— Кто хочет картошки с грибами? — прозрачно намекнула она.

— Я! — с восторгом крикнул Антон. И с непониманием посмотрел на нас с братом, поднявшихся к маме и забравших по одной корзине. Для нас цепочка «хочешь — обеспечь» была ясна как днём.

Такие вопросы, мотивирующие к действию, в нашем с ним детстве были вполне в порядке вещей. В случае с Петей рядом с корзинкой стоял бы, пожалуй, пакет с нечищенной картошкой. Со мной — список покупок на тетрадном листе в клеточку, а на нём купюра с профилем дедушки Ленина, прижатая небольшой стопкой монет. Медных, с гербом.

Проходя мимо недоумевающего Антоши, я объяснил:

— Бабушка два раза повторять не будет. Хочешь картошки с грибами — накопай картошки и принеси грибов. Добро пожаловать в реальный мир.

На тропке, ведущей к лесу, он догнал нас довольно быстро. Сперва пробовал было бурчать что-то про вздорную бабку, которая «нормально что ли не может попросить?». Но не учёл, что речь шла про нашу мать.

— Я щас ударю, — сухо и скучно предупредил сына брат, в точности как Машков в фильме про охоту на пиранью. И разговор враз иссяк.

На кромке леса я подобрал три палки покрепче, длиной чуть выше роста и сантиметров пять-семь диаметром. Петька, захвативший короткий ножик из дома, сразу начал на ходу затачивать остриё на своей. Но почему-то с тонкого конца. Ладно, он индеец начинающий, ему можно не знать, что заострять надо комель — так при броске остаются шансы хоть куда-то попасть. Свой кол-посох я чуть подтесал финкой внизу, но выводить иглу, как у брата, разумеется, не стал. Собирать-накалывать на него всю кору и все листья при ходьбе мне не улыбалось. Антошка посмотрел на палку с брезгливым недоумением аристократа под мостом, которому предложили угоститься жареной крысой. Или даже сырой. Ну хоть не бросил сразу. На меня же, положившего на пенёк горбушку хлеба, пригоршню пшена и поклонившегося чаще, он смотрел, как на папуаса с консервной банкой в носу или иных неожиданных местах — с тоскливым сожалением.

— Значит так. Идём тихо, на весь лес не орём. Всегда хотя бы один должен быть в поле зрения. Заходим, когда солнце светит за левое ухо, так и шагаем не спеша. Выходить, стало быть, будем так, чтобы светило в правую бровь, — для наглядности я показал пальцем, чтобы не умничать. — Грибы берём только знакомые. И внимательно слушаем, что вокруг творится.

По счастью, вопросов не возникло. Зато лес принялся радовать с первых шагов. Первую корзину набрали минут за двадцать и оставили возле приметной огромной сосны со здоровенным дуплом, в котором Петька и Антон поместились оба, да так, что сбоку и не углядишь. И весь этот урожай — в перелеске, откуда как на ладони был виден дом. Вот это я понимаю — щедрость и богатство диких мест. В Московской области в таком лесочке тропки были бы вытоптаны до каменной твердости, а вместо грибов всюду валялись бы пустые банки, бутылки и прочая дрянь, без которой сложно было представить современный лес.

— А это что? — спросил Антошка, когда мы все снова собрались рядом, чтобы переложить все грибы во вторую корзину. В руках он вертел предмет овальной формы, который поднял и кучи таких же, лежащих в трех-четырех шагах от маленького ручейка, бежавшего, видимо, к озеру. Я запоздало отметил, что кучек таких тут довольно много. Внутренний скептик треснул себе ладонью по лбу, но я не понял, по какому именно поводу была резкая реакция: на городского Антона, или на ненаблюдательного меня.

— А это, Тох, кабанье говно, — радостно пояснил Петя. — Старое уже, вишь, подсохло. Если свежего ищешь — я вон там видал, — и он указал пальцем подальше вправо. А я понял, что так насторожило скептика. Какашек было многовато. И размеры той, что чем-то привлекла сына, заставили остановиться и начать озираться, прижав уши.

Антон с криком отбросил говёшку, кинувшись к ручью. Петька пошёл следом, издевательски советуя не останавливаться и набрать побольше — вон, мол, их сколько. А я совершенно застыл, потому что пригляделся и увидел знакомые «двурогие» следы на земле у ручья. Они были разные по размеру. Свежие. И их было много.

— Оба замерли и замолчали! — еле выговорил я. Начинало трясти, и это был ни разу не охотничий азарт. В памяти тут же всплыли строчки из какой-то книжки: «Лучший вариант встречи с диким кабаном в лесу — никогда не встречаться с диким кабаном в лесу».

Петя замолчал, но не замер, а развернулся на мой голос. Антошка не замолчал и не замер, продолжая блажить, что если мы кому-нибудь проболтаемся об этой истории — он нас поубивает. С остервенением оттирая руку пучком травы, развернулся и он. И затих на полуслове, словно ему перекрыли кислородный клапан — ртом хлопал, но звуков, слава Богу, не издавал. Потому что увидел выступающего из леса зверя.

Это был не кабан. Это был натуральный вепрь. Он стоял на склоне, шедшем от чащи к ручью, поэтому мог выглядеть крупнее, чем был на самом деле. А ещё мог убить любого из нас, и я прекрасно это понимал. От этого зверь казался ещё больше, поговорка «у страха глаза велики» работала в полную мощь. Страшилище морщило морду и водило рылом, втягивая воздух. Слово «пятачок» с этим монстром не имело ничего общего. Пятачок у него был, наверное, лет десять и килограммов триста назад. Нижние клыки загибались назад и были, кажется, вдвое длиннее моей финки, которая замерла в правой руке. В левой я держал посох, медленно переворачивая его условно острой стороной вверх, при этом с обреченной беспомощностью понимая, что шансов с этой соломинкой против щетинистой горы у меня ровным счётом ни одного. До парней мне было метров двадцать, до кабана что-то около десяти метров, и между нами стояла невысокая разлапистая ёлочка.

Сын хрипло закричал и рванулся в сторону дома. Вепрь всхрапнул, царапнул мох передним правым копытом и покатился с пригорка как локомотив, набирая скорость. Я рванулся наперерез, успев подумать только о том, что порвать своих лесной свинье я не позволю. Беда была лишь в том, что свинью моё мнение не беспокоило ничуть.

Мы слетелись под острым углом — кабан уже почти проскочил мимо, я недооценил его скорость. Левая рука рванулась вперед, нацелив зажатую в ней тростиночку в грудь зверя. В это же время я влетел со всего разгона правым плечом в бок вепря, перехватившись с палки за его здоровенное щетинистое ухо. Сила удара смазалась. Пожалуй, стой он на месте — вообще ничего бы не произошло, с таким же успехом можно было колотиться о любую сосну в округе. Но кабан бежал, и, видимо, в момент сшибки опирался на землю не всеми копытами, поэтому его повело направо, а передние ноги подломились. Я умудрился как-то согнуть левую руку, не выпуская смятого в кулаке уха, порвав, кажется половину мышц в ней, но подтянул себя ближе к ещё скользившему по мху чудищу. Правой рукой с зажатой обратным хватом финкой ударил куда-то между грудью и плечом. Железо скользнуло внутрь как-то незаметно, деликатно, по-воровски, не обратив никакого внимания на шерсть и толстую шкуру. Я закрутил кистью, стараясь сильнее расширить рану, наверное, больше напоминавшую прокол, и вряд ли способную чем-то навредить этой громадине. Кабан завизжал, да так мерзко, что аж уши заболели. В это время проклятая физика опомнилась и по инерции перекинула меня через его жесткий загривок, исцарапав щетиной шею и щеку. Изо всех сил пытаясь сгруппироваться, подтягивая колени к груди, хотелось немедленно найти любую точку опоры, чтобы скорее отскочить от опасной твари. Но едва ноги коснулись земли — кабан махнул головой, ударив меня в бедро, и я отлетел в сторону. Левая лопатка как-то неприятно чавкнула и вспыхнула болью, но исключительно снаружи, что меня даже как-то обрадовало.

Темно-бурая туша вепря колыхалась из стороны в сторону, пытаясь подтянуть под себя такие несоразмерно тонкие ноги. Копыта скребли по мху, вырывая его отдельными прядями и целыми клоками. Визг, резавший уши, перешёл в какое-то бульканье, потом в булькающий кашель. А потом затихли они оба — и кашель, и весь кабан. От его рыла до отчаянно дрожавших Петькиных ног было от силы метра полтора. Я попытался дотянуться правой рукой до левой лопатки, но боль одновременно пробила и спину, и ногу. Посмотрев вниз, увидел, что сижу во мху, прислонившись к ёлке, штаны на правом бедре распороты почти до голени, а на ноге — рваная, сильно кровящая рана. Особенно запомнилась дергающаяся в такт колотившемуся сердцу красная трубочка внутри, примерно сантиметр-полтора в диаметре. Захотелось сглотнуть, но во рту и глотке пересохло настолько, что только язык по нёбу проскрёб с неприятным шуршанием.

— Димка! — брат рванулся ко мне, поскальзываясь возле туши, хотя и огибал ее по приличной дуге. Подбежав, он рухнул рядом на колени и замер, уперевшись грудью в мою выставленную ладонь. Интересно, это у меня рука ходуном ходила, или его так трясло? Или нас обоих?

— Тихо! Не трогай меня, — казалось, крови во мне не осталось вовсе — всю выжал чистый адреналин. Значит, когда начнёт отпускать — будет очень больно. Не хватало ещё чего-нибудь повредить в суете. — Посмотри на спине, за левым плечом — что там?

Брат осторожно отполз на коленках назад, поднялся и обошёл меня слева. Судя по его прозвучавшей реплике — там стояла жрица любви. Судя по тональности — старая и очень страшная.

— Гони её нахрен, вообще не до них сейчас, — отреагировал я. — Что видишь, говори?

— Он тебя на ветку насадил, — дрожащим голосом проговорил брат. — У тебя дыра в спине.

— Петь, подыши носом. Раза три, глубоко, — посоветовал я. Он послушно запыхтел.

— А теперь спокойно, но информативно. Размер раны, края, что в ней и вокруг. По порядку.

— Сверху вниз с пачку сигарет, — включились образно-оценочные функции.

— Обычных или сотки? — уточнил я на всякий случай, закрепляя успех. Два сантиметра разницы особо погоды не сделают.

— Сотки. Края неровные, кровит несильно. В ней какая-то хренота белая. Это кость что ли? — и брат снова запыхтел носом. Нас с детства одни и те же родители-медработники учили одному и тому же: если тошнит — глубоко дыши, будто цветы нюхаешь. Вот он и нюхал.

— Вокруг труха какая-то, щепки и кора, — завершил он осмотр.

— Пузырей розовых или пены там точно нет? — уточнил я вроде бы спокойно, но сам замер и даже пальцы скрестил на правой руке.

— Нет, точно нет, — отозвался Петька.

— Тогда надергай мху охапку, где почище, и приложи. Притянуть бы чем, чёрт, ни верёвки, ни бинта нету. О, стой! — подтянув осторожно здоровую левую ногу, развязал и вытянул из берца шнурок. Брат уже успел надергать мох. То, что корни и землю совать в открытую рану не стоит, он тоже знал, поэтому оборвал нижние концы. Приложив белым вниз, зелёным вверх, примотал всю охапку осторожно, бережно даже, затянув узлом на груди.

— Дим, а с ногой что? — тихо спросил он, подойдя ближе.

— С ногой всё отлично, Петь. Без ноги хреново, а с ней — очень хорошо. Теперь главное, чтобы так и осталось, — задумчиво проговорил я, глядя на бедро. Трубочка внутри колотилась уже пореже. И то вперёд.

— А это чего там, Дим? — спросил брат, кажется, именно про неё.

— А это, брат, бедренная артерия. Если бы свинья мне ее порвала — я бы уже давно помер. Говорю же — всё просто отлично. Так, тащи ещё столько же мха и размотай мне второй шнурок, только ногу не тряси.

Чёрную верёвочку из ботинка он тащил опасливо, как гадюку за хвост. Выглядев при этом, как сапёр из классических американских боевиков: лицо напряженное, пот на лбу. Потом мы вместе перетянули бедро жгутом выше раны, на неё навалили мох, сверху Петькину футболку, а поверх всего этого расстегая — его же куртку, завязав рукава с противоположной стороны. Петька упал рядом, всё ещё пляшущими руками достал пачку сигарет, рассыпав половину, поднял две, прикурил и одну дал мне.

— Слушай дальше. Сейчас ты идёшь и забираешь обе полных корзины. Потом рысью бежишь с ними домой. Там, поди, на ушах все стоят и нас давно схоронили. Матери говоришь, запоминай: «Йод, новокаин, шовный, перевязочный». Четыре слова. Повтори! — велел я. Он повторил.

— В сарае глянь, вроде бы я там тачку какую-то видел. Любую хрень с колесами, которую можно катить — кати сюда. Да! Топор и нож побольше не забудь. Одним ножом мы свинёнка долго ковырять будем. Мать с Надей озаботь чем-нибудь, чтоб не даже вздумали сюда переться: пусть воду кипятят, марлю ищут — что угодно, но за ворота чтоб ни ногой.

— Почему это? — не понял брат.

— Потому что кабан мог быть не один, — со значением сказал я, и Петька понятливо кивнул. Про то, что где-то рядом сейчас наверняка ошивались те, кто вчера вечером на нас выл, я говорить ему не стал.

— Лежи, всё сделаю! — крикнул, пробегая мимо, брат. Он уже подобрал две корзины, полную и полупустую, третья полная стояла ближе к выходу из леса. — Вернусь с каталкой, домой мигом долетим!

— На каталке мясо повезём, я и сам дойду! — бодро крикнул я ему вслед.

Внутренний реалист молчал, и в этом молчании было что-то очень тревожное. Зато скептик с фаталистом разорались хором, как чайки: «Куда⁉ Спятил⁈ Дойдет он! Конечно, дойдешь — кабан, вон, дошёл уже, и ты тоже дойдёшь!».

Глава 27

Кройка и шитье

Я смотрел на удаляющуюся спину брата, но думал не о нём и не о тачке, которую он ещё неизвестно найдёт ли. Где-то рядом кружили волк с волчицей, и мне казалось, что я их чувствовал почти физически. Шансов встретить их с голыми руками и выжить мне не давали ни молчавший по-прежнему реалист, ни скептик, видимо, вконец охрипший, оравши. Про то, что с ножом шансов тоже особо не было, я старался не думать.

Перевалившись осторожно на левый бок, пополз к туше. Толкаться одной ногой получалось лучше, чем пытаться подтянуться на руках — левая не разгибалась до конца и при каждом движении отзывалась болью в мышцах, о существовании которых не подозревал не только я, но и, кажется, сам академик Владимир Петрович Воробьёв, автор многотомного атласа по анатомии. А правая выдирала мох горстями, но двигаться вперёд это не помогало никак. Но как-то еле-еле дополз.

Крови вокруг было в прямом смысле слова как со свиньи. Мох и земля не успели впитать, пожалуй, и половины, поэтому вокруг горы нашего трофейного мяса всё противно хлюпало. Торопиться мне хотелось, но при всём желании не моглось. Привалившись правым боком к кабану, лицом к чаще, спиной к дому, нашарил под тушей рукоять финки и выдернул. Обтёр о рукав — одежде уже всё равно ничего бы не помогло, так что и беречь её смысла не было. Подумал, и решил, что тратить времени толку тоже не было никакого — сидеть в обнимку со свинским трупом и ждать кавалерии, раздумывая о вечном или сиюминутном — это, конечно, очень по-гуманитарному. Но, судя по всему, какие-то нужные нейронные цепочки всё-таки проросли. Поэтому я, стараясь не задеть правую ногу, перевалился через кабана, перехватил поудобнее финку — и вспорол ему брюхо.

Напевая вполголоса хулиганскую песню про «где-то воют злые псы»*, отрезая за самыми ушами здоровенную башку, не уставал поражаться небывало удачному стечению обстоятельств. Мой батожок-посох, оказывается, упёрся в какой-то корень, и, прежде чем сломаться у самой груди зверя, совершенно потерявшись в слипшейся от крови щетине, успел пробиться чуть ли не на полметра внутрь. По крайней мере, лёгкое он пробил точно — той самой розоватой пены, которую я так боялся увидеть на себе, вокруг было с избытком. Ножом же мне чудом повезло с первого и единственного удара достать до сердца, а потом, раскачивая лезвие, ещё и аорту надрезать. Лопнула она уже сама — давления хватило. Поэтому сил у кабана, с одним лёгким и уже почти без сердца, и осталось только на то, чтоб напоследок мотнуть башкой. Но мне и этого «напоследка» хватило с избытком.

Каждое неудачное движение, когда нож соскальзывал или резко нырял в тушу, пробивало лопатку и бедро. Во рту пересохло. На круги перед глазами я старался не обращать внимания. Только слегка удивленно отметил, что раньше они были черно-зеленые, а теперь какие-то сине-оранжевые. «Ты идиот, объясни мне⁈» — деликатно поинтересовался внутренний скептик патетическим голосом Лёши из «Квартета И». — «Вместо того, чтобы лёжа ждать эвакуации и медицинской помощи, он в лесу потрошит кабана, а где-то рядом бродят два осатаневших от запаха крови волка!»

По-прежнему привычно не обращая внимания на голос разума, я дорезал последний кусок шкуры, соединявший башку с туловищем, и, напрягшись, толкнул-катнул её чуть дальше. Кувырнувшись через упёршийся было в мох клык, голова резко подалась вперёд, а я, охнув, сунулся следом, не удержав равновесия даже сидя. Нога и спина тут же сообщили мне, что это резкое движение было крайне опрометчивым. От боли даже затошнило. Зато перед глазами поплыли те самые знакомые черные круги с бело-зеленым ободком. А по краям картинки заплясали снежные черно-белые мухи. «Так тебя брат и найдёт — облёванного и мордой в безголовой свинье» — констатировал внутренний фаталист. Это прозвучало настолько обидно, что удалось собрать остатки злости и сил и подняться обратно, в условно вертикальное положение, хотя бы верхней половиной.

Взвесить кабана было не на чем и незачем, откровенно говоря, но на глазок в нём было никак не меньше трёх центнеров. Всё мясо увезти точно не получилось бы, поэтому выбрать надо было, как учил Владимир Семёнович, «первым — лучшие куски». Кости с ливером не потащим, пусть лесной народ тоже порадуется моей охотничьей удаче. «Посмотри на себя, охотничек ты наш! У тебя смерть же за спиной стоит — а ты всё про пожрать!» — страдальчески прохрипел внутренний скептик. Я согласно кивнул, медленно, чтоб не тревожить левую лопатку, и продолжил процесс демонтажа кабана, начав напевать заунывную песню Fade to Black**, как-то оригинально объединив напевность забайкальских казачьих мотивов и классическую мелодию Ульриха и Хэтфилда. Выходило, как по мне, так вполне свежо и оригинально. И слова были как нельзя более кстати. И скептик хрипел-выл бэк-вокалом.

Волков я почуял, пластая и откладывая на мох рядом шейку и прочие корейки с вырезками. Как раз на словах про нарастающую тьму и то, что «я был мной, но теперь он ушёл» перед глазами появилась картина лесной поляны возле маленького ручейка. Рядом с ним лежала еда, много. А возле еды, словно спрятавшись за ней, сидел чужак, отхватывая куски от добычи острым когтем. Он знал, что я рядом, но ничуть не боялся, хотя и был ранен. Я чуял запах его крови, несмотря на густой дух еды. И Она тоже чуяла их.

Встряхнувшись и зашипев от боли в лопатке, я пришёл в себя. И это было идеальным определением произошедшего — только что был не в себе, но вернулся. Картинка была очень чёткая и ясная, звуки и запахи были живыми и острыми. Никогда бы не подумал, что смогу отличить человеческую кровь от кабаньей, но сейчас точно знал, что пахли они по-разному. Дёрнул было задней лапой, согнать блоху под брюхом — и снова зашипел от рванувшего яркой красно-белой вспышкой боли бедра. Так, шутки в сторону. Хватит этих глубоких погружений! Бегать с волчицей по лесу, конечно, интересно, но дома у меня дочь, жена и мать, и без меня им в тайге не выжить. Я прокусил губу, зарычав, и почувствовал, что Волк внутри, обиженно и недовольно рыкнув, отступил. Повезло.

Запихав руку в дыру между верхними ребрами кабана, выдернул истерзанное сердце. Зверь был хорошим соперником, сильным и храбрым. Где-то далеко в закоулках памяти, моей или волчьей — не ясно, поднимались и меняли друг друга призрачные картины прошлого: сражения, поединки, охотничьи сцены. Я поднял глаза. На пригорке, откуда брал разгон вепрь, стояла пара волков. Две пары желто-оранжевых глаз смотрели на меня. В глазах и позе волчицы было недоверие и опаска. Волк смотрел прямо, не скалясь, не прижимая уши. Казалось, он тоже удивлен тем, что только что видел еду прямо перед собой, зажатую в правой лапе. А на левой — один длинный острый коготь. Я вздрогнул — и левая лопатка отозвалась уколом боли. Волк тут же дёрнул головой, изогнул шею и поскрёб зубами за левым плечом.

За спиной послышался шорох и треск. Волчица отступила на пару шагов в чащу, словно растворившись в ней. Увидеть жёлтые глаза за еловой веткой можно было, только если точно знать, куда смотреть. И если повезёт. Я слышал тяжелое дыхание двух человек, и очень надеялся, что брату удалось оставить женщин дома.

— Димка, мы уже идём, мы рядом! — задыхаясь, крикнул Петька. Под металлическое погромыхивание двух тачек по кедровым корням из перелеска выбрались он и Антон. Я знал это, сидя к ним спиной и не оглядываясь. Я вообще от волка глаз не отводил. И он стоял не шевелясь.

— Тихо оба. Ближе ко мне подходите, с левой стороны, — я чуть качнул левой рукой, поморщившись от боли в ней и в спине.

Они подошли, подкатив тачки. Одна была обычная, садовая, с одним оранжевым колесом в черной дутой шине и с зелеными ручками. Вторая — защитного цвета, с вместительным корытом-кузовом, и щитками-крыльями над двумя колёсами со спицами. На крыльях и спицах были красные и оранжевые катафоты. Такая у деда моего была, он её к велосипеду крепил, у неё ручка длинная и странно изогнутая — как раз, чтобы цепляться. А колеса пошире велосипедных, вроде как от мопеда, «Верховина» или «Карпаты». На такой телеге можно много увезти, удачно она подвернулась.

— Это волк, что ли? — выдохнул брат, проследив за моим взглядом и предсказуемо увидев на пригорке серого.

— Это? Нет, это снусмумрик, — спокойно ответил я ему. У нас на дурацкие вопросы, похоже, семейный талант.

Откусив небольшой кусок от так и зажатого в руке кабаньего сердца, я протянул его брату. Тот без вопросов вцепился зубами и отгрыз приличный шматок.

— Антон, сможешь? Надо, — велел я сыну. У того на щеке алел отпечаток ладони. Судя по размеру — не Петькиной. Руку брата я узнал бы — свежа была память, как ходил в травматологию родной городской больницы, договариваться с ребятами, неудачно встретившими Петюню на тёмной улице. У двоих челюсти были в шинах, и выглядели они со сшитыми зубами очень колоритно. У другой пары ещё глазки не открылись — так и были заплывшими, сине-бардово-лиловыми. И у каждого — тёмные пятна-кольца под обеими фарами, как у панд. Да, глядя на Антона готов был спорить на деньги — рука точно была не братова. Он двумя руками принял у Петьки красный кусок сырого мяса, сглотнул и все-таки откусил немного. Прожевал и проглотил. Не переставая крупно дрожать.

— Петь, кинь соседу теперь. Не дело в одно лицо угощаться, неприлично это. Только не как гранату швыряй, а осторожно, навесиком, чтоб метра полтора-два не добросить. Сможешь?

Брат поднял глаза, глянув на ветки над поляной, отшагнул чуть правее и подкинул сердце вепря волку. Тот не шевельнулся, когда оно спружинило от мха и подкатилось ближе, замерев едва ли в метре от передних лап. Потом подошёл, обнюхал. Лизнул. И улегся на брюхо рядом. Из-за деревьев за ним вышла волчица, заставив сына и брата вздрогнуть, подошла и тоже улеглась. И они словно перестали обращать на нас внимание, занявшись трапезой.

— Петро, бери топор, — велел я брату. Орудие плотников, мясников и лесорубов торчало у него за ремнём, но он, кажется, об этом не помнил, не отрываясь наблюдая за серыми хищниками. Хотя на обращение отреагировал. Так, «Петро», я его называл, когда надо было сделать что-то важное и серьёзное.

— Руби отсюда досюда, — показал я финкой, снова вернувшейся в правую руку. — Верхнюю часть заберём, нижнюю родне лесной оставим.

— Почему? — Антон впервые подал голос, тихий и дрожащий.

— Почему оставим, или почему родне? — уточнил я.

— Оставим почему? Про родню ты Ане говорил, я помню.

— Потому что это матёрый взрослый кабан. Он и так весь «ароматный», а там, внизу — особенно. А родня у нас непривередливая, сожрут что ни дай, — пояснил я. Словно в подтверждение моим словам на пригорке громко щёлкнули волчьи челюсти, и ребята снова едва не подскочили.

Брат шустро орудовал топором, заставив меня вспомнить ранее детство. Тогда я, помнится, сильно хотел стать мясником. С едой и деньгами было очень по-разному, но всегда, приходя на рынок, мы проходили мимо мясного ряда. Там работал дядя Веня. Он был крупным, шумным и весь словно символизировал успех: золотые зубы в вечной улыбке, крест на толстой цепи, легкий аромат спиртного и харизма как у гвардейского коня. Наверное, не только она — женщины вокруг дяди Вени так и вились, расцветая от его немудрённых шуток и комплиментов. И всегда при харчах. Мечта, а не образ. Я помнил один-единственный раз, когда он не улыбался. Мы тогда пришли с отцом, и тот попросил убрать кости из куска свиного окорока. Мясник громко, на весь рынок, уверял, что это технически никак не возможно. Отец молча взял с прилавка его бритвенной остроты и почти сабельной длины нож и в два незаметных движения, или даже одно, исскёк кость с суставом. Вот тут-то улыбка и покинула дядю Веню.

На тачку Антона погрузили мясо. Мякоть, передние ноги и рёбра. Половину рёбер пришлось оставить — тачка и так уходила в мох почти по самую втулку. На Петькину посадили меня, вывесив по диагонали прямую правую ногу, к которой примотали пару палок: одну — от подмышки до ступни снаружи, и вторую от паха до ступни — внутри. Для верности нас, меня и ногу, обложили мхом. Но до этого я велел парням умыться и помыть руки в ручейке. Мне они тоже помогли утереться мокрым мхом, и это наверняка было правильное решение. Три женщины дома не находили себе места и так, и вряд ли стоило вваливаться в ворота в образе трёх упырей, с окровавленными руками и мордами.

Дорога до дома заняла около получаса, наверное. Ехать в коляске — это, конечно, элегантно и вполне по-джентльменски. Только если коляска запряжена парой лошадей, а не младшим братом, вокруг какая-нибудь Даунинг-Стрит, а не таёжная глушь, и ты сидишь в костюме и пальто, а не валяешься на куче мха с ногой, нацеленной в облака, как зенитка. И трясло так, что я, кажется, пару раз сознание терял от боли. Но добрались.

На Наде не было лица. Глаза напуганные, на щеках слезы, руки прижаты к губам. Пока Петька сгружал меня во дворе возле кострища, она прыгала вокруг, словно не зная, с какой стороны ко мне подступиться. Мой вид с ногой в деревянном сапоге и замшелый горб на спине очень слабо напоминали того, с кем она утром проснулась на одном сеновале. На крыльцо выскочила Аня с какими-то пакетами, за ней вышла мама с двумя вёдрами горячей, судя по пару, воды. И глаза у всех были полоумные. Это пора было прекращать.

— Так. Петь, тащи вон ту колоду, сажай меня на неё. Антон, помоги бабушке с вёдрами, только не ошпарься. Надя, стой на одном месте, от тебя голова кружится, — выдал я задания всем сразу.

— Папа, тебе очень больно? — со слезами в голосе спросила дочь.

— Нет, Ань, не очень. Только когда смеюсь, — пришла на ум дурацкая старая шутка. — А где твой Лобо?

— Вот он! — она вытащила из кармана курточки волчонка, благополучно рассыпав все пакеты, что были в руках. Судя по маркировке — это и был перевязочный и шовный материалы.

— Петя, сажай Диму на пень, — сказала мама брату, который и так сажал меня на колоду. — Снимай одежду, я сейчас.

Пока мы отвязывали палки, стягивали разрезанную вдоль спины куртку и отпарывали штанину под самой зоной бикини, она вернулась, протянув мне стакан.

— Пей.

— Не хочу, мам, — удивлённо сказал я, унюхав крепкий спиртной дух. И действительно, как-то совсем не хотелось.

— Пей, — громче и требовательнее повторила она. — Шить начну — зайдёшься, а так хоть чуть-чуть полегче будет. Только шока мне тут твоего не хватало!

«А мама права!» — хором сказали все трое внутренних голосов, и их неожиданное единодушие поражало. И вправду, накладывать швы наживую — дело не самое приятное. Можно ради такого случая и оскоромиться. Я взял стакан и медленно выпил. Судя по всему, это была какая-то местная самогонка, настоянная на травах. По крайней мере, чёрную смородину и мяту я точно узнал.

Петька по маминой команде притащил с Антоном из сарая какой-то верстак, на котором разложили на стерильной салфетке инструмент. Глядя на все эти приготовления, у Ани и Нади снова появились на глазах слёзы. Их отправили в дом, вместе с Антошкой, поручив заняться ужином — питаться регулярно надо было всем, и целым, и штопанным. Мама набрала новокаин в два больших шприца, один дала мне в руки, а со вторым зашла за спину.

— Будет немного больно, — предупредила она. Только уже после того, как воткнула в спину иглу и ввела препарат.

— Я догадался, — просипел я, чудом не выдавив весь анестетик из своего шприца. Но уже через пару минут стало полегче.

— Прости, мама, — проговорил я в паузах между уколами в спину

— За что? — ответил удивленный голос за спиной.

— Не уберёгся, — виновато буркнул я.

— Дурачок ты, Митя. — Сколько же раз я слышал эту фразу прежде. — Двух человек спас, еды добыл, живым вернулся — и ещё виноватит себя сидит! — Да, с этой стороны я на ситуацию не посмотрел — как-то некогда было.

— А у вас-то тут что, расскажи? — глядишь, за разговором и не так больно будет. Наверное.

— Нормально у нас тут всё. Антоша из лесу прибежал, белый как смерть, и сразу же свою комнату, чемодан схватил и собираться начал. Трясся, как осиновый лист, говорил, что тут в лесу водятся звери, которых он даже в кино не видел. Что хочет в Москву, к друзьям, где нет монстров и можно попить нормальный кофе.

Мама, видимо, закончила с новокаином, и взяла с пелёнки кривую иголку с уже вдетой нитью. Я сглотнул и начал обкалывать бедро. По чуть-чуть, на расстоянии сантиметра от краев раны, как в книжках читал. Отмытая и обработанная, она выглядела, конечно, всё равно погано, но гораздо лучше, чем в лесу. И оказалось, что длиной была «всего-то» сантиметров двенадцать. Штанину кабаний клык распорол почти всю, ноге досталось меньше. Опять повезло. Неровные края стали напоминать кожуру грейпфрута — анестетик надувал кожу, чуть поднимая. Только на срезе цитрусовой корки по-прежнему краснело мясо. Моё. Выглядело всё это очень неприятно.

— Аня посмотрела на него с чемоданом, и говорит со слезами: «Ты что, их там бросил?», — продолжала мерно говорить мама. — Антошу аж на визг сорвало. Тут-то ему Надя и поднесла. Потом, конечно обнялись, уселись на кровать и ситуация стала чуть проясняться. Я ружьё взяла, зарядила, как папа учил, пошла на крыльцо. А тут в ворота Петька влетает с двумя корзинами. Швырнул их в разные стороны — и в сарай. И по пути на бегу какую-то ахинею орёт: «Зелёнка, кокаин, ещё чего-то, два! И вам всем — марлю варить срочно!».

Я хмыкнул было, но тут же заткнулся, едва не взвыв — мама затягивала узел шва. Увидел, скосив глаза, пакет со стерильным бинтом, подхватил и зажал зубами. Полегчало. Но только зубам. И потянулся за ниткой с иголкой. Лекарство в шприце кончилось, и все бедро вокруг раны уже напоминало мечту косметолога — чистейший целлюлит. С красными точечками в местах уколов, правда.

— Я ковш воды на него вылила и давай за шиворот трясти. Он только тогда и рассказал про кабана, и про то, что ты его за тележкой прислал. Но наговорил, конечно, с три короба он. «Кабан башкой как саданёт — и Димку об ёлку хрясь! Я подхожу, а он сидит, как живой, и на ногу себе смотрит. А там внутри булькает чего-то, он сказал — артерия. А сам — как бабочка в кабинете биологии, на ветку наколотый! И всё про пузыри какие-то и пену спрашивает!», — мама очень похоже изобразила брата, явно давно и успешно перешедшего границу между паникой и здравым смыслом.

Стоявший рядом Петька, державший двумя руками ножницы, отрезая концы нитей над узелками на моём бедре, алел красным знаменем.

— Я решила, что, раз говоришь — то живой. А раз догадался ему корзины с собой всучить — то ещё и в своём уме даже. Нашли тачку и тележку эту — и направили их обратно, а сами давай аптечку ворошить да воду греть, — она говорила так спокойно и плавно, словно не сына зашивала, а яблоки в гуся на рождество.

Продолжая жевать бинт, подвывая сквозь него, я успел наложить ещё четыре кривых, но крепких шва. За это время мама закончила со спиной, налепив, судя по треску, пластырь поверх раны. Обошла меня справа, отобрала иголку и продолжила шов. У неё выходило значительно лучше.

Выплюнув изжёванный в нитки бинт, я обозрел операционное поле. Внизу, ближе к коленке, между стежками аккуратного шва, который по краям смазали йодом, торчал флажком лоскут резиновой перчатки — дренаж. Я бы и не вспомнил об этом. Повезло со специалистом, вот уж воистину в золотые руки попал.

— Петь, придумай к этой палке ручку и поперечину какую-нибудь, только под руку ему высоту примерь. На ногу опираться нельзя! — последняя фраза, сказанная строгим, «профессиональным» голосом, была адресована уже мне. А я, как будто, плясать собирался? Брат сорвался в сарай, видимо, за гвоздями.

— Каков будет Ваш вердикт, доктор? — я неубедительно изобразил в глазах тревогу.

— Я не доктор, я санитарка, полы здесь мою, — ответила мама своей любимой фразой, с которой встречала и провожала бесчисленные проверки из всяких гор-, обл- и минздравов. И мы наконец-то рассмеялись. Она — потому что теперь точно знала, что помирать я не планировал. А я — потому, что меня наконец-то перестали штопать по живому.

— Надя, вынеси портки своему герою! Хватит ему исподним отсвечивать! — крикнула мама. В доме что-то упало и послышались звуки беготни.

— Герой — штаны с дырой, всё как положено, — кивнул я. От моих осталась одна штанина, по которой даже цвет невозможно было определить за кровавыми разводами.

Встал на здоровую ногу, подождал, пока с неё стянут в четыре руки красные тряпки. Брат в это время подсунул подмышку палку с поперечиной сверху, ухватил рукой место, куда надо было приделать ручку, и отошёл в сторону тюкать топориком. Который тоже был весь в кровище. Рядом стояла велосипедная тележка, набитая красным мхом, с бурыми пятнами от пальцев и ладоней по бортам. Чуть правее — густо заляпанная кровью тачка, доверху набитая свежей убоиной. Да, неплохо в лес сходили.

* * *

* Rocketjoker — Не ссы https://music.yandex.ru/album/33038607/track/130507039

** Metallica — Fade to Black https://music.yandex.ru/album/3935393/track/32307660

Глава 28

Сны в тайге. Хорошие гости и вести. Дорога домой

Сидя на ступеньках крыльца, ощущая ладонью тёплое, нагревшееся за день на солнце, тёмное от времени и погоды дерево, не было никакой охоты шевелиться. Казалось — ворвись в ворота банда дагестанцев и банкиров верхом на волках, кабанах и медведях — не пошевелюсь. Скажу лениво: «Зайдите на недельке, сегодня неприёмный день». И пальцами эдак сделаю от себя, дескать: «Ступайте».

Над костром Петька установил крепкий таганок, на котором в ведре уже варилось что-то ароматное. В хорошем смысле слова, не в кабаньем. Тянуло дымком, морковкой и лавровым листом, хотя запах вареного мяса и был, разумеется, доминирующей нотой. Брату помогал Антон, не отходивший от него не на шаг, они переговаривались о чём-то вполголоса, и, наверное, я мог бы разобрать слова, если бы захотел. Но не хотел. Хотел только спать, да так, что, кажется, пару суток бы придавил. Как минимум.

Мама и Надя тоже о чём-то говорили, наблюдая за парнями, что катили отмытые тачки обратно в сарай, работая слаженно, по-семейному. Аня сидела рядом, положив мне на здоровую ногу своего Лобо. Она сперва было примостила его на правую, но сразу поняла ошибку по тому, как я дёрнулся и зашипел сквозь зубы. И больше не ошибалась. Мы тихонько беседовали обо всём на свете — о том, почему на нас напал кабан, как мы договорились с волками, почему Антошка убежал и запросился домой. Я говорил медленно, и прямо физически, каждой мышцей и каждой клеткой ощущал усталость, которая, казалось, вот-вот размажет меня прямо по ступенькам тонким слоем.

— Петь, подойди, — сказал я вроде бы громко. Только никто не обернулся, лишь Анюта сорвалась маленьким торнадо и сразу вернулась, таща за руку брата.

— Да, Дим, чего? — взволнованно спросил он, наклонившись.

— Бери Антоху и дуйте сетку снимать. До утра не пропадёт, конечно, но лишнего брать плохо. Зайдёте из-под берега, под ивой. Верёвку если сразу не найдёшь — привяжи к другой чего-нибудь тяжёлое, пройдись пару раз. В лодку затягивай обе подборы вместе, а то порвёшь. Как наберётся достаточно — живую, не сонную, которая биться будет, выпускай. С Антохой про эту историю не говори — не надо, — к концу инструктажа я даже паузы между предложениями делать стал, чтоб отдышаться. Силы уходили на глазах. Тут бы, у балясинки, не отрубиться.

— Мы нормально уже с ним. Понял всё, мается теперь, места не находит, — нахмурился брат. — Ты, может, скажешь ему чего? А то чёт стрёмно за парня.

— Лады, зови, — кивнул я, едва не упав. Голова весила, кажется, полтонны.

— Дим, прости, — раздался голос сына. Он с самого детства звал меня по имени, как-то так повелось.

— Проехали, Антош. Я сам не знаю, как бы себя повёл. Главное, что ты этот опыт пережил. Пригодится он тебе или нет — только от тебя зависит. И теперь больше не хмурься и не вздыхай на фразе «Волковы». Ты тоже наш, Волков. От одного куска ел, и с нами, и с ними.

В круглых глазах сына бились изумление, сочувствие и стыд. Два последних проигрывали, но позиции сдавали неохотно.

— Спасибо… пап, — сказал он и сбежал с крыльца, крикнув Петьке, что будет ждать у лодки. В голосе были слёзы.

— Дима, тебе надо лечь, — откуда-то взялась мама. — И в больницу бы не мешало поскорее. Мышцы на бедре порваны, мы их только закрыли, не сшивали. Срастутся плохо — хромать будешь.

— У меня метаболизм хороший. Нормально всё страстётся, — уверенно, хоть и медленно проговорил я. О том, что для активации этой опции до сих пор каждый раз приходилось умирать, говорить не стал. С детства не люблю расстраивать маму.

— Дим, всё, мы побежали, давай, — Петя протянул руку, которую я пожал в ответ.

Перед глазами снова показалась полянка у ручья. От кабана осталось значительно меньше, чем было, когда два чужака увели своего вожака. Хотя какие они чужаки? Такие же, просто логово у них странное, дымом пахнет и на открытом месте стоит. Рядом лежала Она, сытая и довольная. Щенята спешили, скоро будут здесь, тоже наедятся вволю. Их уже вели переярки, вместе с которыми мы и выгнали кабана сюда. Мяса всем хватит. Не обидели соседи. На то и родня.

Открывать глаза не хотелось совсем, но Петька так тряс за здоровое плечо, а мама так кричала на него, что пришлось напрячься.

— Дим, это чего щас было⁈ — в вытаращенных глазах брата горели восторг и ужас.

— Это? Ну, считай, что это двоюродный брат тебе по видеосвязи позвонил, поблагодарил за посылку и гостинцы и от всей своей семьи приветы передал. Это была добрая охота, — медленно выговорил я. Слова казались одно другого тяжелее, давались с большим трудом и рот покидали крайне нехотя.

— Офигеть! Это взаправду что ли было⁈ Ты тоже видел⁈

— Что вы там видели оба — потом расскажешь, понесли его в дом, видишь — жар поднимается, заговариваться начинает! — это, кажется, мамин голос. А у кого жар, и кого надо нести в дом? И в какой? Не помню…

Я сидел на бревне на берегу лесного озера. Отсюда, со склона, его форма напоминала глаз, такой восточный, неширокий. Никогда не видел водоёмов такой странной формы, они как-то круглее обычно.

— Плохое здесь место, Дима, — внезапно прозвучал рядом знакомый голос, и я едва не слетел с бревна. Это что ещё за новости⁈ Слова снова появлялись прямо в голове, звуча разными голосами, словно их произносили люди на нескольких языках, заставляя некоторые из них отзываться эхом, причём и оно тоже было каждый раз новым.

— Здравствуй, Откурай. Ты пришёл за мной? — я очень старался, чтобы голос звучал ровно. Но, видимо, все силы ушли на то, чтобы не заорать и не сорваться с бревна бегом напролом через тайгу.

— Нет, Дима. Твой путь ещё продолжается, — это отозвалось в голове как «оленям ещё долго нести нарты». Воодушевляюще прозвучало, очень. — Здесь вокруг много местных злых духов. Люди зовут их «бохолдой». Они слабее тебя, но их много. Дурное место здесь.

— А как ты сюда попал? — определенно, задавать идиотские вопросы — это у нас фамильное.

— Скучно, — улыбнулся одноглазый шаман, вполне дружелюбно поглядев на меня. — Предки смотрят на тебя всегда, видят каждый шаг, знают каждую мысль. Мало кто может позабавить лучше тебя. Мы с тобой тоже в родстве, хоть и не кровном, так что и я вижу твой путь, — эхо назвало это «следы нарт под звездами, пока снег не занёс».

— Скажи, Откурай, моей семье эти… бохолдой не навредят? — это единственное, что по-настоящему меня волновало.

— Вот видишь — снова не о себе думаешь, а о других людях, пусть и близких. Мало таких осталось, кто не бежит только за своим интересом, — а это «перевели» как: «ест вареное мясо один в пустом балагане».

— Твой брат и сын взяли много рыбы, но взяли хорошо, правильно. Лишнего не хватали. Сын хотел забрать старую щуку, но брат отпустил её. Твоя мать варит уху, будет давать тебе. Хорошая будет уха, жирная. Жена меняет тряпку на твоей голове, пугаясь, что она так быстро сохнет. Дочь обняла ноги и спит рядом. С ними всё хорошо. Завтра перед закатом на летучих нартах прилетит друг и заберёт вас домой.

Я молчал, словно опасаясь спугнуть хорошие новости. Очень не хотелось бы, чтобы старик таким же ровным голосом продолжил фразу чем-то вроде: «только найди не дне озера Скоропеино кольцо».

— Здесь очень давно бились два сильных шамана. Один победил, но нечестно. Он заманил девочку из местных и принёс ее в жертву. Её дух набрал большую силу, убил соперника. А потом убил и хитрого шамана. Три души, навечно связанных друг с другом, прикованы к этому месту, и здесь не могут жить ни человек, ни зверь. Ты можешь освободить их.

Я остановил решительно непарламентское выражение, уже практически сорвавшееся с языка, воистину нечеловеческим напряжением сил. Всё-таки сглазил.

— А можешь просто улететь домой. В тебе сила и старая кровь, Дима. Ты сам можешь решать, как поступить. Я не стану ни просить, ни приказывать. Ты много сделал для моего рода.

Перед глазами возникло огромное зеркало воды, уходящее в горизонт. Скалы по краям бухты спускались вниз, к берегу, а некоторые, казалось, росли из морского дна, поднимаясь к Солнцу. На камнях росли деревья, густой кустарник, травы и цветы. Тёплый и солёный ветер доносил запахи, которых ни мой, ни волчий нос узнать не могли. У самой воды, на широкой полосе ослепительно белого песка, спускавшегося к воде, менявшей цвет от нежно-голубого у берега до густого сине-зеленого на глубине, с восторженным визгом бегали дети. С белых шезлонгов, накрытых покрывалами с каким-то вышитым логотипом в форме стилизованной буквы «W», за ними наблюдали мамы. Смуглые, темноволосые. Лишь одна со светлыми волосами сидела рядом с двумя мальчишками, помогавшими сестре строить замок из песка. У них получилась настоящая сказка — глубокий ров опоясывал готический профиль постройки, подвесной мост соединял его берега. Причудливо разложенные травинки, ракушки и круглые разноцветные камушки делали замок поистине потрясающим. Пробегавшие мимо дети замирали и обходили вокруг медленно, раскрыв рты. Девочка положила на верхушку одной из песчаных башенок розовую раковину, обернулась, поправив голубую панамку с вышитым на боку корабликом. И улыбнулась мне. Маленькая Дайяна Кузнецова теперь радовалась всему — теплому солнышку, ласковому морю, куда принес их большой серебристый самолёт. А сильнее всего — тому, что мама наконец-то перестала плакать.

— Та девочка, которую обманул местный шаман, была всего на одну зиму старше, — прозвучал голос, хотя на бревне я сидел уже совсем один. Хитрый старик не оставил мне ни единого шанса.

Я открыл глаза. Ниже пояса всё затекло так, что даже испугался — сперва показалось, что вообще ничего не чувствовал. Скосив глаза, увидел макушку дочери, закинувшей на меня во сне ноги, как она любила. Рядом на лавке сидя спала мама, держа меня за запястье. Поднял глаза — голова моя лежала на коленях у Нади, которая спала, привалившись боком к печке. Да, похоже, затёк в это утро не один я. В доме стоял яркий, чуть металлический запах сырой рыбы. И пахло ухой. Желудок, истратив все запасы терпения, прокомментировал учуянный запах еды такой руладой, что, пожалуй, впору было бы самой Монтсеррат Кабалье. И меня как током ударило, потому что дёрнулись все — Надя сверху, мама сбоку и Аня внизу.

— Привет, девчонки, как насчёт ушицы? — снова начал я с самого животрепещущего.

Аня с криком: «Папа, папа!» поползла прямо по мне, нещадно толкая острыми коленками в совершенно неподготовленные для таких вещей места. Я было сморщился, когда она задела правое бедро, но тут же удивленно почувствовал, что ожидаемой и предсказуемой вспышки резкой боли не последовало — так, чуть заныло. Надя принялась целовать меня, засыпав волосами и залив слезами в секунду. Мама вцепилась в руку так, что тут же пришла на ум мысль о бригаде МЧС с гидравликой. Из-за печки вылетели заспанные Петя и Антон, добавив к причитаниям басовитых ноток. Натуральный дурдом.

— Анна, не дави на папу! Надя, вынь волосы у меня изо рта, я сам не могу — мама руку не отдает. Мама, отдай руку! Здорово, парни! Молодцы, что щуку не стали брать — старая, жесткая наверняка.

Голоса семьи как обрубило. На меня смотрели пять пар совершенно разных глаз, ну, только у Ани были очень похожие на Надины, но с абсолютно одинаковым выражением полного обалдения.

— Колдун? — спросила дочь у жены, некультурно ткнув мне в нос пальцем.

— Колдун, — уверенно ответила Надя, обняв меня за шею так, что там что-то аж хрустнуло.

Потом мы завтракали, хотя времени было уже ближе к обеду. И уха — довольно неожиданное блюдо для завтрака. Но ложками все махали ритмично и с удовольствием. Я задавал темп и показывал наглядный пример. Но только после того, как две первые миски влил в себя через край, почти не жуя. Старый шаман не обманул — уха была жирная и прямо сладкая. Надя и мама смотрели на меня с тревогой, особенно после того, как я попёрся за стол, напрочь забыв про костыль. Это ещё перевязки не было — там, пожалуй, похлеще удивятся.

Парни наперебой рассказывали про рыбалку. Притащили они целый мешок рыбы, додумавшись принайтовать его к вёслам, чтобы вышло подобие носилок. Лодку вымыли от чешуи и привязали под берегом крепко, брат подчеркнул это особо. Помнил старую науку, что так нужно делать после каждого возвращения. Антон научился грести, ставить и снимать сети, потрошить и чистить рыбу. А ещё думать. Кажется, пока я спал, он стал повыше и чуть шире в плечах. И в глазах появилось что-то новое. Ещё не мудрость, конечно. Но уже понимание и ответственность. Мне, по крайней мере, виделось именно так.

— Вот что, милые дамы, — начал я, переведя дух после почти полуведра нажористой ушицы, которую жадный организм впитал, как пески Сахары — первый дождь. — К вечеру гости будут. Сколько точно — не знаю, но готовить надо человек на дюжину. Сможем обеспечить разносол?

— Откуда знаешь? — спросил Петька, аж глазами блестя от нетерпения.

— Отк… Откуда-откуда, знаю — и всё! — досадливо отмахнулся я, едва не «сдав» старого Откурая.

Дамы тут же озаботились, и в результате кратких, но бурных обсуждений пообещали не посрамить.

На вечерней зорьке на мостках возле бани сидели три чистых-пушистых-душистых деревенских парня в белом исподнем. Ну, точнее, два парня и я. Запасы военного тряпья нашлись в доме, и даже нафталином не воняли — были заботливо переложены мятой и полынью. Наши девчонки намылись по первому пару, пока было не так жарко, и мы проводили их домой, взяв обещание не выходить за ворота, что бы ни случилось. Дымок от сигарет медленными полосами вальяжно стелился над водой, ветра снова не было и в помине. Солнышко выглядывало из-за деревьев за домом едва ли наполовину, когда вдалеке послышался шум. Через несколько минут он оформился в рокот винта. Спешили, знать, гости — вертушку вон выписали где-то.

На ровном пятачке, на равном относительно расстоянии от леса, дома и бани, подняв тучу листвы и пыли, садился вертолёт. Судя по закрытому в защитное кольцо, или как там оно правильно называется, хвостовому винту — Ка-62, такой же, на каком к плавучей группе кладоискателей принесло летучую, с товарищей Директором во главе. Я поёжился, вспомнив его взгляд — как будто в дула пулемётов смотришь. Оставалось надеяться, что вряд ли такой занятой человек полетит в такую даль по мою душу. Тем более, старый шаман обещал, что летучие нарты привезут друга.

От высадившейся группы отделились две фигуры, одна крепкая, а вторая ещё крепче, выше первой на голову, и порысили к нам.

— Спорим на щелбан — ща начнет орать: «Во-о-олков, ты заколеба-а-ал!» — спросил я у Пети, гнусаво протянув последнюю фразу. Он фыркнул:

— С тобой спорить — как против ветра… плеваться. Колдун!

— Это да, — вздохнул я с притворным сожалением. И почесал под кальсонами бедро. Швы мама сняла прямо тут, в бане, глядя на меня не с научным интересом, а каким-то эзотерическим подозрением, если можно так сказать. Мышцы срослись нормально, хотя одна, передняя, вчера была порвана почти полностью и сбилась в неприятно выглядевший ком возле колена.

— Волков! Ты заколебал! — раздался за спинами голос Головина, заставив брата и сына захохотать.

— Ну что ты орешь? — раздельно спросил я, очень похоже копируя интонацию Ливанова-Карлссона. — Ты же мне всю рыбу распугал?

Я протянул руку наверх и Тёма, потянув, помог мне подняться. Положил ладони на плечи, посмотрел в глаза. И выдохнул с улыбкой:

— Ну здорово, чёрт! Рад тебя видеть! — и мы крепко обнялись.

— Целоваться будете, или сразу в баню пойдем? — с ленцой поинтересовался богатырь-абориген Стёпа, наблюдавший за сценой встречи. И хохот пяти глоток покатился-попрыгал над водой тихого озера.

В тишине и темноте мы с Тёмой стояли на тех же самых мостках, возле той же самой бани. Остальных отправили в дом, когда прибежала Анюта и позвала всех к столу. Я попросил брата принести нам с Головиным перекусить на берег. Было, что обсудить без лишних ушей. Петя вернулся с котелком ухи, здоровенной миской шашлыка и графином, пахшим чёрной смородиной и мятой. Отдельно вытащил из кармана и выложил на столе пять сырых картофелин. На наш с Тёмой немой вопрос пояснил:

— Надя просила передать, сказала — вы в курсе.

— Передай ей: «Василий Иванович объявляет благодарность!» — заржал Артём, показав мне большой палец. Да, то, что мне несказанно повезло с женой — я и без него знал.

Мы попарились, перекусили, и только после этого вышли на воздух. Говорили тихо — над водой звук разлетался быстро и далеко.

— Смотри, сыграла твоя карта, Дим, — начал Артём, глубоко затянувшись и глядя в непроглядную тьму над озером.

— Какая именно? — не выдать напряжение и крайнюю заинтересованность было крайне сложно, но как-то удалось. Голос звучал сухо и пресно, как будто говорил диетический хлебец.

— Да вся колода, — помолчав, едва не заставив вспотеть, ответил садюга-Головин. — Как по-писаному разыграли. Можно возвращаться хоть сейчас.

— Не, сейчас никак. Пилот наверняка выпимши, — возразил я.

— Он на службе, ему нельзя ни в коем случае. Не знаешь ты наших правил, штатский! — пренебрежительно ответил он.

— Не знаешь ты мою маму, военный, — задумчиво вздохнул я, абсолютно уверенный, что окажусь правым. Я-то её давно знал. — Ты мне вот что скажи — у тебя тол есть?

— Кто? — Тёма чуть окурок не выронил в воду.

— Тол. Динамит тоже подойдёт, наверное, — задумчиво предположил я.

— У тебя тут и так рыбой вся изба пропахла, засолили вон — хоть спиной ешь. Нахрена тебе тол, браконьер-вредитель? — возмущённо спросил Артём.

— Не поверишь — ребёнку помочь. Надо мне, Тём. Очень надо. Есть или нет? — не вдаваясь в подробности ответил я.

— Есть. Дам. Но сам с тобой пойду. И не спорь.

— И не думал даже. На зорьке выйдем, тут недалеко.

Ранним утром, по туману и инею, одевшему траву и листья на кустах, мы вышли на запретное озеро. Степан долго отговаривал нас, рассказывая такие ужасы, что даже стальной Головин едва не передумал. А поняв, что от похода меня не отговорить, если только связать, снарядился с нами. Шли ходко, и предсказуемо самым медленным и самым шумным был именно я. Громадный Стёпа двигался в лесу тише медведя. Мне было с кем сравнить. Тёма, шедший первым, вообще то и дело пропадал из виду, появляясь внезапно, и вообще не в той стороне, откуда я его ждал. Словом, в гробу я видал с диверсантами по лесам шастать — никакого удовольствия. А тем более, если знать, а точнее — не знать, что ждало нас впереди.

Там должен был лежать камень. Плита, размером с Жигуль, черно-зеленого оттенка, с серыми прожилинами, похожими на рисунок молнии. Только не такой, как на трансформаторной будке столичного офиса «Незабываемых путешествий», а настоящий, ветвистый. Под ним, как говорил Откурай, лежала какая-то штука, я не запомнил название. Звучало так, будто шаман пытался то ли прокашляться, то ли не рассмеяться. В названии точно было два слога «гха», но не подряд. Вот эту неизвестную штуку из-под камня надо было достать и утопить в узкоглазом озере. План выглядел великолепно и совсем не сложно. Вот только Стёпа, мрачневший с каждым шагом, вряд ли был со мной согласен.

На деревьях вокруг стали появляться седые бороды мха и лишайника. Сухие ветки цепляли даже неуловимого, словно ртуть, Головина. Степан же просто пёр буром, ломая всё, что мешало пройти. Чем ближе к просвету между деревьями, обещавшему открытое место — озеро, тем хуже становился лес. Ближе к самому берегу вокруг вообще не осталось ничего зелёного — даже мох был чёрным. На пригорке лежал камень. На нём лежал клубок гадюк.

Странно, я был уверен, что при таких утренних заморозках они должны были давно по норам расползтись. Но глаза не врали. Шуршащая пакость извивалась и спать явно не планировала. Пришлось отломать сушину, нагрести на нее серо-чёрного мха, что осыпался при каждом прикосновении, как порох, подпалить и по-настоящему выжечь гадов. Некоторое время смотрели на «электрический» рисунок на камне. А потом Головин снял рюкзак и погнал нас с пригорка доходчивыми словами. Через минут пятнадцать он прибежал в ложбину, где мы со Степаном ожидали бабаха. Богатырь и нашёл этот овражек, огляделся, что-то прикинул, кивнул и прыгнул вниз, прислонившись к тому склону, что был ближе к черно-зеленому камню. Тёма посмотрел на меня внимательно, протянул кулак и разжал его. На ладони лежала чёрная коробочка, на которой прозрачным колпаком из оргстекла была накрыта пресловутая красная кнопка.

— Точно знаешь, что делаешь? — с большим сомнением поинтересовался у меня Артём.

— А то как же? Весь мир — в труху! — уверенно заявил я и забрал пульт. Головин страдальчески поморщился, сел на корточки и зажал ладонями уши. И рот разинул. Хорошо, пример показал, а то я бы точно про это забыл, а потом ходил бы полдня, ничего не слыша.

Жахнуло как-то скромно, я ожидал большего, зная Тёму. Могло бы и озерцо ещё одно рядом образоваться. Но не сложилось. Зато проклятый камень-клеймо разнесло в куски. Не дав мне спуститься в воронку, Головин достал из рюкзака лопатку ручного металлодетектора и ещё какую-то хреновину вроде подросшего и возмужавшего тамагочи, которая тут же защёлкала, как счётчик Гейгера. Наверное, она им и была. И только после проверки ямы пустил туда меня.

Искать посреди тайги под камнем, который лежал на одном месте чёрт знает сколько лет, что-то, о чём имеешь очень смутное представление — то ещё развлечение. Я приложил руки к влажной черной земле и закрыл глаза.

Налетевший ветер застучал вокруг сухими ветками кедрача, заставив Тёму со Стёпой озираться, будто в поисках угрозы. С воды подуло холодом, да так сильно, что послышался свист. Потом низкий вой, повышавший тональность с каждой секундой. И лишь когда стало казаться, что вот-вот лопнут барабанные перепонки — он оборвался и сменился плачем. Детским. Надрывным. Так, наверное, мог плакать ребёнок, вместо родного дома попавший в ночной жуткий лес, полный незнакомых звуков. Когда от любого треска веточки под ногой душа замирает, а потом снова начинает мелко дрожать. И когда становится предельно ясно, что выхода из этого леса нет и не будет. Никогда.

В правую ладонь будто ткнулся мокрый нос. Отдёрнув её от неожиданности, тут же вернул обратно и, помогая левой, начал судорожно рыть, швыряя грунт во все стороны, не глядя. Думаю, со стороны ничего нормального и человеческого во мне разглядеть было невозможно. Тут рука наткнулась на какой-то комок, едва не вырвавший ноготь. Пару раз треснув находкой об удачно торчащий рядом корень, я раскрошил ком на части. И в ладони осталась каменная фигурка, размером чуть больше спичечного коробка. Толстые лапы, забавные уши торчком. Лобо, которого я вырезал для Ани. Только окаменевший за века под землей. И без бурого пятна в форме торчащего языка на морде. Любимая, а может и единственная игрушка бедной загубленной девочки, имя которой я забыл спросить у Откурая.

— Му-у-унгэ-э-эн! — голос, что только что безутешно рыдал вокруг, зазвенел отчаянной радостью.

Я выбрался из ямы, спустился к воде и, размахнувшись, запустил каменного волчонка на самую средину. С нашим озером такой номер не прошёл бы, хорошо, что это было меньше раз в семь.

— Ты свободна, Мунгэн! Над тобой нет власти ни у кого на Земле. Не держи зла, поднимайся в небо, поклонись Великой Матери Эхэ Бурхан. Мир по дороге!

И раздался гром. Сперва далекий, а потом опасно близкий, словно прямо над головой весёлые Боги молотили колотушками в бубен размером с Монголию. Меня вжало в землю. Маленькая девочка с силой, победившей двух матёрых колдунов, прощалась со своей многовековой темницей, смеясь и крича. И провалиться мне пропадом, если в этом грохоте не был явно слышен хохот шамана. Эхо, пытавшееся перекричать гром, доносило непонятные обрывки фраз на неизвестных языках. Я разобрал что-то вроде «мир тебе, Волк!». По крайней мере, мне очень хотелось надеяться, что прозвучало именно это. Гром и ветер оборвались внезапно, будто слышал их только я один.

— И вот каждый раз такая хренотень, Стёп! — раздался голос Тёмы, сочившийся, казалось, осуждением и смертельной усталостью. — Хоть примету новую выдумывай, ей-Богу: «видишь Волкова — беги к попа́м». Или просто «беги», я пока не решил. Что хоть это было, собака ты лесная?

Он отряхивался от мелких веток и сухих стебельков мха, обсыпавших, как оказалось, каждого из нас с головы до ног. Степан молчал, занимаясь тем же самым, поглядывая на меня с непроницаемым лицом. Силён богатырь, такого удивлять — всю удивлялку погнёшь. Или сломаешь.

— Веришь — нет, иду, никого не трогаю, а тут девочка плачет. Три тыщи лет уж как. Игрушку потеряла. И с места сойти не может — Кащей какой-то заколдовал. Вот я и помог, — развёл я руками.

— Три тысячи лет? — пробасил, уточняя, Стёпа.

— А-а-а, не бери в голову, Бер! А то, неровен час, думать начнешь. Смотри, а ну как привыкнешь? Тогда со службы враз комиссуют, там умных не держат! — Головин снова валял дурака с совершенно серьёзным лицом.

— То-то я гляжу, Башка, одного тебя только и держат, хоть и за штатом, конь-сультант ты наш секретный, — не остался в долгу гигант.

— Так, пошутили — и хорош, — видимо, разговор свернул в ненужное Тёме русло. Вон как голос сразу изменился. — Смотри, Дим, тебе тут ещё надо чего?

— Неа, — покачал я головой.

— Что, даже не будешь ждать бабку верхом на олене или лосе, или на чём они тут ездят?

— Какую ещё бабку? — влез заинтересованный Стёпа.

— Да по идее вот-вот, с минуты на минуту буквально, должна прикатить какая-то. Чтоб в ножки ему вон упасть и взмолиться: «Окажи божескую милость, соколик, сильномогучий богатырь Еруслан Лазаревич, прими у баушки землицы апчхинадцать мульёнов гектар, да горы злата-серебра, да груды каменьев самоцветных! Прям извелась вся, не знаю кому и влындить богачества энти!» — Головин голосил, как настоящая старуха. Талант.

— А чья тут земля, кстати? — перебил его я. Некоторые слова далекого эха Мунгэн продолжали «переводиться» где-то в глубине сознания в фоновом режиме.

— Во! Во, Бер, видал⁈ Вот он, истинный волчий оскал капитализма! — от души потешался Артём. — А вот шиш тебе, мироед! Родины тут земля, а конкретнее — Министерства обороны. Выкусил, оккупант⁈

— Передавай Родине моё глубочайшее почтение и искреннюю любовь. И скажи, что вон под той горой слева — жила серебряная. Старая. Но последние три тысячи лет её никто не трогал. Да и раньше — вряд ли.

— Плетёшь, поди, опять? — юмор с него сбило мгновенно.

— Неа, истинную правду говорю. Привет передать только не забудь.

— Кому? — хлопнул глазами он.

— Родине, — вздохнул я. — Пошли, мужики, нам собираться ещё.

Но переживал зря. Всё наше барахло уже было на борту, рачительные военные не оставили даже бочку со свежезасоленной воблой — чего добру пропадать? На военном аэродроме мы вышли через час, размять ноги и перекусить у хлебосольной Стёпиной Нади, женщины с большим сердцем и прочими формами.

Через семь часов, мятые и заспанные, перегрузились в Жуковском из самолёта в такой же вертолёт, что подвёз нас с заимки до Читы. Только на бортах у него красовались круги из двух половин — белой и чёрной.

* * *

Уважаемые читатели!

Следующая глава завершит вторую часть записок нечаянного богача.

Есть вероятность, что придётся нарушить график выкладки и пропустить один день.

Очень надеюсь, что этого не произойдет, но на всякий случай заранее приношу извинения за вынужденные неудобства(

Глава 29

Твердое слово. Что подарить тому, у кого все есть

До посадки на газон размером никак не меньше двух футбольных полей прошло около часа. Если я не путал, то от Жуковского нас теперь отделяло километров триста. И в какую именно сторону — не поручился бы, потому что, хотя борт и был какой-то ультрамодный и бизнес-классовый, ставенки на окошках не открывались. Это чуть тревожило, но я по-прежнему верил Головину. Если он сказал, что карты сыграли — значит, так оно и было.

Карт было ровно три, про колоду Тёма загнул. Первая — совет золотого деда Владимира Ивановича дать знать, если с Мурадовым пойдет неудачно. Вторая — ковчежец на хранении у мощного старика Михаила Ивановича. А третья, как говорят в народе, «два валета — и вот это», это Серёга Ланевский и Артём Михалыч Головин собственными персонами. На них-то, в принципе, и легла вся работа. В случае с Лордом — привычные ему сводки-проводки и прочая финансовая муть, в которой я тут же терялся, зато он ловил всё, что можно было изловить. Получив задачу слегка усложнить свои привычные схемы промышленным и финансовым шпионажем, Сергей Павлович, признаться, немного оробел. Но именно поэтому в помощь ему был отряжен незабываемый путешественник со сложной и почти всегда засекреченной историей, но с невообразимым кругом знакомых и сослуживцев. Нашлись такие и в службе экономической безопасности, в управлении «П», курирующем промышленность, и в том числе — золотодобывающие компании. Чистое везение — я придумал, что спросить, Тёма подсказал — у кого, а Серёга — как именно. Дальше было делом техники: пара наводящих вопросов — и заинтригованные специально обученные люди взяли след. Им он был по делам службы без надобности, а вот нам вполне годился. По согласованию со Второвым подвязали его группу анализа. Да, они стоили очень дорого. Но они и вправду того стоили.

В результате выяснилось, что Абдусалам не только охраняет и тщательно блюдёт личные и финансовые интересы хозяина, но и про себя тоже не забывает. И оказалось, что довольно часто. И когда со счетов нескольких, казалось бы, никакого отношения к нему не имеющих, фирм пропали деньги — запереживал и стал допускать ошибки. На что и был расчёт. Самым трудным и сложным для меня было то, что, как рассказал Тёма, люди Абдусалама планировали похищение детей Дока и Барона. Случись с ними что — не знаю, как бы я с этим жил дальше, даже представить страшно. Но ребята Головина в охране знали толк гораздо лучше горячих южных джигитов, которых приняли на подходах к объектам так, что никто ничего и не понял даже. За первой ошибкой — угрожать моим близким — остальные посыпались горохом. Морды граждан, отправленных говорливым горцем за детьми моих друзей, оказались в таком пуху, что любой померанцевый шпиц удавился бы от зависти. Сотрудники органов обрадовались им, как младшеклассники — новогодним подаркам. В рекордные сроки южане подняли на небывалую высоту раскрываемость в нескольких отделах полиции Москвы и ближайшего Подмосковья. А то, что вызвавший их в столицу человек ничего не сделал для их спасения, здорово качнуло его репутацию. И вот тут-то как раз и пришли файлы от Второвских аналитиков. Выяснилось, что гордый и опасный Абдусалам не брезговал запускать руку в казну своего эмира. Нечасто и крайне, казалось бы, осмотрительно, но важны были именно подтверждённые факты. А такого не прощают нигде и никому, крыс не любят что в Лондонском или Московском Сити, что в мордовских лагерях. Просто наказания везде разные.

Нас доставил от вертолётной площадки до крыльца такой же космолёт, какой вёз до яхты и обратно, только без номеров вовсе. Видимо, по своему дачному участку серый кардинал разрешал кататься без регистрационных знаков. Вряд ли здесь где-то могли пастись торговцы полосатыми палками, пристально следящие за платной безопасностью дорожного движения. Встречал у трапа лично Фёдор Михайлович, памятный эрудит и умница с очень тяжёлыми руками. Но в этот раз проверять не довелось — поздоровались, познакомил его с мамой и братом, и мы отправились к дому.

Крыльцо было, кажется, с Мавзолей размером, и сам замок ему вполне соответствовал, маленьким на его фоне не выглядел. Потрясающе гармонично смотрелся весь ансамбль: и основное здание, и обширное крылечко, и прочие анфилады и галереи, или как там они правильно называются. Замок обнимал своими крыльями то ли садик, то ли парк размером с два стандартных советских детских сада. Только веранд, песочниц, железных ракет из трех труб, обваренных обручами разного диаметра, и прочих вкопанных разноцветных покрышек, разумеется, не было. Зато точно посередине была клумба. Формой и рисунком она не удивила. Круг, разделённый надвое, где справа были белые цветы, а слева — тёмно-фиолетовые настолько, что казались чёрными. Замок высился на холме, и парк был расположен под небольшим уклоном.

— Пойдёмте, гости дорогие, ваши комнаты в правом крыле, — сообщил Фёдор, глядя, как наше походное барахлишко грузят на тележки, выглядевшие совершенно по-отельному, крепкие парни в костюмах.

Направо — это хорошо, это правильно. А то бывал я давеча в одном левом крыле. Как и выбрался — не помню. Ни денег, ни телефона, ни штанов. Чудом спасся, в общем.

Внутреннее устройство или правильнее — убранство замка тоже не подвели. В Версалях и прочих Луврах я не бывал, но, полагаю, было вполне на уровне. По сравнению, например, с Пушкинским музеем, было пустовато, скучновато и бедновато. В музее. Здесь — нет. Аню я тут же закинул на плечи, Надя взяла меня под локоть с поистине княжеской грацией. Кивнул Петьке — они с Антошкой взяли маму под руки. Таким порядком и пошли за ребятами, катившими тележки с золочёными ручками. Старательно, но совершенно безуспешно делая вид, что ничему не удивляемся.

Нас проводили по коридорам, всем своим видом, казалось, нарочно поддерживающим и всячески укрепляющим когнитивный диссонанс и классовую ненависть, особенно после таёжной заимки. Я изо всех сил напоминал себе, что каждый волен жить и обустраиваться так, как ему угодно, и что материал, цвет и фактура стен в чужом доме, как и картины, висевшие на них, не имели ко мне никакого отношения, что характерно, как и я — к ним. Судя по восторженно-испуганному взгляду мамы и угрюмому — брата, они думали явно о чём-то другом. Комнаты были попроще. Эдакий Гранд Хайят Мариотт, но без подлинников на стенах — люкс, но не лакшери. Зато в каждом номере по две ванных комнаты, а на кровати была разложена одежда, в которую Аня с Надей тут же вцепились. В связи с тем, что кровать была тоже нескромного размера, шмоток на ней поместилось аж шесть комплектов, по два для каждого. Антона, маму и брата развели по отдельным номерам, но тут же, по соседству. Не успели мы привести себя в порядок, как в номер, деликатно постучав, вошёл Фёдор.

— Михаил Иванович освободится через полчаса, готов? — спросил он меня.

— Давно. То есть тьфу, всегда! — испортил я клич пионера.

— Давай тогда одевайся, я в коридоре, — и эрудит покинул холл.

— Дим, а надолго мы тут? — спросила Надя, выходя из ванной в белом гостиничном халате. Следом шлёпала босиком с недовольным видом дочь.

— Я очень надеюсь, что завтра дома будем. Ань, что с лицом?

— Я обратно хочу, пап! В лес, на озеро. Тут всё красивое, но какое-то ненастоящее. И всё чужое! — умный ребенок в двух словах уместил всё то, что беспокоило меня с момента посадки вертолёта на территории Второвской усадьбы.

— Для начала надо до дома добраться, Анют. Ты же ещё Лобо с остальными зверюшками не познакомила, — переключил я её, да и себя, на темы попроще. А Наде сказал:

— Мы сейчас обсудим с Михаилом Ивановичем, но пока план был такой: я встречаюсь с Мурадовым, мы находим компромисс и расходимся. Возвращаюсь, забираю вас домой, садимся за ноут и находим билеты на завтра-послезавтра куда-нибудь туда, где океан, белый песочек, тёплое солнышко и не ловит ни один телефон. Недели на три, думаю.

— Отличный план. Ты от него далеко, главное, не уходи, и не увлекайся! — погрозила пальцем жена.

— Чем? — уточнил я.

— Да, собственно, всем, — легко ответила она. — А то знаю я тебя, хлебом не корми — дай куда-нибудь встрять. Не надо пока, Дим. Дай нам немножко хоть передохнуть.

До кабинета Второва шли с Фёдором молча, пешком. Я как-то думал, что, принимая во внимание масштабы поместья, машину подгонят прямо в коридор. Но оказалось не так и далеко — дошли до холла, свернули, ещё раз свернули, зашли в лифт и вышли из него. Правда, не покидало ощущение, что ехал он вниз. А в коридоре, куда мы попали, не было ни единого окошка, чтоб проверить догадку. Эрудит приложил большой палец правой руки к косяку одной из дверей, ничем не отличающейся от соседних. И на косяке, если я не ослеп, не было ни панелей, ни датчиков. Но в двери раздался щелчок электронного замка. Мы вошли и оказались в кабинете, ничего общего, как по мне, не имевшим с образом страшного и ужасного серого кардинала. Комната подошла бы, пожалуй, средней руки дворянину конца XIXвека, или крепкому номенклатурному работнику первой половины XX, они довольно часто жили в одних и тех же интерьерах. Правда, первые оставляли их не по своей воле. Хозяин сидел за большим письменным столом с зеленым сукном. Слева от него стояла настольная лампа с зеленым стеклянным плафоном. Ножка и подставка были из белого мрамора, из него же была сделана сидевшая будто под солнечными лучами белочка. Точно такая же лампа была у моей бабушки, и точно такой же плафон я в детстве расколотил, играя в комнате теннисным мячиком, который тогда почему-то называли «арабским».

На как-то ненавязчиво и вполне гармонично встроенной в не самый современный антураж большой ТВ-панели шли какие-то бизнес-новости на немецком. Михаил Иванович в это время говорил с кем-то по телефону, настоящему, старинному, где трубку с витым проводом потом кладут на две железных рогульки. Я расслышал только «морген» и «гольт». Если ничего не перепуталось в голове со школьных лет чудесных, то «морген» — это «утро» или «завтра». Утро давно прошло, значит, завтра что-то должно случиться с золотом, и в деле немцы. В тайгу тут же захотелось ещё сильнее, чем Ане.

Второв рассмеялся, видимо, над шуткой собеседника и попрощался по-дружески: «Ну да, Гюнтер, счастливо!». Последнее слово я помнил, меня за него нещадно ругала наша учительница, Марлен Карловна с простой немецкой фамилией Иванова. Трогательно-романтичная история любви советского военнослужащего и студентки из Дрездена, покинувшей из-за искренних чувств родную сторонку, передавалась школьниками не один десяток лет. Так вот я слово «пока» или «счастливо» произносил как фамилию двоих неуловимых мстителей — Щусь. В правильном произношении фрау Ивановой оно больше походило на «Тшус». Писалось же и вовсе отвратительно:Tschuss. Поди пойми этих колбасников. Но Второв явно таких проблем не испытывал. Я попробовал было определить диалект и акцент, но ни разу не преуспел. Надо было лучше в школе учиться.

— Дима, привет! Проходи, садись. Как разместились? — мощный старик лучился радушием и искренней заботой. У меня почему-то стало кисло во рту, да так, что чуть щеку не свело.

— Здравствуйте, Михаил Иванович! Спасибо, всё благополучно. Дом у вас просто потрясающий, — и снова ни слова неправды.

— А, пустое, — с видимой досадой отмахнулся он. — Вот у меня в Андалуссии дом так дом, всё на месте, всё по делу. Как-нибудь слетаем непременно. А это — как деловой костюм, только значительно больше и дороже. Помесь шубы с пиджаком.

— Меньше жилплощадь иметь статус не позволяет? — заинтересовался я.

— Именно. Положение обязывает, Дима. Поэтому с партнерами я не могу встречаться и беседовать в отелях и ресторанах, если они ниже определенного количества звёзд. И дом не может быть другим, — согласно кивнул он. Да, беда, конечно. Такую домину поди обслужи. Тут убраться, поди, роту надо загонять. С техникой.

— Но иногда бывают и исключения из правил. Редко, правда. Вот сегодня, например, повезло. Нариман не отказал мне в просьбе встретиться, скажем так, на нейтральной полосе.

Я насторожился. Просьбу о встрече Мурадову по моему плану должен был передать Дымов. Но, видимо, план снова в какой-то момент пошёл по схеме.

— Я помню наш разговор перед твоим вылетом в тайгу, — начал Михаил Иванович, откинувшись на спинку кресла. А я наоборот подался чуть вперёд. — Ты объяснил свои опасения, вполне обоснованные и крайне образные. Металлоискатель в чулане — это красиво, честное слово.

Да, я не придумал ничего лучше, чем снова сказать правду. И пока мы сидели за столиком в торговом центре, с подземной парковки которого один за другим выруливали одинаковые микроавтобусы, вгоняя в панику лезгинов, позвонил Второву. И напомнил про ларчик. Ну и про всю ситуацию в целом тоже поговорили.

— Видишь ли, Дима, положение обязывает ко многому. Очень ко многому. Но всегда остается выбор. И его человек делает сам. Может оглядываться на общественное мнение, на религию, на собственные убеждения или фобии с комплексами — у кого что. Может и не оглядываться. Твои поступки, кстати, почти всех моих аналитиков вгоняют в ступор и тоску, они не могут их предугадать. Ты слабо поддаёшься математике, — с улыбкой сказал он.

— Да, мне все математички ещё со средней школы говорили именно это, правда, менее корректно, — отреагировал я.

— Строго говоря, такая труднопредсказуемая переменная в расчётах — большой риск. Все они в этом сходятся, — улыбка сошла с лица мощного старика. На моём она не появлялась после того, как я вежливо поздоровался при входе в кабинет.

— Но не всё в мире можно проверить алгеброй, как сказал классик. Ты ни разу не покривил душой, говоря со мной. Ты не крутишь и не виляешь, Дима. Позволь, я отвечу тебе тем же.

«Всего доброго, господа» — печально проговорил внутренний фаталист. Скептик что-то шептал, кажется, молитву. Реалист молчал. Я тоже. Подумалось о том, что медведи, кабаны и волки — это, конечно, круто, но, увы, неактуально. Против стоящего за спиной Фёдора Михайловича я — всё равно что плотник супротив столяра, как говорил один пьющий дед.

— Как ты, наверное, мог догадаться, я вполне могу себе позволить достигать результатов, не особенно считаясь с условностями. Я могу заставлять и принуждать людей делать то, что мне необходимо, — глаза и голос Второва приняли те самые обсидиановые оттенок и тон. Фаталист начал озираться, почему-то в поисках плахи. Видимо, хотел положить куда-то повинную голову.

— Могу, Дима. Но не хочу. И если есть хоть какой-то шанс побудить человека сделать то, что мне требуется, без насилия — я выберу именно его. Считай это житейской мудростью. Или старческой блажью, но тогда никому не рассказывай, — и он улыбнулся. Я пока не стал.

— Именно поэтому я говорю тебе чистую правду сейчас. Сажать тебя под замок в любую клетку, что золотую, что зиндан, я не буду. Волки, говорят, очень отрицательно относятся к ограничению свободы. А ты становишься всё больше похож на предков. Помнишь, Федь, как он тебя чуть за руку не тяпнул тогда, на яхте?

— Такое разве забудешь, Михаил Иванович? Еле удержал его тогда — быстрый, чёрт, — ответил умница за спиной. Я не оборачивался. И смеяться над этой практически семейной шуткой по-прежнему не спешил.

— Мы и с Сашей на твой счёт беседовали, — продолжал тем временем старик. При упоминании товарища Директора мне стало ещё кислее, хотя и так уже аж печь во рту начинало. Но шумно сглатывать кислую слюну я тоже не спешил. Сидел и слушал.

— И решили, что чем один раз тебя заставить, а потом искать по всему глобусу, лучше всё-таки договориться. Поверь, объяснить это Сашке было затруднительно, но, хвала Богам, удалось.

Вот тут я не удержал покер фэйса. И дело было не в страшном директоре страшного фонда, а в том, с какой лёгкостью и привычностью Второв произнёс не самую популярную присказку про Богов. Именно во множественном числе, а не в единственном, как процентов девяносто восемь из тех, с кем я общался.

— И мы решили, что будем предлагать тебе участие в наших поездках, а не тащить тебя на них на верёвке. Сундуки Андрея Старицкого были крайне удачным доводом в споре. Если бы не твои таланты — они по-прежнему лежали бы в Тверской земле, а не у Сашиных экспертов. А что до фразы про Богов — не ты один историей рода увлекаешься. История, Дима, вообще вещь очень интересная. Знакомо ли тебе, к примеру, такое имя, как Гостомысл? — он смотрел на меня без угрозы, без вызова. Мощный старик, казалось, на самом деле просто интересовался — знал ли я сказочного персонажа.

— По непроверенным источникам — князь Новгородский. Данных очень мало по нему навскидку могу вспомнить, но одно то, что эти три сапожника, Байер, Мюллер и Шлётцер, сильно сомневались в его существовании, говорит в его пользу, — подумав, ответил я.

— Ловко ты прокатил колбасников, — он даже прихлопнул ладонями по столу, — сапожники и есть. На портреты их глянешь — сразу ясно, прохвосты, притом пьющие. А Гостомысл существовал. Если доведётся — мы с тобой сможем это доказать. Много загадок хранит землица-матушка. Мало кто спросить правильно может. Ещё меньше тех, кому она отвечает. А чтоб несколько раз кряду — такой ты, Дима, один. Поверь, мы с Сашей проверяли. Я предлагаю дружбу, Дима. Можешь верить, можешь сомневаться — дело твоё. Я бы, пожалуй, не поверил.

Вот и оно, предложение от которого не отказываются. Добегался по горам с лесами, доплясался. Но, откровенно говоря, могло быть гораздо, гораздо хуже. Настолько, что и думать не хотелось.

— Михаил Иванович, разрешите один вопрос? Надеюсь, он не покажется Вам бестактным, — я поймал себя на мысли, что щурюсь почти как Головин.

— Задавай, — он явно был заинтересован и напряжён, но так по виду это не проявлялось ничуть.

— Скажите, а к выигрышу в лотерею Вы имеете отношение? — вперёд в ожидании ответа старика потянулись все трое, и реалист, и фаталист, и скептик, толкавший их локтями.

— Не люблю отвечать вопросом на вопрос, Дима, но иногда приходится. Помнишь нашу первую встречу в избе-читальне? — он улыбался светло, и забытое словосочетание звучало по-доброму, располагающе. Ещё б я не помнил то знакомство, которое предсказал Понтий Пилат, и за которое меня чуть не довёл до истерики Лорд. Я кивнул.

— Помнишь, про дары разговор был. И я сказал, что мой, — он сделал паузу, глядя на меня с ожиданием.

— Находить. И не рассказывать, — продолжил я. Старик довольно кивнул. Ладно, в этот раз до правды не добрались, да и пёс с ней пока.

— Михаил Иванович, я на «Нерее» сказал, что самонадеянно считаю Вас своим учителем, — в этот раз кивок был не только довольным, но и заинтересованным. — Считать Вас другом — большая честь для меня.

Я поднялся со стула, на всякий случай без резких движений, и поклонился мощному старику, так же, как и тогда, на яхте, с прямой спиной. Сзади то ли одобрительно крякнул, то ли облегчённо выдохнул тёзка классика. Второв вышел из-за стола, пожал мне руку и обнял. Чувство, что обнимаешь льва или дракона — непередаваемое, конечно.

— А теперь айда прокатимся, — хлопнул он в ладоши. — Федя, запрягай. Пойдём, Дима.

— Куда? — опешил я.

— С Нариманом побеседуем. Я оговорил для себя местечко за столом. Владимир Иванович в курсе. Может, даже вовремя успеем, — он дернул подбородком. Подхватил со стола серебряную шкатулку, которую до сих пор скрывала мраморная белая белка на настольной лампе, и протянул мне:

— Уверен? — спросил, глядя не в глаза, а куда-то глубже.

— По ситуации решу, — ответил я, принимая и бережно пряча коробочку во внутренний карман куртки. Мне начало передаваться его азартное возбуждение и предвкушение приключения.

Эпилог

Договор и разрешение

Мы сидели с Михаилом Ивановичем на удобных огромных креслах друг напротив друга. Их в салоне было четыре штуки, стояли они по углам, и при желании поворачивались в любую сторону. На заднем диване, разделенном надвое подлокотником из красного, наверняка, дерева, сидели два молчаливых джентльмена. За всю поездку они не произнесли ни слова, даже поздоровались кивком. Немые, наверное. Я подумал было, что это бойцы, но тут один из них остановился на мне взглядом. И я понял, что ошибся. Эти не бьются — эти убивают. Причём быстро и безжалостно. Кажется, слово «жалость» рядом с такими глазами даже у себя вызывало саму себя.

Второв дальнозорко щурился в телефон, то набирая кому-то сообщение, что читая что-то. Я сперва осмотрел всё внутреннее пространство Шевроле, тщательно делая вид, что не избегаю пересекаться взглядами с господами на заднем диване. Машина была удобная, просторная, богатая, но на дальнюю дорогу скучная, как по мне. Тут наверняка был телевизор, мультимедиа и все прочие пироги, но спрашивать про них означало отвлечь кардинала. Мало ли чьи судьбы он там перемещал крепким сухим пальцем по экрану? У тех двоих, одинаковых с лица, тоже интересоваться не было ни малейшей охоты. А окон в машине не было, как и звёздного неба на потолке. Я начал было продумывать разговор с Мурадовым, но бросил. Бывают моменты, когда можно заранее продумать всё. Это когда ты точно и достоверно знаешь все условия и мельчайшие детали предстоящего события. А бывает — как сейчас. Я даже не знал, куда мы едем. Можно было только предполагать, что там я увижусь с золотым дедом Владимиром Ивановичем. И что организация нашей встречи с сенатором не отняла у него много сил и времени.

Скорость на прямой не чувствовалась вовсе. Когда через два часа начали отмечаться плавные ускорение-торможение — решил, что добрались до какого-то города. Когда начали, судя по всему, подстаивать в пробках — опознал не глядя Москву-матушку.

На улицу вышел сперва один из сидевших сзади. Потом, через некоторое время, второй. Потом снаружи обе распашных двери в борту открыл Фёдор Михайлович, ехавший всю дорогу впереди. Вид у него был равнодушный, как у Будды. Только легкой отрешенной улыбки не было ни на губах, ни в глазах. Он был крайне собран, и это ощущалось даже на расстоянии. Кивнув, он помог спуститься Михаилу Ивановичу. Я влез следом самостоятельно, чай не баре, и осмотрелся. Напротив стояло длинное, на всю, кажется, улицу старое четырёхэтажное здание красного кирпича. Судя по надписям — там был коворкинг, какой-то музей, какое-то кафе и куча чего-то ещё, чем обычно полнятся дома в пределах Садового. А тут прямо не покидало ощущение, что центр столицы неподалёку. Я обернулся, посмотрел на стандартный выезжающий шлагбаум, перекрывающий въезд в какой-то не то дворик, не то проулок. А потом меня как ударило. Прямо за шлагбаумом стоял какой-то одноэтажный флигелёк со скучной серой крышей из металлопрофиля. А на стене висела стандартная адресная табличка: «улица Тимура Фрунзе». Я против воли втянул воздух полной грудью — и цензурные мысли пропали вовсе. Потому что из проулка, откуда-то из-за флигеля пахло шаурмой. Вкусной, сытной, без часто сопровождающих запахов горелого жира и лука. Я перечитал ещё раз название улицы на табличке, словно сам себе не доверял. Хотя — почему «словно»?

— Вы серьёзно? — похоже, это были последние культурные слова в голове. Второв обернулся. Он не выглядел удивлённым или недоумённым, но подобного вопроса от меня явно не ждал.

— О чём ты, Дима?

— Мы приехали на улицу Тимура Фрунзе есть шаурму к Абрагиму? — казалось, ещё чуть-чуть — и я начну нервно подхихикивать. А потом запою «ля-ля-ля, я сошла с ума, какая досада» и убегу.

— Почему к Абрагиму? Хозяина зовут Сулейман. Ты что-то путаешь, — нахмурился Второв. А я понял, что он точно не знал, скажем так, альтернативной истории этого места. Ну и поведал, что помнил.

— Очень интересно, очень. Как, говоришь, автора зовут? — и Михаил Иванович вынул из нагрудного кармана записную книжку в кожаном переплёте и записал. Да, не в смартфон. И — да, книжка была с непременным разделенным кругом на обложке. — Надо же, как пересекаются реальность и вымысел в Москве. И все норовят её придуманными чудищами населить. Будто обычных, настоящих им не хватает!

Второв искренне веселился, слушая про тайное место встречи, где можно было беседовать, ничего не опасаясь, и где, порой, встречались заклятые враги, чтобы найти общий язык. А потом поведал мне историю иранца, что приехал в столицу очень давно. И открыл маленькое заведение вдали от метро и прочих святых мест, типа ГУМ, ЦУМ и Детский мир. И прославился сперва в одних кругах, потом в других, а потом прочно закрепил за собой ту славу, которую и описывал популярнейший автор современного городского фэнтези. Договаривал он уже на ходу, потому что, с его слов, ждали только нас.

Повернув за флигель, мы оказались в уютном дворике, куда, казалось, вовсе не доносились звуки вечно спешащей Москвы. Тут, под липами, стояли большие зонтики, а под ними — простые белые пластиковые столы и стулья. И мясом пахло так, что не передать. Народу почти не было, лишь за крайним столиком аккуратно ел, часто промакивая губы бумажной салфеткой, пожилой мужчина в клетчатых брюках и пиджаке. Время от времени он извлекал из внутреннего кармана фляжечку и с выражением неописуемого блаженства совершал глоток. За столиком возле самой кухни и раздачи сидели Дымов и Мурадов, о чём-то оживленно переговариваясь. Мне стало как-то неловко. Будто я притащил на школьную разборку отца и деда.

— Нариман, а вот и мы! — сообщил о нашем приходе Второв. Темноволосый, с густым серебром проседи, сенатор встал из-за стола и поздоровался с ним за руку.

— Здравствуй, Михаил Иванович, здравствуй. Очень давно не видел тебя, — проговорил он с тем самым акцентом, в котором был явный перебор букв «Ха», что так и липли в каждом слове.

— Дела, Нариман, дела, сам понимаешь. Одно из них, видишь, и сюда привело. Позволь, я вас представлю. Это, — он кивнул на меня, — Дмитрий Волков, частный инвестор и мой друг. — Глаза Мурадова стали внимательными настолько, что ими, казалось, можно было резать стекло.

— А это, Дима, Нариман Мурадов, бизнесмен и уважаемый человек. Я слышал, у вас возникли некоторые обстоятельства, мешающие взаимопониманию. Предлагаю разрешить все вопросы беседой, как и принято у взрослых людей. — Такое ощущение, что старик мог выступать медиатором в международных конфликтах. Он говорил дипломатично, но настолько уверенно, что его совершенно не хотелось перебивать. Но и я сюда не просто так помолчать ехал, и шаурмы поесть.

— Уверен, мы с уважаемым Нариманом Азиз-оглы решим всё сегодня, здесь, за этим столом. — ну, может, прям на все сто процентов уверен я и не был, но никто из присутствовавших этого, кажется, не почувствовал.

Мы уселись за столик, пожали руку Владимиру Ивановичу, который, впрочем, тут же засобирался домой, сославшись на дела. Мы и договаривались с ним, что он поможет организовать встречу. Про присутствие на ней речь не шла. Вышедший проводить его хозяин заведения, и вправду огромный пожилой уже иранец, бритый наголо, с чёрными как ночь глазами, кивнул мне и пропал под крышей, собрав лишнюю посуду и выставив передо мной чистую тарелку и приборы. Не пластиковую, нормальную.

Мы откусили по куску завернутого в лаваш мяса одновременно. Мои собеседники даже глаза прикрыли от удовольствия. Я же словно картонку жевал, вкуса не чувствовалось вовсе. Даже обидно — в кои-то веки довелось с сказку попасть, а вспомнить и нечего будет. Но внутри снова разгорался напалм, будто отключая ненужный функционал. Слышал я отлично, казалось, каждый листик липы на ветру по отдельности. Видел весь двор разом. На вкус, наверное, мощности системы не хватало. Перекусив и похвалив разулыбавшегося Сулеймана, вынесшего чай, перешли к делу.

Я неторопливо достал из папки бумаги и передал Мурадову. Отдать должное — у него лишь чуть затвердели скулы и, кажется, стал острее нос. Но ни слова он не произнес. Бумаги перевернул буквами вниз и прижал рукой.

— Ты проделал большую работу, Дмитрий. Эту информацию наверняка было трудно найти, — ровным голосом произнес он, отпив чаю из стаканчика, видимо, хрустального, той специальной формы, что так распространена у потомков древних персов.

— У меня была очень сильная мотивация, Нариман Азиз-оглы, — не менее ровно ответил я, глядя ему в глаза.

— Давай без отчества и на «ты», Дима. Раз уж ты с самим Дымовым на короткой ноге, мне «выкать» тоже не нужно, — предложил сенатор.

— Хорошо. Нариман, твой человек угрожал моей семье и детям моих друзей. Найти какие-то сведения о нём — самое малое из того, что я мог бы сделать.

— А что ты сделаешь, если увидишь его? — в голосе показались хищные нотки. Но на вожака, защищавшего свою стаю, было не похоже. Странно.

— Я убью его, — внутри кивнули все трое. Сомнений в сказанном не было ни малейших.

— Как? — у хищного тона появился заинтересованный оттенок.

— Это важно? Не думал об этом, — ответил я.

— Да, пожалуй, ты прав. Это неважно. Уже, — непонятно согласился он. — Видишь ли, я очень не люблю вранья. С подлыми людьми не построить дом, как у нас говорят. А даже если и построишь — мира в нём не жди. Абдусалам очень расстроил меня. Я был уверен, что он честен и достоин уважения. Мне жаль, что он потерял и уважение, и честь. Он сделал это, будучи моим человеком, и за это я приношу мои извинения.

Он встал из-за стола и протянул мне руку. Внутренний скептик в секунду сгрыз все ногти. Фаталист выглядывал снайперов на крышах и злился, не находя. Лишь реалист был спокоен, как океан в штиль. Я поднялся и пожал руку сенатору.

— Про людей с гор и с Востока у вас говорят разное, Дима. Есть даже мнения, что нам доставляет удовольствие обманывать русских, что данное вам слово не имеет никакого значения. Это неприятно. И я всю жизнь делал так, чтобы про меня не возникало и мысли подумать подобное. Все, кто знает меня, подтвердят: Нариман Мурадов — человек слова. Мы давно работаем с Пашей Кузнецовым. У меня есть общие проекты с Михаилом Ивановичем, — Второв чуть кивнул. — Доверие этих людей дорогого стоит, чтобы терять его из-за одной шахты или одного негодяя. В подтверждение своих слов я хочу передать тебе подарок, Дима. Памятный сувенир.

Не переставая по-восточному красиво и убедительно вещать, он наклонился и достал из-под стола какой-то короб. Реалист, склонный в критические моменты использовать устаревшую терминологию, опознал предмет как шляпную коробку. Это был цилиндр высотой полметра и диаметром сантиметров сорок. Похоже, что сделан он был из хорошей кожи. На меня смотрели дверки, закрытые на изящный бронзовый крючок.

— Кажется, у вас есть поговорка: «шутка друга — слаще мёда», проговорил Мурадов и открыл ставни. — Мы пока не друзья, да и шуток не шутим. Но мёд натуральный, горный.

В коробе стояла колба, заполненная прозрачной желтоватой тягучей жидкостью. В ней, накрытая полностью, была закреплена отрезанная голова. Абдусалама я видел лишь однажды, мельком, в том досье, что показывал мне в машине Головин. Но узнал его сразу.

— Враг, подаривший голову твоего врага, — начал Нариман, а скептик с фаталистом в один голос заорали: «Всё равно враг!». Хорошо, что он их не слышал. И очень хорошо, что мне удалось сохранить невозмутимое лицо, словно мне по три раза на дню дарят чьи-то головы. — разумеется, не друг, — завершил он. — Но я повторю при уважаемом Михаиле Ивановиче, что приношу извинения за ошибку своего человека. И его голову.

— Я принимаю и то, и другое, Нариман, — ответил я, удачно сообразив отхлебнуть чаю. Поэтому голос звучал нормально, почти по-человечески. — И чтобы не пошёл слух, что Волковы оставляют дорогие подарки без отдарков — прошу в ответ принять и мой дар.

Засунув руку во внутренний карман, я осторожно достал шкатулку и поставил перед ним. Брови сенатора поползли наверх, самообладание он сохранял на одной силе воли. А её у него явно было предостаточно. Казалось, все глаза за этим столом сошлись на серебряной коробочке. Даже голова Абдусалама смотрела в ту же сторону со смертельным интересом. Ну, или это свет так неудачно падал.

— Это то, о чём я думаю? — громким шёпотом спросил Мурадов, ни к кому конкретно не обращаясь, словно сам у себя.

— Открой, — посоветовал я. Он быстро и как-то остро глянул на меня и протянул руки к подарку. Открыл. И на хищном лице отразилось священное восхищение и детский восторг, смотревшийся совершенно неожиданно.

— Я, Дмитрий Волков, при свидетелях дарю тебе, Нариман Азиз-оглы Мурадов, принадлежащий мне Осколок Черного Камня Каабы, — слева и справа кивнули Второв и Сулейман, подтверждая, что услышали и запомнили мои слова. — Ты лучше меня знаешь, что он не имеет цены. Я ничего не прошу взамен. Но если этот подарок сможет хоть немного улучшить отношения между моими и твоими единоверцами — я буду счастлив.

— Я, Нариман Азиз-Оглы Мурадов, при свидетелях принимаю твой бесценный дар, Дмитрий Волков. И при свидетелях же клянусь сделать всё возможное для того, чтобы наши народы и люди одной с нами веры жили в мире и согласии, — его рука чуть подрагивала, когда он жал мою, но была твердой. Хотя в глазах стояли слёзы.

* * *

Огромная благодарность уважаемым читателям, добравшимся до финала второй части приключений нечаянного богача!

Ваши комментарии, замечания, советы и поддержка — неоценимы!

До встречи на страницах третьей книги!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Записки нечаянного богача – 2

Content

Записки нечаянного богача — 2.

Глава 1 Возвращение нечаянного богача. Неожиданное приглашение

Глава 2 Яхта кардинала. Первый клад

Глава 3 Старый клад. Азарт и сдержанность

Глава 4 Отзвуки прошлого. Совет мертвеца

Глава 5 Нашли! Ссора с воротилой

Глава 6 Старая школа. Верные друзья

Глава 7 Мидас отдыхает. Тайны древнего ларчика

Глава 8 Встреча с друзьями. Знакомство на кладбище

Глава 9 Хлопоты золотодобытчика. Снова в офис? Вот так встреча

Глава 10 Тяга к прекрасному. Надо что-то менять

Глава 11 В музыке только гармония есть

Глава 12 Кавалерия с холмов. Нам бы только успеть

Глава 13 В поисках утраченного. Невыносимая легкость бытия

Глава 14 Дурные предчувствия. Ловушка для нечаянного богача

Глава 15 Не было печали. Загодя изготовиться

Глава 16 Проклятый старый дом. Помощь предков

Глава 17 С небес на землю. Реанимация. Хорошие новости

Глава 18 Побег из лечебницы

Глава 19 Советы и подсказки. Тонкий намек

Глава 20 Намек потолще. Негде спрятаться. Поди найди

Глава 21 Игра «Спрячь буржуя». Снова Север

Глава 22 Широка страна, а везде люди живут. Дорога к заимке

Глава 23 Заимка на озере. Обживаемся

Глава 24 Баня. Знакомство с соседями. Снова гармония

Глава 25 Доброе утро. Инвентаризация в тайге

Глава 26 Рыбалка и охота

Глава 27 Кройка и шитье

Глава 28 Сны в тайге. Хорошие гости и вести. Дорога домой

Глава 29 Твердое слово. Что подарить тому, у кого все есть

Эпилог Договор и разрешение

Nota bene