Егерь: заповедник

Глава 1

Желтеющие березы отражаются в темной воде Елового озера. Пахнет горящей травой и разогретой смолой.

Я кручу ручку транзистора, внимательно прислушиваюсь, пытаясь поймать программу. Наконец, сквозь треск помех пробиваются знакомые позывные радио «Маяк».

Бодрый голос ведущего говорит:

— Здравствуйте, уважаемые радиослушатели! На календаре — четырнадцатое августа одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Мы начинаем нашу воскресную передачу «С добрым утром!»

Я еще немного поворачиваю ручку, и помехи исчезают. Довольно улыбнувшись, палкой помешиваю смолу в ведре. Смола уже разогрелась и стала жидкой. Я окунаю в ведро самодельную кисть и начинаю покрывать смолой дно деревянной лодки.

Два года прошло с тех пор, как я неожиданно вернулся в прошлое. Словно и не было долгой бестолковой жизни, развала великой страны, лихих девяностых с вечным поиском работы и денег.

Я вернулся в свою юность и мне в ней хорошо.

Живу в тихой деревеньке Черемуховке и работаю здесь егерем. Познакомился с чудесной девушкой Катей. Катя учится в Ленинграде на врача, а летом работает фельдшером в нашем медпункте.

Я тоже учусь, только заочно. Скоро закончу Лесотехнический институт и стану охотоведом.

Я тщательно промазываю швы лодки, которые перед этим проконопатил паклей. Остальные лодки уже сохнут на берегу.

* * *

На охотничье базе у Елового озера я провел три дня. Смолил лодки к открытию осенней охоты на уток, плавал по озеру, считая подросшие утиные выводки. Замечал, где они прячутся в густых зарослях тростника.

По вечерам варил себе уху из свежей рыбы. Пил крепкий чай и наслаждался тишиной и одиночеством.

Такая работа у егеря — подготавливать охоту.

Скоро на базу приедут охотники из Ленинграда. Выстрелы разорвут тишину над лесным озером, запахнет дымом костров и вкусной утиной похлебкой.

Начнется охотничий сезон.

— Представить страшно мне тепе-е-ерь, что я не ту открыл бы две-е-ерь! — во всю мощь поет в приемнике сочный баритон.

Песня далеко летит над озером.

— Другой бы улицей проше-о-ол! — громко подпеваю я. — Тебя не встретил, не наше-о-ол!

Последние мазки смолы ложатся на светлые доски.

Я отхожу на шаг, любуясь своей работой.

Желтый лист слетает с березы и липнет к свежей блестящей смоле.

Я выключаю приемник и заливаю водой огонь в обрезанной железной бочке, на которой грел смолу. Убираю за баню черное ведро с остатками смолы и иду собираться.

* * *

В Черемуховку я возвращаюсь по берегу лесной речки. Иду не спеша, считаю взлетающих с воды уток. В этом году их много — значит, охота будет хорошей.

Фырр!

Очередная пара чирков с тревожным кряканьем срывается из-под берега и летит вдоль воды.

Красиво когда-то назвали речку — Песенка. Звучное название, и очень подходящее. Как раз неподалеку от меня бобровая плотина, и оттуда доносится негромкое журчание воды. И в самом деле — Песенка.

Громко хлопая крыльями, утки быстро проносятся над водой. Набирают высоту, закладывают крутой вираж и скрываются за густыми макушками елок.

Я провожаю их взглядом, прислушиваясь к удаляющемуся свисту крыльев. Потом опускаю взгляд и удивленно замираю.

Справа от тропинки, между толстых еловых стволов мелькает грязно-рыжее пятно.

Лиса?

Я с недоумением вглядываюсь в густой подлесок. Точно, вот она — снова мелькает на том же самом месте.

Интересно, что она там делает? Ежа придавила, что ли? Или нашла в лесу падаль и теперь пирует?

Я делаю несколько осторожных шагов по направлению к тому месту, где увидел лису. Вот она снова мелькнула между деревьями. Я успеваю заметить облезлый хвост — лиса еще в летнем невзрачном меху.

Почему она не убегает? Лисица — очень осторожный зверь, она давно должна была меня заметить.

Сухая ветка негромко хрустит под моей ногой. Я плюю на осторожность и, не таясь, иду к тому месту, где увидел лисицу.

Так вот же она!

Лиса прижалась к корням толстой елки. Она смотрит на меня желтыми глазами, скалит зубы и негромко рычит.

Тощая какая! Шерсть свалялась грязными комьями, на нее налипла хвоя и прошлогодние листья.

Я делаю еще шаг. Лиса рвется в сторону, и я вижу, что на ее задней лапе намертво затянулась проволочная петля.

Петля не дает лисице убежать. Зверь жмется брюхом к земле, беспомощно дергая лапой.

Вот черт!

Какой-то браконьер поставил зимой заячьи петли, да так и бросил их в лесу. И теперь лисица угодила лапой в такую петлю.

Сама она не вырвется. Тонкий проволочный трос туго затянулся вокруг лапы. Я вижу кровь, которая засохла на шерсти — значит, проволока врезалась в лапу до самой кости. Кровь запеклась и в уголке пасти — лисица грызла проволоку.

Второй конец троса обмотан вокруг елового ствола.

Лиса снова рычит и прыгает от меня в сторону. Проволока опрокидывает ее на землю, и зверь отчаянно лает.

Я отхожу назад, чтобы не пугать лисицу еще больше. Снимаю с плеча ружье и прислоняю его к развилке корявой молодой березки. Потом сбрасываю рюкзак. В его кармане у меня лежат пассатижи — ими можно перекусить петлю.

Безопаснее перекусить тросик в том месте, где он крепился к дереву. Но если лисица вырвется и убежит с петлей на ноге — она все равно погибнет. Милосерднее сразу ее пристрелить.

Нет, надо освободить лису полностью. Но как к ней подойти? В руки она не дастся. А получить укус мне совсем не хочется. Мало того, что это опасно — лисица кусается не хуже собаки. Так еще и бешенством можно заразиться.

Подумав, я снимаю с себя плотную суконную куртку. Наброшу ее на голову лисе, прижму зверя к земле и попробую перекусить проволоку.

Я сую пассатижи в правый карман брюк, чтобы удобно было достать. И с курткой в руках иду к лисе.

Лисица снова дергается в сторону, предостерегающе лает.

— Тише, тише! — уговариваю я пугливого зверя. — Иди сюда!

Выбираю момент, чтобы проволока натянулась, и набрасываю куртку на лису. А сам падаю рядом на землю, левой рукой прижимая бешено вырывающегося зверя к земле.

Только бы не освободила голову!

Лиса молотит лапами, рычит и вырывается. Прижимая ее к земле, я левой рукой крепко хватаю раненую лапу, а правой — тащу из кармана пассатижи. С усилием перекусываю тонкий стальной тросик — приходится что есть силы давить на рукоятки. Отбрасываю пассатижи в сторону, двумя руками ослабляю петлю и снимаю ее с лисьей лапы.

И тут лисица вырывается. Ее тело слишком худое и жилистое, она выскальзывает из-под меня и щелкает зубами. Левое предплечье обожигает мгновенной болью.

— Ах, ты! — кричу я, отдергивая руку.

Лисица, хромая на трех лапах, несется в лес.

Я гляжу ей вслед, потом поднимаюсь на колени. Закатываю рукав рубашки и вижу на руке глубокий укус. Крови немного, зато есть четыре вдавленные отметины от клыков, края которых уже набухают синевой.

Вот черт!

Лиса уже скрылась в чаще.

Оставив рюкзак и ружье под деревом, я возвращаюсь на тропинку. Срываю лист подорожника, спускаюсь к реке и опускаю укушенную руку в холодную воду. Рану сразу начинает щипать.

Я споласкиваю в воде лист подорожника и прикладываю его к месту укуса. Конечно, это не лечение — подорожник помогает только при ссадинах. Но я не хочу оставлять рану открытой, чтобы не занести в нее грязь. О лисьей слюне, которая наверняка попала в рану, я стараюсь не думать. Не все же звери страдают бешенством! Может, мне и повезло.

Аптечка осталась на базе у озера, бинта у меня с собой нет.

Зато на мне старая и мягкая фланелевая рубашка. Подумав, я снимаю ее и отрезаю ножом длинную полосу плотной ткани от подола. Этой тряпкой кое-как перевязываю руку, прижимая лист подорожника к ране.

Ну, до деревни доберусь, а там есть медпункт.

Укушенная рука уже начала опухать. В ней пульсирует боль.

Вот она, работа егеря! Ну кого еще может укусить дикая лисица?

Я надеваю рубашку — теперь она едва достает мне до пупа. Одной рукой неловко застегиваю пуговицы и, кривясь от боли, смеюсь над собой. Гладиатор, боец с дикими лисами!

Возвращаюсь к своим вещам. Подобрав пассатижи, откусываю от дерева остаток проволочной петли и засовываю его в рюкзак. Потом одной рукой закидываю рюкзак на плечо. Беру ружье и быстро шагаю вдоль речки в сторону деревни.

* * *

До Черемуховки я добираюсь только к обеду.

Рука болит, но терпимо. Скорее, ноет, как больной зуб.

На дверях нашего с Катей дома висит замок — Катя еще на работе.

Мои охотничьи псы радостно лают, увидев меня. Прыгают по вольеру, крутят пушистыми хвостами. Псов у меня было двое — Серко и Бойкий.

Свистнув собакам, я заношу в дом ружье и рюкзак, и снова выхожу на крыльцо.

А возле калитки меня уже поджидает председатель сельсовета Черемуховки.

— Добрый день, Федор Игнатьевич! — устало киваю я. — Ты ко мне? По делу?

— К тебе, Андрей Иванович, — отвечает председатель. — Хорошо, что успел тебя перехватить.

Его широкое красное лицо усеяно каплями пота — день сегодня по-летнему жаркий. Солнце жарит так, словно собиралось отыграться на природе за две дождливые недели.

— Картошка у нас в поле гниет, — жалуется Федор Игнатьевич, вытирая пот. — Вот, бегаю по деревне, народ собираю в поле.

Взгляд председателя сразу цепляется за край окровавленной тряпки, который торчит из моего рукава.

— А что это с тобой?

— Лиса укусила, — морщусь я. — Какой-то мерзавец поставил петли, она и попала. Я ее выпустил, а она тяпнула в благодарность.

— Так надо перевязать, как следует, — беспокоится председатель. — Что ж ты грязной тряпкой-то замотал? И укол сделать от бешенства.

— Сейчас дойду до медпункта, — киваю я. — Катя перевяжет.

— Не вздумай!

Федор Игнатьевич испуганно машет руками.

— Зачем тебе Катю беспокоить? Расстроится девка. А бабы в расстройстве знаешь, какие? Я на прошлой неделе курам траву рубил в корыте и сечкой по пальцу зацепил. Так моя Марья на всю деревню крик подняла. Я не рад был, что и сказал ей.

— Сочувствую, — не выдержав, улыбаюсь я.

— Бабы — они бабы и есть, — не сдается председатель. — Идем-ка в сельсовет. Посидишь там, а я пока Трифона разыщу. Он тебя и перевяжет.

Трифон — главный врач нашего медпункта. Удивительный человек — когда-то он работал хирургом в одной из больниц Ленинграда. После смерти пациента уволился и ушел жить в лес. Вырыл себе землянку неподалеку от Елового озера и прожил там в одиночестве три года.

Деревенские бабульки считают его знахарем. Трифон, и в самом деле, умеет лечить не только лекарствами. Моего отца он вылечил, когда от него уже отказались лучшие врачи.

— Идем, — настаивает Федор Игнатьевич. — А Кате потом скажешь.

Я качаю головой.

— Брось, Федор Игнатьевич.

Но упрямый председатель молча сует мне в руку ключ от сельсовета.

— Я за Трифоном. Кажись, он к старику Худоярову пошел, я видел. А ты жди в сельсовете. Потом спасибо мне скажешь.

И он целеустремленно шагает по улице к дому Худояровых.

Вот, и что делать с таким упрямцем?

Я дожидаюсь, пока Федор Игнатьевич скроется из вида, и иду прямиком в медпункт.

Что за детские игры, в самом деле?

* * *

Когда я разматываю повязку, глаза Кати испуганно округляются.

— Кто это тебя так?

— Лиса, — признаюсь я.

Вопреки мрачным прогнозам председателя Катя и не думает ругаться.

Она быстро промывает укус перекисью, накладывает марлевый тампон с белой пахучей мазью и накрепко бинтует мне руку.

Светлая челка падает Кате на глаза, и Катя привычно сдувает ее в сторону.

Мазь приятно холодит, унимая боль.

— Надо укол делать, — говорит Катя. — И не один, а целый курс.

— Знаю, — морщусь я.

— Хорошо, что вакцина есть[1]. Иначе пришлось бы тебя в райцентр везти.

Катя очень старается говорить строго. Заметив это, я улыбаюсь.

— Спасибо, Катюша!

— За что? — удивляется Катя.

— За то, что не ругаешься.

— Так ведь ты не нарочно сунул руку лисе в пасть. Так получилось.

Катя сама расстегивает на мне рубашку. Потом набирает лекарство в шприц.

— Будет больно.

— Ничего, потерплю, — еще шире улыбаюсь я.

И терплю — только прикусываю губу, когда иголка втыкается в кожу.

— Вот и все, — говорит Катя, протирая место укола ваткой, смоченной в спирте. — Следующий укол — послезавтра. А теперь рассказывай — как тебя угораздило?

Пользуясь тем, что кроме нас в медпункте никого нет, я обнимаю Катю за талию и притягиваю к себе.

— Андрей! — притворно возмущается Катя. — А если кто-то зайдет?

— И пусть, — улыбаюсь я, целуя ее.

— Кгхм!

На пороге кабинета топчется смущенный Федор Игнатьевич.

Катя мгновенно вырывается из моих рук, краснеет и гремит какими-то медицинскими инструментами.

— Андрей Иванович, ты это… перевязался уже? — спрашивает Федор Игнатьевич. — Дай-ка мне ключ от сельсовета. Ума не приложу, зачем я его тебе отдал.

— Случайно, наверное, — улыбаюсь я.

— Ага, — подхватывает Федор Игнатьевич. — Случайно. Катюша, здравствуй!

Он делает вид, как будто только что увидел Катю.

— Здравствуйте, Федор Игнатьевич, — не поворачиваясь, отвечает Катя.

Председатель вопросительно кивает мне, указывая глазами на Катю.

— Не ругалась? — еле слышно шепчет он.

Я молча показываю ему большой палец.

Глава 2

Пару дней спустя я солю веники.

Веники, связанные из молодых веток осины и ивы, висят у меня под навесом. Я заготовил их, чтобы зимой подкармливать зайцев. Веники уже подсохли, и теперь их надо просолить.

Всем копытным зимой нужна соль — она восполняет недостаток минералов.

Я приношу таз с горячей водой и высыпаю в него две килограммовые пачки соли — обычной, из магазина. Потом окунаю в крепкий рассол попарно связанные веники.

Ноздри щекочет горьковатый запах распаренных листьев.

— Андрей? — слышу я знакомый голос за спиной.

Собаки взрываются лаем.

Я оборачиваюсь — у калитки стоит Валера Михайлов, один из наших охотников. В позапрошлом году мы с Валерой добирали раненого кабана.

— Заходи! — кричу я, перекрывая собачий лай.

— Андрей, у меня к тебе дело, — поздоровавшись, смущенно говорит Валера. — У сына скоро день рождения.

Его сын Ваня учится в одном классе с моим младшим братом.

— Ты лицензии на кабана обещал.

— Хочешь сводить сына на охоту? — спрашиваю я.

— Нет, — смущается Валера. — Мяса бы надо.

Я протягиваю ему мокрые веники. Валера вешает их на длинную жердь, а мне подает новую пару.

Лицензии на кабана может выдать только председатель охотобщества Тимофеев. Я напоминал ему, но Александр Сергеевич, видно, закрутился и забыл.

— Прямо сейчас схожу в сельсовет, позвоню Тимофееву, — обещаю я Валере. — Будут лицензии.

— Спасибо! — радуется Валера.

Я выливаю на последний веник остатки соленой воды. Споласкиваю таз и переворачиваю его вверх дном — сушиться.

— Идем!

В Черемуховке одно-единственное административное здание — длинный, одноэтажный деревянный дом в центре деревни. С одной стороны в нем располагается дирекция совхоза. С другой — сельсовет и опорный пункт милиции.

Я дергаю дверь сельсовета, но она закрыта. Ничего удивительного — Федор Игнатьевич редко сидит на месте. То он в поле, то в райцентре — выбивает что-нибудь нужное для жителей Черемуховки.

Я огибаю здание и заглядываю в опорный пункт милиции к нашему участковому Павлу Вольнову.

— Здорово, Паша! Не знаешь, где Федор Игнатьевич?

Павел сидит за столом и внимательно разглядывает какой-то журнал. Услышав мой голос, он быстро прячет журнал под стол.

— А, это ты, Андрей? Федор Игнатьевич с утра по деревне бегает — народ на картошку собирает.

Картошка — настоящая головная боль председателя сельсовета. Третью неделю над Черемуховкой беспрерывно льют дожди. Картошка в полях уже начала гнить, ее надо срочно убирать.

Вообще-то, поля совхозные. А у совхоза — свое руководство.

Но разве может Федор Игнатьевич оставаться в стороне? Не такой он человек.

— На выходных обещают хорошую погоду, — объясняет Павел. — Вот председатель и собирает людей на уборку.

— Ты пойдешь? — спрашиваю я.

— Надеюсь отвертеться — улыбается Павел. — В райцентре танцы будут.

Павел — мой ровесник. Танцы ему нравятся больше, чем картошка.

— Хочешь познакомиться с городской девчонкой? — смеюсь я.

— А что плохого? — парирует Павел. — Это тебе с Катей повезло.

— Ничего, — улыбаюсь я. — Отличная идея. А что это ты там прячешь под столом?

— Ничего.

Павел мгновенно краснеет.

— Давай, показывай! — не отстаю я.

Павел неохотно достает из-под стола журнал.

— Ого! — удивляюсь я.

В руках у Павла номер американского «Плейбоя» за позапрошлый год. На обложке в соблазнительной позе изгибается едва прикрытая одеждой красотка с роскошными рыжими волосами.

— Где взял? — с любопытством спрашиваю я.

— Ребята из райцентра у кого-то конфисковали, — объясняет Павел. — Ну, и дали посмотреть.

Он крепко держит журнал обеими руками.

— Завтра вернуть надо. Андрей, только ты никому, ладно?

— Буду молчать, — обещаю я. — Черт, мне надо по работе позвонить в Ленинград, а Федора Игнатьевича нет.

Телефон с межгородом есть только в кабинете председателя. Один на всю деревню. Федор Игнатьевич очень этим гордится.

— Пойдем, я тебе дверь открою, — говорит Павел и прячет журнал в ящик стола.

— У тебя есть ключ? — удивляюсь я.

— Нет, — говорит участковый. — Да там замок несложный, его скрепкой открыть можно.

Я смеюсь.

— Паша, ты меня пугаешь.

Мы поднимаемся на крыльцо сельсовета. Павел, оглянувшись, сосредоточенно ковыряется скрепкой в замке.

— Смотри по сторонам, — предупреждает он меня.

Но Федор Игнатьевич появляется неожиданно — он выворачивает из-за угла.

Наверное, сидел в дирекции совхоза.

— Вы чего это тут делаете? — удивляется председатель.

— Черт!

Павел быстро дергает скрепку, но она застревает в замочной скважине.

— Ты мне еще замок сломай! — возмущается Федор Игнатьевич, разглядев, чем занят Павел. — Вам позвонить надо, что ли?

Оттеснив Павла плечом, председатель открывает замок.

— Заходи, Андрей Иванович!

Павел, подмигнув мне, незаметно отступает, но скрыться ему не удается.

— А ты куда? — грозно окликает его председатель. — Я тебя с утра ищу, взломщик. В эти выходные вся деревня выходит на картошку. И милиция должна быть в первых рядах.

Павел обреченно кивает.

— Хорошо, Федор Игнатьевич.

— А ты, Андрей Иванович, поможешь с картошкой? — спрашивает меня председатель.

— Нет, — отвечаю я. — У меня охота открывается. Охотники из Ленинграда приедут.

— Работаешь, значит? — понимающе кивает председатель. — Тогда никаких вопросов.

Он придвигает мне телефон, и я набираю номер Тимофеева.

После нескольких долгих гудков на том конце провода снимают трубку.

— Тимофеев слушает.

— Александр Сергеевич, это Синицын, — говорю я. — Егерь из Черемуховки. Я звоню по поводу лицензий на кабана.

— Андрей Иванович! — живо откликается Тимофеев. — А у нас тут беда.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Открытие охоты на носу, а в Плавнях егерь заболел. Ума не приложу, что делать.

Деревня Плавни находится на самом берегу Ладожского озера. Утки там много — куда больше, чем на моем участке. Многие охотники знают эту базу и на каждое открытие ездят туда.

Если егерь в Плавнях заболел, и заменить его некому — значит, к началу охоты база будет закрыта.

— Распредели охотников по другим базам, Александр Сергеевич, — советую я Тимофееву. — Ко мне десять человек собирались. Могу взять еще двоих.

— Спасибо, Андрей Иванович! — благодарит Тимофеев. — Очень выручишь, а то охотники недовольны.

— Отправляй смело, — говорю я. — Всех размещу. Только не забудь лицензии с ними передать. А то мои местные охотники уже возмущаются.

— Обязательно, — обещает Тимофеев. — Сколько тебе надо? Десять бланков хватит?

— Хватит, Александр Сергеевич.

* * *

Мы с Павлом выходим на крыльцо.

— Везунчик ты, Андрей! — завидует Павел. — Будешь уток постреливать, пока я картошку собираю.

— Такая работа, — смеюсь я.

В это время к автобусной остановке подъезжает старенький автобус из Волхова. Из него выходят два парня и три девушки — все с рюкзаками, в выцветших штормовках. У одного парня на шее висит гитара без чехла, и он небрежно опирается на нее руками.

— Ничего себе? — удивляется Павел. — Это что, туристы? А что им у нас делать?

— Давай спросим, — предлагаю я.

— Давай! — соглашается Павел. — Слушай, видишь вот ту девушку? Ну, с темными волосами? Настоящая красавица!

Я улыбаюсь.

— Идем, я тебя с ней познакомлю.

— Ты серьезно? — смущается Павел.

— Абсолютно.

Я срываю несколько люпинов, которые росли у крыльца.

Автобус, высадив туристов, разворачивается, фыркает выхлопной трубой и вперевалку катит обратно в город. А туристы, разобрав рюкзаки, идут по дороге в нашу сторону. Парень с гитарой на шее уверенно шагает впереди группы.

Когда туристы подходят ближе, я с любопытством разглядываю девушку, о которой говорил Павел. И правда, красавица! Кудрявые темные волосы свободно падают ей на плечи. Чуть курносая, с прямым насмешливым взглядом.

— Добрый день! — здороваюсь я, когда туристы подходят ближе.

— Добрый, — нехотя кивает парень с гитарой и меряет меня оценивающим взглядом.

Темноволосая девушка радостно улыбается.

— Какая прелесть! — весело говорит она. — Нас встречают с цветами! Как вас зовут, галантный рыцарь?

— Меня зовут Андрей, — улыбаюсь я. — Работаю здесь егерем. А это Павел, наш участковый.

— Глеб, — фыркает парень с гитарой.

— Вера.

Девушка, не смущаясь, протягивает мне руку.

— Какие красивые цветы! Как они называются?

— Люпины, — говорю я. — Это для моей невесты. А вот Павел у нас холостой. И к тому же, вы ему очень понравились.

— Андрюха! — краснея, шипит Павел.

Вера широко распахивает глаза. Они темно-зеленые, с едва заметной золотистой искоркой.

— Правда?

Она с улыбкой смотрит прямо на Павла.

— Правда, — пересилив себя, кивает Павел.

— Тогда почему вы без букета? Я очень люблю цветы.

— Не успел нарвать. Вы возникли так неожиданно, как…

Павел мнется, подыскивая слово.

— Как фея? — улыбается Вера. — Или как сказочная принцесса?

Павел кивает, справившись со смущением.

— Вот именно!

А я поворачиваюсь к Глебу.

— В нашей деревне туристы бывают нечасто, — говорю я. — Скажите, куда вы собираетесь?

— А вам зачем?

Глеб с возмущением смотрит на то, как Вера флиртует с Павлом.

— Вы, наверное, не поняли, — улыбаюсь я. — Я работаю здесь егерем. Присматриваю за здешними лесами. А вы ведь идете в лес, верно?

— Мы идем на Еловое озеро, — отвечает Вера. — Вы там бывали?

— Бывал, — киваю я.

— Скажите, оно красивое? Мы нашли это озеро на карте, и нам очень понравилось название. Вот и решили посмотреть на него своими глазами.

— А вы студенты? — набравшись смелости, спрашивает Павел.

— Да, — улыбается Вера. — Пятый курс. Начнется после каникул.

Она грустно вздохнула, но тут же смешно наморщила нос.

— Андрей, расскажите нам про Еловое озеро! Какое оно?

— Глубокое, — говорю я. — С темной водой и островком посреди. Островок зарос елками и похож на плавник огромной рыбы. А еще в озеро впадает речка Песенка. Видите мост, вон там, чуть дальше по дороге? Это мост через Песенку.

— Песенка! — мечтательно повторяет Вера. — Очень красивое название!

— К сожалению, вы собрались на озеро в неудачное время. Завтра туда приедут охотники. Открывается сезон охоты на утку.

— Охота? — удивляется Вера.

— Варварство! — пренебрежительно фыркает Глеб. — Жестокая и бессмысленная забава, которую давно пора запретить!

— Возможно, — соглашаюсь я, с интересом глядя на него. — Но пока еще не запретили. И завтра на Еловое озеро приедет автобус с охотниками. Не думаю, что вам будет приятно отдыхать под звуки выстрелов.

— Ты сам тащишь с собой лодку и снасти, — упрекает Вера Глеба. — Зачем? Ловить рыбу — тоже жестокая забава!

— Не лезь! — грубо отвечает Глеб.

— Хотите, я расскажу вам о другом красивом месте? — предлагаю я. — Здесь неподалеку есть настоящий каньон. Высокие, обрывистые берега из красноватого песчаника. А в них — норы береговых ласточек. Прошлым летом я видел там зимородка.

— Кто это? — с любопытством спрашивает Вера.

— Небольшая птичка с синим оперением, — объясняю я. — Она высматривает с ветки мелкую рыбешку, и потом ныряет за ней в воду.

— Ничего себе! А вы можете показать нам этот каньон?

— Его очень просто найти, — улыбаюсь я. — Дойдите до моста и поверните налево. Идите вдоль берега, никуда не сворачивая. Речка приведет вас к каньону.

— А далеко это?

— Километров шесть от деревни, в два раза ближе, чем до Елового озера. А еще там точно не будет охотников, и никто не помешает вам отдыхать.

— Ура! — радуется Вера. — Я хочу посмотреть каньон. Анюта, а ты?

Она поворачивается к другой девушке — светленькой, с ямочками на щеках.

Анюта ничего не отвечает, только улыбается чуть снисходительно — как улыбаются непоседливому ребенку.

— Каньон — это здорово! — объявляет Вера. — Как в книжках про индейцев!

— Бред! — фыркает Глеб. — Какой еще каньон? Мы собрались на озеро, туда и пойдем. Вы не можете нам запретить!

Он с вызовом смотрит на меня.

— Не могу, — соглашаюсь я. — Но хочу предупредить вас о правилах поведения в лесу. На берегах озера нельзя рубить деревья. Для костра используйте валежник или сухостой. И не забывайте окапывать костер.

Глеб раздраженно мотает головой.

— Знаем, и побольше вашего! Следите лучше за своими охотниками, егерь!

— Глеб, давай посмотрим каньон!

Вера складывает ладони у груди и умоляюще смотрит на Глеба.

— Нет! — упирается он. — Мы заранее выбрали маршрут, и не будем его менять. Это ребячество.

Второй парень не вмешивается в разговор. Он кажется мне куда спокойнее Глеба.

— Имейте в виду, что я завтра тоже буду на озере, — предупреждаю я. — И обязательно проверю вашу стоянку.

— Только проверяющих нам не хватало!

Глеб явно нарывается на ссору.

— Между прочим, я работаю внештатным корреспондентом в «Ленинградском комсомольце»! Так что отстаньте от нас, если не хотите, чтобы вас пропечатали в газете!

Он окидывает остальных высокомерным взглядом.

— Идем! Нечего терять время.

И первым направляется в сторону моста.

Вера протягивает мне руку.

— Извините его, Андрей — говорит она. — Глеб очень вспыльчивый.

Я пожимаю плечами.

— Бывает.

А Вера улыбается Павлу.

— Вы тоже придете на озеро, товарищ милиционер? Я вас приглашаю.

— Не смогу, — с сожалением бурчит Павел. — Обещал председателю помочь с уборкой картошки.

— Жаль, — вздыхает Вера.

— Я попробую! — отчаянно кивает Павел.

— Здорово! Тогда я буду вас ждать. До свидания.

Вера улыбается нам и торопится вслед за группой.

Глава 3

— Красивая девушка, — качает головой Павел, глядя вслед Вере.

— Так не теряйся, — улыбаюсь я. — Не упусти шанс. Ты ей тоже понравился.

— Ты думаешь? — с сомнением спрашивает Павел. — Она из Ленинграда, в институте учится. А я участковый в деревне.

— Это неважно, Паша. Поверь.

— Да ты-то откуда знаешь?

— Знаю, — киваю я.

Я точно знаю, о чем говорю. Потому что это моя вторая жизнь. В первой жизни я совершил немало ошибок. Растерял близких, да и сам растерялся в безжалостном круговороте перемен, которые тогда захлестнули страну. Растратил жизнь на такую ерунду, что и вспоминать не о чем.

Но я получил второй шанс, и твердо решил не профукать его бездарно и бессмысленно.

Я не говорю об этом Павлу. Просто хлопаю его по плечу и улыбаюсь:

— Не упусти шанс, Паша. Потом будешь жалеть.

— А ты прав, Андрюха!

Павел решительно кивает.

— Не упущу. Ты видел, как этот Глеб смотрел на нее?

Я пожимаю плечами.

— Видел. Но с таким характером ему ничего не светит.

— Ты прав. Хотя, сам он так не думает.

— Это неважно, — улыбаюсь я. — Важно, что думаешь ты.

* * *

Ночью над деревней громыхает гроза. Ливень барабанит по стеклам и жестяным отливам.

А рано утром я сижу за столом и с удивлением смотрю на целую гору блинов, которые напекла Катя.

Блины ярко-зеленые.

— С чем они? — озадаченно спрашиваю я.

— С крапивой! — гордо отвечает Катя. — Я нашла рецепт в газете. Надо мелко порубить крапиву, добавить муки, воды, соды на кончике ножа и одно яйцо. Раньше такие блины пекли весной, когда заканчивалась мука.

— Понятно, — киваю я.

Беру верхний блин, сворачиваю его трубочкой и осторожно откусываю.

— Слушай, а вкусно!

— Правда? — радуется Катя. — Я сама не рискнула попробовать.

— Правда-правда, — улыбаюсь я. — Пробуй смело.

И беру второй блин.

— А еще они очень полезные, — говорит мне Катя.

Она садится напротив меня и подпирает подбородок кулачком. Светлая пушистая челка падает ей на глаза.

— Знаешь, сколько в крапиве витаминов?

— Много? — удивляюсь я.

— Очень! Я еще хочу сварить крапивное варенье.

— Этот рецепт ты тоже нашла в газете?

— Нет. Я прочитала о нем в детской книжке. Знаешь, есть такой итальянский писатель — Джанни Родари. Он написал сказку о старушке, которая варила варенье из чего угодно. Даже из крапивы.

— Ну, если об этом написал настоящий писатель, значит, варенье обязательно должно быть вкусным, — с серьезным лицом говорю я. — Писатели никогда не обманывают.

— Ты шутишь? — подозрительно спрашивает Катя.

— Что ты! — не моргнув глазом, уверяю я. — Мне бы это и в голову не пришло.

И беру третий блин.

— Я тебе еще с собой блинов напеку, — обещает Катя. — Андрей, а ты когда вернешься?

— Думаю, в воскресенье, — улыбаюсь я.

— Здорово! — радуется Катя. — В воскресенье в клубе будет кино. Сходим?

— Обязательно. А что за фильм?

— Какая-то итальянская комедия. Говорят, очень веселая. Там играет Челентано!

Катя виновато смотрит на меня.

— А то мне скоро уезжать. Учеба начинается.

— Поедем в Ленинград вместе, — предлагаю я. — Я возьму выходной. Погуляем по набережным, съедим мороженое.

— И пышки! — радуется Катя.

Она вскакивает с табурета и хлопает в ладоши.

— Андрюша, я тебя люблю!

— Я тоже тебя люблю, — улыбаюсь я.

— Красиво сейчас на озере? — спрашивает Катя.

Я на минуту задумываюсь, а потом киваю. Лесные озера всегда привлекают особенной неуловимой красотой.

— Жаль, что я не могу поехать с тобой, — вздыхает Катя.

— Ничего, — улыбаюсь я. — Если хочешь, я сделаю для тебя пару фотографий.

— Очень хочу! Я возьму их с собой в Ленинград.

Я проверяю, есть ли пленка в моей старенькой «Смене» и убираю фотоаппарат в рюкзак.

И тут во дворе заливаются лаем собаки.

— Кто-то пришел, — говорю я Кате и выхожу на крыльцо, чтобы встретить гостя.

Катя выходит вместе со мной.

Возле калитки стоит Алексей Дмитриевич Воронцов — директор нашей сельской школы. Высокий и нескладный, с профессорской бородкой на узком лице, он похож на Дон Кихота.

Алексей Дмитриевич преподает математику и географию. А еще он страстный любитель астрономии и умудрился заразить своей любовью к звездам даже школьников.

Я машу Воронцову рукой.

— Доброе утро, Алексей Дмитриевич! Вы к нам? Проходите, мы как раз завтракаем!

— Доброе утро! — вежливо кивает Воронцов. — Я только на минутку.

— Проходите, — улыбается Катя. — Мы пьем чай с зелеными блинами.

— С зелеными? — удивляется Алексей Дмитриевич, входя во двор. — Поразительно!. А я пришел, чтобы пригласить вас на интереснейшую лекцию. Вы знаете, что в конце августа в нашем северном полушарии можно наблюдать самые красивые метеоритные потоки?

— Помню, — улыбаюсь я. — Кажется, они называются Персеиды?

— И не только, — подхватывает Алексей Дмитриевич. — Я звонил в Ленинград, и мне твердо обещали, что на выходных будет хорошая, солнечная погода. А значит, и ясные ночи!

Он многозначительно поднимает к небу длинный палец и становится похож на древнего жреца.

— Я собираюсь устроить для своих учеников экскурсию по ночному небу. И приглашаю вас тоже.

Учитель говорит с таким энтузиазмом, что я невольно улыбаюсь.

— Спасибо за приглашение, Алексей Дмитриевич! Уверен, что у вас получится замечательная экскурсия. К сожалению, я не смогу — работа. Открывается охотничий сезон, и я должен быть на базе.

Лицо Воронцова огорченно вытягивается.

— А вы, Катя? — с надеждой спрашивает он.

— Я с удовольствием приду, — обещает Катя.

— Вот и чудесно! — сияет от удовольствия Воронцов.

— Идемте пить чай, — снова приглашаю я его. — Я хотя бы послушаю об этих замечательных метеоритах.

— Да-да! — кивает Воронцов.

И тут собаки снова лают — к калитке подходит председатель сельсовета.

— Федор Игнатьевич, вы тоже к нам? — удивляюсь я.

— Нет, — отвечает председатель и грозно сдвигает лохматые брови. — Я вот к нему!

Он поворачивается к Воронцову.

— Что же это ты делаешь, Алексей Дмитриевич? Я всех школьников собираю на картошку — урожай же пропадает! А ты их какой-то экскурсией сбиваешь!

Воронцов гордо выпрямляется и становится на голову выше Федора Игнатьевича.

— Не какой-то, а научной! Метеориты — это интереснейшее астрономическое явление. К тому же, наблюдается оно очень редко. И мои ученики просто не могут это пропустить.

— Так ведь они всю ночь спать не будут! — возражает председатель. — И какие из них утром будут работники? Нет уж, Алексей Дмитриевич! Вот уберем картошку, а потом уже устраивай свои экскурсии!

— Небесные светила не могут ждать, пока пройдут земные заботы. К тому же, ясные ночи будут только на выходных. Я звонил в Ленинград и узнавал прогноз погоды.

— Так в том-то и дело! — подхватывает Федор Игнатьевич. — С понедельника снова дожди зарядят. Сгниет ведь картошка! Кровь из носу, а надо ее убрать!

Учитель и председатель в воинственных позах замирают друг напротив друга.

— Людям нужны звезды! — провозглашает Алексей Дмитриевич.

И снова воздевает палец к небу.

— А картошка? — возражает председатель. — Картошка людям не нужна?

— Все нужно — и звезды, и картошка, — улыбаюсь я. — Не ссорьтесь. Идемте пить чай и договариваться.

* * *

За чашкой крепкого чая всегда легче искать решение.

— Поможем, Федор Игнатьевич, — обещает Воронцов, аккуратно беря длинными пальцами блин. — Я всех школьников соберу и сам на картошку выйду. А экскурсия будет в награду.

— Это другое дело, — подхватывает Федор Игнатьевич. — Это другой разговор! А можно еще чайку? А то мне сейчас в райцентр ехать, вернусь только к вечеру.

— Конечно, Федор Игнатьевич.

Катя заботливо наливает в его чашку крепкую заварку и разбавляет ее кипятком.

— Спасибо, Катюша! — кивает председатель.

— Может быть, предложить охотникам помочь совхозу? — спрашивает Катя.

— А это мысль! — загорается Федор Игнатьевич. — Хотя… люди из Ленинграда едут, отдыхать. Захотят ли они в поле копаться?

— Я поговорю с ними, — предлагаю я.

— Поговори, Андрей Иванович! Дело-то важное! Можно сказать — государственное.

Я отношу в свою машину рюкзак и ружье. Мимоходом провожу пальцем по влажному брезентовому тенту кузова.

Неказистый, но очень проходимый «ЛуАЗ» мне выделило охотничье общество после того, как я согласился остаться в Черемуховке на постоянную работу и взять себе сразу два участка. На колесах куда проще организовывать работу.

Я открываю вольер и свищу собакам:

— Серко, Бойкий, на выход!

Псы весело выскакивают на волю, едва не сбив меня с ног и носятся по двору, радуясь свободе. Я даю им немного побегать, а потом распахиваю дверцу «ЛуАЗа».

— Сюда!

Собаки дружно запрыгивают в машину и укладываются, высунув длинные языки. Они тоже рады предстоящей охоте.

Я прощаюсь с Воронцовым и Федором Игнатьевичем. Они вместе отправляются в сельсовет. Я с улыбкой смотрю им вслед.

Невысокий, коренастый председатель и нескладный, худой учитель. Федор Игнатьевич шагает неторопливо и основательно — он все делет так. А Воронцов двигается порывисто, размахивает руками и что-то рассказывает председателю.

Ну, в самом деле — Дон Кихот и Санчо Панса!

— Подвезти тебя в медпункт? — спрашиваю я Катю.

— Не надо, Андрюша, — улыбается она. — Я так добегу.

Катя кладет мне руки на плечи, приподнимается на цыпочки и целует.

— До встречи в воскресенье!

— До встречи!

* * *

Через час я въезжаю на территорию базы и удивленно хмурюсь.

Рядом с баней горит костер. Над огнем на неумело вырезанных рогатках висит закопченный чайник, над которым поднимается пар. Такой же черный котелок стоит в стороне.

Возле костра сидят вчерашние туристы. Их рюкзаки свалены под навесом, где я обычно ставлю машину.

Я глушу двигатель, вылезаю из машины. Псы выпрыгивают следом за мной и сразу бегут вдоль берега к костру — знакомиться с новыми людьми.

Туристы вскакивают — здоровенные лайки легко могут напугать человека, который не разбирается в собаках. Одна из девушек испуганно вскрикивает.

— Ко мне! — зову я псов.

Серко слушается сразу. А Бойкий сует любопытный нос в котелок.

— Уйди! — кричит на него белобрысый парень.

Я добавляю в голос металла.

— Бойкий, ко мне!

Я собирался отпустить собак побегать — летом им нечасто выпадает такая возможность. Но теперь ничего не получится. Покачав головой, я застегиваю на псах ошейники и на поводках веду их в дом. Снимаю замок, открываю дверь и впускаю собак внутрь.

— Посидите пока здесь!

А сам подхожу к костру.

— Здравствуйте, Андрей! — улыбается Вера. — Умеете вы эффектно появиться.

На ней подсохшая штормовка с мокрыми рукавами и мокрые кеды.

Я киваю в ответ.

— Доброе утро. Что вы здесь делаете?

— Мы сначала остановились вот там, — девушка показывает рукой на берег озера, вдоль которого идет дорога. — Но ночью началась гроза и ливень. У нас палатки промокли насквозь. Вот мы и перебрались к вам под навес. Вы нас не выгоните?

Не отвечая ей, я беру ведро, которое стоит рядом с баней, и иду к озеру. Одна из свежеосмоленных лодок качается на воде — ее длинная цепь натянута до предела. На корме лодки, спиной ко мне сидит Глеб и ловит рыбу. Услышав мои шаги, он оборачивается.

Мне даже не нужно ничего говорить — парень все читает в моем взгляде.

— А что такое? — с вызовом спрашивает Глеб. — Уже и рыбу половить нельзя? Замок на лодке я не трогал, только столкнул ее на воду, и все.

— Ты старший в вашей группе? — интересуюсь я.

— Да.

— Кто вам разрешил взять чужие дрова и развести костер рядом с домом?

— А тебе жалко, что ли? Мы все промокли, девчонки замерзли. Что, нам надо было под дождем сидеть?

Он бросает удочку и поднимается на ноги. Лодку ведет в сторону. Не ожидавший этого Глеб взмахивает руками и чуть не падает в озеро.

— Вот черт!

Он хватается рукой за борт и зло смотрит на меня.

По упрямому взгляду парня я вижу, что разговаривать с ним бессмысленно. Он без спроса взял чужую лодку, развел огонь возле чужого дома. И при этом совершенно не чувствует себя виноватым.

— Не забудь вытащить лодку на берег, — говорю я Глебу.

Зачерпываю ведро воды и иду обратно к костру.

— А она твоя, что ли? — запоздало кричит Глеб мне в спину.

Я не отвечаю. Под настороженными взглядами туристов снимаю с огня чайник и отставляю его в сторону. Потом заливаю костер водой.

Угли шипят, в воздух поднимаются клубы горячего пара и пепел.

— Просто у вас здесь дрова сухие были, — виновато объясняет второй парень. — А в лесу все вымокло.

Две девушки смотрят в сторону. Только Вера глядит прямо на меня — как будто ждет, что я начну на них кричать и ругаться.

Вместо этого я отношу ведро в баню. Беру лопату и начинаю закапывать кострище.

— Давайте, я — говорит парень. — Я же костер развел.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Дима.

Он белобрысый, с тощей шеей — не то, что Глеб. И глядит немного по-птичьи — наклонив голову на бок.

Я перевожу взгляд на девушек.

— А вы у нас кто?

— Анюта, Лена, — хором говорят они.

Я отдаю Диме лопату. Он стал закапывает костер — неумело, но старательно.

— Идемте в дом, — говорю я девушкам. — Напою вас чаем.

И киваю Диме.

— Ты тоже приходи, как закончишь.

С берега слышится скрежет — Глеб вытаскивает лодку на дощатый причал, скребя смоленым днищем по доскам.

Я с досадой думаю, что эту лодку придется смолить заново.

Глава 4

В доме я растапливаю печку. Разжигаю примус и ставлю на него чайник. А сам пока иду за рюкзаками туристов. Вытряхиваю из них скомканные палатки — ткань намокла и стала неподъемной.

Как они их только дотащили?

Вешать палатки не на что — никакая бельевая веревка не выдержит такую тяжесть. Поэтому я просто расстилаю их под навесом. Пусть сохнут так.

Глеб подходит и останавливается в нескольких шагах от меня.

— Вы почему копаетесь в наших вещах?

— Потому что мокрое надо сушить, — спокойно объясняю я.

Забираю из машины свой рюкзак и ружье и ухожу в дом, не пригласив парня.

Вера уже обнимается с Бойким. Она тискает его за толстую мохнатую шею, с восторгом приговаривая:

— Хороший пес! Ай, какой хороший!

Бойкий бешено вертит пушистым хвостом и облизывает лицо девушки. Даже подлаивает от избытка радости. Вера весело смеется, ее подруги тоже улыбаются.

Серко, лежа возле печки, снисходительно посматривает на эту кутерьму.

Заварив чай, я ставлю на стол разномастные кружки и достаю сахар в жестяной банке. Выкладываю из рюкзака бумажный сверток с еще теплыми блинами.

— Налетайте!

— А почему они зеленые? — изумленно спрашивает Вера.

— Потому что итальянские, — усмехаюсь я. — Из крапивы.

— Это ваша девушка пекла? Как ее зовут?

— Катя.

Вера с интересом пробует блин и удивленно говорит:

— Очень вкусно! Андрей, а вы можете попросить у Кати рецепт?

— Запоминайте, — улыбаюсь я. — Мука, вода, сода, одно яйцо и много-много крапивы. И еще перчатки.

— А перчатки зачем? — несмело спрашивает Анюта.

— Чтобы крапиву рвать.

Я слышу шаги на крыльце. Серко настороженно поднимает уши, а Бойкий бежит к двери проверить — кто там.

Тихо звякает лопата, которую прислонили к стене. На пороге появляется Дима.

— Я там закончил, — говорит он, отводя глаза. — Еще песком присыпал, я его с берега принес. Можно?

— Проходи, — приветливо киваю я. — Присаживайся, пей чай.

— А где Глеб? — спрашивает Диму Анюта.

Я успел заметить, как они переглянулись. Похоже, эти двое были парой.

— Он под навесом сидит, — говорит Дима. — Не хочет идти, гордый.

Я молча усмехаюсь. Это не гордость, Глеба мучает смущение. Но какое мне дело до него?

Вера с любопытством смотрит на меня.

— Это и есть ваша работа, Андрей? Здесь, в лесу?

— В основном, да, — киваю я.

— Вы устраиваете охоту?

— Не только. Ловлю браконьеров, подкармливаю зверей и птиц. Им зимой голодно приходится. Веду учет, выдаю путевки.

— И все время один?

— Как правило.

— А вам не бывает скучно?

— В лесу? — улыбаюсь я. — Нет.

Как может быть скучно в лесу? Он всегда живой, даже зимой, в февральские холода. В лесу каждый миг что-нибудь происходит. Часто тайное, невидимое и неслышимое — как мышь, бегущая под снегом или рыба, плывущая в темной торфяной воде.

Но от этого не менее интересное.

— А здесь, на озере, вы часто бываете? — продолжает спрашивать Вера.

— Каждую неделю. Иногда и чаще. У меня большой участок, я должен периодически обходить его полностью.

— Но вы живете в деревне? А этот дом?

Девушка обводит взглядом кухню.

— Этот дом принадлежит охотничьему обществу. И база тоже.

— Скажите, Андрей, — спрашивает Анюта. — А мы не можем остаться здесь? Погода испортилась, а нам хотелось бы побыть на озере до воскресенья.

Я качаю головой.

— К сожалению, нет. Я ведь уже говорил вам, что сегодня сюда приедут охотники, целый автобус. Так что база будет полностью занята.

— А домики у речки? — спрашивает Вера.

Ну, да. Они ведь пришли к озеру по тропинке вдоль Песенки. И конечно, видели домики.

— Там тоже разместятся охотники, — говорю я. — Они платят членские взносы. Я не могу поселить в домиках посторонних людей, а охотников оставить на улице. Да и вам с ними будет неуютно.

— Понятно, — кивает Вера.

Девушки нерешительно переглядываются.

— Я вас не гоню, — усмехаюсь я. — Попейте чаю, высушите вещи. Здесь недалеко есть деревня — из нее вечером ходит автобус до железнодорожной станции. А оттуда можно добраться электричкой до Ленинграда.

— Жаль уезжать, — негромко говорит Вера. — Это озеро такое красивое. Ело-овое!

Название озера она произносит нараспев.

— Красивое, — соглашаюсь я.

— Ой! — спохватывается Вера. — Мы съели все ваши блины!

Дима, который как раз успел взять последний блин, виновато смотрит на меня.

— Ничего, — улыбаюсь я. — Сейчас я еще что-нибудь поищу. Кажется, где-то были сухари — если мыши до них не добрались.

— У меня в рюкзаке есть пряники, — вспоминает Вера. — Правда, они, наверное, намокли. Тогда их тем более надо съесть! Я сейчас принесу.

Девушка быстро исчезает за дверью.

— Может, позовем Глеба? — нерешительно спрашивает Лена. — Неудобно…

Она смотрит на меня, но я молчу.

С улицы слышатся сердитые голоса. Бойкий бросается к двери, но я осаживаю его:

— Сидеть!

— Отстань! — слышу я голос Веры. — С кем хочу, с тем и пью чай! Какое тебе дело?

Глеб что-то зло бросает ей в ответ.

Потом скрипят ступеньки.

— Вот! — входя, говорит Вера.

У нее в руках был мятый кулек. Она разворачивает его и гордо демонстрирует слипшиеся пряники. Сахарная глазурь с них облезла, обнажая пропеченное рыжее тесто.

Следом за Верой идет Глеб.

Я поднимаюсь ему навстречу и останавливаю в дверях.

— Ты куда?

— Сюда! — зло отвечает Глеб. — Что, нельзя?

— Тебе нельзя, — жестко говорю я. — Это мой дом, и я приглашаю в гости только тех, кого хочу видеть.

Глеб пытается еще что-то сказать.

Серко уловил перемену в моем настроении. Он поднимается с места, подходит к нам и негромко рычит, скаля желтые клыки.

— Иди отсюда, — советую я Глебу.

Он зло смотрит на меня, но не выдерживает и отводит взгляд.

— А вы что сидите? — спрашивает он товарищей, презрительно глядя на них через мое плечо. — Нового друга себе нашли?

Потом резко поворачивается и выходит.

Я треплю Серко по голове.

— Молодец. Иди на место.

Пес снова ложится возле печки, накрыв нос лапой.

— Мы, наверное, тоже пойдем, — нерешительно говорит Лена.

При этом она почему-то смотрит не на меня, а на Веру.

Вера не отвечает ей. Лена поднимается и идет вслед за Глебом.

— Да, мы пойдем, — кивает Дима. — Спасибо за чай, Андрей! Извините, что зажгли костер у вас на базе. Мы не подумали.

— Бывает, — улыбаюсь я.

Дима с Анютой тоже уходят, а Вера задерживается.

— Андрей, — тихо говорит она. — Я хотела спросить вас о Павле… Какой он?

— Хороший парень, — отвечаю я. — Надежный, веселый. Он вам понравился?

Вера неопределенно пожимает плечами и опускает голову.

— А он тоже живет в Черемуховке?

— Да.

— А сюда он приехать не собирался?

Она спрашивает это совсем тихо.

— Не знаю, — улыбаюсь я.

— Тогда… может быть, вы передадите ему мой номер телефона в Ленинграде? Вот, я записала.

Вера протягивает мне смятую бумажку.

— Конечно, передам, — киваю я, убирая бумажку в карман.

— Мы, наверное, все же задержимся на озере, — говорит Вера. — Глеб из принципа не уйдет отсюда.

— Он вам не нравится? — спрашиваю я.

— Нет.

Вера смешно морщит нос, но отвечает решительно.

— Он ухаживает за мной, и за Леной тоже. Представляете?

— Да, — киваю я. — Знаете, вам необязательно водить с ним дружбу.

— Знаю, — говорит Вера. — Просто мы учимся вместе. Глеб — староста группы.

— Случается.

Чтобы скрыть усмешку, я начинаю убирать со стола.

— Я пойду, — говорит Вера. — Спасибо вам, Андрей!

Я вместе с ней выхожу на крыльцо. Туристы уже собрались и ждут только Веру. Глеб демонстративно барабанит пальцами по грифу гитары, показывая свое нетерпение. Дима помогает Вере надеть рюкзак.

Они идут вдоль берега, к тому месту, откуда их вчера выгнал дождь. Я гляжу им вслед, а когда туристы скрываются за поворотом, свищу собакам.

— Идите гулять, псы!

Псы радостно рвутся на волю и со всех ног уносятся в лес. А я иду проверить лодку, которую спускал на воду Глеб.

Лодка наполовину вытащена на причал. Корма низко сидит в воде.

Я вытаскиваю ее до конца — одной рукой это делать неудобно. Но я перекидываю цепь через плечо и наваливаюсь на нее телом.

Лодка выползает из воды.

Я берусь за борт и переворачиваю ее. Смола с плоского днища содрана, из-под нее виднеются доски.

Все же, придется смолить лодку заново.

* * *

Охотники приехали под вечер.

К этому времени я уже успел заново ошкурить наждачной бумагой поврежденное дно лодки. Накрыл ее брезентом от возможного дождя. Досвистался собак и сварил им перловой каши, а себе — макароны с тушенкой. И даже поужинал, сидя прямо на берегу и любуясь темной водой озера.

После обеда поднялся небольшой ветер. Он разогнал облака, и из-за них выглянуло чистое небо. Даже солнце пару раз появлялось и исчезало.

Похоже, синоптики не ошиблись — на открытие охоты будет хорошая погода. Как и полагается на любой важный праздник.

* * *

Старый «ПАЗик», скрипя подвеской, съезжает с дороги. Подкатывает к навесу и останавливается возле моей машины.

Охотники высыпают наружу. Они весело переговариваются, тащат ружья и рюкзаки, набитые припасами, разминают затекшие за время долгой поездки ноги.

Их восемнадцать человек — куда больше, чем может вместить база.

Похоже, Тимофеев отправил ко мне всех желающих, не считая.

Я иду к ним.

Один из охотников узнает меня и с улыбкой идет навстречу. Я тоже помню его — Болотников, кажется, из Репино. Как его зовут?

Иван, вспоминаю я. А вот отчество вылетело из головы напрочь.

Зато я прекрасно помню, как он хотел забрать собак, когда они остались бесприютными после прежнего егеря. И ладно бы, собаки были нужны Болотникову для охоты. Нет, он их на шапки собирался пустить!

Любопытный Бойкий тоже подбегает к Болотникову. Обнюхивает его высокие сапоги, доверчиво тычется мордой в ладонь. Болотников треплет пса по холке и вдруг хватает за загривок, как будто проверяет густоту меха.

Меня захлестывает бешенство. Ладно, пес — он знать ничего не знает о человеческой подлости. Но я-то прекрасно понимаю, что за человек этот Болотников.

И чего это он вдруг приехал ко мне на охоту? Мало у охотничьего общества других баз?

— Здравствуйте, Андрей Иванович, — льстиво улыбается Болотников, показывая мелкие зубы. — А мы к вам на охоту, по старой памяти.

— По старой памяти? — не понимаю я.

— Ну, да. Я же сюда к Жмыхину каждую осень приезжал, забыли?

Жмыхин — это фамилия прежнего егеря. Он попался на продаже оружия, которое нашел в лесном немецком схроне после войны. Ну, и загремел надолго.

Жмыхин и меня пытался подставить — подбросил мне в дом гранату, чтобы отвести подозрение от себя. Гнилой был человек, нехороший.

И друзья у него немногим лучше.

— Да, теперь я вспомнил, — киваю я.

— Вы собачек-то продать не надумали? — спрашивает Болотников.

— Нет.

Я говорю это так резко, что Болотников пятится.

А я делаю шаг к нему.

— Напомните, как ваше имя-отчество?

— Иван Николаевич, — кося глазами, бормочет Болотников.

— Запомните, Иван Николаевич, мои собаки не продаются.

Я принюхиваюсь и чувствую сильный запах алкоголя.

— А почему от вас пахнет спиртным?

— Так в автобусе выпили за открытие охоты.

— Только вы, или кто-то еще?

— Компанией.

— Ясно, — киваю я и иду к остальным охотникам.

Они все с интересом смотрят на меня — обратили внимание на то, как резко я говорил с Болотниковым.

— Добрый вечер, — говорю я. — Меня зовут Андрей Иванович Синицын, я здешний егерь. Прошу всех сдать мне путевки.

Охотники послушно лезут в карманы, шуршат бланками охотничьих путевок. Я забираю бланки.

— Поставлю отметки и утром раздам обратно.

— Как утром? — непонимающе шумят охотники. — Почему утром?

— Потому что сегодня многие из вас в нетрезвом состоянии. Не скажу, что пьяные. Но ведь пили, так?

— Так праздник же! — возмущается кто-то.

— Понимаю, — говорю я. — И ничего не имею против. Но утром путевки получат только те, кто будет трезвым. Остальные могут отдыхать без стрельбы.

Охотники смущенно молчат. Пожилой водитель автобуса подходит ко мне.

— Андрей Иванович, можно тебя на минутку?

Мы с ним отходим в сторону.

— Неудобно получается, Андрей Иванович, — тихо говорит водитель. — Все же, открытие охоты. По традиции надо выпить. А тут — прямо комсомольская свадьба.

— Не перегибайте, — усмехаюсь я. — Выпейте, но в меру и с хорошей закуской. А потом ложитесь отдыхать. На рассвете я вас разбужу и выдам путевки.

— Так это другое дело! — обрадованно кивает водитель.

— Но учтите, кто переберет сверх меры — тому путевку не дам. Отправлю отсыпаться. Вы взрослые люди, должны понять.

— Да это мы понимаем. Я сам прослежу, чтобы никто лишнего не выпил.

— Вот, и хорошо.

Мы возвращаемся к остальным охотникам. Водитель автобуса шепчет им пару слов, и хмурые лица веселеют.

— А теперь давайте размещаться, — объявляю я. — К сожалению, на базе только двенадцать коек. Остальным придется ночевать в новых домиках — это дальше по берегу. Сами разберетесь, кто куда?

— А лодки там есть? — спрашивает кто-то.

Я качаю головой.

— Лодок тоже на всех не хватит. Я предупреждал об этом товарища Тимофеева. Но можно поохотиться вдоль берега речки, там тоже держатся утки. Или на своих лодках.

— А далеко домики?

— Километра два отсюда. Дороги туда нет, только тропинка. Придется идти пешком. Решайте сами, кто пойдет.

Глава 5

Охотники переглядываются — на ночь глядя топать два лишних километра с рюкзаками никому не хочется.

— А баня будет? — громко спрашивает Болотников. — Товарищ Жмыхин всегда для охотников баню топил!

— Если воды наносите, будет и баня, — киваю я. — Дров мне не жалко. Решайте быстрее, кто пойдет в новые домики — скоро стемнеет.

— А если мы пойдем, — не унимается Болотников, — то путевки сейчас отметите?

— Нет, — усмехаюсь я. — Принесу на рассвете.

— До чего же вы недоверчивый человек, Андрей Иванович! И охота вам попусту ноги трудить?

— Это моя работа. Кстати, пока вы не ушли. Тимофеев обещал мне передать лицензии на кабана, десять бланков. У кого они?

— А у меня.

Болотников торжествующе улыбается. Гордится оказанным ему доверием. Ну, и радуется возможности уколоть меня.

Я спокойно протягиваю руку.

— Дайте, пожалуйста!

— Конечно, Андрей Иванович! Вот, держите!

Он достает из кармана бланки лицензий и протягивает мне. Я пересчитываю бланки — их ровно десять.

Кое-кто из охотников понимающе улыбается.

— Людям вы не верите, — укоризненно говорит Болотников. — Не то, что товарищ Тимофеев! Ладно, мы пойдем в домики. Только вы уж нас не подведите — принесите путевки.

Я молчу — еще не хватало мне в чем-то убеждать Болотникова.

Он машет рукой кому-то из своей компании и взваливает на плечи рюкзак. В рюкзаке негромко звякает стекло.

— Огурцы это, в банках — криво усмехается Болотников, поймав мой взгляд. — Или проверить хотите, Андрей Иванович?

— Не хочу, — коротко отвечаю я.

И обращаюсь к тем, кто остается на основной базе.

— Размещайтесь по комнатам. На базе есть плитка, можно затопить печи. Хорошего отдыха!

Разместились охотники быстро — сказывался немалый опыт. Уже через десять минут они заняли койки и застелили газетами стол на улице. На газетах, как по волшебству, появились бутерброды, банки с тушенкой и килькой в томате, домашние огурцы и помидоры, крупно нарезанный ленинградский хлеб — круглый, темный, ароматный.

Ну, и водка, конечно. Но всего две бутылки — похоже, мужики всерьез восприняли мои слова.

Я усмехаюсь и иду смолить поврежденную лодку. Конечно, к завтрашнему утру она не будет полностью готова. Но пару дней поплавает, а потом вытащу ее на берег и переделаю снова. Зато у охотников будет на одну лодку больше.

Снова развожу огонь в обрезанной бочке. Сверху на два обрезка арматуры ставлю старый, проржавевший таз, а в него — ведро со смолой.

Пока смола разогревается, заново проверяю, как законопачены швы между досками. Наматываю остатки ветоши на палку — получается удобная кисть. Этой кистью я наношу горячую жидкую смолу на доски, тщательно промазывая швы. Пока смола не застыла, прохожу по швам деревянной лопаткой, втирая смолу в щели. А потом промазываю днище еще раз.

Ну, и хватит!

До утра смола подсохнет, и лодкой можно будет пользоваться.

Я мельком гляжу на небо, на котором сквозь облака проглядывает солнце, и решаю, что дождя сегодня не будет.

И тут слышу негромкий щелчок и замечаю какое-то движение в кустах неподалеку.

Я не сразу понимаю, что это. А потом вижу солнечный блик на стекле, и до меня доходит.

Кто-то, прячась в зарослях ивняка, фотографирует базу.

Я опускаю кисть в ведро со смолой и, не таясь, иду прямо к кустам.

Длинные верхушки кустов снова вздрагивают. Человек в серой штормовке с накинутым на голову капюшоном быстро уходит прочь от меня. Но потом остановился. Но вдруг останавливается, разворачивается ко мне лицом и отбрасывает капюшон.

Это Глеб. На его груди висит фотоаппарат. Не такой простенький, как моя любительская «Смена», а профессиональный.

— Что ты здесь снимал? — спрашиваю я, подходя к нему.

Глеб отступает на шаг.

— А тебе какое дело? — с вызовом спрашивает он. — Что, фотоаппарат отнимешь? Ну, давай!

Он сжимает кулаки.

Я оборачиваюсь и быстрым взглядом окидываю базу. Ничего интересного там нет, кроме…

Кроме охотников, которые сидят за столом и непонимающе смотрят на нас. Некоторые держат в руках стопки.

И две злосчастные полупустые бутылки с водкой гордо красуются на виду.

— Зачем тебе это? — спрашиваю я Глеба.

— А что? Хочу и снимаю! Ты докажи, что я вас снимал! Просто птичку увидел, вот и все.

Глеб откровенно издевается.

Я недоуменно качаю головой. Этот взъерошенный пацан вызывает скорее жалость, чем злость.

— Дурак ты, Глеб, — откровенно говорю я. — За подлость человеку всегда прилетает. Частно раньше, чем он ожидает.

— От тебя что ли? — усмехается Глеб.

Я поворачиваюсь к нему спиной и молча иду к столу.

— И буду здесь снимать столько, сколько захочу! — кричит Глеб мне в спину.

Но когда я оглядываюсь, он уже быстро шагает прочь вдоль берега озера.

Наверное, сообразил, что охотники могут не удержаться и накостылять ему.

— Он нас сфотографировал, что ли? — с тревогой спрашивает один из охотников, когда я подошел.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Я вас предупреждал.

Настроение у всех портится. Непонятная угроза всегда тяготит.

— Ладно, давайте отдыхать, — хмуро говорит водитель автобуса. — Завтра рано вставать.

Охотники быстро прибирают со стола и расходятся. А я сижу и думаю, что затеял Глеб. Неужели он рискнет поднять скандал и принести свои снимки в газету? Зачем? Что это ему даст?

Конечно, пьянство у нас не поощряется. Ну, так и откровенно пьяных людей на его снимках не могло быть. А бутылки?

Ничего особенного.

Или он просто увидел удобный случай подействовать мне на нервы?

Хотя, заинтересованные чиновники вполне могут поднять показушный шум.

Ладно, у меня своих забот хватает. Отнимать у парня фотоаппарат я точно не побегу.

Я запираю собак, которые за целый день набегались по лесу, а сам иду в дом. Ставлю чайник и начинаю неторопливо отмечать охотничьи путевки.

Утки в этом году много.

Надо бы напомнить охотникам, чтобы не били лишнюю птицу. И стреляли только влет, а не на воде. Дробь от воды далеко рикошетит — это опасно для окружающих.

Конечно, эти правила все охотники знают назубок. Но напоминать надо, лишним это не бывает.

Собаки на улице лают, но не грозно, а лениво — для порядка. Я поднимаю голову от бумаг и смотрю в окошко, за которым уже сгущаются синие сумерки. Кто-то идет к дому, и этого человека мои псы хорошо знают.

Вот скрипят ступеньки, а затем кто-то стучит в дверь.

— Открыто! — громко говорю я, и дверь отворяется.

На пороге стоит Паша Вольнов, наш участковый. Он одет в серую милицейскую форму — это в лесу-то!

— Паша? — удивляюсь я. — Ты из Черемуховки? Что-то случилось?

А что еще можно подумать, когда к тебе поздно вечером является милиционер?

— Все в порядке, — улыбается Павел.

И почему-то краснеет.

— Ты меня в дом-то пустишь? Или за порогом оставишь?

— Проходи, — киваю я, уже понимая, зачем он пришел.

Похоже, Вера и в самом деле очень понравилась нашему участковому.

— Слушай, вечер такой хороший! — говорит Павел, снимая фуражку. — Над озером туман. И даже на гитаре где-то играют. Пойдем, пройдемся?

— А, пойдем! — киваю я.

В самом деле, я ведь обещал Кате сделать фотографии. А туман над озером — это красиво. Хотя, я был почти уверен, что снять что-то толковое на старенькую «Смену» у меня не получится.

Но почему не попробовать?

Я беру фотоаппарат и вместе с Павлом выхожу из дома. Вечер сегодня тихий — ветер совершенно успокоился. Чистое небо наполнилось глубокой синевой, а на западе золотым пламенем горит закат. Дальний лес на фоне полыхающего неба кажется черной зубчатой стеной.

Я делаю несколько снимков, отчетливо понимая, что черно-белая пленка не передаст и сотой доли этой красоты. Эх, где вы — цифровые камеры из далеких будущих времен? Вы появитесь еще нескоро — лет через двадцать с лишним.

Зато вот это умиротворяющее спокойствие исчезнет, сменится суетой, беготней за куском хлеба.

Я уверен, что не хочу променять одно на другое.

— Слушай, а почему от тебя смолой пахнет? — неожиданно спрашивает Павел. — Крышу чинил, что ли?

— Нет, — улыбаюсь я. — Лодку смолил.

Охотники уже угомонились. Только кто-то одиноко курит на крыльце базы — в сумерках виден огонек папиросы. Издалека, с другого берега озера еле слышно доносится звон гитары и тихие голоса. Слов песни не разобрать. Я понимаю только, что она не залихватски-веселая, а, скорее, задумчивая.

— Туристы? — спрашивает Павел.

— Ага, — киваю я. — Хочешь, сходим к ним?

— Ночь уже, — смущается Павел. — Напугаем ребят.

— Паша, ты шлепал сюда пешком через лес для того, чтобы теперь стесняться? — улыбаюсь я. — Гляди, упустишь девушку.

— Да ну тебя! — отмахивается Павел. — Я, вообще-то, автобусом до Сухого добрался. Это ты у нас любишь по лесам бегать, а я по дороге пришел.

Он потягивается, с улыбкой глядя вдаль — на темнеющий посреди озера лесистый островок.

— Хорошо у тебя здесь! А к туристам я завтра утром загляну.

— Завтра, так завтра, — соглашаюсь я. — Идем чай пить.

Мы возвращаемся в дом, и я снова подогреваю чайник. Насыпаю прямо в чашки хорошей индийской заварки, заливаю ее кипятком и накрываю щербатыми блюдцами, чтобы заварка лучше запрела.

— Есть хочешь? — спрашиваю я Павла. — У меня макароны с тушенкой остались.

Павел мотает головой.

— Не хочу. Ты завтра во сколько встаешь?

— Затемно. Разбужу охотников, потом схожу на вторую базу. Часам к восьми утра уже вернусь.

— Вот тогда и разбудишь меня, — весело улыбается Павел.

Я вешаю фотоаппарат на гвоздь и вспоминаю про неприятную историю с Глебом.

— Паша, мне твой совет нужен, — говорю я. — Помнишь того туриста с гитарой? Глеба?

— Это который на нас волком смотрел из-за Веры? Помню, конечно.

— Он сегодня приходил на базу с фотоаппаратом. А охотники как раз выпивали на улице, и он их сфотографировал.

— Зачем? — искренне не понимает Павел.

Ну, да. Сейчас не век сенсаций и сомнительных новостей. Люди еще не привыкли бесцеремонно совать нос в дела друг друга.

— Не знаю, зачем. Но он говорил, что числится корреспондентом в газете.

— Думаешь, он хочет отправить эти снимки в редакцию?

Я зажигаю керосиновую лампу и ставлю ее на стол. Пляшущий огонек освещает стол, а в углах кухни собирается густой сумрак.

Паша хмурится.

— В газете их, конечно, не напечатают. Но шум могут поднять. Ты есть на этих снимках?

— Нет, — отвечаю я. — Меня за столом не было.

— Все равно, история неприятная. А сам парень что сказал?

— Он сказал, что снимал птичку.

— Ты ему по уху не съездил?

— А смысл? — усмехаюсь я. — Не фотоаппарат же у него отбирать с пленкой.

— Правильно сделал, что не тронул его, — кивает Павел. — Хотя, жаль. Знаешь, давай-ка я утром с ним поговорю. Мне показалось, что долго хитрить и отпираться он не сможет — характер не позволит. Слишком вспыльчивый. Обязательно проговорится. Узнаем, что он задумал.

— Ты уверен? — спрашиваю я. — На тебя он тоже злится из-за Веры.

— Тем более, — твердо говорит Павел. — Все равно рано или поздно нам с ним придется поговорить откровенно. А чем раньше — тем лучше.

Я снимаю блюдца с кружек — с них на стол падают горячие капли испарины. Чай заварился отменно — он темно-коричневого цвета, а почти все чаинки разбухли и упали на дно.

— Вкусные пряники, — жуя, говорит Павел. — И свежие. А к нам в магазин такие не завозят. Охотники, что ли, угостили?

— Туристы, — улыбаюсь я. — Они у меня на базе от дождя прятались. Кстати, Вера про тебя спрашивала. Интересовалась, что ты за человек.

— И что ты сказал?

— Как есть, так и сказал, — смеюсь я.

— А она?

— А она попросила передать тебе записку.

Я достаю из кармана смятую бумажку и отдаю Павлу.

— Это ее номер телефона в Ленинграде. Так что…

Не закончив фразу, я многозначительно смотрю на Павла.

— Вот это да! — радостно улыбается Павел.

И тут же растерянно глядит на меня.

— И что мне теперь делать?

— Пригласить на свидание, — улыбаюсь я. — Паша, что ты как мальчишка? Чего ты растерялся?

— Ну, она же в Ленинграде живет, в институте учится. А я? Участковый в деревне.

— Откуда ты знаешь, что она из Ленинграда? Может, она точно из такой же деревни, а в Ленинград учиться приехала. И это телефон общежития. А ее фамилию я, между прочим, не спросил.

Я споласкиваю кружки под рукомойником и ставлю в сушилку.

— И вообще — какая разница? Захотите встречаться — найдете возможность.

— Тоже верно, — кивает Павел.

— Ладно, давай спать.

Я стелю ему на узком старом диване, а себе раскатываю на полу матрас. Спать остается всего часа четыре — и то, если, проснувшись, сразу выйти.

— Спокойной ночи, — говорю я Павлу и гашу керосиновую лампу.

Укрываюсь колючим шерстяным одеялом, закидываю руки за голову и смотрю в темноту.

Путевки я отметил.

Охотников встретил и разместил.

Лодки готовы.

Можно и поспать.

В последний момент я вспоминаю про будильник. Наощупь нахожу его в темноте, выставляю слабо светящуюся стрелку на половину четвертого и с треском проворачиваю ключ, заводя пружину. Ставлю будильник рядом с собой на пол, чтобы сразу дотянуться.

Потом закрываю глаза, расслабляюсь и проваливаюсь в уютную темноту.

Мысли еще крутятся в голове, но почти сразу уплывают далеко-далеко.

А через два часа над озером начинают грохотать далекие выстрелы.

Глава 6

Бах!

Бах!

Два выстрела почти сливаются в один.

На улице тревожно лают собаки.

Я с трудом выныриваю из сна, открываю глаза и вижу белеющий в темноте потолок.

Бах!

Бах!

Эхо выстрелов гулко и мощно катится над водой.

Павел, скрипнув пружинами дивана, поднимает голову.

— Что это? — сонно спрашивает он.

Я вскакиваю и в одних трусах выбегаю на крыльцо, забыв закрыть за собой дверь.

Бойкий радостно лает, увидев меня. Серко тоже присоединяется к приятелю — гавкает пару раз басом, лениво и сипло.

Выстрелы не тревожат собак — мои псы к ним давно привыкли.

— Тихо! — говорю я псам.

Сырая темнота кладет мне на плечи холодные ладони. Ежась от холода, я напряженно прислушиваюсь.

— Фьюить! —слышится легкий свист крыльев.

Над головой, невидимые в ночном небе, пролетают утки.

Бах! Бах!

Стреляют на второй базе. Туда вечером ушел Болотников со своими приятелями.

Я зло стискиваю кулаки.

Павел выходит на крыльцо следом за мной.

— Что это, Андрюха? — снова спрашивает он. — Уже охота началась? В темноте?

Августовская ночь еще и не думает заканчиваться. Небо на востоке только-только начало светлеть — до рассвета часа полтора.

Бах!

Бах!

— Нет, Паша, — говорю я участковому. — Это несколько пьяных уродов хреново расслышали мое предупреждение.

— Пьяные? — хмурится Павел. — С оружием?

— Вот именно, — киваю я. — И палят в темноте неизвестно куда.

Я возвращаюсь в дом. Наклоняюсь над жестяным рукомойником и плещу себе в лицо холодной водой. Потом начинаю одеваться.

— Я пойду с тобой, — решительно заявляет Павел.

Смешно прыгая на одной ноге, он натягивает форменные милицейские брюки.

— Спасибо, Паша! — киваю я. — Ты очень вовремя появился.

Бах! Бах!

— Фонарь у тебя есть? — спрашивает Павел.

— Да.

Не зажигая лампу, я нашариваю на полке жестяной электрический фонарик на трех круглых батарейках. Сдвигаю вперед кнопку, и темноту комнаты прорезает яркий луч света.

Батарейки почти новые, я недавно купил их в райцентре.

Я отдаю фонарик Павлу. Хлопаю себя по карману куртки, проверяя — на месте ли жесткий прямоугольник удостоверения. Перебрасываю через плечо кожаную планшетку с бланками протоколов. На другое плечо — патронташ.

— Сейчас мы этих стрелков возьмем в оборот.

Павел торопливо застегивает ремень с кобурой.

Я привычными движениями собираю ружье. Защелкиваю цевье, и тут мой взгляд падает на бланки путевок.

— Черт! Паша, подожди минуту!

Я сгребаю путевки со стола.

— Я готов, — говорит Павел.

Бах!

Бах!

Они что, полные рюкзаки патронов с собой привезли?

С путевками в руках я быстро иду к домику базы. В окнах уже горит свет, мелькали тени — выстрелы разбудили охотников.

Поднявшись на крыльцо, я нос к носу сталкиваюсь с водителем автобуса — он выходит в майке и сатиновых трусах до колен. К углу его рта прилипла незажженная папироса.

— Что там, Андрей Иванович? — увидев меня, спрашивает водитель.

— Ваш приятель Болотников со своими дружками развлекается стрельбой.

— Да какой он мне приятель? — обиженно говорит водитель.

— Извините, — морщусь я. — Вырвалось. Как вас зовут?

— Василий. Василий Алексеевич.

Водитель автобуса протягивает мне крепкую ладонь.

Бах! Бах!

— Василий Алексеевич, я сейчас туда, — говорю я. — Надо угомонить этих стрелков. Останетесь за старшего?

Я протягиваю ему путевки.

— Вот. Все отметки я поставил, можете охотиться. Ключи от лодок — в бане, они висят на стене слева. Баня не заперта. Весла возьмите в сарае.

— Хорошо, Андрей Иванович, — кивает водитель. — Может, вам помощь нужна?

Тут он видит Павла в милицейской форме и удивленно умолкает.

— Спасибо, помощь не нужна, — отказываюсь я. — Охотьтесь, отдыхайте. А мы разберемся. Напоминаю — стрелять только влет, сидячих уток не бить…

— Норму добычи не превышать, — понятливо кивает водитель. — Все будет в порядке, Андрей Иванович, я прослежу. Не беспокойтесь.

— Спасибо, Василий Алексеевич!

Я поворачиваюсь к Павлу.

— Идем, Паша!

Мы спешим по тропинке вдоль берега озера. Слева поблескивает темная вода. Корни сосен предательски лезут под ноги. Павел спотыкается и чуть не падает.

— Черт! — глухо ругается он сквозь зубы.

— У тебя же фонарик есть, — напоминаю я. — Посвети.

— Не надо, спугнем, — отвечает Павел. — Надо их за стрельбой застукать, тогда точно не отвертятся.

Я согласен с Павлом. Я не хочу слушать оправдания и увертки. Хочу взять хулиганов с поличным и припереть к стенке.

Меня разбирает азарт.

Бах!

Бах!

Мы шагаем быстро и добираемся до домиков у речки минут за двадцать. Выстрелы все это время не умолкают — так и звучат с неравными промежутками все ближе и ближе.

Утки уже носятся над озером стаями — они тоже не могут понять, что происходит.

— Куда они палят? — удивляется Павел. — И как патронов не жалко?

Бах!

Дробинки свистят прямо над нашими головами, сухо щелкают по стволам деревьев. Мне на лицо падает ветка, срезанная дробинкой.

Черт!

Я хватаю Павла за рукав и тащу в сторону с линии огня.

— Они охренели, что ли? — сиплым шепотом спрашивает меня участковый.

Да, так и есть.

Охренели, по-другому не скажешь.

Мы заходим с другой стороны. Перебегая от дерева к дереву, добираемся до задней стены ближнего домика и выглядываем из-за нее.

Перед домиками ярко горит костер. Отблески огня отражаются в стекле винных и пивных бутылок, в гранях стаканов.

Горе-охотники расположились у костра — похоже, они так и не спали. Один держит в руке открытую банку рыбных консервов и неловко ковыряет в ней складным ножом, глядя в сторону.

— Давай, Ваня! — пьяным голосом говорит он, подбадривая приятеля.

Я смотрю по направлению его взгляда и вижу Болотникова. Он стоит боком к нам, широко расставив ноги, и держит в руках ружье.

Наверное, сам себе он кажется охотником, высматривающим добычу.

На наших глазах Болотников вскидывает ружье к плечу. Его пошатывает. Несмотря на это, он дважды стреляет в сторону тропинки.

Бах!

Бах!

Дробь щелкает по веткам. Звенит разбитое стекло.

— Молодец, Ваня! — одобряет его приятель. — Одну утку сшиб. Ниже целься!

Болотников переламывает ружье, достает из стволов стреляные гильзы и начинает копаться в патронташе, который висит у него на поясе.

Одна гильза падает в траву, Болотников даже не замечает этого.

— Спорим, на лету ты бутылку не разобьешь? — подначивает его приятель.

— Бросай! — усмехается Болотников, вставляя в стволы новые патроны.

Я вижу, как в свете костра блестят его мелкие зубы.

Приятель Болотникова берет пустую бутылку и швыряет ее по высокой дуге в сторону озера. Болотников быстро вскидывает ружье.

Бах!

— Стой! — громко кричу я.

Невредимая бутылка плюхается в воду.

От неожиданности Болотников дергает стволом в нашу сторону. Павел тянет меня под прикрытие стены.

— Куда ты!

Но Болотников уже опомнился и опустил ствол в землю.

— Егерь?

Сидевшие у костра охотники переглядываются. Один из них пытается быстро спрятать недопитую бутылку за спину.

— Не трогай, — говорит ему Павел, подходя к костру.

В одной руке участкового фонарик, в другой — пистолет. Кокарда на фуражке блестит.

Охотники растерянно замирают.

— Милиция, — сдавленным голосом говорит один.

— Милиция, — веско подтверждает Павел, пристально глядя на Болотникова, который так и не положил ружье.

Павел кивает ему.

— Поставь оружие на предохранитель и медленно положи на землю, стволами в сторону.

— Да в чем дело? — начинает Болотников.

Но я обрываю его:

— Ружье на землю, быстро!

Болотников неохотно кладет ружье на землю.

— Отойди на два шага.

— А что такое? — пытается спорить Болотников. — У меня охотничий билет есть. Просто ружье пристреливаю.

Один из охотников поднимается и хочет уйти в домик.

— Сидеть! — резко говорит ему Павел. — Вы задержаны.

— За что? — фальшиво удивляется Болотников.

— За то, что занимались пристрелкой ружей, не имея разрешения на охоту, — говорю я, глядя ему в глаза. — Путевок у вас нет.

— Так вы же сами их у нас отобрали!

— Вот именно. И вижу, что правильно сделал.

Не обращая внимания на возмущенные взгляды охотников, я достаю из планшетки бланк протокола.

— Давайте ваши охотничьи билеты и разрешения на оружие.

Охотники молчат, опустив головы. Потом неохотно хлопают себя по карманам. Павел собирает у них документы и отдает мне. Я пока убираю их в планшетку — сначала надо навести порядок на поляне.

Ружья охотников мы разрядили и убрали в чехлы. Патронташи сложили в один из рюкзаков.

Я прохожу по поляне и подбираю несколько пыжей и одну стреляную гильзу.

— Дайте ваш патронташ! — говорю я Болотникову.

Он нехотя снимает патронташ с шеи и отдает мне.

— А это что? — спрашиваю я, отстегнув кожаный клапан.

Кроме патронов, снаряженных утиной дробью, в патронташе несколько картечных патронов и два пулевых. По соседству с пулевыми патронами я вижу две стреляные гильзы.

Редкий охотник заполняет патронташ вразнобой. Пули кладут к пулям, картечь — к картечи. Дробовые патроны с разными номерами тоже раскладывают по разным ячейкам патронташа. Так удобнее перезаряжать ружье на ходу.

— Сколько пуль у вас было? — спрашиваю я Болотникова.

— Две, — отвечает он, отводя глаза.

— Врете.

— А вы докажите!

— Попробую.

Я обвожу взглядом остальных охотников.

— Кто из вас не участвовал в стрельбе?

Я видел, что не все ружья были собраны, некоторые лежали в чехлах.

Трое охотников с надеждой смотрят на меня.

— Я не стрелял.

— Я тоже…

Третий молча кивает.

— Сейчас проверим, — говорю я.

Сверяюсь с номерами разрешений и нахожу их ружья. Расстегиваю чехлы и обнюхиваю стволы — пороховыми газами от них не пахнет.

— Хорошо, — киваю я. — Тогда у вас есть шанс избежать самых неприятных последствий.

Их лица вытягиваются.

— Что надо делать, товарищ егерь?

— Во-первых — дать правдивые показания. Кто предложил устроить стрельбу? Кто именно стрелял, сколько раз и какими припасами?

— Своих сдавать будете? — скалится Болотников. — Товарищи!

Он презрительно сплевывает в траву.

Охотники молчат.

— Решайте сами, кто для вас свой, — говорю я им. — Нормальные люди, или вот это пьяное хулиганье. Как решите, так и будет.

К моему облегчению, они решили правильно. Переглянулись и нехотя заговорили:

— Ваня с Серегой поспорили, кто пулей бутылку в воде разобьет. Ну, и стреляли.

— А в чем сложность? — не понимает Павел.

— Бутылка в воде крутится, — объясняю я ему, — и пуля от нее рикошетит. Чтобы разбить, надо очень точно попасть.

Я повернулся к Болотникову.

— Ну, и как? Получилось? Разбил бутылку, Иван Николаевич?

— Нет, — сквозь зубы цедит Болотников.

Я гляжу на озеро и замечаю две водочные бутылки, которые плавают метрах в тридцати от берега.

— А ты знаешь, на какое расстояние летит пуля рикошетом от воды? — спрашиваю я Болотникова. — Ты знаешь, что на том берегу туристы? А если твоя пуля в кого-то из них угодила?

Болотников бледнеет.

Я оборачиваюсь к остальным охотникам.

— Теперь понимаете, во что вы вляпались? Так, вы трое…

Я киваю тем из охотников, кто не стрелял.

— Приберите здесь все. Чтобы ни одного пыжа, ни одного осколка после вас не осталось. Учтите, я проверю. В землю ничего не закапывать, все кладите в свои рюкзаки и несите на базу. Костер погасите и залейте водой. Поняли?

Охотники кивают.

— Понятно.

— На базе сидите и ждите меня. Там поговорим обстоятельно, по итогам этого разговора и решим, что с вами делать.

По выражению их лиц я вижу, что охотники искренне раскаиваются. И даю им шанс исправить ситуацию.

Официальный протокол — это неприятности с правлением охотобщества. К тому же, Тимофеев с радостью отправит копии протоколов по месту работы дебоширов.

— Ну, чего вы ждете?

Мужики принимаются собирать по поляне пыжи и стекла.

— А мы? — спрашивает Болотников.

— А вы пойдете с нами. Берите ружья и рюкзак с патронами. Проверим результаты вашей стрельбы.

— Куда идти-то? К базе?

Я качаю головой.

— Вокруг озера, до дороги. Так будет ближе. Надо проверить, как там туристы. А ты, Болотников, посмотришь в глаза людям, в сторону которых стрелял. Тебе полезно будет.

— Там же речка, — угрюмо бурчит один. — И моста нет.

— Вброд перейдешь, — бросаю я. — Шагайте!

Песенку мы переходим по камням — в том самом месте, откуда начинается тропинка, которая ведет к землянке Тихона. Этим летом землянку плотно обжили археологи из Ладоги — они нашли на поляне остатки древнего жилья и затеяли настоящие раскопки. Археологи уехали только две недели назад — повезли свои находки в Ленинград.

Мы огибаем дальний заболоченный конец озера. Утки здесь много — из тростника то и дело взлетают крупные кряквы.

Светает.

Со стороны основной базы доносятся первые выстрелы — охотники уже вышли в озеро на лодках и открыли сезон.

«Ночные стрелки» шагают впереди меня, тоскливо оглядываясь на выстрелы. Им теперь придется надолго попрощаться с охотой.

А то и навсегда — из общества охотников их исключат, этого я добьюсь. И в другое общество вряд ли примут.

Наконец, мы выбираемся из леса на песчаную проселочную дорогу. Впереди, над верхушками деревьев поднимается жидкий дымок.

— Похоже, туристы уже проснулись, — говорит Павел.

— Конечно, — киваю я. — Попробуй-ка, поспи, когда вокруг стреляют.

Выстрелы теперь доносятся с разных концов озера. Над нашими головами то и дело пролетают утки — парами и поодиночке. Они отрывисто и возмущенно крякают.

Глава 7

Туристы стоят лагерем у самой воды, на покатой травянистой поляне. Место живописное, но неудобное — в дождь вода с дороги обязательно зальет поляну и палатки. Хорошо, что сегодня ночью было ясно.

Девушки рядком сидят на длинном бревне, которое прибило к берегу водой. Конец бревна погрызен — дерево свалили бобры, оно упало в воду и долго плавало, пока кто-то не вытащил его и не приспособил для сидения.

В стороне лежит на траве наполовину сдутая резиновая лодка.

Белобрысый Дима раздувает огонь, подкладывая в него мелкие щепочки. Я вижу, что костер они развели на старом кострище и по всем правилам окопали его, чтобы огонь случайно не добрался до палаток.

Молодцы ребята.

Глеба нигде не видно.

Заметив нас, туристы встревоженно оглядываются. Еще бы — к ним идут пятеро мужчин с ружьями, один в милицейской форме.

Но вот они узнают меня и успокаиваются. А Вера смотрит на Павла, и по ее лицу пробегает быстрая улыбка.

— Доброе утро, ребята, — говорю я. — Мы ненадолго. Заглянули узнать, все ли у вас в порядке.

Дима кивает в ответ.

— Нас разбудили выстрелы. Эта пальба, она долго будет продолжаться?

— Еще часа два-три, — отвечаю я. — Потом перерыв на обед, и вечерняя охота.

— Вы были правы, Андрей, — неожиданно говорит Вера. — Лучше бы мы пошли на каньон.

Кажется, с ребятами все в порядке, не считая испорченного настроения.

Я бросаю взгляд на палатки, и сердце тревожно екает.

На скате крайней из них чернеет аккуратная круглая дырочка.

— Ребята, а где Глеб? — спрашиваю я.

Туристы, словно по команде отводят взгляд.

— Спит он, — с отвращением говорит Вера. — Напился вчера, и спит. Мерзавец!

Лена краснеет, но молчит.

— Он вас обидел? — нахмурившись, спрашивает Павел.

— Нет, — нехотя отвечает Вера. — Но вел себя отвратительно. Вот, видите!

Она кивает в сторону.

Там, возле старой березы, в высокой траве лежит сломанная гитара. Нижняя дека разбита в щепки, порванные струны торчат во все стороны, завиваясь кольцами.

— Расскажите, что случилось, — настаивает Павел.

— Мы пришли с базы сюда и стали устраивать лагерь, — говорит Вера. — А Глеб взял фотоаппарат и куда-то ушел. Вернулся поздно, выпивший и принес водку. Хвастался, что теперь он вам покажет.

Она виновато смотрит на меня.

— Стал предлагать всем выпить, но мы отказались. Тогда он надул лодку и поехал рыбачить.

Дима бросает короткий взгляд на Веру, как будто хочет ее предостеречь.

— В общем, он уплыл, а мы просто сидели и пели песни. Потом Глеб вернулся. Сказал, что мы распугали ему всю рыбу своими песнями. Выпил еще и… стал приставать.

Вера опускает голову.

— К тебе? — спрашивает Павел.

Вера кивает, не глядя на него.

— И к Лене, — тихо добавляет она. — Хорошо, что Дима за нас заступился.

— Сволочь! — коротко говорит Павел.

— Глеб разозлился, разбил гитару и ушел спать. Мы еще немного посидели и разошлись. А потом началась стрельба. Так и не поспали.

Я смотрю на Болотникова. Он растерянно озирается по сторонам, как будто не может понять — куда попал. На его небритых щеках я вижу мелкие капли пота. Под бегающими глазами набрякли синеватые мешки.

— Стыдно тебе, Иван Николаевич? — спрашиваю я.

Болотников отворачивается, а двое других охотников смотрят себе под ноги, как будто увидели там что-то очень интересное.

— В какой палатке спит Глеб? — спрашиваю я.

Вера кивает на крайнюю палатку — ту самую, в скате которой чернеет дырочка.

Я подхожу к палатке.

— Да не надо его будить… — начинает Дима и замолкает.

Я уже отстегнул деревянные пуговицы и откинул полог. Глеб лежит на боку, подложив ладонь под щеку. Темная челка упала ему на лицо. Когда в палатку проникает свет, парень что-то бурчит, не открывая глаз.

Рядом с ним валяется почти пустая бутылка — водки в ней осталось на донышке.

А в ногах Глеба мокрым комком лежит рыболовная сетка — вся в прилипших водорослях. В сетке запутались три дохлые плотвички величиной с мою ладонь.

Я забрасываю полог на скат палатки и выпрямляюсь.

— Чья сетка, ребята?

Туристы молча переглядываются.

— Глеба, — неохотно отвечает Дима. — Он ее с собой привез, мы не знали.

Болотников криво усмехается.

— Счастливый у вас сегодня день, Андрей Иванович, — говорит он.

Павел тоже подходит к палатке. Видит сетку и спрашивает меня:

— Браконьерство?

— Оно самое, — отвечаю я. — И улики налицо.

— Будем оформлять?

— Конечно.

Присев, я дергаю Глеба за ногу.

Он поджимает ногу, открывает глаза и непонимающим взглядом смотрит на меня. Потом переводит взгляд на фуражку Павла.

В его глазах появляется выражение испуга.

— Доброе утро, — сухо говорю я. — Вылезай. Будем составлять протокол.

Пока Глеб возится в палатке, я подхожу и внимательно осматриваю дырочку в скате. Оборачиваюсь на противоположный берег, прикидывая направление. Потом захожу с другой стороны палатки.

Второй дырочки нет. А пуля непременно бы ее оставила.

— Что ты там ищешь? — спрашивает меня Павел.

— Да так. Ребята, откуда в палатке дырка?

— Нам такую подсунули, — объясняет Дима. — Мы палатки в прокате взяли и не посмотрели внимательно. Как теперь возвращать?

— Можно заплатку наложить, — улыбаюсь я. — Обрезок ткани я вам дам, нитки тоже найдутся. Справитесь?

— Пусть Глеб сам штопает, — говорит Вера. — Андрей, вы покажете нам, как пройти на автобус? Не хочу больше здесь оставаться.

— Идем вместе, — киваю я. — База по дороге, я вас там накормлю. Не голодными же ехать в Ленинград.

Потом оборачиваюсь на Болотникова.

— Соображаешь, что к чему, Иван Николаевич? Если бы дырка оказалась от пули, ты бы легко не отделался. Так что это у тебя сегодня счастливый день. Радуйся.

Болотников молча отворачивается.

Я быстро составляю протокол на Глеба. Парень не отпирается — его поймали с поличным, да еще и похмелье мучает.

Когда я убираю бланк в планшетку, он несмело спрашивает:

— Может, договоримся? Это я в первый раз…

— А что ты предлагаешь? — не глядя на него, спрашиваю я.

— Сейчас.

Глеб, морщась, ныряет в палатку. Копается в своих вещах, щелкает крышкой фотоаппарата. Вылезает и протягивает мне кассету с фотопленкой.

— Вот.

Я беру кассету. Вытаскиваю пленку, держу ее на свету и возвращаю кассету Глебу.

— Отдайте протокол, — просит Глеб. — Иначе у меня в институте проблемы будут, и на работе.

Он смотрит исподлобья, ни следа упрямства не осталось в его взгляде.

— Протокол останется у меня, — говорю я. — Пускать его в ход я не стану.

— Что вам нужно? — злится Глеб.

Я пожимаю плечами.

— Мне — ничего. Я просто не хочу тебя больше видеть. И слышать про тебя тоже не хочу. А вот перед ребятами советую извиниться за свое поведение.

Туристы уже складывают палатки. Охотники помогают им. Все, кроме Болотникова. Он демонстративно стоит в стороне.

— Ну, извините меня! — говорит Глеб. — Ребята!

Ему никто не отвечает. Дима и девочки быстро собирают рюкзаки.

— Мы готовы, — говорит Дима.

— Автобус останавливается в деревне, где ты покупал водку, — говорю я Глебу. — Он довезет тебя до станции. Прощай.

— А лодка? — растерянно спрашивает Глеб. — А палатка? Как я один все потащу? Ребята!

* * *

— Пропали выходные, — вздыхает Вера, когда мы подходим к повороту на базу. — Мы только завтра вечером должны были в Ленинград возвращаться.

— Ничего, — подбадриваю я. — Будут в вашей жизни еще походы. Идемте, будем картошку с мясом варить. А потом я подвезу вас на автобус.

— Спасибо, Андрей! — улыбается Вера.

Я вижу, что она рада приглашению. А еще замечаю, что Вера часто поглядывает на Павла. Бросает короткие, быстрых взгляды из-под густых ресниц.

А Павел резко остановливается и хлопает себя ладонью по лбу.

— Картошка! Федор Игнатьевич мне не простит.

— Ты сбежал с картошки? — смеюсь я.

— Почему сбежал-то? — обиженно бурчит Павел. — Я собирался к обеду вернуться. А теперь застрял тут с тобой.

— А что за картошка? — с любопытством интересуется Вера.

— Урожай у нас пропадает, — с сожалением говорю я. — Председатель извелся. Вторую неделю дожди не перестают, картошка в земле гниет. Вот, на выходные хорошую погоду обещали, так он всю деревню собрал на уборку.

— Павел, а почему вы сюда пошли? — прямо спрашивает Вера участкового.

— Ну…

Павел мнется и краснеет.

— Дела у меня тут… срочные.

Охотники сдержанно улыбаются. Анюта не выдерживает и тоненько хихикает, отвернувшись в сторону.

Все понимают, что происходит.

А Вера смотрит прямо на Павла.

Черт, Паша, ну решайся уже!

И Павел решается.

— Я вас хотел увидеть, Вера, — говорит он. — Вот и пришел.

Я вижу радостную улыбку Веры.

— И даже рискнули поссориться с грозным председателем, — говорит она. — Павел, вы тоже бесстрашный рыцарь.

— Не переживай, Паша, — смеюсь я. — Я тебя на машине подброшу. Все равно мне на укол надо. Заодно и ребят на станцию отвезу — незачем им на автобусе вместе с этим ехать.

Я киваю назад — туда, где остался Глеб.

— На укол? — спрашивает Вера. — Это из-за руки? А что с вами случилось?

Она заметила повязку под закатанным рукавом куртки

— Его лиса укусила, — вместо меня объясняет Павел.

Он радуется тому, что можно сменить тему разговора.

— Как это лиса укусила? — удивляется Анюта. — Вы ее руками ловили?

— Ну, да, — киваю я. — Лисица попала в петлю, а я ее освободил. Вот только рукавицы не захватил, она и тяпнула.

— Получилось? Отпустили лису?

— Получилось, — улыбаюсь я. — Вот только теперь картошку убирать трудно.

Провинившиеся охотники переглядываются.

— Андрей Иванович, — нерешительно говорит один. — А можно нам тоже на картошку?

— А вам зачем? — не понимаю я.

— Ну, совхозу поможем. А вы это… протокол у себя оставьте. Мы виноваты, конечно. Но дайте шанс поправить, по совести.

По совести? Ого! Не ожидал.

Я смотрю в лицо охотнику, проверяя — не отведет ли он взгляд в сторону, не хитрит ли, пытаясь взять меня на жалость.

Кажется, не хитрит. Смотрит прямо

— Что скажешь, Паша? — спрашиваю я участкового.

Павел пожимает плечами.

— Хулиганство, конечно. Взрослые люди, а по бутылкам палили. Хорошо, что никто не пострадал.

— Мы на все выходные останемся, — обещают охотники. — Будем работать, не сомневайтесь. И переночевать на поле можем.

— Разберемся, — киваю я. — Так что, Паша? Как на это смотрит милиция?

— Милиция не против, — улыбается Павел.

— Ну, тогда и я тоже. Идемте на базу. Поедим и придумаем, как доставить вас в Черемуховку. Федор Игнатьевич обрадуется.

Я оборачиваюсь к Болотникову.

— А ты что скажешь, Иван Николаевич?

— Я никуда не поеду, — резко отвечает Болотников. — И картошку убирать не стану. Нашли дурака! Подумаешь, пострелял по бутылкам! За это в тюрьму не посадят.

Он хитро и злобно щурится.

— Да и вместе мы там были, Андрей Иванович. Если их прикроете, так и обо мне промолчите. Верно я понимаю? Или врать станете?

Один из его приятелей пытается урезонить Болотникова.

— Иван!

— Что? — обрывает его Болотников. — Ты, Серега, молчи! Или тебе больше всех надо? Сказал, что не поеду на картошку, значит — не поеду. И делайте, что хотите!

— Хорошо, — киваю я. — Отдайте ему ружье.

Я возвращаю Болотникову охотничий билет и разрешение на оружие. Он берет их, торжествующе улыбаясь.

— Что, Андрей Иванович, сердце-то не каменное? Пожалели людей? А вот и я сухим из воды вышел. Хорошая штука — жалость!

Он с усмешкой обращается к приятелям.

— А вы чего стоите, дурачки? Испугались? Думаете, он делу ход даст? Как бы не так!

Павел непонимающе глядит на меня.

— Андрей, это ерунда какая-то выходит. Ты его отпустишь, что ли?

— Нет, Паша, не ерунда, — говорю я.

И возвращаю документы двум другим охотникам.

— Ружья тоже можете забирать.

— Слышали? — смеется Болотников. — Айда на станцию.

У него даже морщины на физиономии разгладились. Как же, ведь он так ловко обманул егеря!

Ну, это он себе так представляет.

Хитрый, но глупый — так говорят в народе.

И глупый поступок немедленно аукается Болотникову.

— Знаешь что, Ваня, — пристально глядя на него, говорит один из охотников. — Вали-ка ты отсюда, пока я тебе по шее не дал.

— Не дашь! — скалится Болотников. — Здесь милиция!

— Милиция и отвернуться может, — замечает Павел. — За всеми не уследишь. Так что, шлепай на автобус, Иван Николаевич.

Болотников начинает понимать, что происходит.

— Серега! — говорит он. — Ты чего? Мы же друзья!

— Таких друзей — в музей! — оглянувшись на девушек, отвечает ему Серега.

Сжав кулаки, он делает шаг к Болотникову.

— Вот как? — скалится Болотников. — Ну, егерь! Ладно!

Он резко разворачивается и идет в сторону деревни.

— Ну, а мы на базу? — улыбаюсь я. — Перекусим и двинем. Два раза скататься придется, ну, ничего.

Глава 8

На базе вкусно пахнет утиной похлебкой — охотники уже вернулись с утренней зорьки и теперь варят обед. Заметив нас, водитель автобуса подходит и грозно глядит на охотников.

— Развлеклись? Стрелки…!

Он обрывает себя на полуслове, увидев девушек.

— Мы уже все уладили, Василий Алексеевич, — усмехаюсь я. — Как у вас дела? Как охота?

— Это сказка, Андрей Иванович! — воодушевленно говорит водитель. — Утки много, стреляй — не хочу!

— Вечером снова пойдете? — спрашиваю я.

— Не выйдет, — вздыхает водитель. — Дневную норму за утро добыли, не удержались. Сами понимаете — как остановиться, когда душа просит, утка летит!

— Понимаю, — улыбаюсь я. — Ну, впечатлений вам на неделю хватит. Теперь отдыхайте.

— Давайте и вы с нами, — предлагает водитель. — Лодки мы вернули, воды мы в баню уже натаскали — вы ведь не против, Андрей Иванович?

— Не против, — киваю я. — Парьтесь на здоровье.

— И похлебка у нас готова, — уговаривает водитель.

Он весело подмигивает туристам.

— На всех хватит. А мало будет — еще сварим. Прошу к столу!

— Спасибо, — говорю я. — Это кстати, а то мы спешим.

— Куда?

— Подброшу ребят до станции, на электричку. Потом отвезу охотников в Черемуховку. Пусть отрабатывают свой проступок, а то у нас картошка в поле гниет. Дожди две недели лили. Вся деревня сегодня на уборку вышла.

— Андрей Иванович, так может, вам помощь нужна? В смысле, совхозу?

Неожиданное предложение. Я секунду раздумываю над ним, потом соглашаюсь:

— Не стану кривить душой — нужна, Василий Алексеевич. Хотите помочь?

— Я поговорю с мужиками. Все равно до завтра делать нечего, почему не помочь?

— А баня? — с улыбкой напоминаю я.

— А баню вечером натопим. Хватит нам времени напариться. За такую охоту, Андрей Иванович, грех не помочь.

Я благодарно киваю.

— Спасибо, Василий Алексеевич. Тогда выезжаем сразу после обеда.

* * *

За длинным столом места хватило не всем. Но мы решили проблему просто — притащили стол из помещения базы, а вместо скамеек положили длинные доски на деревянные чурбаки.

Охотники привезли с собой огромный алюминиевый казан, объемом с ведро, не меньше. Казан торжественно поставили на середину стола, и теперь от него идет такой восхитительный запах, что у меня нетерпеливо урчит в желудке.

В глубокой миске передо мной исходит паром утиная похлебка — густая, с блестками жира, с крупно нарезанной картошкой и морковкой, с целыми разваренными луковицами.

Их кладут в котел целиком, а когда они уже отдадут весь вкус и запах — просто выбрасывают.

Кроме похлебки на столе свежие огурцы и помидоры, хлеб, длинные темно-зеленые перья свежего лука, которые так вкусно макать в крупную соль и хрустеть ими, заедая острый луковый вкус похлебкой.

— Как вкусно! — говорит Вера, отодвигая тарелку. — Не то, что дома!

— Конечно, — улыбаюсь я. — Здесь даже воздух другой. А вечером напечем картошки в золе.

— И люди такие хорошие. Андрей, скажите, а часто к вам приезжает кто-нибудь, вроде Глеба? Или этого… я забыла фамилию.

— Болотников? — уточняю я. — Нет, Вера, нечасто. Но иногда встречаются.

— Вот бы таких людей вообще не было, правда? Устроить бы заповедник, и пускать туда только хороших людей. А всяких гадов заворачить прямо у входа!

— Заповедник для хороших людей? — улыбаюсь я. — Интересная мысль.

Вера решительно встряхивает темными кудряшками.

— Андрей, а можно нам тоже поехать с вами в Черемуховку?

— Что, соскучились по картошке? — смеюсь я. — Неужели в институте вас мало на нее возят?

— Соскучилась, — хитрит Вера, бросая многозначительный взгляд на Павла. — Это весело. А в Ленинград уедем завтра, как собирались.

— Конечно, можно, — улыбаюсь я. — Федор Игнатьевич будет в восторге.

— Это вашего грозного председателя так зовут? — с любопытством спрашивает Вера.

— Ага, — отвечаю я и тоже гляжу на Павла.

А он низко наклоняется над тарелкой, пряча довольное лицо.

* * *

Через час мы выезжаем с базы. Никто не захотел оставаться — на картошку собрались весело, дружной компанией. Я еду впереди, показывая дорогу автобусу. Туристы размещаются в автобусе, вместе с охотниками.

И Павел с ними — у них с Верой явно дело идет на лад.

Бойкий и Серко, вольготно растянулись в салоне «ЛуАЗа», радуясь простору. Я не стал оставлять собак на базе одних — мало ли, Болотникову придет в голову вернуться и подстроить какую-нибудь гадость, пока никого нет.

Когда мы проезжаем деревню, я замечаю на автобусной остановке две фигуры с рюкзаками. Глеб понуро сидит на скамейке, а Болотников с независимым видом прохаживается вдоль дороги.

Они ждут автобус до станции.

Глеб поднимает голову и провожает нас виноватым взглядом. Болотников отворачивается и делает вид, что не ничего заметил.

* * *

Когда председатель сельсовета видит выпрыгивающих из автобуса охотников, он буквально столбенеет от неожиданности.

— Андрей Иванович, это что за делегация?

— Это подмога, Федор Игнатьевич, — улыбаясь, отвечаю я. — Показывай фронт работ.

— Так вот он, фронт!

Федор Игнатьевич широким жестом обводит картофельное поле на окраине Черемуховки. Картофелекопалки уже прошли, разворошили борозды и вывернули картошку из земли. Теперь по полю неторопливо ползают трактора с прицепами. Люди наполняют картошкой ведра и ссыпают их в прицепы.

— Ведра у тебя найдутся, Федор Игнатьевич? — спрашиваю я.

— Конечно, — уверяет меня председатель. — Вот радость-то!

Внезапно поворачивается к полю и кричит, приставив ладони рупором ко рту:

— Володька! Володька, живо поезжай на ферму за ведрами!

Водитель совхозного «ЗИЛа» Володя запрыгивает в свой самосвал.

— И надолго они к нам? — спрашивает Федор Игнатьевич, имея в виду охотников.

— До темноты мы в твоем полном распоряжении, — улыбаюсь я.

— Так это ж мы сегодня все поле уберем! — радуется председатель. — Спасибо, мужики!

Он жмет руку каждому из охотников. И ребят-туристов тоже не обходит вниманием.

— Андрей Иванович! Ну, и молодец же ты — сколько людей привез! Как мне тебя благодарить?

— Есть у меня к тебе дело, Федор Игнатьевич, — говорю я. — Разреши охотникам собирать мелкую и резаную картошку. Совхозу она ни к чему, а мне пригодится — кабанов зимой подкармливать.

— Да ради бога! — кивает председатель. — Я вам ведра отдельные под нее выдам, и трактор с прицепом пригоню.

— Вот и отлично.

Теперь вопрос с зимней подкормкой решится легко и просто.

Я подхожу к охотникам, которые уже приглядывают себе борозды.

— Мужики, кто хочет заодно заработать трудодни?

Хотят все. Трудодни для охотника — важный показатель. Существует норма, выполнить которую обязан каждый член охотничьего общества. Только при выполненной норме трудодней можно рассчитывать на путевки и лицензии на охоту.

Городским охотникам для выполнения нормы приходится тратить свои выходные дни, выезжая поработать в охотничьи угодья.

— А что надо делать, Андрей Иванович? — спрашивает меня водитель автобуса.

— Собирать мелкую картошку отдельно. Она пойдет на подкормку копытных зимой. Ведра для нее председатель сейчас выдаст, отдельный прицеп тоже будет.

— Это мы запросто, — радостно шумят охотники.

— А я вам трудодни засчитаю и сделаю отметки, — киваю я.

Местные черемуховские охотники, увидев коллег, тоже подтягиваются ко мне. Они успели поохотиться утром вдоль Песенки, выше по течению. Там, в заболоченных протоках и густых камышах держалось много утки.

Сразу после охоты они вышли на картошку.

— Андрей, что насчет лицензий? — спрашивает меня Валера Михайлов.

— Лицензии есть, — отвечаю я. — Десять штук. Будем распределять так, чтобы на всех хватило.

— Значит, собрание будет вечером? В клубе?

— Да прямо здесь и распределим. Вы пока договоритесь между собой, кто с кем пойдет на охоту. Одна лицензия на троих. С мелкой картошкой поможете?

Свои трудодни черемуховские охотники уже заработали. Все лето заготавливали сено для лосей. Но Валера согласно кивает.

— Поможем, Андрей. Чем больше у нас кабанов — тем нам лучше.

— Это верно, — улыбаюсь я.

Такой хозяйский подход меня радует.

Мы встаем на длинную борозду вчетвером — я с Катей и Павел с Верой. Так и идем друг напротив друга, собирая картошку. Когда ведра наполняются, мы с Павлом относим их к трактору, а девушки в это время отдыхают.

Первое время Вера с любопытством поглядывает на Катю, но заговорить не решается. Однако, через час девушки уже весело болтают, как будто дружили всю жизнь. Иногда они о чем-то перешептываются, хитро поглядывая на нас и негромко хихикая.

— Андрюха, нужна помощь, — говрит мне Павел, когда мы в очередной раз несем ведра к трактору.

— Что случилось, Паша?

Участковый смущенно отводит глаза.

— Ребята вечером обратно на озеро собираются, — говорит он, имея в виду туристов. — И Вера с ними. А я никак не могу поехать — мне завтра с утра в райотдел надо. Что бы такое придумать, чтобы они на ночь в деревне остались?

— А ты не спешишь, Паша? — удивляюсь я.

— Да я не в этом смысле, — краснеет участковый. — Просто, мы бы с Верой погуляли. Я бы ей деревню показал, речку.

— Ну, так и предложи прямо.

— А вдруг они не захотят? И ночевать им негде — не в картошке же палатки ставить.

— Ладно, попробую что-нибудь придумать, — обещаю я.

Охотники из Ленинграда идут рядом с нами по соседней борозде. Когда мы заканчиваем первую борозду, Василий Алексеевич, водитель автобуса, отзывает меня в сторону.

— Морса хочешь, Андрей Иванович? — спрашивает он, протягивая мне бутылку, заткнутую полиэтиленовой пробкой. — Клюквенный, жена варила.

— С удовольствием, — киваю я.

Вытаскиваю пробку, поддев ее лезвием перочинного ножа, и делаю несколько глотков.

Несмотря на сахар, морс пронзительно-кислый — как и положено клюквенному морсу. И отлично утоляет жажду.

Я хочу вернуть бутылку водителю, но он качает головой.

— Девушкам отнеси.

— Спасибо, Василий Алексеевич, — улыбаюсь я. — У тебя ко мне дело?

— Да, — признается водитель. — Андрей Иванович, только пойми меня правильно. Нет — значит, нет.

— Не темни, Василий Алексеевич.

— Можешь поговорить с председателем, чтобы разрешил ребятам по ведру картошки в город взять? Семьи побаловать.

Это было обычной практикой — студентам да и просто добровольцам за помощь в уборке разрешалось увозить с собой по ведру картошки.

— Конечно, — улыбаюсь я. — Уверен, Федор Игнатьевич будет не против.

— Ты только не подумай, что мы поэтому помочь решили, — смущается водитель.

— Так я и не думаю, Василий Алексеевич. Спасибо вам за помощь. А с председателем я непременно поговорю.

Высыпав в кузов трактора очередное ведро картошки, я подхожу к председателю. Он тоже работает с нами в поле — не останавливается даже для того, чтобы перекурить.

— Ну, как тебе работники, Федор Игнатьевич? — спрашиваю я.

— Золото, а не мужики, — отвечает председатель. — Как же хорошо, что ты их привез.

Он манит меня пальцем в сторону.

— Думаю, Андрей Иванович, надо бы их отблагодарить. Как ты считаешь?

— Почему бы и нет, — улыбаюсь я.

— Не обидеть бы людей, — сомневается председатель. — Они ведь не за благодарность работают, а от чистого сердца. Может, ты с ними поговоришь, Андрей Иванович? Объясни, что в деревне так принято — благодарить за помощь.

— Непременно поговорю, Федор Игнатьевич, — киваю я, едва сдерживая смех. — А как ты их отблагодарить хочешь?

— По ведру картошки пусть возьмут, это первое. А кому надо — пусть и два ведра берет. И второе — автобус им надо заправить. А то водитель бензин сжег, пока сюда ехал. А ему ведь отчитываться.

— Золотой ты человек, Федор Игнатьевич, — улыбаюсь я. — Уверен, охотники обрадуются.

Через полчаса я встречаюсь возле прицепа с директором школы Воронцовым. Он со своими учениками убирает борозды по соседству.

Глянув на безоблачное небо, я с улыбкой подхожу к Воронцову. Мне в голову пришла идея, как помочь Павлу.

— Добрый день, Алексей Дмитриевич, — говорю я. — Ваше приглашение на лекцию о Персеидах еще в силе?

— Наверное, придется ее отменить, — вздыхает Воронцов. — Школьники устали за день, им надо отдохнуть. Хорошо, хоть завтра Федор Игнатьевич обещал для них выходной. Вовремя вы с охотниками приехали на подмогу.

— Думаю, не нужно отменять лекцию, — улыбаюсь я. — Тем более, что у меня для вас найдутся еще слушатели. Со мной приехали туристы из Ленинграда. Уверен, лекция им понравится. Только представьте — ночь, костер и падающие звезды. Красота же! Разве в Ленинграде они такое увидят?

— Вы совершенно правы, Андрей Иванович! — оживляется Воронцов. — Где ваши туристы? Сейчас я их порадую.

— Единственно, хорошо бы решить вопрос с ночлегом, — останавливаю я его. — Ребята возвращаются в Ленинград только завтра.

— Так это очень легко! — заверяет меня директор. — Я просто размещу их в школе. Все равно она пока пустует — у детей каникулы. А в спортивном зале есть чудесные мягкие маты, ребята смогут отлично выспаться.

— Замечательная идея, Алексей Дмитриевич, — киваю я. — Пожалуй, мы с Катей тоже задержимся на вашу лекцию. Посмотрим на Персеиды.

— Конечно! — радостно соглашается Воронцов.

Решительно подхватив пустое ведро, он устремляется к туристам. Издалека я вижу, как он убеждает их, увлеченно размахивая руками.

Да, перед напором этого энтузиаста ребята не устоят.

* * *

Картошку мы закончили убирать перед самыми сумерками. Трактора целый день сновали по деревне. Радостный Федор Игнатьевич сообщил мне, что основное хранилище заполнено доверху, и теперь за показатели совхоза можно не опасаться.

Я ставлю охотникам отметки о честно заработанных трудоднях.

— Мужики, спасибо вам за работу. От меня и отдельно — от председателя. Он хочет вас отблагодарить, так что смело грузите картошку в рюкзаки. Порадуете своих домашних.

Я отвожу в сторону водителя автобуса.

— Василий Алексеевич, у председателя есть небольшой излишек бензина. Он хочет им с тобой поделиться.

— Вот это вовремя, — обрадовался водитель. — От этого не откажусь. А куда ехать?

Я показываю ему здание совхозных мастерских и объясняю, как найти механика.

— А потом поезжайте на базу, отдыхайте. Я подъеду завтра к обеду и провожу вас в Ленинград.

— Доверяете нам самим собраться на охоту, Андрей Иванович? — улыбается водитель.

— Доверяю, — киваю я.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке. Завтра к обеду будем вас ждать, без этого не уедем. Кстати, можем и туристов захватить с собой — зачем им с рюкзаками мотаться по электричкам?

— Думаю, ребята не откажутся, — говорю я. — Хорошей дороги, Василий Алексеевич.

Я протягиваю ему ключи от базы.

* * *

Местные охотники из Черемуховки тоже не расходятся — ждут лицензии.

— Мы уже между собой распределились, Андрей, — говорит мне Валера Михайлов. — Нас двадцать четыре человека — как раз восемь лицензий, по одной на троих.

— Хорошо, — киваю я. — Тогда две оставшиеся лицензии распределим позже.

— Мы тут с мужиками порешали, — говорит Валера. — Оставь эти лицензии себе, Андрей. Тебе ведь тоже мяса надо — у тебя родители, брат с сестрой в городе. И самому нужно что-то в холодильник положить.

— Разберемся, — улыбаюсь я.

Валера упрямо качает головой.

— И разбираться тут нечего. Считай, это тебе подарок от всех черемуховских охотников. В знак уважения.

* * *

Когда совсем стемнело, мы развели костер прямо на краю поля.

Жаркое пламя пляшет в темноте, бросает бронзовые отсветы на лица. И все, кто собрался вокруг огня, похожи на древних первобытных людей.

Когда костер прогорает, мы закапываем в золу крупные картофелины и терпеливо ждем, пока они испекутся.

Пахнет дымом, влажной травой и печеной картошкой.

Павел о чем-то тихо говорит с Верой. А мы с Катей сидим рядом и просто молчим, отдыхая после трудного дня. Нам хорошо.

И вот темное небо прорезает яркий росчерк первого метеорита.

— Начинается, — шепчет мне Катя. — Загадывай желание!

Алексей Дмитриевич Воронцов поднимается и несколько раз хлопает в ладоши, привлекая внимание.

— Начинается, друзья! — объявляет он. — Прошу всех посмотреть на небо!

Мы послушно задираем головы. И видим, как из черной глубины космоса прямо на нас стремительно падают яркие искры.

— Метеоритные потоки известны людям с глубокой древности, — негромко рассказывает Алексей Дмитриевич. — Упоминания о Персеидах есть в китайских и корейских хрониках. В средневековой Европе эти метеориты называли «слезами святого Лаврентия».

— А откуда берутся метеориты? — спрашивает Вера.

— Это след кометы, — отвечает Алексей Дмитриевич. — кружа по Солнечной системе, комета постепенно разрушается. За ней тянется длинный хвост из газов и частиц пыли и льда. Когда Земля проходит сквозь этот хвост, она притягивает к себе пылевые частицы. Они падают на Землю и сгорают в атмосфере.

— А правда, что падающие звезды исполняют желания? — снова спрашивает Вера.

— Древние люди в это верили, — совершенно серьезно отвечает Алексей Дмитриевич. — Только они считали, что желание должно быть искренним и идти от самого сердца.

— Интересно, правда? — снова шепчет мне Катя.

— Правда, — улыбаюсь я.

И широко зеваю — за долгий день я порядком вымотался.

Катя смеется. Окунает палец в остывшую золу костра, и проводит им по кончику моего носа.

Глава 9

— И обязательно — к Медному всаднику! А потом — в Летний сад.

Катя мечтательно улыбается, намазывая на тонко нарезанный хлеб желтое деревенское масло.

Сегодня наш последний день в Черемуховке. Завтра Катя уезжает в Ленинград учиться. Всю осень и долгую зиму она сможет приезжать домой только на выходные.

Я еду вместе с Катей. Когда еще выпадет возможность вместе погулять по осеннему Ленинграду?

— А вечером в оперу! — вспоминает Катя.

И тут же хмурится.

— Если удастся достать билеты.

— Это уже чересчур! — протестую я. — В опере я засну.

— Они же громко поют! — удивляется Катя.

— А я очень крепко сплю, — смеюсь я. — Кроме того, я не успею на последнюю электричку. И буду до утра бродить под окнами общежития под ворчание вахтера.

— Влезешь в окно, — тоже хохочет Катя. — Помнишь, как тогда?

— Помню.

Когда я впервые приехал к Кате в Ленинград, она решила познакомить меня со своими соседками по комнате. Строгая вахтерша не пускала в общежитие посторонних, но я влез через окно комнаты на первом этаже, уплатив хозяевам комнаты десять копеек.

Весело было!

Катя нетерпеливо дергает меня за рукав.

— Слушай, а давай позовем с собой Веру и Павла!

— В оперу? — усмехаюсь я. — Мы с Пашей будем замечательно похрапывать дуэтом. Дирижер обрадуется и возьмет нас в труппу.

— Да ну тебя! — фыркает Катя. — В самом деле, давай пригласим ребят погулять вместе?

— Отличная идея, — киваю я. — тогда я поговорю с Пашей.

— А я позвоню Вере, — воодушевленно говорит Катя.

— Вы созваниваетесь? Неужели, подружились?

Катя смущенно краснеет.

— Вроде того. Иногда болтаем по телефону о том, и о сем.

— О том и о сем — это обо мне и Паше? — заинтересованно спрашиваю я.

— Иногда.

Катя лукаво улыбается.

— Значит, ты пригласишь Павла, а я — Веру.

Я качаю головой.

— Не пойдет. Надо сделать так, чтобы Веру пригласил Паша. Для мужчины это важно, понимаешь?

— Странные вы, мужчины. Как будто есть разница!

— Есть, — строго отвечаю я. — И не спорь.

— Ты уже звонил своему начальству? — спрашивает Катя.

— Зачем? — удивился я.

— А вдруг кто-то соберется завтра к тебе на охоту?

— Тогда я бы знал об этом заранее. Но ты права, предупредить стоит. Позвоню Тимофееву.

* * *

Я провожаю Катю до медпункта и сворачиваю к сельсовету — телефон-то там.

Дергаю дверь, но она, конечно же, закрыта.

Привычное дело — застать Федора Игнатьевича на месте практически невозможно.

Ничего не поделать, придется идти привычным путем.

Я обхожу деревянное здание сельсовета и стучу в дверь опорного пункта милиции.

Павел сидит за столом и занимается важным делом — старательно рисует на оборотной стороне протокола веселую рожицу.

— Паша, привет! — здороваюсь я. — Не знаешь, где Федор Игнатьевич?

— Здорово, Андрей! — радуется Павел. — У председателя машина сломалась, он сейчас в совхозных мастерских. Колдует над ней вместе с Володькой. Посиди, подожди его. Должен скоро появиться — надолго он сельсовет без присмотра не бросит.

— Некогда, Паша. Мне нужно позвонить. Слушай, может, откроешь дверь? Ты же можешь — скрепкой.

— Нет уж!

Павел машет руками.

— Меня Федор Игнатьевич еще за прошлый раз не простил. Замок теперь заедает. Лучще посоветуй — куда пригласить девушку в Ленинграде?

— Ты говоришь о Вере? — улыбаюсь я.

— Ага, — смущенно признается Павел.

И подрисовывает к рожице две косички.

— Вот, набрался смелости, и хочу пригласить ее погулять вместе. А Ленинграда совсем не знаю.

Похоже, мне выпала отличная возможность немного подшутить над Павлом.

— Это проблема, — важно киваю я. — Так сразу ее не решишь. Тут надо хорошенько подумать.

— Андрюха, ну будь человеком! — сразу же клюет Павел. — Помоги, а? Может, в музей?

— Можно и в музей.

— А в какой? — тут же вцепляется в меня Павел.

— Я бы выбрал самый скучный. Если Вера выдержит — значит, ты ей точно нравишься.

— Да ну тебя! — сердится Павел. — Тебе бы только шутить. Наверное, лучше пригласить Веру в кафе, да?

— Или в кафе, — соглашаюсь я. — Только в оперу не приглашай.

— Конечно, — понятливо кивает Павел. — Я же там засну.

Он с подозрением смотрит на меня.

— Опять шутишь, да? А у меня важный вопрос решается.

— Я помогу тебе решиться, — улыбаюсь я. — Завтра мы с Катей едем в Ленинград. Тоже хотим погулять вместе. Можем погулять вчетвером.

— Точно! — радуется Павел. — Тогда это не будет похоже на свидание, да? Андрюха, ты мой спаситель!

— Запомни свои слова, — усмехаюсь я.

— Даже запишу, — уверяет меня Павел. — Слушай, а Катя может пригласить Веру? И тогда все получится как будто случайно.

— Может, — киваю я. — Но лучше пригласи Веру сам. Поверь, это будет правильно.

— Да я знаю, — вздыхает Павел. — Просто это трудно. И неизвестно, отпустит меня завтра начальство, или нет.

— Так у тебя, вроде, завтра выходной? — удивляюсь я.

— Как будто это остановит нашего майора.

— Ладно, ты решай свои важные вопросы, а я пойду искать Федора Игнатьевича, — говорю я и выхожу на улицу.

* * *

«ГАЗик» председателя стоит в совхозных мастерских, по соседству с совхозным «ЗИЛом». Из-под машины торчат две пары ног в одинаково стоптанных кирзовых сапогах.

— Федор Игнатьевич! — зову я.

— Кто здесь? — откликается председатель.

— Это Синицын. Дай мне ключ от сельсовета, хочу в Ленинград позвонить.

— Сейчас, Андрей Иванович, погоди!

Под машиной звенит железо.

— Придерживай, придерживай! — слышу я голос председателя.

Что-то падает и, звякая, катится по бетонному полу.

— Черт! — ругается Федор Игнатьевич. — Ты почему ее не держал? Куда она укатилась?

— Да не успел я! — оправдывается Володя. — Она в слив закатилась.

— И что теперь делать?

— Я поищу, Федор Игнатьевич, — обещает Володя.

— Поищу! — ворчит председатель. — Это что, гриб? Ты бы совесть лучше поискал. Почему от тебя с утра перегаром пахнет?

— Так это со вчерашнего.

— Вылезай, чего теперь без толку под машиной лежать?

Председатель, извиваясь ужом, выползает из-под «ГАЗика».

— Видишь, какая незадача, Андрей Иванович? Подвеска у меня полетела, а с этого бестолкового помощник никакой.

— Да я держал ее, — отбивается Володя, тоже вылезая из-под машины. — Она выскользнула.

— И что теперь делать? — набрасывается на него Федор Игнатьевич. — Прикажешь мне по полям пешком бегать? Сам-то пробовал?

— Да я достану ее, — обещает Володя. — Или новую сделаю. Два дня дайте.

— Чтобы к вечеру машина была готова! — рычит на него председатель.

И оборачивается ко мне.

— Пойдем вместе в сельсовет. Я сейчас.

Он отмывает испачканные смазкой руки над жестяной раковиной, которая висит в углу гаража. Потом вытирает их полотенцем в черных разводах, а после этого обтирает о штаны.

— Ну, вот. Идем, Андрей Иванович! А ты, если до завтра машину не починишь, смотри у меня!

Это он уже произносит в адрес Володи, причем в голосе председателя звучит явная угроза.

Володя грустно смотрит на меня, ища сочувствия.

— Бардак! — возмущается председатель, когда мы выходим из мастерских. — Ладно, хоть картошку успели убрать. А это что такое? Почему люди на остановке?

На автобусной остановке, и в самом деле, растерянно толпятся женщины с сумками.

Мы подходим к ним.

— Федор Игнатьевич! — шумят женщины. — Почему автобуса нет?

— Как нет? — непонимающе хмурится председатель.

— А вот так. Два часа уже ждем!

Рейсовый автобус ходит в Черемуховку дважды в сутки — утром и вечером. Пассажиров немного, но дело ведь не в этом.

— Тоже сломался, что ли? — удивляется Федор Игнатьевич.

Женщины недовольно переговариваются.

— Тихо!

Председатель поднимает руку, призывая их к порядку.

— Я разберусь!

— А нам как ехать? — еще громче гомонят женщины. — Федор Игнатьевич, может, ты нас отвезешь?

— Отвез бы, да не на чем.

Председатель разводит руками.

— Машина у меня сломалась.

— И что нам теперь делать? Пешком идти?

— Не надо никуда идти. Сейчас я позвоню в автобусный парк, и все решу.

— Реши, Федор Игнатьевич! — кивает Катерина Худоярова. — Я в аптеку собралась, отцу лекарства купить. А теперь как?

— А в медпункте лекарств нет? — удивляется председатель, мельком взглянув на меня.

— Есть, — говорит Катерина. — Только что же я буду в медпункте просить? Они денег стоят.

— Давайте рецепт, — предлагаю я. — Я завтра в райцентр поеду, и куплю вам лекарства. Подождет до завтрашнего вечера?

— Подождет, — с радостной улыбкой говорит Катерина. — Спасибо, Андрей Иванович!

Председатель решительно кивает мне.

— Идем, Андрей! Буду автобусникам звонить. Ну, я им устрою!

Нетерпеливо повернув ключ, он вихрем врывается в свой кабинет и сразу же усаживается за телефон.

— Где тут у меня номер? А, вот он!

Федор Игнатьевич снимает трубку и набирает номер, плохо попадая пальцем в дырочки телефонного диска.

— Алло! Автобусный парк?

Трубка невнятно бурчит в ответ.

— Какая насосная? — раздраженно переспрашивает председатель.

Нетерпеливо бьет ладонью по телефону и снова набирает номер, сверяясь с бумажкой.

— Алло! Автобусный парк? А почему в Черемуховке автобуса до сих пор нет? Опять отправили в рейс старую рухлядь? Он, значит, сломался по дороге, а у меня люди на остановке стоят!

Трубка что-то булькает.

— Кто говорит? — картинно удивляется Федор Игнатьевич. — Председатель сельсовета говорит! Голошеев моя фамилия, слышали? Ну, вот! Так что с автобусом?

Председатель решительно хмурит седые брови, как будто собеседник может его видеть.

— Отменили? Как это отменили автобус?

Лицо Федора Игнатьевича удивленно вытягивается.

— А кто знает? Райком? Это оттуда распоряжение пришло?

Трубка еще что-то бурчит, но председатель уже не слушает.

Он растерянно смотрит на меня, как будто я могу ему чем-то помочь.

Потом бросает трубку на рычаги.

— Ничего не понимаю, Андрей Иванович! Говорят, пришло распоряжение из райкома убрать утренний рейс. Как так?

Взъерошив седой лохматый затылок, Федор Игнатьевич снова берется за телефон и набирает номер райкома.

— Говорит председатель сельсовета Черемуховки! На каких основаниях отменили утренний рейс автобуса в Черемуховку?

Я удивляюсь решительному тону председателя. Ничего себе, это он так с райкомом разговаривает?

За своих черемуховцев Федор Игнатьевич стоит горой.

Но и собеседник на другом конце провода не уступает ему в напористости.

Телефонная трубка что-то решительно крякает, и Федор Игнатьевич внезапно мрачнеет.

— Собрание? Завтра в девять? А на чем же я доеду? Автобус отменили, а машина у меня в ремонте. Подождите!

Но в райкоме уже повесили трубку.

— Что там, Федор Игнатьевич? — спрашиваю я.

— Ерунда какая-то, — неуверенно бормочет председатель. — В райком меня вызывают, на общее собрание. А это не к добру. Песочить будут.

— А есть за что?

— Так найти-то всегда можно! — зло выкрикивает Федор Игнатьевич. — Работы — во!

Он решительно проводит большим пальцем по щетинистому кадыку.

— Там не успел, здесь недоглядел. Вот и повод.

— Не грусти, Федор Игнатьевич, — говорю я. — Может, по другому поводу собрание.

Но председатель мрачно качает головой.

— Нет, Андрей Иванович. Я чувствую, что это не к добру. Только не могу понять, к чему именно они прицепились.

— А что с автобусом?

— А про автобус мне ничего не объяснили. Сказали — завтра все узнаю.

— Я отвезу тебя в райцентр, Федор Игнатьевич, — предлагаю я. — Как раз завтра утром туда поеду.

— Правда?

Федор Игнатьевич вяло кивает в знак благодарности. Он весь погрузился в раздумья.

— Спасибо! Хоть одной головной болью меньше. А обратно ты во сколько поедешь? Может, я и в Черемуховку с тобой успею.

— Обратно поеду поздно, — объясняю я. — Катя завтра уезжает учиться, поеду с ней в Ленинград. Провожу до общежития, а то у нее чемоданы тяжелые. Потом погуляем по городу. На последней электричке вернусь.

— Погулять — это хорошо, — думая о своем, кивает Федор Игнатьевич.

Потом вспоминает:

— А ты позвонить хотел, Андрей Иванович?

Он придвигает ко мне телефон.

Я снимаю трубку и набираю номер Тимофеева.

— Александр Сергеевич, здравствуй. Это Синицын. Я звоню предупредить, что завтра меня не будет на участке. Еду на один день в Ленинград по делам.

— Андрей Иванович, — сурово говорит Тимофеев. — Это очень хорошо, что завтра ты будешь в Ленинграде. Обязательно зайди ко мне.

— А в чем дело? — удивляюсь я.

— На тебя поступила жалоба.

В груди неприятно холодеет.

— От кого, и на что?

— От одного из охотников, — уклончиво отвечает Тимофеев. — Жалуется, что ты не отметил ему путевку, и он пропустил открытие охоты.

Я догадываюсь, о ком речь.

— Это Болотников жалуется?

— Да, — неохотно говорит Тимофеев. — Андрей Иванович, что у вас с ним произошло?

— Завтра приеду и обязательно расскажу, — отвечаю я. — Скажи, а еще от кого-нибудь жалобы были? Или только от Болотникова?

— Только от него. Но какая разница? Он такой шум поднял, что придется правление собирать. Я думал на следующей неделе тебя вызвать. Но раз ты завтра сам едешь, значит, завтра и соберем.

Я почти не слушаю Тимофеева, быстро прикидывая план действий.

Значит, приятели Болотникова его жалобу не поддержали. Это хорошо. Какие у них фамилии?

Я хмурюсь, вспоминая. Это не обязательно, их фамилии записаны у меня в протоколе. Но мне почему-то важно вспомнить их именно сейчас.

Спицын и Федотов. Да, точно!

— Александр Сергеевич, — говорю я в трубку. — Вызови завтра Спицына и Федотова. Знаешь таких?

— Конечно, — удивленно отвечает Тимофеев. — Это приятели Болотникова. А зачем их вызывать?

— Они были вместе, — объясняю я. — Хочу, чтобы они подтвердили жалобу.

— Так ведь тогда тебе совсем плохо придется.

— Это мы еще посмотрим.

Глава 10

— Жалоба? — переспрашивает Катя. — На тебя? За что?

Она растерянно смотрит на меня.

— Пьяные охотники стреляли по бутылкам, — объясняю я. — Помнишь, я тебе рассказывал? Мы с Павлом их задержали и составили протокол.

— Но ведь это правильно! — недоумевает Катя.

— Ага, — киваю я. — Но потом я их отпустил. Пожалел. К тому же, они добровольно вызвались убирать картошку.

— А теперь они на тебя жалуются?

Катя негодующе вскидывает подбородок.

— Но это несправедливо, Андрей! Хорошо, что Павел едет с нами. Он подтвердит, что ты все сделал по закону.

— Конечно, подтвердит, — соглашаюсь я. — Но трудность не в этом. Понимаешь, жалобу написал только один из них. Я отпустил его за компанию, чтобы не портить жизнь двум другим.

— Значит, теперь он думает, что ты ничего никому не расскажешь? И можно безнаказанно обливать тебя грязью? Вот сволочь!

Я не могу сдержать улыбку

— Катюша, ты же комсомолка!

— Ну, и что? Все равно этот Болотников — сволочь!

— Согласен, — киваю я. — Еще какая.

— И что ты теперь будешь делать?

— Есть у меня один план, — улыбаюсь я.

Достаю из ящика стола заполненные протоколы и убираю их в карман.

— Андрей, скажи мне, что все будет хорошо, — жалобно просит Катя.

— Все будет хорошо, — с улыбкой говорю я.

Ночью я несколько раз просыпаюсь. Лежу и слушаю шум дождя, который снова поливает бедную Черемуховку. Капли щелкают по веткам и карнизам, тихонько барабанят в оконное стекло.

Под монотонный стук капель я еще раз перебираю в голове свой план.

Сработает.

Должно сработать, если я хоть немного разбираюсь в людях.

Я улыбаюсь своим мыслям и спокойно засыпаю.

* * *

— Присядем на дорожку!

Катя опускается на табурет. Сидит почти целую минуту с серьезным лицом, потом не выдерживает и с улыбкой вскакивает.

— Я готова.

Машина уже негромко тарахтит во дворе, прогреваясь. Я гружу Катины вещи — чемодан и большую спортивную сумку.

— Едем!

Федор Игнатьевич ждет нас возле сельсовета. В утренних сумерках коренастая фигура председателя кажется частью деревенского пейзажа. Как будто он все время стоит здесь, охраняя покой деревни.

Да и суровым выражением лица Федор Игнатьевич напоминает былинного богатыря. Даже портфель с документами, который председатель держит в руке, не портит впечатления.

У каждого — свое оружие.

Я останавливаю машину.

— Доброе утро, Федор Игнатьевич! А Павла еще нет?

— Пока не было, — отвечает председатель.

Он хмурит седые брови, заранее настраиваясь на битву в райкоме, куда его вызвали по непонятной причине.

Мы ждем минут десять.

— Да что же это такое? — сердито ворчит председатель. — Договорились же встретиться вовремя. А если вы на электричку опоздаете, а я — в райком?

Федору Игнатьевичу трудно ждать. Он весь на нервах.

— Никто не опоздает, — улыбаюсь я. — Время в запасе есть.

— Все равно, — не унимается председатель. — Договорились же.

Наконец, подбегает запыхавшийся Павел.

— Ничего себе! — удивленно присвистываю я, оценив внешний вид участкового.

На Павле модный клетчатый пиджак с широкими плечами и темно-синие брюки со стрелками. Влажные волосы тщательно зачесаны.

— Паша, ты меня в могилу хочешь свести? — набрасывается на него председатель. — Меня в райкоме ждут, это тебе шутки, что ли?

— Прости, Федор Игнатьевич, —смущенно улыбается Павел. — С шести утра брюки парил — стрелки никак не получались.

— А чего это ты так вырядился? — ворчит председатель. — Как будто на свидание едешь.

Павел моментально краснеет — он и в самом деле едет на свидание.

— Тебя так в милицию заберут, — не унимается Федор Игнатьевич.

— Не заберут, — защищается Павел. — У меня удостоверение есть.

— Поехали, — улыбаюсь я. — В дороге наговоритесь.

Дорога размыта ночным дождем. Там и тут из нее торчат крупные камни, а в одном месте по песку бежит настоящий ручей.

— Опять в районе щебенку и песок просить, — пыхтит Федор Игнатьевич.

Ремонт дороги — не его обязанность, но когда это останавливало нашего председателя?

Я еду не быстро, объезжая камни, чтобы не зацепить их подвеской. Машина переваливается на ухабах.

— Андрей, как думаешь, я нормально одет? — спрашивает меня Павел.

Ему не дают покоя слова председателя.

— Нормально, — успокаиваю я участкового. — Сойдешь за иностранного туриста.

И весело ухмыляюсь, глядя в зеркало на обеспокоенное лицо Павла.

— Что будешь делать с жалобой? — спрашивает Павел, чтобы отвлечься. — Прижмешь этого Болотникова?

— Обязательно, — киваю я.

За поворотом дороги я вижу покосившийся аншлаг. Железную табличку усыпали серые вмятины.

Кто-то использовал аншлаг вместо мишени.

— Это еще что такое?

Я останавливаю машину и выхожу.

Из леса пахнет сыростью и мокрой хвоей.

Такие аншлаги я в прошлом году установил по всем границам своего участка. Они предупреждали охотников и туристов о том, что здесь начинаются охотничьи угодья ЛООиР — Ленинградского общества охотников и рыболовов.

И вот какое-то хулиганье с ружьями решило использовать аншлаг в качестве мишени.

Я подхожу ближе и недовольно качаю головой.

Это не случайный выстрел мимоходом. Металлическая табличка вся погнута и пробита, краска на ней облупилась до такой степени, что надпись стало невозможно разобрать.

Судя по отметинам, стреляли дробью и картечью. С близкого расстояния — шагов восемь или десять. Это понятно по тому, как кучно ложилась дробь — табличку словно плющили свинцовым кулаком.

Дробь только погнула железный лист, а вот картечь пробила его насквозь. А вот и пулевое отверстие!

— Руки бы им оборвать! — в сердцах говорит Федор Игнатьевич.

Он тоже вылез из машины и вслед за мной подошел к аншлагу.

— Нечем заняться людям!

Я быстро нахожу место откуда стреляли. Наклоняюсь и ищу искать пыжи. Они не могли улететь далеко.

В мокрой от росы траве, и в самом деле, валяются пыжи, вырубленные из старого валенка. Черный плотный войлок, чуть скошенные края — так бывает, когда вырубка идет немного вкось.

Значит, патроны были не магазинные, стрелки заряжали их сами.

Я подбираю несколько пыжей и сунул их в карман. Двенадцатый калибр и шестнадцатый. Стреляли, как минимум, двое.

Павел тоже подходит к нам.

— Думаешь, этих стрелков можно найти? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Вряд ли. Это мог быть кто угодно.

Председатель смущенно откашливается и серьезно смотрит на меня.

— Не хотел я тебе говорить, Андрей Иванович, чтобы не расстраивать…

Он замолкает.

— Договаривай, Федор Игнатьевич, — киваю я.

— Я слышал, что не все местные охотники к тебе хорошо относятся. Я не про наших говорю, не про черемуховцев. Наши тебя уважают. А вот мужики с других поселков косятся. Считают, что ты слишком строгие порядки на участке наводишь.

— А я считаю, что не слишком, а в самый раз, — улыбаюсь я.

— Да я тоже так считаю, — горячо соглашается председатель. — Потому и говорю — не расстраивайся. Ты нужное дело делаешь, вот недовольные и плодятся.

— Ну, и черт с ними. Завтра поставлю новый аншлаг. Да и остальные надо проверить.

Запас табличек у меня есть, краска и трафареты с надписями — тоже.

— Ладно, поехали. А то и в самом деле опоздаем.

* * *

Я высаживаю председателя возле райкома.

— Обратно я поеду поздно, — предупреждаю я Федора Игнатьевича. — На последней электричке. Но если задержишься, подходи на вокзал.

— Не надо, — отмахивается председатель. — На вечерний автобус я точно успею.

— Удачи на собрании, Федор Игнатьевич!

Председатель сосредоточенно кивает и устремляется на штурм райкома. Он взбегает по ступенькам, прижимая к груди портфель, и так дергает на себя дверь, что чуть не срывает ее с петель.

— Вернут автобус, — одобрительно говорит Павел. — Никуда не денутся. Против нашего председателя никто не устоит.

* * *

На вокзал мы приезжаем за пятнадцать минут до отправления. Электричку еще не подали, и пассажиры бродят по перрону, приглядывая за своими вещами.

— Паша, тебе никуда не надо? — спрашиваю я. — В буфет, или в туалет?

— Надо, — воодушевленно соглашается Павел. — Я позавтракать не успел. Пойду, куплю себе пирожок.

Он скрывается в широких дверях зала ожидания.

— Ты специально его спровадил? — смеется Катя.

— Ага, — киваю я. — Хочу побыть с тобой вдвоем.

Взявшись за руки, мы гуляем по перрону. Хмурый усатый дворник в оранжевом жилете ожесточенно шаркает жесткой метлой по асфальту, сметая опавшие листья.

Ширк! Ширк!

Дворник что-то неразборчиво бурчит себе под нос. Ему осточертели поезда и пассажиры.

Раздается длинный заливистый гудок — электричка медленно подъезжает к перрону и предупреждает пассажиров, чтобы они отошли от края платформы.

«Элект… езд на Ленинград прибы… ет к первой… хрр…» — хрипит динамик.

— Наша, — говорит Катя.

Я подхватываю чемодан и оглядываюсь в поисках Павла.

Вот он — бежит к нам по перрону.

— Черт, пятно на рукав посадил! — расстроенно говорит Павел.

И показывает нам рукав своего модного пиджака, на котором темнеет кофейное пятно.

— Как ты умудрился? — сочувствую я.

— Кофе оказался горячий, — с досадой говорит Павел. — А тут еще поезд загудел, и у меня рука дернулась.

Ему неприятно — едет на свидание с девушкой, а тут пятно.

— Ототрем платком в поезде, — улыбается Катя. — А в общежитии я тебе застираю рукав и высушу его утюгом. Никаких следов не останется.

Электричка удачно останавливается — мы входим в вагон первыми и успеваем занять свободные места.

Двери с шипением закрываются. Вагон дергается с металлическим лязгом и медленно катится вдоль платформы. Еще один длинный гудок, и электричка набирает скорость.

* * *

Через три часа мы подъезжаем к Московскому вокзалу. Ленинград встречает нас моросящим дождем — даже не дождем, а мелкой водяной взвесью.

— И здесь капает, — недовольно говорит Павел. — Мало нам дождей в Черемуховке.

На перроне людно — с соседнего пути отправляется поезд в Адлер. Мужчины волокут сумки и чемоданы, женщины тащат за руки детей.

Ленинградцы, которым повезло с отпусками, торопятся захватить бархатный сезон на черноморском побережье.

Я ловлю себя на странном ощущении оторванности — всем этим людям еще предстоит дальняя дорога, монотонный перестук колес, однообразные пейзажи за пыльным окном. А мы уже приехали.

Возникает даже какое-то чувство бывалого путешественника.

— О чем ты думаешь? — смеется Павел. — Откуда такое философское выражение лица?

Он подхватывает Катину сумку и чуть не роняет ее на асфальт.

— Что вы там нагрузили? Одежда не может столько весить, если только это не рыцарские доспехи.

— Там утюг, сковорода, чайник, — перечисляет Катя. — И еще много всего полезного.

— Спасибо, что не гантели, — ворчит Павел.

Пройдя сквозь зал ожидания с рядами деревянных скамеек, мы меняем в кассе пятачки и спускаемся в метро. Так проще всего добраться до Петроградки, где находится Катино общежитие.

В длинном подземном зале прохладно, мягко дует свежий ветерок из вентиляционных шахт. Мы едем с пересадкой на станции «Технологический институт», и нам везет — не надо идти с вещами по переходу, достаточно перейти на другую сторону зала.

Еще четыре остановки — и мы выходим на «Петроградской». Прямо за нами монументальное здание Дворца Культуры имени Ленсовета.

— Недалеко осталось, — подбадривает себя Павел.

И поворачивается к нам.

— Ведь недалеко?

— Рядом, — смеюсь я.

На входе в общежитие нас поджидает бдительная вахтерша.

— Куда? — грозно спрашивает она. — Не положено. Только для студентов. Повадились тут шастать!

Она решительно загораживает проход внушительной грудью. С особенным подозрением вахтерша смотрит на Павла — его клетчатый пиджак вызывает в ней недоверие.

— Стиляги! — цедит вахтёрша.

Никаких стиляг давным-давно нет — они остались далеко в шестидесятых. Но для грозной церберши на входе это не имеет никакого значения.

— Не пущу!

А Кате нужно на третий этаж, и сама она сумку с чемоданом никак не донесет.

— Можно вас на минутку, товарищ? — непреклонным голосом говорю я вахтерше.

Я научился этому тону, проверяя документы в лесу у охотников.

— Чего тебе? — недовольно спрашивает вахтерша, но послушно идет за мной.

Я привычным жестом достаю из нагрудного кармана свое служебное удостоверение и машу им перед мясистым носом вахтерши. Корочка удостоверения глубокого вишневого цвета — она внушает уважение. А надпись я как бы случайно закрываю пальцем.

— Спецоперация, — понизив голос, говорю я вахтерше. — Выявляем стиляг. Это — наши сотрудники.

Я киваю на Павла и Веру.

— Девушка будет жить здесь под видом студентки. Вы должны обеспечить ей полный доступ к телефону, в любое время дня и ночи. Задача понятна?

— Да, — кивает оторопевшая вахтерша. — Конечно.

Это мне на руку. Обычно к телефону выстраивается очередь из студентов, и далеко не всем разрешают звонить по межгороду.

— И никому ни слова, — предупреждаю я.

— Поняла.

Павел и Катя с интересом смотрят на нас. Они не слышат, что я говорю, но видят, как меняется выражение лица вахтерши, как она послушно кивает.

— Сейчас мы поможем девушке поднять вещи в комнату, — предупреждаю я. — Благодарю за бдительность, товарищ! Я непременно сообщу вашему руководству, что вы хорошо выполняете свои обязанности. А сейчас возвращайтесь на рабочее место.

Глава 11

Вахтерша послушно идет за свою стойку.

— Идем, — улыбаюсь я, подхватывая чемодан.

— Что ты ей сказал? — с любопытством спрашивает Катя, когда мы поднимаемся по лестнице.

— Ничего особенного, — смеюсь я. — Договорился, чтобы она разрешила тебе пользоваться телефоном.

— Правда? — удивляется Катя. — Как это тебе удалось?

— Природное обаяние, — смеюсь я.

Павел понимающе поглядывает на меня — он раскусил мой трюк с удостоверением.

Комната пуста — Катины соседки еще не приехали. Вдоль стен стоят четыре кровати с пружинными сетками. В углу — пустой шкаф, рядом с ним — квадратный стол.

— Тебе повезло, — говорю я Кате. — Можешь занять самое удобное место.

Катя выбирает кровать подальше от окна — чтобы не дуло. Я ставлю чемодан на пол и разминаю затекшие пальцы.

— Встретимся вечером у входа в театр?

Девушки все же настояли на культурной программе — мы идем в Кировский театр.

— Только приходите за час до начала, — предупреждает Катя. — Не опаздывайте.

— Хорошо.

Павел тактично отворачивается, и я целую Катю в мягкие губы.

— Вы не опоздаете? — спрашивает Катя.

Я смотрю на часы. Встреча с Тимофеевым назначена через два часа, а нам с Павлом еще нужно добраться до набережной Пряжки.

Не очень близко.

— Поедем на троллейбусе, — говорю я, вспоминая карту города.

Мы выходим на проспект и ждем на остановке. Через пять минут подъезжает троллейбус — с круглыми фарами, зеленой полосой на боку и длинными усами токоприемников над покатой крышей.

На меня накатывает волна ностальгии. В прошлой жизни я много лет отработал в троллейбусном парке и такие вот машины знал вдоль и поперек. Тогда они уже шли под списание, и с каждым годом их оставалось все меньше и меньше. Уступали место современным электронным машинам.

А сейчас — бодро бегают по улицам, щелкая электрическими контакторами.

Странно это — вспоминать будущее.

— Андрей, ты едешь? — стоя на высокой ступеньке, смеется Павел.

Очнувшись, я успеваю заскочить в троллейбус, и двери захлопываются.

По мосту лейтенанта Шмидта мы переезжаем через Неву и выходим на бульваре Профсоюзов. Отсюда можно прогуляться пешком по набережной Мойки до того места, где в нее впадает Пряжка.

Город прекрасен. Он еще не изуродован рекламой — скромные вывески магазинов почти не привлекают внимания. Улицы не забиты тысячами машин, здесь даже дышится легче.

— Так что ты будешь делать с жалобой Болотникова?

Вопрос Павла снова возвращает меня к реальности.

— Попробую для начала договориться с Тимофеевым. Если не получится — покажу ему протоколы.

— Давай, я пойду с тобой, — предлагает Павел.

Я не успеваю ответить — к нам неожиданно подходит милиционер.

— Добрый день. Ваши документы, товарищи!

Он неодобрительно смотрит на пиджак Павла.

Павел досадливо морщится и достает из кармана свое удостоверение. Лицо милиционера удивленно вытягивается.

— Что же вы в таком виде, товарищ лейтенант? — укоризненно говорит он Павлу, внимательно сличив фотографию в удостоверении с его лицом.

— В каком? — раздраженно спрашивает Павел. — Выходной день, приехали погулять по Ленинграду.

Милиционер возвращает ему удостоверение и берет под козырек.

— Хорошего отдыха!

— Угораздило же меня вырядиться! — злится Павел.

Снимает пиджак и крутит головой по сторонам.

— Куда бы его выбросить?

— Да брось ты, Паша, — смеюсь я.

— Нет, — упрямо говорит Павел. — Не хочу больше ходить, как попугай.

Он тащит меня в ближайшую подворотню. Там, прислонившись к стене, курят трое парней — длинноволосые и бородатые, в потертых брюках, рубашках с небрежно закатанными рукавами и куртках, накинутых на худые плечи.

— Брат! — оживляется один из них, увидев пиджак в руках Павла. — Клевый прикид! Аскнешь?

— Чего? — грозно спрашивает Павел.

— Поменяй пиджак, — объясняет парень.

Его заросшее бородой лицо расплывается в детской улыбке. Он делает движение плечом, собираясь снять куртку.

Похоже, Павла приняли за своего.

Мне становится еще смешнее.

— Держи!

Павел буквально впихивает пиджак в руки парня. Тот удивленно благодарит:

— Спасибо, брат! Солнца тебе!

Мы выходим из подворотни обратно на улицу.

— Кто это такие? — ошарашенно спрашивает Павел.

Я пожимаю плечами.

— Похоже, хиппи.

Безобидные, в общем-то, ребята. Слушают музыку, слоняются по улицам, выпрашивая сигареты у прохожих. По вечерам пьют портвейн на прокуренных кухнях под песни битлов.

С милицией стараются не связываться, бегают от дружинников.

Ну, да — не идеал советского гражданина.

В Черемуховке таких нет.

— Ладно, идем, — говорит мне Павел. — Избавился от пиджака, и хорошо.

Мы вовремя отходим в сторону — возле подворотни останавливается желтый «УАЗ» с синей полосой на боку. Раздается милицейский свисток и гулкий топот ног — длинноволосые парни убегают дворами.

— Чего им не живется, как нормальным людям? — спрашивает Павел.

— А черт его знает, — отвечаю я. — Молодость, дух свободы и бунтарства.

Отчасти я могу их понять. Советская идеология все больше становится казенной и фальшивой показухой. Не всегда и не везде. Но ведь уродство потому и заметнее, что оно — уродство.

Мы идем вдоль набережной Мойки. Мимо проплывает катер с туристами. Экскурсовод что-то говорит в микрофон, показывая рукой на дома. Слов не разобрать — динамик заметно похрипывает. Но туристы слушают внимательно.

Возле здания охотобщества я говорю Павлу:

— Подожди где-нибудь неподалеку. Сначала я схожу к Тимофееву один. И постарайся, чтобы Болотников тебя не увидел.

— Что ты задумал? — спрашивает Павел.

— Хочу дать ему возможность повести себя по-человечески, — объясняю я.

Тимофеев уже ждет меня в своем кабинете.

— Присаживайся, Андрей Иванович, — говорит он, показывая на стул. — Рассказывай, что у вас за вражда?

— Болотников был пьян, — говорю я. — Ночью стрелял по бутылкам. Поэтому я запретил ему охотиться.

— А почему протокол не составил?

Тимофеев внимательно смотрит на меня.

— Или составил?

— Составил, — откровенно говорю я. — Но с Болотниковым были еще двое. Они признали свою вину и согласились на исправительные работы.

Тимофеев смеется.

— Исправительные работы? Это что еще за новости?

— Помогли совхозу убирать картошку, — улыбаюсь я.

Тимофеев заливисто хохочет. Потом его лицо становится серьезным.

— Значит, ты поэтому не пустил протокол в дело? — спрашивает он. — И был вынужден отпустить Болотникова?

— Да, — киваю я.

— Вот мерзавец, — кривится Тимофеев. — Сидел бы тихо, так нет — полез со своей жалобой. И что нам теперь делать? Без протокола получается твое слово против его слова. И свидетелей нет?

— Свидетель как раз есть, — говорю я. — Наш участковый, мы вместе с ним задержали стрелков.

— Жаль, что он с тобой не приехал, — морщится Тимофеев. — Ну, и протокола будет достаточно.

— Павел приехал со мной. Но я надеюсь, что протокол все же не понадобится. Когда собрание?

Тимофеев смотрит на часы.

— Через двадцать минут.

— Позови сюда Болотникова, Александр Сергеевич, — предлагаю я. — Попробуем дать ему последний шанс. Только не говори, что участковый приехал со мной.

Тимофеев непонимающе смотрит на меня.

— Почему? Ты же хочешь, чтобы Болотников забрал жалобу?

— Он ее заберет из страха, — говорю я. — А я хочу проверить, осталась ли у него совесть.

— Ладно.

Тимофеев решительно кивает и выходит из кабинета.

Через минуту он возвращается вместе с Болотниковым.

Болотников кивает мне и гаденько улыбается.

— Здравствуй, Андрей Иванович!

Глядя в его лицо, я понимаю, что никакой совестью здесь и не пахнет.

— Не хотите забрать свою жалобу, Болотников? — спрашиваю я. — Мы ведь оба знаем, как было дело.

Болотников бросает быстрый взгляд на Тимофеева. Он хочет убедиться, что я не сказал Тимофееву о протоколе.

Тимофеев делает вид, что ничего не знает.

— В самом деле, Болотников, — говорит он. — Ну, не поладили вы с Синицыным. Так поговорите, как взрослые люди, уладьте недоразумение.

— Уладить можно, — кивает Болотников. — по-хорошему-то оно всегда лучше, чем по-плохому. Правда, Андрей Иванович?

— Правда, — соглашаюсь я.

Мне и противно, и любопытно — куда клонит Болотников. По его хитрой ухмылке я понимаю, что у него тоже есть какой-то план. Чего-то он хочет от нашей встречи и радуется ей.

— Вот, и отлично, — кивает Тимофеев. — Значит, я могу сказать правлению, что вы забрали жалобу? Произошло недоразумение, но теперь все улажено. Так?

Он смотрит на Болотникова.

Болотников картинно разводит руками.

— Конечно, Александр Сергеевич! Только пусть Андрей Иванович извинится. Нехорошо ведь он поступил — охотника без охоты оставил.

Тимофеев даже не знает, что ответить на эту наглость. А Болотников торжествующе улыбается. Он уверен, что загнал меня в угол.

По его логике, раз я сразу не предъявил протокол, то уже этого и не сделаю.

— Перестаньте дурить, Болотников! — резко говорит Тимофеев. — Заберите жалобу, и покончим с этим.

— Извинитесь, Андрей Иванович? — спрашивает Болотников напрямую у меня.

Я качаю головой.

— Нет. Давай-ка выйдем, Болотников!

— Зачем?

На его лице — причудливая смесь страха и азарта. Сейчас он торопливо прикидывает, какой разговор у нас выйдет.

— Идем, — настаиваю я.

И поворачиваюсь к Тимофееву.

— Мы на минуту, Александр Сергеевич.

— Собрание через десять минут, — напоминает Тимофеев.

Я выхожу в коридор, Болотников идет за мной. Дверь соседнего кабинета открыта, оттуда доносятся деловитые голоса.

На лице Болотникова я вижу облегчение. Кажется, он всерьез думал, что я собираюсь бить ему морду.

— Чего ты добиваешься, Болотников? — прямо спрашиваю я. — Ты же знаешь, что у меня есть протокол, составленный по всем правилам. Кроме того, будут показания участкового.

— А почему же он сразу с вами не приехал? — улыбается Болотников, показывая мелкие зубы.

И сам себе отвечает:

— А я вам скажу, почему. Не станете вы протокол предъявлять. Не захотите Спицына с Федотовым подставлять. Так ведь?

— А если предъявлю? — прищурившись, спрашиваю я. — Тогда получится, что это ты их подставил. А они, вроде, твои друзья.

По презрительному взгляду Болотникова я понимаю, что никакой дружбы у них больше нет. Теперь он ненавидит Спицына и Федотова за то, что тогда на озере они встали на мою сторону. Ненавидит до такой степени, что готов сам пострадать, лишь бы им тоже было плохо.

— Гнида ты, Болотников, — откровенно говорю я.

Болотников злобно скалится.

— Осторожнее со словами, Андрей Иванович. А вдруг услышит кто? Я ведь могу и еще одну жалобу написать. А кто из нас гнида — это правление разберется. Вот покажете вы протокол и станете ничем не лучше меня.

Неожиданно Болотников мелко смеется.

Я возвращаюсь в кабинет.

Тимофеев все понимает по выражению моего лица.

— Не договорились? — спрашивает он.

Я резко качаю головой.

— Нет.

Тимофеев закрывает папку с документами и поднимается из-за стола.

— Что ж, идем, Андрей Иванович.

Небольшой актовый зал полон. Люди громко переговариваются, шумно хлопают откидными сиденьями кресел. Я замечаю Спицына и Федотова — они сидят рядом и напряженно смотрят на меня.

Что я буду делать, если они не решатся остановить Болотникова?

А ничего. Выговор — значит, выговор.

Переживу.

Зато поступлю по совести.

Но извиняться перед Болотниковым не стану.

Жалобу Болотникова разбирают в первую очередь. Не потому, что это такой уж важный вопрос. Но Тимофеев понимает, как неприятна мне вся эта тягомотина и дает возможность покончить с ней поскорее.

Сначала вызывают Болотникова. Он нагло врет, честно глядя в глаза собравшимся. Рассказывает, что я уже давно отношусь к нему с неприязнью — еще с тех пор, как мы с ним поспорили из-за собак.

— Я ведь как лучше хотел, — говорит Болотников. — Чтобы собачки работали, охотились.

— Что случилось на озере? — обрывает его Тимофеев.

Болотников разводит руками.

— А ничего. Не успели мы приехать, как егерь путевки у всех отобрал. И отправил нас в дальние домики. Да еще и лодок не дал. Обещал, что путевки принесет утром. А только не принес.

Все, теперь он отрезал себе все пути к отступлению.

— Что скажешь, Андрей Иванович? — спрашивает меня Тимофеев.

В его взгляде я вижу сочувствие — он прекрасно понимает мое трудное положение.

Я встаю, но ничего не успеваю сказать.

Спицын неожиданно вскакивает на ноги.

— Вранье! — кричит он. — Все вранье!

Глава 12

Тимофеев сердито стучит карандашом по графину с водой.

— Тише! — предупреждает он Спицына. — Чего ты вскочил?

Но не осаживает — дает Спицыну договорить.

— Болотников все врет, — упрямо повторяет Спицын.

Он смотрит прямо на бывшего друга.

— Мы там вместе были. Егерь нас предупреждал, чтобы не пили перед охотой. По-хорошему предупреждал, по-человечески. А мы напились и начали по бутылкам стрелять.

— Вы с Болотниковым? — уточняет Тимофеев.

— Да, — кивает Спицын.

Мельком смотрит на Федотова, но молчит.

Федотов поднимается сам.

— Я тоже с ними был, — с трудом говорит он. — подтверждаю все, что говорит Спицын.

— Значит, вы пьяные стреляли по бутылкам? — переспрашивает Тимофеев. — И путевок у вас не было?

— Не было, — кивает Спицын. — Это правда.

— Рассказывай дальше.

— Потом пришел егерь с участковым. Они составили протокол.

Тимофеев смотрит на меня.

— Есть протокол, Андрей Иванович? — спрашивает он. — Почему я его не видел?

Он обязан меня об этом спросить.

Я снова не успеваю ответить.

— Мы уговорили Андрея Ивановича не отдавать протокол вам, — признается Спицын. — Сами уговорили. А он пошел нам навстречу.

Спицын поворачивается ко мне:

— Прости, Андрей Иванович. Спасибо тебе!

Собрание шумит — не часто на скучном мероприятии разворачивается такая драма.

Тимофеев снова стучит карандашом по графину.

— Андрей Иванович, протокол при тебе?

Я отдаю ему сложенный вчетверо протокол. Тимофеев разворачивает его и внимательно читает. Потом передает сидящему рядом члену правления.

— Протокол составлен по форме. И подпись свидетеля есть. Что же вы, Болотников? Нарушили общественный порядок, да еще и врете?

Болотников молчит. Не от стыда — таким не бывает стыдно. Он упрямо сжимает зубы и прожигает меня ненавидящим взглядом.

— Прошу учесть, что Спицын и Федотов отработали трудодни, — говорю я. — Собирали кормовую картошку по договоренности с совхозом. Об этом есть отметки в их охотничьих билетах.

— Хорошо, — кивает Тимофеев. — Правление это учтет.

Он смотрит на Болотникова.

— А ты, Иван Николаевич, давай-ка сюда свой охотничий билет. Пусть до конца собрания побудет у меня.

Болотников неохотно достает из кармана билет и кладет его на стол.

Вопрос выносится на голосование. Большинством голосов Болотникова предлагают исключить из общества охотников. Вот теперь ему стыдно — но не за свой гнилой поступок. Болотников стыдится того, что его поймали с поличным.

— Может, сам уйдешь, Иван Николаевич? — спрашивает его Тимофеев. — Иначе придется приобщить протокол к повестке заседания. Потом звонить тебе на работу. Уйдешь сам?

Болотников молча кивает. Тимофеев протягивает ему бланк заявления. Стул не предлагает, и Болотников пишет заявление, неудобно склоняясь над столом. Отдает заявление Тимофееву и уходит, ни на кого не глядя.

Федотову и Спицыну объявляют общественное порицание.

— Смотрите, чтобы это было в первый и последний раз! — говорит им Тимофеев.

Охотники молча кивают.

Им не наплевать на то, что о них думают люди. Это почему-то вселяет в меня надежду.

— Извини, Андрей Иванович, — говорит мне Тимофеев. — К тебе претензий нет. Спасибо за бдительность.

И пожимает мне руку.

В собрании объявляется перерыв. Охотники, громко переговариваясь и доставая из карманов папиросы, выходят на улицу — покурить. О Болотникове никто не вспоминает.

Тимофеев приглашает меня к себе в кабинет.

— Чаю хочешь, Андрей Иванович? — спрашивает он.

Я отказываюсь.

— Меня на улице Павел ждет.

— Видишь, как бывает, Андрей Иванович? — спрашивает меня Тимофеев. — Ты их пожалел, и чуть сам не вляпался. Почему так, как считаешь?

Он постукивает карандашом по столу.

Потом сам отвечает:

— Ты Спицына с Федотовым пожалел. Хотел по-человечески. А иногда надо — по закону. Не о Спицыных думать, а о других — о тех, кто не нарушает закон. Ладно! Что мне с этой бумажкой делать?

Он вертит в руках протокол.

Я молча забираю у Тимофеева заполненный моим почерком бланк. Складываю его по старым сгибам и рву. Потом выбрасываю обрывки в урну под столом.

— Приезжай на охоту, Александр Сергеевич, — говорю я. — Утки в этом году много.

— Приеду, — улыбается Тимофеев.

Павел ждет меня на набережной. Он где-то раздобыл батон, и теперь кормит уток. Утки, толкаясь и крякая, хватают из воды мокрый хлеб.

— Ну, как? — спрашивает меня Павел. — Победа? Видел я Болотникова — выскочил, как ошпаренный.

— Победа, — киваю я.

Павел весело улыбается.

— Времени у нас с тобой — завались! Может, в пышечную? А то есть охота.

— Можно и в пышечную, — соглашаюсь я.

— Надо было там и назначать встречу, — хохочет Павел. — А не возле театра. Но кто же знал, что ты так быстро освободишься. Я думал — до вечера на собрании застрянешь.

Мы идем вдоль набережной Мойки. Это изрядный крюк, но куда нам спешить? Знаменитая пышечная находится на улице Желябова, неподалеку от Дома Ленинградской Торговли.

Подождав зеленый сигнал, мы переходим Невский проспект и идем по улице Желябова.

А вот и вывеска «Пышки». Кроме них здесь можно купить стакан кофе с молоком и котлету в тесте — все изумительно вкусное.

В пышечной ярко пахнет разогретым маслом и жареным тестом.

— Смотри! — толкает меня Павел. — Наши!

За круглым столиком у окна стоят Катя и Вера. Они весело болтают о чем-то и не замечают нас.

— Катя! — громко говорю я.

Девушки поворачиваются к нам и удивленно улыбаются. Я замечаю, какие они разные — темноволосая Вера и светленькая Катя.

— Вот это сюрприз! — опомнившись, говорит Вера. — А вы откуда?

— Паша, где твой пиджак? — спрашивает Катя.

— Он его подарил, — смеюсь я.

Ну, надо же! Случайно встретиться в огромном городе — что это, если не судьба?

Мы с Павлом берем по тарелке пышек и кофе и присоединяемся к девушкам. Пышки пропитаны маслом и щедро посыпаны сахарной пудрой.

Катя берет пышку из моей тарелки.

— У тебя вкуснее, — смеется она.

Павел косится на Веру. Потом пододвигает свою тарелку к ней:

— Угощайся.

Вера загадочно улыбается и тоже берет пышку.

— Спасибо!

— Как вы узнали, что мы здесь? — спрашивает Катя.

— Павел почувствовал зов сердца, — улыбаюсь я.

— Ничего подобного! — краснея, протестует Павел. — Это был зов желудка.

Потом мы гуляем неподалеку. У нас билеты в театр имени Кирова — в нем сегодня дают «Травиату».

— Вы знаете, что главная героиня «Травиаты» — куртизанка? — с улыбкой спрашивает Вера. — «Травиата» в переводе с итальянского значит «заблудшая».

Я качаю головой — с итальянским у меня явные пробелы.

Павел, выбрав момент, тихо спрашивает у меня кто такая «куртизанка».

Я шепотом объясняю ему и вижу, как лицо Павла удивленно вытягивается.

— Ничего себе!

Я спрашиваю Веру про Глеба.

— Злится, — с улыбкой отвечает Вера. — Ни с кем из нас не разговаривает, и все время ходит мрачный. Так ему и надо!

Я про себя думаю, что выбрасывать протокол, который я составил на Глеба, еще рано. Пусть полежит в ящике стола.

Кажется, я начинаю понимать, что хотел сказать мне Тимофеев. Надо выбирать, к кому относиться с сочувствием — к таким людям, как Болотников и Глеб, или к тем, кто страдает от их подлости и глупости.

Все вместе не получится.

Через дорогу я вижу аптеку и вовремя вспоминаю, что обещал Катерине Худояровой купить лекарства для ее тестя.

— Катюша, — спрашиваю я, — поможешь?

Я протягиваю Кате скомканную бумажку, которую передала мне Катерина.

Мы вместе покупаем необходимое. Катя просит чистый листок и на нем ученическим почерком пишет, как правильно принимать лекарство. Это для Катерины.

Я прячу листок в коробочку с лекарством, а коробочку — в карман пиджака.

А потом мы идем в театр.

Роскошный зал театра полон. Музыканты настраивают свои инструменты. Зрители тихо переговариваются и шуршат программками.

Но вот гаснут огромные люстры, и оркестр начинает увертюру. Чудесная, лиричная музыка Верди плывет над притихшим залом, словно озерная волна.

Я вижу, как глаза Павла закрываются. Он роняет голову, потом вздергивает ее, испуганно косясь на Веру. Хлопает глазами и с преувеличенным интересом смотрит на сцену.

Но вот его подбородок снова упирается в грудь.

Катя насмешливо смотрит на меня.

— Составишь ему компанию? — шепотом спрашивает она.

— Обязательно, — так же шепотом отвечаю я.

На выходе из театра мы быстро прощаемся. До последней электрички всего два часа, а мне надо проводить Катю до общежития. Вера живет где-то на севере Ленинграда. Павел и слышать не хочет о том, чтобы она добиралась домой одна.

— Встретимся на вокзале, — говорю я. — Третий вагон.

Павел торопливо кивает, и они спешат в метро.

А мы с Катей снова садимся на троллейбус — так быстрее.

На вечерних улицах зажигаются фонари. В ушах все еще звучит волшебная итальянская музыка.

— Хорошо, правда? — спрашивает Катя, прижимаясь ко мне.

Мы едем по мосту, а под нами рассекает волны «Метеор». Его широкие квадратные окна ярко освещены.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Замечательный вечер.

— Ты так и не рассказал, чем кончилась история с жалобой, — напоминает мне Катя.

Я делюсь с ней подробностями.

— Это правильно, — кивает Катя, когда я говорю, что Болотникова исключили из общества. — Так ему и надо!

Я провожаю Катю до общежития. Вахтерша сурово кивает мне — она на посту, и не дремлет. Я одобрительно киваю в ответ.

— Звони, ладно? — говорю я Кате.

У нас уговор — Катя будет звонить в сельсовет по вечерам, ровно в девять. А я жду ее звонка в те дни, когда нахожусь в Черемуховке.

Такая вот сложная система связи в эпоху без интернета и мобильных телефонов.

— Конечно, — кивает Катя. — Знаешь, мне кажется, что я соскучусь по тебе, как только поднимусь в комнату.

— Это вряд ли, — улыбаюсь я. — Там тебя наверняка ждут соседки.

— Правда, — радостно кивает Катя. — Беги, а то опоздаешь!

Я еще раз целую ее. Вахтерша одобрительно кивает — ей нравится наш ответственный подход к маскировке.

А потом я бегу на метро — до электрички остается всего полчаса.

Павла на вокзале нет. Я стою в прокуренном тамбуре, придерживая руками автоматические двери — вдруг он появится в последний момент.

«Осторожно, двери закрываются» — безразлично бормочет динамик.

Ну, Паша! Значит, не успел — или не захотел успевать.

Я улыбаюсь. Молодчина, так и надо!

Двери с шипением закрываются. Электричка медленно трогается.

На всякий случай я прохожу все вагоны от хвоста до головы поезда. Павла нет — точно, остался в Ленинграде.

Электричка почти пуста. Редкие пассажиры сидят порознь друг от друга. Только во втором вагоне весело хохочет компания молодежи. Когда я прохожу мимо, они на секунду умолкают — я для них слишком взрослый, человек из другого, пока еще чужого для них мира.

Я иду в следующий вагон. Сажусь на жесткую деревянную скамейку и прислоняюсь лбом к оконному стеклу. Стекло холодное. Я вглядываюсь в темноту, в которой мелькают только столбы и редкие огни деревень.

Потом закрываю глаза.

Просыпаюсь только когда электричка уже подъезжает к Волхову. Вагон совершенно пуст. Пуст и перрон — я выхожу на него и словно окунаюсь в чернильную темноту, которую не могут разогнать даже редкие фонари.

Несмотря на глубокую ночь, я чувствую себя непривычно бодрым — выспался за два часа дороги.

Иду через пустую вокзальную площадь. Машинально бросаю взгляд на автобусную остановку. Их на площади несколько — две для городских автобусов и две для пригородных. Еще есть стоянка такси, на которой светит зеленым огоньком одинокая бежевая «Волга».

Я гляжу на остановку, где днем забирают пассажиров пригородные автобусы. Вижу скамейку под фонарем, а на скамейке — одинокую обмякшую фигуру. Фигура кажется мне знакомой.

Мгновение я не верю своим глазам. Потом сворачиваю и быстро иду к скамейке.

— Федор Игнатьевич!

Кажется, председатель спит.

Я трясу его за плечо, а он что-то бормочет, не просыпаясь. От него сильно пахнет водкой.

— Федор Игнатьевич, что случилось?

Моя машина стоит буквально в сотне метров от скамейки. Я поднимаю Федора Игнатьевича, пытаюсь забросить его руку себе на шею. Его не держат ноги. Спросонок он отталкивает меня. Потом узнает:

— Андрей?

— Поехали домой, Федор Игнатьевич, — говорю я.

— Сейчас!

Он пытается подняться.

И тут к нам подходит наряд милиции.

— Распиваем, граждане?

Понятно — мы для них выглядим, как два алкаша. Один потрезвее — и пытается утащить своего приятеля, который нализался в стельку.

Я показываю удостоверение — какое счастье, что оно у меня с собой. Прошу войти в положение.

— Это наш председатель, из Черемуховки. Ребята, давайте, я его домой отвезу. У меня машина рядом — вон она.

Милиционеры переглядываются.

— Он фронтовик, — использую я последний аргумент.

— Ну-ка, дыхни! — требует милиционер.

Я дышу ему в лицо, он недоверчиво принюхивается. Говорит второму:

— Вроде, трезвый.

На скамейке рядом с Федором Игнатьевичем — его портфель с бумагами. Портфель старый и потертый, но производит впечатление на милиционеров. Они машут рукой и даже помогают мне дотащить Федора Игнатьевича до машины.

Мы усаживаем его на пассажирское сиденье. Милиционер кладет на колени председателю портфель.

— Спасибо, — говорю я милиционерам.

Они козыряют и уходят, а я завожу машину. Немного прогреваю двигатель, включаю фары и осторожно трогаюсь с места. Ремней безопасности нет и в помине — кто о них слышал в семьдесят седьмом году?

Федор Игнатьевич тяжело наваливается плечом на дверцу. На мгновение просыпается.

— Андрей? Андрей Иванович! А мне в райкоме… такое…

Дальше он неразборчиво бормочет что-то себе под нос. Я слышу только ругательства.

— Завтра расскажешь, Федор Игнатьевич, — говорю я.

Мы уже выехали за город. Дорога на Киселево темна и пуста. Фары светят тускло, чернота ночи им не по зубам, и я вглядываюсь в темноту до боли в глазах.

Глава 13

Утром я первым делом иду узнать, как там Федор Игнатьевич. Мы живем практически по соседству — только перейти Песенку по мосту и свернуть налево.

Жена председателя, Мария Антоновна, собирается кормить кур. Она идет к сараю с большой эмалированной миской пшена и громко зовет:

— Цып-цып!

Куры сбегаются к ней.

— Андрей Иванович, — говорит мне Мария Антоновна, — спасибо, что вчера доставил моего старика.

— Как он? — спрашиваю я.

Мария Антоновна машет рукой, забыв про миску. Пшено сыплется на землю, куры, толкаясь, бросаются его клевать.

— Заклевали его вчера на собрании, — с горечью говорит она. — Набросились, прямо как эти куры. А все статья проклятая.

— Какая статья? В газете?

Вчера я ничего не добился от Федора Игнатьевича. Да не сильно и старался — важнее было доставить его домой.

— В газете, — кивает Мария Антоновна. — Да ты заходи, Андрей Иванович. Федор уже проснулся.

В этот момент и сам председатель выходит на крыльцо. В одной руке у него пачка папирос, в другой — сложенная газета.

Вид у Федора Игнатьевича порядком помятый — седые волосы растрепаны, глаза красные. Увидев меня, он отводит взгляд.

— Прости, Андрей Иванович, — хрипло говорит председатель. — Стыдоба-то какая. Напился и уснул на скамейке!

Ему невыносимо стыдно.

— Ничего, Федор Игнатьевич, — говорю я, чтобы его поддержать. — Все обошлось. Расскажешь, что случилось?

Вместо ответа он сует мне газету. Я разворачиваю ее и вижу заголовок, подчеркнутый красными чернилами:

«Пропадай, урожай».

— Что это? — спрашиваю я.

— Ты почитай, — кивает мне председатель.

Он пытается достать из пачки папиросу, но пальцы его не слушаются. Папироса падает в траву. Федор Игнатьевич раздраженно топчет ее ногой и достает другую. Мнет ее в пальцах.

Я читаю статью, и волосы у меня буквально встают дыбом.

Автор пишет о том, как в Черемуховке из-за халатного отношения руководителей совхоза чуть не пропал урожай картофеля. Чтобы его спасти, совхозу пришлось привлекать к уборке случайных людей — даже охотников и туристов.

От лица одного из туристов и написана статья. Написана гаденько — правда в ней причудливо перемешана с чудовищной ложью.

С одной стороны автор хвалит советских людей за неравнодушие и готовность прийти на помощь. С другой — недвусмысленно обвиняет руководство совхоза и председателя сельсовета в бесхозяйственности.

«Безалаберность… производственный травматизм… нарушение режима труда и отдыха…»

Трескучие пустые фразы.

Но я живо представляю, как больно Федору Игнатьевичу от каждого слова.

Я дочитываю до конца. Статья не подписана — она опубликована от имени редакции.

— Гад! — говорю я себе под нос.

Но Федор Игнатьевич меня слышит.

— Знаешь, кто это написал, Андрей Иванович? — спрашивает он.

— Догадываюсь. Но доказать не могу. Отвратительное вранье.

— А вот в райкоме так не считают.

Федор Игнатьевич глубоко затягивается. Его руки дрожат.

— С должности меня хотят снять.

Он гасит папиросу. Я вижу его потухший взгляд.

Федор Игнатьевич переживает не за себя. Ему больно за Черемуховку. Несправедливость давит ему на грудь, не дает дышать.

— Разберемся, Федор Игнатьевич, — говорю я.

А сам лихорадочно думаю — что теперь делать. И нахожу решение.

Вотинов.

Генерал Георгий Петрович Вотинов — вот, кто может мне помочь.

Мы с генералом познакомились несколько лет назад, когда он приехал в Черемуховку на охоту.

Я не ждал ничего хорошего от приезда генерала. Представлял себе важного чина в окружении многочисленной свиты — вечно всем недовольного.

Но Георгий Петрович Вотинов оказался очень простым человеком. Бывший фронтовик, умнейшая голова, и очень внимателен к людям.

Мы сразу подружились. Генерал еще не раз приезжал в Черемуховку, да и я бывал у него в гостях, в Ленинграде.

Там генерал случайно узнал мою тайну.

Узнал, что я живу вторую жизнь.

Смешная вышла история.

Внимательный Георгий Петрович заподозрил, что я — не тот, за кого себя выдаю. Как он сам мне потом сказал — принял за шпиона. И сломал голову, пытаясь понять, что шпион делает в глухой деревне Ленинградской области.

Чтобы выяснить это, генерал пригласил меня к себе в гости и познакомил со своим другом. Друг оказался психотерапевтом, который, к тому же владел техниками гипноза. За разговором он загипнотизировал меня и вызнал мою тайну.

Мне они признались в этом намного позже. У нас тогда вышел неприятный разговор.

Какое-то время мы были одержимы идеей предотвратить надвигавшийся развал страны. Но поняли, что это не в наших силах.

Сколько мы тогда думали, какие искали варианты! И всегда выходило одно — чтобы что-то изменить, нам придется сказать правду. В эту правду мало кто поверит. А те, кто поверит — используют ее в своих интересах только и всего.

И тогда мы решили просто жить. И постараться помочь самым близким.

Вот и настал момент, когда близкому человеку нужна моя помощь.

— Федор Игнатьевич, ты собираешься в сельсовет? — спрашиваю я.

Председатель молча качает головой.

— Ну, что ты раскис? — строго спрашивает его Мария Антоновна. — Федор!

Я вижу, что ей очень обидно за мужа.

— Ну, и снимут тебя с должности, — говорит она. — Ничего. Будешь пенсию получать.

— Дай мне ключ, Федор Игнатьевич — прошу я. — Надо позвонить.

Я не говорю Федору Игнатьевичу, кому собираюсь звонить. Не хочу обнадеживать его раньше времени.

А сам председатель не спрашивает. Газетная статья оглушила его, как взрыв.

— Федор Игнатьевич отдает мне ключ от сельсовета.

— Только ты не пей больше, — прошу я его. — Не усугубляй ситуацию.

Других слов у меня пока нет.

Поэтому я молча выхожу за калитку и иду к сельсовету.

Кабинет председателя кажется мне покинутым. Я понимаю, что никогда не бывал здесь в отсутствие Федора Игнатьевича.

Кажется, все на своих местах, но самого важного не хватает.

Нет человека.

Я подтягиваю к себе телефон и снимаю трубку. Набираю номер квартиры Вотинова, косясь на настенные часы.

Восемь часов утра. Обычно в это время генерал собирается на службу.

Несколько долгих гудков, и вот на том конце провода снимают трубку.

— Алло, — говорит сочный баритон.

Он не похож на хрипловатый голос Вотинова, но кажется мне знакомым. Секунда, и я вспоминаю.

Это Беглов. Тот самый психотерапевт, который узнал мою тайну. Друг Георгия Петровича.

— Владимир Вениаминович? — спрашиваю я.

— Кто это? — удивляется баритон.

— Это Андрей Синицын, помнишь?

— Конечно, Андрей Иванович. У тебя что-то случилось?

— Случилось, — честно говорю я. — Мне нужно срочно поговорить с генералом.

— У него сейчас врач. Я могу ему передать, зачем ты звонил. Или перезвони минут через тридцать.

Я неожиданно думаю, что так даже лучше. И рассказываю Беглову о газетной заметке.

— Что за газета? — деловито спрашивает Беглов.

— «Ленинградский комсомолец».

— А, эта дрянь! Знаю я их главного редактора.

В голосе Беглова я слышу отвращение.

— Можешь помочь, Владимир Вениаминович? — спрашиваю я.

— Могу, — не колеблясь, отвечает Беглов. — Это и в моих интересах тоже. Как фамилия этого Глеба?

— Я не уверен, что статью написал он, — честно говорю я. — Только предположение.

Беглов коротко смеется.

— Ты забыл, где я служу? Выясним.

— А что с генералом? — спрашиваю я.

Голос Беглова становится серьезным.

— Непонятно, — с досадой говорит он. — Кашляет, слабость у него. Три недели пролежал в больнице — врачи только руками разводят. Напичкали его лекарствами и выписали домой.

— Может, показать его Трифону? — предлагаю я.

Беглов на секунду замолкает. Потом говорит:

— Черт, как я сам об этом не подумал! Андрей Иванович, а ты можешь это устроить? Надо срочно. Понимаешь, пошел слух, что нашего генерала хотят по состоянию здоровья отправить на пенсию. Медкомиссию ему назначили.

— Могу, — не колеблясь, отвечаю я. — Когда он приедет?

— Послезавтра, — сразу же говорит Беглов. — И я вместе с ним приеду. Одного его сейчас отпускать нельзя. Найдешь, где нам разместиться?

— Все так серьезно? — спрашиваю я.

— Очень, — подтверждает Беглов. — Андрей Иванович, мы приедем на электричке. Не хочу брать служебную машину. Сам понимаешь — не надо, чтобы кто-то знал, зачем мы к тебе едем. Пусть думают, что мы просто решили прокатиться за грибами.

— Хорошая идея, — говорю я. — Грибов в этом году много.

Частые дожди сделали свое дело — грибы высыпали по всему лесу. Старики и мальчишки собирали их прямо за деревней, таскали полные корзины подберезовиков и лисичек.

— Вот и отлично, — говорит Беглов. — Значит, едем к тебе за грибами. Сможешь нас встретить?

— Конечно, — говорю я.

— А с газетой я улажу сегодня же, — обещает Беглов. — Сам поговорю с редактором. Продиктуй-ка мне фамилии охотников и туристов, которые были на картошке.

— Зачем? — спрашиваю я.

Беглов смеется.

— Потому что одного опровержения будет недостаточно. Сделаем серию статей о хороших советских людях. Андрей Иванович, как хорошо, что ты догадался позвонить! Прямо надежду дал. Я уже не знал, что делать с генералом. Врачи советуют ему на море съездить, в санаторий. А он упирается. Не поверишь — в депрессию впал! Ругается, ворчит.

Я качаю головой. Все это совершенно не похоже на Георгия Петровича.

— Нельзя ему на пенсию, — с горечью говорит Беглов. — Но это между нами, ладно?

Мы прощаемся, договорившись встретиться на вокзале послезавтра. У меня словно камень падает с души — если Беглов обещал помочь, значит, все будет в порядке.

Но какой надо быть сволочью, чтобы написать такую подлую статью? И ведь представил все так, будто сам был на картошке.

Я снова вспоминаю слова Тимофеева. Черт, он опять прав! Если бы я сразу дал ход протоколу, который составил на Глеба — из газеты его точно бы вышибли. И не было бы проклятой статьи.

Нельзя давать шанс подлецам, вот что. Гадину надо давить сразу.

Я закрываю за собой дверь. Обхожу здание и заглядываю в опорный пункт милиции. Там никого, на двери висит замок.

Получается, Павел еще не вернулся из Ленинграда? Ничего себе! Загулял, парнишка молодой, в красной рубашоночке.

Я улыбаюсь, вспоминая вчерашнюю встречу с волосатыми хиппи в ленинградской подворотне. И пышечную, и «Травиату».

Как же отлично мы погуляли!

Надо передать Катерине Худояровой лекарство для Степана Владимировича, вспоминаю я. И предупредить Трифона о том, что послезавтра приедет генерал Вотинов.

Я иду в медпункт. По улице старуха Кокшенова ведет на веревке козла Ваську.

— Доброе утро, Тамара Николаевна, — говорю я.

Кокшенова сурово кивает:

— Доброе утро.

Ее сухое лицо похоже на потемневший от времени иконописный лик.

Васька при виде меня наклоняет рогатую голову, воинственно трясет бородой и угрожающе мычит.

— Иди, ирод! — говорит ему Кокшенова, дергая веревку.

Трифон сидит за столом и заполняет карточки пациентов. Он похож на цыгана — темные глаза, черная курчавая борода с сильной проседью.

— Привет, Андрей! — кивает он, не отрываясь от бумаг. — Я сейчас, погоди минуту.

Я кладу на край стола упаковку лекарства.

— Это для Худоярова.

— Хорошо, — говорит Трифон. — Передам.

Он ставит на листе последнюю закорючку и встает из-за стола.

— Снимай рубашку, — говорит он мне.

А сам берет шприц и ампулу с лекарством.

— Молодец, что сам вспомнил о вакцине. Я уже хотел к тебе идти.

Точно! Мне ведь сегодня надо делать очередной укол — предпоследний, кажется.

Я снимаю рубашку. Привычно морщусь, когда иголка входит под кожу.

— Все, — говорит Трифон, протирая место укола ваткой. — Одевайся.

В смотровой пахнет спиртом.

— Я к тебе по делу, — говорю я.

И рассказываю Трифону о болезни генерала Вотинова.

— Беглов говорит, что генерал совсем раскис. Только что вышел из больницы, но не похоже, чтобы лечение ему помогло. Даже медицинскую комиссию назначили, могут на пенсию списать. Посмотришь его?

Трифон отвечает не сразу. Хмурится, исподлобья глядя на меня. Включает в розетку чайник, ставит на стол овальный эмалированный лоток, в который насыпаны сушки. И кивает на стул.

— Садись, Андрей. Чаю выпьем.

Я не тороплю Трифона. Беру сушку, окунаю ее в горячий чай и жду пока размокнет — иначе ее не разгрызть.

Трифон задумчиво смотрит в окно. Там шелестит мокрыми желтыми листьями клен.

— Пойми правильно, Андрей Иванович, — говорит Трифон. — Я не хочу, чтобы о моих способностях кто-то узнал. Однажды они уже чуть не сломали мою жизнь. Не хочу, чтобы это случилось снова.

— Понимаю, — соглашаюсь я. — На меня и генерала Вотинова ты можешь положиться. Никто ничего не узнает. С генералом еще приедет Беглов, ты его помнишь. Но он тоже никому ничего не скажет.

— Хорошо, — кивает Трифон. — Я посмотрю генерала и попробую ему помочь. Но мне придется положить его в палату.

— Значит, положишь, — говорю я. — Он упираться не станет.

— Когда он приедет? — спрашивает Трифон.

— Послезавтра, утренней электричкой.

— Понял. Тогда я с утра больных обойду, а прием назначу после обеда и буду вас ждать.

— Договорились.

* * *

А к вечеру из Ленинграда возвращается Павел. Первым делом он заходит ко мне. Его лицо буквально светится от счастья.

— Ну, прости, Андрюха! — улыбается он. — Сам же все понимаешь.

— Товарищ майор простит, — строго говорю я. — Вкатит тебе выговор за прогул, а потом простит. Где вы с Верой были?

— Где мы только не были, — мечтательно отвечает Павел. — Даже в Петергофе!

Его улыбка становится еще шире. Даже гнев товарища майора не пугает участкового.

— Андрюха, у тебя перекусить есть? А то я все деньги на мороженое истратил.

— Идем, — говорю я. — Будем макароны с тушенкой варить. Или ты теперь на сладкой диете?

Глава 14

Через день я встречаю гостей на вокзале.

Электричка уже прибыла. Беглов и генерал Вотинов стоят на платформе и оглядываются, ища меня.

Генерал Вотинов устало опирается на трость. Плечистый психотерапевт почти на голову возвышается над ним. Я не сразу узнаю Беглова — он сбрил свою роскошную бороду.

Наверное, начальство все же настояло.

У ног Беглова стоят два рюкзака. Рядом с рюкзаками понуро сидит собака. Остроухая и остроносая, она похожа на облезлую лисицу странной тигровой масти — рыжей, с поперечными черными полосами.

На собаке ошейник с поводком. Второй конец поводка накрепко зажат в здоровенной ручище психотерапевта.

— Андрей! — радостно кричит Беглов, увидев меня. — Мы здесь!

Он одним махом хватает оба рюкзака и широко шагает ко мне. За ним прихрамывает генерал Вотинов, а позади послушно плетется странная собака.

— Очень рад встрече!

От избытка чувств Беглов пытается обнять меня, не выпуская из своих огромных лапищ рюкзаки. Как ни странно, это у него получается, а один из рюкзаков больно бьет меня по спине чем-то твердым.

— Я тоже рад, Владимир Вениаминович, — морщась, улыбаюсь я.

Вырываюсь из объятий Беглова и протягиваю руку генералу:

— Здравствуйте, Георгий Петрович!

— Здравствуй, Андрей Иванович! — устало говорит генерал и хрипло кашляет.

В груди у него клокочет и булькает.

Откашлявшись, генерал сердито хмурится и вытирает губы платком.

— Кашель проклятый доконал, — жалуется он. — И врачи ничего не могут сделать.

— Ничего, — подбадриваю я его. — Сейчас поедем к Трифону, он вас вылечит.

— Ты прости, Андрей Иванович, что мы как снег на голову тебе свалились, — виновато говорит генерал. — У тебя работы, наверное, полно. А тут видишь, какая история!

— Ничего, Георгий Петрович, — улыбаюсь я. — Я рад, что вы приехали. Сходим за грибами. А может, и на охоту выберемся.

— Какая теперь охота? Видишь, хожу с палкой, как старый дед.

Вотинов недовольно кривит рот и показывает мне свою трость.

В его голосе я слышу тщательно скрываемое отчаяние сильного человека. Похоже, болезнь и предстоящая пенсия всерьез надломили генерала Вотинова.

— И ворчишь, как старый дед! — усмехается Беглов.

А потом серьезно говорит:

— Хватит себе душу травить, Жора. Сам всегда мне говорил, что унывать нельзя.

— Да, — кивает Вотинов. — Где твоя машина, Андрей Иванович?

Он идет впереди, прихрамывая и опираясь на трость. Я беру один из рюкзаков. Беглов подхватывает второй и говорит собаке:

— Идем, Нохой!

— Нохой? — удивляюсь я. — Что за кличка?

— Это значит, «собака», — ухмыляясь, объясняет Беглов.

— Остроумно, — улыбаюсь я.

— Между прочим, мне ее привезли прямо с берегов Байкала, самолетом. Таких собак держат местные шаманы. Бесстрашные псы — они помогает шаманам отгонять злых духов. А еще отлично ищут грибы.

— Посмотрим, — смеюсь я. — Грибов в этом году много. Вот и проверим твою помощницу в деле.

Беглов садится сзади. Нохой залезает под его сиденье и тихо рычит. Ей не нравится машина.

Вотинов садится вперед. Сильно хлопает дверцей, ставит трость между колен, сердито глядя перед собой.

Потом косится на меня.

— Извини, Андрей Иванович. Не думай, что я не рад. Просто чувствую себя нехорошо, оттого и злюсь. Знаешь, не привык болеть. С войны по больничкам не валялся.

— Ничего, Георгий Петрович, — улыбаюсь я, заводя машину. — Я понимаю.

— Боюсь, как бы на пенсию не вышибли, — вздыхает генерал. — Что я дома делать буду?

— Ну, и вышибут, — весело говорит Беглов. — Заведешь себе дачу. Домик поставишь, парники. И будешь огурцы поливать.

— Огурцы! — сердито передразнивает его Вотинов. — Может, и кабачки еще посадить?

— Можно и кабачки, — охотно кивает Беглов. — Будем их жарить, да под водочку!

Он меняет тон.

— Никто тебя не отпустит на пенсию, даже не мечтай. Управление без тебя развалится.

— Пока в больнице лежал, не развалилось, — возражает генерал.

— А что говорят врачи? — спрашиваю я, чтобы перевести тему.

— А что они могут сказать? — хмурится генерал. — Руками разводят, да и все. Что вы хотите, говорят — война, возраст! А какой у меня возраст? Ладно, Андрей Иванович, у тебя-то как дела?

— Все по-прежнему. Осенняя охота открылась. Утки на Еловом озере много.

— Браконьеры не шалят?

— Случается, — киваю я, вспомнив проволочную петлю, в которую попала лисица.

После того случая я обыскал весь лес поблизости и снял еще три петли. Возле одной нашел вымытые дождем заячьи кости.

А сколько таких петель я мог пропустить и не заметить?

* * *

— Я закурю, Андрей Иванович, не возражаешь? — спрашивает Вотинов. — В электричке намаялся без сигарет.

— Курите, Георгий Петрович, — киваю я.

Генерал открывает форточку. Достает из кармана пачку «Примы» и ловко выбивает из пачки мятую сигарету. Закуривает, прикрывая согнутой ладонью огонек спички от сквозняка.

По кабине плывет сизый сладковатый дым. Завиваясь спиралью, он улетает в форточку.

Вотинов делает глубокую затяжку и кашляет — долго, с надрывом.

— Сырые сигареты, — хрипло объясняет генерал.

— Бросать тебе надо, Георгий, — с заднего сиденья говорит ему Беглов. — Тебе и врачи то же самое сказали.

— Не действуй на нервы! — сердито отвечаетГеоргий Петрович.

— А хочешь, я тебе помогу бросить? — предлагает Владимир Вениаминович. — Загипнотизирую, и все. Ты же знаешь, я могу.

Он, и в самом деле, может. Сам рассказывал мне, как научился этому трюку с гипнозом в Индии у факира на местном базаре. И моему отцу Беглов помог бросить курить, когда того достала жуткая легочная болезнь.

Правда, это уже не помогло. Но на наше счастье, отыскался Трифон и вылечил отца, когда его выписали домой из клиники в Ленинграде.

— Отстань ты от меня! — сердится генерал. — Захочу — и без твоих фокусов брошу.

Я останавливаю машину возле медпункта.

— Хорошо здесь! — говорит Беглов, оглядываясь и с удовольствием разминая ноги. — Каждый раз, когда приезжаю к тебе в Черемуховку, Андрей Иванович — радуюсь, как ребенок.

— Хорошо, — без выражения соглашается Георгий Петрович.

Между его бровей залегла упрямая складка.

— Нохой, ко мне! — тем временем зовет Беглов.

Собака упрямится, но он за ошейник вытаскивает ее из машины.

Нохой жалобно скулит и рвется обратно в машину, натягивая поводок. Потом забегает хозяину за спину, опутывая поводком его ноги.

Беглов спотыкается и чуть не падает.

— Нохой, чертовка! — ругается он, выпутывась из поводка.

Собака дрожит и жмется к его ногам.

Неожиданно генерал Вотинов хрипло смеется.

— Завел ты себе головную боль, Володя! — говорит он.

Потом решительно кивает:

— Ну, ведите к своему чудо-доктору.

— Андрей Иванович, ты не против, если Нохой пока в машине посидит? — спрашивает меня Беглов. — Не даст нам покоя эта собака.

— Конечно, — киваю я, открывая дверцу.

Нохой прыгает в машину и опять залезает под сиденье — облюбовала себе убежище.

* * *

Трифон ждет нас в медпункте.

— Проходите в смотровую, Георгий Петрович, — поздоровавшись, говорит он.

Генерал, прихрамывая, скрывается за соседней дверью, а Трифон кивает нам:

— Подождите здесь. Андрей, поставь пока чайник.

Я завариваю чай и наливаю себе и Беглову. Из-за закрытой двери неразборчиво доносится голос Трифона — он о чем-то подробно расспрашивает генерала.

Генерал ворчит и иногда ворочается на кушетке, отчего она немилосердно скрипит.

Мы с Бегловым делаем вид, что ничего особенного не происходит, а сами старательно прислушиваемся к этим неясным звукам.

— Трифон поможет, — говорю я в ответ на невысказанный вопрос Беглова.

Владимир Вениаминович молча кивает.

— А что со статьей? — спрашиваю я.

Беглов довольно улыбается.

— Все в порядке. Вызвал я к себе главного редактора газеты и поговорил с ним с глазу на глаз в своем кабинете. Ты был прав — всю историю со статьей замутил этот Глеб. Но сам подставляться не стал, гаденыш. Рассказал другому корреспонденту, как будто случайно. А тот ухватился за горячую тему.

— И что теперь будет? — спрашиваю я.

— Как я и говорил, — смеется Беглов. — Цикл статей о трудовых людях Черемуховки. Первая статья уже вышла, я тебе вечером покажу. Специально привез газету с собой, чтобы ты мог полюбоваться.

— Почитаю, — киваю я. — Спасибо.

* * *

За стеной снова скрипит кушетка, и Беглов умолкает. Дверь смотровой открывается. В кабинет, застегивая рубашку, выходит Георгий Петрович. На его лице сильная усталость — генерала утомил даже обычный врачебный осмотр.

Трифон идет за ним.

— А, чайник уже горячий! — замечает. — Отлично.

Достает из шкафа маленький бумажный сверток. Разворачивает его и высыпает в чистую кружку бурый порошок. Затем заливает крутым кипятком. От кружки идет резкий пряный запах.

Трифон кивает Вотинову.

— Пейте.

— Что это? — спрашивает генерал.

— Ничего особенного, — говорит Трифон. — Растительный порошок от кашля. Хорошо очищает бронхи и легкие.

Он смотрит на рюкзак генерала.

— Это ваши вещи? Пойдемте, я провожу вас в палату. Придется несколько дней полежать здесь.

Генерал Вотинов упрямо закусывает губу.

— Опять валяться в больничке? — спрашивает он, опираясь на трость. — Не хочу, надоело!

— Надо, Георгий, — веско говорит ему Беглов. — Надо лечиться.

— Надо, — подтверждает Трифон.

Генерал вздергивает голову — видно, хочет еще что-то возразить. И снова кашляет, бессильно сутулясь.

— Ладно, — почти шепчет он, сипя сорванным горлом.

— Я вечером зайду тебя навестить, Георгий, — примирительно говорит ему Беглов. — Или вместе с Андреем Ивановичем зайдем.

— Не надо! — резко отвечает Вотинов. — Что я, беспомощный младенец, что ли, которому надо сопли вытирать? Буду лежать и лечиться. А ты приехал отдыхать, вот и отдыхай. Тебе тоже силы беречь надо, не мальчик.

— Все мы не мальчики, — усмехается Беглов.

— Ладно, Володя.

Вотинов машет рукой.

— Извини, что-то у меня нервы шалят. Приходи утром, я буду рад. И спасибо, что привез меня сюда, спасибо за помощь.

— Мы друзья, Георгий, — коротко отвечает Беглов.

Трифон уводит Георгия Петровича в палату.

— Пойду я к машине, Андрей Иванович, — говорит мне Беглов.

Я понимаю, что Владимиру Вениаминовичу не по себе в больничной обстановке.

— Иди, я догоню, — киваю я.

Устроив генерала в палате, Трифон выходит ко мне. Задумчиво смотрит на меня, потом предлагает:

— Идем в кабинет, Андрей.

Пропустив меня вперед, он плотно закрывает за нами дверь.

Наливает себе остывшего чая.

— Не тяни, Трифон, — прошу я. — Что с генералом?

Трифон строго смотрит на меня.

— С ним все будет в порядке. Но одними лекарствами я его не подниму, болезнь запущенная. Да и настроение у генерала совсем не боевое.

— И что делать? — спрашиваю я.

— Лечить, — криво усмехается Трифон. — И надеяться, что все получится.

Он ставит кружку на стол.

— Снова этот выбор, Андрей. Делать по правилам, чтобы не подставиться самому. Или пойти против правил и помочь человеку.

— Ты врач, — говорю я.

Трифон кивает — он и сам все понимал, иначе не завел бы этот разговор.

— Ладно! Сделаю все, что смогу. Андрей, ты помнишь, что обещал мне? Я не хочу, чтобы кто-то знал о том, как я буду лечить генерала.

— Помню, — отвечаю я. — Хочешь, я поговорю об этом с Вотиновым?

Трифон качает головой.

— Не надо. С ним я уже поговорил. А вот Владимиру Вениаминовичу напомни, чтобы придержал свое любопытство.

— Обязательно напомню, — говорю я.

— Ладно, — повторяет Трифон. — Андрей, у тебя есть барсучий жир?

— Есть немного. Стоит в холодильнике.

Барсука я добыл прошлой осенью, в норе — с собаками. Бойкий тогда прижал его на входе в нору и не пустил внутрь — в глубокую путаницу подземных ходов.

— Хорошо, — кивает Трифон. — Принеси его мне. Сегодня начну лечить твоего генерала уколами. А завтра подключу другие средства. Баня у тебя исправная? Топить можно?

— Вполне.

Баня у меня старая, построенная еще прежним егерем — с небольшой парилкой и крохотным предбанником. Но печка не дымит и хорошо нагревает камни и воду в котле. Весной, правда, потекла крыша в одном углу, но я быстро это заметил и заменил прохудившийся толь.

— Завтра к вечеру натопи баню, и пожарче, — говорит мне Трифон. — Не уверен, что это понадобится, но будь готов. Если не пригодится — сами попаритесь. Сделаешь?

— Конечно, — киваю я. — О чем разговор.

— Ладно, Андрей, иди. Мне еще других больных принимать.

Трифон крепко пожимает мне руку.

* * *

Серко и Бойкий встречают нас радостным лаем. Собака Владимира Вениаминовича так пугается, что наотрез отказывается выходить из машины. Беглов, сердито ворча, вытаскивает ее из-под сиденья и на руках заносит в дом под радостное гавканье моих мохнатых оболтусов.

В доме Нохой сразу же залезает под кровать и тихо рычит оттуда на все попытки ее выманить.

— Что за псина мне досталась? — недоумевает Беглов. — Шаманская собака, гроза злых духов, а всего боится. Андрей Иванович, найдешь для нее миску?

— Сейчас, — улыбаюсь я.

Беглов наполняет миску водой, и сыплет в воду какой-то светлый порошок. Порошок пахнет сушеными грибами.

— Что это? — с любопытством спрашиваю я.

— А черт его знает, — смеется Беглов. — Какое-то шаманское снадобье. Мне его передали вместе с собакой. Сказали, что надо разводить его в воде и давать ей — так она быстрее ко мне привыкнет.

— Зачем тебе эта собака? — улыбаюсь я.

— Для интереса, — серьезно объясняет Беглов. — Ты знаешь, что в Италии собак приучают искать грибы? Вот и у меня будет своя собственная грибная собака.

Я только качаю головой.

— Ладно, будем обедать.

Я достаю из холодильника кастрюлю. Ставлю сковороду на огонь, наливаю на нее немного масла и вываливаю гору картошки с тушенкой, которую приготовил еще с вечера.

Потом ставлю на стол банку соленых огурцов и режу кольцами бокастую луковицу.

Владимир Вениаминович тем временем достает из своего рюкзака дефицитные ленинградские припасы — ароматный сыр, завернутый в плотную бумагу, палку полукопченой колбасы, круглый ржаной хлеб и бутылку армянского коньяка.

— Не возражаешь, Андрей Иванович, если мы с тобой по чуть-чуть? — спросил он, кивая на бутылку.

— Можно.

Мы выпиваем по стопке за встречу и за здоровье генерала Вотинова и неторопливо едим.

А я никак не могу выбросить из головы газетную статью.

— Устроить бы здесь заповедник, — неожиданно для самого себя говорю я. — И огородить высоченным забором, чтобы ни одна мразь больше не пролезла.

— Заповедник? — удивленно переспрашивает Беглов.

Глава 15

Утром Беглов еще спит, а я закрепляю новые аншлаги на сухих сосновых стойках.

Новые аншлаги приготовлены у меня с весны. Железные листы на фанерном основании блестят свежей краской, но которой бегут ровные строчки букв, написанных через трафарет…

Я выбираю ровную стойку и кладу ее на березовый чурбак. Сверху пристраиваю аншлаг, беру длинный гвоздь и сильным ударом молотка наполовину загоняю его в сухое дерево.

Дзынь!

Беру второй гвоздь, и снова:

— Дзынь!

Закрепив аншлаг, я переворачиваю стойку и загибаю торчащие концы гвоздей. Прислоняю готовый аншлаг к стене сарая и иду за следующей стойкой.

Беглов просыпается от стука. Он выходит на крыльцо с полотенцем на шее, трет ладонью заспанное лицо и идет к дождевой бочке. Умывается, фыркая шумно, как кит. Вытирает выбритое лицо полотенцем и улыбается.

— Доброе утро, Андрей Иванович! Ты завтракать будешь? Я чайник поставил.

— Сейчас, доделаю еще пару аншлагов, и можно. Хочу сегодня их поставить.

— А что за спешка? — спрашивает Беглов.

— Да шастают по округе «охотнички», пристреливают ружья по аншлагам. Вот и приходится менять.

Я локтем прижимаю аншлаг к стойке, заглядываю под него, чтобы понять, куда ставить гвоздь.

— Давай, я тебе помогу, — говорит Беглов.

Он придерживает аншлаг, пока я вгоняю гвозди в стойку.

— Знаешь, о чем я думаю, Андрей? — спрашивает Владимир Вениаминович.

— Откуда? — удивляюсь я.

— Я думаю, что твоя идея насчет заповедника неожиданно хороша.

— Да, мне она тоже нравится, — киваю я. — Но осуществить ее сложно.

— Почему? — спрашивает Беглов.

— Потому что заповедник не создается на пустом месте. Должно быть что-то уникальное, чего больше нет нигде. Редкий вид животных или растений, уникальные природные памятники.

— Понимаю, — кивает Беглов. — Но наверняка есть и другие варианты. Как называется территория, где дичи дают спокойно размножаться?

— Заказник, — отвечаю я.

— Вот, — говорит Беглов. — Это тоже вариант.

— Может быть.

— Андрей, а почему тебе в голову вообще пришла мысль о заповеднике? — спрашивает психотерапевт.

— Почему?

Я задумываюсь, отложив в сторону молоток.

Наверное, потому, что перемены все ближе и ближе. Осталось всего десять лет до того момента, когда великая страна неожиданно затрещит по швам и расползется, как старая вылинявшая рубашка.

И я хочу иметь спокойный островок, на котором смогу укрыть близких людей от грядущего лихолетья.

Беглов все понимает по выражению моего лица. Недаром мы с ним много раз обсуждали все, что случится со страной.

— Это хорошая идея, Андрей, — с нажимом говорит он. — Возможно, это лучшее, что ты сможешь предпринять.

— Я просто егерь, — усмехаюсь я.

Беглов качает головой.

— Нет, Андрей. Ты можешь. Не в одиночку, это верно. Но ты умеешь объединять людей вокруг себя.

Лицо психотерапевта расплывается в добродушной, но чуть хитроватой улыбке.

— Я предлагаю тебе сыграть в интересную игру. Только не сейчас, а вечером. Игра называется «Адвокат дьявола». Слышал про такое?

— Нет, — отвечаю я.

— Вечером расскажу, — улыбается Беглов.

Собаки заливисто лают. Я оборачиваюсь и вижу Валеру Михайлова, который останавливается возле калитки. В руке у него матерчатая сумка с чем-то тяжелым.

— Можно, Андрей? — спрашивает Валера.

Это привычная деревенская вежливость, которая не разрешает войти в чужой двор без приглашения.

Я машу ему рукой.

— Заходи!

— Не буду вам мешать, — говорит Беглов. — Андрей, где у тебя ведра? Я пока натаскаю воды в баню.

Он берет в предбаннике ведра и уходит на речку.

* * *

— Чай будешь? — спрашиваю я Валеру.

— Спасибо, я только на минуту, — отвечает он.

Ставит сумку на траву и достает из кармана сложенный вчетверо бланк лицензии.

— Мы вчера с мужиками кабана взяли. Вот, принес лицензию.

Он протягивает мне бумагу. Я разворачиваю ее, смотрю — правильно ли заполнена — и убираю в карман.

— Хорошо, я потом отмечу.

— А это тебе гостинец.

Валера протягивает мне сумку.

— Часть добычи, как положено.

Я пытаюсь отказаться, но Валера настаивает:

— Бери, бери. У тебя гости, накормишь их мясом. Как там Георгий Петрович?

Валера тоже знаком с генералом Вотиновым — мы как-то охотились вместе.

— Правда, что он сильно болен?

— А ты откуда знаешь? — спрашиваю я.

Валера пожимает плечами.

— Люди говорят.

Я понимающе киваю. Деревня — здесь ничего не утаишь. Но посторонним деревенские болтать не станут, это не в их обычае.

— Ничего, Трифон поставит его на ноги, — говорю я. — А тебе спасибо за мясо. Как сам на охоту соберусь, позову тебя.

Валера нерешительно смотрит на меня.

— Андрей, я видел, что у тебя аншлаги кто-то повредил выстрелами.

— Было такое, — киваю я.

— Имей в виду — это не наши охотники. Я спрашивал.

— Да я и не думаю на наших. Скорее всего, приезжие. Или из Киселево баловались.

Несколько секунд Валера молчит. Потом решается и спрашивает:

— Ты знаешь, что Колька Симонов освободился?

Колька Симонов раньше жил в Черемуховке. Работал трактористом в совхозе. И ухаживал за Катей. Это было еще до того, как в деревне появился я.

Катя тогда Кольке отказала. Он настаивал, и мы с Павлом заступились за девушку. В отместку Колька вместе с приятелем ночью влез через окно в медпункт и попытался украсть спирт. А мы с участковым Павлом их задержали.

Обоим парням тогда дали реальный срок, хоть и небольшой. На суде я не был, обошлось без меня.

Получается, Колька вышел на свободу.

— Нет, не слышал, — отвечаю я Валере. — Ну, вышел и вышел.

— Он теперь в Киселево живет, — говорит Валера. — Устроился трактористом в леспромхоз. Мне знакомые ребята из Киселево сказали, что по пьяни он тебя вспоминал недобрым словом.

— Грозил?

Валера качает головой.

— Не знаю, я сам с ним не разговаривал. Мы никогда друзьями не были. Просто имей в виду, Андрей.

— Думаешь, это он стрелял по аншлагам?

Валера молча пожимает плечами.

С судимостью Колька не смог бы получить разрешение на оружие. Но кого в деревне это останавливает? Незарегистрированных ружей здесь полно, они остались еще с прежних вольных времен.

— А раньше Колька охотился? — спрашиваю я Валеру.

— Баловался, — кивает охотник. — В деревне все мужики этим балуются.

— Ясно. Спасибо за предупреждение.

Внезапно я вспоминаю, о чем давно хотел спросить Валеру.

— Идем, покажу тебе кое-что, — говорю я.

В углу сарая у меня валяются остатки заячьей петли, в которую попала лисица. Я показываю их Валере.

— Не знаешь, откуда тросик?

Валера вертит петлю в руках.

— Точно не скажу. Может, и от трактора. А ты где ее взял?

— По дороге к озеру кто-то ставил петли на зайцев. Я нашел.

— Это не наши, — снова повторяет Валера.

— А Колька когда освободился?

— Не знаю. Спрошу у мужиков при случае.

Валера отдает мне петлю.

— Андрей, если у тебя с Колькой проблемы будут, ты только скажи. Мы его всей деревней быстро угомоним.

— Спасибо, Валера, — улыбаюсь я.

И крепко пожимаю охотнику руку.

— Ладно, я пойду, — сказал Валера. — Ты мясо в холодильник убери, а то испортится.

* * *

— Уважают тебя в Черемуховке, Андрей Иванович, — говорит Беглов, когда Валера уходит. — И есть за что.

Этот хитрец урывками слышал часть нашего разговора, когда проходил с ведрами мимо.

— Да я просто работаю. Давай, не будем об этом, Владимир Вениаминович.

— А что он там говорил про какого-то Кольку Симонова?

— Это старая история, — говорю я. — Был у нас в деревне такой тракторист, Колька Симонов. По дурости залез в медпункт за спиртом, а мы с Павлом его поймали. Ну, и уехал парень.

Беглов решительно кивает.

— Я завтра съезжу в это Киселево. Поговорю там с милицией.

— Не надо, — говорю я.

— Надо, — серьезно отвечает Беглов. — Пусть присмотрят за Колькой. Лучше заранее предостеречь, чтобы опасался, чем потом последствия расхлебывать. А если он по пьяни на тебя кинется? Кому надо такое геройство?

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Но не хочется окончательно ломать жизнь парню. Ты с милицией поговоришь, а они ему потом прохода не дадут.

— Андрей, ты учись все же доверять людям, — спокойно говорит Беглов. — Ничего с Колькой не случится. Просто предупредят и присмотрят. Это ему, в первую очередь, на пользу пойдет. Не оступится лишний раз.

Ничего не отвечая, я уношу мясо в дом и убираю его в холодильник. А из морозилки достаю небольшую баночку с кремово-белым барсучьим жиром.

Мы с Бегловым идем навестить генерала Вотинова. Но сначала я укладывая в топку банной печи сухие березовые поленья, а между ними пристраиваю бересту и мятую газету.

Теперь достаточно поднести зажженную спичку, и баня растоплена.

* * *

Георгий Петрович Вотинов курит на скамейке возле медпункта. На нем спортивный костюм — видно, генерал захватил с собой привычную для больницы одежду.

Меня поражает землистый цвет его лица. Похоже, за ночь генералу стало не лучше, а хуже.

Или он сам донимает себя невеселыми мыслями?

— Что ты делаешь, Георгий? — укоризненно говорит Беглов генералу, — Неужели не можешь удержаться от курения?

— Отстань, Володя, — вяло отмахивается генерал и хрипло кашляет.

— Как вы себя чувствуете, Георгий Петрович? — спрашиваю я.

— Как видишь, — сердито отвечает Вотинов. — С вечера Трифон две капельницы вкатил, с утра — еще одну.

Генерал закатывает рукав и показывает мне свежие синяки в сгибе локтя.

— А толку? Все равно ничего не помогает. Видно, пора мне на пенсию.

— Ерунда, — убежденно говорю я. — Никакое лечение не помогает в один день. Надо дольше полежать.

— Да сколько можно? — возмущается Георгий Петрович. — До конца жизни теперь в больницах куковать?

Он тушит окурок, ищет глазами, куда его выбросить. Не находит и сердито засовывает в карман.

— Пойду в палату.

— Посиди еще, Георгий, — говорит ему Беглов. — Подыши чистым воздухом.

Оставив их дышать воздухом, я поднимаюсь по ступенькам медпункта.

Трифон сидит за своим столом, заполняя карточку.

— Прикрой дверь, Андрей, — негромко говорит он мне.

Я плотно прикрываю дверь и спрашиваю:

— Что с Георгием Петровичем? Поможет лечение?

Трифон строго смотрит на меня. На его лице выражение отрешенности — как будто он видел не только меня, но и еще что-то за моей спиной.

— Поможет.

Голос Трифона звучит решительно.

— Но только лекарствами мне не обойтись. Ты подготовил баню?

— Все уже готово, — киваю я. — Воду наносили, дрова в печке.

— Хорошо, — задумчиво говорит Трифон. — Присядь, послушай меня внимательно.

Он кивает мне на свободный стул, и я сажусь.

Трифон зажимает сильные ладони между колен и говорит:

— Мне понадобится твоя помощь. Сможешь сделать, как я скажу?

— Да, — киваю я.

— Думаю, после бани генералу станет хуже. Он потеряет много сил. Это нормально — лечение не дается даром. Ночью минует кризис. Я буду с ним рядом. Уверен, Георгий Петрович справится. У него сильный характер.

Трифон качает головой, обрывая сам себя.

— Это неважно. Запомни вот что — когда натопишь баню, проветри ее, как следует. Чтобы воздух был чистым и сухим. Это важно. Потом закрой дверь и дай бане настояться. А в восемь часов приезжай за нами. Успеешь?

— Конечно, — говорю я. — Ты скажи, может, что-нибудь надо купить? Я съезжу в город за лекарствами.

— Не надо, у меня все есть. Ты барсучий жир принес?

Я молча ставлю на стол плотно закрытую банку с жиром.

Трифон смотрит жир на свет. Потом открывает банку и принюхивается.

— Хорошо, — наконец, кивает он.

Открывает дверцу холодильника и убирает жир туда.

Потом посмотрел на меня.

— Все будет хорошо, Андрей. Помни про наш уговор. Никому ничего не рассказывать.

— Помню, — говорю я.

* * *

Вернувшись домой, я гружу готовые аншлаги в машину. Длинные стойки не помещаются в кузов, приходится подвязать брезентовый верх и оставить борт открытым. Гаишникам это, конечно, не понравилось бы. Но здесь, в деревне, до этого никому нет дела.

— Андрей Иванович, возьмешь меня с собой? — спрашивает Беглов. — Хочу попробовать Нохой в лесу. Вдруг она, и вправду, сможет искать грибы?

— Поехали, Владимир Вениаминович, — усмехаюсь я.

— Только ты своих собак не бери, ладно? — просил Беглов. — А то Нохой их боится.

Умные псы уже нетерпеливо прыгают в вольере — видят, что я собираюсь, и надеются побегать по лесу.

— В другой раз, — говорю я им.

Наливаю собакам в миски свежей воды. Бойкий не упускает момент — ставит мощные лапы мне на грудь и лижет в нос длинным розовым языком, нетерпеливо скуля.

Я треплю пса по мощному загривку.

— В другой раз. Завтра возьму вас с собой.

Владимир Вениаминович выводит из дома Нохой на поводке — для этого ему пришлось силой вытаскивать собаку из-под кровати.

— Ничего, — успокаивает он сам себя. — Привыкнет.

Я с сомнением качаю головой. Пугливые собаки переучиваются с большим трудом. Случается, хороших молодых псов бракуют потому, что они боятся выстрелов и не могут работать. Бывает, собака боится зверя и не идет на него. А может от страха и кинуться к хозяину, ища защиты. И собьет с ног как раз в момент выстрела.

Беглов угадывает мои сомнения.

— Ну, мне с ней не охотиться, — оправдывает он Нохой. — Может, и пригодится — грибы искать. Все же, шаманы так говорили.

Но уверенности в его голосе нет.

Я бросаю в кузов штыковую лопату и топор.

— Сядь сзади, Владимир Вениаминович, — прошу я Беглова. — Придержи аншлаги, чтобы не выпали на кочках.

Глава 16

Я еду не спеша, стараясь, чтобы машину не трясло на ухабах. Недавние дожди смыли с дороги песок, и кое-где наружу торчат гладкие большие булыжники. Их приходится объезжать, чтобы не влететь подвеской.

Я останавливаю машину у расстрелянного аншлага.

— Ничего себе, — говорит Беглов. — Кто это так позабавился?

Сквозь дыры в железе просвечивает солнце.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Поймал бы — руки бы оторвал.

Берусь за стойку аншлага, расшатываю его и выдергиваю ее из земли. Стойка еще крепкая, но вверху ее порядком измочалила дробь.

— Нохой! — зовет Владимир Вениаминович. — Идем!

Он вытаскивает собаку из машины. Ошейник не снимает и поводок тоже не отстегивает.

— Боюсь, как бы не убежала, — объясняет он. — Ищи ее потом.

— Далеко не ходите, — предупреждаю я. — Мне нужно минут двадцать. Потом поедем к следующему аншлагу.

— Хорошо, — кивает Беглов. — Мы тут рядышком пройдемся, по краю леса.

— Я посигналю, когда закончу.

Владимир Вениаминович и Нохой скрываются в лесу.

— Ищи, ищи, — приговаривает Беглов.

Нохой с равнодушным видом трусит рядом с ним. Искать она ничего не собирается, ее вообще не интересует лес.

Усмехнувшись, я берусь за лопату. Срезаю верхний слой дерна, потом отбросываю в сторону мелкий, слежавшийся лесной песок.

Выкопав яму по колено глубиной, втыкаю в нее стойку нового аншлага и закапываю, утаптывая землю ногами. Когда стойка встает прочно, берусь за края аншлага и разворачиваю его к дороге. Отхожу на несколько шагов, смотрю — яркий аншлаг отлично видно с дороги.

Хорошая мишень для очередных стрелков!

Ну, и черт с ними.

Такая у меня работа, тут ничего не поделать.

Я до конца засыпаю яму песком и тщательно трамбую. В лесу стоит тишина, которую подчеркивает еле слышное гудение мотора — где-то далеко едет машина.

Я прикидываю по времени — скорее всего, это в магазин везут свежие продукты. Надо заглянуть, прикупить вкусностей.

Пестрый дятел вспархивает на сосну. Цепляется когтями за кору, примеряется, и давай работать клювом, как пулеметчик. Далеко по лесу разносится дробный стук.

Звук мотора приближается. Дятел еще стучит по дереву, соревнуясь с ним. Потом достает своим длинным языком вкусную личинку, которая пряталась под корой. Крутит головой и улетает глубже в лес.

Мимо меня, стреляя выхлопной трубой, проезжает фургон. Точно, повезли продукты.

Водитель приветливо машет рукой — он знает меня в лицо. Я отвечаю ему тем же.

Кажется, водитель живет в Киселево? Может, он знает Кольку Симонова?

Фургон проезжает. Я стою еще минуту, глядя ему вслед. Потом иду к своей машине, чтобы посигналить Беглову.

И вдруг лес взрывается яростным собачьим лаем. Собака не просто лает — она ревет, рыча и захлебываясь от злости и азарта. С таким остервенением матерые псы работают по крупному зверю.

Судя по визгливому тембру, это Нохой. А кто еще? Лай раздается в двухстах метрах от дороги — далеко успел уйти Владимир Вениаминович.

— Нохой! — слышу я голос Беглова. — Стой!

Судя по звукам, лай приближается. Собака кого-то гонит прямо к дороге. Трещат ветки, и я слышу короткое резкое хрюканье.

Кабаны!

Небольшое стадо кабанов выбегает на дорогу. Впереди бежит свинья, за ней торопливо перебирают копытами четыре поросенка.

Свинья замечает меня и тревожно хрюкает.

Кабаны бурыми тенями перебегают дорогу и скрываются в кустах на другой стороне.

За ними, заливаясь диким лаем, выскакивает Нохой. Она гонит кабанов зряче, не помня себя от азарта. На шее собаки болтается короткий обрывок поводка.

— Нохой! — срывая глотку, кричу я.

Но собака меня даже не слышит. Она в два прыжка перепрыгивает дорогу и бросается вслед за кабанами.

Только этого нам не хватало!

— Нохой, сюда! — снова кричу я, надеясь на удачу.

Но из леса доносится только затихающий лай.

Вот черт!

Снова трещат кусты, и на дорогу выбегает запыхавшийся Беглов. В его правой руке зажат обрывок поводка. Широкое лицо психотерапевта раскраснелось, на лбу выступил пот — Владимир Вениаминович все это время бежал, пытаясь угнаться за собакой.

— Проскочила? — задыхаясь, кричит он мне.

— Да, — киваю я, прислушиваясь к лаю.

Кабаны уходят прямо от дороги — вглубь болота с лесными островками.

— Догоним, Андрей? — спрашивает Беглов, с надеждой глядя на меня.

Я качаю головой.

— Нет. Нохой их не остановит, будет гнать, пока не выдохнется.

Собака работает неумело, слишком азартно. Она гонит зверя, вместо того, чтобы забежать вперед и постараться остановить. Такое часто случается с молодыми псами.

В таком случае догнать кабанов невозможно —зверь бегает куда быстрее человека.

— И что теперь делать? — растерянно спрашивает Беглов.

Я не хочу расстраивать Владимира Вениаминовича, но и врать ему не имеет смысла.

— Ничего. Набегается и сама придет. Искать ее в лесу бесполезно, надо ждать и звать.

— И долго ждать?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Может, к вечеру вернется. Может, утром.

Беглов устало наваливается плечом на машину и вытирает пот со лба.

— Как ты на кабанов-то напоролся? — спрашиваю я его.

— Да кто же знал, что они в ельнике залегли? — расстроенно отвечает Беглов. — Вдоль дороги грибов не было, я решил зайти поглубже. Вот.

Он вытаскивает из кармана подосиновик с мятой шляпкой.

— Нохой нашла? — улыбаюсь я.

Беглов сердито машет рукой.

— Это чокнутая собака, Андрей. Бурятские шаманы надо мной посмеялись.

Он замолкает, закусив губу, и смотрит в лес — как будто ждет, что оттуда выбежит Нохой.

Черта с два она выбежит. Я различаю лай уже на пределе слышимости, но он все такой же азартный и заливистый.

— Почему посмеялись-то? — спрашиваю я, чтобы отвлечь Беглова от горьких мыслей.

— Она мухоморы жрет, — отвечает Беглов. — Представляешь? А на нормальные грибы внимания не обращает.

— Ты скормил ей мухомор? — спрашиваю я, силясь удержаться от смеха.

— Да я не специально, — сердится Беглов. — Я ее и в сыроежки носом тыкал, и в лисички. Подосиновик вот сорвал — она на него даже внимания не обратила. Фыркает и морду воротит. Ну, я и подвел ее к мухомору. А она как давай его жрать! Я кричу, пытаюсь у нее гриб отнять, а она рычит и давится. Потом перекусила поводок и кинулась в ельник. А там кабаны!

Я уже откровенно хохочу — просто нет сил сдерживаться. Ноги подгибаются, и я без сил опускаюсь прямо на влажную обочину дороги.

Лоси-самцы едят мухоморы во время гона, чтобы быть злее к соперникам и не чувствовать боль. А собаку, похоже, приучили искать эти грибы специально.

Беглов сердито хмурится, но не выдерживает и тоже смеется. Отсмеявшись, спрашивает меня:

— Как теперь ее догнать, Андрей?

Лай к тому времени затихает. В растревоженном лесу снова наступает тишина.

— Оставайся здесь, подожди, — предлагаю я. — Может, она скоро кабанов бросит и вернется. А я пока остальные аншлаги проверю и заменю. Часа через три поеду обратно и подберу вас.

Я не верю, что собака так быстро вернется. Яд, который содержат мухоморы, одурманил ее. То-то она так смело бросилась на кабанье стадо. Но Беглова надо чем-то занять, чтобы ему было спокойнее.

— Подожду, — кивает Владимир Вениаминович. — Вдруг, и правда, вернется.

Он решительно усаживается на обрубок поваленной сосны. Ветер уронил сосну на дорогу, и ее распилили, чтобы не мешала проезду.

— Только в лес не ходи, — предупреждаю я его. — Нет смысла. Собака назад по своему следу придет.

* * *

Чтобы дать Беглову больше времени, я решил обновить все аншлаги. Два из них, и в самом деле, нуждались в замене — над одним тоже покуражились неизвестные стрелки, а второй основательно проржавел от дождей. Краска с него слезла настолько, что надписи можно было различить с большим трудом.

Я доехал почти до шоссе — там мой участок заканчивался. Ну, вот — теперь вдоль всей границы стоят новенькие аншлаги. Красота!

Не стыдно и отчитаться за проделанную работу.

Старые аншлаги я складываю в кузов. Какие-то из них можно будет обновить. Подкрашу, прорисую надписи, заменю стойки. Пусть лежат в запасе, всегда пригодятся.

Я разворачиваю машину и еду обратно в Черемуховку.

Беглов так и сидит на обочине дороги. Когда я останавливаюсь рядом, он грустно смотрит на меня и разводит руками.

— Не пришла? — спрашиваю я.

— Нет, — хрипло отвечает Беглов.

Он так долго звал Нохой, что надорвал голос.

— Не отчаивайся, Владимир Вениаминович, — подбадриваю я его. — Вечером снова приедем сюда, позовем. И утром, если понадобится. Отыщется собака.

— Ты думаешь?

— Конечно, — киваю я. — Мои псы не по одному дню в лесу пропадали, и всегда возвращались.

— Ладно, поехали, — вздыхает Беглов.

Вылезая из машины возле дома, он снова оглядывается. Надеется, что Нохой сама прибежала в деревню, понимаю я.

— Она вернется, — говорю я как можно тверже.

И иду топить баню — время уже к вечеру.

Чиркаю спичкой, подношу ее к дровам. Вижу, как дрожащий огонек быстро бежит по краю мятого газетного листа. Потом трещит береста, скручиваясь и исходя черным деготным дымом.

Я жду, пока огонь разгорится, и закрываю дверцу. Пламя как будто этого и ждет — гудит в трубе, подхваченное тягой воздуха.

Я вовремя вспоминаю, что Трифон просил меня хорошенько проветрить баню. Открываю настежь дверь и квадратное подслеповатое окошко, выходящее к реке.

Баня у меня маленькая, и топится быстро. Через час камни нагреваются, а от воды в горячем котле начинает подниматься пар. Я ковшиком доливаю туда холодной воды из бочки.

А потом еду за Георгием Петровичем и Трифоном.

* * *

Трифон выносит на крыльцо медпункта легкие брезентовые носилки.

— А это зачем? — удивленно спрашиваю я.

— Надо, — просто отвечает Трифон.

Ну, надо — так надо. Пожав плечами, я закидываю носилки в машину.

В коридоре медпункта слышится хриплый кашель, а потом генерал тоже выходит на улицу. Несмотря на теплый осенний день, на его плечи накинут овчинный полушубок. На голове — нелепая шерстяная шапочка.

Генерал тяжело опирается на трость.

На крыльце он останавливается, привычно хлопает себя по карманам в поисках сигарет. Потом машет рукой и идет к машине.

— Как вы, Георгий Петрович? — спрашиваю я.

— Нормально, — бодрится генерал. — Андрей Иванович, я тебя вчера не спросил. А как твой отец себя чувствует?

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Уже год, как вышел на работу.

— А что врачи говорят?

— Удивляются. Недавно обследовался — легкие чистые.

Генерал слушает меня внимательно, искоса поглядывая из-под нависших бровей.

Я понимаю — ему важно услышать, что с моим отцом все в порядке. Ведь отца тоже лечил Трифон и вытащил его практически с того света. Все остальные врачи не смогли, а Трифон — смог.

— С отцом все хорошо, — повторяю я. — И с вами тоже все будет в порядке.

Беглов, услышав, что мы подъехали, спускается с крыльца.

— Ты не представляешь, Георгий, что сегодня произошло! — оживленно говорит Беглов, подходя к генералу. — Поехали мы с Андреем Ивановичем в лес. Ну, и захватил я с собой свою собаку. Думаю — надо же проверить, как она грибы ищет. Вдруг шаманы мне соврали.

Он дружески обнимает Георгия Петровича за плечи и ведет к дому.

— И что ты думаешь? — продолжает Беглов. — Нашла мухомор, сожрала его и кинулась за кабанами. Там в ельнике целое стадо на дневку расположилось. Как порскнули из кустов! А Нохой — за ними. Гонит и прямо ревет от азарта. Я — за ней, да куда там!

Голос его звучит успокаивающе.

Трифон бросает на них короткий взгляд и вытаскивает из кузова носилки.

— Андрей, у тебя ватное одеяло есть?

— Найдется, — киваю я.

— Приготовь его. Нам понадобится часа два или три. Так что не беспокойтесь, ждите.

Трифон прислоняет носилки к стене дома и, пригнувшись, ныряет в низкую дверь бани. Я слышу, как он гремит тазами. Потом шипит вода, попавшая на раскаленные камни. Из приоткрытой двери вырываются белые клубы пара.

— Я ее часа два ждал, пока Андрей Иванович аншлаги ставил, — рассказывает Беглов. — Кричал, звал — чуть не охрип. Так и не пришла. Но Андрей говорит — найдется псина.

— Ну, ты даешь, Володя, — качает головой генерал Вотинов.

На сухих губах Георгия Петровича я вижу улыбку.

Похоже, Беглову удалось отвлечь его от тягостных мыслей.

Снова хлопает дверь бани. Трифон высовывает голову.

— Идем, Георгий Петрович, — зовет он. — Все готово.

Генерал Вотинов кивает нам и вслед за Трифоном шагает в предбанник. Дверь за ними со скрипом закрывается.

Глава 17

Трифон не только плотно закрывает дверь бани, но и запирает ее изнутри. Я слышу, как он вставляет крючок в проушину.

Мы с Бегловым глядим друг на друга.

— Они там часа два или три будут, — говорю я. — Идем в дом, Владимир Вениаминович? Чаю заварим.

Беглов качает головой.

— Не могу. Тревожусь я за Георгия. Лучше здесь посижу, на воздухе.

— Тогда давай пить чай здесь, — предлагаю я.

Иду в дом и ставлю на плиту чайник. Потом подкатываю к завалинке толстый березовый чурбак вместо стола.

В хорошую погоду мы с Катей часто пьем чай на застекленной веранде. А может, и во дворе сделать стол и скамейки? Или на берегу, поближе к воде.

Мысли ворочаются в голове, и я радуюсь им — лишь бы отвлекали от тревоги за Георгия Петровича.

Я завариваю чай, а Беглов выносит на улицу сахарницу и вазочку с засохшим круглым печеньем.

Беглов рассеянно макает печенье в горячий чай.

— Андрей, что ты знаешь о Трифоне? — неожиданно спрашивает он.

— В каком смысле? — не понимаю я.

— Я не о его жизни спрашиваю, — качает головой Владимир Вениаминович. — Как он лечит? Чем?

— Не знаю, — говорю я.

— Но ведь он вылечил твоего отца? Как он это сделал, ты видел?

Да, я видел. В крохотной палате черемуховского медпункта Трифон на моих глазах прижимал ладони к груди отца. Из-под пальцев Трифона, прямо сквозь кожу проступала темная кровь.

А я держал отца за руку и кричал ему, чтобы он не вздумал уходить.

Но я не хочу рассказывать об этом Беглову. Это слишком личное, чтобы делиться им с другим человеком.

— Не знаю, — повторяю я.

Владимир Вениаминович понимает мое состояние и не настаивает на ответе. Вместо этого говорит:

— Ты знаешь, Андрей Иванович, я долго жил в Индии. И такого там насмотрелся. Видел, как люди босиком ходят по раскаленным углям. И никаких ожогов у них не бывает. Видел, как подолгу обходятся без еды. Видел, как задерживают дыхание на полчаса, как останавливают сердце или усилием воли заставляют его биться чаще.

Размокшее печенье в руке Беглова ломается. Крошки падают ему на брюки, но Владимир Вениаминович этого не замечает. Он весь погружен в свои мысли.

— Однажды йог на моих глазах вылечил человека, которого укусила кобра. Она заползла в дом — искала добычу. У несчастного уже остановилось дыхание — наступил паралич дыхательных мышц. Его губы почернели, он потерял сознание. Его смерть была делом нескольких минут. Йог просто положил ему руку на горло и стал петь мантры. Через две или три минуты дыхание восстановилось. Укушенному пришлось долго лечиться, но он остался жив.

Беглов делает глоток остывшего чая.

— Кто-то говорит, что это фокусы. Кто-то считает чудом.

— А ты что думаешь? — спрашиваю я.

— Я думаю, что мы еще не скоро поймем все возможности человека. Физикой это не объяснить. Разгадка кроется где-то глубоко в нашем сознании.

— Поэтому ты и стал психотерапевтом?

— Да, — кивает Беглов.

И неожиданно меняет тему.

— Андрей, никому не рассказывай о Трифоне. Это может быть опасно для него. Теперь йога у нас под запретом. А были времена…

Беглов на несколько секунд умолкает.

Я тоже молчу.

Глядя мне прямо в глаза, Владимир Вениаминович продолжает:

— Я сейчас расскажу тебе то, чего ты не должен знать. Йога до сих пор считается перспективным направлением. Ее даже используют в подготовке космонавтов. В свое время специально приглашали практиков из Индии, чтобы разработать систему упражнений и дыхательных техник. Но потом решили, что это слишком опасно.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что один из принципов йоги — это свобода ума. Понимаешь? Практик свободен, им невозможно управлять.

Владимир Вениаминович трет ладонью бровь.

— Сейчас за безобидные занятия йогой можно получить реальный тюремный срок. Знал бы ты, скольких я в свое время вытащил… Ладно, это тебе точно не нужно. Запомни главное — никому не говори о Трифоне.

— Я и сам хотел попросить тебя о том же, — киваю я. — Хотя, вряд ли Трифон — йог. Невероятно.

Беглов машет рукой.

— Это неважно. Техникам воздействия на энергетическое тело столько тысяч лет, что и представить невозможно. Как-нибудь я тебе расскажу удивительные вещи.

Куда делась его обычное насмешливое спокойствие? У Беглова горят глаза, он удивленно улыбается собственным мыслям и догадкам.

Я понимаю — вот она, его глубинная жилка. Та струна, на которую отзывается вся душа Беглова.

— Обязательно расскажешь, — киваю я.

— Знаешь, мне случай вспомнился, — неожиданно говорит Беглов. — Отмечали мы как-то День Победы дома у Георгия. Георгий пригласил своих старых сослуживцев — с кем на фронте был. И один из них рассказал, как Георгий пленных немцев спас.

Беглов берет из вазочки еще одно печенье.

— Было это где-то в Восточной Пруссии. Их полк брал штурмом старое немецкое село, бой был тяжелый. Много ребят полегло. Но село взяли, и несколько пленных немцев тоже. Сгоряча хотели их расстрелять. А Георгий тогда ротой командовал. И остановил своих бойцов. Его тогда чуть под трибунал не отдали. На его счастье, один из немцев оказался ценным «языком».

Владимир Вениаминович кивает своим воспоминаниям и делает еще глоток чая.

— Ты слышал, что такое «карма», Андрей Иванович?

— Судьба? — спрашиваю я.

Беглов кивает.

— Что-то вроде того. Так вот я надеюсь, что Георгию зачтется тот поступок.

— Обязательно, — говорю я.

Допиваю чай и ставлю кружку на березовый пень. Снятые аншлаги так и лежат грудой у забора — я не успел их убрать.

Я беру аншлаг и несу его в сарай.

— Давай, помогу, — предлагает Беглов.

* * *

Через два часа дверь бани со скрипом открывается. Оттуда выглядывает Трифон — его красное лицо залито потом, глаза блестят. Увидев нас во дворе, он нисколько не удивляется, только коротко кивает на наши вопросительные взгляды.

— Все в порядке. Андрей, прогрей машину.

Владимир Вениаминович пытается через его плечо заглянуть в баню, но натыкается на суровый взгляд.

— Не надо, — говорит ему Трифон и хлопает дверью перед носом Беглова.

Я иду к машине.

Завожу двигатель и откидываюсь на спинку сиденья, задумчиво глядя перед собой. Я не пытаюсь унять мысли. Просто сижу и жду.

Дверь бани снова распахивается. В клубах пара выходит Трифон — он уже одет.

Трифон берется за носилки и коротко кивает Беглову.

— Помоги!

Значит, носилки все же понадобятся?

Я выскакиваю из машины и торопливо откидываю задний борт. Забрасываю брезентовый тент на крышу, чтобы не мешал, и складываю задние сиденья. Стопор соскальзывает в спешке, и пружина защелки до крови царапает кожу.

Выругавшись, я закрепляю сиденье.

Беглов и Трифон уже выносят из бани носилки, на которых лежит Георгий Петрович. Он укутан толстым ватным одеялом, только нос торчит наружу из-под шерстяной шапочки.

Подбежав к ним, я перехватываю у Трифона носилки.

— Осторожнее! — хрипло говорит Трифон и без сил опускается на траву.

Мы с Бегловым грузим носилки в машину.

Трифон сидит на земле, опираясь на руку.

— Андрей, помоги подняться!

Видно, он совсем обессилел.

Я помогаю Трифону встать. Он неуклюже лезет в кузов, рядом с носилками. Беглов садится впереди.

— Поехали, быстрее, — просит Трифон. — Нельзя, чтобы его продуло.

Он и сам в одной насквозь мокрой рубашке. Темные завитки волос прилипли ко лбу.

В палате медпункта мы с Бегловым перекладываем Георгия Петровича на кровать — прямо в фуфайке и шапке.

Генерал бледен. Он тяжело дышит и с трудом может шевелиться.

— Как ты, Жора? — с тревогой спрашивает Беглов.

— Порядок, — еле слышно отвечает Георгий Петрович.

Несмотря на слабость, он пытается улыбаться.

Трифон торопит нас.

— Все, идите! Подождите снаружи, я сейчас выйду.

Он с трудом держится на ногах. Мы с Бегловым послушно выходим из палаты, и за нашими спинами хлопает дверь.

— Ну и дела, — растерянно говорит Владимир Вениаминович, когда мы выходим на улицу. — Что же это за лечение? Ты видел, Андрей Иванович? Трифон чуть сам богу душу не отдал. А Георгий? Да он еле жив.

Беглов трет лоб ладонью.

— Все будет хорошо, — твердо говорю я.

Я верю Трифону.

Над Черемуховкой сгущаются синие сумерки.

Мне на лицо падает холодная капля. Я мельком смотрю на хмурое небо — снова начинается дождь.

— Подождем? — спрашивает меня Беглов.

— Конечно, — киваю я.

Провожу ладонью по скамейке, чтобы стереть дождевые капли. И слышу сзади знакомый голос:

— Андрей Иванович!

Оборачиваюсь — к медпункту спешит председатель. В руках Федора Игнатьевича литровая банка.

— А я генерала навестить, — весело говорит Федор Игнатьевич. — Вот, гостинцы принес.

Он показывает нам банку, в которой тягуче переливается янтарный мед.

— Ездил я сегодня в райком, Андрей Иванович, — радостно говорит председатель. — Представляешь — извинились. Помнишь ту статью-то? Так вот, вчера в газете опровержение вышло.

Федор Игнатьевич осторожно ставит мед на скамейку и достает из-за пазухи газету.

— На вот, почитай пока. Хвалят нашу Черемуховку.

Я мельком пробегаю глазами статью. Она написана сухим, казенным языком и тоже не подписана. Как будто автору самому стыдно за себя.

Ну, и ладно! Главное, что статья подействовала на райком.

— Значит, передумали в райкоме тебя с должности снимать? — спрашиваю я.

— Передумали, — решительно кивает председатель. — Погорячились, говорят.

— Ну, и отлично, — улыбаюсь я.

— Да не в этом суть, — торопится Федор Игнатьевич. — Тут такие дела закручиваются! Ладно, сейчас я генералу мед передам — пусть поправляется. А потом заглянем ко мне, я тебе все подробно расскажу.

Председатель чувствует нашу растерянность и умолкает.

— Что? — спрашивает он. — С генералом плохо?

Я качаю головой.

— Вроде, все в порядке. Вот, ждем.

— Трифон с ним?

— Да.

— Значит, все будет хорошо, — торопливо говорит Федор Игнатьевич. — Трифон столько больных вылечил. И в этот раз справится.

Председатель хочет сказать что-то еще, но тут на крыльце медпункта появляется Трифон. Его щеки уже порозовели, и на ногах он стоит твердо. Хотя видно, что врач здорово устал.

— С Георгием Петровичем все в порядке, — говорит Трифон, поглядев на нас. — Уснул. Я ему укол сделал. Через день или два встанет на ноги.

— Слава богу! — кивает Федор Игнатьевич. — Я же говорил! Трифон, я тут меду принес. Передашь Георгию Петровичу?

— Мед пригодится, — говорит Трифон. — Это хорошо.

Он спускается с крыльца.

— Андрей, у тебя сигареты есть?

— Ты же не куришь, — удивляюсь я. — Нет.

Трифон вопросительно смотрит на Беглова, но тот разводит руками.

— Я давно бросил.

— Сейчас, — торопится Федор Игнатьевич.

Достает из кармана пачку папирос и протягивает Трифону. Потом чиркает спичкой.

Но Трифон отрицательно качает головой. Нюхает папиросу и прячет ее в карман.

— Давно я так не уставал, — говорит он, опускаясь на скамейку. — Вы идите. Завтра рано не приходите — Георгий Петрович до обеда проспит. Да и у меня прием с утра.

— Может, куриного супчику принести? — спрашивает Федор Игнатьевич. — Я своей Марье скажу, она сварит.

— Можно, — устало кивает Трифон. — Идите, мне тоже отдохнуть надо.

* * *

— Андрей, съездим в лес? — спрашивает Беглов. — Может, Нохой вернулась?

Точно, нам же еще надо разыскать собаку Беглова.

— Поедем, — киваю я.

— А что, у вас собака пропала? — спрашивает Федор Игнатьевич.

— Да, — коротко отвечаю я. — Молодая, бестолковая — погнала кабанов, и ушла за ними. Ничего, отыщется. Федор Игнатьевич, а ты о чем хотел поговорить?

Председатель непонимающе глядит на меня.

— Я? А, ладно, потом. Завтра поговорим.

Председатель переступает с ноги на ногу.

— Ну, я пойду? А ты завтра заходи в сельсовет, Андрей Иванович. Там и поговорим. Дело и тебя касается.

Видно, что мысли о сегодняшнем собрании в райкоме не дают Федору Игнатьевичу покоя. Но из деревенской деликатности он не хочет говорить о своих проблемах.

Я улыбаюсь.

— Заходи ко мне через час, Федор Игнатьевич. Расскажешь за ужином, что тебя мучает.

Мы с Бегловым едем к тому месту, где я ставил аншлаг. Нохой не вернулась. В свете фар я внимательно оглядываю рыхлую обочину дороги — свежих следов не видно.

Расстроенный Владимир Вениаминович бродит вдоль дороги и громко зовет:

— Нохой! Нохой!

Его голос гулким эхом будоражит ночной лес.

— Она вернется, — говорю я Беглову. — Обязательно. Мы утром еще раз приедем. За ночь точно набегается.

* * *

Вернувшись домой, мы быстро накрываем на стол. Я ставлю вариться картошку в мундирах и яйца — ужин сегодня будет простой.

Приходит и Федор Игнатьевич — он приносит кусок розового домашнего сала, завернутый в газету.

Беглов разливает коньяк в граненые стопки.

— Давайте, за здоровье Георгия, — говорит он. — Пусть быстрее поправляется.

— Здоровья ему, — кивает Федор Игнатьевич.

Медленно вытягивает коньяк и тянется за соленым огурчиком.

— Так что за новости? — спрашиваю я.

Федор Игнатьевич блаженно щурится.

— В области решили укрупнить наш совхоз, — говорит он. — Представляешь, Андрей Иванович, какая радость?

— В чем радость? — не понимаю я.

— Как в чем? — оживляется председатель. — Будет у нас совхоз-гигант. А Черемуховка станет центральной усадьбой!

Я ставлю на стол кастрюлю с горячей картошкой. Федор Игнатьевич смело берет пальцами картофелину и быстро перекидывает ее в ладонях, чтобы остудить.

— Станет Черемуховка настоящим поселком! — весело говорит он. — Многоэтажные дома построим. Горячую воду проведем. Новая котельная, новая школа. Больницу построим. Дом культуры вместо клуба. Магазины! А главное — жизнь закипит! Молодежь не будет уезжать из Черемуховки.

Остудив картофелину, председатель счищает с нее тонкую шкурку. Солит картошку и с аппетитом ест.

Беглов глядит на меня.

— Вот тебе и заповедник, — негромко говорит он.

— Что? — непонимающе спрашивает Федор Игнатьевич. — Какой заповедник?

— Неважно, — говорю я. — Решение укрупнить совхоз уже принято?

— Пока нет, — с сожалением отвечает председатель. — Статья эта шуму наделала, будь она неладна! И как только в газеты таких прохиндеев берут? В общем, собираются к нам из области комиссию прислать. Хотят своими глазами на нас посмотреть. Так что, Андрей Иванович, мне твоя помощь нужна. Посоветуй — как нам Черемуховку комиссии показать?

Глава 18

Меня будит собачий лай.

Лают мои псы — но не злобно и азартно, а как-то обескураженно.

Что там такое? Может, еж забежал во двор? Такое часто случается — мелкое зверье забегает в деревню в поисках еды.

Я неохотно вылезаю из-под шерстяного одеяла. Впотьмах нашариваю тапки. Выхожу на крыльцо и вижу во дворе Нохой.

Она вся в грязи. Рыжая шерсть свалялась неопрятными клочьями, черные полосы на боках почти не видны. И сами бока запали так, что видны ребра — собака вдоволь набегалась по лесу.

На ее ошейнике по-прежнему болтается огрызок поводка.

Мои псы обиженно гавкают — им тоже хочется на волю.

Нохой почти не обращает на них внимания. Она гордо прохаживается вдоль вольера. Только изредка поворачивает голову и негромко рычит.

Тогда мои собаки умолкают.

Владимир Вениаминович выходит на крыльцо вслед за мной.

— Вернулась! — радуется он. — Нохой, умница! Иди ко мне, иди!

Его лицо расплывается в широкой улыбке. Я тоже рад за Беглова — вчера он здорово переволновался за свою бесшабашную собаку.

Нохой не спеша подходит к хозяину, снисходительно тычется головой в его ладонь. А сама все косится на вольер, следит за порядком.

— Осмелела, — с улыбкой говорю я. — Даже моих лаек не боится.

Нохой, и в самом деле, совершенно не похожа на ту пугливую псину, которая приехала с Бегловым из Ленинграда. Если бы сейчас во дворе появился злой дух — Нохой прогнала бы его, в этом нет никаких сомнений.

— Настоящая шаманская собака, — одобрительно говорю я.

— Есть у тебя запасной поводок, Андрей? — спрашивает меня Беглов. — Боюсь, она опять убежит.

Я снимаю с гвоздя запасной поводок и отдаю его Беглову. Владимир Вениаминович пристегивает его к стальной дужке ошейника.

Потом выносит на улицу алюминиевую миску с чистой водой. Нохой жадно и шумно лакает. Ее розовый язык так и мелькает, а впалые бока раздуваются.

— Много воды сразу не давай, — предупреждаю я Беглова. — И покорми ее, там каша осталась.

— Прямо камень с души свалился, — радуется Беглов.

Ложиться досыпать нет смысла — над деревней уже разгорается зябкое сентябрьское утро. Поэтому я ставлю чайник и умываюсь. Холодная вода из рукомойника приятно бодрит. Где-то внутри зарождается ощущение, что все непременно будет хорошо.

Беглов намазывает маслом бутерброды и режет колбасу. А я кладу кусок мяса в кастрюлю и ставлю вариться мясной бульон для Георгия Петровича.

Потом накрываю на стол.

Нохой крутится то у плиты, на которой варится мясо, то у стола, выпрашивая подачку. Собака совершенно не боится меня. Похоже, теперь она вообще никого не боится.

— Как ты теперь будешь ходить с ней в лес? — спрашиваю я Беглова. — Там же мухоморы под каждым кустом.

— Зимой и весной, — соображает он. — Пока грибов нет.

Мы дружно хохочем.

Беглов протягивает Нохой кусок колбасы. Нохой деликатно берет колбасу с раскрытой ладони и глотает, не жуя.

За завтраком Беглов удивленно посматривает на меня. В конце концов, он не выдерживает и спрашивает:

— Андрей, похоже, ты не очень расстроен новостью об укрупнении совхоза?

— Совсем не расстроен, — киваю я, разливая чай по кружкам.

— Объяснишь? — спрашивает меня Владимир Вениаминович.

— Никакого укрупнения совхоза не будет, — говорю я. — Черемуховка и через сорок лет останется все такой же деревней. Я знаю, я видел.

— Вот черт, — удивленно говорит Беглов. — Я и не подумал, что тебе многое известно наперед.

Он сосредоточенно трет ладонью подбородок.

— Ну, хорошо. А ты не допускаешь мысль, что твое перемещение во времени само по себе могло многое изменить? Вот подумай — почему появилась эта статья в газете? Потому что вы с Павлом встретили туристов и повздорили с Глебом. Так?

— И так, и не так, — улыбаюсь я. — На моем месте им вполне мог встретиться другой егерь. И все случилось бы точно так же.

— Может быть, — задумчиво говорит Беглов. — Но ты собираешься помогать председателю?

— Конечно, — твердо говорю я. — Дело не в том, что Черемуховка не станет благоустроенным поселком с многоквартирными домами и дворцом культуры. Дело вообще не в домах, дворцах и магазинах, понимаешь? Очень скоро настанет разруха. В сотнях поселков по всей стране люди останутся без работы, без денег. Без возможности даже уехать куда-то. Будут срезать провода, выкапывать электрические кабели, чтобы сдать их в пункты приема цветного металла. Станут торговать на стихийных рынках дешевым тряпьем, встанут в очереди за гуманитарной помощью. Я не хочу, чтобы это случилось с Черемуховкой.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает Беглов.

— Искать возможности, — твердо отвечаю я. — У меня есть время. И есть замечательные люди вокруг. Вот почему я радуюсь приезду комиссии. Это повод уже сейчас начать перемены, заложить их основу.

— Ты прав, — удивленно говорит Беглов. — Но нужна конкретика.

Он смотрит на часы.

— Во сколько автобус на Киселево?

— Через полтора часа, — отвечаю я.

— Тогда у нас еще есть время все обсудить, — улыбается Владимир Вениаминович. — Так что ты собираешься делать?

— Заповедник, — говорю я, — Заказник, экопарк. Научную станцию, санаторий, базу отдыха. Что угодно, чтобы сохранить Черемуховку.

— Экопарк?

Беглов удивленно морщит лоб.

— А что это?

— Место, где люди могут пообщаться с природой, — объясняю я. — Представь себе лес, по которому проложены тропы для туристов. Проводятся организованные экскурсии, строятся гостиницы. Животные не боятся, подходят к дорожкам.

— Это сложно организовать, — замечает Беглов.

— Сложно, — соглашаюсь я. — Но это делается в нашей стране. На Байкале, на Камчатке, на Куршской косе.

— Там уникальные условия. А здесь?

— И здесь тоже, — убежденно говорю я. — Мы под боком у Ленинграда. Представляешь, сколько жителей города-миллионника хотят в выходной день выехать на природу? И не жечь костры, или собирать грибы, а погулять, послушать птиц. Полюбоваться животными не в вольерах зоопарка, а на воле.

— Представляю, — улыбается Беглов. — Сам такой.

— Ну, вот, — киваю я. — И ты такой не один. А самое главное — этот проект будет под охраной государства, понимаешь? Здесь не будут вырубать лес, строить коттеджные поселки. Здесь будут работать учёные, биотехники, лесники.

— Тебя послушать, так ты уже все придумал, — смеется Беглов.

— Не все, — говорю я. — Для этого мне нужен ты, и генерал Вотинов, и Федор Игнатьевич, и директор нашей школы Воронцов. И Трифон. В общем — все, до кого я только смогу дотянуться. Будем действовать сообща. Увлекать нашей идеей все больше и больше людей — самых разных.

Я уверен, что все получится. Не сразу, не за один день и даже не за год. Но обязательно получится.

Главное — жить в нужном направлении и не упускать возможности. А они непременно появятся. Надо только их вовремя разглядеть.

— Кстати, что за игру ты мне предлагал? — вспоминаю я. — Что за «адвокат дьявола»?

— Игра в каверзные вопросы, — улыбается Беглов. — Вот сейчас я их тебе и задавал. Проехали, Андрей. Идея отличная, хоть и трудная. Времени и сил потребует много. Но мы можем попытаться.

Он откладывает в сторону недоеденный бутерброд и протягивает мне руку. Я крепко пожимаю ее.

Нохой не упускает свой шанс. Мгновенно хватает со стола бутерброд Беглова и торопливо глотает.

— Мерзавка! — хохочет Беглов.

И шутливо топает ногой на собаку:

— Пошла отсюда!

Нохой негромко и басовито рычит.

Мои псы во дворе заливаются радостным лаем.

— Кто-то идет, — говорю я.

И тут же слышу на крыльце тяжелые шаги.

Нохой с лаем бросается к двери. Беглов хватает ее за ошейник и оттаскивает в угол.

— Держи свою собаку, Володя! — слышу я хриплый голос генерала Вотинова.

Затем дверь открывается, и сам генерал появляется на пороге.

Мы с Бегловым буквально столбенеем от удивления. Нохой рычит и рвется, пытаясь добраться до ног Вотинова.

— Отыскалась? — спрашивает Георгий Петрович. — Что это с ней? Такая тихая собака была. А вы чего застыли? Привидение увидели, что ли?

На генерале синий спортивный костюм и вязаная шапочка. Он сейчас сильно похож на пожилого лыжника, который вышел из дома и обнаружил, что снег еще не выпал. Вот какая незадача.

Но взгляд!

Взгляд у генерала прежний — уверенный, с насмешливым прищуром. Куда только подевалась его болезнь?

— Жора!

Беглов, опомнившись, силой заталкивает Нохой в комнату и закрывает дверь. Но собака и оттуда продолжает лаять, да еще и скребет дверь когтями.

Похоже, мне предстоит ремонт. Уж красить дверь точно придется.

Беглов сходу набрасывается на Вотинова:

— Жора, ты что, сбежал из больницы? Ты в своем уме? Мы тебя вчера на носилках в палату затащили, а сегодня ты уже разгуливаешь?

— Не кричи, Володя, — останавливает его Вотинов. — Я вчера в бане свою палку забыл. Вот и пришел за ней. Чего мне целый день в палате сидеть? Получил капельницу на завтрак — и до обеда свободен.

— Тебя же Трифон искать будет!

— Чего меня искать? — удивляется генерал. — Я ему сказал, куда пошел. Я же не мальчишка, чтобы тайком бегать.

Он принюхивается.

— А чем это у вас так вкусно пахнет?

— Мясным бульоном, Георгий Петрович, — улыбаюсь я. — Хотите?

— Он еще спрашивает! — картинно возмущается генерал. — Конечно, хочу!

Я наливаю ему наваристый бульон прямо в кружку и предупреждаю:

— Осторожно, горячий.

— Ничего, — улыбается Вотинов. — Я с фронта привык кипятком греться.

Он маленькими глотками прихлебывает бульон и блаженно щурится от удовольствия.

— Пойду, поищу вашу трость, — говорю я.

— Да зачем она ему теперь? — смеется Беглов. — Если сюда без трости добрался, значит — не нужна.

— Верно, — кивает Георгий Петрович. — Еще так побегаю.

— Мне пора, — говорит Беглов, глядя на часы. — Хочу съездить в Киселево, новый поводок купить.

— Владимир Вениаминович, ну что ты крутишь? — укоризненно говорю я. — Ты не за поводком едешь, а насчет Кольки Симонова.

— Да, — кивает Беглов. — Пойми, Андрей, это и для его блага в первую очередь. Пусть обходит Черемуховку стороной. Тем более, теперь — когда ты такое дело решил затеять.

— А что за дело? — спрашивает Вотинов.

— Это тебе Андрей Иванович сам расскажет, — говорит Беглов. — А я побежал.

— Ты обратно-то на чем доберешься? — спрашиваю я. — Автобус только вечером будет.

— Попутку поймаю, — беспечно отвечает Беглов. — Или пешком пройдусь.

Нохой за дверью начинает просительно скулить — чувствует, что хозяин уходит.

— Ладно, — не выдерживает Беглов, — возьму тебя с собой.

Георгий Петрович протягивает мне пустую кружку.

— До чего вкусный бульон, — говорит он. — Налей еще, Андрей Иванович. И расскажи, что у тебя за идея.

* * *

— Вот это ты придумал, Андрей Иванович!

Георгий Петрович Вотинов удивленно качает головой, маленькими глотками прихлебывая бульон. Он пьет уже третью кружку.

На худых щеках генерала появился едва заметный румянец.

Я говорю сбивчиво, но Георгий Петрович внимательно меня слушает и кивает.

— Знаешь, а не так это и сложно, — рассудительно говорит он. — Трудно — да. Может ничего не получиться. Но не сложно. И мы при этом ничего не теряем. Наоборот, получаем возможность попробовать. Смотри, Андрей Иванович!

Вотинов берет лист бумаги и быстро пишет на нем огрызком карандаша.

— Давай определим направления атаки. Первое — твое общество охотников и рыболовов. Через руководство можно протолкнуть идею заказника. Подумай, как поговорить об этом с Тимофеевым, Андрей Иванович. Черт знает, может и получится.

— Вполне, — соглашаюсь я.

— Думаем дальше, — улыбается генерал. — Твой лесотехнический институт. Кого из преподавателей можно увлечь этой идеей?

— Профессора Катаева, — сразу же говорю я.

Олег Александрович Катаев заведует в нашем институте кафедрой энтомологии. Год назад мы с черемуховскими школьниками помогали ему собирать материал для монографии.

— Так, — кивает Вотинов и пишет на листе фамилию Катаева.

Почерк у него твердый, с крупными, четкими буквами.

— Дальше. Археологи. Что они накопали на той поляне?

— Точно не знаю, — говорю я. — Но уезжали довольные, и весной собираются вернуться. Говорят, там раскопок не на один сезон.

— Кто у них главный?

— Дмитрий Николаевич Сюзин, он преподает в ЛГУ.

— Надо с ним связаться. Возможно по этой линии получится что-то сделать. Объявить окрестности Елового озера зоной охраны археологического памятника.

На лист снова ложатся четкие строчки.

Вотинов смотрит на меня.

— Ну, и по линии нашего ведомства можно кое-что предпринять. Например, организовать на озере базу отдыха для наших сотрудников. Как тебе эта мысль?

Я задумчиво хмурю брови.

— Честно говоря, не очень. Не хочу привлекать слишком много внимания.

— Верно, — соглашается Вотинов. — Значит, эту мысль оставим на самый крайний случай.

Он допивает бульон и ставит кружку на стол.

— Вкусно! Видишь, Андрей Иванович, у нас уже четыре направления по которым можно действовать. Где-то да выстрелит.

Я киваю, соглашаясь. Мне тоже приходили в голову эти варианты.

— Давайте, я вас накормлю, Георгий Петрович, — предлагаю я. — Одним бульоном сыт не будешь.

— А, давай, — улыбается генерал. — Чем тебе помочь?

— Порежьте хлеб и колбасу. А я пока поджарю яичницу с мясом.

* * *

Вечером Беглов уезжает в Ленинград.

Я провожаю Владимира Вениаминовича до автобуса. Нохой идет рядом с ним, гордо посматривая на деревенскую улицу. Даже вздорный козел Васька ее не пугает. Увидев его, Нохой поднимает верхнюю губу и негромко рычит. Козел устрашающе трясет бородой, но отступает.

— Как подменили собаку, — смеется Беглов.

Мы доходим до остановки. Беглов снимает с плеч тяжеленный рюкзак и ставит его прямо на землю. Крутит головой по сторонам и улыбается:

— Хорошо здесь! Да, Андрей, все ты придумал правильно — нужен заповедник. Знаешь, я сейчас поймал себя на мысли, что хочу приезжать в Черемуховку. И пусть здесь всегда будет так же хорошо, как сейчас.

Фыркая выхлопной трубой, к остановке подъезжает автобус с зеленой полосой на пыльном боку. Беглов закидывает рюкзак в салон и торопливо говорит:

— Андрей, ты звони мне — рассказывай, как тут наш генерал. А то от него ведь не дождешься. Номер мой помнишь?

Он быстро диктует цифры.

— У меня твой номер давно записан, — улыбаюсь я.

Водитель поглядывает на нас в зеркало — ему пора отправляться. Потом нетерпеливо нажимает на клаксон.

— До встречи! — говорит Беглов и топает по ступенькам.

Автобус захлопывает двери и трогается с места.

Глава 19

Утром я просыпаюсь еще до звонка будильника. Будильник стоит на табурете рядом с кроватью. У него такой резкий, неприятный звон с характерной хрипотцой. Мне этот звук не нравится, и я часто просыпаюсь пораньше, чтобы успеть выключить будильник до звонка.

Я открываю глаза и вижу, что стрелки застыли на половине четвертого. А за окном уже светло.

Получается, я забыл завести будильник с вечера.

Держа будильник в левой руке, правой с треском поворачиваю ключ, ощущая пальцами нарастающее сопротивление часовой пружины. Завожу будильник до упора и подношу к уху — тикает.

Я ставлю будильник обратно на табурет и несколько секунд просто лежу. По утрам в доме холодно, и вылезать из нагретой постели не хочется. Но я пересиливаю себя, отбрасываю ватное одеяло и опускаю ноги на холодные половицы.

Босиком иду на кухню. У нас в доме постелены вязаные узорчатые половики, по ним теплее ходить. Одно время я думал о том, чтобы постелить возле кровати волчью шкуру, но решил, что это пижонство.

А может, и постелю. С волками у нас беда — каждый год приходится устраивать облавы.

Грохочу умывальником. Ледяная вода барабанит по жестяной эмалированной раковине и шумно льется в пустое ведро под мойкой.

Интересно, все же, который час?

На углу кухонного стола стоит радиоприемник. Я хочу включить его, уже касаюсь пальцем ребристого пластмассового колесика.

Но убираю руку.

Утренняя тишина слишком хрупкая. Нет желания нарушать ее треском радиоэфира и голосом диктора.

Побуду немного вне времени.

Это очень странное и приятное чувство — не знать времени. Как будто ненадолго вынырнул из потока, и он потерял над тобой власть. Течет себе мимо, почти касаясь кожи. Но не увлекает за собой, не заставляет спешить, не тащит навстречу будничным делам и заботам.

Улыбаясь, я качаю головой. Веду себя как мальчишка. Ну, и что? Хочу немного побыть беззаботным мальчишкой, и побуду. Кто мне запретит?

С минуту раздумываю — не затопить ли печку?

Ладно, обойдусь. Не так уж и холодно, а горячий крепкий чай быстро прогонит остатки утренней зябкости.

И словно в детстве, в груди появляется предвкушение чего-то интересного. Что-то непременно должно сегодня произойти. Я даже не могу предположить, что именно. Но ожидание будоражит душу.

Сегодня я хочу пройти вверх по течению Песенки, до каньона с обрывистыми берегами из красноватого песчаника. Давненько я там не был — с самого начала охотничьего сезона. Надо бы проверить бобровую плотину, почаевничать на каменистой косе у самой воды, проверить тетеревиные выводки в березняке по правому берегу Песенки.

Работа егеря.

Вернусь я не раньше вечера, а значит, надо с утра сварить похлебку собакам.

Рецепт похлебки очень простой — вода, говяжья кость и перловка. Перловку я покупаю в нашем черемуховском магазине. Она всегда лежит на полке, иногда мне кажется, что запасы этой крупы остались еще с войны. А может, и с революции — кто знает.

Воду я беру из речки.

Это отдельное удовольствие — вода из реки. Она совсем не такая, как в колодце. Песенка берет начало в торфяных болотах, поэтому вода в ней не светлая, а темноватая. И на вкус едва заметно кислит.

Это хорошая кислинка. Вода фильтруется через длинный болотный мох и очищается, обеззараживается. Я не помню, где именно читал об этом, но мне нравится так думать.

И едва заметная кислинка тоже нравится. Как будто положил в чай тонкий ломтик лимона.

Вкусная вода.

А говяжья кость лежит у меня в морозилке. Кость большая, и не влезает в кастрюлю целиком. Но на этот случай у меня есть топор и березовый чурбак.

Я промываю перловку и заливаю ее водой. Ставлю на огонь чайник, достаю из морозилки говяжью кость и несу ее на улицу.

Псы радостно лают и крутят хвостами. Они прекрасно понимают, что у меня в руках их сегодняшний обед.

Кость отличная — крепкая, с остатками мяса, с синевато-белым суставом. Она холодная и твердая.

Этой кости собакам хватит на два раза.

Я кладу кость на чурбак и тремя ударами топора разрубаю на четыре части. Выбираю мелкие острые осколки кости, которые застряли в остатках мяса — не хочу, чтобы мои псы поранились.

Сверху доносится короткий гусиный крик. Я задираю голову и смотрю в небо, на пролетающую гусиную стаю.

Небо в конце сентября особенное. Летом оно бледно-голубое, как будто выцвело под жарким солнцем. А ближе к осени становится синим, глубоким и холодным.

Высоко летящие гуси на синем фоне кажутся едва заметными карандашными черточками. Они летят со стороны Ладоги на юг.

Проводив взглядом гусей, я вытираю лезвие топора о пожелтевшую осеннюю траву.

Коротким ударом втыкаю топор в чурбак, беру два куска кости и несу их в дом. Кладу в кастрюлю к перловке, снимаю с огня закипевший чайник, а на его место ставлю кастрюлю. Заодно завариваю чай — пусть пока настоится. Достаю из холодильника твердое как камень масло. Ему надо немного отогреться на кухонном столе, иначе его невозможно намазать на хлеб. Так хорошо морозит советский холодильник «Бирюса».

Снова выхожу на двор, чтобы забрать остатки мяса. И вижу, что вместо двух кусков кости на чурбаке лежит только один.

Второй кусок пропал бесследно.

Я оглядываюсь. Вокруг никого — только серая ворона сидит на макушке высокой березы и внимательно следит за мной.

Ну, не ворона же сперла кость? Вообще-то, она запросто могла это сделать — вороны наглые и смелые птицы. Но никакой кости у вороны в клюве нет, да и не затащила бы она кость на березу. Клевала бы прямо на чурбаке.

Я гляжу вокруг — может, ворона сбросила кость в траву, а потом испугалась меня и взлетела на березу?

Нет, кость пропала бесследно и быстро. Даже псы не заметили вора.

Я забираю оставшийся обрубок кости и уношу его в дом. Намазываю себе бутерброды и неторопливо пью горячий чай. Перловка на плите аппетитно побулькивает, по кухне распространяется сытный запах перловой каши.

Допив чай, я все же включаю радио.

— Московское время девять часов, — сообщает мне диктор.

Благодарно кивнув ему, я подвожу стрелки будильника.

Вот и снова я в потоке времени. День словно стряхнул с себя сонное оцепенение и побежал в привычном ритме.

Похлебка уже сварилась. Я выношу ее на крыльцо, чтобы скорее остыла. А сам набиваю патронами гнезда патронташа, попутно вспоминая — когда какой патрон заряжен. Слишком старые патроны откладываю в сторону — порох мог впитать в себя влагу и слежаться. Такой порох сгорает неравномерно, патрон может дать осечку, а потом разорваться при открытом патроннике.

Привычно собираю рюкзак. Топор, котелок. Чай и сахар в жестяных банках. Сверток с бутербродами. Два коробка спичек в разные карманы рюкзака. Это уже привычка. Если один коробок намокнет, то второй может остаться сухим.

Третий коробок спичек всегда лежит у меня в кармане плотной суконной куртки, и еще один — в кожаной планшетке.

Подумав, пристраиваю в рюкзак легкий берестяной короб. Грибов в этом году много, глядишь, и насобираю по дороге. Вечером поджарю на ужин с картошкой.

Подумав о грибах, я вспоминаю собаку Владимира Вениаминовича и весело улыбаюсь.

Достаю из самодельных ножен нож, выточенный из стального полотна пилы. Такими пилами на железной дороге пилят рельсы. У этих полотен очень прочная сталь, нож долго не тупится. Но я все же несколько раз провожу по лезвию продолговатым шершавым оселком и убираю нож обратно.

Вот я и готов.

Собаки во дворе внезапно взрываются лаем. Голосят с такой неистовой яростью, что я сразу понимаю — лают не на человека.

А затем по ступенькам с грохотом катится алюминиевая крышка, которой я прикрыл кастрюлю с собачьей похлебкой.

Я выбегаю на крыльцо и вижу, как по двору проносится рыжая молния.

Кот!

Здоровенный рыжий кот!

Увидев меня, он зигзагами мечется в траве, а потом неожиданно бросается в приоткрытую дверь бани.

Вот это гость!

Так вот кто утащил кость с остатками мяса, понимаю я. Но этого коту показалось мало, и теперь он пришел угоститься из собачьей кастрюли.

— Тихо! — кричу я псам. — Тихо! Угомонитесь!

А сам осторожно иду в баню.

Кот забился в самый угол под лавку и сидит там рыжим клубком, сверкая в полумраке зелеными глазами.

— Кис-кис! — зову я.

Кот разевает пасть и громко шипит. Он совсем не настроен со мной общаться.

— Ну, и черт с тобой, — говорю я. — Ты зачем в кастрюлю-то полез? Она же горячая.

Кот снова шипит. Получается у него здорово — громко, устрашающе.

Да еще и лапу вытянул, растопырил когти. Полоснет такими — мало не покажется.

Поэтому я не подхожу к коту. Стою на пороге и разглядываю гостя.

Кот явно не уличный. Слишком крупный и упитанный. Приметный кот, но в Черемуховке я его раньше не видел.

Может, добрался с другого конца деревни?

Ладно, поспрашиваю соседей.

— Не ошпарился? — с улыбкой интересуюсь я, делая шаг к коту.

— Ум-мя-а-ау! — визгливо отвечает кот.

И припадает к полу, не сводя с меня взгляд.

— Понял, — говорю я. — Знакомиться ты категорически отказываешься. Ну, и сиди здесь, пока не надоест.

Я выхожу из бани, оставляя дверь приоткрытой. Забираю у псов миски для еды, споласкиваю их в бочке с дождевой водой и разливаю похлебку. В каждую миску кладу по куску кости — поровну, чтобы было не обидно. Пробую похлебку пальцем — теплая, но не горячая. В самый раз.

Я отношу миски в вольер. Серко неторопливо лакает похлебку, а Бойкий первым делом вытаскивает кость и грызет ее, прижимая к дощатому полу.

Еще одна гусиная стая летит над Черемуховкой, роняя вниз отрывистый гогот. Значит, скоро начнутся холода, раз гуси так густо потянулись к югу. Птицы заранее чувствуют приближение заморозков.

Я слышу приближающийся рокот мотора, а затем возле моей калитки останавливаются белые «Жигули».

Еще один гость?

На машине ленинградские номера. Из-за руля вылезает плечистый белокурый парень — этакий былинный богатырь с простодушным лицом. На вид ему лет двадцать пять, не больше.

Раньше я его никогда не видел.

Парень стоит возле машины и смотрит на меня. Войти во двор он не решается.

Я неторопливо иду ему навстречу.

— Доброе утро, — говорит парень. — Вы егерь?

— Доброе утро, — киваю я. — Да, егерь. А вы кто? На охоту?

— Нет, — говорит он. — Меня зовут Кирилл. Кирилл Артемьев. Я корреспондент из «Ленинградского комсомольца».

Артемьев протягивает мне руку, но я не спешу ее пожать. Смотрю ему в глаза.

— Работаешь вместе с Глебом Гориным?

— Работаю, — кивает Артемьев.

И сразу же поправляется:

— Работал. Уволился он.

— Что так? — с усмешкой интересуюсь я.

Кирилл Артемьев виновато опускает глаза.

— Все из-за той статьи, которую мы написали. Про вашу Черемуховку.

— Это ты написал статью? — догадываюсь я.

— Ну… да.

Он нерешительно водит пальцем по пыльному капоту машины.

— А тебе не стыдно, Кирилл Артемьев? — спокойно интересуюсь я.

Его уши вспыхивают ярким румянцем. Парень молчит, исподлобья глядя на меня.

Я жду ответа.

— Стыдно, — через силу говорит он. — Вы поймите, там такая нелепая история получилась…

— Получилась? — уточняю я. — Сама?

Кирилл с досадой трясет головой.

— Не сама. Это я виноват — поверил Глебу на слово. Извините меня!

— Ты за этим из Ленинграда приехал? Извиниться? Тогда тебе не ко мне. Вернешься назад по улице, там возле остановки длинное одноэтажное здание. Найдешь сельсовет, а в нем — председателя. Вот перед ним и извинись. Федора Игнатьевича из-за твоей статьи чуть с работы не сняли.

— Я там уже был, — тихо говорит Кирилл. — Ваш председатель меня даже слушать не стал. Приложил крепким словом и выгнал.

— Федор Игнатьевич у нас мужчина горячий, — киваю я. — Фронтовик.

— Да я все понимаю, — говорит Кирилл. — Я, правда, понимаю, что нехорошо поступил, глупо…

— Подло, — поправляю я.

Артемьев снова опускает голову.

— И подло. Но я хочу все исправить.

— А от меня ты чего хочешь? — спрашиваю я.

— Помогите мне, — говорит корреспондент, переминаясь с ноги на ногу.

Вот же принесла его нелегкая как раз тогда, когда я собрался выйти из дома.

Но и бросить человека за калиткой я не могу.

— Идем в дом, — киваю я. — Расскажешь все по порядку.

Глава 20

— Вы поймите, Андрей, я же не думал, что все так получится, — объясняет Артемьев. — Глеб, он… он так убедительно говорил, так возмущался порядками в вашем совхозе. Я и согласился написать статью.

Артемьев сидит на табурете, зажав крупные кисти рук между коленей. На его круглом лице растерянно-огорченное выражение. Как у мальчишки, который, не подумав, выстрелил из рогатки в весело прыгающего воробья, а теперь стоит над мертвой птицей и не знает, что делать.

— А почему Глеб тебя попросил написать статью? — спрашиваю я. — Почему не сам?

— Он недавно у нас работает, — объясняет Кирилл. — Сказал, что его статью могут не взять. А у меня будет шанс. Мне до сих пор только репортажи доверяли, а тут — статья на первой полосе. Представляете?

Представляю, конечно. Молодому сотруднику подвернулась возможность показать себя, вот он и ухватился.

Только Федору Игнатьевичу от этого не легче.

— А ты давно работаешь в газете?

— Два года.

— А Глеба давно знаешь?

— Наши родители знакомы. Они и попросили меня устроить Глеба к нам.

Я не предлагаю Артемьеву чая. Не считаю его гостем. Но расспрашиваю подробно — надо же понять, зачем он приехал в Черемуховку.

— И редактор даже не поинтересовался, откуда ты взял факты для статьи?

— Глеб очень убедительно все рассказал. И про вас тоже…

Артемьев виновато опускает глаза.

— Про меня? — удивляюсь я.

— Да. Он сказал, что вы составили на ребят протокол за то, что они просто развели костер. И заставили их убирать картошку.

— А почему в статье про меня ни слова? Как же ты упустил такой материал?

— Глеб просил не писать про вас. Опасался, что вы пустите протокол в ход, и всем ребятам влетит.

— Значит, прикрылся товарищами?

— Получается, так.

Артемьев с надеждой смотрит на меня.

— Поймите, я же ничего не знал. Только потом ребята мне все рассказали. Уже после того, как от редактора влетело.

— А Глеб? — интересуюсь я. — С ним что?

— Его уволили из газеты в тот же день. И в институт отправили бумагу. Но это не я. Я редактору ничего о нем не говорил. Он откуда-то сам узнал.

Я понимаю, откуда. Владимир Вениаминович Беглов не оставил дело на половине дороги. Разъяснил редактору все, что нужно, а разъяснять он умеет.

Опыт работы.

Услышав о неприятностях Глеба, я чувствую злую радость.

Мерзавцы должны получать по заслугам.

— А ты, значит, до последнего выгораживал Глеба?

Артемьев снова опускает голову.

— А как я мог поступить по-другому? Да и все равно — статья моя. Мне и отвечать.

— И как, ответил? — интересуюсь я.

Корреспондент упорно смотрит на пыльные носки своих ботинков. Я вижу только его круглую белобрысую макушку.

— Редактор дал мне единственный шанс. Он так и сказал — последний шанс. Написать правду о вашей деревне. Сделать хороший репортаж, серию очерков.

— Ты поэтому и приехал?

— Ну, да. У меня только два дня, главный так и сказал. Иначе — с вещами на выход.

Мне жаль Артемьева. Глеб подло подвел его, подставил под удар. Корреспондент и сам хорош — написал статью, не проверив факты. Просто поверил негодяю на слово.

Молодой, глупый…

Я с досадой усмехаюсь. Так-то, я не намного старше Артемьева. Сейчас, в этой второй своей жизни.

А в той, первой молодости — чего я только не вытворял! Такие глупости делал, до сих пор вспоминать стыдно.

Черт, да все мы совершаем ошибки. И не всегда можем их исправить. Артемьеву еще повезло — у него есть такая возможность.

Я ставлю на огонь остывший чайник и спрашиваю:

— Ты от меня-то чего хочешь?

Артемьев с надеждой поднимает голову.

— Я здесь никого не знаю, кроме вас. Вера сказала, что к вам можно обратиться. И еще к Павлу, участковому. Я зашел к нему, но не застал на месте. Помогите, пожалуйста!

— Чем? — прямо спрашиваю я.

— Расскажите мне про Черемуховку. Что тут у вас происходит, какие люди живут. А я все честно напишу.

— Честно? — усмехаюсь я. — Теперь с моих слов? Какая же это честность? Похоже, ничему тебя жизнь не учит.

Снова достаю из холодильника масло и остатки холодного мяса, а из деревянной хлебницы — половину вчерашней буханки.

— Есть хочешь?

— Да, — кивает Артемьев. — Только у меня с собой ничего нет. Я… не подумал как-то. Решил, что куплю что-нибудь в магазине. У вас в деревне есть магазин?

— Возле сельсовета, — говорю я, разливая по кружкам чай.

Я не хочу есть, но за компанию намазываю себе бутерброд. Пусть парень поест без стеснения.

А сам уже прикидываю — как помочь Артемьеву.

Да и Черемуховке несколько хороших статей в газете не помешают. Пусть райком партии успокоится и отстанет от Федора Игнатьевича.

Но к председателю сейчас не подступиться. Федор Игнатьевич очень сердит на Артемьева.

— Два дня у тебя, говоришь? А ночевать ты где собирался?

Артемьев растерянно смотрит на меня.

— Я думал за один день управиться. Ведь… деревня же небольшая.

Он понимает, что говорит глупость, и умолкает.

Я качаю головой.

— Нет, так не получится. Решил писать правду — так тому и быть. Пойдем, буду знакомить тебя с Черемуховкой.

Артемьев с готовностью вскакивает.

— Конечно. А переночевать я в гостинице могу. Есть поблизости гостиница?

— Наверное, — усмехаюсь я. — В райцентре.

— А это далеко?

— Тридцать километров отсюда. И вряд ли там есть места. Ладно, переночуешь у меня, так будет проще. Иди за вещами.

Артемьев уходит и быстро возвращается. В руках у него спортивная сумка и кожаный чехол с фотоаппаратом.

Фотоаппарат будит во мне неприятные воспоминания о том, как я застал Глеба, когда он из кустов фотографировал охотников.

Но Артемьеву я об этом не говорю. Только замечаю вскользь:

— Постарайся не тыкать людям объективом в лицо. Вообще, будь повежливее, без городского гонора.

— Да, хорошо, — кивает Артемьев.

Я веду его по деревне. Артемьев то и дело останавливается, наводит объектив фотоаппарата то на мост через речку, то на дома, то на колодец под развесистой березой.

— Вы уговорите председателя дать интервью? — спрашивает он.

— Ты эти слова забудь, — смеюсь я. — И Федора Игнатьевича сегодня обходи стороной. Как увидишь его издали — сразу ныряй в кусты и не дыши.

— А как тогда? — растерянно спрашивает Артемьев. — Мне же надо о нем написать.

— Напишешь, — киваю я. — Не все сразу.

Раз уж я не ушел на Песенку — хорошо бы заглянуть к Трифону, навестить Георгия Петровича. Но я не хочу вести Артемьева в медпункт, а тем более — знакомить его с Трифоном и генералом.

У меня на корреспондента другие планы.

— Начнем с нашей школы, — говорю я.

И веду его через всю деревню к школе.

— А вы можете не рассказывать директору о том, почему я здесь? — спрашивает Артемьев.

— Могу, — соглашаюсь я. — Сам ему расскажи, только правду. Алексей Дмитриевич поймет.

— А без этого не обойтись?

Я пожимаю плечами.

— Сам решай. Только у нас здесь не город, а деревня. Все про всех знают. И ты не будешь исключением.

Артемьев тяжело вздыхает.

— Привыкай, — смеюсь я. — Хочешь хороший совет? Не ври людям, говори, как есть.

— А поймут? — сомневается журналист.

— Поймут, не сомневайся.

У Алексея Дмитриевича Воронцова идет урок географии в десятом «А». Как раз в этом классе учится мой брат Сережка. Родители все лето уговаривали его перевестись обратно в городскую школу, но Сережка отказался наотрез.

— Мне нравится в Черемуховке, — твердо заявил он. — Там школа лучше. И друзья у меня.

Он, и в самом деле, обзавелся здесь друзьями. Даже ко мне заглядывает не каждый день. Да и меня трудно застать дома в разгар охотничьего сезона. Я и родителей не видел уже пару месяцев — только иногда звоню им по вечерам, чтобы узнать, как дела.

Артемьев с удивлением разглядывает новенькую кирпичную школу.

— И много ребят здесь учится? — спрашивает он меня.

— Вот у директора и спросишь, — говорю я. — Алексей Дмитриевич у нас энтузиаст. Надеюсь, он не откажет тебе в небольшой лекции.

Резко и заливисто трезвонит школьный звонок. Его поставили недавно — еще в прошлом году учителя сами объявляли перемены.

Двери классов распахиваются, и ученики заполняют коридор. Шум, беготня, крики.

Сережка выходит из класса последним и нос к носу сталкивается со мной. Лицо его мгновенно мрачнеет.

За год брат здорово вытянулся — стал ростом почти с меня. Только плечи еще узковаты, и шея длинная, как у подростка.

— А ты чего здесь? — спрашивает меня Сережка. — Знаешь уже?

— О чем? — интересуюсь я.

На лице брата мелькает облегчение.

— А… да так, ерунда.

— Серый, ты не крути, — строго говорю я. — В чем дело? Или мне у Алексея Дмитриевича спрашивать?

Но тут и сам Воронцов выходит из класса, держа в руках неизменный кожаный портфель.

— Андрей Иванович, здравствуйте, — говорит он. — А у нас отличная новость. Отбираем учеников на районную олимпиаду по математике. Таня Скворченко — наша главная надежда.

Алексей Дмитриевич мельком, как бы невзначай смотрит на Сережку. Но ничего не говорит.

Я тоже смотрю на брата в упор.

— Тройка у меня по математике, — бурчит он. — Да я исправлю!

— Конечно, исправишь, — соглашаюсь я. — Даже не сомневаюсь. Только вот что — не вздумай мешать Тане готовиться к олимпиаде. Справляйся сам.

— Да я сам, — говорит брат. — Больно надо!

Я отвожу его в сторону.

— И перестань ершиться Серега, — тихо, чтобы никто не слышал, говорю я. — Нет в этом смысла. Лучше упрямство в учебу направь. Иначе пролетишь мимо института. Выпускной класс ведь, думай головой.

— Андрюха, ты родителям про тройку не скажешь? — с надеждой спрашивает брат.

— Зачем? — удивляюсь я. — Сам разберешься. У тебя последний урок?

— Да какое там!

Брат машет рукой.

— Я пойду, Андрюха? — спрашивает он. — Ребята ждут.

— Иди-иди, — киваю я. — Мне еще с Алексеем Дмитриевичем поговорить надо.

Я возвращаюсь к Воронцову.

— Алексей Дмитриевич, познакомьтесь. Это Кирилл Артемьев, журналист из Ленинграда. Хочет написать несколько очерков о Черемуховке.

— О нашей деревне? — удивляется Воронцов. — С чего бы это вдруг?

— Это он вам сам расскажет. Алексей Дмитриевич, вы можете рассказать корреспонденту о Черемуховке? Ну, и показать заодно. Провести, так сказать, экскурсию.

— Конечно, — радостно кивает Воронцов. — Начнем со школы.

Он оглядывается, высматривая кого-то среди заполнивших коридор учеников.

— Таня! Таня, подойди, пожалуйста, к нам!

И с улыбкой кивает Артемьеву.

— Сейчас будет вам и первое интервью. Таня Скворченко — лучшая наша ученица.

— Теперь ты в надежных руках, — говорю я Артемьеву. — Алексей Дмитриевич тебе все покажет и расскажет. Располагайся у меня в доме. Продукты в холодильнике. В общем — разберешься. Я вернусь вечером. Ключ найдешь на гвоздике слева от двери.

— Спасибо, Андрей! — кивает Артемьев.

— На здоровье, — улыбаюсь я. — Только пиши не казенным языком, о людях пиши, с душой. Вечером покажешь мне статью.

— Конечно, — соглашается журналист. — Обязательно. Спасибо еще раз. Я, честно говоря, не надеялся, что вы даже захотите со мной разговаривать после… после этого случая.

Алексей Дмитриевич деликатно делает вид, что не слышит нашего разговора.

— Ты это брось, — строго говорю я. — Мы здесь, в Черемуховке, не злее твоего редактора. Все, до вечера!

И благодарю Воронцова:

— Спасибо, Алексей Дмитриевич!

Воронцов с улыбкой кивает мне в ответ — он приблизительно понял ситуацию. Про статью в «Ленинградском комсомольце» ему, конечно, известно — о ней вся Черемуховка знает.

Алексей Дмитриевич берет Артемьева за рукав и увлекает за собой:

— Идемте, юноша!

Глава 21

Оставив Артемьева в школе, я спешу домой. День еще не потерян — до вечера далеко. Я успею дойти до каньона на Песенке. Правда, возвращаться, скорее всего, придется в сумерках. Но мне не привыкать.

После недавних обложных дождей незаметно наступило бабье лето. В глубоком синем небе летят тонкие паутинки — почему-то они всегда появляются к осени. Солнце ласково греет, словно хочет порадовать последним уютным теплом до наступления заморозков.

По дороге я заглядываю в медпункт — проведать Георгия Петровича. И вижу удивительную картину.

Возле южной стены медпункта, на которую падает солнце, стоят два деревянных лежака. Они застелены суконными одеялами.

Похожие лежаки можно встретить где-нибудь на пляжах Анапы или Сочи. Но у нас, в Черемуховке?

На одном лежаке расположился Георгий Петрович. Из одежды на генерале только черные сатиновые трусы до колен. Жилистое, отмеченное шрамами тело расслаблено. Глаза закрыты.

Под правой рукой генерала — пачка «Примы» и коробок спичек.

А на соседнем лежаке отдыхает Степан Владимирович Худояров. Он в голубых байковых кальсонах, и тоже раздет до пояса.

Услышав мои шаги, Георгий Петрович открывает глаза.

— У вас тут настоящий курорт, — одобрительно говорю я. — Солнечные ванны принимаете?

— Они самые, — смеется генерал. — Трифон прописал.

Я подхожу ближе и чувствую тепло, которое исходит от нагретой солнцем кирпичной стены. Лежаки поставлены с умом — стена надежно заслоняет их от прохладного осеннего ветра.

Степан Владимирович Худояров тоже открывает глаза.

— Здравствуй, Андрей Иванович, — говорит он.

Надтреснутый тенорок старика звучит вполне бодро. И выглядит Худояров молодцом, несмотря на то, что ему давно пошел восьмой десяток.

Умудрился-таки Трифон поставить его на ноги.

— Не скучно вам тут? — спрашиваю я. — Может, газет принести или книжек?

— А чего нам скучать? — улыбается Вотинов. — Нам со Степаном Владимировичем есть, что вспомнить. Так за разговорами и коротаем время.

Георгий Петрович садится на лежаке. Достает из пачки две сигареты, одну протягивает Худоярову. Чиркает спичкой и выпускает густое облако дыма.

— Георгий Петрович, к нам в Черемуховку корреспондент приехал из «Ленинградского комсомольца», — говорю я. — Сегодня он у меня переночует, а завтра уедет. Хочет писать большой очерк про нашу деревню.

Я рассказываю генералу про глупую ситуацию, в которую попал Артемьев.

— Сейчас он ходит по деревне, собирает материал для очерка. Думаю, и сюда непременно заглянет. Вы предупредите Трифона, ладно? Не думаю, что ему очень хочется попасть в газету.

— Хорошо, — кивает генерал.

И лукаво улыбается:

— Если он сюда заглянет, мы со Степаном Владимировичем ему таких баек порасскажем — на три очерка хватит. А ты, Андрей Иванович, правильно сделал, что не шуганул этого корреспондента. Пусть пишет — это нам пригодится.

— Вот и я так подумал, — говорю я. — Ладно, вы отдыхайте, а мне пора.

— В лес собрался? — угадывает Георгий Петрович.

— Да. Хочу пройти вверх по Песенке, давно там не был.

— Завидую я тебе, Андрей Иванович, — с добродушной улыбкой говорит Вотинов. — Сам бы с тобой сходил. Но врач велит лежать на солнышке пузом кверху.

— Еще сходим, и не раз, — успокаиваю я генерала.

Вотинов качает головой

— Да не в этом дело. Ты счастливый человек, Андрей Иванович. Если я кому иногда завидую — так это тебе.

Я удивленно прислушиваюсь к себе и понимаю — а ведь и вправду, счастливый.

Вернувшись домой, я первым делом заглядываю в баню. Рыжего кота нет, убежал куда-то по своим кошачьим делам.

Интересно, откуда он взялся?

Но эта мысль мелькает мимоходом, я не придаю ей значения.

Беру рюкзак и ружье. Замок не вешаю, просто подпираю дверь деревянным колышком.

Псы радостно повизгивают, снуют по вольеру. Им тоже хочется со мной на прогулку — пробежаться по осеннему лесу, вдохнуть острые, будоражащие запахи.

— Черт с вами, идем, — говорю я.

Открываю вольер и беру собак на сворку — свободно бегать по деревне я им не разрешаю. Псы у меня хоть и воспитанные, но охотничьи, а на деревенской улице слишком много соблазнов. Куры, козы, коты…

Возле моста я спускаюсь к речке. Песенка весело журчит по камням. Длинные зеленые нити водорослей вытягиваются по течению, медленно извиваются. Между ними снуют быстрые мальки.

Иду по тропинке вдоль берега — мимо приземистых деревенских бань, которые построены поближе к речке.

Собаки нетерпеливо тянут поводок, рыскают из стороны в сторону.

Выйдя за деревню, я отстегиваю ошейники.

— Гуляйте!

Псы со всех ног бросаются в лес — только пушистые хвосты мелькают в подлеске.

Я убираю поводки в рюкзак и неожиданно чувствую острое счастье.

* * *

В километре за деревней я встречаю Валеру Михайлова. В его руках крепкий спиннинг с большим пенопластовым поплавком. На крючок насажена серебристая плотвичка.

— За щукой? — поздоровавшись, спрашиваю я.

Валера кивает.

— Ага. Решил порыбачить.

У щуки уже начинается осенний жор — рыба активно кормится перед тем как на зиму уйти в глубокие омуты и ямы под корягами.

— Как улов?

Валера показывает мне проволочный кукан, на котором висят два щуренка длиной в локоть.

— На уху хватит. Андрей, ты замечаешь, что Песенка как-то обмелела?

— Думаешь? — с сомнением спрашиваю я.

— Точно, — кивает Валера. — После дождей воды должно быть больше. Ты сам посмотри.

Он кивает на широкую полосу темного песка вдоль воды.

— Еще неделю назад воды было больше.

В самом деле, принесенные течением ветки и сучья лежат поодаль от воды. И их принесло не весенним половодьем — на одной из веток я вижу увядшие, но все еще зеленые листья.

— Я и на омут ходил, — говорит Валера, — жерлицы там поставил. Точно тебе говорю — обмелела Песенка.

В природе постоянно все меняется. И у каждой перемены есть своя причина — не всегда очевидная, но всегда интересная. Эту причину любопытно отыскать.

— А далеко ты ходил вдоль речки? — спрашиваю я Валеру.

Он пожимает плечами.

— Километра два. Дальше незачем — там берег ивняком зарос, спиннингом не размахнешься.

Попрощавшись с Валерой, я иду дальше. Собаки убежали глубоко в лес — у них там много важных дел. Разнюхать кабаний или лосиный след, поднять с лежки пугливого наполовину вылинявшего зайца.

А я шагаю вдоль речки и уже смотрю на нее совсем другими глазами. И в самом деле, интересно — куда ушла вода.

Когда смотришь внимательно, замечаешь куда больше. И я уже вижу, как потемнела вода — так всегда бывает осенью. Вода становится прозрачной, но темной. И холодной даже на вид. По ней не плывет желтоватая пыльца, как случается летом. Не бегают суетливые водомерки, легко скользя по поверхности длинными ногами.

Зато плывут округлые красноватые листья, похожие на большие ребристые монеты из красной меди. А вот медленно кружится в течении свежая осиновая ветка. И на ней дрожат точно такие же листья.

Кажется, я уже догадываюсь — что случилось с Песенкой. Но догадку тем более любопытно проверить.

Прохожу мимо омута, где Валера поставил жерлицы. Вот они — на косо воткнутых в берег длинных жердях висят вырезанные из ивы рогульки. От рогулек тянется в воду длинная леска. Она чуть шевелится — живец на крючке ходит кругами, привлекая хищника.

Древняя самоловная снасть. Наверное, несколько тысяч лет назад люди, которые жили в здешней глуши, уже ставили такие вот жерлицы. Только леска у них была не капроновая, а сплетенная из конского волоса или сухожилий. И крючок костяной.

Берег чуть повышается. Слева от меня тянется густой и темный молодой ельник. Я сворачиваю к нему.

Елки растут густо, вплотную друг к другу. Между мохнатыми лапами тянутся тонкие серебристые нити паутины. Паутина кое-где уже порвана, обрывки нитей колышутся на ветерке. А земля под елками сплошь усыпана желтой опавшей хвоей.

Я наклоняюсь, поднимаю еловую лапу вверх. И вижу под елками россыпь веселых огненно-оранжевых шляпок.

Рыжики, целая поляна рыжиков!

Я надрезаю ножом ломкие полые ножки грибов. На срезе проступает едкий млечный сок.

К оранжевым шляпкам прилипли сухие хвоинки. Я счищаю их и отправляю грибы в берестяной короб.

Насолю грибов — будет зимой отличная закуска. Рыжики с кольцами репчатого лука, заправленные сметаной и подсолнечным маслом. Да с рассыпчатой отварной картошкой.

Объедение!

Согнувшись, я пробираюсь между елками. Приклад ружья цепляется за ветки, колючие хвоинки сыплются за шиворот. Я смахиваю их ладонью и все беру и беру грибы. Сколько же их здесь!

С радостью чувствую себя первооткрывателем. Сюда, в гущу этого ельника никто не заглядывал до меня. Можно сказать, что здесь не ступала нога человека.

Подбегает Бойкий, тычется холодным любопытным носом в ладонь. Я протягиваю ему на ладони рыжик. Пес нюхает и пренебрежительно чихает.

— Не нравится? — смеюсь я. — Ладно, гуляй.

Короб уже наполовину полон, а грибов меньше не становится. С сожалением останавливаю себя. Хватит, Андрюха, не жадничай. Пора идти дальше, а то так и проползаешь до темноты в этом ельнике.

Я затягиваю шнуровку рюкзака и выбираюсь обратно к берегу Песенки. Иду дальше и слышу характерный сухой треск, который разносится далеко по лесу.

Где-то выше по течению упало дерево.

При этом ни стука топора, ни визга пилы не было слышно.

Звук упавшего дерева подтверждает мою догадку.

А Песенка становится все уже. Теперь она больше похожа на широкий ручей.

Я иду медленнее, ступаю осторожно, чтобы не спугнуть тех, кто повалил дерево.

Прохожу еще метров двести и вижу их.

Бобры, целое семейство бобров. Выглядывая из-за елки, я вижу сразу троих. Упитанные звери в бурой блестящей шерсти, с широкими черными плоскими хвостами.

Бобры только что подгрызли и повалили довольно толстую осину. И повалили не кое-как, а так, чтобы она ветками упала в воду. Теперь двое орудуют длинными желтыми резцами, обгрызая ветки и сучья.

А третий бобр застыл у самого берега. Вытянулся столбиком и настороженно крутит головой.

Охраняет.

А чуть дальше я вижу огромную кучу веток. Эта куча полностью перегородила течение Песенки.

Бобровая плотина. Да какая основательная! Высотой чуть ли не в мой рост, широкая и плотно сложенная. Вода через нее еле сочится. Неудивительно, что ниже по течению Песенка обмелела.

Зато за плотиной река разлилась. Здесь у Песенки низкие топкие берега, каньон из красноватого песчаника начинается дальше. И теперь низкие берега затопило водой. Кое-где из воды торчат обгрызенные пни. Бобры уже давненько здесь поселились — вон, какое гидротехническое сооружение умудрились отгрохать.

Кажется — подумаешь, плотина. Просто огромная куча веток, что здесь такого. Но бобры строят свои плотины с умом. Тщательно выбирают место. Будто знают — как именно поднимется и разольется вода, можно ли будет в получившемся пруду устроить свои хатки для зимовки.

И попробуй-ка соорудить такую плотину без пилы и топора, одними зубами. Пусть даже зубы эти очень крепкие и растут всю жизнь.

На моих глазах бобер отгрызает ветку. Она падает в воду. Зверь хватает ее зубами, плывет и тащит ветку за собой. Пристраивает ее к плотине и возвращается за следующей веткой.

Осиновые ветки нужны бобрам не только для того, чтобы строить плотины. Этими ветками они питаются, запасают их на зиму, как люди запасают сено для коров и лошадей.

Из-за такой диеты у мяса бобров очень своеобразный вкус — как будто жуешь горькую осиновую кору.

Несколько минут я стою, не шевелясь. Наблюдаю за тем, как кипит работа. Потом поворачиваю голову.

Всего одно движение, но его достаточно. Бобер замечает меня и бьет по воде плоским хвостом. Далеко по лесу разносится громкий хлопок — словно плеснула большая рыба.

Это сигнал опасности.

Остальные бобры мгновенно бросают работу и ныряют в воду.

Все, спугнул я осторожных зверей. Теперь они спрячутся в норах и будут терпеливо ждать, пока я уйду.

А я подхожу к плотине. Любопытно же осмотреть пруд, который устроили бобры.

Глава 22

Я иду по воде. Непривычное ощущение.

На самом деле, воды по щиколотку. Но шагать трудно — рыхлая лесная почва размокла, и сапоги глубоко вязнут в жидкой грязи. Я вытаскиваю их с громким чваканьем. Это немного похоже на кваканье гигантской лягушки.

Чвяк!

Чвяк!

Квак!

Квак!

Деревья растут прямо из воды, и отражаются в ней. Мои шаги заставляют отражение дрожать и дробиться.

Тут и там из воды торчат кучи лесного валежника, похожие на острова. Стволы упавших деревьев наполовину скрыты водой. Они густо поросли ярко-зеленым мхом, похожим на губку.

По странной ассоциации я вспоминаю южные мангровые леса. Никогда не был в тропиках, но видел эти леса по телевизору. Там точно так же из воды торчат корявые стволы, с них свисают длинные седые бороды лишайников. А в темной воде водятся крокодилы.

Хорошо, что у нас крокодилов нет! Хотя, вот эта поваленная сосна — чем не аллигатор?

Тонкий полуистлевший ствол подворачивается под ногу. Нога скользит, я взмахиваю руками и чуть не падаю в воду. Успеваю ухватиться за корявую березку, которая на мое счастье растет рядом.

Ерунда какая-то!

Я уже метров на двести отошел от речки, а конца разливу не видно. Березняк сменяется чахлыми сосенками. Левая нога неожиданно проваливается чуть ли не по колено — оказывается, под водой уже не почва, а длинный болотный мох. Холодная струйка воды мгновенно течет за голенище, и я едва успеваю выдернуть ногу.

Разлившаяся выше бобровой плотины речка затопила не только низкий берег, но и небольшое болотце поблизости.

Затопленное болото я напрямик не перейду. И обходить его тоже нет времени — солнце уже низко. Скоро начнутся сумерки. Надо до темноты выбраться на сухое место.

Я разворачиваюсь и шлепаю по воде назад — к бобровой плотине. Подходя к берегу, замедляю шаг — хочу снова увидеть бобров. Но зверьки попрятались. Как будто заранее знали, что я обязательно вернусь.

По бобровой плотине я перебираюсь на другой берег Песенки. Может, он окажется повыше, и я смогу по нему добраться до начала каньона?

Плотина крепкая — сухие ветки только трещат под каблуками, но не рассыпаются. Настоящий насыпной мост — хоть армию по нему веди.

На середине плотины я останавливаюсь. Вытираю пот со лба и осматриваюсь.

Да, знатный пруд у бобров получился. В нем есть течение, но плотина сильно замедлила его.

Поверхность пруда густо заросла зеленой ряской. Течение и ветер гонят ряску к плотине, и она налипает на беспорядочно торчащие мокрые сучья.

Бобры перегородили реку в удачном месте. У них получился не просто пруд, а самое настоящее водохранилище.

Хорошо это или плохо?

Не такой простой вопрос, как может показаться на первый взгляд.

Плотина нарушила естественное течение реки. Теперь верховья Песенки быстро заилятся, а ниже плотины река обмелеет. Это может повредить и Еловому озеру — ведь Песенка впадает в него. Если в озеро будет поступать меньше воды, оно тоже может обмелеть. Совсем, конечно, не пересохнет — кроме Песенки озеро питают многочисленные подводные ключи и болотные стоки.

Затопленный бобрами лес постепенно превратится в болото. Стоячая вода зацветет, покроется радужной пленкой. Затопленные корни деревьев начнут гнить, и деревья постепенно засохнут.

В общем — хорошего мало. Получится еще одно болото, а их в округе и без того хватает.

С другой стороны, сами бобры — очень ценные звери. А в больших бобровых прудах настоящее раздолье для уток и других водоплавающих птиц. Вот и сейчас стайка чирков с шумом взлетела с воды, оставив на зеленой ряске темные разводы чистой воды.

Наверняка эти чирки и вывелись здесь. Весной родительская пара облюбовала бобровый пруд под гнездовье и высидела кладку.

Часто в таком пруду заводятся ондатры. Их привлекает спокойная вода и обилие водяной растительности.

В природе не бывает ничего однозначно плохого или хорошего. В любом явлении есть своя польза, и свой вред. И не всегда получается их оценить.

Я достаю из планшетки лист бумаги. Коротко записываю, где именно обнаружил бобров. Пока видел только трех зверей, но их наверняка больше. Значит, придется еще не раз прийти сюда — надо подсчитать численность популяции.

Солнце уже садится. Лес медленно тонет в сумерках. К вечеру ощутимо холодает.

Похоже, в деревню я буду возвращаться в темноте. Ну, ничего — на этот случай у меня с собой есть фонарик.

Перебравшись по плотине на другой берег, я понимаю, что не ошибся. Здесь намного суше, и я могу спокойно идти вдоль самого края воды.

Какое-то предчувствие заставляет меня пройти еще немного вверх по течению песенки. И оно меня не обманывает.

Сначала я вижу стайку странных водоплавающих птиц. Они похожи на уток. Но когда я подхожу к ним, птицы не взлетают с тревожным кряканьем, а быстро ныряют.

Я останавливаюсь и жду. Ага, вот они — вынырнули подальше от берега. И сразу же снова нырнули.

В сумерках я не могу точно разобрать, что это за птицы. Но по поведению они похожи на поганок. Есть такие забавные водоплавающие. Поганками их назвали за удивительно невкусное мясо — оно сильно воняет тухлой рыбой и водорослями.

я стою совершенно неподвижно, и мне везет. Одна из птиц выныривает совсем рядом со мной. Теперь я могу хорошо ее разглядеть.

У птицы темная шапочка на голове и светлая короткая шея.

Я могу ошибаться. Но, кажется, это красношейная поганка — очень редкий вид. Весной и летом эти птицы отличаются рыжим оперением шеи и густыми рыжими бровями. Они строят плавучие гнезда, а птенцов в первые недели жизни катают прямо на спине. Так с птенцами и ныряют за кормом. А птенцы крепко держатся клювами за перья взрослой птицы.

Справа раздается всплеск. Он негромкий, но отчетливо слышен в вечерней тишине. Я смотрю туда и вижу быстро плывущего зверька. Над водой торчит только его голова. В пасти крепко зажата большая рыбина.

Я не верю глазам. Это выдра!

До сих пор я на своем участке не видел ни одной выдры. И на тебе — откуда-то пришла и поселилась в бобровом пруду.

Выдра в наших краях — большая редкость. Это одиночные животные, и очень осторожные. Выдры селятся вдоль тихих лесных рек, а таких мест с каждым годом становится все меньше и меньше. Вот и исчезают выдры, не выдержав соседства с человеком.

Вот как получается — бобры строили пруд для себя. А вокруг поселились самые разные звери. Даже выдра завелась.

Я записываю место, где заметил выдру. Неровные карандашные строчки почти неразличимы в темноте.

Пора возвращаться в Чермуховку. Пусть долгий — брести по лесу в темноте, подсвечивая дорогу только фонариком совсем не то, что шагать днем.

Но я доволен.

Днем я вряд ли заметил бы выдру, эти животные предпочитают выходить на охоту в сумерках.

А теперь я знаю, что на моем участке поселился редкий зверь.

Светя под ноги фонариком, я снова перебираюсь по бобровой плотине на правый берег Песенки. По нему идти привычнее.

Ветки снова трещат. Луч фонарика выхватывает из темноты корявые сучья. Бобры, наверняка, недовольны — кому понравится, когда чуть ли не у тебя над головой туда-сюда шастает какой-то человек?

Представив себе недовольных бобров, я поневоле улыбаюсь.

Отхожу от плотины с полкилометра и громко зову собак:

— Серко! Бойкий! Ко мне!

Прислушиваюсь к ночной тишине. Где-то далеко чуть слышно ухает филин.

Я снимаю с плеча ружье. Переламываю его и приставляю ствол к губам. Дую в него, как в трубу.

Далеко по лесу разносится печальный трубный звук:

— У-у-у! У-у-у!

Снова забросив ружье за спину, медленно иду вдоль берега. Свечу фонариком вправо и вижу темные стволы деревьев, покрытые морщинистой корой, замечаю седой лишайник на еловых лапах.

Почему-то именно в неживом электрическом свете отчетливо видно мельчайшие детали, незаметные днем.

Свечу влево, и луч овальным пятном падает на темную воду.

А ночная темнота дышит в спину, добавляя ощущение нереальности. Прохладный ветерок касается затылка. Так и тянет обернуться и посмотреть — нет ли кого сзади.Да еще и летучая мышь бесшумно пролетает над тропинкой.

Но вот я слышу треск кустов и шумное дыхание. Мои собаки, словно серые привидения, выскакивают на тропинку. Пыхтят, вывалив розовые языки, крутят хвостами, радостно тычутся мордами в мои колени.

И сразу прогоняют томительное и тревожное ощущение.

Хорошо собакам! Их не тревожит темнота, они живут запахами. А запахи ночью еще острее, чем днем. И точно рассказывают собакам все об окружающем мире.

— Набегались, негодяи, — говорю я.

Треплю Бойкого по холке — его шерсть еще мокрая.

— Ты купался, что ли? — спрашиваю я.

Вместо ответа Бойкий лижет мне ладонь.

— Рядом, — говорю я. — Рядом!

И для убедительности хлопаю ладонью по бедру.

На окраине деревни я беру собак на поводки. Мы снова идем мимо бревенчатых деревенских бань, которые поблескивают темными оконцами. В мутно-темном небе над Черемуховкой разливается бледное, еле заметное зарево — это за плотными слоистыми облаками светит луна.

Я слышу плеск течения, которое разбивается о бетонные опоры моста. А вот и сам мост возник впереди темной громадой.

Я останавливаюсь и несколько секунд слушаю звуки спящей деревни.

Иногда мне кажется, что я и живу только ради таких вот моментов — когда можно остановится ненадолго и прислушаться к тому, что происходит вокруг.

Отойти от суеты.

Бойкий нетерпеливо скулит и тянет поводок. Кожаная петля врезается мне в запястье.

Пес вдоволь набегался, теперь ему хочется домой, в вольер, в уютную будку с мягкой подстилкой из сена.

— Сейчас пойдем, — говорю я. — Подожди минуту.

Еще постояв, я поднимаюсь по крутому откосу на дорогу и выключаю фонарик.

Деревня тихо спит. Пахнет печным дымом — на ночь уже топят печи, чтобы спать в тепле.

Белые «Жигули» Артемьева так и стоят возле калитки. И окно кухни светится теплым желтым светом.

Значит, не уехал корреспондент. А ведь мог торопливо нахватать обрывочных сведений по верхам для очередной казенной статьи и уехать в Ленинград. Но не уехал, а решил остаться. Значит, что-то зацепило его в Черемуховке.

Понимаю, что в голову другого человека не заглянешь. Но мне хочется думать, что Артемьев задержался не из страха, что его уволят из газеты. А потому, что ему понравилась деревня.

Веду собак к вольеру. И шестым чувством понимаю, что что-то не так. Слишком тянут псы поводки, и я инстинктивно придерживаю их. Серко принюхивается к ночному воздуху и негромко рычит. Я упускаю ладонь ему на холку и чувствую, что собачья шерсть встала дыбом.

— Ты чего, Серко? Кого учуял?

Пес вытягивает шею, тянется носом к вольеру. И Бойкий тоже принюхивается. И вдруг громко гавкает.

Рыжий кот выскакивает из собачьей будки. Мечется по вольеру, опрокидывает пустую миску. Миска, звякая, катится по вольеру.

Собаки дергают поводки, заливаются возмущенным лаем. А кот торопливо протискивается в широкую щель под сетчатой дверью вольера. Распластался по доскам, сверкает в темноте зелеными глазами.

Вот ловкач!

От неожиданности я чуть не выпускаю из рук поводок. Хорошо, что петля одета на запястье — иначе не удержать бы рвущихся псов.

Кот шипит и сигает в высокую траву.

Ну, ничего себе!

Опомнившись, я заталкиваю собак в вольер. Перекрывая дверь, отстегиваю ошейники. Бойкий сразу бросается в свою будку, обнюхивает ее, фыркает и рычит. Я понимаю его возмущение.

Но кот хорош! Не придумал ничего лучше, как устроиться в собачьем вольере. Еду он там искал, что ли?

Я спиной вперед выхожу из вольера, следя за тем, чтобы собаки не выскочили и не бросились искать кота.

Закрываю задвижку. И изумленно качаю головой.

Всякие чудеса видел в жизни. Но чтобы кот решил поселиться в собачьем вольере — такого еще не встречал.

И ведь как удачно подкараулил время — когда мы ушли.

Бандит, самый настоящий рыжий бандит.

Скрипнув, открывается дверь дома. На ступеньки падает косая полоска света.

На крыльцо выходит Артемьев.

— Андрей, это вы? — спрашивает он, вглядываясь в темноту.

— Ага, — отвечаю я.

— А я ужин приготовил, — говорит Артемьев. — И чайник горячий.

— Чего ты не спишь? — спрашиваю я.

— Вас жду. Мне с вами надо поговорить.

— Ну, идем.

В доме вкусно пахнет макаронами с тушенкой. Я с удовольствием снимаю с плеча ружье. Скидываю рюкзак и вспоминаю про грибы. Вот же — придумал сам себе мороку. Теперь надо их чистить и замачивать.

Загибаю половик и стелю на пол старую газету.

— Может, поедите сперва? — спрашивает Артемьев.

Я качаю головой.

— Позже.

Артемьев тоже пододвигает себе табурет.

— Я вам помогу.

Вдвоем мы быстро чистим рыжики. У мелких грибов я отрезаю только полые ножки. Крупные шляпки режу пополам.

Споласкиваю грибы и заливаю их чистой и холодной водой. Пусть отмокнут — так из них уйдет едкий сок.

Потом сворачиваю газету с мусором и уношу ее в баню. Пригодится на растопку.

Стоя во дворе, вглядываюсь в темноту — не вернулся ли рыжий кот.

Кота нет. И собаки спокойно лежат в своих будках.

Я возвращаюсь в дом.

Артемьев накладывает мне полную тарелку горячих макарон.

— О чем ты хотел поговорить? — спрашиваю я.

— Андрей, вы можете показать мне Еловое озеро?

Глава 23

— Я — не экскурсовод, — честно предупреждаю я Артемьева. — Еду на базу по работе, но могу взять тебя с собой.

И укладываю в кузов «ЛуАЗа» топор, двуручную пилу, лопату и связку пустых мешков.

— А это зачем? — спрашивает корреспондент, кивая на инструменты.

— Будем строить галечник, — объясняю я. — Заодно и Еловое озеро посмотришь.

Артемьев смешно морщит лоб.

— Галечник? — недоуменно спрашивает он. — Это что такое?

— Объясню по дороге. Садись в машину.

Мельком я бросаю взгляд на небо, чтобы определить погоду.

Над Черемуховкой занимается хмурое осеннее утро. За речкой звонко и хрипло кричит петух, ему откликается второй.

Небо сплошь затянуто низкими облаками. Но по ощущениям дождя не будет. Скорее, наоборот — к обеду поднимется ветерок и разгонит облака.

Не знаю, как я это определяю. Просто понимаю, и все. По виду облаков, по влажности воздуха и еще по тысяче мельчайших примет, которые трудно ухватить сознанием.

Бойкий вылезает из будки. Лениво потягивается, припав на передние лапы, и нерешительно смотрит на меня. Как бы намекает — хозяин, возьми с собой.

— Сегодня остаетесь дома, — говорю я.

В ответ на мои слова Бойкий широко зевает и лезет обратно в будку.

Артемьев заглядывает в кабину «ЛуАЗа»

— Никогда на такой не ездил. А можно, я поведу? А вы пока почитаете мои заметки. Я вчера весь вечер писал. Вы не представляете, сколько материала!

— Много? — улыбаюсь я.

— Не то слово! — воодушевленно кивает Артемьев. — На целую книгу хватит. А мы к вечеру вернемся? А то мне в Ленинград надо.

— Вернемся, — успокаиваю я. — Где твои заметки?

Артемьев отдает мне толстый блокнот. На белой обложке — синий контур Медного всадника и надпись «Ленинград».

— Вот.

Я раскрываю блокнот и удивленно качаю головой — листы в клеточку густо исписаны мелким аккуратным почерком.

— Разберете? — спрашивает Артемьев. — Там пока просто заметки и наброски, чтобы ничего не забыть.

— Разберу, — успокаиваю я его.

Артемьев садится за руль. Я показываю ему, как включаются передачи, и Кирилл неуверенно трогает машину с места. Но быстро привыкает, и вот уже «ЛуАЗик» бодро подпрыгивает по деревенской улице.

А я пристраиваю на коленке блокнот и неторопливо листаю его.

— Я вчера и в школе на уроке посидел, — рассказывает Артемьев. — И в мастерские заглянул, поговорил с механиком. И в медпункте был. Вы знаете, что у вас там замечательный врач?

— Знаю, — улыбаюсь я.

— Представляете, он в сельском медпункте устроил настоящий санаторий.

— Да ладно? — смеюсь я.

— Правда, — кивает Артемьев. — Там даже есть пляжные лежаки для солнечных ванн. И мне врач здорово помог.

— Ну-ка, расскажи!

Мне становится интересно.

— У меня шея начала болеть, — признается Артемьев. — Думал, что где-то застудил. Ну, и попросил Трифона Алексеевича посмотреть. Как будто я пациент.

— Это ты для статьи так придумал?

— Для очерка, — объясняет Кирилл. — Знаете, интереснее всего увидеть человека за работой. А я же не мог сидеть на приеме врача, слушать его разговоры с больными. Вот и решил стать пациентом.

— И как? — интересуюсь я.

— Трифон Алексеевич сказал, что шея у меня болит от сидячей работы. Уложил на кушетку и сделал массаж.

Артемьев ежится.

— Так спину промял, что я каждый позвонок почувствовал, каждую мышцу. И дал телефон специалиста в Ленинграде, к которому надо обратиться.

— Ты для этого и на уроке сидел? — спрашиваю я. — Чтобы собрать материал?

— Конечно, — кивает Артемьев. — И в мастерских помог трактор ремонтировать.

— А ты понимаешь в технике? — удивляюсь я.

— Нет, — улыбается Артемьев. — Я ключи держал и железки подавал. Да не в этом же дело.

Я вижу на его ладони плохо отмытый мазутный след возле большого пальца.

— Люди хорошо раскрываются за работой, в повседневной жизни, — говорит Артемьев. — Этому нас еще на журфаке учили.

Я листаю его заметки и понимаю, о чем он говорит. Записи отрывочные, бессвязные. Иногда это просто одна деталь, одна характерная черта.

Но суть ухвачена верно. Артемьев умеет понять главное, поймать настроение. Потом из этих неприметных деталей легко сложится целая картина.

Я с интересом пролистываю записи до конца и возвращаю блокнот Артемьеву.

— Молодец. Совсем другое дело, не то что статья, из-за которой тебе чуть не уволили.

Артемьев заметно краснеет.

— Глупость я сделал, правда?

— Может, и нет, — неожиданно отвечаю я. — Если бы не та статья, ты бы и знать не знал, что где-то на свете существует Черемуховка. Сидел бы в Ленинграде и не приехал бы сюда.

— Точно, — удивленно говорит Артемьев. — Выходит, все к лучшему?

Я весело смеюсь.

— Ну, это еще за тысячи лет до нас умные люди знали.

Мы въезжаем на базу у Елового озера.

— Заруливай под навес, — говорю я Артемьеву.

Он глушит мотор, отдает мне ключ и помогает разгружать машину. Потом обводит взглядом озеро, заросли тростника, дом и лодки, вытащенные на причал.

— Вот здесь вы и работаете? — спрашивает он.

— Чаще всего, — отвечаю я. — Но вообще, у меня большой участок.

— Здесь хорошо, — уверенно говорит Артемьев. — Спасибо, что взяли меня с собой.

— На здоровье, — улыбаюсь я.

Мимоходом проверяю, все ли в порядке на базе.

Затем сталкиваю на воду одну из лодок и ставлю весла в уключины. Цепь гремит о причал, лодка прыгает на воде. Я подтягиваю ее бортом к причалу.

— Идем за инструментами.

— Мы еще и на лодке поплывем? — радуется Артемьев.

— Точно, — говорю я.

Мы укладываем инструменты на дно лодки.

— Садись на корму, — говорю я Артемьеву, придерживая лодку.

Он шагает, хватается за борт, чтобы удержать равновесие.

А я сажусь на весла и неторопливо гребу мимо заросшего елками островка к дальнему берегу озера. Там я присмотрел хорошее место для галечника — сухой песчаный бугор неподалеку от старой вырубки, на которой много брусники.

Артемьев опускает руку за низкий борт лодки, ведет пальцами по воде.

— Сюда бы на рыбалку приехать, — говорит он.

— Так приезжай, — предлагаю я. — Кто тебе мешает? Не в охотничий сезон место на базе всегда найдется.

— И правда, — улыбается Артемьев. — Тут ехать-то всего два часа от Ленинграда.

Он удивленно качает головой, радуясь такому простому решению. Потом спрашивает:

— Так что такое «галечник»?

— Специальная площадка для птиц, — объясняю я. — Ты знаешь, что не все птицы зимой улетают на юг? Глухари, тетерева, куропатки остаются зимовать здесь.

— А чем они кормятся? — удивляется Артемьев.

— Вот, — говорю я. — Важный вопрос. Пока снег неглубокий — выкапывают ягоды и семена. А потом кормятся березовыми или сосновыми почками. Это очень грубая пища. И чтобы легче ее переваривать, птицы глотают мелкие камешки — гальку.

— Не понял, — уточняет Артемьев, что-то записывая в блокнот. — А как камешки помогают им переваривать пищу?

— Мускульные стенки желудка сокращаются, и камешки перетирают пищу, — объясняю я. — Как мельничные жернова.

— Понял, — кивает Артемьев. — А зачем специальная площадка?

— Обычно птицы клюют гальку вдоль дорог, или в других подходящих местах. Но зимой все заметает снегом и покрывает льдом. А камни постепенно выходят из желудка. Вот и получается, что к весне птице надо восполнить запас камешков. А где?

— В специальном месте, — догадывается Артемьев. — В этом самом галечнике.

— Точно, — улыбаюсь я.

— Слушай, как интересно!

Артемьев незаметно для самого себя переходит на «ты».

— Андрей, ты не против, если я вставлю это в очерк? Читателям понравится.

— Не против, — усмехаюсь я. — Только пиши правду.

Я причаливаю к берегу и привязываю лодку к нависшему над водой ивовому кусту. Мы разбираем инструменты и идем к выбранному месту. Оно недалеко от озерного берега, и это тоже важно.

Встревоженная сорока перепархивает вслед за нами с дерева на дерево и пронзительно стрекочет. Видимо, считает, что мы незаконно вторглись на ее территорию и сердится на чужаков.

Артемьев с любопытством оглядывается. Видно, ему редко приходилось бывать в лесу, здесь для него многое в диковинку.

Сорока отстает только после того, как мы спускаемся в овраг и поднимаемся на пригорок.

— Пришли, — говорю я, опуская на землю рюкзак.

По старой вырубке свободно гуляет ветер, а на опушке хватает поваленных деревьев. Не все из них упали на землю. Часть повисла, зацепившись ветками за соседей, да так и высохла.

Вот такой материал нам и нужен.

Галечник можно устроить разными способами. Можно сделать что-то вроде детской песочницы и наполнить ее речным песком вперемешку с мелкими камушками. Но так гальку быстро заметет снегом, и не все птицы станут ее выкапывать.

Поэтому я задумал более основательную конструкцию.

Я разворачиваю мешковину, в которую завернута пила. Пробую ногтем острые крупные зубья. Пила отзывается еле слышным мелодичным звоном.

— Умеешь пилить? — спрашиваю я Артемьева.

Он качает головой.

— Не приходилось.

— Берись за ручку и тяни пилу на себя, — объясняю я. — От себя не толкай, позволь тянуть мне. Понимаешь? Все просто. Потянул — отпустил. Потянул — отпустил.

Я выбираю сухое бревно подходящей толщины. Оно удобно лежит на гнилой березе почти над самой землей.

— Давай, попробуем, — говорю я.

Мы встаем друг напротив друга и начинаем пилить. Поначалу упругое полотно гнется, пила звенит, зубья вязнут в сухой древесине.

Но Артемьев старается, и постепенно дело идет на лад. И вот уже пила звонко поет:

— Вжих! Вжих!

А из-под зубьев на землю сыплются желтые опилки.

Сухая щепа с треском лопается, и первое бревно падает на землю. А я выбираю следующее.

— Вжих! Вжих!

Из бревен мы делаем раму для настила. Бревна проволокой привязываем к подходящим соснам, а под них для прочности вбиваем топором подпорки. На бревна кладем жерди потоньше — вплотную друг к другу. Их я уже просто прибиваю к бревнам длинными гвоздями. В конце концов, у нас получается настил на уровне пояса.

— Зачем так? — спрашивает меня Артемьев, утирая рукавом потный лоб.

— Чтобы гальку не заметало снегом, — объясняю я. — А сверху сделаем крышу из елового лапника.

Настил получился прочным — по нему можно даже ходить. Вес песка и гальки он точно выдержит.

На четырех длинных жердях мы устраиваем крутую двускатную крышу. Постепенно вырисовывается вся конструкция — что-то, вроде длинного шалаша на подпорках.

— Идем за лапником, — говорю я.

Густой ельник находится тут же, неподалеку. Я топором обрубаю с елок нижние ветки, а Артемьев таскает их к галечнику.

Елкам это не вредит — все равно нижние ветки сохнут и отмирают от недостатка солнечного света.

Сухая хвоя сыплется на мягкую землю, попадает в голенища сапог и колется.

И вот у нас целая груда лапника. Я влезаю на настил. Артемьев подает мне еловые ветки а я привязываю их к жердям, комлями вверх. Перекрываю основательно, в несколько слоев — так ветки не сломает снегом.

— Настоящий шалаш, — улыбается Артемьев, заглядывая внутрь. — Мы в детстве похожие строили.

Я вижу, что ему нравится это занятие.

— А вот эта жердь зачем? — спрашивает он, показывая на длинную палку, которая идет чуть ниже крыши.

— Для подкормки, — объясняю я. — На нее удобно вешать пучки овса и веток с семенами.

— И это все для птиц? — удивляется Артемьев.

— Ага, — киваю я.

И добавляю:

— Такая работа.

— Ты как будто управляющий гостиницы, — неожиданно смеется Артемьев. — Только это гостиница не для людей, а для зверей.

Я тоже смеюсь — настолько неожиданно и точно его сравнение.

— А что дальше? — спрашивает Артемьев, когда шалаш полностью готов.

— Ты еще не проголодался? — интересуюсь я.

— Есть немного, — признается корреспондент. — Но я потерплю. Очень интересно, чем теперь займемся.

— Теперь поедем за галькой, — говорю я. — увидишь место, где Песенка впадает в Еловое озеро.

Глава 24

Мы с Артемьевым возвращаемся к лодке.

Как я и ожидал, ветер разогнал облака, и над озером светит солнце. Лучи пронизывают темную воду, и от легкой ряби в глубине озера играют темные и светлые блики.

Артемьев подходит к самому краю воды.

— Кто это? — спрашивает он, показывая куда-то вниз.

По песчаному дну медленно ползет тонкая трубочка, склеенная из травинок и угловатых песчинок. Из трубочки торчит темная голова, похожая на спичечную головку, и две пары ножек.

— Ручейник, — говорю я. — Отличная наживка для рыбы. Их здесь много.

— Никогда раньше не замечал, — удивляется Артемьев.

Он заходит в воду, закатывает рукав и оглядывается на меня:

— Не кусается?

— Нет, — с улыбкой говорю я.

Артемьев осторожно, чтобы не раздавить домик, держит ручейника в пальцах. Ручейник прячется внутрь, затыкая вход головой.

В зависимости от вида ручейники бывают белого, зеленого и даже голубоватого цвета. И домики свои строят из самых разных материалов — из песчинок, листьев, из трубочек тростника.

Некоторые вообще обходятся без домиков — живут себе на дне, прячась под листьями и камнями.

Но у них есть одна общая черта — ручейники живут только в чистой воде. Неважно, речка это или озеро. Даже глубокая лужа на старой лесной дороге им вполне подходит — если часто наполняется дождями.

— Можно, я сяду на весла? — спрашивает Артемьев.

Он гребет медленно, иногда поднимая веслами брызги. И все время крутит головой по сторонам.

Я не тороплю его. Дел осталось не так и много, времени нам хватит. Пусть наполнится впечатлениями, проживет этот день не спеша.

Только изредка подсказываю:

— Правее, ближе к берегу.

Справа медленно проплывают домики, которые мы построили в прошлом году. Они стоят чуть поодаль от берега, среди сосен. С воды видно только крыши.

— Еще одна база? — спрашивает меня Артемьев.

— Ага.

— Слушай, ну ладно — летом, — неожиданно говорит он. — А как здесь зимой? Ведь только снег, и никого вокруг.

— Зимой хорошо, — улыбаюсь я. — Спокойно.

— Расскажи, — просит Артемьев.

А как ему рассказать?

Озеро замерзает и превращается в заметенную снегом равнину. По ней можно добраться до островка — на время зимы он как бы соединяется с сушей.

Жизнь в лесу не исчезает совсем, она словно затихает, прячется.

И в этой тишине, в этом покое каждая мелочь становится событием.

Пестрая сорока сядет на березу, стряхнув с веток пушистый иней, мышь пробежит, оставляя на снегу тонкую строчку следов — все это замечается. Врезается в память и остается в ней надолго.

Иногда придет на озеро рыбак с зимними удочками. Просто случайный человек, который постучится в дом, чтобы погреться и выпить чаю.

И ты поставишь на огонь чайник, нарежешь тонкими ломтиками замерзшее сало на хлеб и проговоришь с этим рыбаком до вечера, до тех пор, пока в окне не сгустятся синие зимние сумерки.

И ведь интересно, и всегда найдется, о чем поговорить.

А потом он уйдет вперевалку на автобус, неся на плече тяжелый ящик со снастями. И все, что от него останется — только следы на снегу, да и их через день заметет.

Остатки сала непременно вывесишь на нитке за окно — пусть кормятся синицы. Когда они чирикают за стеклом, жить становится веселее.

Ночной волчий вой, тонкая корочка льда, которая за ночь намерзла на проруби, скрип снега под широкими лыжами. Запах дыма из трубы и тепло от кирпичной печки, неровный свет керосиновой лампы, падающий на книжные строчки — все становится важным.

Кажется, мелочи. Но ты остро чувствуешь их и понимаешь — из этих мелочей складывается жизнь.

Я, как могу, рассказываю об этом Артемьеву. Выходит не очень складно, да и не важно. Важно, что он, кажется, понимает.

— Жизнь — она не снаружи, — говорю я. — Не суета вокруг. Она внутри тебя, и эта-то жизнь по-настоящему интересная. Но чтобы ее почувствовать, надо иногда вынырнуть из суеты. Оглядеться, остановиться. Просто вздохнуть.

Артемьев молча кивает. Загребает сильнее правым веслом и заводит лодку сквозь тростники в устье Песенки. Мы доплываем до порога возле самого устья. Здесь совсем мелко, из воды наполовину торчат крупные камни.

Я забираю у Артемьева весла и, глядя вперед, подвожу лодку к галечной отмели. С отмели, громко хлопая крыльями, взлетает крупная птица.

— Кто это? — вздрогнув от неожиданности, спрашивает Артемьев.

— Тетерка, — улыбаюсь я. — Она как раз клевала здесь камни. Хорошее место.

Привязав лодку, мы наполовину наполняем мешки крупным речным песком, перемешанным с мелкими камешками. Лопата неприятно скрежещет по камням.

Потом мы грузим мешки в лодку, и она заметно проседает в воде.

— Хватит, — решаю я, когда наполнен восьмой мешок. — За четыре раза дотащим.

И смотрю на часы. Начало четвертого. День незаметно прошел.

— Как у тебя со временем? — спрашиваю я Артемьева.

Он машет рукой.

— Поеду ночью, или рано утром.

— Не хочется уезжать? — улыбаюсь я.

— Не хочется, — признается корреспондент. — Знаешь, я только-только начал чувствовать что-то такое…

Он разводит руками — не может подобрать подходящее слово.

— Идем, — решаю я. — Кое-что тебе покажу.

Мы поднимаемся по крутому откосу наверх и выходим на тропинку. Тропинка приводит нас на поляну, где под старой сосной желтеет травянистый бугор землянки Трифона. Неподалеку от землянки — глубокий раскоп. Его отвесные края здорово оплыли от недавних дождей.

— Что это за место? — удивленно оглядываясь, спрашивает Артемьев.

— Дом, — улыбаюсь я.

Веду его вокруг неприметного бугра и показываю почерневшую дверь землянки. К ней ведут несколько ступенек. Они выкопаны прямо в земле и вымощены жердями.

— Человек прожил здесь три года.

— Один? — не верит Артемьев.

Я киваю.

— Ага.

— Он что, скрывался от кого-то?

— Нет, — смеюсь я. — Просто жил.

Артемьев спускается по ступенькам. Тянет на себя дверь — она просела и цепляет створкой землю. Артемьев приподнимает дверь, и она со скрипом открывается.

Корреспондент осторожно заглядывает внутрь. Потом оборачивается ко мне.

— Можно?

— Входи, — киваю я. — Сейчас здесь никто не живет.

В землянке все по-прежнему. Крепкие лежанки из круглых жердей, маленький стол, словно в вагонном купе. Высохший чурбак вместо табурета.

Сложенная из булыжников печка накрыта толстым железным листом, порыжевшим от ржавчины.

— Здесь даже электричества нет, — говорит Артемьев. — Значит, у него не было ни телевизора, ни радио?

Он оглядывается.

— Хотя, приемник, наверное, можно на батарейках…

— Не было у него радио, — говорю я. — Была икона, и лес вокруг. Иногда этого достаточно.

— Но зачем? — недоумевает Кирилл. — В двадцатом-то веке? Чего он хотел?

— Разобраться в себе.

— Получилось у него? Что с ним? Где он сейчас?

Я улыбаюсь.

— Получилось. С ним все хорошо.

Артемьев садится к столику. Достает из кармана блокнот, что-то быстро пишет, не обращая внимания на полумрак. Мимоходом колупает пальцем наплыв воска на столе. Его взгляд на мгновение уплывает в сторону.

Кажется, он представляет себе, как писал бы здесь зимой при свечке, под гул огня в печи и завывание зимнего ветра.

Дописав, Артемьев смотрит на меня.

— Андрей, ты можешь нас познакомить? — решительно спрашивает он. — Это такая история получится.

Я качаю головой.

— Не надо о нем писать. Сейчас не то время. И ему навредишь, и себе. Не обо всем надо говорить. Идем, еще кое-что тебе покажу.

Мы выходим из полумрака землянки на воздух. Я веду Артемьева к раскопу — мимо поленницы, возле которой стоит изрубленный топором чурбак. На нем блестит присохшая рыбья чешуя. Под навесом лежит забытое деревянное корыто и сечка, которой Трифон мельчил траву для своих снадобий.

Корыто треснуло почти насквозь.

Артемьев поднимает сечку с таким выражением лица, словно держит в руках инструмент людей из каменного века.

Я подвожу его к раскопу.

— Здесь уже второй год работают археологи, — говорю я. — И нашли много интересного. На этой поляне сотни лет жили люди. Представляешь? На месте нынешнего Ленинграда была только топкая дельта и низкие болотистые острова. А люди уже приходили на эту поляну и селились здесь. Год за годом, человек за человеком.

Артемьев внимательно смотрит на дно раскопа.

— Там что-то есть, — говорит он. — Как туда спуститься?

За поленницей мы находим лестницу, которую оставили археологи. Приставляем ее к краю раскопа. Артемьев спускается вниз и что-то подбирает с размытой дождем земли. Вылезает наверх и показывает мне на ладони крупную стеклянную бусину. Бусина неровная, желтого цвета с ярким синим глазком.

— И как археологи ее не заметили? — удивляется Артемьев.

— Она лежала в земле, — объясняю я. — А дождями ее вымыло.

— Как думаешь, сколько ей лет?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, я не специалист. Наверняка, не одна сотня — видишь, на какой она глубине?

— Как думаешь, Андрей, я могу оставить ее себе?

Я понимаю Артемьева. Для него эта стеклянная бусина — память о сегодняшнем дне.

Как зарубка на дереве для Робинзона.

— Я дам тебе номер руководителя экспедиции, — говорю я. — Спроси у него.

— А ты с ним знаком? — изумляется Артемьев. — Слушай, как это получается? Ты живешь здесь, в деревне, в глуши. А знаешь куда больше интересных людей, чем я.

Он прячет бусину в нагрудный карман.

Я смеюсь.

— Не бывает неинтересных людей, Кирилл. Идем, скоро начнет темнеть.

Мы возвращаемся к лодке. Я сам сажусь на весла и гребу к тому месту, откуда короче всего пройти к галечнику.

Потом мы таскаем тяжелые мешки с песком через лес. По лицу течет пот, вокруг вьются надоедливые осенние мухи.

Я забрасываю мешки на настил и распарываю их ножом.

— Зачем? — удивляется Артемьев. — Хорошие же мешки.

— Чтобы песок не просыпался в щели.

Разравниваю песок лопатой, чтобы он покрывал мешковину ровным слоем.

— Вот и все. Спасибо за помощь. Думал еще напоить тебя лесным чаем у костра, но времени совсем нет. Дома поужинаем, как следует.

— Тебе спасибо, Андрей, — улыбается Артемьев.

Мы идем к лодке. По пути я замечаю в стороне рябину. Невысокое деревце густо усыпано гроздьями крупных оранжевых ягод.

— Погоди-ка, — говорю я Артемьеву.

Срезаю длинную ивовую рогульку, и этим нехитрым инструментом собираю с рябины высоко висящие кисти.

— Зачем? — с интересом спрашивает Артемьев, ссыпая ягоды в мешок. — Они же кислые.

Он пробует одну ягоду и морщится.

— Кормить птиц зимой, — объясняю я.

Мы набираем два полных мешка рябины и относим их в лодку. На озеро опускаются сумерки, и я быстро гребу к базе.

Пока Артемьев прогревает машину, я успеваю рассыпать рябину тонким слоем на старых газетах прямо в доме. Пусть сохнет. Мыши, конечно, до нее доберутся, но всю не съедят.

Мы возвращаемся в Черемуховку. Я веду машину, а Кирилл о чем-то сосредоточенно думает, глядя в темноту за окном. Потом спрашивает:

— Андрей, а можно я приеду сюда зимой? Хоть на пару дней, а лучше на неделю? Хочу пожить на озере один, попробовать — как это.

— Легко, — улыбаюсь я. — Только позвони сначала, предупреди, что приедешь. В этот раз тебе повезло, а мог бы и не застать меня дома.

— Да, об этом я не подумал, — смеется Артемьев. — Свалился, как снег на голову. А как тебе позвонить? У тебя же телефона нет.

— Для этого существует специальный надежный способ связи, — серьезно объясняю я. — Звонишь в наш сельсовет, Федору Игнатьевичу. Выслушиваешь от него все, что он о тебе думает. Потом просишь передать мне, что ты звонил, и терпеливо ждешь у телефона.

— Сложная механика, — удивляется Артемьев.

— Другой нет. Лучше звони около девяти вечера, в это время я часто захожу в сельсовет.

— А я вчера так и не поговорил с Федором Игнатьевичем, — признается Артемьев. — Два раза проходил мимо сельсовета, а зайти не решился.

— Поговоришь еще, — успокаиваю я корреспондента. — А хочешь, сейчас вместе зайдем.

— Хочу, — решительно кивает Артемьев. — Надо извиниться перед ним за статью.

Когда мы въезжаем в Черемуховку, я бросаю взгляд на окна сельсовета. Свет в них не горит — значит, Федора Игнатьевича нет на месте.

— Не судьба, — улыбаюсь я. — В другой раз поговорите.

«Другой раз» наступает буквально через минуту. Я останавливаю машину возле «Жигулей» Артемьева, а из-за них как раз и выходит Федор Игнатьевич.

Как будто в засаде караулил!

— Явились! — грозно говорит председатель. — Что ж ты, Андрей Иванович, с этим поганцем возишься? Я его вчера весь день по деревне ловил, а он с тобой!

Федор Игнатьевич наступает на оторопевшего от неожиданности Артемьева.

— Что ты в совхозных мастерских вынюхивал? Мне люди все рассказали! Опять хочешь какие-нибудь гадости про нас написать? Технику мы плохо ремонтируем?

Артемьев растерянно крутит головой, не зная, что ответить.

— Брось, Федор Игнатьевич, — смеюсь я. — С этой статьей чистое недоразумение вышло. Прости парня, ему самому не по себе, что так получилось. Идем лучше с нами ужинать, а то у нас с утра ни крошки во рту не было. За ужином и поговорите.

Мы идем к дому.

Собаки радостно лают, приветствуя нас, и бегают кругами по вольеру.

Я подхожу к ним и буквально застываю от изумления.

Посреди вольера на досках лениво растянулся рыжий кот. Он совершенно не боится бегающих вокруг него псов. Наоборот, псы старательно обегают кота стороной.

Кот лежит на боку, подняв голову, и смотрит на меня оценивающим взглядом. Его глаза светятся в темноте, как два зеленых светляка.

Глава 25

Кота я зову Бандитом.

А как еще назвать здоровенного рыжего нахала, который самовольно вселился в вольер к двух охотничьим псам? Да еще и умудрился навести там свои порядки.

Серко, как пожилой и умный пес, быстро примиряется с новым соседом. Бойкий пытается протестовать, но, получив по морде когтистой лапой, без боя отдает коту свою будку.

Не знаю, чем она так приглянулась Бандиту, но кот целые дни проводит внутри, или растянувшись на плоской крыше.

К мискам Бандит подходит первым. Внимательно обнюхивает еду сначала в одной миске, потом — в другой. Выбирает, где повкуснее, и начинает неторопливо есть. Как назло, это миска Бойкого. Пес обиженно лает, но это не производит на кота никакого впечатления — он и ухом не ведет.

Тогда Бойкий пытается отпихнуть кота мордой, но натыкается на презрительный прищур зеленых глаз и отступает.

Пес, который с азартом гоняет кабанов, пасует перед наглым котом.

Я не смеюсь, чтобы не обидеть Бойкого — животные очень тонко чувствуют насмешку.

Вместо этого иду в дом, беру третью миску и щедро кладу в нее перловку с мясом.

Ставлю миску в вольер, подальше от кота, и говорю Бойкому:

— Иди, ешь.

Но Бандит, дождавшись, пока я отойду, первым направляется к миске. И что мне теперь — стоять рядом, пока Бойкий спокойно не поест?

Ситуация забавная, но может кончиться нешуточной дракой.

Я решаю выманить кота из вольера. Покупаю в магазине у Лидии полкило вареной колбасы, нарезаю ее мелкими кусочками и выкладываю из колбасы дорожку от вольера к дому.

Кот лежит на крыше будки и внимательно следит за мной, изредка дергая левым ухом. Собаки тоже понимают, что происходит что-то необычное — они застыли у стенки вольера, просунув мокрые носы сквозь сетку. Ноздри их жадно раздуваются.

— Кис-кис! — зову я.

Наконец, кот лениво сползает с будки. Протискивается под дверью вольера и обнюхивает первый кусочек колбасы. Смотрит на меня, словно прикидывая — что я задумал.

Потом берет колбасу с таким видом, словно делает мне одолжение.

Но берет!

Дальше дело идет проще. Кот следует по дорожке из колбасы. Поднимается на крыльцо. Застывает только на пороге дома. Снова смотрит на меня. Кажется, он раскусил мою хитрость. Но следующий кусочек колбасы лежит совсем близко, сразу за порогом — нужно только сделать шаг.

И кот делает его.

Аппетитные кусочки приводят кота прямиком к теплой кирпичной лежанке. Возле нее я заранее постелил старое байковое одеяло и поставил блюдце с молоком.

Кот лакает молоко и блаженно щурится. Потом топчется по байковому одеялу, уминая его.

— Молодец, — улыбаясь, говорю я. — Вот твое место. Согласись, здесь намного лучше, чем в собачьем вольере?

Дождавшись, когда кот уляжется, я закрываю дверь. А сам раскладываю на кухонном столе свои записи — надо подготовить отчет о работах для охотобщества.

Аккуратно заполняя графы, я краем глаза замечаю какое-то движение. Поднимаю голову и вижу, что кот сидит возле двери и смотрит на меня.

— Куда ты собрался? — с улыбкой спрашиваю я. — Сиди дома — сегодня дождь обещали.

Но кот продолжает гипнотизировать меня взглядом. Когда я снова опускаю голову, он раскрывает пасть и издает требовательный утробный рык:

— Ммуау!

— Ладно, — усмехаюсь я, — не будем ссориться.

Кошки — очень гордые, обидчивые и злопамятные животные. Они не терпят никакого насилия, и никогда его не забудут. Приручить кота куда труднее, чем кажется на первый взгляд. Особенно, если это кот взрослый и самостоятельный.

Требуется немалая выдержка, и я об этом знаю.

Поэтому встаю и открываю дверь.

— Иди.

Вслед за котом выхожу на крыльцо и вижу, как Бандит протискивается обратно в вольер к собакам.

Конечно, Бойкий уже занял свою будку. Но кота это не останавливает. Он решительно лезет внутрь.

— Куда ты? — пытаюсь я вразумить кота.

Но кот глух к голосу разума. Он скрывается в будке.

Я жду скандала, драки — чего угодно — и стою наготове, чтобы вмешаться.

Но в будке подозрительно тихо.

Тогда я обхожу вольер и с улицы заглядываю в будку.

Бойкий лежит на боку и смотрит на меня, подняв морду. А кот спокойно спит, привалившись к теплому собачьему брюху.

— Да вы, похоже, подружились, — смеюсь я.

Бойкий зевает, опускает голову и закрывает глаза — тоже решил вздремнуть после обеда.

С бумагами я заканчиваю только к вечеру. На часах половина девятого, за окном давно стемнело. Поздний октябрьский дождь тихо скребется в стекло, словно просит впустить его в дом.

Я набрасываю куртку и выхожу из дома. Мне нужно в сельсовет — сегодня четверг, и я жду звонка от Кати. Завтра она приедет из Ленинграда на выходные. Мне нужно узнать, во сколько встречать ее на вокзале.

Бандит тоже куда-то собрался. Несмотря на дождь, он решительно вылезает из вольера.

— Куда ты? — спрашиваю я. — Вымокнешь ведь.

Кот смотрит на меня и бесшумно исчезает в высокой траве.

Махнув на него рукой, я иду в сельсовет. Поднимаясь на крыльцо, слышу громкие голоса — Федор Игнатьевич с кем-то спорит.

Вежливо постучав, я захожу внутрь. Оказывается, к председателю зашел директор школы Воронцов.

— Добрый вечер, Андрей Иванович, — здоровается со мной Воронцов и снова нависает над сидящим за столом председателем.

— А я вам говорю, Федор Игнатьевич, что автобус необходим!

— Да где же я его возьму? — очень натурально удивляется председатель. — У меня ведь не автопарк! Или ты, Алексей Дмитриевич, в совхозных мастерских автобус видел?

— Не видел, — соглашается Воронцов. — Но автобус нужен. На чем я детей повезу?

— Пусть отдел образования автобус выделяет, — предлагает Федор Игнатьевич. — Это их затея.

— Да нет у РОНО автобуса, — объясняет Воронцов.

— Так и у меня нет, — разводит руками председатель. — Извини, Алексей Дмитриевич, ничем не могу помочь.

— О чем шумите? — улыбаясь, спрашиваю я.

Необычное поведение рыжего кота здорово подняло мне настроение.

— В понедельник в райцентре олимпиада по математике, — огорченно говорит Воронцов. — А ребят везти не на чем.

Тут ему в голову приходит идея, и он снова поворачивается к председателю:

— Может, райком автобус выделит?

— Сколько наших ребят едет на олимпиаду? — спрашиваю я.

— Шестеро, — с гордостью говорит Воронцов.

— Тогда никаких проблем, — киваю я. — Мы с Федором Игнатьевичем вас отвезем. В две машины как раз все поместятся. Правда, Федор Игнатьевич?

— Ну, в райцентр отвезем, — соглашается председатель. — А обратно? Это ведь не на один час мероприятие. А кто за меня работать будет?

— Федор Игнатьевич, — с укоризной говорю я. — Ты посмотри на это с другой стороны. Ученики нашей школы участвуют в районной олимпиаде — это же повод для гордости.

— Да разве я против? — уже сдаваясь, говорит председатель. — Я все понимаю. А, черт с вами! Отвезем ребят, Алексей Дмитриевич. Тем более, и Андрей Иванович согласен, и автобус просить не надо.

— Ваш Сережа тоже едет на олимпиаду, — неожиданно говорит мне Воронцов.

— Как? — удивляюсь я. — Ему же тройка в четверти грозила.

— Исправил, — улыбается Алексей Дмитриевич. — Очень хочет на олимпиаду. Задело парня за живое. До самого автобуса сидит над задачками.

— Это хорошо, — смеюсь я. — Здоровое самолюбие.

Я чувствую гордость за брата. Упорство — хорошее качество для мужчины. Куда лучше, чем упрямство.

— Спасибо за помощь, Андрей Иванович, — говорит Воронцов.

Жмет руку мне, потом — председателю, и выходит из сельсовета.

И в этот момент пронзительно звонит телефон. Федор Игнатьевич придвигает мне аппарат. Я снимаю трубку и слышу радостный голос Кати.

— Андрей? Привет! А у нас завтра всего две пары лекций, представляешь? И я сразу с занятий успеваю на электричку. Здорово, правда?

— Конечно, — с улыбкой говорю я. — Значит, встречаемся у паровоза?

Паровоз, который стоит на вокзале Волхова — наше любимое место встреч. Этот паровоз в блокаду возил хлеб в Ленинград, а теперь навечно стоит на перроне вокзала.

Застывшая память.

— У паровоза, — подтверждает Катя. — Андрей, а ты не против, если со мной приедет Вера?

— Почему я должен быть против? — удивляюсь я.

— Ну, просто мы с ней договорились в самый последний момент. Я не успела тебе сказать.

— Это нормально, — одобрительно говорю я. — В жизни должны быть приятные неожиданности. Значит, завтра мы с Павлом готовим праздничный обед на четверых.

— Андрей, ты замечательный, — говорит Катя.

Слышать это очень приятно.

— Как там бдительная вахтерша? — с улыбкой спрашиваю я. — Не ворчит, что ты занимаешь телефон?

— Нет, — хохочет Катя. — Мы с Ниной Андреевной подружились. По вечерам пьем чай с конфетами. А вот на тебя она сердится за твои выдумки.

— Передай ей, что я прошу прощения, — смеюсь я. — До завтра?

— До завтра, — повторяет Катя. — Я очень скучаю.

И вешает трубку.

Я тоже кладу трубку на рычаги и пододвигаю телефон обратно к председателю.

— Спасибо, Андрей Иванович, — неожиданно говорит мне Федор Игнатьевич.

— За что? — удивляюсь я.

— Да за все, — кивает председатель. — Я ведь знаю, что со статьей в газете ты мне помог.

— С чего ты взял, Федор Игнатьевич?

Беглов точно не стал бы ничего рассказывать председателю. И генерал Вотинов тоже.

— Знаю, — упрямо кивает Федор Игнатьевич. — И с корреспондентом этим ты правильно рассудил. А я в горячке чуть не обидел человека.

— Да ладно, — улыбаюсь я. — Было бы о чем говорить. Пойду я, Федор Игнатьевич.

Я выхожу на крыльцо, в промозглую темень, и нос к носу сталкиваюсь со своим младшим братом. Сережка стоит на крыльце сельсовета и, похоже, дожидается меня.

— Ты почему не уехал домой? — строго спрашиваю я.

— Над задачками засиделся. Опоздал на автобус.

Я по глазам вижу, что брат хитрит.

— Дома заниматься неудобно? — спрашиваю я.

— Ну, да, — вздыхает Сережка. — То батя ворчит, то к Ольке подружки приходят.

— Тогда позвони домой, предупреди, что заночуешь у меня, чтобы родители не волновались.

— Да они поймут, — возражает Сережка.

Но в этом я непреклонен.

— Звони, я тебя здесь подожду.

Я жду брата на крыльце. Дождь тихо шуршит в траве, в зарослях сникших и пожелтевших люпинов.

Потом мы с Сережкой, не торопясь, идем к дому.

— Надеешься на олимпиаде первое место взять? — с интересом спрашиваю я.

— Нет, — серьезно отвечает Сережка. — Первое место возьмет Таня. А я — второе.

Его голос звучит уверенно, но без бахвальства.

— Ты молодец, — говорю я. — Даже если никакого места не займешь. Не в этом дело. Ты решил попасть на олимпиаду, и попал.

— Ты серьезно? — недоверчиво спрашивает брат.

— Абсолютно, — киваю я.

Сережка радостно улыбается. Мое одобрение важно для него.

— Сейчас поужинаем, и кухня в твоем распоряжении, — говорю я. — Занимайся, сколько нужно, только до утра не засиживайся.

— Да я пару раз повторю задачки, и все, — кивает брат.

Мы подходим к дому. На крыльце неподвижно сидит Бандит и смотрит на нас.

— Ты кота завел? — удивляется Сережка.

Я смеюсь.

— Он сам завелся. Пришел, неизвестно откуда.

Тут я вспоминаю, что так и не спросил Федора Игнатьевича, чей это кот. Хотел спросить, а потом забыл.

Но это не горит. Спрошу при следующей встрече.

Я поднимаюсь на крыльцо и вижу, что перед котом лежит убитая мышь. Мышь лежит не кое-как, а на боку, ее хвост аккуратно вытянут.

Как будто это экспонат на выставке охотничьих трофеев.

— Так вот куда ты ходил, — усмехаюсь я. — На охоту? А добычу мне принес, похвастаться?

Кот внимательно смотрит на меня. Есть в кошачьем взгляде что-то гипнотическое. Недаром, у многих народов именно кошки считались священными животными.

Я открываю дверь и киваю коту:

— Заходи. Заслужил блюдце молока и мягкую постель.

Но Бандиту не нужны мои подачки. Он одним прыжком соскакивает в траву, оставив мышь на крыльце, и идет к собачьему вольеру. Привычно протискивается в широкую щель под дверью и залезает в будку к Бойкому.

— Куда это он? — удивляется Сережка. — Он что, в вольере с собаками у тебя живет?

— Ага, — смеюсь я.

— А мышь он зачем оставил?

— А это плата. Плата за колбасу.

Глава 26

С первыми заморозками Бандит все же перебирается в дом. Днем он прикидывается добропорядочным домашним котом — лакает молоко из блюдца, спит на теплой лежанке, свернувшись рыжим клубком. И даже урчит, не открывая глаз, когда я протягиваю руку, чтобы его погладить.

Но стоит только в окне сгуститься сумеркам, кот уже сидит у двери и требовательно смотрит на меня. Если я не тороплюсь выпустить его на волю, кот начинает мяукать низким звучным голосом.

Тогда я приоткрываю дверь, и Бандит уходит на охоту.

Выходя утром из дома, я всегда нахожу на крыльце свежую добычу Бандита. Чаще всего это мыши или кроты. Один раз я обнаружил на ступеньках дохлую ворону — не знаю, как кот умудрился ее поймать.

Катю Бандит признал сразу. Стоило ей войти в дом, как кот потерся головой о ее ноги. А потом запрыгнул на колени.

— Какой тяжелый, — удивилась Катя. — Откуда он взялся?

— Не знаю, — ответил я. — Всю деревню обошел, ни у кого такой кот не пропадал. Может, из города привезли и выпустили подальше, чтобы не нашел дорогу домой?

Пока Катя была в Черемуховке, Бандит даже не ходил на охоту. Мирно спал у нас в ногах, на улицу выбегал только утром, и то ненадолго — сделав свои дела, сразу возвращался в дом.

Но вот Катя уехала, и кот снова собирается в привычную вылазку.

— Мя-а-ау! Мя-а-ау!

Он негодует, что я не спешу ему на помощь. А я как раз чищу ружье, у меня руки в ружейном масле.

— Подожди, — говорю я Бандиту. — Дай мне закончить.

— Мя-а-ау!

Делать нечего. Придерживая дверную ручку чистой тряпкой, я открываю дверь. Кот ужом пролезает в узкую щель, выбегает на крыльцо и застывает рыжей статуей.

Его спина напряжена, морда задрана к небу, усы мелко подрагивают.

А с неба тихо падают мягкие хлопья снега. Словно сединой припорошило траву, крыши домов стали рябыми от снега.

— Вот и зима, — говорю я коту.

Бандит подозрительно смотрит на меня, как будто предполагает, что это я устроил зиму.

— Может, останешься дома, у печки? — предлагаю я.

Но кот неторопливо спускается с крыльца и исчезает в темноте, оставляя на свежем снегу черные следы.

А я возвращаюсь в дом, протираю ружье и убираю его в чехол. Потом завариваю себе горячий крепкий чай. Меня ждет вечер — уютный, как старый шерстяной свитер.

Треск догорающих дров в печи, чай вприкуску с круглой, твердой карамелью и хорошая книга. Сегодня я выбираю «Таис Афинскую» Ивана Ефремова. Эту книгу мне прислал в подарок Георгий Петрович Вотинов. Генерал знает, как я люблю историческую фантастику.

Трифон полностью вылечил генерала. Медицинская комиссия, которой так опасался Георгий Петрович, не отправила его в отставку. Генерал продолжает служить, и скоро снова собирается ко мне — потропить зайцев по первому, неглубокому снегу.

Я неторопливо листаю страницы. Чудом уцелевшая бабочка вьется вокруг лампы, шуршит крыльями, отбрасывает на стены огромную мечущуюся тень.

Допив чай, я разбиваю кочергой тусклые угли в печке и закрываю заслонку, чтобы тепло за ночь не вытянуло из дома.

Потом перебираюсь с книжкой под одеяло. Глаза слипаются, в воображении шагают фаланги Александра Македонского. Книжка падает из моих рук, и я засыпаю.

А за окном идет снег.

* * *

Утро начинается с бодрого собачьего лая. Я слышу, как скрипит снег под чьими-то шагами. Гость медленно поднимается по ступенькам, стучит в дверь.

— Андрей Иванович, вы дома? — слышу я голос соседки, бабы Тани.

— Входите! — в ответ кричу я.

Но баба Таня еще долго стряхивает с обуви снег на крыльце, и только потом заходит в дом. Останавливается в дверном проеме и снова спрашивает:

— Можно к вам?

На ней резиновые галоши, надетые прямо на серые шерстяные носки, серая фуфайка и серая шерстяная шаль. Снежинок на шали нет — значит, снегопад уже закончился.

— Входите, — с улыбкой киваю я.

И пододвигаю старушке табурет.

— Присаживайтесь. У вас что-то случилось, нужна помощь?

С бабой Таней мы знакомы уже давно. Я помогал ей пристраивать щенков, которых родила ее собака Найда. Живем мы мирно, по-соседски — здороваемся при встрече, говорим о погоде. Я знаю, что у бабы Тани есть сын. Он живет в райцентре и давно предлагает матери переехать к нему. Но у сына семья, и баба Таня не хочет стеснять его. И дом бросать тоже не хочет.

Год назад у бабы Тани было совсем плохо с ногами. Ходила еле-еле, опираясь на табурет. Помог Трифон — прописал ей компрессы и мази, лечил и уколами. Сейчас баба Таня уверенно ходит с палочкой.

Соседка тяжело опускается на табурет. Молчит, глядя даже не на меня, а куда-то сквозь меня. Такой взгляд бывает у пожилых, они больше живут в своих воспоминаниях, чем в реальном мире.

— Хотите чаю? — предлагаю я.

Соседка снова смотрит на меня. Кивает:

— Спасибо, Андрей Иванович. Не до чаю мне. Пришла на вашего кота жаловаться.

— На Бандита? — удивляюсь я. — А что он натворил? В окно к вам залез?

Баба Таня качает головой.

— Бандит, говоришь? Чистая правда, бандит и есть. Он курицу у меня утащил.

Я уверен, что ослышался. Поэтому переспрашиваю:

— Кот утащил курицу?

Соседка строго кивает.

— Я сама видела, Андрей Иванович, как он ее по двору волок. Белую курицу, она лучше всех неслась. В окошко я его видела. Закричала, чтобы бросил, да разве он послушает? А пока оделась, пока на крыльцо вышла — его и след простыл.

— Может, вам показалось, Татьяна Семеновна? — вежливо спрашиваю я. — Темно ведь было?

— Темно, — соглашается соседка. — А только у меня фонарь напротив дома. И снег ночью выпал — а на снегу хорошо видать было. Сама видела, как ваш кот схватил хохлатку за шею и потащил.

Вот тебе и раз! Я смотрю на бабу Таню, и не знаю, что делать. В деревне соседские отношения дороже всего. Но и возводить напраслину на кота я не хочу. Уже понимаю, что надо идти и разбираться на месте. Но цепляюсь за последнюю надежду.

— А вы ведь куриц на ночь запираете в курятнике? Неужели видели, как кот вашу курицу схватил?

— Запираю, — соглашается Татьяна Семеновна. — Как схватил — и правда, не видела. Видела, как тащил. Но это точно был рыжий кот. Точь-в-точь как ваш, Андрей Иванович.

— Идемте, — соглашаюсь я. — По следам посмотрим.

— Ты бы утопил его, — беззлобно говорит соседка. — Ведь повадится кур таскать — не отвадишь.

Это какая-то ерунда. Не может кот воровать кур, я никогда о таком не слышал.

Но я вспоминаю хищные повадки Бандита. В конце концов, он даже ворону однажды поймал. А ворона тоже крупная и сильная птица.

В голове беспорядочно мельтешат мысли. Если Бандита привезли из города и выбросили в деревне, то как он может понимать, что кур нельзя трогать? Увидел испуганную птицу и схватил.

Я не хочу так думать, но мысли сами лезут в голову.

Я натягиваю сапоги и надеваю куртку.

— Идемте, Татьяна Семеновна. Покажете, как все случилось.

Соседка кивает и поднимается с табурета.

— Идем, Андрей Иванович.

Я открываю дверь, и в этот момент мне на ум приходит еще одна мысль.

Ведь Бандит всю свою добычу приносит мне и кладет на крыльцо.

Сердце коротко и тоскливо сжимается.

Я выглядываю на улицу, и дышать становится легче.

Никакой белой курицы на крыльце нет. Только снег и на нем — следы от галош бабы Тани.

Псы радостно лают, увидев меня. Я смотрю на вольер, и сердце снова уходит вниз.

По всему вольеру разбросаны белые перья.

Собаки возбужденно бегают по вольеру, а кот лежит на крыше будки и смотрит на меня, щуря зеленые глаза. К его усам прилипло крохотное белое перышко.

* * *

Курицу собаки не разорвали. Не приучены трогать дичь. Просто потрепали, как игрушку и бросили. Она так и валяется в углу вольера — круглые глупые глаза подернуты пленкой, бледно-розовый гребень потускнел.

— Что же ты наделал, Бандит? — спрашиваю я.

Кот слышит свое имя, смотрит на меня и щурится. Он не понимает, что накликал беду на свою кошачью голову.

Я достаю курицу из вольера. Показываю ее соседке.

— Ваша?

Глупый вопрос, но ничего другого мне в голову не приходит.

— Моя, — сурово кивает баба Таня.

И грозит коту кулаком:

— У, ирод!

Я лихорадочно соображаю, что теперь делать. Надо спасать кота, любой ценой. Я приютил его, я его кормил. Этот кот спал у Кати на коленях. Я не могу поступить с ним так, как обязан поступить.

— Татьяна Семеновна, — говорю я. — Я заплачу вам за курицу.

— А если он остальных кур перетаскает? — спрашивает соседка.

Она тоже не хочет со мной ссориться. Я понимаю это по ее голосу. Но каждому своя рубашка ближе к телу.

Татьяна Семеновна переживает за куриц. А я, вопреки разуму, переживаю за кота.

— Вы ведь зимой куриц на улицу не выпускаете? — спрашиваю я соседку.

— Еще чего, — удивленно отвечает она. — Нельзя их зимой выпускать, померзнут.

— Значит, кот как-то пробрался в курятник, — говорю я. — Где-то есть дырка, или лаз.

— Это же кот, — кивает соседка. — Он, где хочешь, пролезет. Мой Черныш, бывало, в форточку уходил. Только форточку приоткрою — все, нет кота. Но куриц не трогал, понимал.

— Надо осмотреть ваш курятник, — говорю я. — Если где-то есть дырка, я ее заделаю. Как следует, заделаю — чтобы кот больше не пролез.

— Пойдем, посмотрим, — соглашается Татьяна Семеновна. — Заделай. У меня и фанерка есть.

Мы медленно идем вдоль речки к дому Татьяны Семеновны. Берег занесло снегом, из него тут и там торчат пучки высохшей травы. А река еще и не думает замерзать, течет себе. И темная бегущая вода смотрится странным контрастом с заснеженным берегом.

— А это что такое? — вслух спрашиваю я.

Вдоль самой воды идет цепочка следов. Это явно лисий след, но он какой-то странный. Я иду вдоль следа — он ведет к дому соседки. Кое-где следы замело ветром, я внимательно вглядываюсь в каждый отпечаток.

Ага, вот оно!

Лисица хромая. У нее повреждена одна задняя лапа, поэтому и след необычный.

Я вспоминаю лисицу, которую два месяца назад освободил из петли. Лапа у нее была сильно повреждена.

Не та ли это лисица?

Картинка, которая первоначально сложилась, теперь дает трещину.

Я иду по лисьему следу, и он приводит меня прямо к забору соседкиного дома.

А Татьяна Семеновна ничего не замечает, она просто идет за мной.

Открыв калитку, я захожу во двор. Вот отпечатки соседкиных галош — они идут от крыльца к курятнику. Еще одна цепочка следов тянется к помойной яме — там на снегу темное пятно. Все понятно — Татьяна Семеновна утром выносила помои.

А вот кошачий след, а вдоль него — свежий волок. Точно, кот тащил курицу.

Но при чем тут лиса?

Что-то я ничего не понимаю. Снега выпало мало, местами его просто сдуло ветром. Следы прерываются.

Обойдя двор, я осматриваю курятник. Внутри, за дощатой стенкой сонно возятся и квохчут куры. Им там тепло, они жмутся на насесте друг к другу.

Я нахожу лаз, через который хищник пробрался внутрь. Широкая доска подгнила снизу, под ней — свежая земля.

Зверь раскапывал землю, чтобы добраться до кур.

Ну, не кот же копал?

А снега у стены почти нет — ему не давал сюда падать длинный свес крыши. Но я все же нахожу поблизости отпечатки лисьих лап.

Глава 27

— Это не Бандит украл вашу курицу, Татьяна Семеновна, — говорю я.

— Бандит? — недослышав, пугается женщина. — Какой бандит? Кот курицу стащил, я сама видела.

— Я про кота и говорю. Не он это. Видите следы?

Я показываю соседке отпечатки лисьих лап.

— Ничего без очков не вижу, — недовольно ворчит Татьяна Семеновна.

Но все же наклоняется и смотрит на отпечатки.

— Это не кошачьи лапы, — говорю я. — Лисица ходила. Хромая лисица. Ей в лесу трудно добыть пищу, вот она и залезла к вам в курятник.

— Может, и лисица, — соглашается Татьяна Семеновна. — А может, и собака. Не разбираюсь я в следах этих. А курицу точно кот тащил, я сама видела. Да и перья у тебя по двору разбросаны.

С этим не поспоришь, да я и не собираюсь спорить. Но нехорошо получится, если соседка станет рассказывать по деревне, что мой кот ворует кур, а я его покрываю.

— Я отдам вам деньги за курицу, Татьяна Семеновна, — говорю я. — Сейчас схожу домой и принесу.

Соседка машет рукой.

— Да не надо. Ты, главное, кота своего запри, Андрей Иванович, и из дома не выпускай. А лучше — избавься от него.

— Погодите, — говорю я.

Неожиданно мне приходит в голову еще одна мысль.

Лисица, хоть и хромая, но ни за что не отдала бы свою добычу без боя. Даже такому наглому коту как Бандит.

Я обхожу двор. Следы большей частью затоптаны, но я иду вдоль самого забора, ища лазейку, через которую уходила лисица.

Ага, вот она!

Дырка в заборе, а к ней ведет след. И не просто отпечатки лап — я замечаю на снегу длинные полосы, оставленные перьями. Курица махала крыльями, отбиваясь от лисы.

А вот и отпечатки кошачьих лап.

Возле самого забора снег вытоптан. Я нахожу несколько куриных перьев и клочок длинной бело-рыжей шерсти. Это шерсть лисы — она длиннее кошачьей.

Получается, Бандит поймал лисицу, когда она с курицей в зубах протискивалась под забором. Выбрал самое подходящее время и напал. Лисе было несподручно отбиваться от наглого кота. Она выронила курицу, а Бандит подхватил ее и бросился домой.

Ну, котяра, ну, жулик!

Мало ему мышей и крыс, он теперь еще и на лис охотиться вздумал.

Я возвращаюсь к ожидающей меня соседке. Непросто будет переубедить Татьяну Семеновну, но я попробую.

— Подождите меня, Татьяна Семеновна, — говорю я. — Сейчас схожу домой за деньгами.

Не слушая возражений соседки, я возвращаюсь домой. Бандит все так же лежит на крыше собачьей будки, следя за мной немигающим взглядом.

— Вылезай, — говорю я ему. — Добегался. Запру тебя в доме, и будешь сидеть там.

Кот и ухом не ведет. Как лежал, так и лежит. На его морде большими буквами написано, что он совершенно не считает себя виноватым. А что такого он сделал? Отобрать курицу у лисы не запрещается. А то что принес добычу домой — так он всегда так делал.

— Ты идешь в дом, или нет? — спрашиваю я. — Нельзя тебе пока по деревне бегать. Если соседка еще раз увидит тебя в своем дворе, тебе несдобровать, понимаешь? Или по-хорошему. Посидишь недельку под домашним арестом, а я за это время разберусь с лисой.

Кот не поддается на уговоры. И тогда я иду на крайние меры — беру в сарае обрезок доски, гвозди, молоток и заколачиваю щель под дверью вольера.

— Ты сам выбрал себе место временного заключения, — говорю я коту. — Если передумаешь и захочешь в теплый дом — три раза жалобно мяукни.

Серко и Бойкий удивленно следят за мной. Бойкий нерешительно тявкает, как будто спрашивает — что это я делаю.

— Это временно, — успокаиваю я пса.

Бойкий улавливает мой тон. Широко зевает, показывая розовый язык, крутит хвостом и лезет обратно в будку.

А я беру из ящика стола зеленую трехрублевую бумажку. Огорченно хмыкаю — зарплата еще нескоро — но прячу бумажку в карман. Подумав, достаю из буфета коробку шоколадных конфет и иду обратно к Татьяне Семеновне.

Молоток и гвозди я беру с собой — надо же помочь соседке отремонтировать курятник.

Соседка так и бродит по двору, окончательно затаптывая следы. Не дожидаясь ничьей помощи, она решила спасать своих куриц самостоятельно.

— Как думаешь, Андрей Иванович, — спрашивает она меня. — Если дырку старой табуреткой загородить, лиса не пролезет?

Он кладет табуретку боком, загораживая дырку в стене потертым деревянным сиденьем.

— Можно еще камнем подпереть. Не сдвинет лиса камень?

— Не надо табуреткой, — говорю я. — Обрезки досок у вас найдутся?

— В сарае посмотри, — говорит Татьяна Семеновна. — Мне председатель на дрова целую машину отходов с совхозной лесопилки привез. Сухие, хорошие.

Я одобрительно киваю. Федор Игнатьевич по мере сил заботится обо всех жителях Черемуховки — особенно, о стариках.

Я протягиваю Татьяне Семеновне коробку конфет.

— Это вам, за беспокойство. И это тоже, за курицу.

Я отдаю ей деньги.

— Да куда столько? — пугается Татьяна Семеновна. — Курица столько и не стоит.

— Берите-берите, — киваю я.

— Может, чаю попьешь с конфетами? — с надеждой спрашивает соседка.

Ей одиноко целыми днями без компании. Жизнь в деревне всегда наполнена будничными хлопотами и заботами. Скучать некогда, но иногда хочется и поговорить.

— С удовольствием, — киваю я.

— Тогда я поставлю чайник, — говорит Татьяна Семеновна и идет в дом, тяжело шаркая галошами по заснеженному двору.

А я выбираю в темном сарае подходящие обрезки сухих еловых досок и заколачиваю все дыры в курятнике. Куры внутри испуганно квохчут. Петух громко и задиристо кукарекает, вызывая меня на бой.

— Сиди спокойно, — с улыбкой говорю я петуху. — А то придет лиса и унесет тебя за дальние моря, за синие горы.

Петух испуганно замолкает.

Гнилую штакетину, под которой лисица пролезла во двор к соседке, я оставляю на месте. Эту тропку лисица уже знает, вот и не стану пугать зверя.

Закончив работу, я иду в дом к Татьяне Семеновне. На крыльце отряхиваю сапоги от налипшего снега, разуваюсь в холодных сенях и стучу в дверь, обитую старой клеенкой — для тепла.

— Можно?

Мы неторопливо пьем горячий, пахнущий веником грузинский чай из больших щербатых кружек. Татьяна Семеновна берет из коробки шоколадную конфету, скупо надкусывает.

— Вкусно, — говорит она и кладет надкусанную конфету на блюдце.

— Хотите, я поймаю лисицу? — спрашиваю я.

— А сможешь? — сомневается соседка.

— Попробую. Тогда вы убедитесь, что курицу украл не кот. Он просто отобрал ее у лисицы и по привычке принес домой.

— Что же за привычки такие? — сомневается Татьяна Семеновна. — Никогда не слыхала, чтобы коты кур таскали.

— Так в том-то и дело, — киваю я. — Если лису не поймать, она опять придет.

— А ты застрели ее, — предлагает Татьяна Семеновна.

— Не хочу стрелять в деревне без крайней нужды. Да и караулить ее надо ночью, а ночи сейчас темные, безлунные.

— Ну, тебе виднее, — соглашается соседка. — Как ловить-то будешь?

— Есть способ, — улыбаюсь я. — Только мне для приманки еще одна курица нужна.

Соседка строго качает головой.

— Даже не думай, Андрей Иванович. Лису-то ты поймаешь, а я без кур останусь. И кто вместо них будет яйца нести? Лиса?

— С курицей ничего не случится, — объясняю я. — Она будет в клетке сидеть, в безопасности. Лисица до нее не доберется.

Татьяна Семеновна упрямо поджимает губы.

— Нет, и не проси, Андрей Иванович.

И даже слегка отодвигает блюдце с надкусанной конфетой.

— Ладно, — киваю я. — Нет — так нет. Спасибо за чай. И не сердитесь на Бандита, Татьяна Семеновна, ладно?

Соседка качает головой.

— Верно ты его назвал Бандитом. Говоришь, курицу у лисы отобрал и не побоялся?

— Ловушку-то разрешите поставить? — уточняю я. — Проще всего ловить лису в вашем дворе, раз уж она повадилась к вам ходить.

Я понимаю логику лисицы. Дом соседки, как и мой, стоит на отшибе, за речкой. И собаки у Татьяны Семеновны нет — значит, можно без опаски подбираться к курицам.

— Я-то в твой капкан не попадусь? — спрашивает соседка. — А то ведь сослепу не вижу ничего. Ступлю ногой, и все.

— Не попадетесь, — успокаиваю я. — Это не капкан, другая конструкция, безопасная. Да и я буду рядом караулить. Засяду в вашем сарае — он как раз напротив курятника. Как только лиса попадется, я сразу ее унесу.

— Ну, ставь, если надо, — кивает соседка.

* * *

Допив чай, я иду искать Федора Игнатьевича. Поиски начинаю с сельсовета и сразу застаю председателя на месте. У него сидит директор школы Воронцов.

— Андрей Иванович, вы помните, что завтра надо отвезти ребят в райцентр? — напоминает он. — Олимпиада.

— Конечно, помню, — киваю я.

— Собираемся в восемь утра возле сельсовета, — уточняет Воронцов.

— Волнуетесь? — спрашиваю я, чтобы подбодрить его.

— Есть немного, — признается Алексей Дмитриевич. — Чувствую, задания будут сложные для ребят. Не знаю, хорошо ли мы их подготовили.

Я понимаю волнение Воронцова. Районная олимпиада — это экзамен не только для ребят, но и для него. И для всех нашей школы тоже.

— Все будет хорошо, Алексей Дмитриевич, — киваю я. — Ребята справятся.

— Надеюсь, — вздыхает Воронцов.

— Конечно, справятся, — без тени сомнения заявляет Федор Игнатьевич. — А совхоз вам за победу ремонт в школе сделает. Заходил я на днях в школу — в коридорах краску на стенах надо подновить.

— Мне в РОНО книги обещали для школьной библиотеки, — говорит Алексей Дмитриевич. — Сможем заехать завтра, забрать их?

— Заедем, — киваю я.

— Пойду, — прощается Воронцов. — Подготовлю на ребят выписки из табеля об успеваемости.

Я слышу, как он спускается по крыльцу.

— А ты ко мне, Андрей Иванович? — спрашивает председатель. — Или позвонить зашел?

— К тебе, Федор Игнатьевич. К моей соседке в курятник лиса залезла, курицу придушила. Вот, хочу поймать злодейку, но нужна твоя помощь.

— К Татьяне? — изумляется председатель. — Прямо во двор? — Это раненая лиса, — объясняю я. — Я по следам посмотрел — она хромает на заднюю лапу. Думаю — уж не та ли, которую я из петли освободил.

— Ну, и зверь теперь пошел, — качает головой Федор Игнатьевич. — Ничего не боится. Пристрелишь ее?

— Не хочу стрелять в деревне, — говорю я. — Да и все равно приманка нужна. Сделаю ловушку и поймаю живой.

— А что за ловушка? — интересуется председатель. — Собаки в нее не попадут?

— Нет, — улыбаюсь я. — Смотри, Федор Игнатьевич.

Я беру со стола лист бумаги и ручку. Рисую на листе большой круг, а в нем — круг поменьше.

— Это — круглая клетка. Ее можно сварить из тонкой арматуры и обтянуть сеткой. Внутри клетка поменьше. Между ними такое расстояние, чтобы лиса только пролезла.

— Ну-ка, ну-ка, — интересуется Федор Игнатьевич.

— На внутренней клетке дверца будет сверху, вот здесь, — рисую я. — Через нее посажу внутрь приманку. А в большой клетке дверца сбоку, на петлях. Лиса учует приманку и пролезет в большую клетку. Пойдет по кругу, и упрется в дверцу. Развернуться она не сможет — коридор для этого слишком тесный. Толкнет дверцу мордой, она и закроется.

— Хитро придумал, — удивляется Федор Игнатьевич.

— Да это не моя придумка, — улыбаюсь я. — Такие клетки охотники давно используют для отлова хищников. Ее прелесть в том, что клетка самоловная, не нужно караулить зверя рядом с ней. Осторожный хищник может и не подойти, если учует поблизости человека. И для зверя такая клетка совершенно безопасна — это не капкан. Поэтому зоологи переняли охотничью выдумку. Используют такие клетки для того, чтобы отлавливать хищников рядом с деревнями и переселять их подальше. Туда, где они не смогут мешать людям, а люди — им. Как думаете, смогут ребята в совхозных мастерских сделать такую клетку?

— Ничего сложного тут нет, — кивает председатель, разглядывая мой рисунок. — Железный пруток в мастерских есть, можно из него каркас согнуть. Сетка тоже найдется, недавно на совхозном птичнике новые клетки делали. Должна была сетка остаться. А приманка какая?

— В том-то и сложность, Федор Игнатьевич, — говорю я. — Приманку желательно посадить живую, чтобы она лисицу привлекла. Тогда зверь захочет до нее добраться. Короче, нужна курица.

— Так попроси курицу у Татьяны, — предлагает председатель.

— Просил уже, — говорю я. — Не хочет давать. Боится, что вторую курицу лиса задавит.

— Так клетка же, — говорит председатель, глядя на рисунок. — Вроде, ничего не должно с курицей случиться. Испугается, разве что, и все.

— В том-то и дело, — киваю я. — Федор Игнатьевич, может, вы одолжите мне курицу? А я ее сразу верну, как только поймаю лису.

Федор Игнатьевич озадаченно хмурится.

— Куры-то не мои, — говорит он. — Их Мария Антоновна завела, супруга моя. Лично цыплят на рынке выбирала. Если с курицей что-нибудь случится, она такой крик поднимет.

— Очень надо, Федор Игнатьевич, — говорю я.

Председатель в нерешительности лезет пятерней в затылок, ерошит седые волосы. Потом машет рукой.

— Ладно, Андрей Иванович, будет тебе курица. Как соберешься ловить лису, заходи ко мне. Только Марии Антоновне не говори, зачем пришел.

Глава 28

Мы встречаемся в семь утра возле сельсовета. Олимпиада по математике начинается в десять, а нам еще надо добраться до райцентра — это час по осенней темноте.

Снова потеплело. Снег растаял, и с черного неба накрапывает дождь. Земля сырая, а дорогу покрывают огромные лужи. Поэтому мы все обуты в резиновые сапоги. На Тане сапожки ярко-красные, заметные в темноте. На плече — школьная сумка с учебниками, в руке — мешок со сменкой.

— Ну, поехали? — ворчливо спрашивает Федор Игнатьевич.

Школьники рассаживаются по машинам. Я откидываю переднее сиденье и пропускаю Таню назад. Сережка лезет следом за ней.

Брат приехал вечером и остался ночевать у меня. Допоздна он сидел на кухне и монотонно бубня вслух, что-то писал в тетрадке. К полуночи это мне надоело, и я загнал его в кровать.

— Выспись как следует, а то утром голова чугунная будет. Уснешь вместо олимпиады.

Сейчас Сережка то и дело трет кулаком красные от недосыпа глаза, но бодрится.

Я краем глаза смотрю на Таню — девочка выглядит спокойной и серьезной.

Алексей Дмитриевич усаживается на переднее сиденье рядом со мной и сильно хлопает дверцей.

— Можно ехать, Андрей Иванович, — говорит он, виновато косясь на меня.

Я трогаю машину. Свет фар мечется по дороге, когда я объезжаю особенно глубокие лужи. Иногда я кошусь в зеркало и вижу позади фары «ГАЗика» — Федор Игнатьевич едет за нами.

— Олимпиада начнется в десять, — рассказывает мне Алексей Дмитриевич. — На выполнение заданий у ребят будет ровно два часа. Потом с двенадцати до часу комиссия будет проверять их ответы. Награждение победителей и школ в час, в актовом зале.

Воронцов оборачивается назад, неловко выгибая длинную шею.

— Таня, ты все варианты повторила? — спрашивает он.

— Да, Алексей Дмитриевич, — спокойно отвечает девочка.

Кажется, она совсем не волнуется.

— А ты, Сережа?

— Три раза повторил, — хвастается брат.

Воронцов качает головой.

— И конечно, не успел выспаться. Ну, ничего, ничего.

И беспокойно зажимает ладони между худых коленей.

— А в какой школе проходит олимпиада? — запоздало спрашиваю я.

— В пятьдесят восьмой, — рассеянно отвечает Воронцов.

Ну, надо же! Это ведь моя родная школа. Я умудрился отучиться в ней дважды — в прошлой жизни, и в этой. Вот как оно бывает.

И Сережка тоже учился в пятьдесят восьмой, пока в позапрошлом году не перевелся в школу в Черемуховке.

— Будешь соревноваться со своими бывшими одноклассниками, — усмехаюсь я. — Вот они удивятся.

— Конечно, удивятся, — кивает брат. — У меня же по математике одни тройки были.

Сообразив, что проболтался, он испуганно замолкает.

Я строго хмурюсь, глядя на него в зеркало — положение старшего брата обязывает.

— Смотри у меня!

Наверное, это выходит не грозно, а забавно, и Таня негромко смеется, прикрывая рот ладонью.

К школе мы подъезжаем самыми первыми. Дождь уже перестал. Ветер потихоньку разгоняет тучи, и небо светлеет. С растущих вдоль улицы лип звонко падают на асфальт тяжелые капли.

В школу парами и поодиночке тянутся ученики. Размахивают портфелями, весело гомонят, увидев друг друга. В школе обычный учебный день — только несколько кабинетов выделили под районную олимпиаду.

Съезжаются и участники олимпиады из других школ района. Многие приехали с родителями, кроме того с каждой группой — прикрепленный педагог. Все группками собираются у крыльца школы, ребята с любопытством поглядывают друг на друга. Представительный мужчина в темном костюме и галстуке громко втолковывает вихрастому длинношеему подростку в очках:

— Не спеши, Николай, сосредоточься. Проверяй ответы, как следует.

Николай послушно кивает, и стекла его очков посверкивают.

Николай и его отец приехали на черной «Волге» с водителем. Машина ждет рядом, водитель даже не вышел из нее.

— Ну, у вас тут надолго, — ворчит в усы Федор Игнатьевич. — А мне время дорого. Так что съезжу пока в райком, да и еще кое-куда надо заскочить. Алексей Дмитриевич, когда все закончится?

— Награждение победителей в час, в актовом зале, — напоминает Воронцов.

— Ага, — соображает председатель. — Значит, пока речи скажут, пока дипломы вручат… Раньше двух не закончат. Вот к этому времени я и подъеду.

— А как же в РОНО за книгами? — спрашивает Воронцов.

Но Федор Игнатьевич уже садится в свой «ГАЗик».

— Я с вами съезжу, — говорю я. — Мне спешить некуда.

Резко и заливисто звенит школьный звонок — начинается первый урок. Опоздавшие ученики торопятся в школу. И только нам спешить некуда.

Федор Игнатьевич уезжает, и на его место тут же паркуется еще одна черная «Волга». Из-за руля вылезает невысокий плотный мужчина. Он тоже в костюме, только сером. И водителя у него нет.

— Это Ипполит Матвеевич из РОНО, — говорит мне Воронцов. — Я сейчас.

Ипполит Матвеевич идет в нашу сторону. Он вертит головой на короткой шее, кого-то высматривая. Мужчина в темном костюме и галстуке приветственно машет рукой чиновнику из РОНО.

Но тут Воронцов делает длинный шаг навстречу Ипполиту Матвеевичу.

— Здравствуйте, Ипполит Матвеевич, — вежливо кивает он. — Скажите, я могу сегодня забрать наши книги?

— Какие книги? — мимоходом удивляется Ипполит Матвеевич, не глядя на Воронцова. — Вы кто?

— Директор черемуховской школы, — представляется Воронцов. — Мы с вами разговаривали на прошлой неделе. Вы обещали выделить для нашей библиотеки собрание сочинений Жюля Верна.

Брови Ипполита Матвеевича удивленно приподнимаются. Он виновато кивает мужчине в темном костюме и даже слегка пожимает плечами, как будто извиняется. А затем поворачивается к Воронцову.

— Уважаемый э-э-э…

— Алексей Дмитриевич, — напоминает Воронцов.

— Уважаемый Алексей Дмитриевич, вы смеетесь надо мной? У нас на весь район только три… нет, уже два комплекта Жюля Верна. И вы хотите, чтобы мы один из них отдали вам в эту…

— Черемуховку, — снова подсказывает Алексей Дмитриевич.

— Да-да, я помню. Так вот, об этом и речи быть не может.

— Но вы обещали! — возражает Воронцов.

— Так расстреляйте меня теперь!

Ипполит Матвеевич картинно разводит руки в стороны и снисходительно смотрит на Воронцова снизу вверх. Удивительно, как это у него получается?

— Собрание сочинений великого французского писателя Жюля Верна мы вручим сегодня школе, ученики которой наберут лучшие баллы на олимпиаде, — внушительно говорит он. — Это решение областного руководства.

К удивлению Ипполита Матвеевича Воронцов не спешит спорить.

— Тогда все хорошо. Значит, наша школа все же получит эти книги.

— С чего это вы взяли? — удивляется Ипполит Матвеевич.

— Наши ученики точно займут высокие места.

Ипполит Матвеевич добродушно смеется. И оглядывается по сторонам, как бы приглашая окружающих посмеяться вместе с ним.

— Не смешите меня, дорогой! Ученики из Черемуховки! Да у нас тут лучшие ребята из города, из района.

Привстав на цыпочки, он хлопает Воронцова по плечу.

— Давайте оставаться реалистами, дорогой Алексей Дмитриевич. Дойдет и до вас очередь, когда-нибудь.

Коротко кивнув Воронцову, он ловко ускользает и торопится к мужчине в темном костюме. Они о чем-то тихо говорят, а я слежу за ними.

Не нравится мне этот Ипполит Матвеевич. Слишком уверенно он смеялся над предположениями Воронцова.

И когда чиновник из РОНО кивает стоящему рядом незнакомому учителю, мои подозрения только усиливаются.

Они идут в школу, а я — за ними. Не вплотную, а отстав на несколько шагов — как будто по своим делам.

В знакомом школьном вестибюле никого. Только пожилая уборщица меланхолично трет каменный пол серой тряпкой на деревянной швабре.

— Здрасьте, Мария Афанасьевна, — машинально говорю я.

Надо же, имя уборщицы само всплыло в памяти!

— Здрасьте, — равнодушно кивает уборщица, убирая тряпку у меня из-под ног.

Ипполит Матвеевич и незнакомый учитель разговаривают около лестницы, которая ведет на второй этаж. Это мне на руку — есть повод пройти мимо. Я иду в их сторону, старательно не обращая на них внимания.

— Куда ты в сапогах? — ворчит мне в спину уборщица.

— Я на минутку, — отвечаю я.

А сам ловлю слова Ипполита Матвеевича.

— Значит, седьмое задание и двенадцатое, — говорит он учителю. — Не забудь.

Учитель кивает.

Я подхожу ближе, и они замолкают.

— Разрешите, — говорю я Ипполиту Матвеевичу, проходя мимо.

Ипполит Матвеевич недовольно отодвигается в сторону.

Я поднимаюсь на площадку между этажами. Заворачиваю, скрываясь из вида и останавливаюсь.

Может, они еще что-то скажут? Что это за непонятный разговор про задания?

Но внизу молчат. Постояв несколько секунд, я поднимаюсь на второй этаж.

О каких заданиях они говорили? Неужели о заданиях на олимпиаду? Или я просто напридумывал себе неизвестно что?

Все, что мне приходит в голову — чиновник из РОНО заранее выбрал победителя олимпиады и теперь хочет подсунуть ему определенные задания, ответы на которые тот знает.

Никаких доказательств у меня нет. Нет даже уверенности — возможно, их разговор означал совсем другое.

Но даже если и была бы уверенность — что делать-то? Подойти к ним и сказать, что я все слышал? А что это даст?

Так и олимпиаду можно сорвать. И без скандала не обойдется. А скандал рикошетом ударит по Алексею Дмитриевичу, по нашей школе и по нашим ребятам. Мне ведь придется объяснять, кто я, и что тут делаю.

А самое главное — если представитель РОНО жульничает, то за руку я его никак не поймаю. И все мои обвинения заведомо окажутся ложными.

Что же делать? Молчать?

В раздумьях я иду по широкому коридору второго этажа мимо классов. За спиной хлопает дверь.

— Синицын? — окликает меня уверенный женский голос, в котором звучат стальные командирские нотки.

Я удивленно оборачиваюсь.

Да, это она. Моя классная руководительница, преподаватель математики Тамара Ивановна. Чуть постаревшая, но все такая же строгая. Она держала наш класс в ежовых рукавицах, спуску не давала. Но относилась ко всем одинаково справедливо. Отличников в любимчики не записывала, но даже хроническим двоечникам давала шанс.

— Андрей, — утвердительно кивает Тамара Ивановна. — Ты что тут делаешь?

— Здравствуйте, Тамара Ивановна, — говорю я.

И бросаю взгляд на дверь ее кабинета.

Заведующий учебной частью.

— Вы теперь завуч? — спрашиваю я.

Вместо ответа Тамара Ивановна строго смотрит на мои сапоги.

— Ты почему без сменной обуви?

Мне становится смешно.

— Дома забыл, Тамара Ивановна, — виноватым голосом говорю я. — Но я ноги вытер, честное слово.

— Зайди ко мне, — величественно кивает Тамара Ивановна и пропускает меня в свой кабинет. — Садись.

Она тяжело опускается за свой письменный стол, на котором аккуратно разложены стопки тетрадей и отпечатанных листов.

Я сажусь напротив.

— Так что ты здесь делаешь? — повторяет свой вопрос Тамара Ивановна. — Соскучился?

— Я наших ребят на олимпиаду привез, — отвечаю я. — Из Черемуховки.

Тамара Ивановна молча ждет продолжения.

— Я теперь живу в Черемуховке, — добавляю я. — Работаю егерем, учусь в лесотехническом на заочном.

— Молодец.

Тамара Ивановна благосклонно кивает.

— А как твой брат? Ты знаешь, что он перевелся из нашей школы?

— Знаю, Тамара Ивановна. Он тоже приехал со мной. Будет участвовать в олимпиаде.

— Сергей? — удивленно спрашивает Тамара Ивановна. — У него за восьмой класс была тройка в полугодии.

Все-то она помнит.

— Сережа изменился, Тамара Ивановна, — говорю я. — Теперь учится хорошо. А вы все так же преподаете математику?

— Конечно, — кивает учительница.

Глядя на ее строгое лицо, я еще раз вспоминаю, как справедливо она относилась ко всем ученикам. Бескомпромиссная и неподкупная учительница.

И я решаюсь.

— Тамара Ивановна, я должен вам кое-что сказать. Но учтите — у меня нет никаких доказательств.

— Слушаю, Синицын.

Я подробно рассказываю Тамаре Ивановне о своих подозрениях и о подслушанном обрывке разговора. Все это время она внимательно смотрит мне в глаза.

— Из какой школы этот учитель? — спрашивает она.

И тут же качает головой.

— Неважно.

Ее взгляд падает на стопку листов, которая лежит на краю стола. Листы перевернуты обратной стороной вверх. В правом верхнем углу карандашом аккуратно проставлены номера. На верхнем листе стоит номер двадцать семь.

— Это задания для олимпиады? — проследив за ее взглядом, спрашиваю я.

Тамара Ивановна не отвечает. Молча берет стопку листов и убирает в верхний ящик стола.

Снова строго смотрит на меня и спрашивает:

— Ты ничего не придумал, Андрей?

— Я рассказал вам то, что видел и слышал, — говорю я. — Возможно, ошибся в выводах. Но мне хочется, чтобы у всех ребят были равные шансы.

— Переживаешь за брата?

Я качаю головой.

— Нет. Он вряд ли победит, хотя готовился очень старательно. Но есть девочка из нашей школы — у нее очень большие способности. А еще для нее это очень важно.

— Олимпиада важна для всех, — говорит Тамара Ивановна и строго поджимает губы. — Ладно, иди. Я разберусь.

— Только вы осторожнее, Тамара Ивановна, — прошу я. — Не хочу, чтобы вам влетело.

Тамара Ивановна неожиданно смеется.

— Ты меня учить будешь, Синицын? Иди отсюда, не мешай.

Уже дойдя до двери кабинета, я слышу:

— Зайди ко мне перед отъездом.

— Хорошо, Тамара Ивановна, — киваю я. — Спасибо!

Глава 29

Спустившись обратно в школьный вестибюль, я выхожу на улицу. Алексей Дмитриевич Воронцов нетерпеливо расхаживает по мокрому тротуару, поглядывая на часы. Таня и Сережка о чем-то негромко разговаривают. Да меня долетают слова «интеграл» и «функция».

Я решаю не делиться своими подозрениями ни с Алексеем Дмитриевичем, ни с ребятами. Все, что можно было сделать, я уже сделал.

Вслед за мной на крыльцо выходит представитель РОНО. Его круглое лицо лучится фальшивой улыбкой.

Он хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание.

— Внимание, ребята! Сейчас все организованно проходим в гардероб. А оттуда учителя проводят вас в классы. Уважаемые сопровождающие! Пожалуйста, подождите здесь. Подведение итогов районной математической олимпиады состоится в четырнадцать часов в актовом зале.

— Удачи, — говорю я Тане и Сережке. — Не волнуйтесь, у вас все получится.

И крепко жму Сережке руку.

— Я и не волнуюсь, — кивает он. — Все будет хорошо.

Ученики группками вливаются в вестибюль школы.

— Черт знает, что, — негромко возмущается Алексей Дмитриевич. — Ждать несколько часов на улице? А если дождь?

Я машинально смотрю на хмурое осеннее небо.

— Идемте ко мне, Алексей Дмитриевич, — говорю я Воронцову. — Я живу через дорогу. Попьем чаю и подождем.

Воронцов поднимается вслед за мной по лестнице на третий этаж. Наши шаги гулко отдаются в пустом подъезде.

На ходу я нашариваю в кармане ключи. Хорошо, что захватил их с собой. Дома сейчас никого нет — родители на работе, а младшая сестра в школе.

— Неудобно как-то, — нерешительно говорит Воронцов, когда я открываю дверь. — Может, я погуляю на улице.

— Проходите, Алексей Дмитриевич, — улыбаюсь я.

Приглашаю Воронцова на кухню, зажигаю газ и ставлю чайник на огонь. Воронцов с любопытством оглядывается. Подходит к окну, отодвигает тюлевую занавеску и смотрит на улицу — на железнодорожное общежитие и здание горкома партии, возле которого растут пушистые голубые ели.

— Уютно у вас, Андрей Иванович, — говорит он.

— Да, — с улыбкой соглашаюсь я. — Я отойду на минуту, ладно?

Пока закипает чайник, я выхожу в прихожую, где стоит телефон. Набираю номер маминой работы.

— Слушаю, — отзывается в трубке деловитый женский голос.

— Позовите, пожалуйста, Юлию Александровну, — прошу я.

— Минуту.

Я жду, слыша в трубке механический чум и лязг — это в цеху работает конвейер. Шумят электродвигатели, шуршит лента транспортера. Позвякивают на ней бутылки со свежим лимонадом.

На производстве, где работает мама, делают лимонад — бледно-соломенный сладкий «Буратино» с задорной длинноносой рожицей на этикетке и ярко-желтый «Дюшес», на этикетке которого нарисована краснобокая груша. Недавно появился зеленый «Тархун» с очень необычным вкусом и запахом.

На мгновение звуки становятся громче — это открылась и закрылась дверь, которая ведет в цех.

— Алло? — спрашивает в трубке мамин голос. — Кто это?

В груди разливается мгновенное тепло.

— Мама, это я. Привет.

— Андрей? — радуется мама. — Ты откуда звонишь?

Мое лицо поневоле расплывается в улыбке.

— Мама, я дома, — говорю я. — Мы с Алексеем Дмитриевичем привезли наших ребят из Черемуховки на районную олимпиаду. Теперь ждем, пока они решают задачки. Вот, зашли погреться и попить чаю.

— Андрюша, ты останешься до вечера? — спрашивает мама. — Что-то давно не заезжал. У тебя все в порядке?

— Работа, мам, — говорю я. — И сегодня не смогу остаться. Нужно ребят отвезти обратно.

— А как там Катя? Когда вы, наконец, соберетесь к нам в гости?

— Катя, как обычно, на учебе, — отвечаю я. — Приедет на выходные, и мы обязательно зайдем к вам.

— Вот и хорошо, — говорит мама. — Я буду рада, и отец тоже. Послушай, Андрюша! Там в холодильнике борщ в эмалированной кастрюле. Кушайте, не стесняйтесь. На верхней полке — колбаса и масло. Яйца — не дверце.

— Я помню, мама, — улыбаюсь я.

— Обязательно накорми гостя, — строго говорит мама. — И сам поешь.

— Непременно. Как дела у вас с папой?

— Хорошо, — торопливо отвечает мама. — Андрюша, мне надо бежать. На линии сироп заканчивается.

— До встречи, — говорю я.

— До встречи, сынок.

Эти регулярные созвоны — как позывные в океане жизни. Я где-то читал, что киты и дельфины обмениваются низкочастотными сигналами, даже находясь в сотнях километров друг от друга. Смысл этих сигналов очень прост:

— Я здесь, а ты где?

— А я здесь.

— У тебя все в порядке?

— Да. А у тебя?

Вот и людей так же. Неважно, о чем вы говорите. Важно знать, что у близкого человека все в порядке.

Я возвращаюсь на кухню. Алексей Дмитриевич уже снял с огня чайник. Я выливаю старую заварку, насыпаю в фарфоровый чайничек свежей и заливаю кипятком.

— Будем есть борщ, Алексей Дмитриевич, — говорю я. — Мама строго наказала вас накормить.

— Ну, если мама сказала, — смеется Воронцов.

Я разливаю по тарелкам разогретый борщ. Он не бледно-красный, каким бывает борщ в столовых, а насыщенного, ярко-бордового цвета. Я знаю секрет — чтобы борщ получился ярким, надо при варке добавить в него ложку уксуса или лимонного сока. Тогда свекла не вываривается и не делается бледной.

А в самом конце варки нужно добавить в кастрюлю ложку сахара — тогда у борща будет характерный кисло-сладкий вкус.

В красном борще белым парусом плавает сметана.

— Великолепно, — улыбается Алексей Дмитриевич.

И даже жмурится от удовольствия.

— Приятного аппетита, — говорю я, тоже принимаясь за борщ.

— Андрей Иванович, вы еще не поймали лису? — спрашивает меня Воронцов.

— Пока нет, — отвечаю я. — Как раз сегодня вечером собираюсь устроить на нее засаду. Рано или поздно она попадется.

— Не сомневаюсь, — улыбается Воронцов. — Позвольте спросить, а что вы потом собираетесь с ней делать?

Я качаю головой.

— Пока не знаю. По-хорошему, надо бы отвезти ее подальше в лес и выпустить. Но не знаю, сможет ли эта лиса пережить зиму.

— Почему? — интересуется Воронцов.

— Она хромая, — объясняю я. — Вы же знаете, чем зимой кормятся лисы?

— Нет, — говорит Алексей Дмитриевич.

— В основном, мышами. Мышь бежит под снегом, а лиса слышит и чует ее. Подкрадывается, прыгает и ловит добычу.

— Прямо под снегом? — удивляется Воронцов.

— Да, — киваю я. — У лисы очень чуткий слух. Но кроме этого, нужна ловкость. Лисица должна прыгнуть очень быстро и точно. А с покалеченной лапой это невозможно. Так что, скорее всего, эта лисица не доживет до весны.

— Может быть, поселить ее в нашей школе? — задумчиво спрашивает Воронцов. — Устроим для ребят живой уголок.

— Не знаю, насколько это хорошая идея, — сомневаюсь я. — Все же, дикий зверь, да еще и хищник. Не думаю, что лисица приручится. И ей обязательно придется делать прививку от бешенства.

— А чем кормят лис в неволе? — спрашивает Алексей Дмитриевич.

— Точно не скажу, — говорю я. — Но могу поинтересоваться. У нашего профессора Олега Александровича Катаева есть знакомый работник Ленинградского зоопарка. Он как-то читал нам лекцию о содержании зверей в неволе.

— Вот видите, как удачно все складывается, — радуется Алексей Дмитриевич. — Это неспроста. Давайте, попробуем поселить лису в школе. В любом случае, это лучше, чем обрекать ее на верную гибель в зимнем лесу. Если не приживется в живом уголке — выпустим ее весной, когда растает снег.

— Давайте, попробуем, — соглашаюсь я.

И неожиданно смеюсь.

— Хороши мы с вами — устраиваем судьбу еще не пойманной лисицы!

Алексей Дмитриевич тоже смеется.

Потом мы пьем чай с продолговатой лимонной карамелью в ярко-желтых фантиках. Фантики намертво прилипают к конфетам, приходится отдирать их маленькими кусочками. И все равно, это очень вкусно!

Не удержавшись, я прячу одну конфету в карман. Потом мою посуду и расставляю ее в сушилке.

Порядок.

— Спасибо за угощение, Андрей Иванович, — благодарит Воронцов.

Мы возвращаемся к школе, и вовремя. Через десять минут всех торжественно приглашают в актовый зал. На бордовом, как борщ, заднике сцены висит портрет Владимира Ильича Ленина. Сбоку стоит трибуна для выступлений.

В этом зале меня когда-то принимали в пионеры. Это было в ноябре, как раз перед очередной годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции. Торжественная линейка должна была пройти в городском сквере, у Вечного Огня. Но в тот день лил проливной дождь, и мероприятие провели в актовом зале школы. Многие ребята из класса, и я в том числе, были немножко разочарованы — нам казалось, что в привычном актовом зале линейка получилась не такой торжественной.

Забавно, как врезаются в память некоторые события. И никогда не угадаешь заранее — какие именно.

— Садитесь, товарищи, — громко говорит представитель РОНО.

Слышно, что он привык вести разные собрания и заседания.

Мы рассаживаемся, громко хлопая откидными сиденьями деревянных кресел. Ребята уже в зале. Волнение на их лицах мешается с облегчением.

Солидный мужчина в темном костюме садится на первый ряд. Повелительно хлопает ладонью по сиденью рядом с собой, кивает сыну. Тот послушно садится рядом с отцом, нервно поправляя очки.

— Ну, как? — спрашиваю я Сережку и Таню.

— Отстрелялись, — улыбается брат. — Кажется, я в третьей задаче напутал с ответом.

Он начинает объяснять нам с Таней условия задачи, и я чувствую, что порядком подзабыл школьную программу.

— Нет, ты все правильно написал, — говорит Сережке Таня. — Смотри!

Она достает из сумки тетрадку и карандаш и что-то быстро пишет, шепотом поясняя брату решение.

А я замечаю в зале Тамару Ивановну. Она тоже видит меня и коротко кивает.

Представитель РОНО поднимается на трибуну и надевает очки в тяжелой оправе. Очки делают его похожим на полного майского жука. Кто-то из учителей протягивает Ипполиту Матвеевичу тоненькую кожаную папку.

Ипполит Матвеевич солидно откашливается и стучит ладонью по трибуне.

— Тихо, товарищи! — говорит он.

Гул в зале послушно умолкает.

— Поздравляю всех с успешным проведением районной олимпиады по математике, — говорит представитель РОНО.

Дальше следует скучная череда пустых, трескучих фраз, густо пересыпанных сухими канцелярскими оборотами. Ипполит Матвеевич говорит о показателях, о повышении успеваемости, о необходимости вовлекать учащихся в общественную деятельность…

Зал привычно скучает.

Наконец, представитель РОНО открывает кожаную папку и поправляет очки.

— Разрешите мне объявить итоги районной олимпиады и назвать имена учеников, которые заняли высокие места. Первое место занял… заняла…

На лице Ипполита Матвеевича появляется удивленное выражение. Он снова перечитывает список, а зал заинтригованно вытягивает шеи.

Наконец, представитель РОНО справляется с собой.

— Первое место заняла ученица Черемуховской средней школы Татьяна Скворченко, — говорит он.

Алексей Дмитриевич Воронцов радостно кивает. На лице брата — улыбка прямо-таки до ушей. Таня, как ни странно, выглядит самой спокойной. Но, глядя на нее, я понимаю, что она очень рада.

— Поздравляю, — кисло заключает представитель РОНО.

Зал хлопает.

Солидный мужчина в темном костюме неожиданно поднимается со своего места.

— Как это понимать? — громко спрашивает он.

Аплодисменты смолкают, и в наступившей тишине громко хлопает сиденье откидного стула.

Представитель РОНО пытается что-то сказать, но мужчина в темном костюме не собирается его слушать. Он кивает сыну:

— Евгений, мы уходим.

И, ни на кого не глядя, идет к двери.

— Второе место занял ученик городской школы номер пятьдесят девять Евгений Прямухин, — торопливо говорит ему в спину представитель РОНО.

Но солидный мужчина уже не слушает. Он обижен и разочарован. Ни с кем не попрощавшись, он выходит из актового зала.

Представитель РОНО чувствует себя не в своей тарелке. Он краснеет и, забывшись, делает шаг вслед за солидным мужчиной. Но возвращается к трибуне.

— Что это такое? — шепотом недоумевает Алексей Дмитриевич.

И не только он. Весь зал перешептывается, обсуждая необычное происшествие.

— Тихо, товарищи, — снова говорит председатель РОНО. — Ничего необычного не произошло. Позвольте мне продолжить.

Он снова поправляет очки.

— Третье место на олимпиаде занял ученик Черемуховской средней школы Сергей Синицын.

— Да! — радостно и громко говорит Сережка.

На него оглядываются. Брат краснеет и умолкает.

А я с улыбкой качаю головой.

— Андрей Иванович, мы — лучшие! — шепчет мне Воронцов.

Его слова подтверждает и представитель РОНО. Делает он это нехотя, словно отступая под давлением обстоятельств. И снова прячет свое нежелание за казенными фразами.

— По итогам общего зачета лучшей признана Черемуховская средняя школа. Она награждается почетной грамотой. Прошу представителя школы подняться на сцену.

— А книги? — громко спрашивает Алексей Дмитриевич, подходя к трибуне.

— Конечно, — с укоризной кивает представитель РОНО. — Средняя школа Черемуховки получает книги для школьной библиотеки. Давайте поздравим товарищей!

* * *

Пока ребят кормят обедом в школьной столовой, мы с Алексеем Дмитриевичем носим в машину тяжелые стопки книг. Они обернуты в плотную упаковочную бумагу и крест-накрест перетянуты толстым шпагатом.

— Жюль Верн! — радостно говорит Воронцов и с любовью гладит книги. — Представляете, Андрей Иванович? Полное собрание сочинений! А вы знаете, что за свою жизнь Жюль Верн написал больше ста романов?

— Теперь знаю, — смеюсь я, кивая на тяжелые стопки книг. — Дадите почитать?

— Конечно, Андрей Иванович, — смеется Воронцов. — А знаете что? Давайте заедем в кондитерскую. Я хочу купить большой торт. Накроем вместе с ребятами стол прямо в школе и отметим победу. Вас я, конечно, тоже приглашаю.

— С удовольствием, — улыбаюсь я.

Потом возвращаюсь в школу и снова поднимаюсь на второй этаж. Негромко стучу в дверь кабинета завуча.

— Войдите!

Я вхожу и закрываю за собой дверь. Тамара Ивановна строго смотрит на меня.

— Спасибо, Тамара Ивановна, — говорю я.

Она решительно кивает.

— Тебе спасибо, Андрей. Не позволил втянуть родную школу в грязные махинации.

— Вам за это ничего не будет? — спрашиваю я.

Она еле заметно качает головой.

— Они эти пометки карандашом оставили как будто по забывчивости. А я их стерла, и все. Не в их интересах шум поднимать.

Тамара Ивановна снимает очки и близоруко щурится. У многих учителей сильно страдает зрение — попробуй-ка годами ежедневно проверять десятки ученических тетрадей.

— Передай Сереже, что он молодец, — говорит Тамара Ивановна. — Делает успехи.

— Обязательно передам, — киваю я.

И выходя, еще раз говорю:

— Спасибо!

Глава 30

Мы возвращаемся в Черемуховку.

Я высаживаю ребят и Алексея Дмитриевича возле школы и помогаю выгрузить книги. Алексей Дмитриевич держит в руках большую картонную коробку с тортом — мы специально заехали за ним в кондитерскую.

— Зайдете на чай, Андрей Иванович? — спрашивает он.

Я смотрю на часы и качаю головой.

— Спасибо, Алексей Дмитриевич, но я не могу. Надо как можно скорее поймать лису, пока она не перетаскала у соседки всех куриц.

У Сережки моментально загораются глаза.

— А можно мне с тобой? — спрашивает он, искоса поглядывая на Таню.

— Тебе домой надо, — отвечаю я. — Мама ждет, волнуется. Родителям ведь тоже интересно, как ты выступил на олимпиаде.

— Я им позвоню и расскажу, — моментально находит ответ брат.

— Нет, — строго говорю я. — Ловить лису я буду один, это решено.

— Но ты нам ее покажешь, когда поймаешь? — спрашивает Сережка. — А я приготовлю ужин. Ты же всю ночь в засаде просидишь, вернешься голодный.

— Ладно, — говорю я. — Только обязательно позвони родителям и скажи, что остался у меня. Заодно покорми Бандита, и не вздумай его выпустить, если будет проситься на улицу.

— Хорошо, — отвечает брат.

Из школы я еду в совхозные мастерские. Совхозный водитель Володя, который часто помогает Федору Игнатьевичу ремонтировать его машину, взялся сделать для меня ловушку.

Я нахожу Володю в гараже, где он возится с мотором своего «ЗИЛа».

— Все готово, Андрей, — говорит Володя. — Вот.

Он показывает мне ловушку. Формой она напоминает большой барабан с дверцей в боку. Внутри — второй барабан, поменьше. Он открывается сверху. Туда я посажу приманку — живую курицу.

В общем, получились две круглые клетки. Маленькая клетка вставлена в большую, а между ними — коридор в виде кольца.

Всю конструкцию Володя согнул и сварил из тонких металлических прутков и обтянул частой сеткой. Сверху по моей просьбе он приварил две железные ручки, а на дверцу — проушины для замка.

Дверца ловушки открывается внутрь, как и задумано. В открытом состоянии она полностью перегораживает кольцевой коридор между внутренней клеткой и внешней.

— Отличная работа, Володя, — говорю я. — Спасибо.

Володя смотрит на меня и вздыхает.

— Два дня провозился, — с намеком говорит он. — Обмыть бы работу.

Я протягиваю ему три рубля.

— Вот спасибо, — радуется Володя и прячет бумажку в карман. — После работы зайду в магазин.

Ловушка получилась не тяжелая — по моей просьбе Володя сварил ее из самого тонкого прутка, какой нашел. Ее даже можно поднять одной рукой — просто не очень удобно.

Ерунда, справлюсь.

Я открываю задний борт «ЛУАЗа».

— Помочь? — предлагает Володя.

— Не надо, — отказываюсь я.

Клетка отлично помещается в кузов, но с ней еще много возни. Железо заляпано машинным маслом. Запах масла и ржавчины может отпугнуть чуткого зверя.

Поэтому я не сразу везу ловушку к соседке, а сначала еду с ней домой. Ставлю на огонь большую кастрюлю, грею в ней воду и завариваю старые банные веники. А сам затаскиваю клетку в баню.

Тщательно, не жалея времени, я отмываю сетку и каркас от масла и ржавчины. Отвар веников остро пахнет березовым и дубовым листом. Я надеюсь, что этот запах хотя бы отчасти перебьет запах железа. А еще надеюсь, что лиса не станет слишком осторожничать — она ведь уже повадилась ходить в деревню. Голод и желание добраться до легкой добычи должны пересилить древний звериный страх перед человеком.

Отмыв ловушку, я больше не трогаю ее руками, а надеваю толстые войлочные рукавицы. Несколько пар таких рукавиц всегда висят у меня на улице под навесом. Так войлок меньше напитывается запахами человеческого жилья.

Поливая подсолнечным маслом петли, я открываю и закрываю дверцу ловушки — до тех пор, пока она не начинает закрываться легко, без малейшего скрипа и заедания.

Я оставляю ловушку сохнуть во дворе, а сам готовлю остальное снаряжение.

В холодильнике у меня хранится банка с перетопленным свиным салом. Я ставлю банку в кастрюлю с водой и разогреваю на водяной бане, пока сало не становится жидким. Потом переливаю его в небольшую бутылочку с пробкой.

Бандит крутится под ногами, урчит и то и дело поглядывает на дверь — требует выпустить его из-под ареста.

— Сиди дома, — строго говорю я. — Вот поймаю твою подругу, тогда нагуляешься.

Кот недовольно крутит головой и нехотя вспрыгивает на лежанку.

Бутылочку с топленым салом я привязываю изолентой к длинному ореховому пруту — я нарезал эти прутья для удилищ и оставил сушиться под навесом.

Задумчиво перебираю патроны. Я собираюсь взять с собой ружье на случай, если лиса насторожится и не захочет идти в ловушку.

Обычно лисиц стреляют мелкой картечью. Но у меня в качестве приманки будет курица, которую хорошо бы вернуть хозяевам целой и невредимой. Поэтому я беру несколько пулевых патронов и кладу их в карман теплой суконной куртки. В другой карман отлично помещается навесной замок с заранее вставленным в него ключом — он нужен, чтобы надежно запереть лису в клетке.

Одеваюсь я, как можно теплее. Неизвестно, сколько времени придется просидеть в засаде, поджидая лису. Это не обязательно — можно просто поставить ловушку и ждать, когда лиса попадется. Но я хочу предусмотреть все возможные случайности. Вдруг хитрый зверь умудрится выбраться из ловушки? Второй раз напуганная лиса уже не придет.

Собравшись, я вешаю ружье через плечо. Одной рукой подхватываю ловушку, другой — ореховый прут с привязанной к ней бутылочкой. И несу все это добро по тропинке вдоль речки в дому Татьяны Семеновны.

Небо уже темнеет — осенние вечера коротки. Из-за леса поднимается большая полная луна — сырой воздух зрительно увеличивает лунный диск.

Луна — это хорошо, это мне на руку. Я смогу ясно видеть ловушку и не прокараулю лисицу.

— Ты всерьез, что ли, удумал ее поймать? — удивленно спрашивает меня Татьяна Семеновна.

Я ставлю ловушку посреди соседкиного двора и киваю:

— Конечно, всерьез. Иначе она всех ваших кур перетаскает.

— Вот ведь зараза! — пугается соседка. — Ты уж поймай ее, Андрей Иванович!

— Может, дадите курицу для приманки, Татьяна Семеновна? — пользуясь моментом, прошу я.

Соседка поджимает губы и качает головой.

— Нет, Андрей Иванович, и не проси! А без курицы-то никак? Может, какую другую приманку в твою клетку положить? У меня вот картошка осталась от ужина, и колбасы немножко есть.

— Колбаса не подойдет, — смеюсь я. — Ничего, Татьяна Семеновна, я что-нибудь придумаю.

А сам внимательно осматриваю двор соседки, ища удобное место для засады. Вижу дверцу, ведущую на чердак и приставленную к ней длинную деревянную лестницу.

Если залезть на чердак, я буду отлично видеть оттуда весь двор.

— Можно я у вас на чердаке засяду? — спрашиваю я. — Покараулю лису, чтобы не сбежала.

— Сиди хоть всю ночь, — смеется соседка.

Я пробую ногой нижнюю перекладину лестницы — вроде крепкая. Влезаю на чердак и заглядываю в дверцу. На чердаке темно и пахнет мышами и сухой травой.

— Что у вас здесь? — спрашиваю я сверху?

— Разве я помню? — удивляется соседка. — Я туда уже лет двадцать не заглядывала.

Я протягиваю руку и нащупываю в темноте крепкую балку, к которой снизу подшит потолок. Ходить по нему явно не стоит — легко провалиться. Но на мое счастье поверх балок небрежно брошены крепкие сухие доски.

Я кладу ружье на доски, потом залезаю на чердак сам. Здесь немного теплее, чем на улице — нет холодного ветра. И можно сидеть на балке.

Весь двор виден сверху, как на ладони — отлично! Если лиса придет, я ее не проморгаю.

Оставив ружье на чердаке, я спускаюсь. Лестница прогибается и потрескивает, но держит.

— Лиса, скорее всего, придет ночью, — говорю я соседке, которая наблюдает за моими гимнастическими упражнениями. — Вы когда ложитесь спать?

— Да и сейчас и лягу, — отвечает Татьяна Семеновна. — Что мне ночью-то сидеть, электричество жечь?

— Тогда спокойной ночи, Татьяна Семеновна, — улыбаюсь я. — Утром покажу вам лису.

Соседка уходит в дом. Я слышу, как она закрывает дверь, накидывая крючок на проушину.

А я иду к председателю — Федор Игнатьевич обещал одолжить мне курицу.

В окнах председательского дома горит свет. Я прислушиваюсь и слышу тихое бормотание диктора — видно, Федор Игнатьевич с супругой смотрят телевизор.

Поднявшись на крыльцо, стучу в дверь и через несколько секунд слышу шаги.

— А, это ты, Андрей Иванович? — кивает председатель, открыв дверь.

И воровато оглядывается через плечо.

— Кто там, Федя? — спрашивает из дома Мария Антоновна.

— Это ко мне, по делу, — отвечает Федор Игнатьевич.

Сует ноги в старые валенки, выходит ко мне на крыльцо и плотно закрывает за собой дверь.

— Удачно ты зашел, Андрей Иванович, — шепчет он. — Маша моя только кур покормила, сейчас ноги парит — ей Трифон травки прописал от боли в ногах. Идем, только тихо!

Я иду вслед за Федором Игнатьевичем к курятнику.

— Если можно, мне белую курицу, — прошу я. — Ее в темноте лучше видно.

— Попробую, — ворчит Федор Игнатьевич. — Подожди здесь.

Открыв узкую дверь, он скрывается в курятнике. Я слышу, как встревоженные куры испуганно квохчут. Что-то падает с громким стуком, Федор Игнатьевич приглушенно ругается.

Наконец, он показывается в дверях. Подмышкой у председателя зажата белая курица. Захлопнув ногой дверь курятника, он протягивает мне курицу.

— Только до утра верни. Может, и не хватится Мария Антоновна. А то и мне влетит, и тебе.

Я прячу курицу под куртку. Чувствую, как испуганно колотится птичье сердце. Но курица не бьется и не вырывается.

— Федор Игнатьевич, — вспоминаю я. — У тебя мягкой проволочки не найдется? Медной, или алюминиевой?

— Есть, — кивает председатель. — Сейчас, подожди.

Он выносит из сарая полуметровый кусок алюминиевой проволоки.

— Столько хватит?

— Хватит, — говорю я. — Спасибо, Федор Игнатьевич. Утром принесу курицу.

— Ты лису-то не упусти, — говорит председатель. — Я не смогу для тебя каждый вечер кур у жены воровать.

— А может, Мария Антоновна согласится продать мне одну курицу? — спрашиваю я.

Ведь лиса совершенно не обязательно придет сегодня ночью.

Федор Игнатьевич, испуганно оглядываясь, подталкивает меня в спину.

— Иди, Андрей Иванович, иди! Утром поговорим.

Я возвращаюсь на двор к соседке. Вхожу, стараясь не хлопать калиткой. Уже стемнело, но двор залит лунным светом. Ловушка посреди двора смотрится какой-то странной, чужеродной конструкцией.

Я открываю верхнюю дверцу. Крепко держа курицу двумя руками, сажаю ее в клетку. Курица испуганно кудахчет и хлопает крыльями.

Я закрываю дверцу и крепко приматываю ее алюминиевой проволокой. Дергаю, чтобы убедиться, что дверца не откроется.

Отлично!

— Тише, тише — негромко говорю я курице.

Курица словно понимает меня — замолкает и устраивается в углу клетки, спрятав голову под крыло.

А я проверяю боковую дверцу. Она не скрипит и не заедает, я хорошо ее смазал.

Оставляю дверцу открытой и беру ореховое удилище, к которому привязана бутылочка с растопленным салом. Вытаскиваю из бутылки пробку. Держа удилище в вытянутых руках, делаю каплями сала пахучую дорожку от ловушки к дырке в заборе. Эта дорожка приведет лису прямо к приманке. А палка нужна для того, чтобы запах моих следов не насторожил лисицу.

Когда имеешь дело с таким чутким зверем, лучше переборщить с осторожностью.

Ну, вот все и готово.

Я не очень верю, что лисица придет сегодня ночью. Но гоню от себя эти мысли. Если не придет — завтра я решу, что делать дальше.

А пока я в последний раз окидываю взглядом установленную ловушку. Все в порядке. Приманка на месте, ловушка готова и ждет лисицу. В доме у Татьяны Семеновны тихо, свет не горит. Соседка легла спать.

Да и вся Черемуховка уснула. Над деревней висит тишина, только горят кое-где редкие фонари.

Стараясь не скрипеть лестницей, я залезаю на чердак и удобно устраиваюсь на балке. Нащупываю в темноте ружье. Достаю из кармана патроны, заряжаю ружье.

Ловушку отлично видно сверху. Видно и белую курицу, которая спокойно дремлет сверху.

Я вскидываю ружье и прицеливаюсь, проверяя — не помешает ли что-нибудь выстрелить.

Ремень ружья цепляется за торчащий из балки гвоздь. Тогда я отстегиваю ремень, сворачиваю его и убираю в карман.

Снова пробую прицелиться, и на этот раз мне ничто не мешает.

Вот, и замечательно!

Я кладу ружье справа от себя — так, чтобы схватить его одним движением.

Потом поднимаю воротник куртки, усаживаюсь поудобнее и жду.

Глава 31

В черном небе светит большая луна. Она молочно-белая, круглая, и похожа на дырку в другой мир. Лунные горы и моря образуют очертания большого лица — как будто великан с той стороны смотрит через лунную дырку на спящую в мокрой темноте Черемуховку.

Дома и сараи в лунном свете отбрасывают длинные черные тени, которые меняют их очертания.

Тень от ловушки — дырчатая, а сама ловушка похожа на иноплатнетный корабль странной формы, который зачем-то приземлился во дворе у моей соседки.

Внутри корабля, засунув голову под крыло, дремлет белая курица — его единственный пассажир.

За моей спиной на чердаке еле слышно возится деловитая мышь. Она начала шуршать, как только я затих. И чего ей не спится? Наверное, обустраивает себе теплое, уютное гнездо на долгую зиму.

Осенний воздух леденит пальцы, бесцеремонно лезет холодной пятерней за воротник теплой куртки, заставляет ежиться. Я сжимаю и разжимаю кулаки, чтобы руки не замерзли окончательно.

Луна висит низко над лесом. Скоро она закатится за деревья, и тогда я не смогу увидеть лису.

Я не очень-то верю, что она сегодня придет. Но терпеливо сижу, впав в странное оцепенение — словно пригревшаяся курица.

Проходят минуты и часы. Я думаю о том, как хорошо было бы стряхнуть дремоту. Встать, походить по чердаку и хорошенько размяться.

И вдруг вижу во дворе какое-то движение.

Сон мгновенно слетает. Я быстро кладу правую руку на холодное дерево ружейного приклада, а сам обшариваю взглядом двор.

Вот она!

Лиса деловито бежит прямо к ловушке. Ее острая морда опущена к самой земле. Зверь торопится по пахучей дорожке из топленого сала, как по невидимой ниточке.

Я медленно-медленно сжимаю пальцами шейку приклада и поднимаю ружье. Перехватываю левой рукой цевье, сдвигаю большим пальцем ползунок предохранителя и слышу тихий щелчок.

В нескольких шагах от ловушки лисица поднимает морду и замирает. Теперь она похожа на изваяние настороженного зверя. Только морда чуть поворачивается из стороны в сторону. Лиса учуяла курицу.

Отличный момент для выстрела. Но я жду, не стреляю.

Курица тоже чувствует опасность. Она внезапно просыпается, кудахчет и бьет крыльями, стараясь вырваться из тесной клетки.

Лиса пугливо шарахается в сторону. Я только успеваю заметить, что зверь прихрамывает, подволакивает заднюю лапу.

Черт, ну зачем я медлил? Надо было стрелять сразу, как только увидел лису.

Я не успеваю отругать себя, как снова вижу ползущую по двору тень. Лиса припала тощим брюхом к земле и медленно ползет к ловушке. Боится спугнуть курицу.

Значит, не ушла. Решила поживиться добычей.

Курица снова бьет крыльями, и лиса замирает, прижавшись к земле. Мне кажется, что я вижу, как светятся в темноте глаза лисы. Конечно, это воображение разыгралось.

Но лиса, и в самом деле, следит за курицей. И, кажется, понимает, что птица не может улететь.

Тогда лиса медленно обходит вокруг ловушки, не сводя глаз с курицы. Отчетливо видно, что зверь прихрамывает.

Эта игра курицы с лисой завораживает меня, и я опускаю ружье. Когда еще выпадет возможность увидеть, как охотится дикий лесной зверь?

Лиса делает второй круг, теперь уже вдоль самой сетки. Она как будто изучает ловушку, пытается сообразить — почему это птица застряла в ней и не может выбраться.

Лиса находит заботливо приоткрытую для нее дверцу и даже сует в нее морду. Мое сердце радостно екает.

Но мечущаяся под самым носом курица слишком будоражит лису. И вместо того, чтобы пойти в ловушку, лиса вспрыгивает на нее сверху и пытается просунуть морду сквозь сетку, дотянуться до курицы.

Конечно, у нее ничего не выходит. Но перепуганная курица кудахчет так громко, как будто собирается разбудить всю деревню.

— Тише ты! — шепчу я себе под нос.

Лиса тоже взбудоражена. В ней разыгрался охотничий инстинкт. Добыча — вот она, под самым носом! Жирная перепуганная курица, которая никак не может улететь.

Убедившись в этом, лиса даже тявкает от возбуждения. Спрыгивает с ловушки и мечется вокруг нее, пытаясь добраться до курицы.

Теперь я вижу, что это настоящий хищник. Лиса уже не боится, она забыла про осторожность. Схватить курицу, стиснуть сильные челюсти на птичьей шее — вот все, о чем она сейчас думает.

Снова наткнувшись на дверцу, лиса без колебаний лезет в нее. Ползет по узкому коридору между клетками, сосредоточившись только на курице, которая хлопает крыльями буквально под самым носом лисы.

Лиса уже попалась, но пока не понимает этого. Зато я понимаю. И меня охватывает такое же возбуждение, которое сейчас владеет лисой.

Лиса охотится на курицу, а я — на лису.

Безуспешно обогнув клетку, лиса снова натыкается на дверцу. Дверца перекрыла коридор, и не позволяет лисе проползти дальше.

Я замираю и жду. Что будет делать лиса?

Уткнувшись носом в холодную сетку, лиса пытается развернуться. Но коридор между клетками слишком узкий, лисе не хватает изворотливости. Тогда она пятится назад, но утыкается в сетку.

Ползти задом наперед лисе неудобно. А курица бьется и кудахчет, она совсем близко!

И лиса снова делает шаг вперед и толкает носом дверцу.

А дверца легко поддается — ведь ее петли заботливо смазаны маслом.

И лисе кажется, что она нашла нужную лазейку. Лиса снова толкает дверцу и напористо лезет вперед. Дверца захлопывается, открывая проход, но зато перекрывая выход из клетки!

Лиса сама себя поймала!

Теперь ей ничего не остается, кроме как бегать кругами по узкому коридору. Открыть дверцу и выбраться на свободу она не сможет.

Убедившись в этом, я ставлю ружье на предохранитель и достаю из него патроны. Хорошо, что они мне не пригодились.

Руки подрагивают от возбуждения. Я глубоко дышу, стараясь успокоиться, и нарочно заставляю себя не торопиться.

Никуда лиса теперь не денется. Клетка прочная, а ее конструкция продумана поколениями охотников.

Я буквально уговариваю себя не спешить. И не зря.

Во дворе неожиданно мелькает еще одна тень.

Вторая лиса? Или чья-то собака сорвалась с цепи и прибежала на шум? Курица кудахчет так громко, что вся Черемуховка уже должна была проснуться.

Нет, это не собака. Я не верю своим глазам.

Это мой рыжий кот, которого я зову Бандитом.

Кот крадется к ловушке.

Как он выбрался из дома? Сережка проворонил?

И зачем кот прибежал сюда? Снова решил отобрать у лисы добычу?

Разбойник, настоящий разбойник!

— Бандит! — громким шепотом зову я. — Не смей!

Кот слышит меня и замирает, прижав уши. А я перекидываю ружье через плечо и торопливо спускаюсь вниз. Спускаться приходится лицом к дому, и я в это время не вижу ни лису в ловушке, ни кота. Слышу только, как бьется и кричит курица.

Лестница прогибается и трещит. Я тороплюсь. Нога соскальзывает со ступеньки, и я едва не падаю с верхотуры, но успеваю ухватиться руками.

Спрыгнув на землю, я бегу к ловушке.

Кот, на всякий случай, отпрыгивает в сторону. Но он узнал меня, поэтому не убегает совсем.

Мне пока не до кота. Я подбегаю к ловушке. Испуганная лиса шарахается подальше от меня, тявкает, рычит, скалит зубы.

Я достаю из кармана замок. С трудом просовываю толстую дужку замка в проушины дверцы и поворачиваю ключ.

Все.

Теперь лиса точно никуда не денется.

А наглый кот, вздыбив шерсть, поглядывает то на меня, то на лису, то на курицу. Кончик его хвоста нервно подрагивает, зеленые глаза горят.

— Пошел прочь! — громко говорю я. — Не хватало, чтобы Татьяна Семеновна снова тебя увидела. Зачем ты вообще сюда пришел?

Наивный вопрос! Я прекрасно знаю, зачем пришел кот. Ему понравилось отбирать добычу у лисы, вот и прибежал. Учуял вкусные, будоражащие запахи, услышал возню.

— Ты ведь домашний кот, — с упреком говорю я. — Откуда у тебя эти замашки? Тебе молока не хватает, или я тебя плохо кормлю?

Кот внимательно смотрит на меня, как будто понимает, о чем я говорю.

— Охота пуще неволи, — смеюсь я. — Конечно, теплая лежанка и блюдце с молоком — это скучно. То ли дело — подраться с лисой, украсть курицу. Вот это настоящая жизнь. Правда, Бандит?

Кот моргает, он полностью согласен со мной.

— Пошел прочь, — снова говорю я. — Скройся с глаз.

И очень убедительно топаю ногой.

Кот, бросив напоследок презрительный взгляд на пойманную лису, неторопливо трусит к дырке в заборе. Я слежу за ним и вижу за забором еще один темный силуэт — на этот раз человеческий.

Человек стоит неподвижно.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Это я, — голосом Сережки отвечает тень. — Лиса попалась?

— Попалась, — говорю я. — А ты что здесь делаешь?

— Я за Бандитом пришел. Он случайно убежал, а я хотел его поймать. Можно мне посмотреть лису?

В голосе брата слышны виноватые нотки.

— Случайно? — усмехаюсь я.

Очень своевременная случайность. Ну, да ладно! В конце концов, главное — что лиса попалась.

— Иди сюда, — говорю я Сережке. — Поможешь мне.

Брат радостно бежит к калитке. Я вижу яркий луч света.

— Ты и фонарь с собой прихватил? — смеюсь я.

— Ага, — подходя, кивает Сережка.

И светит фонариком на лису.

Лиса уже поняла, что попалась. Она лежит в клетке, сжавшись клубком и тихо рычит, глядя на нас.

— Дикая, — с уважением говорит Сережка. — И что ты будешь с ней делать?

— Посмотрим, — отвечаю я. — Посвети-ка на курицу.

Луч света падает на белые куриные перья. Курица цела и невредима — частая сетка отлично защитила ее от лисы. Вот, и отлично!

Я отдаю брату разряженное ружье и надеваю толстые войлочные рукавицы. Неуклюже разматываю проволоку, дастаю из клетки курицу и прячу ее за пазуху.

— Подожди здесь, — говорю я Сережке. — Я сейчас. Надо вернуть курицу хозяевам.

Брат с ружьем наперевес остается возле клетки, а я иду к Федору Игнатьевичу. Курицу я придерживаю обеими руками, чтобы не вырвалась.

Несмотря на глухую ночь, в доме председателя ярко горит свет. Удивительно, но тем лучше.

Я стучу в окно кухни, поднимаюсь на крыльцо и слышу шаги в доме, а потом скрип задвижки.

Дверь открывается, на пороге стоит Мария Антоновна. Федор Игнатьевич с виноватым видом маячит за спиной супруги.

— Разбойники! — укоризненно говорит Мария Антоновна. — Думали, я ничего не узнаю? Ведете себя, как мальчишки.

— Курица цела? — торопливо спрашивает меня председатель.

— Цела, — отвечаю я.

— Вот видишь, Маша, — торопливо говорит председатель. — А ты ругалась.

— А как на вас не ругаться? — резонно возражает Мария Антоновна. — Утащили тайком курицу, собрались ловить лису. Поймали хоть?

— Поймал, — улыбаюсь я. — Сидит в клетке.

— Правда, что ли? — удивляется Федор Игнатьевич. — Ну, молодец, Андрей Иванович! Видишь, Маша? А ты мне все уши прожужжала — мол, нет никакой лисы, ерунда это все.

Но Мария Антоновна только строго качает головой.

Я отдаю курицу Марии Антоновне. Курица сомлела у меня под курткой, она хлопает глазами и сонно квохчет. Жена председателя несет свою питомицу в курятник.

— Вот ведь женское чутье, — тихо говорит председатель, глядя вслед супруге. — Представляешь, только ты ушел, как Марья собралась кур проверить. Я ей говорю — куда ты, на ночь глядя? А она — сердце, мол, не на месте. Чувствую, говорит, что-то случилось. А как одной курицы не досчиталась, так на меня насела, что пришлось мне все ей рассказать. Я говорю, ничего с твоей курицей не случится. Андрей Иванович обещал утром ее вернуть. Давай спать, говорю. Так ведь и не дала лечь, все сидела у окна и ждала свою курицу. Ну, и я с ней.

— Прости, Федор Игнатьевич, — с улыбкой говорю я.

Председатель машет рукой.

— Да ладно!

Мы все вместе возвращаемся на двор к Татьяне Семеновне. В доме соседки тоже горит свет, а сама она стоит рядом с ловушкой и качает головой.

— Не верила я, Андрей Иванович, в лису-то. Думала — ты своего кота покрываешь. А лиса — вот она! У, зараза!

«Зараза» жмется в угол клетки и даже рычать боится — ее пугают люди вокруг.

— Тощая какая, — с жалостью говорит Мария Антоновна, разглядывая лису. — Больная, что ли?

— Раненая, — объясняю я. — У нее задняя лапа была сломана, и неправильно срослась. Не может охотиться, вот и пришла в деревню.

— Что же ты с ней будешь делать?

— Алексей Дмитриевич предложил устроить в школе живой уголок. Попробуем поселить ее туда.

Мария Антоновна с сомнением качает головой.

— Так она же дикая.

— Ничего, привыкнет, — говорю я. — Надо только сделать для нее клетку побольше.

— Сделаем, — кивает Федор Игнатьевич. — Я поговорю с мужиками. К вечеру клетка будет.

Татьяна Семеновна отзывает меня в сторону и протягивает мне три рубля.

— Возьми, Андрей Иванович. Это ведь не твой кот курицу-то мою утащил. Выходит, зря я на него наговаривала. А ты мне деньги за курицу отдал.

Я качаю головой.

— Не надо, Татьяна Семеновна.

— Тогда я тебе яичек принесу, — предлагает соседка.

Я улыбаюсь.

— А вот за это спасибо.

Я забираю у Сережки ружье и отдаю ему одну рукавицу.

— Берись за ручку с той стороны, — говорю я.

Вдвоем мы несем клетку по тропинке вдоль Песенки ко мне во двор. Пойманная лиса лежит неподвижно.

— Ей ведь в живом уголке будет лучше? — спрашивает Сережка.

— Конечно, — киваю я.

Глава 32

— Она почти ничего не ест, — огорченно говорит Сережка.

Алексей Дмитриевич сокрушенно кивает, соглашаясь с Сережей. А Федор Игнатьевич молчит, насупившись, и задумчиво трет ладонью морщинистый лоб.

Мы вчетвером стоим рядом с вольером, в котором еще позавчера жили мои собаки. Теперь в вольере поселилась пойманная мной лиса. Это временное пристанище — до тех пор, пока рядом со школой не построят такой же вольер. Федор Игнатьевич обещает заняться этим побыстрее, но не все зависит от председателя. В совхозе хватает своей ежедневной работы.

Собак пришлось временно переселить во двор и посадить на цепь. Псы этим очень огорчены. Чтобы подбодрить их, я вечером выхожу с ними в лес и отпускаю побегать вволю.

Вместо будки для лисы мы приспособили большой фанерный ящик. В нем и перенесем лису в новый вольер, когда он будет готов. В ящик насыпали мягкую стружку в качестве подстилки.

Лиса прячется в ящике, и почти не выходит из него. Наверное, принимает ящик за необычную тесную нору, и там чувствует себя в безопасности. Она выходит только по ночам и лакает воду из большой миски. Я замечаю это утром, когда доливаю в миску воду.

В другой миске лежит нетронутая лисой еда. Отварная свиная требуха, оранжевые кругляши вареной морковки, бордовые кусочки свеклы.

В природе лисы едят почти все. Ловят мышей и лягушек, не брезгуют падалью и насекомыми, выкапывают из лесной подстилки съедобные корешки, разоряют птичьи гнезда.

В неволе им тоже нужен разнообразный рацион. Нельзя кормить зверя только мясом или рыбой.

— Может, привыкнет? — вздыхает Воронцов.

Я вижу, что апатия лисы угнетает Алексея Дмитриевича, и разделяю его состояние. Мы ведь ловили лисицу, чтобы спасти ее от голодной смерти, а что получается теперь?

— Ей нужен вольер побольше, — говорю я. — Все же, это дикий зверь. Она привыкла к простору.

— Где же я столько материала возьму? — возражает Федор Игнатьевич.

Но умолкает, не договорив. Только сердито машет рукой.

— Ладно. Андрей Иванович, ты нарисуй мне, какой вольер нужен. Сделаем.

А откуда я знаю, какой вольер подходит для содержания лисы? Вчера я дозвонился в институт, но профессора Катаева не было на месте. И в деканате мне не сказали, где его найти.

— Федор Игнатьевич, давай сходим в сельсовет, — говорю я. — Попробую еще раз дозвониться до Катаева.

— Идем, — соглашается председатель.

Когда мы переходим Песенку по деревянному мосту, Алексей Дмитриевич Воронцов задумчиво спрашивает:

— Может, выпустить ее? И как-то подкармливать прямо в лесу?

Я с сомнением качаю головой. Лиса — это не заяц. Вряд ли она станет приходить на подкормочную площадку. Хотя, чем черт не шутит.

— Если не станет есть — выпущу, — говорю я. — Отвезу на озеро и выпущу. Оттуда она до деревни не доберется.

Я звоню в деканат, и на этот раз мне везет. Олега Александровича сразу зовут к телефону. Я объясняю ему суть проблемы, стараясь говорить покороче. И заканчиваю просьбой:

— Олег Александрович, вы не могли бы связать меня с кем-то из работников Ленинградского зоопарка? Помните, вы приглашали оттуда зоолога, и он провел у нас несколько лекций? Мне очень нужна консультация.

Катаев несколько секунд молчит. Я слышу в трубке ритмичный стук — наверное, профессор постукивает пальцами по столу.

— Андрей, вы можете подождать у телефона? — наконец, спрашивает он. — Я вам перезвоню.

— Конечно, — отвечаю я.

— Тогда продиктуйте ваш номер.

Я диктую номер черемуховского сельсовета, не забыв добавить междугородний код, и вешаю трубку.

Федор Игнатьевич выходит на крыльцо, привычно разминая в пальцах папиросу. Дверь он оставляет открытой, и в нее тянет осенней свежестью, холодом и сладковатым табачным дымом.

— На днях выпадет снег, — не оборачиваясь, говорит председатель. — По радио прогноз слышал.

Я машинально смотрю в окно, на низко плывущие над деревней серые тучи. Тучи тянутся тяжело, цепляются за верхушки деревьев и высокую трубу совхозной котельной.

— Да, — соглашаюсь я. — Зима скоро.

Телефон трезвонит так резко и неожиданно, что я вздрагиваю. Снимаю трубку:

— Олег Александрович?

— Андрей Иванович Синицын? — спрашивает в ответ бодрый мужской голос. — Это Макаров из Ленинградского зоопарка. У вас, и в самом деле, есть лиса? Откуда вы ее взяли?

— Я работаю егерем, — объясняю я. — У лисы искалечена лапа, она летом попала в петлю, которую поставили браконьеры. А теперь стала ходить в деревню, охотиться на кур. Здесь я ее и поймал.

— Ловили капканом? — уточняет Макаров. — Лиса ранена?

— Нет. Сделал специальную ловушку с приманкой. Знаете, сибирские охотники используют такие.

— И что вы собираетесь делать с лисицей?

— Мы хотели поселить ее в живом уголке нашей школы. Но лиса ничего не ест, и мы не знаем, какие условия ей нужны.

— Воду пьет? — спрашивает Макаров.

— Да, — говорю я. — Каждое утро даю ей свежую воду.

— Скажу вам откровенно, Андрей Иванович, — помолчав, говорит Макаров. — Вряд ли лиса у вас выживет. Да и возни с ее содержанием много. Не лучший зверь для живого уголка. Говорите, ничего не ест? Это может быть вызвано разными причинами, даже болезнью. По-хорошему, надо, чтобы зверя посмотрел специалист.

Макаров снова делает паузу, а потом предлагает:

— Может быть, отдадите ее нам, в зоопарк? Нам как раз нужна лиса.

Я не верю своим ушам.

— Конечно, — торопливо говорю я. — Конечно, отдадим. А когда?

Зоопарк — это совсем другое дело. Там у лисы будут подходящие условия содержания, специальный рацион. Ее осмотрит ветеринар.

— Я попробую выбить у директора машину, — говорит Макаров. — Но точный срок назвать не могу.

— У меня есть машина, — говорю я. — Я сам привезу лису, хоть сегодня. Только надо, чтобы меня кто-нибудь встретил.

— Сегодня? — удивляется Макаров. — А сколько времени вам нужно?

Я смотрю на часы, которые висят на стене сельсовета. Десять утра.

— Четыре-пять часов. Я не очень далеко.

— Пять часов — это недалеко? — неожиданно смеется Макаров. — Конечно, приезжайте. Я сам вас встречу.

Он называет точный адрес и объясняет мне, к каким воротам подъехать.

— Скажете на воротах, что вы к Макарову, привезли лису. Я предупрежу.

— Понял, — отвечаю я, записывая на бумажке его указания.

— Тогда я вас жду, Андрей Иванович, — говорит Макаров и вешает трубку.

— Ну, что? — спрашивает меня Федор Игнатьевич.

— Ленинградский зоопарк хочет забрать лису, — говорю я. — Повезу прямо сейчас.

— Вот, и хорошо, — светлеет лицом председатель.

И тут телефон звонит снова. Федор Игнатьевич снимает трубку и протягивает ее мне.

— Тебя, Андрей Иванович.

Я слышу голос Кати.

— Андрей, как здорово, что я тебя застала! Забежала на минутку в общежитие и решила позвонить. Даже не смогла дождаться вечера. Как будто что-то толкнуло. У тебя все хорошо?

Я слышу в голосе Кати нежную заботу, и в груди становится тепло.

— Все еще лучше, — улыбаясь до ушей, говорю я. — Через несколько часов я буду в Ленинграде, представляешь? Ленинградский зоопарк хочет приютить нашу лису, и я ее привезу. Встретимся?

— Конечно, — радуется Катя. — Я буду ждать тебя возле зоопарка.

Мы весело болтаем еще несколько минут, потом я кладу трубку.

А внутри крепнет ощущение, что все идет правильно и хорошо.

* * *

Конечно, Сережка едет со мной. Разве может брат пропустить такое приключение — поездку в Ленинград вместе с лисой? Алексей Дмитриевич даже отпускает его с уроков. Я только рад — вдвоем в дороге веселее.

Мы грузим ящик с лисой в машину. В фанере заранее просверлены дырки, чтобы в ящик мог попадать свежий воздух.

— Хорошей дороги, — говорит Алексей Дмитриевич, пожимая мне руку.

Через полчаса мы выворачиваем на шоссе, которое ведет в Ленинград. Едем, никуда не торопясь. Не та машина «ЛуАЗ», чтобы спешить. Это автомобиль для бездорожья, шоссе ему непривычно.

Сережка разворачивает сверток с бутербродами, которые мы предусмотрительно взяли с собой. Не искать же столовую в Ленинграде!

— Хочешь? — спрашивает брат, протягивая мне бутерброд с желтым подсохшим сыром.

— Конечно, — улыбаюсь я.

Мы дружно жуем бутерброды. Шоссе почти пустое — красота! Далеко впереди идет грузовик — я даже не могу разобрать, что у него в кузове. Он катит, и мы катим вслед за ним, не догоняя и не отставая.

Сережка открывает термос. Я сбавляю скорость, чтобы машина шла плавно. Брат предусмотрительно наливает только половину стаканчика, чтобы чай не расплескался.

Я делаю глоток чая — он горячий, крепкий и сладкий. То, что надо в дороге!

Лиса в ящике сидит тихо, не тявкает и не скребется. Не понимает, куда ее везут так долго.

— Ей ведь будет лучше в зоопарке? — спрашивает Сережка.

— Конечно, — уверенно отвечаю я.

И добавляю:

— В лесу зимой она не выживет.

* * *

Еще через два часа мы въезжаем в Ленинград. Тут и там торчат строительные краны — окраины огромного города быстро застраиваются новыми домами в пять и девять этажей. Каждый год возникают новые районы — со своими магазинами и поликлиниками.

Сережка восхищенно крутит головой:

— Сколько домов! А сколько людей здесь живет?

Я пожимаю плечами — не знаю точно.

— Миллиона четыре, наверное.

— Четыре миллиона человек! — ужасается Сережка. — И все в одном городе?

Зоопарк находится в историческом центре — в двух шагах от Петропавловской крепости. Мы долго едем по набережной, вдоль холодно-серой широкой Невы. Когда сворачиваем на мост Свободы, Сережка восторженно кричит:

— Смотри, «Аврора»!

Легендарный крейсер пришвартован у набережной возле Нахимовского морского училища. Сережка умоляюще смотрит на меня:

— Остановимся?

Я бы остановился. Но на спуске с моста стоит строгий регулировщик, и я не хочу с ним объясняться.

— Потом, Сережа, — говорю я брату. — Съездим еще в Ленинград, погуляем.

Здесь, в центре Ленинграда дома стоят вплотную друг к другу. За сплошными стенами прячутся знаменитые дворы-колодцы, а в них ведут темные полукруглые арки. Это совсем другая архитектура, она родом из прошлого, а то и позапрошлого века.

Возле боковых ворот зоопарка нас дожидается Катя. Она в теплом сером пальто с барашковым воротником. Ворот поднят — с Невы дует пронзительный холодный ветер. Увидев мою машину, Катя радостно машет руками.

— Не замерзла? — спрашиваю я, вылезая из машины.

Катя на мгновение прижимается холодной щекой к моему лицу.

— Нет, — весело говорит она. — Я только что подошла.

Видит Сережку и приветливо кивает ему:

— Здравствуй, Сережа!

Створки ворот стянуты толстой цепью, на которой висит большой замок. Я стучу в обитую железом дверь небольшой будки. Вахтер долго не открывает, и я уже представляю себе недружелюбного, ворчливого дедушку, которому придется долго объяснять, откуда и зачем мы приехали.

Но когда дверь открывается, я вижу молодого, улыбчивого парня в вязаном свитере и резиновых сапогах.

— Вы к Макарову? — спрашивает он. — Лису привезли? Сейчас!

Не дожидаясь моего ответа, он поворачивается и исчезает. Я стою на пороге и слышу, как он набирает номер, крутя диск телефона, а потом радостно говорит:

— Петр Николаевич, вам лису привезли! Впускаю!

Он выходит из будки с другой стороны громыхая цепью снимает замок и налегает плечом на створку. Створка тяжелая, и поддается туго.

— Помоги, — по-свойски говорит мне парень.

Вдвоем мы распахиваем ворота.

— Проезжай, — кивает парень. — Знаешь, куда ехать?

Я качаю головой.

— Нет.

— Тогда подождите за воротами, Петр Николаевич сейчас подойдет.

Я въезжаю в ворота и помогаю парню их закрыть. Сережка с любопытством оглядывается и разочарованно хмурится — почти все клетки пусты, животных не видно. Тут и там торчат строительные леса.

— Реконструкция, — объясняет улыбчивый вахтер.

— И давно? — спрашиваю я.

Он беззаботно машет рукой.

— Давно. Бегемотов увезли, слона — тоже. Негде держать.

— Для лисы-то место найдете? — в шутку спрашиваю я.

— Для лисы найдем, — серьезно кивает парень, пряча в глазах искорки смеха. — Она маленькая.

— А куда увезли слона? — встревает Сережка.

— В Ташкент.

— Поездом?

— Самолетом, — смеется парень. — Сам видел — уши из иллюминаторов торчали. А вот и Макаров!

К нам быстро шагает невысокий человек, очень похожий на Робинзона Крузо. Волнистая русая борода спускается на грудь. Ему не хватает только одежды из козьих шкур и разговорчивого попугая на плече.

— Макаров, — говорит он, подходя к нам, и протягивает мне руку. — Петр Николаевич. Это вы привезли лису?

— Мы, — подтверждаю я.

— Она в клетке? — спрашивает Макаров.

И заглядывает через ветровое стекло в машину.

— А, в ящике. Ну, поехали-поехали! Я покажу дорогу.

Макаров поворачивается и идет по широкой аллее вдоль зданий. Сережка и Катя торопятся за ним. Я сажусь за руль и медленно еду следом.

Какие все здесь быстрые!

Возле двухэтажного здания с широкими дверями Макаров останавливается и призывно машет рукой:

— Сюда!

Я осторожно подъезжаю к дверям задним ходом. Поднимаю брезентовый тент и откидываю борт.

Макаров открывает двери. Из полутемного помещения густо пахнет звериным духом.

— Заносите пока сюда, — говорит он. — Сейчас я вызову нашего врача.

Он стремительно исчезает в глубине помещения.

Мы с Сережкой выгружаем ящик с лисой и заносим его внутрь.

— Это все? — разочарованно спрашивает брат.

Я понимаю, что он надеялся посмотреть зоопарк.

Я ободряюще хлопаю брата по плечу.

— Неважно, Сережа. Поверь, мы сделали хорошее и важное дело.

— Точно, — эхом откликается Макаров.

Я и не заметил, как он снова появился откуда-то. За Макаровым идет рабочий с монтировкой в руках. Наверное, он собирается вскрывать ящик. За рабочим — стройная женщина средних лет, в белом халате. Она несет кожаный чемоданчик.

— Валентина Ивановна, вам нужна наша помощь? — спрашивает Макаров.

Женщина-врач с улыбкой качает головой.

— Нет, Петя, спасибо. Я справлюсь.

Макаров широким жестом приглашает нас за собой.

— Прошу в мой кабинет. Угощу вас чаем.

Макаров ведет нас через широкие залы в которых стоят большие аквариумы. В аквариумах лениво шевелят плавниками экзотические рыбы. А между аквариумами так же медленно бродят посетители зоопарка. То и дело останавливаются и читают надписи на табличках с названиями рыб.

— Другое дело, — шепчет мне Сережка.

Ему, все же, удалось заполучить свою экскурсию.

— Можете посмотреть здесь все, что хотите, — приглашает Макаров. — Любую открытую экспозицию. Каждый, кто привозит лису — наш желанный гость!

Он весело хохочет, и мы смеемся вместе с ним. Посетители зоопарка оборачиваются.

— Но сначала — чай!

Петр Николаевич распахивает перед нами дверь кабинета. Кивает на стулья и сразу же включает в розетку чайник.

— Грузинский, индийский? — спрашивает он. — Хотя, грузинского все равно нет. Будем пить индийский, со слоном.

Мы пьем крепкий чай с сахаром, и Макаров внимательно поглядывает на меня. Наконец, спрашивает:

— Значит, вы работаете егерем? А где?

— В Черемуховке, — отвечаю я. — Волховский район, это не очень далеко от Ленинграда.

Петр Николаевич задумчиво звенит ложечкой в кружке.

— Профессор Катаев рассказывал мне о вас. Вы помогали ему собирать материалы для монографии.

Я с улыбкой качаю головой.

— Не только я. Ученики нашей школы старались под руководством директора.

— Хорошо, — кивает Макаров. — Это очень хорошо.

— Вам тоже нужна помощь? — спрашиваю я.

— А вам интересно? — вопросом на вопрос отвечает Макаров.

— Конечно, — не выдерживает Сережка.

Тут же замолкает и краснеет.

— Интересно, — улыбаюсь я.

— Мы расширяем экспозицию животных средней полосы, — говорит Макаров. — Собираемся устроить несколько экспедиций.

— Приезжайте, — говорю я. — У меня на участке есть охотничья база, смогу вас разместить. Думаю, с моим начальством вы легко договоритесь. Какие животные вам нужны?

— Разные, — оживляется Макаров. — Заяц-беляк, лесная куница. Хорошо бы раздобыть глухаря! У вас есть глухарь?

— Найдем, — смеюсь я. — С птицами у меня на участке полный порядок. Даже редкие виды гнездятся. Серый гусь, зимородок. В этом году видел красношейных поганок.

— Да вы что? — удивляется Петр Николаевич. — А вот это замечательно! Мои коллеги весной собираются в орнитологическую экспедицию. Что, если им тоже разместиться у вас? Все-таки, знаете — в палатках совсем не тот комфорт. Экспедиция-то не на одну неделю.

Я смотрю на Макарова и растерянно улыбаюсь. Вот ведь как бывает! Пришла мне в голову сумасшедшая идея насчет заповедника — и пожалуйста! Вот уже Ленинградский зоопарк предлагает сотрудничество, и ученые хотят приехать к нам в Черемуховку.

Странная штука жизнь. Иногда она устраивает чудеса, почище магии.

В дверь кабинета стучат. Это врач Валентина Ивановна.

— Вы еще здесь? — улыбается она. — Вот и хорошо. С вашей лисой все в порядке. Я дала ей снотворное, взяла кровь на анализы. Зверь истощен — видно, ей трудно было охотиться из-за сломанной лапы. Но здесь мы ее выходим. Петя, налей-ка и мне чаю!

— У меня через месяц начинается отпуск, — говорит Макаров. — Я бы заехал к вам на несколько дней, если вы не против. Пройду с вами по участку, посмотрю на месте — что и как.

— Приезжайте, — киваю я. — Если снег к тому времени выпадет, то по следам все сами увидите.

Мы допиваем чай и прощаемся, обменявшись адресами и номерами телефонов. Сережка убегает посмотреть зоопарк.

— Только недолго, — строго говорю я.

— Я одним глазком, — уверяет меня брат. — Туда и обратно.

— А я до выходных отпросилась с лекций, — говорит Катя, когда мы идем к машине. — Очень соскучилась по тебе. Теперь четыре дня проведем вместе.

— Разве сегодня среда? — удивляюсь я.

— Среда, — смеется Катя. — Ты совсем одичал без меня.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Настоящий дикарь.

* * *

Снег начинает идти уже на выезде из Ленинграда. Он кружится в свете фар, ныряет в ночную черноту и липнет к лобовому стеклу.

— Зима, — негромко говорит Катя. — Настоящая зима. Скорее бы домой, в Черемуховку. Растопим печку, будем сидеть у огня и пить какао.

— Откуда у нас какао? — удивляюсь я.

— Я купила, — смеется Катя. — Специально для такого случая. Мне кажется, это замечательно — пить какао возле горячей печки, когда за окном идет снег.

— Отличный план, — улыбаюсь я, вглядываясь в темноту.

Примечания

1

Современная вакцина от бешенства появилась только в 1993-м году. Но я намеренно допустил анахронизм, чтобы не описывать старые методы введения вакцины. Уколы в живот — это не очень приятно, честное слово)

Content

Егерь: заповедник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания