Льюис Крофтс

Венский гений Эгон Шиле

Роман

Линде, Гордону и Расселлу

Ограничивать художника — преступно; это все равно что душить жизнь в зародыше.

Эгон Шиле (1912)

Всё, чем природа иль искусств творенье

Прельщает взор, чтоб сердце в нас пленить,

В лице ль живом, в его изображенье, —

Всё это вместе можно ли сравнить

С божественным восторгом тем, которым

Её улыбка может подарить?

Данте Алигьери.

Божественная комедия. Рай. Песнь 27.

Перевод Д. Мина

Глава 1

Рождение и смерть

Во время медового месяца в Триесте Адольф заразил свою жену сифилисом. В первую ночь, когда они лежали рядом на смятых простынях гостиничной постели, он дотянулся до газовой лампы и погасил её. Перед глазами Мари повисла пелена тьмы. Хриплое дыхание придвинулось ближе, большим и указательным пальцем он цапнул вышитую кромку выреза на её ночной сорочке. Мари повернулась к мужу спиной. Потом отбросила одеяло, выскочила из комнаты и убежала в общую ванную на дальнем конце коридора. Там она села на край медной ванны, сжав колени и застегнув сорочку на пуговки до самого горла. В ту первую ночь Адольф пошёл за женой, поскрёбся в дверь ванной комнаты и шептал мольбы сквозь щель. На вторую ночь он упрашивал Мари одуматься и преклонить голову на брачное ложе. На третью — орал на неё сквозь дверь и требовал исполнить супружеский долг, перекрикивая её всхлипы и возмущённые протесты других постояльцев. На четвёртую ночь он вообще не лёг в постель с женой. После ужина оставил её, молчащую, за столом и отправился прогуляться по променаду вдоль моря. Уже через полчаса он снял проститутку и дешёвенький номер в трёх домах от гостиницы, где новобрачная притворялась, будто спит.

На следующее утро Мари ещё сидела за завтраком, когда в дверях гостиницы показалась сухопарая фигура Адольфа. Он насмешливо козырнул ей, приложив указательный палец к полям шляпы, и прошагал через вестибюль вверх по лестнице. Они не виделись до самого вечера — только тогда Адольф вышел из номера, освежённый после дневного сна, и направился через людный ресторан прямо к столу Мари. Она прождала его в гостиничном баре весь день, лишь изредка отлучаясь в ванную на четвёртом этаже: поднималась по лестнице, кралась мимо супружеского номера и приникала ухом к замочной скважине, чтобы послушать сонное дыхание мужа. За ужином они наконец заговорили. Впервые за четыре дня улыбнулись друг другу, побеседовали о том, как очаровательны озарённые солнцем домики вдоль променада, о мелодичном выговоре официанта и обо всём том, что предстоит благоустроить дома, когда они вернутся на берег Дуная. После ужина Мари встала и вложила свою руку в ладонь Адольфа. Он улыбнулся, провёл её через вестибюль и по четырём лестничным пролётам наверх, чтобы наконец скрепить их брак плотскими узами и посеять в ней своё заражённое семя, в соитии, пропитанном потом.

* * *

В течение двух недель перед рождением Эгона доктора накатывали по тридцать километров из Вены в Тульн и обратно. Они торопливо входили в спальню Мари, возились с её отёкшим скорченным телом — иногда нагим, иногда спелёнатым в тёплые полотенца, словно мумия. После очередного осмотра они складывали свои инструменты, и Адольф отсылал их прочь.

— Говорю вам: она родит со дня на день, — сказал Адольф одному из докторов, когда тот, захлопнув свой саквояж, снова сел в поезд. — Буду признателен, если вы и в следующий раз откликнетесь на мой вызов. Я непременно сообщу вам, как только всё начнётся.

— Герр Шиле, у неё всё идёт хорошо. Сомневаюсь, что мне стоит навещать её раньше, чем через неделю.

— Но если…

— Как я уже сказал, у неё всё идёт хорошо.

Адольф, железнодорожный инспектор станции Тульн, вложил доктору в руку буклетик с билетами.

— И всё-таки, чтобы нам было спокойнее, приехали бы вы завтра…

Доктор пролистал буклет. Адольф извлёк из кармана второй, тоже отдал.

— Для прелестной фрау Нейманн. Уверен, она не откажется…

— Послезавтра, вы сказали?

— А ещё лучше завтра.

— Приеду.

Адольф знал, как умаслить всю эту кучку врачей, уже хорошо знакомых с капризами утробы Мари, этого хрупкого сосуда, который смог подарить жизнь двум дочерям и отобрать её у трёх мертворождённых младенцев. Посулы, поощрения и доброта сердечная — всё это заставляло докторов снова и снова навещать Мари, пока наконец солнечным июньским утром 1890 года хилое тельце Эгона не появилось на свет.

Пока матка Мари сокращалась, рожая третьего из ее выживших детей, старшие сестры Эгона, Мелани и Эльвира, ждали в соседней комнате, на верхнем этаже здания железнодорожной станции. Стоны их матери были едва различимы из-за свиста и перестука проходящих поездов. Облокотившись на подоконник, сёстры наблюдали, как вдали расстилаются поля и время от времени скрываются за пеленой угольного дыма. Точно так же им довелось высидеть в ожидании уже трижды, и всякий раз усилия докторов оканчивались лишь сдавленными рыданиями Мари. Каждый раз доктор, с закатанными рукавами, вымазанный кровью, всклокоченный, выходил из спальни роженицы и выносил в ведре тельце очередного мертворождённого братика, накрытое полотенцем.

Эгон стал исключением: единственный выживший мальчик, после которого утроба Мари произвела на свет ещё и последыша-дочку. В отличие от старших братьев, Эгона не вынесли, похолодевшего, в помятом жестяном ведре; нет, с первыми вдохами его завернули в шерстяное одеяло и вложили в ослабевшие материнские руки. Она скорчила гримасу, обнажив редкие зубы — часть их выпала, потому что весь кальций отобрали предыдущие беременности. Мари поглядела на личико новорождённого, проверила между ножек и отдала пухлое розовое тельце обратно доктору. Уронила руки на одеяло, и лицо её обмякло, все его утомлённые складки стали прежними.

— Христа ради! — Повитухи и служанки сгрудились вокруг постели роженицы. — Сходите кто-нибудь и телефонируйте ему, что у него наконец-то сын.

* * *

Эгон рос. Зимой мать наряжала его в костюмчики, сшитые у портного, весной — в матроски, а летом — в полосатые национальные наряды Южной Богемии, где выросла сама. Адольф сиживал с сыном на крыльце станции и качал его на колене, вверх-вниз. Мимо шли поезда. Эгон засыпал под оглушительный скрежет, свистки и гудки, сотрясавшие платформу. Ночные товарняки, которые со стуком мчались в дунайские порты, не нарушали его крепкого сна в колыбельке, которую поставили в комнате сестёр. На голове у мальчика появились тёмные густые завитки. Вскоре они уже свисали на уши, а потом превратились в непокорную шевелюру, с которой он поначалу никак не мог сладить, а позже намеренно отращивал и взлохмачивал.

Первым своим воспоминанием Эгон привык считать от и до выдуманную им картину: похороны одной из старших сестёр. Со временем он отполировал эту подделку и описывал, как маленький гроб десятилетней Эльвиры опустили в яму на городском кладбище; упоминал жжёную умбру тёмной земли, парившей на солнце, скрежет и стук, с которым гроб соскользнул и встал на дно могилы, усыпанное камушками. Но за искусственными декорациями фальшивого воспоминания таилось иное: в тот самый миг, когда дрожащие руки его родителей бросали сырые комья глины на крышку гроба, сам Эгон сидел на полу своей комнаты и малевал на старых газетах разноцветные завитушки. Пока Адольф вёл жену прочь от могилы и свежая глинистая земля налипала им на башмаки, мальчик коротал время в окружении цветных карандашей и водоворота красок и, улыбаясь, ждал похвалы за свои нехитрые рисунки. Горничная, приставленная посидеть с ним, отвернулась, пряча покрасневшие глаза.

Первое подлинное воспоминание Эгона было не таким лирическим, как похороны Эльвиры. Где-то в глубинах памяти сохранился тот летний день, когда один из многих торговцев, очутившийся на станции проездом, подошёл к его матери, сидевшей на крыльце, и заговорил на том же славянском наречии, на каком говорила и Мари, когда Адольф не слышал. В базарный день пассажир сошёл с поезда из чешского города Зноймо и протянул Мари руку.

— Dobrej, paní Schielová[1].

— Dobrý den, рапе[2].

Каждый базарный день Эгон наблюдал, как мать разыгрывает один и тот же спектакль: поднимается и приветствует щёлкающими, цокающими словами торговца. К дальнейшей их беседе он не прислушивался: негромкие голоса заглушал железнодорожный шум; но, как зачарованный, он рассматривал торбу на шее у торговца. Посасывая большой палец, мальчик ждал, пока мать принесёт ему леденец — извлечённый из этой самой потёртой кожаной торбочки. Леденец она совала сыну в рот и улыбалась, потому что он смешно морщился от блаженной кислятины. Сквозь слёзы, от которых щипало глаза, Эгон смотрел, как Мари прощается с торговцем: раскрывает сумочку и, вкладывая ему в руку монетки, на миг задерживает в ней свои пальцы. В ответ торговец расправлял плечи и выуживал из торбы какой-то сложенный бумажный прямоугольник — его он отдавал матери и садился в поезд.

Со временем мелодичное и непонятное приветствие матери накрепко увязалось у Эгона с покалывающим онемением на языке, с шероховатой зернистостью грубых леденцов, от которых щипало глаза.

Когда мать посадила его обратно к себе на колени, Эгон гордо произнёс:

— Dobrej, paní Schielová.

Улыбка сбежала с лица Мари — в дверях станции появился Адольф. Он сдёрнул сына с материнских колен и мозолистой рукой ущипнул его за подбородок, а потом дал оплеуху.

— Guten Tag[3]. Здесь у нас говорят Guten Tag. Мы не сельское мужичьё, как родня твоей матери.

— Guten Tag, — повторил Эгон.

— Ещё раз.

— Guten Tag.

— Хватит этой славянской грязи. — Адольф повернулся к Мари. — Прикуси свой поганый язык, женщина.

Адольф встал, взъерошил непокорный хохолок, свисавший на лоб мальчику, и прошествовал обратно в помещение станции.

Вот каким было первое подлинное воспоминание Эгона.

* * *

Он рос в окружении вагонов, которые прицепляли и отцепляли, загружали и разгружали; среди клацающих тормозных башмаков и вавилонской разноголосицы пассажиров. Как ни старалась со стиркой мать, от одежды Эгона вечно пахло машинным маслом и углём. Мальчик часами просиживал на платформе и наблюдал за паровозами, словно за животными, которые вырывались откуда-то из дальних далей, а потом скрывались в холмах и полях за пеленой дыма. Для Эгона эти стальные драконы были куда подлиннее, чем динозавры из книжек с цветными картинками у него на полках: осязаемые, живые, они заглатывали чёрную пищу и выдыхали из лёгких тьму. Когда ему было девять, он доходил до конца платформы и ждал, пока мимо промчится один из тех немногих поездов, что не останавливались на станции. Машинист давал предупредительный гудок, но мальчик не двигался с места. Мыски его башмаков чуть свисали с края платформы, а волны горячего воздуха, исторгаемые могучим паровозом, окутывали щуплое тельце, ласкали, покачивали, пока последний вагон не уносился прочь, и тогда Эгон выдыхал и брёл в дом, весь пропитанный копотью.

Он привык восхищаться Австрийскими железными дорогами. Его очаровывало всё — от их имперского размаха, размеченного на выцветших картах над отцовским столом, до ослепительных прожекторов во лбу паровозов. Тульн был станцией транзитной, перевалочным пунктом для большей части товарняков, которые катили в столицу или из столицы. Отец Эгона был человек уважаемый. Хоть и среднего ранга, он управлял Тульном безупречно и создал репутацию станции, где поезда останавливаются строго по расписанию и навёрстывают время, упущенное на других платформах, не таких пунктуальных.

Когда Эгон подрос, отец стал снабжать его бесплатными билетами — покататься по ближайшим окрестностям. Замкнутый в себе мальчик уезжал куда-нибудь километра на два-три, в сторону Дуная, в бескрайние просторы неведомых земель. Время от времени Эгон вставал на очень ранний поезд, с которого сходил ещё на рассвете. На бумаге, стащенной из отцовского кабинета, он, пока было светло, рисовал паровозы и вагоны, которые везли грузы со всех концов Австро-Венгерской империи, стучали колёсами с севера на юг и с запада на восток. Поначалу рисовал он только карандашом, на обороте старых карт и расписаний; затем понемногу перешёл на уголь, который подбирал на железнодорожных путях, но рисовать этими неровными кусочками было неудобно, а заточить их перочинным ножиком не получалось. Наконец мальчик перешёл на краденые отцовские чернила.

Как-то днём Адольф отправился на поиски сына и сошёл с поезда на маленькой станции в нескольких минутах от Тульна по направлению к Дунаю. Он пересёк поле, и высокая трава задевала его тёмно-синий мундир. Наконец он заметил сына на краю вытоптанного поля и вот уже навис над мальчиком, окружённым листами бумаги, карандашами и красками. Тёмная тень легла на наброски, Эгон вздрогнул, когда высокая фигура заслонила солнце, и пригнулся — отец занёс руку. Повинуясь приказу, он показал отцу ладони, измазанные чернилами. Адольф наклонился так низко, что крошечное чернильное пятно на большом пальце у сына запачкало ему щеку.

— Где ты это взял, мальчик?

Он извлёк из нагрудного кармана носовой платок и оттирал кожу, пока чернильное пятнышко не впиталось в белую ткань. Эгон втянул голову в плечи.

— Отвечать! Где ты это взял?

Эгон пожал плечами.

— Если узнаю, что украл из моего кабинета, получишь ремня. Нет, прямо сейчас…

Адольф схватил сына за предплечье, вздёрнул в воздух, крутанул так, чтобы добраться до голых ляжек мальчика. На землю спорхнула, рассыпаясь, пачка бумаг, и ветер погнал их по траве. Адольф волочил сына по полю, пока не заметил один из рисунков — ветер развернул листок прямо перед ним. Он тотчас увидел точное изображение паровоза, со всем сложным переплетением линий, со всеми подробностями — и окна, и кабина, и трубы, и насосы. Опустил Эгона наземь, посмотрел, как рисунки подлетают, падают и пританцовывают над лугом, путаются в траве.

— Собери эту чепуху, и поехали домой. У матери уже обед на столе.

— Да, отец.

* * *

— Будешь учиться на инженера, — объявил Адольф, закатав рукава и склонившись над своим столом.

Эгон изучал карту у него за спиной — прослеживал железнодорожные ветки на север, в Прагу, на запад — в Мюнхен, на восток — в Будапешт. И все они сходились в Вене, Regina Urbis[4], звезде Центральной Европы.

— После этого поступишь на службу в «Богемские железные дороги».

Эгон разглядывал Триест на карте.

— Смотреть в глаза, когда с тобой разговаривают!

— Прости, отец.

— Как и все твои предки, станешь железнодорожным инспектором. Если — подчёркиваю, если — будешь подавать надежды и трудиться прилежно, я постараюсь, чтобы ты управлял станцией Тульн после меня.

— Большая честь для меня, отец.

— Иначе и не скажешь. А теперь убирайся с глаз моих долой. И только попробуй ещё раз тут своровать!

* * *

Эгон толком не запомнил, в каких школах и в каком порядке он учился, а также почему его из них исключали; один семестр перетекал в другой, плавно, словно времена года. В зависимости от школы менялся цвет его шапочки или форменных носков, но кончалось всё неизменно одинаково: Эгона с позором сажали в угольный сарай. Началось это, когда ему было десять. Как-то днём, ещё до окончания уроков, Адольф выволок сына мимо учителя, из пыльного класса Тульнской школы, протащил по коридору и по двору, осыпая бранью. В окна глазели круглолицые школьники. Эгон просидел в угольном сарае всю ночь, а наутро отец отправил его поездом в соседний городок, Кремс, с сопроводительным письмом директору тамошней школы и клочком бумаги, на котором нацарапал для сына маршрут — как добраться до реальной гимназии. Когда через полтора года Эгона исключили и из этой школы, отец уже не ждал его за воротами. Нет, Эгон приехал домой сам, с конвертом от директора, который поставил на стол в отцовском кабинете, между пепельницей и лампой. Весь изрисованный карандашными завитушками — Эгону было скучно в поезде — конверт простоял так, пока Адольф не вернулся с ночной смены и не разорвал его. Он прочёл лишь две первые фразы, после чего кинулся наверх и вытащил Эгона из ненадёжного укрытия под одеялом. Снова угольный сарай — две ночи, а затем Адольф отправил сына в Клостернойбург, единственную местную школу, способную дать образование, с которым тихоня-подросток смог бы стать инженером.

* * *

Он брёл домой, совсем не спеша встретиться с отцом лицом к лицу и уж тем более не торопясь на поезд, который лишь скорее отвезёт его к наказанию. В кулаке Эгон сжимал скомканный рисунок — оскорбительный шарж: учитель вырвал его из тетради мальчика и швырнул через весь класс. Эгон едва успел подобрать рисунок и спрятать в карман, прежде чем учитель схватил мальчика за шиворот и выставил за дверь.

Солнце уже склонялось, когда Эгон вышел из поезда на платформу — сумка на плече, куртка перекинута через сумку. Разгладил рисунок, снова посмотрел на комический пенис, торчавший между ног нарисованной фигуры.

Дверь в отцовский кабинет была открыта, а сам отец корпел над бумагами. Эгон миг-другой помедлил в дверях, ожидая, что отец заметит его, что извлечёт на свет какую-нибудь телеграмму или иное обвинительное доказательство, а потом укажет в сторону угольного сарая. Но нет — отец всё так же сидел, раскладывая акции, которые обыкновенно хранил в сейфе под столом. Эгон до того видел их лишь один раз, несколько лет назад, когда Адольф спьяну размахивал ими перед носом у жены, угрожая уйти и прихватить с собой всё семейное достояние. Но теперь Эгон наблюдал, как отец одну за другой подносит акции к тусклому огню лампы и разглядывает на свет синие чернила и водяные знаки Австрийских железных дорог. Адольф зачитывал каждый номер вслух, затем прикрывал глаза, покачивал головой и вполголоса повторял номер сначала по порядку, потом задом наперёд. После этого убирал очередную акцию в тёмно-красную кожаную папку, украшенную бронзово-золотой пряжкой, и принимался за новую.

— Два-два-шесть-один-девять-восемь-ноль. Ноль-восемь-девять-один-шесть-два-два.

Адольф открыл глаза, удостоверился, что запомнил номер правильно и поднёс к лампе следующую акцию.

— Два-два-шесть-один-девять-восемь-один. Один-восемь-девять-один-шесть-два-два.

Эгон отступил, поднялся по лестнице и зашёл в комнату, которую делил с младшей сестрой Гертрудой.

— Он весь день так сидит, — сказала она из-под одеяла. — И вчера сидел.

— Один?

— У него вчера опять шея кровоточила.

— Ты сходила за мамой?

Эгон увидел, что сестра помотала головой, не отрывая щеки от подушки.

— Всегда в таких случаях беги за мамой. Помнишь, что она говорила?

Он снял рубашку, брюки и забрался в постель рядом с сестрой. Она поворочалась, придвинулась к нему, едва различимо что-то пробормотала, прикрывая рот сложенными ладонями. Брат и сестра теснее прижались друг к другу, слушая доносившийся снизу отцовский голос, который отсчитывал номера всех его сбережений.

— Сказку, ну пожалуйста.

— Нет, я устал.

— Про волшебника и его помощника.

— Я тебе её вчера рассказывал.

— Хочу ещё раз.

— Поздно уже. И потом, я не хочу зажигать свечу.

— Ты её наизусть знаешь.

— Давай просто спать? Я ужасно устал за день.

Сестра отодвинулась, отвернулась к стенке.

— Как школа? — сонно спросила она.

— Хорошо.

* * *

Эгон был слишком юн, чтобы распознать симптомы болезни, точившей его отца, но вместе с Гертрудой видел, как резко меняется настроение Адольфа, как трясутся у него руки, слышал его стоны. Голос матери эхом разносился по дому, когда она криком отвечала на крики мужа, нимало не сочувствуя тому, что тело его разрушается от инфекции, которую он вполне заслужил. Чем старательнее Адольф прятался в темноте своего кабинета, тем меньше Мари держалась в тени. Утром поторапливала детей в школу, по вечерам заставляла прибирать в доме; раньше, бывало, промолчит, а теперь говорит не боясь — обращается к торговцам на своём родном наречии, командует станционными служащими на платформе и прилюдно отчитывает детей, как раньше делал её муж. Эгон и Гертруда наблюдали за переменами, за тем, как отец и мать словно бы поменялись местами, и чем дальше отец отступал в сумрак, тем чаще его слова звучали из уст матери. Тем временем сифилисный паралич расползался по всему телу Адольфа и захватывал его мозг: начальник станции уже останавливал поезда по своей прихоти, распоряжался, чтобы пассажиры и весь экипаж сошли на платформу; требовал предъявить билеты и каждый билет складывал и пробовал на зуб, будто проверял, как монету. Настаивал, чтобы на столе накрывали один лишний прибор, всякий раз повелевал Мари приготовить побольше, чтобы хватило и «нашему гостю»; ни с того ни с сего осведомлялся у Эгона, какие у того три любимых мальчиковых имени; приказывал, чтобы Гертруда спала не разуваясь.

Вскоре Адольф ушёл на покой — кто-то из сослуживцев посоветовал ему отдохнуть от управления станцией. Дети росли, тела их наливались силой, а его тело усыхало. Сморщенная кожа на шее обвисла, покрылась мокрыми язвочками. В последние месяцы жизни он всё сидел у окна на втором этаже, всё следил, как идут мимо составы, и махал рукой им вслед.

Однажды днём его нашли упавшим на навес над крыльцом — он лежал неподвижно.

— Что таращитесь? — закричала Мари на детей. — Ступайте к себе в комнату и сидите, пока я не разрешу вам выйти!

Эгон и Гертруда высунулись из окна.

— Ты видела, как всё случилось?

— Нет, а ты?

— Он просто перевалился через подоконник, — объяснил мальчик. — Руки прижал к бокам.

— Прекрати!

— А в навесе вмятина. Навес жестяной, смягчил падение.

— Ты, между прочим, говоришь о нашем отце.

— Думаешь, он пытался покончить с собой?

Гертруда натянула на голову одеяло и отвернулась к стене.

— Чтобы я больше не слышала никаких разговоров об этом! — крикнула мать снизу. — Несчастный случай, вот и всё. Это были Галлинги. Они проезжали мимо и помахали ему из окна поезда. Вот он и потерял равновесие.

— Но… — Эгон наклонился через перила на лестничной площадке и всмотрелся в мать.

— Не смейте его тревожить. Вас обоих касается. Он пролежит в постели несколько дней. Поняли?

— Да, мама, — хором ответили они.

С тех пор Адольф не покидал своей комнаты: сначала его держали там силой, пристёгивали немощное тело к постели кожаными багажными ремнями, а потом он и сам перестал вставать и постепенно угасал, телесно и умственно. Доктора делали надрезы на его парализованной спине и накладывали подогретый морфий; в язвы на шее втирали ртуть. Порой боль затихала, и тогда у Адольфа получалось дойти до окна, забранного решёткой, и посмотреть наружу; бывали дни, когда он вдруг словно излечивался и внезапно спускался к ужину, ища общества семьи, и дочери нервничали при виде его лица, изрытого сыпью. То он лежал неподвижным куском плоти, напичканной опиумом, а то на другую ночь заходил в спальню к детям и присаживался в изножье их постели, брал в руки туфельки дочери, снимал с одеяла её тонкие рыжие волоски. Эгон и Гертруда решили запираться изнутри.

* * *

— Снаружи кто-то есть.

— Не глупи.

— Там, на платформе.

Гертруда теснее придвинулась к Эгону и положила руку ему на грудь.

— Просто рабочие, механики. Спи давай.

— А что за шум?

— Ложись на бочок, закрывай глаза.

— Выйди, проверь!

— Хватит, повторять не буду.

— Ну пожалуйста!

— А ну-ка, спать немедленно!

Через час Эгон открыл глаза и всмотрелся в щель между шторами. Он увидел мерцающие отсветы открытого пламени — совсем непохожие на свет фонариков или прожекторов на поездах — их-то он давно научился распознавать. Мальчик выскользнул из объятий сестры и поспешил к окну. Внизу, на рельсах, с гудением полыхал костёр, а над ним на платформе стоял Адольф и наблюдал, как в воздух взлетают клочья пепла. Эгон надел куртку и башмаки, отпер дверь, спустился на улицу и, подойдя к отцу, приобнял за его пояс.

— Ну, пойдём домой. Ты так простынешь. Иди спать.

Адольф, раскрасневшийся от жара костра, ответил сыну отсутствующим взглядом и едва заметно кивнул, потом повернулся и поплёлся в дом.

Эгон дождался, пока отец скроется внутри, принёс из угольного сарая ведро воды и поднял над костром. Вгляделся повнимательнее в полусгоревшие бумаги, которые уже разлетались по платформе: тут были опалённые обрывки его рисунков — клочок от поезда, почерневшая ветка липы, угольки, которые ещё недавно были церковью, амбаром, рекой. Он поставил ведро наземь, примирившись с утратой рисунков, оглянулся и увидел, что Адольф медленно поднимается по лестнице и его белая рубашка развевается за окнами точно дым, а в стёклах пляшут отражения пламени. Эгон постоял, распахнув куртку и чувствуя, как волна жара обдаёт ноги и грудь, дождался, пока огонь погаснет. Он различил в пепле старые железнодорожные билеты, уголок от какого-то своего рисунка, прутья плетёного стула из отцовского кабинета, переплёты сгоревших книг, а под всем этим, там, где угли ещё мерцали и вспыхивали язычками пламени, увидел ту бронзово-золотую застёжку и бумажное слоёное тесто — четыреста обгорелых листков, плотную пачку. Оранжевое пламя на миг подсвечивало голубые водяные знаки отцовских акций, а потом они обращались в пепел.

Глава 2

Багровые полосы

Спустя девять дней, когда всё состояние семьи уже развеяло ветром, размыло дождями и смешало со щебёнкой на железнодорожных путях, Адольф умер. Первый день нового года положил конец унизительным мучениям безумца. Во сне его хватил удар, и детям больше нечего было по утрам бояться, что, отдёрнув занавеску, они увидят на платформе искалеченное тело отца и ошмётки его мозга на белом снегу. Сырым зимним утром гроб закопали, и семья с облегчением вернулась в станционный домик.

— Что этот сказал? — спросил Эгон, когда все собрались за кухонным столом.

— Нас ведь не заставят съехать? — спросила Гертруда. — Это несправедливо! Нельзя же просто взять и выгнать нас…

— Рейгольд сказал, что нам можно ещё пожить тут какое-то время. Но он заедет и вывезет кое-что из мебели.

— Что, например? — уточнил Эгон.

— Стол. Может, кровать.

— Нашу? — испугалась Гертруда.

— Нет. Мою. — Мать провела ладонью по буфету и повернулась к детям. — Тут уж ничего не поделаешь, поэтому впредь никакого вашего нытья чтобы я не слышала. Один раз сказала — и запомните накрепко. С сегодняшнего дня — никаких дурацких капризов. Теперь не до них. Мне некогда упрашивать тебя, Герти, и тебя, Мели. Извольте найти работу, не то к зиме мы все окажемся на улице.

Старшая сестра кивнула, а мать медленно повернулась к Эгону — тот сидел в конце стола, рядом с пустующим отцовским местом.

— Тебя это тоже касается. Ты теперь глава семьи.

* * *

Железнодорожное начальство оплатило похороны Адольфа и после этой прощальной щедрости обрекло семью на нищету. Хотя могильщики и торопились засыпать гроб Адольфа, на который лился январский дождь, но в могилу он опустился далеко не так внезапно и легко, как скончался. Дома опустело его кресло, и лишь продавленные подушки остались там, где недавно покоилось скорченное тело; чище стал воздух в гостиной, где больше не воняло крепким немецким табаком; бритва заржавела в футляре у зеркала прежде, чем Эгон успел ею воспользоваться; потрескались башмаки Адольфа, забытые в угольном сарае и пересохшие без ваксы.

Мари старалась искоренить остатки привязанности всех детей к тому, кто по смерти больше не внушал им ни жалости, ни ужаса, но скорее восхищение. Она запретила упоминать дома его имя и захватила некогда неприкосновенное кресло, набросив цветастое покрывало на подушки, которые, точно саван, казалось, хранили отпечаток немощного тела. Гертруду и Эгона она раз и навсегда выставила из отцовского кабинета, и теперь они проводили дни на чердаке, куда были изгнаны все вещи Адольфа. Они перерывали предметы, которые он скопил за всю жизнь, и разыгрывали фантастические шахматные партии его коллекцией бабочек и минералов. Они соорудили призрак заботливого отца из ящиков с его одеждой, бумаг и приборов, загромоздивших чердак. Воспоминания о его тяжёлой руке или суровом голосе ушли в прошлое, и дети помнили только улыбки и объятия отсутствующей отцовской фигуры. Чем больше Мари старалась искоренить последние остатки его существования, тем крепче дети держались за выдуманный образ покойного родителя.

— Я его видел.

— Не говори чепухи.

— Он является мне во сне.

— Прекрати сейчас же!

— А иногда и днём тоже.

— Ещё раз повторишь — оставлю без ужина.

— Но я записал всё, что он сказал. — Эгон положил на кухонный стол листок бумаги с записью приснившихся бесед.

— Убери эту гадость с глаз моих долой!

— Но, мама, я и наброски сделал…

— Я их спалю.

— Но почему?

— Эгон!

Мари каждый день проводила на платформе одна, наблюдала за пассажирами, улыбалась им, болтала с торговцами. Детей она видела только за едой, когда накрывала на стол и переставляла стул Эгона туда, где раньше сидел отец. Эгон передвигал стул обратно, на своё обычное место около Гертруды.

С матерью он почти не разговаривал. Она постоянно гоняла его с разными поручениями, отчитывала, что не починил задвижку, насмехалась, что не умеет вставить оконное стекло. Но, как мать ни бранила Эгона, она ни разу не сравнила его с отцом и не упомянула имени покойного мужа. Наконец, когда сутулое худое тело Эгона налилось силой, мать перевесила отцовскую одежду с чердака в гардероб к сыну и тем самым окончательно предала мужа забвению.

Тем временем рисунки Эгона становились всё лучше: неуклюжие наброски поездов сменились акварелями, изображавшими готические церкви и холмистые виноградники Дунайской долины. Когда Мари попыталась было отбирать у него краски, карандаши и бумагу, запирать в пустой кладовой и отсылать сына, чтобы тот чинил во дворе какие-то выдуманные поломки, Эгон находил убежище на раскидистой липе возле станционного домика — сидел свесив ноги с корявого сука. Там матери было его не достать. Альбом для набросков он пристраивал на коленке и поглядывал в окно второго этажа. Рисуя рабочих, которые кидали свежий уголь в топку паровоза там, внизу, он то и дело кидал взгляд на зарешеченное окно и воображал, что отец только что улыбался ему оттуда, но отскочил, прежде чем Эгон успел толком его рассмотреть. Тем временем Мари весь день дремала в кресле на платформе и видела, как ноги сына делаются всё крепче и волосатее, а лицо смуглеет от загара. В конце концов мальчик стал очень похож на её постылого мужа.

Мари так никогда и не сказала сыну, что свой талант он унаследовал ни от кого иного, как от её матери — чешской фермерши из Богемии, рисовавшей портреты местной знати. Но откуда взялся его дар, значения не имело. Мари решила, что не позволит ему пойти по той же дорожке, что её мать. Ведь давно было решено: Эгону суждено сделать карьеру на железнодорожном поприще.

* * *

Приземистая дама отворила дверь, взяла у Эгона пальто и указала ему на противоположный конец вестибюля. Заковыляла впереди, по пути поправила свежие азалии в вазе. Стукнула костяшками пальцев в высокие белые двери и стояла, ждала, пока посетитель её нагонит. Он шёл сцепив руки за спиной, и башмаки его утопали в пушистом ковре.

— Komm rein![5]

Влажная ладонь Эгона легла на гранёную стеклянную ручку, толкнула дверь. Он шагнул с пушистого ковра на полированный паркет. Солнце заливало просторную комнату, блестело на шахматных клетках пола. Вдоль стен зеленели пальмы в фаянсовых кадках, стояли вазы, глиняные модели, статуэтки. Перед огромным окном сверкал рояль, отделанный филигранным узором — золотыми листьями. За роялем сидел седоволосый человек с подстриженной бородой и усами. Весь в чёрном, только над жилетом белеет воротничок. Хорошо сшитый костюм сидит как влитой, руки — на клавишах. Он даже не взглянул на посетителя, глаз не отводил от чёрного крапа нот в медной подставке. Поднял кисти рук над белыми и чёрными клавишами, а потом резко подался вперёд и обрушил все пальцы на клавиатуру. Когда стих последний аккорд, он поднял голову.

— Могу я узнать, чем объясняется ваше появление? Вы мне помешали, — сказал хозяин, поднимаясь.

— Простите, сударь, но я явился по вашему приглашению.

— Вы?.. — Он посмотрел на посетителя поверх очков и узнал его. — Да, да. Конечно же. Рад тебя видеть. Так много лет прошло.

— И я рад вас видеть, герр Чихачек, — откликнулся Эгон и протянул седоволосому руку.

— Пожалуйста, ты ведь можешь и дальше называть меня дядей?

— Разумеется, дядя Леопольд.

Чихачек внимательно изучал тонкое лицо Эгона, его галстук. Он снова сел за рояль. Уголки его рта на миг опустились.

— Нас опечалила весть о кончине твоего отца. Твоя тётушка не один месяц была сама не своя от горя. — Чихачек перебирал ноты, Эгон смотрел на него. — Что ж, полагаю, твоя матушка объяснила тебе положение вещей.

— Верно.

— И что ты скажешь о себе?

— Я вам очень признателен, дядя.

Чихачек досадливо отмахнулся.

— Ты уже взрослый, Эгон. Рано или поздно поймёшь, что дело не в благодарности, а в долге. Ты меня понял?

Эгон кивнул.

— Тебе пора отвечать за себя и окружающих. Опекун за тебя этого не сделает, а Мари не будет мириться с твоими юношескими капризами, и не рассчитывай. Ты меня понял?

— Да, дядя.

— Ты теперь глава семьи.

— Да, дядя.

— Сколько тебе лет, юноша?

— В следующем месяце исполнится шестнадцать.

Чихачек поморщился, разгладил усы.

— Вполне взрослый. Так или иначе, вопрос не только в возрасте, Эгон. Ещё и в средствах.

Эгон кивнул, отвёл глаза. Чихачек жестом велел ему сесть рядом на другой конец скамьи перед роялем, а сам встал.

— А как тебе это место?

— Роскошно, дядя Леопольд. Богатое убранство. Очень красиво, — выдавил из себя Эгон.

— Довольно, довольно. Знаешь, почему я так живу?

Эгон помотал головой.

— Я тяжело трудился. Но это далеко не всё, учти! Много дурачья тяжело трудится, да ничего не зарабатывает. Полно дурачья. Чем, по-твоему, занят весь этот сброд там, на улицах? — Чихачек отдёрнул плотную штору, и в комнату ворвался уличный шум. — Сброд! Сброд! Слышите меня? — Он закрыл окно и повернулся к Эгону. — Железные дороги, юноша! Наши прославленные железные дороги! — Чихачек раскинул руки, точно на сцене, потом уронил их и подошёл к роялю. — Они кормили твоего отца, деда и меня. Знаешь, Людвиг был как я: генеральным инспектором. Твой отец таких высот не достиг, довольствовался постом начальника станции, а для большинства и это весьма неплохо. Вот и ты будешь кормиться этой же работой. Она — одна из лучших в Австрии.

— Да, дядя.

— Но есть пост и солиднее: главный инспектор Северных императорских железных дорог. Каково звучит, а?

Эгон глядел, как пальцы Чихачека легонько пробежали по клавишам, но не извлекли ни звука.

— Тебе известно, что это означает?

— Что вы весьма почтенный человек, дядя.

— И на высокооплачиваемом посту. Я богат, образован, уважаем. И всё благодаря императорским железным дорогам. То же будущее ожидает и тебя. Но подать заявление ты должен сам.

Эгон вновь кивнул.

— Ты хотел бы жить точно так же? Нравится всё это? — Чихачек обвёл рукой комнату, тронул пальцем фарфоровый бюст какого-то древнегреческого философа, белевший на крышке рояля.

— Для меня это будет большой честью, дядя.

— Хорошо. В таком случае будешь приходить ко мне обедать каждый четверг. Договорились?

— Да, дядя.

— Поезд в одиннадцать двадцать из Тульна доставит тебя как раз вовремя.

— Да, дядя.

— Для начала я помогу тебе, чем смогу.

— Очень признателен, дядя.

— Не надо мне твоей признательности, юноша. Отвечай за свои дела.

* * *

Каждое утро Эгон отдавал занятиям в колледже, где постигал инженерную теорию, а потом поездом ехал на местную сельскую станцию и помогал ремонтникам чинить рельсы. Расхаживая по двору, заваленному стальными остовами старых двигателей, он закатывал рукава, и, пачкая крепнущие руки смазкой и машинным маслом, пытался поднять то шестерёнку, то втулку, то путец, то штангу. Тонкие волоски на его руках и лице сначала дыбились, потом завивались от жара топки, жалившего кожу, и рыжеватый пух ложился на неё жёсткими колечками. К ужину он возвращался в притихший дом. Мать обыкновенно сидела в одиночестве на крыльце или внутри, у очага; Мелани ещё не возвращалась из города, где работала в большом швейном цеху и за гроши шила рубашки — прокормить семью, пока Эгон не начнёт получать полноценное жалованье. Он поднимался прямиком в свою комнату, где его уже дожидалась младшая сестра Гертруда — или играла с драгоценностями, которые мать отказалась заложить, или лежала на постели и листала наброски брата.

— А это где?

Эгон повернулся от умывальника, намыливая лицо.

— Вид от сарая с инструментами.

Она снова поглядела на рисунок, повертела его в тонких пальчиках, рассматривая со всех сторон. Потёрла большим пальцем карандашные линии. Показала на рисунок с сельским пейзажем, где три одинокие дымовые трубы упирались в помятый горизонт.

— Тебе бы больше рисовать.

— Что за глупости, — коротко ответил Эгон и снял рубашку, стараясь не замарать машинным маслом постель.

— Но, Эгон…

— Что ты всё твердишь одно и то же?

— Но ведь у тебя и правда бы хорошо получилось.

— Откуда ты знаешь?

— Нечего говорить со мной в таком тоне.

— Ты слишком мала, тебе не понять. Рисованием сыт не будешь.

— Но тебе ведь не обязательно жить, как он.

Эгон помедлил с ответом, чтобы слова сестры отзвучали и забылись.

— Но как ещё нам прокормить мать?

— Стал бы ты художником, нам не пришлось бы об этом тревожиться. Ты мог бы продавать портреты и отсылать деньги домой. Мы бы поехали в Венецию, в Париж, в Милан. Ты бы накупил мне платьев. Сам бы носил цилиндр. Мы ели бы шоколадный торт в кафе. Правда, чудесно? — Она перевернулась на спину. — Только вообрази!

— Никогда этому не бывать.

— Почему?

— Потому.

— А как же Мели?

— Сама по себе.

— Был бы жив отец… — завела Гертруда.

— Не говори так.

— Но разве это неправда? Вот был бы он жив…

— Хватит, забудь!

Она соскользнула с постели, обняла брата.

— Такая тоска сидеть тут вдвоём с матерью. — Сестра склонила голову на плечо Эгона. — Терпеть не могу, а ты слишком долго задерживаешься на станционных путях.

— Я стараюсь возвращаться как можно раньше.

— Но я сижу тут весь день.

— Ты разве в школу не ходишь?

— А ты никогда меня не бросишь? Ну, скажи!

Эгон выскользнул из её рук и продолжил раздеваться. Снова подошёл к умывальному тазу в углу, обтёр мокрым полотенцем шею и руки.

— Конечно, не брошу.

* * *

Эгон больше не вернулся в сарай к механикам на станционных путях. Больше не возился ни с одним рельсом, не смазывал ни один шарнир, ни разу больше жар топки не опалял ему кожу. Вместо этого он возвращался домой в середине дня, когда Гертруда приходила из школы. Они встречались в паре километров от Тульна и вдвоём шагали домой. Иногда он нёс тринадцатилетнюю сестру на спине; иногда они бежали наперегонки, а то ещё играли в полях; но возвращались всегда вдвоём и садились за ужин с молчаливой матерью. Потом проводили остаток вечера у себя в комнате, мечтая о закате на берегу неведомого моря, о плеске воды у каменных стен какого-нибудь итальянского порта и о том, как будут есть шоколадный торт.

Однажды в дверь их комнаты постучалась чья-то рука в белой перчатке.

Брат и сестра не шелохнулись. Гертруда сидела на полу, полуголая, и орудовала ножницами, а перед ней лежали раскроенные куски будущего платья. Эгон поднялся из-за письменного стола и подошёл к двери.

— Немедленно выходи, я приказываю! — раздался голос Чихачека. — Что за чертовщину вы там затеяли?

Эгон резко попятился — кулак в перчатке бухнул в дверь ещё трижды.

— Я хочу знать, чем вы там занимаетесь!

Эгон прижал палец к губам.

— Ах вы паршивцы!

Брат взял ножницы из рук сестры и отступил от двери на шаг-другой.

— Выходите! — заорал Чихачек.

Он ещё несколько раз шарахнул кулаком в дверь, а потом Эгон расслышал, как, удаляясь, затихают шаги на лестнице. Он положил ножницы на стол и набросил на плечи сестре халат.

— Ну, а теперь оденься.

— Что мы такого сделали?

— Ничего. Он не на тебя сердится. Но, прошу, оденься.

Эгон присел на край кровати и закрыл лицо руками. Гертруда подошла, села рядом, обняла.

— Мы уедем. Можем поехать, куда захотим. Ты можешь рисовать, а я — шить платья.

— Герти, пожалуйста. Не надо. Сядь обратно.

Что-то громко затрещало, и в спальню ворвался Чихачек — он выбил дверь плечом, так, что замок повис. Эгон вскочил, и Чихачек сначала замахнулся на племенника тростью, а потом передумал, и дал ему оплеуху тыльной стороной руки. Гертруда спряталась под кровать — только пятки мелькнули. Старик попытался зацепить их гнутой ручкой трости.

— Где тебя носило, гнусный сопляк? — проревел Чихачек и швырнул Эгона на кровать. Тот приподнялся было, но новая оплеуха опрокинула его обратно. — Богомерзкий ублюдок! Ты плюнул на могилу отца!

Эгон подождал, пока Чихачек сложит руки в белых перчатках за спиной, потом медленно поднялся.

— Герти переживает смерть отца тяжелее, чем мы все…

— Нечего меня поучать.

— Клянусь. Она и в школу не ходит.

— Ни слова больше! Оба вы друг друга стоите. — Чихачек снова замахнулся. — Что бы сказал твой отец, если бы узнал, как ты себя ведёшь? Что тебя выгнали? Что ты мучаешь свою бедную мать? — Он помолчал, отвёл глаза, потом выпалил в лицо Эгону: — Вы оба просто паразиты. Бесполезные паразиты. Запятнали моё имя… и имя вашего отца.

Чихачек схватил племянника и прижал его к кровати, так, что Эгон стоял, наклонившись, к нему спиной. Содрал с мальчика брюки — те чёрной лужей растеклись у Эгона под ногами. Тростью развёл ему колени — мол, расставь ноги — и, замахнувшись, ударил по ягодицам. Каждый новый удар заставлял Эгона согнуться ещё больше. Удары становились всё короче и сильнее, тело Эгона содрогалось — шестой, седьмой, восьмой, девятый обрушились быстро. В два зеркала — одно над кроватью, одно на комоде — он ужасающе чётко видел свои покрасневшие от ударов ноги и зад. Дядина трость оставляла на коже длинные борозды, и они вспыхивали багровыми полосами. Он слышал, как Чихачек скрипит зубами и тяжело дышит.

Эгон уже сбился со счёта, когда удары прекратились. Чихачек снял перчатку, извлёк из нагрудного жилетного кармана белый носовой платок, вытер лицо, бороду, а потом и окровавленную трость.

— Где твоя паршивка сестра?

Эгон надел брюки, и тут Гертруда завозилась под кроватью, забиваясь глубже.

— Дядя, пожалуйста, не надо. Она ничего не сделала.

Чихачек тяжело отдувался.

— Я желаю вам обоим добра.

— Мы знаем, дядя, — ответил Эгон, поправляя подтяжки.

— Как ты мог проявить такое неуважение? — пропыхтел Чихачек, у которого уже не хватало сил продолжать порку. Железным кончиком трости он поддел стопку листов на столе. — Да я этим и ослиную задницу не подотру! Только Мелани у вас трудится, а ты транжиришь драгоценное время на эту чепуху. На болтовню о галстуках и кафе!

Он пошёл к двери. Наткнулся на инженерное руководство Северных железных дорог, с обложкой, исчирканной рисунками.

— Ты мне отвратителен.

* * *

Мари вскоре изнемогла от ссор, упрёков и больше всего — от тягостного молчания. Она написала одной из своих сестёр с просьбой подыскать Эгону место в бюро художников-графиков, которое держал их дальний родственник. Пост этот задуман был как компромисс между рисованием и инженерным делом — нейтральной полосой, на которой бы Эгон и талант свой пестовал, и семью кормил.

Через неделю пришёл ответ. Мари распечатала конверт и прочла лишь первое слово — «к сожалению», а потом бросила в огонь.

— Ты отлично знаешь, что для него лучше всего, — сказал ей Чихачек. — Не мне говорить тебе, что делать.

— Но ты же видишь, чем он отвечает. Не желает и знать никакого инженерного дела.

— Адольф хотел, чтобы сын пошёл по его стопам.

— Знаю.

— И я не позволю Эгону отлынивать.

— Угрозами его не возьмёшь.

— Я предупреждаю тебя: если он и дальше будет упираться как мальчишка, скоро вам всем это аукнется. Мне, знаешь ли, известно, на что они способны. Известно, что ты им всё позволяешь.

— Ну а что ты прикажешь мне делать?

— Это твои дети. Чтоб ты знала, уже пошли всякие слушки.

— Не могу же я этому помешать!

— Просто помни: если эти непристойности не прекратятся, ничего вам от меня не видать.

Денежную поддержку семье Чихачек всё-таки оказывал, но бунтующего Эгона и его сестру оставил без помощи. По железным артериям, питавшим город, новости доходили быстро, и Чихачек урезал содержание семьи ещё сильнее, пока не осталась лишь жалкая сумма, которой еле-еле хватало одной Мари. Она с каменным лицом сидела на платформе, слишком гордая, чтобы просить милостыню у выходивших из поездов пассажиров, а вся семья жила на средства Мелани, которая быстро постарела. Месяцы, проведённые в горячем швейном цеху, согнали с её лица всю свежесть молодости, и вскоре дочь было уже не отличить от матери.

Как-то раз Мари наблюдала сквозь зарешеченное окно второго этажа, как Эгон и его сестра возвращались домой после прогулки: они то припускались друг за другом вдогонку, то шли шагом, а потом опять неслись бегом. Их вопли и смех не совпадали с движениями губ. Гертруда щеголяла венком из маргариток, а Эгон снял рубашку и обвязал вокруг талии. Она летела за ним по воздуху, точно подол юбки, а ноги детей, пританцовывая, взметали пыль над тропинкой. Завидев мать в окне, брат и сестра остановились как вкопанные. Герти поспешно сняла венок, а Эгон сунул руки в рукава рубашки. Не успели они войти в дом — мать уже стояла на пороге.

— Ну, где? Принесли?

— Что?

— Я повторять не буду, Гертруда.

— Прости, мама, мы забыли.

— Я дала вам одно простое поручение, а вы и с ним не справились.

— Я же сказала — прости.

— Так, а на ужин что мы будем сегодня есть? Хлеб с водой?

— Там, кажется, было немного капусты… — начала Гертруда.

— Я просила всего-навсего купить яиц и молока! Ступай к себе, мне надо поговорить с твоим братцем.

Гертруда поплелась вверх по лестнице, оглядываясь через плечо, а Эгон последовал за матерью в кухню.

— Итак, есть лёгкий выход из положения и есть трудный. — Мари подалась к сыну. Эгон, сжав губы, взглянул ей в лицо. — Если хочешь остаться здесь, хотя бы изобрази, что играешь по правилам Леопольда. Он платит — мы повинуемся. Понял?

— Да.

— В последний раз предупреждаю.

— Но ты ведь знаешь, я не могу…

— Молчать! — Мари хлопнула ладонью по столу, так, что чашка упала набок и перекатывалась, пока не остановилась, опершись на ручку. — Ты слишком много унаследовал от этого больного ублюдка. — Она отошла к кухонному окну и некоторое время смотрела на луга, расстилавшиеся по ту сторону путей. — Будешь и дальше себя так вести — у нас совсем ничего не останется. Поэтому ты уедешь из дома.

Эгон пошатнулся и прислонился к буфету.

— Я договорилась. Тебя возьмут подмастерьем в Клостернойбург.

— К кому? — спросил Эгон и поскрёб ногтем большого пальца царапины от ножа на дереве буфета.

— Йошка-ремонтник знает каких-то трёх художников. Те ещё хитрюги, но он с ними потолковал, и они согласились взглянуть на тебя. Если через месяц не передумают, останешься работать у них. — Помолчав, она положила руку сыну на плечо. — Ты ведь этого и хотел?

Эгон взглянул на мать, и вечное недовольство сошло с его лица.

— Всю неделю, кроме выходных, будешь проводить в городе. Йошка обещает, что крышу над головой они тебе предоставят, а в уплату за обучение будешь выполнять поручения и прибирать в доме. Смотри мне, делай всё, что тебе скажут. Понял?

— Да, конечно.

— Приступишь со следующего месяца.

Эгон подошёл вплотную и положил руку ей на плечо. Мать повернулась к нему. Он поцеловал её в обе щеки, потом поцеловал ей руки.

— Я тебя не разочарую. Клянусь.

— Ты меня уже разочаровал.

Он снова поцеловал мать, на этот раз — в лоб, а потом взбежал по лестнице и захлопнул за собой дверь.

Глава 3

Окровавленные туши

Каждый воскресный вечер шестнадцатилетний Эгон садился в поезд до Клостернойбурга, северного предместья Вены, а от станции шёл по вонючим улочкам к дому художников. Когда он входил в мастерскую, все трое обыкновенно уже лежали лицом в стол, обмякшие, как засаленные тряпки, и всхрапывали так, что посуда звенела. Эгон крадучись поднимался по лестнице и сворачивался клубочком на матрасе в углу мастерской — у него был там закуток среди репродукций Караваджо и копий Рембрандта. Вставал он рано: постирать бельё, нарезать овощи, подмести лестницу, и чем выше поднималось солнце, тем меньше оставалось времени на эту скучищу. Неделями Эгон исполнял одни и те же однообразные поручения; его общества художники избегали; они посылали его по делам в далёкие деревни, чтобы он вернулся лишь поздно вечером; среди ночи вдруг требовали принести дров, чтобы подбросить в очаг; а ел он по их приказу отдельно, в кухне. За всё это время Эгон ни разу не притронулся к кистям — только когда ставил их на место, предварительно отмыв.

Однажды эти трое седеющих гуляк — Макс Карер, Карл Штраух и Вольфганг Пакер — позвали его к столу в своей мастерской.

— Ты не Парис, но сойдёшь, думаю, — сказал Карер. — Ну, чего надулся? Выбирать из нас троих тебе не придётся. Мы, конечно, все трое чертовски всемогущие, но до богинь нам далеко.

— Это мы ещё поспорим, — выпалил Штраух и утёр струйку вина с подбородка. — Я всегда полагал, что из меня Афродита выйдет что надо. А из тебя, с твоей латынью да греческим, получилась бы недурная Афина.

— Тогда мне остаётся только Гера. — Пакер гордо выпятил грудь. — И вполне представляю, почему меня можно ею назначить.

— Ты чего, парень? — Карер положил руку на плечо Эгону.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— О яблоке раздора, — подсказал Штраух.

— О Парисе, — добавил Пакер.

Эгон помотал головой.

— О выборе прекраснейшей.

Эгон снова помотал головой.

— Да, с этим нам придётся нелегко, — заключил Штраух, приподняв Эгону голову за подбородок. — Неотёсанный язычник. Не то что Йенс. Да уж, тот был хорош. Ах, мой виночерпий, мой Ганимед. Эй, парень, ты уверен, что готов пойти до конца?

Эгон кивнул.

— Тогда с завтрашнего дня начинаешь учиться. Как и договаривались, если будешь стараться как следует, дадим тебе красок, бумаги, кистей и иногда будем давать кусочек холста. Тишину и покой тоже обещаем — дома-то ты этого не видал. Кстати, дом у тебя где?

— В Тульне.

Пакер поглядел на Штрауха и расхохотался.

— В обмен на это, — продолжал Карер, — вставать будешь в пять. Работу по дому чтоб справил к полудню — убрал, постели проветрил и всё такое прочее… приготовил нам обед, гуляш или что там ещё. И после этого можешь рисовать. Жаловаться чтоб не смел. Дерзить тоже. Сомневаться в наших методах — тем более. Договорились?

— Да, сударь.

— Славно. Если на то будет твоё желание, по пятницам можешь возвращаться домой, в свою подмышку Австрии. Не захочешь — мы отнесёмся с пониманием. Если твоя работа — и по дому, и живопись — нас устроит, будем давать тебе с собой домой потроха и фрукты. Ясно?

— Да.

— «Да» что?

— Да, благодарю вас, доктор Карер.

* * *

Как и богини, которых в шутку приписали себе живописцы, они разделились на мудреца, властителя и сластолюбца. Каждый день после обеда Штраух раздевался и позировал Эгону, принимая эффектные позы, а юноша учился писать изрытый пейзаж — тело шестидесятилетнего мужчины — обвислый живот, желобки и впадины между костями и плотью, пергаментную кожу, испещрённую старческим красно-чёрным крапом. Днём, когда двое других спали, Эгон занимался набросками с Пакером. К трём тот как раз возвращался с рынка и приносил от мясника очередную тушу в пятнистом холщовом мешке. Прежде чем освежевать её, выпотрошить и нарезать в кастрюлю, Эгон усаживался в кухне и делал с окровавленной туши анатомические наброски. Пакер отрезал кроличью лапку и бросал перед учеником, оттягивал шкуру и мех, обнажая связки, объясняя Эгону все подробности строения плоти. Он планомерно перебирал всё, что имелось на прилавке у мясника, и каждый день заставлял Эгона рисовать какой-то новый кусок мертвечины: голову курицы с открытыми глазами, изогнутый говяжий язык или гладкую поверхность свиной печёнки. Вечером, после ужина, они устраивались вокруг кухонного стола, пили дешёвый шнапс и спорили. Эгон сидел тихонько, утомившись за день, веки опускались сами собой, и он сонно наблюдал за гримасами и мимикой живописцев.

* * *

— Он больше не пишет, — сообщил Карер, утирая рукавом бороду.

— Тупоголовый паршивец!

Из беззубого рта Пакера полетели крошки.

— Ему тебе не помешать.

Эгон снял полотенце, повязанное поверх фартука, и принялся наводить порядок на столе.

— Не помешать в чём, сударь?

— Не помешать уйти.

— Но я не хочу уходить.

Пакер и Карер переглянулись и вновь принялись за еду.

— Не можешь же ты остаться здесь навсегда, — проглотив кусок, сказал Карер. — Мы, конечно, привыкли к твоим выходкам…

— Послушай, парень, — вмешался Пакер, — надолго мы тебя здесь не оставим. Так не делается. Обучишься всему, чему можно, и ступай своей дорогой.

— И не раньше.

— Но я всего-то…

— Тебе в училище надо.

— Но я учусь у вас. Вы же согласились.

Карер положил вилку на стол, хлебнул вина.

— Ничего мы не соглашались! Будешь играть по нашим правилам или пошёл вон. Ясно?

— Да.

— Так вот, старый хрен больше не отвергает твоё заявление. Лови момент.

— Но я никакого заявления не подавал.

Карер протянул руку и отобрал у Эгона пивную кружку.

— Ступай, приготовь свой лучший костюм и выспись как следует.

— Но я не хочу от вас уходить!

— Отправляешься завтра первым же поездом.

— А как же моя работа?

— Это уже наше дело.

* * *

— Нашёл время трусить! — прорычал Карер, когда Эгон сошёл с вагонных ступенек. — А ну-ка, живо сел в поезд, не то я тебя туда силой запихаю!

Он снял широкополую шляпу и замахал ею на Эгона. Тот поставил папку-портфолио наземь, прислонив к ноге.

— Послушай меня, парень. Поезд вот-вот отправляется, и не сядешь в него — можешь катиться прямиком в свой занюханный Тульн, потому что мои тебя обратно в мастерскую не пустят, если прознают, что ты струхнул.

— Я не струхнул, сударь.

Карер оглядел платформу. Последние пассажиры торопливо садились по вагонам.

— Ты ведь хочешь стать художником?

Эгон кивнул.

— Значит, я верно понимаю — таскать за нами горшки с говном всю оставшуюся жизнь ты не намерен?

— Разумеется, нет.

— Тогда садись в этот треклятый поезд!

— Дядя нас бросит. У нас не останется ни гроша.

— Тебя он уже бросил, парень.

Эгон наклонился было поднять папку, потом передумал.

— Но мама и так уже достаточно страдает.

— Тебе-то что за горе? Ты, никак, убеждаешь меня, что не хочешь садиться в поезд, потому что рассчитываешь когда-нибудь вернуться домой и там подтирать своей мамаше задницу и расчёсывать волосы? Значит, ты врёшь.

— Но она не сможет свести концы с концами, если дядя Леопольд перестанет посылать ей деньги.

— А ты этак запросто позабудешь прошедшие полгода учёбы?

— Нет.

— Тогда садись в поезд, я сказал! И не пытайся убедить меня, что хочешь остаток жизни проторчать на паровозной топке… только ради этой старой карги с её сифилисом!

Эгон запротестовал, но его возражения потонули в свистке вокзального дежурного и грохоте вагонных дверей.

— Думаешь, ты бы вообще сюда приехал, если бы мать не хотела, чтобы ты сдал этот чёртов экзамен? Послушай меня, упрямый ослёнок: всю свою коротенькую дурацкую жизнь ты со своим талантом ждал этого шанса. Хватит корчить идиота, полезай в поезд.

* * *

На обратном пути Эгон уже знал, что провалился. Поначалу экзаменатору вроде бы понравилось его портфолио — он бегло пролистал натюрморты, потом повнимательнее рассмотрел пейзажи и анатомические рисунки, — но вот на собеседовании Эгон держался как деревянный. Отвечал расплывчато, слишком коротко, да ещё и с ошибками. Он почти ничего не знал из истории искусств и хроматографии. Он потел, заикался, в горле у него пересохло, мысли путались, голос пресекался и внезапно давал петуха; ему не удалось объяснить ни как грунтовать холст, ни как смешивать бальзам, скипидар и мастику. Когда ему показали репродукцию «Шествия волхвов», он замотал головой. Когда испытание закончилось, он вскочил со стула и слишком рано схватил руку экзаменатора и затряс его вялые влажные пальцы. Вышел было из кабинета, но тут же спохватился, что забыл папку, и вернулся. Словно в тумане, он проплыл по коридорам, обшитым деревянными панелями, через вестибюль, под пристальными взглядами студентов и других абитуриентов. Отворил дверь на улицу — и порыв холодного ветра привёл его в чувство: он как раз успел опереться на одну из колонн, и его вырвало прямо на ступени училища. Какой-то величественный профессор отшатнулся от рвотной лужи, сунул шляпу под мышку и, обогнув Эгона, скрылся за дверью.

Вернувшись в Клостернойбург, Эгон помедлил на входе в почтовую контору — короткий текст телеграммы, набросанный на листке, лежал у него в кармане. Но он двинулся дальше и вернулся к своим хозяйственным поручениям и дневным урокам, застенчивый и молчаливый. О случившемся знали только три его наставника и, конечно, Леопольд Чихачек.

Эгон получил очередное письмо от дяди, в котором тот в последний раз предлагал племяннику пост на Императорских железных дорогах. Чихачек выторговал место второго помощника станционного смотрителя в Айзенштадте: «Исключительная возможность — такую упускать нельзя, — писал он. — Ради твоей матери. Это твой последний шанс». Эгон засунул письмо за рамку зеркала в изголовье своего матраса и неделю упорно отказывался рисовать или делать наброски. Слово «шанс», написанное изящным почерком, выглядывало из-за кромки сложенного письма, требуя, чтобы его перечитывали ежедневно, первый раз утром за умыванием, а второй — перед отходом ко сну. Эгон извлекал письмо из-за рамки, разворачивал его мокрыми руками, перечитывал — и снова переживал искус, который лишь укреплял его решимость.

* * *

Эгон лежал без сна на тюфячке в мастерской — пальцы ног цеплялись за одеяло, мокрая от пота спина прилипала к простыне. Глаза, привыкшие к полумраку, быстро взглянули на дверь, потому что в прихожей застучали чьи-то шаги. Дверь распахнулась, и мастерскую затопил янтарный свет лампы под абажуром. Снова шаги, потом шорох, с каким с туго набитой полки снимают книгу, и шуршание страниц.

— Доктор Карер?

— Спи, парень.

С тучного тела наставника свисала просторная ночная рубаха.

— Я уже проснулся.

— Спи, сказано тебе!

Эгон перевернулся набок, накрыл голову подушкой, чтобы не слышать шорохи и шёпот. Рядом с тюфяком стукались об пол книги, и он снова приподнял голову.

— Ты что, парень, не слышал? Я сказал — спать!

Когда он проснулся на рассвете следующего дня, в солнечных лучах, падающих сквозь окна в крыше, ему показалось, что ночью его лежанку передвинули. Нет — просто теперь его закуток с тюфяком отгораживала от остальной мастерской импровизированная стена. Эгон протёр глаза, отгоняя сон, и убедился, что вокруг лежат и стоят стопки книг, холсты, произведения искусства, столы, предметы для натюрмортов, ткани, мольберты, стулья, кувшины, палитры — и всё это навалено в беспорядке. В изножье тюфяка стояло два ведра: в одном — вода, в другом — хлеб и фрукты. Рядом — стопка чистой бумаги, стакан с карандашами, три кисти, кое-какие краски. К бортику одного из вёдер был прицеплен сложенный лоскут ватмана — записка:

«Двигай или переставляй любой предмет только тогда, когда ты его или нарисуешь, или прочтёшь. Отказываемся тебя видеть, пока мастерская не придёт в первоначальный вид. Не разочаруй нас. Карер, Пакер и Штраух».

Эгон проверил своим весом на прочность стопку книг, затем перебрался через завал. Надел брюки, натянул на затёкшие плечи подтяжки и пошёл к двери в противоположном углу. Заперто. Подставил один из стульев прямо под окно в крыше, но и с него до защёлки было не достать. Оглянулся на камин — там, рядом, всегда стоял металлический шест с крючком, которым отпирали большие окна в крыше, — но шеста на месте не было. Эгон слез со стула, вернулся на матрас. Выложил все припасы прямо на постель — яблоки, хлеб, сухую колбасу — и приготовился к утреннему омовению.

Он продирался сквозь последующие дни, забываясь за однообразной карандашной штриховкой, попугайски подражал «Шедеврам старых мастеров», изучал искусственные цвета и естественный свет и аскетически недоедал. Один раз в три дня дверь отворялась, и в мастерскую подавали два ведра свежей воды и пищи, а уносили помои. Эгон поспешно кидался вперёд, чтобы разглядеть за плечом Карера хотя бы коридор, но тяжёлая дверь мастерской тут же захлопывалась у него перед лицом. Тогда он возвращался к работе, выбирая из завала очередной предмет и помещая его на мольберт. Когда смеркалось, Эгон откладывал карандаши и кисти и читал при свече, пока веки не опускались, но уже через час его будил пьяный гогот наставников этажом ниже.

* * *

Когда Карер вернулся двенадцать дней спустя, он одобрительно кивнул, увидев, что книги вновь стоят по полкам, а мольберты по местам; улыбнулся ворохам эгоновских рисунков, проглядел несколько, выбрав наугад и изучая их в монокль. Потом, не выпуская из рук очередной рисунок, посмотрел на Эгона:

— Уже неплохо, парень.

— Благодарю вас, сударь.

Эгон вскинул голову — к нему возвращалось достоинство, утраченное после животного существования в заточении.

— Ты старался не потому, что боишься отсюда уходить?

Карер снял с полки большую книгу в кожаном переплёте и пролистал, то и дело облизывая указательный палец, пока наконец не отыскал изображение женщины, потрясавшей мечом и с отрубленной мужской головой. Протянул альбом Эгону.

— «Юдифь с головой Олоферна», — ответил Эгон. Карер прищурился на ученика. — Лукас Кранах-старший.

Карер кивнул сам себе, пролистал другой альбом и показал Эгону ещё одну репродукцию.

— «Падение мятежных ангелов». Джордано.

— А год какой?

— Тысяча шестьсот шестьдесят шестой.

— Всего за несколько месяцев до того, как Мильтон написал свою поэму[6].

— Вы о чём, сударь?

— Неважно.

Карер вышел на середину мастерской и задрал голову к окну в крыше, весь залитый солнечным светом.

— Должно быть, тебе этого не хватает.

— Да, сударь.

— Мытья и подметания?

— Нет, сударь. Мне не хватает воздуха и света.

— Настоящий художник работает в любых условиях.

Карер пошевелил руками в отвесных лучах света, и на пол легли тени, то сливаясь с другими тенями вокруг, то вырываясь из них, затанцевали, затрепыхались, запрыгали.

— Истинное чудо. То, что нельзя принимать как само собой разумеющееся. — Карер снова крутанулся в потоке лучей, и его халат ловил свет и вспыхивал ярче. — Десять свойств зрения согласно Леонардо: первое — свет. — Художник отступил в тень. — Второе — темнота. Следующие какие?

— Плотность и цвет.

— Хорошо. Дальше.

— Форма и положение.

— Продолжай.

— Расстояние и близость.

— И последние два?

Эгон утёр лоб рукавом, оглядел комнату, ища подсказку.

Увидел тени статуй. Увидел острые линии мольбертов. Увидел слоистую прозрачность тканей.

— Не тяни, парень.

— Сейчас вспомню, сударь.

— Ну же! Это основа основ! — Карер двинулся с середины мастерской прямо на Эгона, маша руками, точно ветряная мельница, и встал вплотную к нему. — На меня глянь, ради Христа! — С бороды у него повисла ниточка слюны, на колких волосках под нижней губой.

Эгон потупился.

— Думай!

Карер повёл ладонью у него перед глазами, и рука его замерла в воздухе.

— Движение и покой, мальчик. Движение и покой.

Карер выпрямился, поправил халат и зашагал к двери.

— Ты ещё не готов, мальчик, — сказал он и запер дверь.

* * *

Когда неделю спустя Эгон снова услышал ржавый скрежет замка, то настороженно замер посреди мастерской. Полуденное солнце заливало светом его заношенную рубашку. В мастерской воцарился безупречный порядок: все книги и предметы снова были расставлены по местам; работы Эгона выстроились вдоль стен на полу. Трое живописцев вошли в мастерскую и начали ходить вокруг Эгона и его работ, перелистывая рисунки, удостоверяясь в том, что натюрморты получились, поднося холсты к свету.

— Не так хорошо, как у нашего прошлогоднего мальца из Брюнна.

— Тут анатомия искажена, — сказал Пакер, кивая на набросок двух переплетённых тел. — По сравнению с этим Эль Греко — анатомический атлас.

Штраух взял рисунок, извлёк из нагрудного кармана монокль и тщательно изучил каждую линию. Потом взял целую стопку набросков и просмотрел их, небрежно роняя один за другим — они кружили в воздухе, прежде чем спланировать на пол. Через минуту он взглянул на Эгона.

— Чудовищные нарушения перспективы. Скажи мне: какую часть своего роста теряет фигура человека в лежачем положении?

— Девятую.

— А в положении на коленях?

— Четверть.

Штраух отдал набросок Пакеру и прошёл в угол.

— Ещё несколько недель, и малец будет почти готов, думается мне.

Эгон оцепенел.

— Сударь, при всём моём уважении, я не выдержу больше… — Он осёкся. Потом прочистил горло и вскинул голову. — Я художник, доктор Карер, а не малец. — Голос его дрогнул, взгляд упёрся в стену куда-то над головами наставников. — Если мне суждено воплотить в жизнь свои задатки, то нужна более благоприятная обстановка.

— Это нам решать, а не тебе, — отрезал Пакер.

— Я уже нарисовал всё, что есть в этой мастерской, — упорно продолжал Эгон. — Никак не меньше трёх раз и намного лучше, чем на этих репродукциях в альбомах. Пожалуйста, выпустите меня отсюда. Мне нужно свежее вдохновение.

— Свежее вдохновение или просто свежий воздух? — поддел его Пакер.

— И то и другое.

Пакер прошёл к зеркалу и выдернул из-за рамы телеграмму Чихачека. Сложил и разорвал несколько раз, так что двадцать четыре одинаковых клочка спорхнули на пол. Потом снял с полки какую-то книгу, небрежно пролистал и, выдрав из неё страницу, заткнул за раму вместо письма.

— Дюрер, малец. Дюрер. Из тех художников, кто добровольно запирался в заточении, чтобы овладеть своим искусством.

— Довольно, Вольфганг, — вмешался Карер. — Эгон, можешь идти. Дальше будем учить тебя как обычно.

Эгон направился к двери.

— Надеюсь, ты понимаешь, что в будущем тебе это испытание пригодится. Ты нас ещё поблагодаришь.

— Да уж наверно.

— А теперь иди вымойся. Вонь тут несусветная.

* * *

Неделю спустя трое художников сидели за кухонным столом и передавали друг другу телеграмму и бутылку вина. Телеграмму Карер забрал на почте ещё утром, пока Эгон подметал дворик. Когда их протеже вошёл через чёрный ход в кладовку, троица умолкла и жестами велела ему занять четвёртый стул. Эгон прислонил метлу к столу и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Штраух налил ему в кружку вина.

— Ступай, собери вещи, парень.

Эгон опустил голову и сплёл пальцы на затылке. Потом с силой провёл руками с затылка на лоб и закрыл лицо. А под столом крепче упёрся ногами в пол, чтобы они не дёргались.

— Мы больше ничего не сможем для тебя сделать.

Метла с грохотом упала на плитчатый пол. Он поднял голову и увидел, что его наставники улыбаются. Эгон изогнулся, поднял метлу.

— Брось. Есть дела поважнее, парень.

На столе перед ним белел сложенный листок. Эгон развернул телеграмму:

ПОСТУПИЛ ТОЧКА БЛАГОПОЛУЧНО ТОЧКА

ЛЕОПОЛЬД ЧИХАЧЕК

Трое живописца встали, чтобы облапить Эгона, а потом выпили за его здоровье и откупорили ещё бутылку. Они пили и пили, и каждый вспоминал собственную юность в Вене: как они учились в столичных училищах, как пили моравское вино и напропалую засаживали городским потаскушкам. Эгон помалкивал, улыбался их весёлой ностальгии и тщательно запоминал все места и имена, которые они называли.

— Теперь, парень, скажу тебе самое главное — забудь всё, чему мы тебя выучили, — объявил Штраух и ухмыльнулся красными от вина губами. — Правила, структуры, постановку, Кранаха и всю честную компанию. Всё долой! — выкрикнул он и швырнул винную пробку через всю кухню в раковину, так, что она со звоном ударилась в пустые кастрюльки. — Выходи на свободу и гляди сам, что полюбится, а что нет. Ищи, что тебя больше всего вдохновляет — это и пиши. Пиши всё. И пиши, чёрт раздери, как тебе заблагорассудится.

— Обещай, что никогда себя не уронишь, малец, — продолжал Пакер. — Никаких больше церквушек и паровозов. Всю нашу чепуху тоже забудь. Особенно всё, что тебе всучивал Карл. Поживи вволю. Погрузись в жизнь, впитай её. Ешь, пей, трахайся. А потом пиши.

— Что писать?

— Это «что» само выбирает тебя, а не наоборот, — объяснил Карер спокойнее, чем его приятели. Стакан у него был ещё полон. — А как выбор совершится — ты сам поймёшь. Так и потянешься за кистью.

— Кобылки на лугу, — встрял Пакер.

— Танцовщицы из кабаре, — вставил Штраух. — Восхитительные шлюшки.

— Что ни напишешь, Эгон, всё будет хорошо. Я знаю. — Карер пригладил бороду. — Великолепно выйдет.

— Может быть, — добавил Штраух.

Эгон перечитал телеграмму, уже захмелев от вина и с трудом мигая.

— Может быть, — повторил Пакер.

— Может быть? — переспросил Эгон и встал. — Никаких «может быть». — Он поднял кружку над свечами, горевшими на столе. Вдохнул, расправил плечи и стал выше, как взрослый. — Я буду лучше любого из вас. Я буду великим. Я буду лучшим во всей империи!

— Не сомневаемся. А теперь иди, расставь наши ночные горшки, потом сложи своё барахло, и чтобы завтра к нашему пробуждению духа твоего здесь не было.

* * *

На платформе между плитами там и сям выстреливали зелёные побеги. Некогда белый фасад дома закоптился от паровозного дыма, а выщербленное крыльцо покосилось под грузом лет. Когда подкатил поезд Эгона, Мари поднялась со своего кресла навстречу сыну. Она заковыляла к нему, и расшатанные плитки хлябали у неё под ногами. Эгон заспешил ей навстречу, но на полпути оба застыли; он первым распахнул объятия и сделал шаг вперёд. Тогда мать тоже тронулась с места. Они быстро обнялись и вошли в дом.

— Девочки тобой очень гордятся, — сказала Мари, садясь за кухонный стол. — У младшей только и разговоров что о тебе.

Она разгладила фартук, а со второго этажа уже топали быстрые ножки. Гертруда ворвалась в кухню и со слезами на глазах повисла у брата на шее.

— Ты прославишься!

Он прижал её к себе.

— Когда ты приступаешь? Чем будешь заниматься?

Эгон разжал объятия и жестом показал сестре на стул. Она помотала головой.

— А где будешь жить?

Эгон сел.

— Прежде всего, мне надо будет найти жильё, зарегистрироваться, купить рисовальные принадлежности, оформить все бумаги. Да и читать придётся много. Пяти недель едва хватит.

— Мы как-нибудь справимся.

Мари подняла голову, поковыряла мизинцем в ухе. Смахнула со стола крошку, глянула на сына.

— Мы? — спросил Эгон.

— Ты сказал, мы поедем вместе! Сказал, сказал, сказал!

— Но, Герти, я перебираюсь в столицу.

— Я уже уложила свои вещи!

— Тебе нельзя просто так взять и поехать со мной…

— Но в Вене полно школ. Всё отлично устроится.

Гертруда покосилась на пергаментное лицо матери.

— Она сама прекрасно о себе позаботится. Глянь на неё: всё равно просто сидит весь день и ничего не делает.

Эгон схватил сестру за руку и силой усадил за стол.

— Не смей такое говорить дома!

— Ты что же, просто бросишь меня с ней?

Эгон кивнул.

— Но ты обещал…

Он положил сестре руки на плечи и заглянул ей в глаза.

— Я буду навещать вас. Часто. Обещаю.

— Неужели ты сейчас меня тут бросишь?

Мари хлопнула ладонью по столу.

— А ну-ка, послушай меня! Ты остаёшься здесь, и чтоб больше никакого нытья! Отпусти его, пусть едет и занимается, чем решил. Он всегда так поступал. Ты женщина, Гертруда. От мужчин тебе будет одно разочарование. Привыкай.

Гертруда выбежала из кухни, хлопнув дверью. Эгон встал, и ножки стула заскрежетали по плитчатому полу.

— Поезжай, как бы она тебя ни изводила.

— Но ты ведь знаешь — рано или поздно она всё равно убежит из дома.

— Она будет к тебе подкатываться и так и этак. Хитрая девчонка. — Рука матери поползла по столу к рукаву Эгона, потом Мари отдёрнула её. — Она любит тебя, сынок. Ты ведь это знаешь?

— Да, конечно.

— Точно?

— Да.

Мари покачала головой и вышла.

Глава 4

Красные полукружья

Эгон и Гертруда уложили две сумки, на цыпочках спустились по лестнице из своей комнаты и уже ждали на платформе, когда огни приближающегося поезда озарили долину. До того Эгон успел взять в кабинете начальника станции ключи, отпер кассу и забрал ту небольшую сумму, которую там обнаружил. Когда первый утренний поезд на столицу остановился у платформы, никто с него не сошёл. Эгон открыл дверь вагона, подсадил Гертруду и протянул ей обе сумки. Матери они из вежливости оставили записку — написали, чтобы она не волновалась и что вернутся через две недели. Когда Мари развернула записку, её дети уже завтракали в кафе перед вокзалом Грац и майское солнце припекало через зонтик над их столиком.

Гертруда долго, много вечеров подряд выпрашивала ещё одно приключение, прежде чем брат приступит к занятиям в Академии. Она не давала Эгону спать, перечисляя, куда можно было бы съездить, дёргала за локоть и за волосы, пока наконец он не согласился сбежать в Триест, порт на Адриатике, шикарный аванпост, где самые аристократические кавалеры прогуливались под руку с самыми элегантными дамами империи.

В поезде Гертруда уснула — усталость взяла верх над волнением. Эгон сидел прямо и смотрел, как проплывает за окном пейзаж. За считаные месяцы он преобразился из подростка во взрослого юношу. Его тело стремительно росло, но мышцы уже не болели, он больше не краснел, брови стали гуще, голос окреп и не давал петуха. Голову Эгон теперь держал высоко и едва ли не надменно, его шею подпирал твёрдый воротничок и отцовский чёрный шёлковый галстук. В багажной сетке над головой Эгона в такт вагонной качке колыхался чемодан; укладывал его Эгон аккуратно, стараясь не помять модные наряды, благодаря которым он сольётся с аристократической публикой, наводняющей площади Триеста и бульвары Вены. Под костюмами лежали рисовальные принадлежности, а внутри деревянного ящичка с красками пряталась пачка сигарет: чтобы изобразить горожанина, приходится идти на уступки. Эгон извлёк из нагрудного кармана носовой платок, развернул на коленях и положил на него несколько кусочков солёной рыбы. Посмотрел в окно, на топазовые адриатические небеса, а потом — на спящую напротив сестру и впился зубами в ломоть чёрного хлеба.

Отель «Эммануэль» оказался лучшим, что они могли себе позволить, и к тому же единственным, где их зарегистрировали без расспросов.

— Герр и фройляйн Шиле?

— Да, верно.

— Мы брат и сестра, — добавила Гертруда.

— Да хоть священник и невеста. Просто распишитесь. Номер оплачивается заранее, будьте любезны.

Эгон выложил деньги на стойку.

— В номере можно курить?

— В номере можно делать что угодно. — Портье подтолкнул по стойке ключи. — Вам наверх, на третий этаж. Вторая дверь налево.

Большую часть номера занимала двуспальная кровать и настенное зеркало. В первую ночь Эгон повернулся так, чтобы рассмотреть себя через плечо. Рядом тихонько дышала Гертруда. Как только она уснула, он встал и подошёл к окну. Открыл ставни, поразглядывал дом напротив — ветер задувал в распахнутые окна и шевелил занавески, — а потом повернулся и снова стал смотреть на Гертруду — копна рыжеватых волос рассыпалась по подушке. Она и то и дело ворочалась, и он видел, как её рука или нога отбрасывали тень, когда она шевелилась под простынёй, а потом тень замирала. Эгон взъерошил лохматые волосы, почесал в затылке. Забрался обратно в кровать, лёг на бок и всё смотрел, смотрел на сестру в зеркало.

* * *

Эгон и Гертруда прогуливались по улицам под ручку, как знатная супружеская чета, осматривали древнеримские руины, пели детские песенки в развалинах заброшенного амфитеатра и читали пустые молитвы в соборе, высившемся над городом на плато из песчаника. Взбудораженные поначалу, они вскоре успокоились и нежились у моря, прогуливаясь по променаду и обходясь самым скромным завтраком и лёгким обедом, лишь бы по вечерам выпить чаю в шикарных кафе на главном бульваре. Там они просиживали часами, над давно опустевшими чашками, и приветливо кивали прохожим. В южном порту Габсбургов клубилась разнородная толпа из приезжих, торговцев и местных жителей, наводняющих портовые города, одновременно обтрёпанные и роскошные. Всё больше раззадориваясь, Гертруда приветствовала едва знакомые лица, а Эгон глазел на то, как суда приставали и отчаливали от причала, как ялики кивают носами у привязи. Он наблюдал, запоминая всё: узлы канатов, звенья якорных цепей, рябь от ветра на воде, корабельную обшивку, поросшую водорослями, полосы, оставленные приливом на камнях причала.

По вечерам после ужина брат и сестра возвращались в свой номер. Гертруда забиралась в кровать и немного читала перед сном, а Эгон раскрывал чемодан, вынимал рисовальные принадлежности и набрасывал по памяти всё, что повидал за день. Фрагменты судов, людей, лошадей, зданий, а то вдруг целые сцены из жизни бухты, которые он раскрашивал ночью, чтобы показать сестре поутру. Она хвалила брата и уступала ему место. Он падал на постель, прямо на простыни, ещё хранившие тепло её тела, а она вставала, одевалась и уходила к морю.

Однажды вечером он писал маслом поверх карандашного наброска на картоне, изображавшего мыс к северо-западу от города. Он подбирал цвета, передавая морскую рябь влажной краской, от усердия упирался языком в щёку и видел, как под его кистью оживает и безжизненная скала, и замок архиепископа на ней. Накануне он принес в номер целую бутылку вина, и теперь она, почти пустая, стояла на столике, заваленном красками и карандашами. Эгон снова отхлебнул из бокала, поставил его обратно на стол. Маленькое красное полукружье отпечаталось на ткани там, где только что стоял бокал, и, возвращая его на место, Эгон крутанул стеклянную ножку в пальцах, чтобы алый отпечаток замкнулся в круг. Он отложил законченный картон рядом с бокалом и откинулся на спинку стула.

Услышав, как шуршит ткань, Эгон повернулся к открытому окну, но было безветренно. Тогда он глянул на кровать и увидел, что это простыня и одеяло с шорохом сползли с Гертруды и теперь валяются на полу. Сестра лежала ничком на постели, обнажённая. Руки сложены под грудью, а ноги слегка раздвинуты, и носки подогнуты. Эгон посмотрел на её загрубевшие пятки, на то, как мягко линия щиколоток перетекает в полные икры. Взгляд его скользил по подколенным впадинкам, по бёдрам, к сумраку промежности, подсвеченному пламенем рыжеватых волос. Он помедлил, пока она снова не заворочалась, сомкнув ноги и перевернувшись на бок. Стиснула перед собой руки, прижала кулачки к подбородку.

Эгон наблюдал за ней ещё часа три. Она перекатилась на спину, раскинув руки и приоткрыв подростковые грудки; некоторое время так и лежала, но потом ей что-то приснилось, и она зашевелилась, неуклюже подёргиваясь: пальцы растопырились, она заломила руки; поджала ноги так, что пятка упёрлась в ягодицу, trompe-l’œil[7] запястья. Наблюдая, как она раскидывает руки и ноги по большой пустой кровати, Эгон взялся за карандаш и принялся делать наброски на чистых листах. Он как раз успевал зарисовать положение тела, прежде чем она поворачивалась. На каждом очередном наброске он почти не вдавался в детали. Лицо он подробно не выписывал: до чёрточки изучил это сочетание отроческого и женского. Он набрасывал лишь беглый очерк её лица, и на нём — два полукружья, обозначавшие брови и переносицу. Растушёванным грифелем намечал щёки, а глаза не рисовал вовсе. Всё остальное было намечено торопливыми линиями — резкие изогнутые штрихи на бумаге обозначали ключицы и рёбра, а более плавные говорили о женственности, которая у Гертруды ещё лишь проступала. Спящая поворачивалась на простыне, а его взгляд всё притягивала та точка, где сходились её ноги, потому что, приоткрываясь, она тотчас становилась сердцевиной рисунка, и решительная, с нажимом, линия помещала её бёдра в самую середину композиции: нечто среднее между раной и драгоценностью. Точка, с которой для Эгона любое изображение начиналось и в которой заканчивалось.

* * *

На следующее утро они уехали. Эгон снова уложил свои вещи и помог Гертруде запихать в её чемодан сувениры, которые она успела накупить за две недели. Они расплатились с портье остатками денег и сели в поезд.

В вагоне Гертруда снова уснула. Эгон, хотя и изнемог от усталости, глаз не сомкнул. Серо-голубые небеса и бурые облака скользили за окном, чередовались леса и поля, поезд шёл по южной оконечности империи. Чемодан Эгона стоял на полу, покачиваясь у него между колен, и он иногда придерживал свой багаж. В купе было пусто. Эгон выглянул в коридор, зиявший безлюдностью. Приоткрыл чемодан, кончиками пальцев вытащил один из набросков, расстелил его на коленях и принялся изучать свежесть изгибов, глубину тела, живо изображённые гениталии — и погрузился в грёзы. Вдруг дверь купе распахнулась, и по коридору проплыл профиль какого-то мужчины, освещённый утренним солнцем: фуражка, плечи, прямая спина, железнодорожная форма. Эгон поспешно сунул набросок в карман пиджака, чтобы новый пассажир не увидел, что там нарисовано; сдвинув колени, защёлкнул чемодан, но его пасть прищемила края прочих рисунков. В купе влетел порыв свежего воздуха, и Гертруда проснулась.

— Это не я.

— Ты о чём?

— Я купил их, честное слово, купил.

Она села, протёрла глаза, свесила на пол поджатые ноги.

— О чём ты говоришь?

— О чернилах. Честное слово, я купил их.

Человек в форме повернул голову, посмотрел сверху вниз на Эгона, который прятал под себя вымазанные чернилами пальцы. Он покачал головой.

— Ваши билеты, пожалуйста.

— Эгон, прошу тебя, дай ему наши билеты.

Дверь купе задребезжала.

— Но я ничего не сделал.

— Просто покажи ему наши билеты.

Эгон помотал головой.

Гертруда подалась к нему, чтобы достать билеты из его нагрудного кармана. Едва она притронулась к его груди, Эгон отшатнулся. Запустил руки глубоко в карманы, извлёк два кусочка картона.

— Благодарю вас, сударь, — сказал кондуктор, прокомпостировал билеты и вернул Эгону. — Вы путешествуете без взрослых?

— Да. Мы живём на станции Тульн, — сообщила Гертруда.

— А-а, станция Адольфа!

— Да, сударь.

— Передайте старику поклон. Скажите, встретили Йоганнеса.

— Передадим.

— Благополучного пути домой.

Кондуктор затворил за собой дверь и двинулся к следующему купе.

— И что это такое было?

Гертруда уставилась на чемодан, зажатый в коленях Эгона. Покачала головой и откинулась на спинку сиденья.

— Спи, нам ещё далеко ехать.

Эгон прислонился щекой к разгородке между сиденьями и притворился спящим. Через несколько минут проверил, спит ли сестра, — да, спит, — вынул из нагрудного кармана измятый набросок. Разгладил его, обвёл нарисованную фигуру пальцем и уложил обратно в чемодан. Плотно закрыл и запер на застёжку.

* * *

В дверь кухни ударился молочный кувшин — фаянсовые осколки разлетелись по плиточному полу, отскакивая от ножек стула. Гертруда юркнула под стол, а её мать всё швыряла и швыряла тарелки, чашки, и по лицу её катились слёзы.

— Как ты посмел!

Эгон отскочил — у ног его вдребезги разбилась тарелка.

— Беспутная свинья!

— Мама, ну пожалуйста…

— Свинья!

— Но ведь всё хорошо.

— Хорошо? Хорошо?

Её глаза метнулись к ножу, который лежал на доске рядом с нарезанным луком, — грязное лезвие пятнало белое нутро луковицы. Мать придвинула себе стул. Села. Гертруда проползла между ножками стула.

— Как ты мог?

Мать вытащила из кармана тряпицу, утёрла глаза. Эгон сел рядом.

— Мы просто хотели немножко побыть вместе, прежде чем я уеду, — мягко, осторожно объяснил он. — Съездить в какое-нибудь приятное место.

— Ты хоть на минутку подумал, что творишь?

— Я в состоянии о себе позаботиться.

— Мало ли что с вами могло случиться!

— Но мне уже почти семнадцать.

— А ей? — Мари склонилась над столом и закрыла лицо руками. — Как ты посмел? — Она отмахнула с лица мокрые от пота, свалявшиеся волосы, и в упор посмотрела на Эгона. — Леопольд откажется платить за твоё жильё.

— Я поеду прямо завтра. С хозяйкой договорюсь.

— На этот раз ты зашёл слишком далеко. А теперь вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видела.

* * *

На рассвете Эгон уже стоял на платформе с двумя кожаными чемоданами у ног. Мари выглянула в щёлочку между занавесками из окна спальни и увидела, как сын потирает руки в перчатках, чтобы согреться — утро было холодное. Эгон почуял её взгляд, помахал зарешеченному окну, снял шляпу, потом отвернулся. Вдали засвистел паровоз — близился поезд. Эгон поднял чемоданы — в одном одежда, в другом рисовальные принадлежности — и склонил голову под порывом ветра, поднявшимся над рельсами. За спиной у него распахнулась дверь станции, и вылетела Гертруда — босиком по ледяным плиткам. Эгон выронил чемоданы, она обняла его, мокрые от слёз рукава её ночной сорочки прилипли к его шее. Она обвила его ногами и поцеловала. Он ответил поцелуем. Разомкнув объятия, она скрылась в доме.

Глава 5

Дедал

За завесой имперской роскоши город вонял, разбухший от собственного убожества. Эгон подолгу смотрел из окна своей комнаты на бульвары, по которым взад-вперёд ездили экипажи, слушал стук лошадиных копыт по булыжнику и гравию, звонкое цоканье дамских каблуков. С этого наблюдательного пункта он научился отличать высокие шляпы местной аристократии от небольших шапок рабочих, деловитую походку врачей от неспешного шага юристов. Конторские клерки, прислуга, домашние работники торопливо пробегали мимо, останавливая хозяев, чтобы задать вопрос и умчаться с ответом. На этом пятачке Вены, видимом ему из окна, Эгон изучал человечество во всех его видах и общественных слоях. Вставал он поздним утром и с час проводил у окна, жуя хлеб с колбасой и примечая каждый типаж, который шаркал, ковылял, шагал, маршировал мимо его дома. После полудня выходил на улицу и он сам. Отыскивал скамейку перед ратушей и смотрел, как мимо проплывают дамы в строгих корсетах. Зима уступала весне, и он наблюдал, как распускались деревья вокруг площади и тоньше делались женские наряды: корсажи, расшитые серебряной нитью, а ниже — просвечивающие юбки. Дамы побогаче щеголяли в голубом и розовом, вертели над плечом кружевные зонтики-парасоли на бамбуковых ручках. Он внимательно рассматривал, как они ступают, как колышут юбками, и провожал глазами, пока они не скрывались из вида или его не отвлекали другие. И для каждой дамы он сочинял имя, характер, целый сюжет, мысленно набрасывал целую жизнь и портрет, который никогда не напишет. Дама уплывала из поля зрения, и Эгон выдыхал, и с выдохом улетучивался призрачный шанс с ней познакомиться.

Но за фасадом прогуливающейся чистой публики таилось грязное венское нутро. Оно кишело сельчанами, сезонными рабочими и зарождающимся средним классом. Точно Древний Рим периода упадка, город представлял собой смесь из всех местных национальностей, которые перемешивались, питая одна к другой взаимную неприязнь. Проведя день в Академии и пообедав дома, на Курцбауэгассе, Эгон отправлялся бродить по унылым улицам. Он захаживал в бары, театры, клубы, где его хлопали по спине евреи; пил сливовицу с моравскими чехами и валялся на соломенных матрацах с силезцами. Он наведывался в бордели, просаживал свои недельные пять крон богемцам и ссорился с итальянцами. Проснувшись, Эгон выбирался из постели, перешагивал разбросанные кисти и краски, и голова у него гудела от дешёвого шнапса, он смотрелся в зеркало и хохотал над собой. Тёр длинными костлявыми пальцами безбородое лицо, взъерошивал густые нечёсаные волосы, чтобы они торчали в художественном беспорядке, а потом смахивал их с широкого угловатого лба. Даже после ночи, проведённой в городских кабаках, он взирал на себя с врождённым чувством собственного достоинства. Поднимал руки над головой, выпрямлял спину, улыбался, оглядывая своё голое тело. Заношенная одежда небрежно свисала со стула. Чёрная куртка протёрлась на локтях до нитки; фетровая шляпа выцвела, и он набивал её газетой, чтобы она не сползала на глаза; нижнего белья он почти не носил; ему перепадали чужие пристежные воротнички, то слишком затрёпанные, то слишком просторные, то слишком тугие; по воскресеньям он вырезал свежий воротничок из остатков бумаги для рисования, разбросанной по комнате. Мари присылала ему посылки с обносками покойного мужа, и Эгон гордо вдевал руки в рукава слишком просторной для него одежды. Ходил он прямо, голову держал высоко, и глаза его сверкали надменностью, достоинством и обаянием. Говорил лаконично, и распевный сельский выговор отшлифовался в городской; губы, казалось, стали тоньше и поджались, осваивая сдержанные городские звуки. Эгон смаковал свою новую манеру речи, новый тон, а потом язык вдруг переставал слушаться и с него вновь слетали привычные сельские словечки, шероховатые и привольные.

* * *

— Не иначе, как сам сатана выблевал тебя прямиком в мой класс!

Профессор Грипенкерл смерил взглядом обтрёпанного студента, который сидел в первом ряду. От его глаз не укрылся грязный воротничок и трещины на ботинках, и он скривился.

Эгон сдержал смешок, а остальные студенты загоготали.

— Ты совершенно невыносим!

Профессор двумя пальцами взял с парты Эгона рисунок, так, словно листок был вымазан навозом. Повертел перед классом и швырнул в мусорную корзинку. Мучительно оскалился, показывая щербатые жёлтые зубы.

— Что тебе непонятно? Ты должен рисовать форму! Фор! Му! Линии, контуры, изгибы! А не гениталии!

Класс зашёлся хохотом ещё сильнее. Косматые брови Грипенкерла задёргались.

— Но у Шиле гениталии очень даже изогнутые, профессор! — раздался чей-то голос с последней парты.

— Молчать, Пешка! Хватит изгаляться, — рявкнул Грипенкерл, свирепо глянув поверх Эгона. — А тебя, Шиле, я бы исключил сию секунду, будь на то моя воля. Ты ведь это знаешь? Я сыт по горло твоими штучками. И грязной пачкотнёй. И сам ты мне надоел. — Профессор обогнул обнажённую модель, сидящую на подиуме посреди класса. Повернулся к Эгону, дёрнул себя за жидкую бородку. — Искусство заключается в том, чтобы воспевать красоту, а не смаковать упадок.

Студенты умолкли, а профессор подошёл к парте Эгона.

— Я прошу тебя только об одном, больше ни о чём.

— О чём, профессор? — Эгон поднял на него глаза.

— Никогда и ни за что никому не говори, что ты учишься у меня. Никогда. Запомнил? Никому не говори, держи язык за зубами, а свою мерзкую мазню при себе — и ты окончишь Академию. А нет — завтра же пулей вылетишь на улицу.

— Да, профессор.

— Ты меня понял?

— Конечно, профессор.

— Ладно. — Грипенкерл повернулся к нему спиной. — А теперь тащи свой зад сюда, убогое ничтожество.

Эгон отодвинул стул, тот скрежетнул ножками по полу, и хихикающие студенты умолкли. Сложив руки за спиной, встал перед столом Грипенкерла.

— Итак, ты, может, и считаешь себя шутом-любимчиком класса, и, видит Бог, мы достаточно настрадались от твоей развращённости, но, откровенно говоря, мне на это наплевать, и всякому, кто хоть что-нибудь смыслит в искусстве, тоже. Понял?

— Да, профессор.

— Я вытерплю эту канитель раз в две недели, раз уж таково твоё обыкновение, но только если ты вобьёшь в свою тупую башку, что у нас тут принято иначе. Прочти изречение ещё раз.

Эгон посмотрел на плакат, который висел над доской за спиной Грипенкерла. Помедлил, развернулся к ней, не глядя в ухмыляющиеся физиономии однокашников, прочистил горло. Глаза его упёрлись в готический шрифт. В шею летели шарики из жёваной бумаги и отскакивали на пол. Он потупился и прочитал наизусть, сдавленно и официально:

— «Недостоин похвалы тот живописец, который умеет хорошо изображать только одно-единственное, например: нагое тело, голову, платья, или животных, или пейзажи, или другие частности, ибо нет столь скудного таланта, который, обратившись к одному-единственному предмету и постоянно им занимаясь, не выполнил бы его хорошо».

Он глянул на Грипенкерла — профессор кивал, зажмурив глаза.

— Нет столь скудного таланта, юный Шиле. Столь скудного.

* * *

Заперев дверь, он разложил всю подборку на полу. К каждому рисунку он по очереди добавил мазки красного, чёрного и оранжевого — на волосы и гениталии, а прочее не трогал. Кое-где углубил тени, заштриховав карандашом, и лёгкими вьющимися штрихами прибавил объёма её волосам, но лишь кое-где. Выбрал один из набросков и перекрыл его акварелью — бумага коробилась, как старая кожа, — подчёркивая изгибы её тела, и вот наконец уже казалось, будто оно парит в воздухе, выступая из бумаги. Готовый рисунок Эгон положил на стул у кровати и смотрел на него, отдавая дань последним мгновениям дня, а сам засучил ночную сорочку и ласкал себя, прежде чем погасить свечу.

К тому времени, как Гертруда узнала об этих рисунках, она давно уже прекратила, сознательно или по неведению, позировать брату. Но так и жила на этих листках: они лежали у него под кроватью или под замком в заплесневелых чемоданах или уходили в чужие руки, проданные где-то на перекрёстке. Он набрасывал её на бумажных пакетах из булочной, царапал на обороте картин в рамах, так что они оставались невидимыми. Поначалу он ещё писал сестре дважды в неделю, отчитываясь о столичной жизни, и каждое письмо было пронизано шифром вожделения, но тайным, ибо Эгон знал, что в конце концов оно попадётся на глаза матери. Он вкладывал в письма открытки, наброски, фрагменты рисунков — разнородные клочки, из которых сестра могла бы сложить для себя подобие Вены, сидя в четырёх стенах станционного домика. Ответы от Гертруды приходили всё реже и реже: писала она поверхностно и, судя по почерку, второпях. Эгон упрашивал её найти предлог, чтобы приехать в Вену на день, на ночь, на выходные; они нагуляются по бульварам, будут болтать в кофейнях, полакомятся шоколадным тортом, сходят в Бюргтеатр, он снова порисует её; но Мари-то всё отлично понимала и запретила дочери садиться в любые поезда, шедшие на юг от Тульна.

За первые венские месяцы Эгон наведался в станционный домик всего четыре раза — прогуливал по полдня занятий, чтобы навестить мать и сестёр. Они сидели за кухонным столом и смотрели, как он пьёт кофе из чашки, держа её за ручку двумя пальцами. Эгон выбирал, что бы ещё рассказать о шикарной городской жизни, а мать подмечала: манеры у него стали изысканнее, речь культурнее, и он лучше научился говорить на общие темы. В первый его приезд Гертруда сидела рядом с братом и внимала как заворожённая, впивая каждое слово, и всё не выпускала его рукав. Но в следующий раз она держалась безразлично, утомлённая его столичной искушённостью. Подарки принимала с улыбкой, но и только.

Прошли месяцы, и вот Эгон уже плёлся по воскресеньям на Северный вокзал, чтобы ехать в Тульн, с крайней неохотой. Он брёл по венским улочкам, неся узелок с гостинцами для матери и наброском для Гертруды, медлил, опаздывал и являлся впритык к отправлению поезда. После ночного загула ему было худо, он садился на вокзальную скамью на перроне, съедал гостинцы, запихивал рисунок в карман и возвращался к столичным барам и кабакам.

* * *

Эгон продолжал ходить в Академию, еле выдерживал курсы по античному искусству, по рисованию драпировок и бесконечные экзерсисы с одними и теми же натюрмортами, состоявшими из Библии, черепа и сабли, — всё это он уже неоднократно претерпевал под началом Карера и его дружков. Обыкновенно он заканчивал работу рано, рисуя предметы по памяти, и уходил домой спать, а пробуждался только тогда, когда город оживал. Лежал в кровати под скошенным потолком мансарды, нависавшим над головой, и полосками отрывал заплесневелые обои. Потом извлекал из сумки белила и, чтобы комната не казалась такой унылой, закрашивал ободранные проплешины на обоях, и кисть двигалась в такт звуку капель, падавших за окном из сломанного водосточного жёлоба. Потом надевал шляпу, набивал её газетой или неудачными набросками, чтобы не съезжала на нос, и уходил, благоухая дешёвым мылом.

С час он бродил по извилистым улочкам, дыша летним воздухом, поворачивая то влево, то вправо, исследуя тёмные закоулки, пробираясь мимо лоточников и пьяных, мимо дворняжек, льнувших к хозяевам, мимо пустых бутылок, с мелодичным звоном катившихся по мостовой. Он надвигал шляпу на глаза, сбрасывал руку в перчатке, то и дело ложившуюся ему на плечо, отпихивал малолетних попрошаек, которые лезли под ноги. Дойдя до мощёной Леопольдштадт, где уличные фонари лили свет на покосившиеся, тёмные дома, он поднимал голову и улыбался встречным потаскушкам. Они заговаривали с ним, и чёрные провалы гнилозубых ухмылок зияли на их бледных лицах с накрашенными губами. Но на заигрывания Эгон не отвечал — он замедлял шаг, только если ему попадалась рыжая. Каждый раз другая; они научились красить волосы грубой краской, которая смывалась первым же купанием.

Эгон остановился и зашептал рыжей на ухо. Она помотала головой.

— Или за углом, или вот тут.

Она показала на окно прямо над ближайшей дверью.

— Нет, идём ко мне. Я тебя не обижу.

— Чёрт, да попробовал бы ты только, — рассмеялась рыжая и потянула Эгона за рукав. — Пошли наверх, парень. Делай что тебе сказано.

— Но мне нужно другое. — Эгон отдёрнул руку.

— А ничего другого не предлагается! — Она закашлялась, подалась вперёд, и под слоем пудры заметнее проступили оспины, которые превращали её лицо в щербатую луну. — Или наверх, или за углом.

Она показала, куда предлагает идти. Эгон всмотрелся в темноту и различил тесно сплетённые пары; услышал какофонию: там стонали, кряхтели, шуршала ткань платья, смятая в кулаке, трущаяся о стену, звякали о булыжник пряжки ремней.

— Тут недалеко, — протянул он руку, норовя коснуться её волос.

— Крона — пойти за угол, две — наверх.

— Но я хочу просто посмотреть на тебя.

— Да мне без разницы, парень. Цена не меняется.

Эгон извлёк из кармана носовой платок, развязал, вытряс на ладонь монеты. Глянул на женщину, пересчитал монеты и пошел в проулок. Тут к стене были прислонены трости, увенчанные цилиндрами; из карманов сюртуков свисали белые перчатки; изысканные аристократические голоса торговались, а ломаные диалекты — перечисляли расценки на свои услуги; запахи спиртного и духов едва перебивали вонь от тел. Треугольник света, падавшего из разбитого окна несколькими этажами выше, озарил лицо одной из девиц — искаженные черты, в шею уткнулась седая борода клиента, вбивавшего ее в стену. Она открыла глаза и поймала на себе взгляд Эгона.

— Кой чёрт уставился, тебе тут не театр!

Клиент слегка выпустил её, оглянулся через плечо, брюки болтаются у щиколоток, возбуждённый член торчит из-под сорочки. Эгон заметил, что брови у клиента дёргаются, а зубы — жёлтые. Он покачал головой, вышел из проулка — и наткнулся на ту рыжую.

— Что, струхнул? — Она едва не упала.

Он глянул на освещённое окно там, в вышине, поудобнее перехватил свёрток с рисовальными принадлежностями под мышкой и последовал за ней в дом.

* * *

— Как мы видим из этой композиции, универсальную борьбу человека можно изобразить в виде нескольких абстракций.

На последних партах закашлялись.

— Вам, простофилям, возможно, кажется, будто это всего лишь нагромождение книг, географических карт и инструментов, но настоящим художникам — какими станут только некоторые из вас — оно поведает всю историю человечества в одной композиции.

Несколько студентов подняли руки, и Грипенкерл оглядел аудиторию.

— Да, Желенек.

— При всём уважении, профессор, многие утверждали, что человеческая борьба заключается в чём-то большем, чем накапливание знаний.

Другие студенты неодобрительно загудели, и Грипенкерл поднялся на подиум, разгладив алую драпировку на столе, так, чтобы свет ровнее падал на натюрморт.

— Хорошо сказано, Желенек. В то время как секстант в правой части композиции отражает красоту знания и открытия, — и её же символизируют циркуль и географическая карта в левой, — всё это преходяще, не вечно, что и символизирует череп на заднем плане. Просто — и в то же время впечатляюще. Натюрморт говорит нам о дилемме, которая стоит перед человечеством: мы ищем знание, накапливаем его и передаём потомкам. Можно сказать проще: мы — грандиозны, но мы обречены на смерть. Если это ясно всем в классе, можете приступать. Есть ещё вопросы?

Все студенты уставились в парты.

— У вас полчаса.

Каждый взял по листу бумаги и принялся намечать перспективу. Грипенкерл кругами ходил по классу, поглядывал студентам через плечо, делал замечания, давал советы, нескольким подопечным велел начать заново.

— Очень средненько, Шеве, очень средненько… Весьма неплохо, Желенек, но осторожнее с тенями… Пешка, это ты что тут изобразил? Начни-ка снова… Фрид, рисуй секстант ровнее… ну а ты, чокнутый, что на сей раз напридумывал?

Эгон откинулся на спинку стула, чтобы Грипенкерл увидел: натюрморт с подиума у него на рисунке воспроизведён практически идеально. Профессор выпрямился и оглядел класс, выбирая, к кому подойти следующему. Он уже шагнул назад, но тут Эгон убрал свой рисунок и из-под него показался второй. Это был шарж на профессора: тот стоял со спущенными штанами и подчёркнуто вялый пенис болтался у него между ног, а за профессором виднелась женщина — чахлые груди вывалены из выреза платья.

— Мы грандиозны, но мы обречены на смерть, профессор.

Однокашники Эгона заинтересованно тянули шеи.

— Что это такое, бунтовщик ты этакий?

— Всё, как вы и сказали, профессор. Человеческая борьба — неимоверное ханжество.

Грипенкерл сорвал листок с мольберта, разодрал пополам и ещё раз пополам, яростно комкая плотную бумагу, пока ему не удалось затолкать обрывки в карман. Он схватил с ближайшей парты стакан с кисточками и шарахнул им об край Эгонова мольберта. Стакан разбился, и брызги скипидара полетели во все стороны, а рубашка Эгона покрылась радужными пятнами красок.

— Это последний раз. Последний раз, ты меня слышишь?

— Последний раз, когда вы проповедуете великие ценности, а потом суёте свой престарелый хер в шлюху?

Аудитория загрохотала хохотом.

— Да как ты смеешь? Пошёл вон отсюда!

— Вы не можете меня выгнать.

— Кретин!

Грипенкерл наскочил на Эгона, который вытирал краску и воду с рубашки. Плюнул ему в лицо, опрокинул ещё один мольберт, так что кисти и бумага рассыпались по полу. Профессор замолотил руками воздух перед носом у Эгона.

— Уличный порнограф! Ты ничем не лучше обыкновенных грязных развратников!

— А вы ханжа.

— Убирайся с глаз моих долой! Вон отсюда!

Грипенкерл схватил Эгона за воротник и поволок к дверям под улюлюканье класса.

* * *

Эгон вставал за час до рассвета и готовил рисовальные принадлежности. Как только голубоватые утренние сумерки рассеивались, он приступал к работе: сначала по памяти, а потом, когда в дверь стучалась одна модель за другой, и с натуры. Он стоял у окна, и за спиной у него был свет, но он даже не выглядывал на улицу и уже не рассматривал рабочих, студентов и прислугу, проходивших внизу. Он едва отрывал глаза от очередного рисунка, распоряжаясь, чтобы следующая натурщица разделась, сложила одежду на стул и легла на ковёр. Минута, другая — он вырывал новый рисунок из альбома и приказывал девице задрать юбку. Останавливался он, лишь чтобы заточить карандаш или набрать ещё красок на палитру. Иногда отбрасывал альбом на постель, подходил к модели, расстёгивал брюки, а ей жестом приказывал снять платье. Но, когда дневной свет начинал меркнуть, Эгон удваивал усилия, стараясь не упустить ни минуты светового дня, запечатлеть все фигуры и позы, прежде чем, обессиленный, рухнет на кровать. Последняя модель застёгивала блузку, забирала со стола крону и уходила, сама притворив за собой дверь. Послушная приказу Эгона, она запирала замок и проталкивала ключ обратно в щель под дверью.

* * *

Пешка был единственным из студентов, кто поддерживал с Эгоном подобие отношений, хотя тот крайне редко появлялся в Академии. Днём они сиживали на уличной скамье, курили и отпускали замечания вслед проходящим венцам. Вместе рисовали, резались в карты, бродили по улицам, бахвалились своими победами. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, выглядел Пешка гораздо старше Эгона. Он щеголял с тростью, одежда сидела на нём как влитая, а шляпу он лихо сдвигал на одну бровь. Пешка был открытым и искренним, а Эгон — замкнутым и немногословным; там, где первый флиртовал и очаровывал, второй пёр напролом.

Они коротали вдвоём вечера, сидя в кабачках венских предместий, заведениях, пропахших прокисшим пивом. Эгон по обыкновению разваливался на стуле в углу, а Пешка сидел за столом прямо, и вокруг него так и клубилась свита из художников, артистов, пьяниц и потаскушек, многие накрашенные до ушей, только что из тёмного закулисья дансингов или провонявших мочой соседних подъездов. Пешка был говорун, полнокровный задавака, но под франтовской небрежностью его облика таилась искра таланта. На занятиях он держался классических идеалов Академии, но по вечерам погружался в жанровые сценки из театральной жизни, ошивался за кулисами кабаре и бурлесков, чтобы потом отправиться вместе с артистами в прокуренные закутки борделей и там спустить все заработки. Волосы он гладко прилизывал на прямой пробор, лоб у него был массивный, а вокруг глаз, обрамлённых густыми ресницами, залегли резкие морщины. С носом ему не повезло: и длинный, и картошкой, он свисал до самых усов.

Пешка снабжал приятеля контрамарками на водевили и ввёл его в круг непоседливых пьянчужек и завсегдатаев кабаре, которые каждый вечер встречались в каком-нибудь очередном баре. После ночного кутежа Эгон возвращался домой к Пешке, а между ними скользила гибкая, смуглая танцовщица, и руки приятелей сплетались за её спиной. Они поднимались по лестнице, устланной ковром, к Пешке в квартиру, трое в ряд, теснясь на ступенях и поскрипывая половицами. У самой двери Пешка обыкновенно предлагал девице извлечь ключи из его брюк, которые так и распирало. Ключи она, конечно, роняла, потом долго ковырялась ими в замке под хор жалоб недовольных соседей. Наконец троица вваливалась внутрь. Танцовщица сбрасывала шаль и всё прочее, раскидывая по абажурам, креслам, рамам картин, и будто старалась спрятать свою тайну под слоем пудры и ароматом духов. Пешка улыбался случайной подружке и шёл за ней в спальню. Эгон брал подушку и, накрывшись пальто, укладывался спать на коврик перед погасшим камином, полным пепла.

* * *

Пешка заказал удобный столик между вращающейся дверью и прилавком кондитерской. Вокруг столика стояло четыре стула, а на мраморной столешнице были разложены журналы и газеты. Над столом свисала четвёрка пыльных абажуров, и в свете ламп вились и плавали клубы табачного дыма. Подошёл официант, Пешка распорядился, чтобы один из стульев убрали и подали две порции кофе. Эгон сел спиной к зеркалу, висевшему на мраморной колонне, развернув газету, точно парус, а Пешка слегка отодвинулся от стола и положил ногу на ногу, показывая полоску бледной икры из-под задравшейся штанины.

— Просто не выстави себя дураком, — прошептал он Эгону.

— Не я же рискую.

— А я, значит, рискую?

— Ты ему нужен, а не наоборот.

— Ему нужен Константин, а не я, — фыркнул Пешка.

— Твой дядюшка нужен всем: сотням фабричных рабочих, венгерским горничным, Академии… даже тебе.

— А Климту?

— У него те же заботы, что и у всех.

Эгон сложил газету и пристроил её на столе.

— Но он ведь везде поспел: и фризы расписывает, и портреты пишет, и плакаты рисует.

— А Франц Иосиф его терпеть не может.

— Мой дядюшка — хитрец. Он бы никогда это не устроил, если бы хоть половина была правдой. Так или иначе, а он прекрасно отдаёт себе отчёт, куда идут его денежки.

— На всю эту «символистскую грязь». Ну ясно, когда император проезжает по городу, он нарочно говорит кучеру, чтобы тот огибал все здания в стиле сецессиона, какие попадаются на пути. А по некоторым участкам Рингштрассе вообще ездить отказывается.

— Там кабаки, бары, и в них болтуны.

— Подымай выше — извращенцы и распутники, а не просто болтуны. Сомневаюсь, чтобы твой дядюшка захотел попасть в немилость к императору из-за парочки эротических набросков.

— Тише ты! — шикнул Пешка на Эгона. — Ты всё равно с ним никогда не встречался. Он такой обаятельный, что ещё ни о чём не попросит, а ты уже согласишься.

— Простое подхалимство светских художников.

— А ты кто такой, чтобы судить?

— Они кому угодно будут пятки лизать, лишь бы их имена упомянули за бульоном с клёцками в доме самого Чёрного.

— Ты ведь с ним даже не знаком.

Приглушённый гул разговоров стих, и остался только стук костяшек домино и шахматных фигур по доскам. Пешка глянул за плечо Эгону и в зеркале за спиной приятеля увидел бородатое лицо. Густав Климт был лыс, только надо лбом торчал хохолок да остатки волос росли на висках. Топорщилась острая бородка сатира, а рыжеватые глаза, казалось, улыбались, даже когда лицо оставалось серьёзным.

— Если хочется что-то узнать обо мне, нужно сначала как следует изучить мои картины и постараться увидеть в них мою суть. Вам пора бы уже уяснить это, юный Антон, — сказал Климт, протягивая руку. — Раз вы настолько любопытствуете, заходите как-нибудь ко мне в мастерскую.

Пешка почтительно вскочил.

— Рад снова вас видеть, Антон.

— И я, герр Климт.

— Я забуду всё остальное, что услышал.

Оба уселись и оглядели зал.

— Ну, а как поживает ваш дядя?

— Очень хорошо, сударь, очень хорошо.

— Приятно слышать.

Пешка глянул на Эгона и снова вскочил, зацепив краешек скатерти перстнем на пальце.

— Простите, герр Климт, хочу представить вам своего друга и одноклассника Эгона Шиле.

— Конечно.

Эгон встал, поклонился, они обменялись рукопожатием. Рука у Климта была крепкая, и чрезмерно развитый большой палец с въевшейся в кожу краской так и впился в кисть Эгона.

— Рад познакомиться с вами, герр Климт.

— Взаимно.

— Я ваш большой поклонник.

— А я ваш, Эгон. — Климт сел, откинулся на спинку стула и жестом подозвал официанта. — Удача, что теперь я знаю не только ваше имя, но и вас лично.

Пешка переводил взгляд с одного на другого.

— Удивительно, как много юношеских творений болтается по этому городу.

Пешка отвернулся и прижал ладонь к запылавшей от смущения щеке.

— Для меня это большая честь, сударь, я поражён, начал Эгон. — Никогда бы не подумал, что моя жалкая мазня попалась вам на глаза.

— Да, всякий раз, как я слышу, что старая гвардия бранится на какую-нибудь непристойность, я не могу устоять — пускаюсь по следу.

— Сударь, в Вене ваше имя у всех на устах; ваши работы в почёте; вас считают великолепным, изысканным, причудливым… даже декадентским, если можно так выразиться. Герр Климт, вам попросту нет равных. — Эгон умолк и поднёс к губам чашку с кофе, прикрывая ею улыбку.

Климт поудобнее устроился в кресле, положил ногу на ногу и сплёл пальцы на колене.

— Ну, довольно. Благодарю вас, Эгон. Я пришёл не ради того, чтобы выслушивать лесть. — Он расстегнул среднюю пуговицу пиджака. — В любом случае, приятно посидеть за столом в компании юных дарований. Как там идёт жизнь в Академии? По обыкновению, ничего хорошего?

— Спасибо, сударь, там всё благополучно.

— Надеюсь. Константин щедро за это платит.

Климт принялся задавать будничные вопросы, выкачивая из Пешки деловитые и быстрые ответы, и на каждый откликался кивком или улыбкой, делая вид, будто прихлёбывает из давно опустевшей кофейной чашки. Эгон наблюдал, как они обхаживают друг друга, обмениваясь комплиментами, разыгрывая благопристойный спектакль, в котором оба добиваются того, за чем явились. Они щеголяли известными именами, перебирая всю столичную аристократию, будто ставили галочки в каком-то списке. Эгон молчал, безразличный к графским и баронским титулам и бесчисленным «фон», то и дело кропившим знатные фамилии.

— В самом деле, я видел графа Кински на прошлой неделе дома у дядюшки. Он в отменном здравии. Такой чудесный и остроумный господин.

— Какое совпадение. Я столкнулся с его сыном буквально в шаге от кафе. С ним была роскошная молодая дама, чьё имя я, к своему прискорбию, совсем позабыл. Однако я несомненно уверен, что видел её под ручку с другим кавалером не далее как месяц назад в Бургтеатре.

Климт перевёл дыхание, крутанулся на стуле и обратился к Эгону.

— Вы знакомы с сыном графа Кински?

— Пока что не имел такого удовольствия, сударь.

— Но вы знаете его?

— К несчастью, нет.

— Он проходил тут рядом по улице минут двадцать назад. Вы не могли его не видеть.

Эгон помотал головой.

— Ну а кого вы видели, прежде чем пойти?

— Никого, сударь.

— А вы попробуйте вспомнить ещё раз. Кого вы видели?

— Немолодую женщину, она покупала овощи, сударь.

— Кого ещё?

— Стайку священников. Человек пять-шесть, думаю. Как раз перед тем, как свернул на эту улицу.

— И всё?

Пешка обеспокоенно покосился на приятеля.

— Не знаю, сударь. Кажется, ещё серую кобылу возле экипажей, но не уверен.

— Вы думаете. Но не видите. Кого вы видели? Перед тем, как войти в кафе, прямо на тротуаре.

— Девушку, — вмешался Пешка. — На тротуаре у самых дверей кафе… девушка с маленькой девочкой, сестрой.

— Верно.

Эгон потупился, чувствуя на себе взгляд Пешки.

— Она из Силезии, и вторая ей не сестра. Утверждает, будто ей тринадцать, но сомневаюсь, что знает в точности. По мне, так ей лет одиннадцать. Отец у неё пьяница, а мать стирает бельё у моей знакомой. Она сидит здесь каждый день, а мы ходим мимо. В том числе и я, и сын Кински. Наша работа, господа, в том, чтобы изображать жизнь, вселенную в подробностях, и с этого следует начинать. В ней нет великолепия, изысканности, причудливости, декаданса, как вы столь изящно сформулировали, Эгон. Ну так все эти качества — не жизнь. Верно?

Пешка повернулся к однокашнику, выжидая, что тот ответит. Эгон вынул из кармана сигарету, вложил в рот.

— Я знаю, что вы её видели, — продолжал Климт. — Собственно, видели гораздо отчётливее, чем любого из посетителей этого кафе. Отчётливее, чем вот Антона. Или старика у дверей, который провожает глазами любую юбку. Вы всё видите, Эгон. И гораздо яснее меня. — Он жестом попросил у Эгона сигарету и прикурил от свечи. — Мы живём в мире, который рушится, мы — больное поколение, которое искусству пока что не удалось запечатлеть, которое не удалось запечатлеть мне лично. Я — последний представитель этого поколения. Но оно канет… а с ним канет и империя. И я сам. Я могу надеяться лишь на то, что буду последним представителем одного поколения и первым — другого, нового. Но это вряд ли. Наступает новый век, и он будет вашим.

Он махнул официанту, тот принёс бутылку бренди и три бокала. Климт плеснул себе, потом придвинул бутылку Пешке. Откинулся на спинку стула и повернулся к Эгону.

— Я видел незавершённые наброски, которые вы оставили в классе. То, что вы отбрасываете как неудачное, у остальных студентов вряд ли получится за все их жизни, вместе взятые. Вы показываете то, на что остальные едва способны намекнуть.

Пешка кашлянул.

— Ваши работы, Антон, я тоже видел. Они многообещающие. Дядюшка может вами гордиться.

— Многообещающие, но не талантливые.

— Если решите, то станете хорошим художником.

— То есть бездарным?

— Этого я не сказал. Просто сказал, что у вашего друга талант есть.

— И много?

Климт мокрым пальцем смахнул со стола крошки пирожных.

— Даже слишком много.

Эгон выпустил дым, который облаком окутал его голову и скрыл, как у него заблестели глаза.

— Послушайте, отчего бы вам обоим не зайти ко мне в мастерскую? Скажем, через две недели, в четверг?

— Боюсь, я буду в отъезде, герр Климт, — сокрушённо сказал Пешка. — Дядюшка попросил меня съездить с ним в Брюнн.

— Ах да, конечно, рёв и скрежет сталелитейного завода. А вы, Эгон?

— Смогу, сударь.

— Тогда приходите один, ладно? Мыс Антоном потом договоримся отдельно. И передайте Константину, что его я тоже жду. Хочу написать его портрет: у него неповторимые черты, примечательная физиономия. Кстати, можете ему сказать, что работа у вас идёт превосходно. Он будет горд. Собственно, я сам ему напишу и сообщу это.

— Благодарю вас, герр Климт.

— Так передайте ему от меня привет, хорошо?

— Разумеется.

Художник встал, расправил пиджак, обменялся с молодыми людьми рукопожатием и вышел, но на пороге на миг замер, прежде чем скрыться из виду.

* * *

Эгон стоял перед парадной дверью, поправляя шляпу и вытирая потные ладони о штанины. Верхняя губа его успела украситься светлыми усиками; под шляпой была повязана косынка в жёлто-голубую клетку. Услышав изнутри шаги, он поспешно стянул косынку с головы и спрятал в карман.

Дверь открыла совсем молоденькая девушка с рыжевато-ржавыми волосами, цвет которых подчёркивали банты, скреплявшие два узла над ушами. Волосы были заплетены так туго, что натягивали кожу. Она безмолвно впустила Эгона в дом и жестом показала, чтобы следовал за ней по лестнице наверх. Он смотрел, как перед ним поднимались её ножки в чёрных чулках и как, просвечивая, колыхалось на бёдрах, льняное платье. Взяв у посетителя пальто и шляпу, она проводила его в просторную, ярко освещённую мастерскую. По углам и на столах как попало громоздились индийские божки и итальянские бюсты; книги с безобразно загнутыми страницами и альбомы теснились на полках. Под столом был просыпан сухой гипс, и на белом слое темнели следы кошачьих лап. Девушка улыбнулась Эгону, щедро показав зубы и дёсны, а потом скрылась за плотной синей занавесью, украшенной узором из переплетённых листьев, плодов, ягод и птиц. Они колыхнулись в сторону — сам Климт отодвинул занавесь и приблизился к Эгону, приложив палец к губам. На нём была светло-коричневая блуза и тёмные брюки, выпачканные краской; ноги босые, на пальцах торчат волоски. Он протянул было Эгону руку, но, тут только заметив, что ладонь у него вымазана синим и жёлтым, отдёрнул. Они молча кивнули друг другу. Под ногами у Эгона тёрлась кошка муаровой масти, которая потом ускользнула в щель между занавесями. У окна на противоположном конце мастерской стояли два мольберта — вокруг небольшого помоста, накрытого тёмно-синей узорчатой тканью, такой же, что и занавеси. На помосте, улёгшись на бок, дремала молодая женщина. Казалось, она сначала свернулась в позе зародыша, а потом потянулась во сие.

Климт встал за один из мольбертов, и Эгон заглянул через его плечо на неоконченное полотно: художник успел обрисовать контур бедра и ягодицы, которые поместил посреди холста, и прежде всего взгляд притягивала нежная белая кожа. Он как раз начал добавлять слои тщательно прописанных золотых и серебряных листьев, выписывая узор на синем фоне, словно изображая звёздное мерцание ночного неба. Эгон наблюдал, как Климт возобновил работу, углубляя тени, подчёркивая незатенённые выпуклости тела, чтобы оно сияло, как шёлк при свете дня. Он постепенно выкладывал прихотливую мозаику цветов и штрихов, и изогнутые линии на переднем плане набегали на ноги и груди модели, растворяясь в лиственных узорах драпировки, на которой она дремала.

Климт кивнул на второй мольберт и махнул Эгону рукой. Тот прошёл к стулу в углу, снял пиджак и галстук, закатал рукава сорочки. Отстегнул воротничок, скомкал и кинул в кучу бумажных отбросов. Вернулся к мольберту, взял чёрный карандаш и принялся набрасывать первые линии.

Минут через двадцать Климт глянул, что получилось. Улыбнулся, не разжимая губ, и протянул Эгону чистый лист бумаги.

— Линии делайте резче, — прошептал он. — Решительнее.

Эгон взялся за дело, и ещё через двадцать минут Климт снова выдал ему чистый лист.

— Меньше Густава и больше Эгона!

Так повторилось ещё дважды, а потом Климт наконец отложил кисть и встал у Эгона за спиной. Взял своего протеже за руку, подвёл к подиуму, где так и спала модель.

— Закройте глаза.

Эгон оглядел мастерскую.

— Закройте глаза и расслабьте руку, — прошептал художник. Климт разжал ладонь Эгона и медленно повёл его костлявые пальцы по ноге модели, от щиколотки вверх, до бедра, потом по животу. Она встрепенулась, повернула голову и недоверчиво воззрилась на Эгона туманными спросонья глазами. Он отдёрнул руку, забормотал извинения.

— Фредерика, это всего лишь я.

Эгон хотел было поздороваться с ней за руку, но Климт так и держал его пальцы. Снова повёл ими по животу модели; Эгон покорно зажмурился, и ладонь его прошлась по тугому холмику, который был слишком плотным для обычного живота, но всё-таки пока беременность не слишком проступала. Климт направил кончики его пальцев вверх по её налитым грудям, обвёл ключицы, двинулся к шее. Она снова вздрогнула и хихикнула.

— Если хочешь, сделай перерыв, милая.

Фредерика потянулась, стряхнула остатки сна, поднялась с подиума и протянула Эгону руку. Тот склонился и поцеловал её.

— Приятно познакомиться, сударь.

— Его зовут Эгон.

— Приятно познакомиться, Эгон.

Она закуталась в халат и прошла за занавеси.

— Гусиная кожа, теплота, мурашки, жилки, плоть. Прикоснись ко всему, пройдись путём муз.

Климт сбросил рабочую блузу, рубашку, затем брюки. Он стоял перед Эгоном обнажённый — густые курчавые волосы на груди, мускулистые руки и живот. Ноги широко расставил, между ними свисали гениталии.

— Закройте глаза.

Климт снова ухватил руку Эгона и повёл ею по своему телу.

— А теперь начните с начала и нарисуйте как следует.

Эгон взял чистый лист бумаги и карандаш.

— Какие краски вам нужны?

Эгон пожал плечами.

— Подумайте же, Эгон! Какие вы хотите?

— Я не…

— Возьмите вон ту акварель, — Климт показал, где краски, — кусочек угля и гуашь.

Сел на подиум, откинулся на спину и раздвинул ноги.

— Ну, приступайте.

* * *

— Друзьями вы так не обзаведётесь. Но это вы ведь и без меня знаете? — Климт отошёл от мольберта. — Вот девицами, возможно, да. Собственно, я уверен, что девицы будут, но только потаскушки, которые довольствуются лишь поверхностными радостями совокупления. — Он усмехнулся. — Что само по себе не так уж скверно. — Отступил шага на два, чтобы рассмотреть рисунок под другим углом. — Поклонников это тоже привлечёт, но, возможно, не тех, от кого вы хотели бы поклонения. Славу тоже принесёт, но не друзей. Нет, не друзей.

— Мне друзья не нужны.

Климт поднял брови, склонил голову набок.

— Вы знаете, о чём я.

Отвернувшись от портрета, Климт вывел Эгона на середину мастерской.

— Окружающие считают меня догорающей свечой, с которой нет нужды возиться, поскольку она скоро погаснет. Но поверьте: меня стоит взять в друзья.

— Для меня это честь. — Эгон протянул руку, поклонился, но Климт отмахнулся.

— Сколько вы хотите за это?

Эгон глянул на портрет, потом перевёл глаза на Климта.

— Но я не могу…

— Так сколько?

— Я не могу принять от вас ни гроша.

— Второй раз предлагать не буду.

— Пожалуй, я готов поменяться на один из ваших набросков.

— Работа стоит шести моих набросков.

— Прошу вас, возьмите её просто так.

— А вы примите мой совет: не надо, чтобы это вошло у вас в привычку. Не всегда под боком найдутся состоятельные друзья, чтобы выкупить вас из долгов.

Эгон снял картину с мольберта и вручил Климту. Тот прислонил её к стулу. Художники обнялись.

— Валли! — позвал Климт. — Подай, пожалуйста, Эгону пальто и шляпу.

Занавеси заколыхались, потом между ними просунулась рука, и вновь появилась та девушка. Её рыжеватые волосы падали на обнажённые плечи. Она подала Эгону пальто, он продел руки в рукава, а она приподнялась на цыпочках, расправляя пальто у него на плечах. Разгладила лацканы, шагнула к Климту, обняла его под блузой и поцеловала в уголок рта. Климт наклонился к ней, поправил волосы, чтобы лежали ровно, потом расцеловал в обе щеки и в пробор.

— У меня будет свободное время через неделю в среду.

— Антон как раз вернётся из Брюнна.

— Приходите один.

— Но вы сказали…

— Один или вообще не являйтесь. И принесите какие-нибудь наброски.

— У меня их в Академии полно.

— Нет-нет-нет. Что-нибудь новенькое. Непременно. Посмеете осквернить мою мастерскую этими помоями Грипенкерла — выгоню.

Они прошли к выходу.

— Я хочу увидеть что-нибудь нездоровое. Декадентское. Дерзкое. — Он наклонился поближе и прошептал Эгону: — Вроде случки на задах у церкви. — Климт хохотнул и скрылся за занавесями. — Это так бодрит. Валли, проводи его.

Золотые листья на синем зашуршали и сомкнулись.

Девушка вывела Эгона из мастерской и вприпрыжку сбежала по лестнице до самой двери. Эгон поправил шляпу, она расцеловала его в обе щеки, стоя ступенькой выше. Потом вытолкнула за дверь и щёлкнула замком.

* * *

Они писали друг друга по очереди, иногда — по отдельности, иногда набрасывая свои переплетённые тела, глядясь вместе в большое зеркало. Каждый чувствовал настроение другого, копировал стиль, делил на двоих абсент из одного стакана. И попутно Климт знакомил Эгона со всей сложной паутиной венской жизни, сводил с нужными людьми, давал советы, открывал вход во внутренний мир столичной портретной живописи.

Климт сбросил холст с мольберта. Подрамник ударился об пол и треснул. Климт пинал холст, и упавшие бутылки со стуком раскатывались по паркету.

— В лучшем случае это пастиш, а в худшем — пародия! Никчёмный, прилизанный, выхолощенный пастиш!

— Только такое и берут. Другое не покупают.

— У вас на кончике кисти живёт весь ньютонов спектр, а вы способны выдать только это?

— Мы все не такие, как вы.

Климт схватил со стола в углу полбуханки хлеба и запустил в Эгона. Хлеб ударился тому в грудь, на пол посыпались крошки.

— Создавайте собственный стиль. Не подражайте моему.

— Я просто стараюсь свести концы с концами.

— Скармливаете дерьмо лицемерным ублюдкам! Заевшимся старикашкам, покупающим подарочки своим любовницам на воскресной прогулке!

— Зато у них тугие кошельки.

— Вонючий кич, вот что это такое. Кич для тех, кого вы должны презирать сильнее всех. Для богатеньких пижонов из кофеен.

Эгон привалился к стене мастерской. С силой провёл ладонью по лицу, будто что-то стирал с глаз.

— Вы ведь просто не видите? И не слышите? Эту безмозглую болтовню. Они бессмысленно усмехаются, пока монеты не посыплются из их рук в перчатках. От них воняет сквозь духи. Вы не видите их, своих патронов, в барах на задах театров, где они шарят под юбками молодых девиц, и бороды у них мокрые от выпитого шнапса…

— Но они покупают мои работы.

— Греческих богов и мускулистых пророков!

— Нет, я работаю потоньше.

— Потоньше? Не заслуживают они ничего тонкого. Они заслуживают того, чтобы содрать с их дряблых тел всю одежду до нитки, чтобы выставить их во всей обрюзглой наготе, во всём бессилии и упадке.

Глава 6

Сломанные цветы

Эгон вышел из створчатых дверей Клостернойбургской ратуши на улицу. Оглянулся — над входом ветер трепал и раздувал афишу его выставки, написанную югендштилем[8] — само название едва втиснули в конце, будто оно было второстепенным, а главным грандиозное имя художника, написанное гораздо крупнее. Он посмотрел на школу напротив: дворик перед ней всё так же был усыпан песком и щебёнкой, ранившей коленки и забивавшей траву. Знакомый голос учителя пробудил воспоминания, и Эгон отошёл от ворот. Казалось, вся его короткая жизнь вот она, укладывается в этот отрезок улицы. На одной стороне — ратуша, на удивление благопристойное общественное место для его первой публичной выставки, а на другой — заведение, откуда его исключили несколько лет назад. Шагах в пятидесяти дальше по улице стоял дом Пакера, Карера и Штрауха: окно в крыше мастерской открыто, из трубы валит дым. На крыльце какой-то подросток выбивал о ступеньку коврик, и над улицей летело облако пыли.

Выставке, как и её афише, недоставало масштаба и профессионализма. Устроить её щедро и необдуманно предложил один знакомый из кружка Климта, а Эгон на радостях согласился, не обсудив никаких подробностей заранее. От возражений профессора Грипенкерла и Академии он отмахнулся: те утверждали, что до выпуска выставляться рановато; прислушивался Эгон лишь к советам Климта, развешивая свои незаконченные этюды и картины на ратушных облупившихся стенах. Сам Климт пришёл на открытие. Говорил он мало, но подталкивал Эгона и подавал знаки, чтобы тот поговорил с нужными людьми, и был доволен, что резковатое обаяние приятеля завоёвывает умы. Он не выпускал своего протеже из-под крыла, приобнимая за плечо и указывая на самое важное: где нужно сделать чётче линию, ярче цвет, с каким богатеньким предпринимателем познакомиться. До того Климт месяцами без предупреждения наведывался в мастерскую к Эгону: тихонько сидел на табурете и наблюдал, как юный художник пишет ещё более юную модель. Когда Эгон уводил её на тюфяк, Климт, с палитрой в руке, рассматривал незавершённую картину, мазки, грубо перечёркивавшие холст. Уходя, он выуживал из мусорной корзины смятый набросок и прикрывал за собой дверь.

…Гертруда сидела на входе в ратушу с сумочкой на коленях и принимала входную плату. Ей удалось выпросить у матери несколько дней отлучки, и, бросив домашние обязанности, она каждый день приезжала в Клостернойбург, чтобы помочь брату с первой в его жизни выставкой. Волосы она зачесала назад, открыв шею, которая за те полтора года, что миновали с той ночи, когда она спала в гостиничном номере Триеста, стала длиннее и изящнее; бледная кожа отливала перламутром, брови были выщипаны аккуратными дугами. Гертруда постукивала по краю стула, пока Эгон в углу пустого зала разговаривал с Пешкой и спорил, какая развеска была бы лучше.

На третий день вернисажа поток посетителей иссяк. Ветер влетал с улицы, эхом отдавался в зале ратуши и вылетал в окна. Местные жители на выставку больше не приходили: пейзажам они почтительно поулыбались, а вот искажённые изображения тел заставляли их кривиться. Эгон не продал ни одной работы, и поползли слухи, что на выставке висят непотребные картины.

В зал вошёл высокий посетитель, держа под мышкой цилиндр. Он постоял возле Гертруды, покачивая в руке трость. Серебряный кончик трости задевал пол, и этот звук нарушал тишину. Потом положил две монеты в сумочку Гертруды.

— Спасибо, сударь.

— Нет, это вам спасибо, прелестная барышня. — Он наклонился и шепнул ей на ухо: — А вот это лично для вас. — И уронил ещё монету прямо ей на платье; монета скользнула по ткани и замерла в складке как раз над пахом; Гертруда накрыла её ладонью и отвернулась. Посетитель повернулся к Эгону и Пешке — по залу повеяло одеколоном, — и, не останавливаясь, прошёл мимо пейзажей, а металлические набойки на ботинках метрономом отстукивали по каменному полу. Остановился он в дальнем конце зала, где начинались портреты, и поудобнее перехватил эбеновую ручку трости ладонью в бархатной перчатке. Близко наклонился к одной из работ, не обращая ни малейшего внимания на Эгона, который стоял совсем рядом. Пристально всмотрелся в изображение, морща нос, чтобы не слетело пенсне. В тонкой деревянной раме было заключено изображение молодой девушки со спутанными иссиня-чёрными волосами. Сомкнутый рот намечен мазком розового — того же, каким Эгон подцветил её соски и половые губы. Остальное тело было нарисовано в разных оттенках серого и сепии, очерчивавших контуры её незрелых форм, — и в промежности тени сгущались. Изображение на холсте Эгон скомпоновал так, что у нижнего края картины ещё виднелась полоска чёрных чулок выше колен.

— Дешёвый трюк для привлечения общего внимания, а? — спросил посетитель, всё так же упираясь носом в полотно. — Похоже, однако же, что он не сработал, — добавил он, убрал пенсне в карман и окинул взглядом зал. — Сдаётся мне, я сегодня первый гость.

— Прошу прощения, но мы с вами не знакомы.

— Судя по вашим картинам, мы и не будем знакомы.

Эгон резко встал между посетителем и полотном, и тот вынужден был отодвинуться.

— Можете уйти, когда пожелаете.

— Мне это прекрасно известно.

Посетитель прошествовал к выходу, но перед Гертрудой задержался.

— Прошу прощения, барышня, но развешивать в стенах общественного заведения картины с такими женщинами недостойно и неприлично, n’est-ce pas?[9]

— С такими женщинами? — переспросила она.

— Поток грязи и бездна разврата. Слишком уж уверенно его кисть изображает этих бесстыдниц — сразу видно, что на основании его собственного опыта.

Он протянул к Гертруде руку и, словно действуя воображаемой кистью, обвёл в воздухе контур её бёдра.

— Но, впрочем, порнография всегда была и будет ходким товаром — даже порнография, полная такой откровенной morbidezza[10].

— Думаю, вам лучше уйти. — Эгон мгновенно оказался рядом с посетителем.

— Чем сильнее вас осудят, тем лучше будут продаваться ваши работы… в определённых кругах.

Эгон схватил посетителя за лацканы. В ответ тот усмехнулся и поправил одежду.

— Подумать только, какая мания величия в столь юном возрасте.

— Сколько, по-вашему, мне лет?

— Никак не больше семнадцати, полагаю.

— Мне восемнадцать.

— Восемнадцать? И вы уже рисуете девиц вот в таком виде?

— А что, вам их в постель ночью можно, а мне на картину днём — нельзя?

— Как вы смеете!

— Лицемер!

— Да как вы…

— Повторяю, вы лицемер. Днём держитесь за свою парижскую шляпу, а по ночам этой же рукой щупаете мокрые щели.

Вдруг посетитель расхохотался, держась за бока, а потом так же внезапно умолк и пристально уставился на Эгона. Повисла пауза. Он вновь принялся постукивать по полу кончиком трости. Потом отвёл Эгона в сторону и извлёк из кармана несколько банкнот. Эгон развернул их, посмотрел, сколько там, и шёпотом посчитал сумму вслух. В тишине был слышен только голосок Гертруды, болтавшей с Пешкой.

— Ça suffit?[11]

— Что-что?

— Этого довольно?

Эгон покачал головой и сунул деньги обратно посетителю.

— Вдвое больше.

— Вам ещё многому нужно научиться.

— Вот эту у меня уже покупают.

Посетитель скривился, держа банкноты в руке:

— А мне всё равно. Кто покупатель?

— Некий юрист из Вены.

— Тогда почему не берёте?

Эгон глянул на Гертруду. Солнце лилось в открытую дверь и ярко высвечивало её лицо, а Пешка присел на корточки рядом, положив руку на спинку её стула, и из-под кремового жилета у него высовывался голубой полосатый галстук. На льняных светлых брюках зеленело травяное пятно.

— Вам раньше удавалось продать хоть одну картину? — спросил посетитель.

— Я не намерен выслушивать от вас такие вопросы.

— За какую сумму?

— Платите столько, сколько она стоит, или уходите.

— Мне просто любопытно, высоко ли вы цените свои работы. Назовите цену.

— Я не собираюсь с вами торговаться.

— Что ж, тогда примите ту, которую я предложил.

Эгон забрал у посетителя деньги и спрятал в жилетный карман.

— Сможете завернуть картину?

Эгон оглянулся на Пешку.

— Антон! Принеси бумагу.

— Из твоих или моих?

— Просто принеси бумагу!

Пешка медленно распрямился, рука его соскользнула со спинки стула Гертруды. Подтянул брюки, покрутил головой, разминая затёкшую шею. Сходил в подсобное помещение и вернулся с рулоном обёрточной бумаги и мотком бечёвки. Кинул то и другое под ноги Эгону — бумага размоталась и легла на пол светло-кофейным ковром.

— Пакуй сам.

Эгон посмотрел, как приятель возвращается к Гертруде, опустился на колени и принялся заворачивать портрет.

— Весьма оригинально, — сказал посетитель, когда коричневый лист закрыл лицо портрета. — Похоже, вы придумали свой метод.

— Чтобы меня никто не порабощал.

Эгон ещё раз ощупал липкими пальцами купюры в кармане, потом попрощался с посетителем. Тот вышел из зала с картиной под мышкой и задержался лишь на миг — положить ещё одну монету на колени Гертруде.

* * *

Он зарылся лицом в подушку, а над головой у него белели пятна краски на ободранных обоях. С утра он ничего не ел, только выпил пригорелого кофе, который и плескался у него в желудке, когда он нёсся вниз по лестнице с пересохшими губами, будто неведомый похититель впихнул ему в рот кляп. В это апрельское утро он схватил со стола в вестибюле письмо и помчался в Академию — узнать, увенчались ли успехом его многомесячные старания, добился ли он ощутимого результата, чтобы его можно было предъявить матери и доказать, что она не зря тревожилась и сердилась.

Эгон вынул карандаш, поддел острым грифелем заклеенный клапан конверта. Быстро пробежал текст: сначала узнал почерк, потом разобрал отдельные слова: «армия», «Австрия», «честь», «достопочтенный». Помедлил, извлёк из жилетного кармана отцовские часы. Мимо него текла утренняя венская толпа торговцев и фабричных рабочих. Эгон приподнял шляпу в ответ на улыбку какого-то прохожего и снова перечитал последние строки письма. «Это твоя последняя возможность оказать уважение его памяти. Или ты запишешься в армию, или, отвергнув мольбы твоей бедной матушки, я прекращу платить ей содержание ещё прежде, чем на твоей очередной мазне высохнет краска. Больше ты вестей от меня не получишь».

В тот день Эгон вышел из Академии с дипломом — и с бесславной, но вполне устроившей его новостью, что он закончил учёбу с самой низкой из возможных отметок. Прямиком из парадных дверей он протолкался мимо лоточников и торговцев в проулок, где в кабачке его уже ждал Пешка с кувшином холодного пива. Одной рукой он приобнимал барменшу, так что пальцы его едва не свешивались в её декольте, а другой — крепко припечатал к столу собственный диплом, и из-под кисти виднелось слово «с отличием». Пешка заплатил, им налили ещё кувшин пива, и приятели вырезали свои имена и дату выпуска на деревянной столешнице, горланя непристойные песни про силезских девах. Часа через два они вывалились из кабачка. Пошатываясь, добрались до площади, где серело муниципальное здание и вокруг вилась длинная очередь — руки в карманы, поношенные шапки на глаза, головы склонены, как у быков, идущих на заклание. Эгон занял место в конце очереди, прислушался к клокочущим диалектам, ура-патриотической какофонии. Он вынул из кармана кисть и повернулся к Пешке. Щёлкнул каблуками и застыл по стойке «смирно», взял под козырёк, а кисть вскинул на плечо, точно маленькую винтовку.

— Верные слуги империи! Все мы! Все на защиту правоты! — выкрикивал он, маршируя гусиным шагом туда-сюда вдоль очереди. К нему оборачивались изнурённые лица, но немного — большинство стояли спиной, железной изгородью выступающих хребтов. — Жду ваших приказов, фельдмаршал Пешка!

Он козырнул Пешке, тот ответил тем же.

— Рядовой!

— Есть, ваше высокпревосходитство!

— Приказ: немедленно войти в здание министерства самым прямым путём и вернуться под мою команду, имея при себе документы о призыве в армию!

— Есть, ваше высокпревосходитство!

Эгон козырнул ещё раз, потом развернулся, его качнуло, и он, спотыкаясь, несколько раз пошёл было в неверном направлении, прежде чем ринуться в министерство, распихивая недовольную толпу. Через четверть часа он вернулся, высоко вскинув руку — сжимал в кулаке помятые жёлтые листки, будто молнию из папье-маше. Пешка протолкался к нему и тоже вскинул кулак в пьяном удалом салюте.

— Мои документы, фельдмаршал Пешка!

Тот разгладил скомканные листки, пробежал глазами фамилию Эгона и номер в верхнем уголке каждой страницы. В ямке на безволосом подбородке Пешки замерла капля пота.

— Рядовой, здесь кое-чего не хватает!

— В самом деле, фельдмаршал Пешка?

— Как вы посмели принести мне не всю документацию?

— Прошу меня простить, фельдмаршал Пешка! Я не знаю…

— Молчать! — гаркнул Пешка.

Он обозрел улицу по сторонам. Прошёлся туда-сюда, заглянул в сточную канаву. Держа документы в одной руке, подобрал конское яблоко — ком навоза, утыканный соломой. Завернул его в документы, потом извлёк из кармана кусок бечёвки и перевязал свёрток.

— Как фамилия офицера, под чьё начало вы приписаны, рядовой?

— Капрал Чихачек, вашбродь!

Крупными неуклюжими буквами Пешка надписал фамилию на свёртке.

— Квартирует?

Эгон помешкал и продиктовал дядин городской адрес, а Пешка надписал и его, причём кончик карандаша то и дело протыкал листок и вонзался в навоз.

— Готово. Вольно, рядовой.

Эгон взял у приятеля свёрток, козырнул и свернул с площади на улицу. Через минуту он уже поймал какого-то мальчишку, сунул ему монетку и свёрток и показал, в какую сторону идти.

* * *

В дверь они постучали одновременно, обнимая друг друга за плечи, топчась в забрызганных мочой ботинках. Наклонились вперёд и забарабанили снова, так что дверь зашаталась на петлях.

— Откройте!

Хохотнули и снова замолотили в дверь.

Подождали ещё минуту-другую, опираясь друг на дружку, а потом раздались шаги. Дверь медленно отворилась, и мутный свет уличного фонаря упал на юную модель Климта. Её румяные щёки округлились и пылали под рыжеватыми локонами, падавшими на лицо. Эгон заметил, как под халатом мелькнуло голое плечо.

— Его нет дома.

— Нечего нам врать! — выпалил Пешка.

Она попыталась закрыть дверь, и косой луч фонаря озарил испарину у неё на лбу и белизну ночной сорочки под халатом.

— Окно открыто, шторы задёрнуты. — Эгон ткнул в окна второго этажа. — Просто впустите нас.

— Простите.

— Ну же, малышка! Нам есть что отметить! — Пешка шагнул на порог.

— Его нет дома, — повторила она. поежилась от холода и снова попыталась закрыть дверь.

— Валли, ну пожалуйста.

Они навалились на дверь вдвоем, но девушка проворно захлопнула её, ноги у них заскользили по истертому крыльцу, и оба рухнули на тротуар. Щёлкнула задвижка, а они расхохотались.

— Пожалуйста, уходите, — раздался приглушённый голос изнутри дома.

Эгон встал, перешагнул через валявшегося кучей приятеля.

— Валли, мне надо повидать его. Отоприте!

Шаги в доме простучали вверх по деревянной лестнице. Эгон наклонился и поставил Пешку на ноги. Взявшись под руки, они двинулись прочь. Уже в конце улицы Эгон обернулся и успел увидеть, как в щели между шторами мелькнула голая рука; вспышка света — и шторы вновь сомкнулись.

— Хитрая шлюшка! — со смехом воскликнул Пешка. — Почти такая же стерва, как твоя сестрица.

* * *

Дворянство тянулось в Вену из провинции, и на руке у каждого аристократа, как марионетка, покачивалась супруга, увешанная драгоценностями. Все они отчаянно жаждали людей посмотреть и себя показать на первой выставке «Группы нового искусства», так что Эгон вместе с Пешкой и товарищами-художниками перепархивали от одной кучки льстецов к другой, щедро одаривая комплиментами чиновников, осыпанных перхотью, и обходя каждый уголок зала. Основатель группы, Эгон, разгуливал по залу гораздо старательнее, чем остальные десять её участников, он стремился подслушать обрывки разговоров и поражённые восклицания при виде полотен. Когда над толпой зрителей взлетали слова «шок» и «мерзость», плечи у него расправлялись. Лишь один раз он замедлил шаг, чтобы обратиться к критикану. Шаги его сами собой замедлились, когда он услышал, как кто-то прошипел про «приятное омерзение»; ввинтился в кучку приличных господ, причёсанных у парикмахера, и протянул руку:

— Благодарю вас, сударь. Великолепно подмечено.

Он поправил галстук и с извинением выбрался из густой толпы, которая теснилась вокруг статуэток и подносов с выпивкой. В дальнем уголке зала стояла Гертруда — между пустыми бокалами и вазой с цветами. Она повернулась к брату резко — словно пробка из шампанского вылетела.

— Ещё часик или чуть больше, и всё. Обещаю.

— Ради меня не торопись.

— Но тебе скоро пора. Нельзя же, чтобы ты проболталась тут всю ночь. Если мать узнает, что ты тут…

— Прошу тебя, Эгон! Я с удовольствием побуду подольше.

— Нам не пришлось бы задерживаться, если бы остальные выкладывались по полной.

Гертруда помахала Пешке, которого окружила группка коллекционеров и, вытянув шеи, внимала каждому его слову.

— Но ты знаешь, какой он. Он-то к этому привычный с детства. А я не переношу ручканье и светские разговоры.

— Может, для разнообразия проявишь благодарность?

— За то, что ему нравится якшаться с толстосумами?

— Кто-то должен брать это на себя.

— Уж кому-кому, а ему точно нет нужды.

Гертруда потянула брата за руку.

— Он сегодня очень добр. Не будь неблагодарным.

По полу простучал металлический наконечник трости. Высокий посетитель с цилиндром под мышкой сошёл с ковра в центре зала на голый мраморный пол сбоку. Эгон повернулся ему навстречу. Посетитель был в тёмно-коричневом костюме-тройке и при галстуке в тон. Редеющие короткие волосы, густые седоватые усы. Он переложил трость в левую руку и поздоровался с Эгоном.

— Артур Рёсслер. — Посетитель протянул Эгону визитную карточку. — А сегодня обстановка гораздо живее, чем в прошлый раз.

— Но вы, похоже, как дома и там и тут.

Эгон порылся в кармане.

— Не стоит, герр Шиле. Мне больше по нраву другие ваши карточки.

Эгон подтолкнул вперёд Гертруду.

— Позвольте представить вам мою сестру Гертруду.

— Прошу прощения, но мне кажется, что мы уже встречались. Enchanté[12], фройляйн Шиле.

Рёсслер поцеловал ей руку, она сделала книксен.

— Должен сказать, не ожидал, что вы придёте снова, — вмешался Эгон.

— Но я ведь кое-что купил.

— Возможно, готовились к сегодняшнему вечеру?

Эгон щёлкнул языком и посмотрел под ноги. Свет люстры отражался от его дырявых ботинок.

— Может быть, сегодня я куплю нечто менее провокационное, учитывая, в каком я обществе. — Он положил руку на руку Гертруды, обтянутую перчаткой, и любезно улыбнулся. — Я рад, что сегодня вам выпала роль более чем сообразная вашей красоте.

Гертруда снова сделала книксен и присела пониже, чтобы стряхнуть руку Рёсслера.

— Рискну поинтересоваться, герр Шиле, много ли работ вы уже продали нынче вечером?

— Лично я — ни одной.

— Даже тому венскому юристу?

— Публике, похоже, по вкусу более холощёные работы моих коллег.

— Разумеется. На глазах у себе подобных они никогда не купят ничего столь дерзкого… и особенно на глазах у жён.

— Звучит знакомо.

Рёсслер запрокинул голову в беззвучном смехе.

— К сожалению, фрау Рёсслер сегодня меня не сопровождает. Ars longa, vita brevis [13], как она никогда не говорит. Я нахожу, что она слишком влияет на мои вкусы.

— Разумеется, вы можете рассчитывать на нашу полную конфиденциальность — всех, включая Гертруду. Если что, у нас имеются и другие работы, не выставленные на публичное обозрение. Может быть, вы пожелаете пройти в запасники?

Гертруда заговорщицки кивнула, а Рёсслер обшарил глазами её грудь под платьем.

— Благодарю вас, но не сейчас. Здесь есть кое-какие превосходные работы, но, боюсь, ни вам, ни вашим друзьям они денег не принесут. Не здесь. Не с этой публикой. Вся эта толпа тут ради того, чтобы пообщаться, а не повосхищаться. Мы вас оставим на минуточку, фройляйн Шиле?

Гертруда снова сделала вежливый книксен, а Рёсслер положил руку на плечо Эгону и увлёк его в центр зала.

— Они обожают вас, Эгон. Вы не возражаете, если я буду называть вас по имени? Граф фон Шварценберг, доктор Тьюс, виконт Денев, Константин Чёрный. Они восхищаются вашим блеском и завидуют вашему эксгибиционизму, а дамы… что ж, çа va de soi[14].

— В таком случае почему они не выложат деньги?

— Потому что, юноша, само собой разумеется: подобные люди не развешивают по стенам гостиных откровенные картины с развратницами.

— Они все ханжи.

— Да, наверняка, — с улыбкой согласился Рёсслер. — Наверняка.

Эгон осмотрелся вокруг, обежал взглядом зал, рассматривая, как посетители в белых перчатках оживлённо беседуют между собой.

— Портреты — вот что все они хотят. Нужно льстить им, носиться с ними, умасливать их amour-propre[15].

— Пакт с дьяволом.

— Они вам платят.

— Но эта чепуха противоречит всему, что тут выставлено.

— Если у вас нет иного плана, к концу вечера все полотна так и будут висеть по стенам, а ваши карманы останутся пусты. — Рёсслер взял с подноса, который проносили мимо, два высоких бокала с шампанским и протянул один Эгону. — Возьмите для примера хоть Бенеша: образчик эгоцентрического обывателя, который был бы счастлив, увековечь вы его на холсте.

Рёсслер поймал взгляд Бенеша и поднял бокал. Главный инспектор кивнул — в лысом черепе блеснуло отражение люстры — и вернулся к своему кружку нарядно одетых господ.

— Или возьмите Космака.

— Издателя?

— Такой самовлюблённости свет не видывал. Светский господинчик. Кичливость так и бьёт фонтаном.

Эгон допил шампанское, поискал взглядом официанта. Заметил, что Гертруда и Пешка стоят возле кучки коллекционеров и богатые господа поедают Гертруду блестящими от вина глазками. Эгон поставил пустой бокал на поднос, а Рёсслер тотчас взял полный: тонкое стекло звякнуло о его перстни. Бокал он поставил на сгиб локтя.

— Я начну с вас.

— С меня?

— Вы богаты.

Рёсслер закинул голову, и в горле его забулькал циничный смех.

— Отважно, Эгон. Мне это по душе.

— Что ж, мы договорились?

Рёсслер повернулся к проходившей мимо даме и поцеловал её руку в чёрной шёлковой перчатке.

— Фрау Космак. Как всегда, счастлив вас видеть.

Стройная дама слегка наклонила голову и фальшиво улыбнулась. Свет скользил по её напудренному личику и декольте, играя на бледных открытых плечах и жемчужном ожерелье. Фигуру её облегало белое с серым платье с чёрными оборками на боках и бёдрах, в левой руке она сжимала маленькую золочёную сумочку. Дама одарила улыбкой и Эгона, и вокруг рта её скобками обозначились первые морщинки.

— Фрау Космак, позвольте представить вам основателя «Группы нового искусства», Эгона Шиле.

Эгон поцеловал её руку в чёрной перчатке чуть ниже запястья.

— Мои поздравления, герр Шиле. Впечатляющая выставка. Но не для слабых духом.

— Благодарю вас, фрау Космак, я польщён.

— Нас всех терзает любопытство, что вы изберёте следующим своим предметом.

Эгон обвёл взглядом зал. Дама обернулась и посмотрела туда же, и оба встретились глазами с Гертрудой, которая так и стояла в окружении коллекционеров. Фрау Космак медленно опустила ресницы.

— Герр Рёсслер.

— Артур?

— Он как раз любезно согласился позировать мне для портрета.

— В самом деле, Артур? Как отважно. — Она беззвучно зааплодировала. — Никогда не думала, что юристы такие храбрые.

— Хороший вкус и дальновидность, — выпалил Эгон, прежде чем Рёсслер успел раскрыть рот.

— Что ж, будет очень интересно увидеть конечный результат. Надеюсь, портрет повесят прямо в зале суда.

— Возможно, герр Космак тоже пожелает иметь свой портрет? — осведомился Эгон.

— Сомневаюсь, чтобы у Эдуарда хватило куража, — сказала фрау Космак, притронувшись к его рукаву. — Откровенно говоря, я бы скорее сама доверилась вашим рукам.

Она отпила шампанского, простилась и пошла прочь, шурша платьем.

— Я напишу портрет за половину обычной цены, — объявил Эгон.

— Я оплачу материалы, ничего больше, — вполголоса откликнулся Рёсслер, приложив руку ко рту трубочкой.

— Я вам необходим, сударь. — Эгон заговорил погромче. — Такое важное лицо, как вы, ни за что не позволит ровне обойти вас по части обычного портрета.

— Не дерзите мне, юноша. — Рёсслер отвёл художника в сторонку. — В любом случае, мне кажется, вам я необходим больше, чем вы когда-либо будете необходимы мне.

— Мне крайняя нужда в деньгах, вот и всё.

— И в практике.

— У меня уже есть ваш адрес, герр Рёсслер. Потребуется несколько сеансов по два часа. Желательно в середине дня или по крайней мере после полудня. Напишите мне, когда будете готовы. Тем временем я закуплю материалы. Приятного вам вечера.

Эгон протянул Рёсслеру руку, тот с хитрой улыбочкой потряс её обеими руками, сжав художнику предплечье. Они распрощались, и Эгон подошёл к группке дам — сплошь обнажённые спины, — те как раз восхищались одной из его картин. Перецеловав ручки в перчатках, он повёл дам к выходу, где уже ждали экипажи — развезти зрительниц по отелям и виллам. Тем временем мужчины перетекли в гостиную, где занялись уже серьёзными предметами: сигарами, сделками и обсуждением любовниц.

— Герти, тебя на улице ждёт коляска, — сказал Эгон, вытягивая сестру из толпы мужчин.

— Но мне и тут замечательно!

— Послушай, часа через два здесь всё закончится и я постараюсь вернуться домой как можно быстрее. Но не жди меня здесь. Прошу тебя!

— Я бы лучше осталась, не понимаю, почему ты меня отсылаешь?

— Герти, потом объясню. Пожалуйста, просто поезжай домой. — Эгон посмотрел на часы. — Уже…

— Но я хочу остаться! — Гертруда упрямо скрестила руки на груди.

— Если нужно, я отвезу её обратно.

Брат и сестра повернулись — в дверях гардеробной стоял Пешка, и через руку у него уже была перекинута шаль Гертруды.

— Спасибо, Антон, но она доберется сама.

— Если настаиваешь, чтобы я ушла прямо сейчас, пусть он хотя бы меня проводит, — возразила Гертруда.

— Я пригляжу за ней, — добавил Пешка и накинул шаль на плечи девушке. — Да я и сам уже сыт по горло этим светским обществом.

— Не глупи! Мы же так старались именно ради этого вечера!

— Будут и другие возможности. В любом случае Константин знаком со многими из этого круга. Пойдём, Герти.

— Кучер знает, куда её отвезти, — сказал Эгон. — Она распрекрасно доберётся сама.

— Если бы мама знала, что ты отправляешь меня одну в такой поздний час… — обиженно начала Гертруда.

— Если бы мама знала, что ты вообще в Вене… кто знает! Ну всё, с меня хватит. Сейчас поговорю с кучером, чтобы он точно запомнил мой адрес. Он проводит тебя до самой двери.

Гертруда поцеловала Эгона в обе щеки и повернулась, чтобы Пешка поправил на ней шаль.

— Я лучше поеду с Антоном, — сказала она.

Пешка протянул Эгону раскрытую ладонь. Тот посмотрел на друга, потом на сестру, потом выудил из кармана ключ.

— Если с ней что-нибудь случится…

— Я доставлю её домой целой и невредимой.

Ключ лёг в ладонь Пешки.

— Даже не думай.

— О чём?

— Я тебе не доверяю, Антон.

— Мне можешь доверять. А вот ей — не стоит.

* * *

— Будем надеяться, что вы сумеете соответствовать эксцентричной похвале Артура. — Эдуард Космак изо всех сил старался держать голову неподвижно, а солнце, струясь в окно, обводило его каменный профиль. — Похоже, он решил, будто вы пришли на смену Климту.

— Сомневаюсь. Он ещё многое успеет.

— Надеюсь, что на сей раз Артур не ошибся в суждениях. Мне, пожалуй, импонирует мысль о том, чтобы быть увековеченным не только в печати. — Он гортанно усмехнулся и встал. — Думаю, для первого сеанса довольно. У меня шея положительно одеревенела. Как насчёт рюмки коньяку?

Эгон отложил карандаш и несколько раз повёл плечами — мышцы устали.

— Это было бы весьма кстати, сударь.

Космак позвонил в колокольчик, снял галстук, заходил по комнате, разминая затёкшие ноги, потом распустил пояс — рослый, неуклюжий, с высоким лбом и коротко остриженными тёмными волосами, поседевшими на висках. Тонкие усики топорщились над губой. В комнату вошла девушка с подносом — толкнула дверь спиной, потом повернулась лицом к хозяину и художнику. Эгон встал, под распахнутый ворот его рубашки стекала струйка пота.

— Герр Шиле — моя дочь Анна.

Она поставила поднос на стол, подала руку, но Эгон её не пожал — его пальцы были в чернилах и краске. Анна сделала книксен и вышла, но на пороге обернулась.

— Зеница моего ока, герр Шиле. Зеница моего ока. — Космак подождал, пока стихнет стук экипажа, прокатившего за окном, и повернулся к Эгону, держа рюмку в руке. — У меня к вам предложение.

Эгон поёрзал на стуле.

— Я подумываю заказать вам альбом.

— Могу ли я узнать, какой?

— Пока не решил. Мои художественные вкусы славятся переменчивостью. В зависимости от того, как завершится наша нынешняя затея, я бы с величайшей охотой первым издал подборку ваших работ.

Эгон отёр пальцы полотенцем и поднял рюмку.

— Буду польщён, сударь. Лучшего издательства и выбрать невозможно.

Космак жестом прервал его.

— Довольно, довольно. Давайте пока оставим эту тему. А о гонораре договоримся позже. — Он отхлебнул коньяку, подождал, пока тепло от спиртного не разольётся в груди, и только потом выдохнул. — Я наметил одну-две вещицы с выставки, которые стоит включить в альбом, но предпочёл бы кое-что посвежее, то, что публика ещё даже не видела.

— Я охотно…

— Я дам вам месяцок-другой, чтобы придумать нечто особенное, и тогда мы сядем, просмотрим двадцать ваших работ и договоримся окончательно. Решено?

Эгон подался вперёд, они обменялись рукопожатием.

— Тем временем продолжим работу. Я старею быстрее, чем вы рисуете!

Эгон встал, открыл коробку с красками и кистями.

— Нет, не сейчас. Зайдите в издательство в конце недели, покажите мне сегодняшние наброски, и тогда решим, какую позу выбрать.

Ещё одно рукопожатие, и Космак направился к двери.

— Прошу меня простить. Мне предстоит невыносимо насыщенный день.

На пороге он замер.

— Да, вот ещё что, — обернулся, извлёк из кармана ручку и написал в уголке одного из набросков какую-то цифру. — Цену на портрет начнём обсуждать начиная с этой. — Космак протянул листок Эгону.

Художник скривился, огладил воображаемую бороду. Склонил голову набок.

— Сумма, о которой я думал, — учитывая стоимость материалов, — была существенно больше.

— Продолжайте.

— Вдвое больше.

Космак шумно выдохнул сквозь сжатые зубы.

— При всём моём уважении, сударь, у меня много заказов и не так много времени писать портреты. Нужно зарабатывать и…

Насупленный Космак заулыбался и поднял руку.

— Мне следовало это предугадать.

Он вновь извлёк ручку и написал в уголке листа новую сумму.

Эгон вытянул шею, стараясь разобрать написанное, завёл глаза вверх, изображая, будто считает, потом кивнул.

— Вот так пойдёт.

— Вам придётся довольствоваться этим. Анна вас проводит. Всего наилучшего.

— До свидания, — ответил Эгон.

В гостиную вошла дочь Космака, забрала отцовскую рюмку, поставила на поднос. Эгон допил свою, вернул ей — рюмка скользнула по серебряной поверхности подноса. На миг их пальцы соприкоснулись на ободке рюмки. Девушка отдёрнула руку, и рюмка звякнула о вторую на подносе. Анна направилась к выходу, Эгон проворно опередил её и взялся за ручку двери.

— Благодарю вас, сударь.

— Пожалуйста.

На пороге она замешкалась и обернулась.

— Сударь, можно задать вам вопрос?

— Смелее.

— Почему вы рисуете женщин вот так?

— Как — так?

— Так, что они всех… расстраивают.

— Расстраивают?

— Папины друзья так выражаются.

— А вы сами видели хоть одну из моих работ?

Анна потупилась и, не поднимая глаз от подноса, покачала головой.

— Но вы тот самый, о котором все говорят?

— Тот самый?

— Художник.

— Да, я художник, — ответил Эгон, указывая на карандаши и незаконченные наброски. — А уж что там говорят обо мне или нет, не знаю.

— Собираются у папы и обсуждают. Спорят. И сам папа тоже.

— Ничуть не удивлён.

— Я никак не могу понять, осуждают они вас или хвалят.

— Одно неизбежно сочетается с другим, фройляйн.

Девушка посмотрела на наброски, которые были у Эгона при себе.

— Не пойму, из-за чего столько шумихи.

Она заалелась и вышла, и рюмки со звоном подрагивали на подносе.

* * *

С башмаков Эгона на ковёр осыпалась присохшая грязь. Он толкнул первую дверь и вошёл в тёмную мастерскую, потом нажал ручку второй и очутился в коридоре, озарённом свечами, — проходе в кладовую. Эгон протянул вперёд руку, чтобы не упасть, и нечаянно смахнул со стены фотографию. Она упала, стукнулась о комод, и стекло разбилось — трещина легла поперёк горла мальчишке-школьнику, заключённому в рамку. Эгон снова налёг на вторую дверь и наконец сквозь завесу табачного дыма ввалился в столовую, где на стульях с высокими спинками сидели трое господ и посасывали сигары. Длинный стол перед ними был заставлен грязными тарелками и стаканами; свет канделябра играл на перламутровой ручке большой ложки, что торчала из супницы. Напротив господ пустовало еще три стула, отодвинутых от стола, и на скатерти валялись скомканные салфетки. Трое передавали из рук в руки какие-то рисунки и маленькие наброски.

— В чём дело? — осведомился старший, крупный, грузный, глядя на Эгона сквозь клубы сигарного дыма. Привстал, от чего кожаное сиденье кресла скрипнуло с облегчением. Всё лицо его и пористый нос картошкой покрывала сеточка красных сосудов; кустистые желтоватые брови нависали над глазами; волосы зализаны со лба и напомажены, а косматая борода спускалась на шею. Он был без галстука, с распущенным воротником апаш.

— Что вы здесь делаете в такой поздний час? — Эгон ткнул сквозь дым в одного из курильщиков. — Извольте объясниться, не то я вызову полицию, и вас немедленно вышвырнут.

— Двуличный гадёныш!

— Как вы смеете так себя вести в моем доме?

— Ублюдок!

— Райнер! Живо сюда!

— При всём моём уважении, герр Чёрный, — сказал Эгон, мигая слезящимися глазами и вглядываясь в того через густой лес свечек в канделябре, — ваш племянник повёл себя непорядочно.

Он никак не мог различить фигуру второго из курильщиков. Кинулся вперёд, вытянув руки и метя в знакомое лицо на дальнем конце стола. Ковёр у него под ногами заскользил, и Эгон упал ничком, так что ногти его лишь царапнули толстое сукно пиджака, который Пешка повесил на спинку стула. Ногой Эгон зацепил стол, и ваза с лилиями глухо стукнулась о ковёр, а самому Эгону обдало штаны водой с белыми лепестками. Ругаясь, он лягался и извивался на ковре, собравшемся в мокрую гармошку. Руки у него запутались в пиджаке Пешки, а по полу вокруг рассыпались сломанные цветы. Стол снова сотрясся, и на Эгона рухнул графин с божоле — кровавая струя хлынула на скатерть, впиталась в ткань, растеклась потоком. Чёрный схватил Эгона под мышки, поставил на ноги. Дверь отворилась, вошёл дворецкий, подбежал к Эгону, занеся над головой трость.

— Райнер, не нужно.

Дворецкий остановился, спрятал трость за спину, поправил галстук.

— Да, сударь. Прощу прощения, сударь.

— Будьте любезны, приберите здесь. Больше пока ничего не требуется.

— Да, сударь. Разумеется, сударь.

— Ну а теперь, юный Шиле, если вам тут больше нечего расколошматить, предлагаю отправиться домой и как следует выспаться, чтобы протрезветь. Об остальном побеседуем завтра.

— Я в это вонючее гнездо завтра ни ногой, — ответил Эгон, натягивая на плечо оторванный рукав.

— Предлагаю вам воздержаться от бранных выражений. Вот деньги, возьмите экипаж и езжайте домой.

Эгон ударил его по ладони, и монеты шрапнелью разлетелись по столу, звякая о фарфор и стекло. Он потянулся к декоративному кинжалу на каминной полке, но Чёрный ударил его локтем по спине, и Эгон рухнул на пол, сбив каминную решётку.

— Дуэль, дуэль! — проревел он из-под решётки.

Дворецкий тут же возник снова.

— Сударь?

— Наймите этому молодому человеку коляску, Райнер. Дайте ему чистую одежду и чашку крепкого кофе. И уберите его отсюда немедленно!

Чёрный стащил с Шиле рухнувшую каминную решётку и прислонил к стене. Эгон с трудом поднялся на ноги, отбиваясь от помощи.

— Не трогайте меня!

Он снова рванулся вперёд, но на этот раз дорогу ему преградил третий из компании — Климт. Кулаки Эгона ударили в его широкую грудь.

— Пойдём. Отправим тебя домой.

— И оставим Герти с этими дрянями?

— Её здесь нет, Эгон, — сказал Пешка, прятавшийся за стулом. — Она уже уехала домой в Тульн.

— Врёшь!

Эгон яростным усилием вырвался из крепкой хватки Климта и, пошатываясь, пошёл к противоположному концу стола — туда, где пустовал стул Пешки. Провёл рукой по сиденью, нашарил столовую салфетку, поднёс к носу и потряс ею в воздухе.

— Держись от неё подальше, понял?

— Хватит, Эгон, уймись. Пойдём. — Климт тянул его к двери.

— Подальше!

— Заткнись! Я везу тебя домой.

— Что ты с ней сделал? — Эгон краем глаза приметил набросок, валявшийся на столе возле тарелки Пешки. — Ах ты сволочь!

Пешка швырнул салфетку на рисунок, а Климт вытолкнул Эгона в прихожую и захлопнул за собой дверь в столовую.

— Что за чертовщину ты вытворяешь? — спросил Климт.

Туг появился дворецкий с чашкой горячего кофе, от которого Климт отмахнулся. Он взял пальто и закутал в него Эгона.

— Давай-ка выбираться отсюда.

Ночную тишину нарушил цокот копыт и фырканье лошадей: подкатил экипаж.

Климт провёл Эгона по ступенькам, через улицу и к коляске. Эгон плёлся, свесив голову и оттягивая мокрые брюки, чтобы не липли к ногам. Старший художник попытался было по-дружески приобнять его за плечо, но молодой грубо отпихнул его, с трудом выбрался из коляски и попытался протиснуться мимо дворецкого обратно в прихожую. Перед ним появилась Гертруда.

— Райнер, ничего страшного. Будьте добры, оставьте нас наедине.

— Да, фройляйн Шиле.

Дворецкий пригладил и без того зализанную причёску и удалился в сторону кладовой.

Гертруда выпрямилась, вздёрнула подбородок, а пальцами нервно сжимала вышитую сумочку. Эгон не поднимал глаз.

— Мать знает, что ты тут?

Гертруда помотала головой.

— Мать просто сидит на платформе. Она больше ничего никогда не говорит.

— А насчёт того, как ты поздно возвращаешься домой?

— Это у меня уроки фортепьяно.

Эгон плотнее закутался в чужое пальто.

— Но уж дядя Леопольд точно знает.

— Ему всё равно. Он нам теперь почти ни гроша не даёт. — Услышав голоса из столовой, Гертруда повернулась. — А мать просто хочет сидеть на станции. Ей больше некуда пойти.

— Я пришлю ей что-нибудь.

— За твой набросок она на рынке много не купит. — На пороге столовой возник Антон, легонько постукивая себя кочергой по ноге.

— Антон, оставь нас на минутку, — взмолилась Гертруда.

— Я не оставлю тебя наедине с этим пьянчужкой.

— Антон, только на минутку. Не больше.

Пешка положил руку девушке на плечо.

— Точно?

Гертруда кивнула.

— Если он тебя хоть чем-то обидит, я тут, рядом, милая.

— Мать прочитала о тебе в газете, — сказала Гертруда, больше не обращая на Пешку внимания. — Каждый раз, как приезжаю из города, спрашивает про тебя.

— А ты?

— Говорю, что ты преуспеваешь.

— Больше ничего?

— Она ложится спать ещё засветло. А если я возвращаюсь к рассвету, то она вытягивает из меня не больше твоего.

— Она больше не девочка, Эгон, — сказал Пешка, прислонившись к дверному косяку. Одну руку он сунул в карман, другой стряхивал грязь с рубашки. — И не нуждается в твоём присмотре на каждом шагу.

— Антон, пожалуйста, дай нам поговорить минутку наедине! — настойчиво попросила Гертруда.

— Хватит распоряжаться, как мне себя вести с родной сестрой! — отрезал Эгон.

— Но ему нечего бояться, я тебе плохого не сделаю. Скажи ему, что не сделаю, — попросил Гертруду Пешка, пока Эгон, пошатываясь, обходил сестру кругом. — Я со всеми своими моделями всегда обращаюсь очень уважительно.

Эгон, с трудом держа голову прямо, посмотрел на приятеля, потом на сестру.

— Она такая изумительная модель! Ты и сам знаешь.

— Как ты могла? — спросил Эгон, хватая сестру за руку.

— Ты мне не сторож.

— И давно это продолжается?

— Пусти!

— Недели? Месяцы?

— Какая тебе разница? У тебя всегда было полным-полно собственных девиц.

— Я думал, мы договорились.

В конце коридора скрипнула дверь кладовой.

— Я больше не маленькая, — выкрикнула Гертруда.

— Но только не с ним. Прошу, только не с ним!

— Я не твоя собственность.

— Но почему не я… всё могло бы…

Эгон рывком привлёк её к себе и впечатал в стену с такой силой, что фотографии в рамках посыпались на пол. Обвил руками, прижался к ней всем телом, склонил её голову себе на плечо. Она резко двинула брата коленом между ног, он согнулся пополам, выпустил её, ударился головой о металлическую подставку для зонтиков и рухнул. Тут подоспел Пешка, одёрнул на Гертруде задравшееся платье и притянул её к себе. Девушка вся дрожала. Из столовой выскочил Чёрный.

— Райнер!

Из кладовой по коридору зашлёпал дворецкий.

— Да, сударь.

— Вышвырните эту тварь вон.

Дворецкий ухватил Эгона за шиворот, так что бумажный пристежной воротничок остался у него в руке. Отшвырнув его, дворецкий прошествовал к выходу и распахнул дверь. В дом влетел порыв холодного ветра, и дворецкий удостоверился, что Климт терпеливо дожидается в коляске, и только лошади, словно балерины, переступают с ноги на ногу. Райнер вернулся в прихожую, схватил Эгона за волосы, рывком вздёрнул его на ноги и, скрюченного пополам, поволок вниз с крыльца. Потом толкнул так, что тот скатился по скользким ступенькам на тротуар.

— Провалитесь вы оба, — пробормотал Эгон сквозь окровавленные зубы.

Глава 7

Основные цвета Господни

Вертясь и изгибаясь, листок с наброском спланировал вниз из окна. Он падал и падал, а потом его подхватила воздушная волна, которую подняла проезжавшая мимо коляска, и листок взмыл вверх, затем полетел вниз и опустился лицевой стороной на край сточной канавы. Плотная бумага набухла от воды и вот уже стала одного цвета с уличным булыжником, напиталась грязью Курцбауэрштрассе. Там рисунок пролежал с час, акварель давно уже размыли едкие вонючие помои, после чего другая коляска, резко вильнув вбок, чтобы не сбить бездомную собаку, разодрала листок пополам, вдавила в опавшие листья и повлекла обезглавленное тело Гертруды дальше — на бумаге, прилипшей к колесу.

Тем временем Эгон лежал на постели у себя в мансарде, и уличный шум врывался в открытое окно. Он посмотрел на лоскуты ободранных обоев и заплатки белил на стене, — отсвет свечи плясал на пегой поверхности и порождал видения — какие-то перевёрнутые тела, какие-то битвы. Эгон зарисовывал все эти видения на клочках бумаги, торопливо и яростно стараясь запечатлеть скорченные трупы, лежащих ничком женщин, монахов в рясах и торсы святых, пронзённых орудиями пыток.

В дверь постучали, и он резко сел.

— Шиле?

Тук-тук.

— Герр Шиле? Кто-нибудь есть дома?

— Кто там? — неохотно отозвался он.

— Это Космак. А ну, быстро отворите!

Эгон скинул ноги с кровати, лоскуты бумаги затолкал в кучу набросков, что скопилась в изножье постели, застегнул рубашку, натянул подтяжки. Волоча ноги, прошлёпал к двери, отодвинул засов, ногой отпихнул с дороги горшок. Космак скользнул в приотворенную дверь, задев спиной косяк, и сел на стул у кровати. Эгон прошаркал обратно к постели, моргая, слюнявя пальцы и приглаживая взъерошенные волосы.

— Герр Шиле, люди, подобные вам, испытывают моё терпение. Времени у меня крайне мало. Так мало, что я не намерен тратить его попусту и гоняться за вами ради затеи, в которой я изначально не был уверен.

— Прошу прощения, сударь.

— Что за чертовщину вы вытворяете?

— Я болел.

— Болели? Пять месяцев вы болели, что ли? Назовите хоть одну вескую причину, чтобы я не отменил всю эту затею.

Разгорячившись, он брызгал слюной.

— Простите меня, герр Космак. — Эгон сел. — В последние недели я был занят… всяким другим. Если вас устроит, могу прийти на следующей неделе.

— Нельзя же заявляться на порог по своему капризу!

— Могу прийти завтра.

— Шиле, я человек занятой.

— Сегодня попозже днём?

Космак встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

— Приходите в три. Выкроим время.

— Благодарю вас, сударь.

— Так вы карьеры не сделаете, молодой человек, имейте в виду. — Космак встал, снял перчатку и пожал Эгону руку. — До встречи завтра.

У дверей он выждал, пока Эгон вскочит с кровати и проводит его.

— Ещё кое-что, сударь. Как насчёт альбома?

— Об этом вам следовало подумать раньше.

— Но вы ещё не оставили эту мысль?

— Не всё сразу, герр Шиле, не всё сразу. — Космак помедлил. — И непременно вымойтесь, прежде чем прийти завтра.

* * *

Эгон снял шляпу, положил на столик в прихожей и перешагнул порог.

— Прошу, примите мои извинения. Разумеется, он знает, что вы придёте.

— Всё в порядке.

— Он работает в любые часы, и днём и ночью, — сказала Анна и повела его в кабинет.

По дороге им встретилась пожилая женщина в фартуке и со шваброй. Она прервала уборку и поспешно сделала книксен.

— Я охотно подожду.

Эгон устроился на табурете в углу и стал смотреть в окно, на уличное движение, а Анна тем временем ходила по комнате, переставляла с места на место безделушки, даже завела настольные часы.

— Может быть, принести вам пока что-нибудь?

— Нет, благодарю, я обойдусь.

— Шнапс? Стакан воды?

— Спасибо, но я так рано не пью.

— Всё равно подам коньяк — папа требует.

Она вышла и вскоре вернулась со знакомым подносом и двумя рюмками. Одну вручила Эгону и подождала, пока он отопьёт.

— Надеюсь, вы не обидитесь, если я составлю вам компанию? Понимаете, папа может задержаться. Конечно, если вам необходимо приготовиться к сеансу, я уйду.

Эгон кивнул, девушка взяла вторую рюмку и присела на краешек длинного дивана, плотно сжав коленки и грея рюмку в ладонях.

— Знаю, мне пить не полагается, но мама смотрит на это сквозь пальцы. А папа считает, что мне полезно для здоровья. — Она глотнула коньяку, зажмурилась. — Я-то гадала, когда же вы придёте снова.

— Был занят разными делами.

— Папа вас повсюду искал.

Эгон уже не смотрел в окно — он перевёл взгляд на Анну, а она уставилась себе в колени.

— Даже послал прислугу в Леопольдштадт, обойти все дома.

— Это уж совсем лишнее.

Эгон рассматривал её профиль, потом заметил, что за спиной у Анны, на письменном столе Космака, лежат ножницы. Да, с неё можно вырезать отличный силуэт, как раз из во-о-он той плотной писчей бумаги на столе, бежевой: острый подбородок, римский нос, высокий выпуклый лоб, изящный изгиб шеи, склонённую голову. Она во всём была полной противоположностью размалёванным дамам, которые попадались Эгону на ночных улицах Вены, — сама невинность, и ничем не напоминала уличных потаскух и шлюх, вонзавших грязные ногти ему в спину. Волосы её медовыми кудряшками спадали на плечи; говорила Анна, едва шевеля губами.

— О вас тут опять судачили.

— Опять?

— Увы, да.

— Им разве больше нечем заняться? — Эгон потёр переносицу. — Так расскажете, о чём они говорили?

— Лучше не буду.

— Почему?

— Прошу вас, не настаивайте, сударь. Лучше не буду.

Эгон встал, побродил по кабинету, поразглядывал дипломы на стенах, сел на другой конец дивана.

— Знаете, пересуды меня вовсе не беспокоят. Будьте уверены: большая их часть — враньё.

Она глотнула ещё коньяку. Щёки её пылали.

— Вам не стоит столько пить.

— Мне для здоровья полезно.

— Вы уже говорили.

Анна покрутила рюмку в пальцах.

— А правда то, что рассказывают о вашей сестре, герр Шиле?

— Больше, значит, судачить не о чем?

— Просто я слышала…

— И что вы слышали?

— Что она теперь… появляется вместе с Антоном Пешкой.

Эгон сделал большой глоток коньяку.

— И что вы против их дружбы.

— Где вы всё это слышали?

— У папы в гостиной. — Она поёрзала по дивану, и её атласное платье зашуршало по кожаной обивке.

— Ваш отец знает, что вы подслушиваете?

— Я не нарочно. Они так громко разговаривают, и так и сыплют именами.

Эгон пожал плечами.

— Простите. Мы ведь едва знакомы.

— Ничего.

Они ещё посидели молча. Но, едва парадная дверь стукнула, Анна молниеносно выплеснула остатки своего коньяку в рюмку Эгону, а собственную, пустую, спрятала в уголок книжной полки. Дверь распахнулась, и стремительно вошёл Космак, с пальто, перекинутым через руку.

— Прошу прощения, прошу прощения. Давайте сразу же и начнём?

Он поцеловал дочь в щёку.

— Папа, я принесла герру Шиле коньяк, пока он ждал.

— Надеюсь, это помогло ему от скованности. Может, сегодня он чуточку оживится. Я тоже выпью. — Космак бросил пальто на диван. — Нужно было внести кое-какие мелкие окончательные правки в скучнейшую стихотворную книжку, которая уходит в печать на следующей неделе. Если хотите знать моё мнение — треклятая трата времени попусту. Ненавижу эту ерунду про цветочки. Впрочем, будет раскупаться как горячие пирожки, уверен. Ладно, приступим к делу. Куда мне сесть?

Эгон указал Космаку на прежнее место у окна. Взял подрамник, начал соскабливать старую краску, смахивая цветную пыль на пол. Установил мольберт, палитру с красками положил на столик, и тут Анна вернулась с подносом. Подала коньяк отцу, подошла к Эгону, забрала у него пустую рюмку, поставила на столик рядом с палитрой полную. Когда выпрямлялась, атласный рукав скользнул по небритой щеке Эгона. Он уловил аромат розмарина от её волос, закрыл глаза — а она вышла. Эгон поглядел в рюмку: коньяк покачивался там, как расплавленная карамель в ковшике. Под широким основанием рюмки на столике белела сложенная записка. Эгон допил коньяк, незаметно спрятал записку и приступил к работе.

* * *

Климт и Рёсслер навещали Эгона по очереди, упрямо стучали в дверь, пока он не вставал и не поворачивал ключ в замке. Отворив, всегда поворачивался и шёл обратно в постель, предоставляя гостю стоять в дверях. Они уже не пытались заговаривать с ним — просто оставляли еду и забирали почти готовые работы, увязывали в мешковину и уносили, чтобы скормить их венским коллекционерам. В кругах столичных дельцов от искусства только и разговоров было что об Эгоне Шиле, но работы его продавались туго. Приходили письма — то просьба принять очередного посетителя, то вкрадчивые расспросы, отчего он работает в таком стиле, то приглашения на новую выставку; но конверты копились на стуле подле его кровати. Каждый час бодрствования он трудился, все свои скудные средства тратил на закупку материалов, а заказы на портреты, с которых мог бы жить, попросту игнорировал. Те скромные суммы, которые Эгон заработал у верхушки городских буржуа, вскоре иссякли — рассованные по фартучкам официанток в барах, под подвязки уличным шлюхам и в заскорузлые руки моделей. Тем временем едва ли не каждый день раздавался стук в дверь, и на пороге возникал очередной ростовщик с подручным-громилой за спиной. Эгон уплачивал любую сумму, какую успевал заработать на продаже картин, но кредиторы являлись по его душу всё чаще и вскоре перестали принимать полотна и наброски взамен отсроченного платежа. Тогда Эгон перестал отпирать всем подряд, а с моделями договорился об условных сигналах: столько-то раз постучать в дверь, а потом поскрести ногтями против часовой стрелки вокруг дверной ручки. Перед уходом с каждой очередной моделью он вновь повторял тайный сигнал, чтобы она запомнила покрепче и сумела в точности повторить, какой бы пьяной или усталой ни явилась. Если же в дверь стучались как обычно, Эгон снимал туфли и, крадучись обходя комнату, гасил свечи, послюнив пальцы, пока под шипение фитилей его жилище не погружалось в темноту. После чего он затаивался в углу на коврике и слушал цветистые угрозы, гремевшие из коридора.

* * *

Она была девушкой без прошлого, а будущее её расстилалось перед ним как чистый, незапятнанный холст, созревший для палитры его желаний и неврозов. Она стала лучшим средством от ало-чёрных пятен, пылавших у него под веками. Он ловил взгляды, которые она бросала на него украдкой всякий раз, как приносила в кабинет коньяк, — походкой плавной и женственной. Он не отдёргивал пальцев, когда руки их соприкасались над серебряным подносом с рюмками и когда она медлила, прежде чем уйти. Когда же она возвращалась, он успевал прижать записочку к донцу своей рюмки и поставить на поднос, и подстраивал так, чтобы она успела спрятать записку в рукав блузы и лишь потом подойти к отцу.

Космак позировал на портрет каждый день, Анна тихонько ходила у него за спиной, а Эгон клал листок бумаги поверх холста и делал с неё наброски: вот она со скрещёнными на груди руками, вот облокотилась на подоконник, вот устроилась в большом кожаном кресле. За каждый сеанс он успевал сделать с неё три-четыре наброска и погружался в её незатейливый образ, пока медовые кудри Анны не вытеснили рыжие волосы сестры и пока её непринуждённые манеры не стёрли из его памяти то, как позировала Гертруда. Дома он прикалывал наброски к косому потолку мансарды над кроватью, и эта бумажная мозаика всё ширилась. Перед сном, смежая усталые веки, он до тех пор смотрел на Анну, пока наконец образ Гертруды не удалось вытравить с сетчатки.

* * *

— Что же мы будем делать, когда вы допишете портрет? — прошептала она, пока Эгон снимал пальто и шляпу в прихожей.

— Могу растянуть ещё на несколько недель, но не дольше: поводов уже нет.

— Может, найдём другое время? — Она положила руку на кисть Эгона.

— Но он может явиться домой в любую минуту. Да и служанка увидит, что я приходил. Она всё знает.

— Тогда встретимся в другом месте?

— Могу пригласить вас на прогулку и поводить по галерее.

— Одну меня нипочём не отпустят. Папа знает, какая у вас репутация… верит он сплетням или нет. И к тому же нельзя рисковать заказом на альбом.

Эгон хотел было привлечь Анну к себе, но дверь кабинета отворилась, и вошёл Космак.

— Она вам мешает?

— Вовсе нет, герр Космак. Я просто спрашивал, какой марки коньяк.

— Что ж, если закончите треклятый портрет, пока я ещё не совсем поседел, подарю вам бутылку. До следующей недели!

* * *

— Пришёл герр Эйлерс, — сообщила Анна. — Сказал, что-то срочное с типографией. Коляска ждёт на улице.

— Проклятые бездельники! — Космак встал, сгрёб с подлокотника дивана пиджак и пальто. — Уже в третий раз за месяц! Мы сможем продолжить на той неделе, скажем, в четверг в три?

— Разумеется, сударь.

— Будь ангелом, проводи герра Шиле, хорошо?

— Да, папа.

Простившись, Космак вышел, и его громкое ворчание затихло только тогда, когда коляска отъехала. В доме воцарилась тишина. Эгон приблизился к Анне. Она уронила руки.

— Я не…

Он склонился к ней и заглушил её слова поцелуем. Пробежал пальцами по её безвольно повисшим рукам, по бёдрам, притиснул к себе — Анна вся напряглась. Провела руками по спине Эгона, ладони её легли ему на затылок, она прижала его губы к своим. Миг — и они соскользнули на диван, неловко хватая друг друга, упираясь в подлокотник то коленом, то плечом, нашаривая пуговицы неопытными пальцами.

Когда спустя несколько недель Анна вошла в гостиную, обычной приветливой улыбки у неё на лице как не бывало, и никаких записочек она больше под коньячную рюмку на поднос не подкладывала. Та недавняя мимолётная радость уже прочертила вокруг её глаз первые морщинки — следы страшной боли, которая останется с ней на всю жизнь.

* * *

— Сначала свет плохой, потом вы болеете, потом вы не можете! Сколько вы ещё будете тянуть с этой работой?

— Вас это не касается.

— Я предпочитаю всегда знать, что затевают мои соперники, — объяснил Рёсслер. Он сидел на простом табурете в своей оранжерее, скрестив руки на груди и слегка повернув голову влево, чтобы не мешали свисающие ветви тропических растений. — Особенно когда мы с ним одинаково страдаем от той же тягомотины.

— Пожалуйста, не шевелитесь.

— Не знаю даже, что мне придётся делать, если вы закончите портрет Космака раньше моего?

— Будете разговаривать — работа затянется ещё дольше, — буркнул Эгон, покусывая кисть на длинной ручке. — И если уж вам так интересно, тот портрет я закончил ещё в прошлом месяце.

— Вне всяких сомнений, получился шедевр.

— Космак отказался платить.

— Если это поможет, я могу купить ещё пачку набросков с теми темноволосыми сестричками. Тогда у вас будет запас недели на две и больше.

Эгон перестал кусать кисть и высунул голову из-за края холста, чтобы прямо взглянуть в лицо Рёсслеру.

— К следующему разу они будут готовы.

Потом снова уселся за мольберт и принялся скрести шпателем по палитре. Этот звук прорывался сквозь согласное гудение насекомых. Переступил с ноги на ногу, и его босые пальцы упёрлись в землю. Рёсслер прикрыл глаза: порыв ветра защекотал ему лицо.

— Давно не видел дочурку Космака, — всё ещё не открывая глаз, произнёс Рёсслер. — Он отказывается приводить её на мои суаре[16]. Должно быть, опасается, что изо всех щелей поползут страшные и ужасные претенденты на её руку.

Эгон продолжал работать молча.

— Слухи рано или поздно оказываются правдой. Вы же знаете, как люди обожают судачить. Могу себе представить, как непросто избегать всех этих сплетен.

Шпатель Эгона выдавливал полукружия на холсте.

— Надеюсь, вы настроены мне довериться.

Эгон положил кисть на край мольберта, выбрал другую.

— Секрет-то сохранить не очень удалось.

Рёсслер встал, подвигал плечами, затёкшими после получаса неподвижности. Подошёл к мольберту, заглянул через край подрамника на Эгона — тот, опустив голову, выбирал краски.

— Послушайте: я знаю, что Космак происходящее не одобряет. Какого бы вольнодумца он из себя не строил, в глубине души он — закоренелый традиционалист.

— Прошу вас, не мешайте, я пытаюсь сосредоточиться. — Эгон глянул Рёсслеру в лицо. — А ну-ка, сядьте обратно! Вы испортили всю работу за последний сеанс!

Сердито прикусив кончик кисти, Эгон вполголоса грязно выбранился.

— Он готов заплатить? — осведомился Рёсслер и, вместо того чтобы сесть, подошёл к Эгону вплотную.

— Вы о чём? — устало спросил Эгон.

— Не делайте из меня идиота. Весь город уже знает.

— Артур, прошу вас, сядьте на место.

Рёсслер наконец повиновался.

— Поднимите левую руку и положите на правую чуть повыше бицепса.

— Я не двинусь, пока вы не объясните мне, что происходит.

— Помолчите!

Рёсслер встал.

— Я готов расплатиться, если понадобится.

— Мы договорились, что заплатите вы в любом случае.

— Не за портрет. За операцию.

Эгон подошёл к Рёсслеру, который сидел, подперев подбородок рукой.

— Думаю, после всех наших сеансов вы не утаите от меня, если случится нечто подобное и у вас будет нужда в деньгах, — продолжал Рёсслер. — Мы ведь друзья? Конечно, я старше и гораздо обаятельнее, но тем не менее.

Эгон наконец поднял голову и улыбнулся.

— Просто забудьте о портрете Космака. Тех денег вам не видать. Но, по крайней мере, позвольте мне заплатить за операцию. Одно дело — заиметь врага на деловой почве, но испортить отношения с его дочерью — стократ хуже. Особенно в нашем случае.

— Вы же знаете, я никогда не стремился ничего испортить.

— А никто никогда не стремится. Это касается и наших отцов.

— Всё не так, как вам кажется.

Эгон с силой провёл руками по лицу сверху вниз, так что глаза выступили из орбит.

— У меня есть на примете хороший врач. Завтра утром пошлю его к Анне. Устройте так, чтобы она была готова и чтобы Космака не было дома. Врачу понадобится побольше тёплой воды и чистых полотенец. Сумеете обеспечить?

— Меня там на порог не пускают.

— Тогда я пошлю ей записку. А вы уезжайте из города. Съездите завтра навестить мать. Лучше, если завтра вас в Вене не будет. Так что возьмите выходной и езжайте подышать свежим воздухом. Поняли?

Эгон кивнул.

— Думаю, на сегодня хватит. Ступайте домой. Отдохните. Вид у вас кошмарный.

* * *

Уже взошло солнце, а Эгон всё ещё топтался на улице напротив дома Космака. Всю ночь он бросал пригоршни щебёнки в окно Анны. В девять утра к парадной двери подкатила коляска. Со стуком опустилась металлическая подножка, и из экипажа, осторожно придержавшись о край, вышел какой-то бородач с коричневым кожаным саквояжем в руке. Едва он поднёс палец к звонку, как парадная дверь отворилась. Когда она захлопнулась, Эгон перебежал на противоположную сторону улицы и присел на низкую ограду. Здесь он прождал всё утро, пока в доме происходило чудовищное кровопролитие. Страшные медицинские инструменты вонзались в женскую плоть, и слабенькое тельце младенца грубо вытягивали из лона Анны, между тех раздвинутых ног, которые обвивали Эгона несколько месяцев тому назад.

К середине дня на крыльце появилась старая служанка — чёрное платье, белый фартук, головной платок. Оглядела улицу, подпёрла отворенную дверь шваброй и ушла в дом. Через минуту вышла, поставила на крыльцо ведро и проворно метнулась внутрь, на гулкий звон колокольчика. Эгон не сводил глаз с ведра. Взгляд его ощупывал каждую трещинку и выщербину, каждое пятно и царапину, словно в следующий миг готовился пронзить стенки ведра и увидеть его содержимое — кровавое крошево. Служанка воротилась, белый фартук спереди был выпачкан кровью. Она подхватила ведро, одной рукой под днище, другой за ручку и размахнулась. Эгон вскочил со своего насеста, кинулся на мостовую. Служанка опорожнила ведро прямо на ступеньки крыльца, и из груди Эгона вырвался нечленораздельный вой.

Увидев, как грязная вода стекает по ступенькам, по тротуару, в сточную канаву, Эгон рухнул посреди улицы. Камни заблестели и потемнели под струйками серо-бурой жижи, а потом остатки её впитались в грязь между булыжниками. Служанка взяла швабру и наспех протёрла каждую ступеньку — туда-сюда, туда-сюда. И только когда она спустилась с крыльца на тротуар, заметила молодого человека, рыдающего посреди улицы.

* * *

Позже к дому вновь подкатил экипаж, чтобы увезти бородача. Тот сунул кожаный саквояж и какой-то свёрток, перевязанный бечёвкой, тому, кто сидел внутри, и забрался в коляску сам. Ступени и мостовая давно уже высохли, а занавески в окнах верхнего этажа были задёрнуты и белыми облаками колыхались на ветру. Эгон вернулся на следующий день, пришёл он и на другой день: неизменно садился на низкую ограду напротив и следил за окнами, ожидая, когда вновь выйдет служанка с ведром.

На третий день он раздобыл у Рёсслера адрес гинеколога и пешком отправился на противоположный конец города. Шагал размашисто, так, что грудь резало и воздуха не хватало, а лицо покрылось испариной. С полчаса прождал в приёмной у врача, упросив ассистента, чтобы его приняли без записи. У доктора Эрвина фон Графа оказался узкий кабинет, обшитый дубовыми панелями, весь заставленный наглядными пособиями-фигурками и книгами с латинскими названиями на корешках; между толстенных томов были втиснуты брошюры. Сквозь щель в бархатных портьерах падала полоса дневного света и, процеженная через кисею, разрубала кабинет пополам. У самой двери возвышалась вешалка для пальто, остроконечная, как карикатурный шлем викинга. Доктор восседал в кресле за письменным столом красного дерева, сложив руки на коленях. За спиной у него на комоде коричневел толстый саквояж. На стене висела клятва Гиппократа, начертанная готическим шрифтом. В кабинет ворвался порыв ветра, пузырём вздул пожелтелую кисею на окне и тут же утих. Бумаги на столах по всему кабинету забили белыми крыльями, но тотчас сложили их.

— Я знаю, зачем вы пришли. — Доктор встал. — Слышал, как ваше имя упоминалось несколько раз. Вы даже не представляете, чему по вашей милости подверглась бедняжка. Ну, говорите, что хотели. Постарайтесь по возможности коротко.

Он жестом предложил Эгону сесть, но художник, волоча ноги, подошёл поближе к столу.

— Говорите, у меня мало времени.

Эгон помял в руках шляпу.

— Я должен его увидеть, герр доктор. Прошу вас.

— Кого?

— Моего сына.

Доктор снял очки — мелькнули загнутые дужки за ушами. Облокотился на зелёную суконную обивку стола, почесал веки.

— Сядьте, пожалуйста.

— Я лучше постою.

— Сядьте, вам говорят!

Эгон попятился, натолкнулся на потёртое кресло и упал в него.

— А теперь, молодой человек, послушайте меня внимательно. Повторять я не буду. Я извлёк из чрева фройляйн Космак зародыш. Рожать она не рожала.

— Но у нас был ребёнок.

— Беременность была всего двадцать две недели. То, что я достал из её тела, совсем не напоминало младенца, каким вы привыкли его представлять.

— Но ведь младенец был?

— Не было никакого младенца.

— Наш сын!

Эгон вскочил и заметался по кабинету, то в тень, то на свет, невнятно бормоча себе под нос какие-то имена.

— Эмбрион, говорят же вам. Зародыш, извлечённый из тела преждевременно.

— Лицо… увидеть… Подержать его…

Доктор фон Граф шмякнул ладонью по столу. От удара из чернильницы выскочило перо и запачкало ему руки кляксами.

— Смотрите, что вы натворили!

Он прошёл к умывальнику в углу и тщательно помыл руки в тазу, стряхивая капли в помутившуюся воду. Эгон посмотрел на врача, потом глаза его обежали кабинет — наглядные пособия-фигурки, анатомические схемы, заспиртованные препараты в банках.

— Он, должно быть…

Доктор схватил Эгона за рукав и силой усадил обратно в кресло.

— Да послушайте же, вы, распутник! Эмбрион не похож на ребёнка. Он не развился полностью, у него не было черт младенца или новорождённого. Не было у вас никакого ребёнка. Никакого.

— Но я должен его увидеть.

— От абортированного эмбриона семья избавилась сама.

Голова у Эгона затряслась, сначала слегка, потом всё отчаяннее. Он кусал мозоль на большом пальце.

— Куда они его подевали?

— Это уже не ваше дело.

— Прошу вас, герр доктор, умоляю.

Он вытащил из нагрудного кармана платок и утёр вспотевшую шею.

— Ну а если я скажу вам, вы уйдёте?

— Да.

— Хорошо. По закону они должны были отправить это в морг.

— В какой именно морг? — Эгон попытался схватить доктора за руку.

— Уходите, пожалуйста.

— Просто скажите мне, где его искать.

— Повторять не буду.

— Его похоронили?

— Силы небесные, да забудьте вы об этом, и всё! Закопан где-нибудь в ящичке. Никакие родительские обязательства вас не сковывают. Соскочили с крючка. Свободны. Счёт за аборт уже оплачен. Вы мне ничего не должны. А теперь убирайтесь, наконец!

— Герр доктор, умоляю, я должен знать!

— Убирайтесь! И не смейте никому об этом даже заикаться! Не в моих правилах вычищать грязь за вам подобными. Я за это ответственности не несу.

* * *

Следующую неделю Эгон почти не ел и не мылся. Глаза у него опухли, под ними залегли тёмные круги; лицо засалилось, ногти были сгрызены под корень, а зубы пожелтели и даже побурели. Он целыми днями просиживал у себя в мансарде, вытянув ноги на кровать, и остекленевшими глазами созерцал видения, которые не давали ему спать с той самой ночи, как он пришёл под окна к Космаку. То мерещилась ему их неуклюжая схватка на диване, то шорох чулок Анны по скользкой обивке, когда она раздвинула ноги, а он всё цеплял ногтями резинки чулок, пока не добрался до её теплой кожи; то плыли перед глазами недоразвитые зародыши, которых бородатый доктор держал вверх ногами, а они истекали кровью в его безжалостных руках, и кровь пятнала желтоватые простыни и впитывалась в ткань.

Он озирал комнату, стены, увешанные набросками, все в заплатках белой краски. Глаза Эгона скользили по мириадам женщин, запечатлённых его карандашом: беспризорницам, моделям, мимолётным любовницам, проституткам, выдуманным аристократкам, официанткам, родственницам. Целое море тел колыхалось вокруг, извивы рук и ног, горы плоти, скорченной, скрученной, грубо намалёванной. Во всех этих изображениях, резких, угловатых, чего-то недоставало. Он пристально рассматривал лица на рисунках, то, в какое выражение складывались под его карандашом изогнутые брови и губы. Складки у ртов, морщинки вокруг глаз — они передавали любые чувства, всю гамму от вожделения до усталости, от игривости до сытости, от радости до глубокой печали. Но чего-то недоставало.

Эгон спустил ноги с постели, встал. Взял со стола карандаши, бумагу и вышел.

* * *

— Я с медицинского факультета.

— И что?

— Мне сказали, что сюда можно получить доступ в учебных целях.

— Смотря кому, — сказала пожилая женщина на входе. — Много тут вашего брата, толпами ходят. Письменное разрешение есть?

— Но разве здесь не часть медицинского факультета?

— Разрешение есть или нет, я спрашиваю?

— Я не знал, что сюда требуется письменное разрешение.

— Обычно требуется.

— Но я сюда уже ходил. Несколько месяцев назад — с доктором фон Графом.

— С кем, с кем?

— С доктором Эрвином фон Графом.

Привратница покачала головой, полистала журнал на стойке и пожала плечами.

— С какого он отделения?

— С гинекологии.

— Хорошо, неважно, с какого. Ступайте, только смотрите, чтобы никого не расстроить. Место и так невесёлое, а тут ещё ваш брат ходит, девушкам от вас ещё хуже делается.

— Разумеется. Благодарю вас.

Она показала, куда идти, и Эгон прошёл через двойные двери в коридор. В ноздри ему ударила волна вони — кровь, пот и хлороформ, — и он зажал нос и рот рукой. Потом хлынула и другая волна — какофония стонов, пронзительных воплей и рыданий. Коридор был забит женщинами — изношенными прачками, цыганками, уродливыми проститутками, падшими женщинами всех мастей. Одни прижимали к себе младенцев, другие судорожно держались за огромные животы, а рядом топтались их детишки, уткнувшись личиками в материнские юбки или закрываясь ладонями. Эгон шёл по коридору, и женщины на миг вскидывали на него мокрые и красные от слёз глаза, а потом снова погружались в свои страдания и позор. Каждые несколько шагов он видел двери в палаты, а за ними — спинки коек и фигуры врачей в белых халатах. Тонкое мяуканье новорождённых тонуло в пронзительных воплях матерей.

Его дёрнули за край штанины, и искусанные пальцы впились между краем ботинка и носком.

— Всего одну крону, красавчик. Дай мне хоть крону для малютки. — Женщина простёрлась на полу. — Умоляю!

Рыжая краска давно сошла с её волос, но глаза Эгон узнал и распевный голос тоже.

— Когда выпустят, обслужу бесплатно, и не раз. Клянусь! — Она оскалилась в вымученной щербатой улыбке. — Как только захочешь.

Эгон порылся в кармане, положил ей на ладонь монету.

— Меня скоро выпустят, красавчик. Приходи в любое время. Я уж буду тебя высматривать.

Он кивнул и пошёл дальше, отворачиваясь от женщин, которыми были забиты все артерии клиники. В конце коридора он свернул в другой, в котором тоже теснились измученные женщины, — кто из приличных домов, а кто — избегнувшие худшей участи на улице.

Эгон шагнул в какую-то дверь и услышал громкий голос молодого врача. Сюда, в больницу, присылали неуспевающих студентов медицинского факультета — попрактиковаться, набить руку: пеленать обречённых новорождённых, зашивать рваные промежности матерей, ощупывать пылающие лбы или залитые слезами щёки.

— Чем могу быть полезен? — спросил врач, с которым столкнулся Эгон.

— Я пришёл навестить её.

— Кого?

— Зузану.

— Как скажете.

Эгон почесал щёку.

— Входите. Подбодрить её не помешает.

— Благодарю вас, герр доктор.

— Кстати, — бросил врач, помедлив на пороге, — у неё был выкидыш.

Эгон прикусил губу и затряс головой.

— Но особенно сочувствовать ей не стоит — не заслуживает.

Эгон выждал, пока шаги врача слились с шумом в коридоре, потом вышел из палаты и двинулся в противоположном направлении. Соседняя палата вроде была пуста, и он вошёл. На койке дремала какая-то женщина. С трудом приподняла веки, и, когда с усилием села, швы у неё на животе засочились кровью сквозь ткань сорочки.

— Я с медицинского факультета. Отдыхайте, не вставайте.

Она слабо кивнула и откинулась на подушку.

Эгон посмотрел на чёрную доску в белых меловых разводах, висевшую в изножье койки. Там не значилось ни имени, ни уличного прозвища, ни унизительной клички, данной врачом. Он достал карандаш и лист бумаги, начал зарисовывать её измождённые черты, схватывая то ощущение убожества, которое сквозило не только в лице, но и во всём обмякшем теле. Дорисовав, он убрал листок, погладил её по щиколотке и вышел.

Так он двинулся дальше по коридору, тайком забредая то в одну палату, то в другую, всякий раз заглядывая сначала — нет ли там врача. Он тихонько заговаривал с теми женщинами, что не спали, успокаивал, подбадривал, сыпал учёными врачебными словечками, выдумывая их на ходу, а сам рисовал, рисовал их тела — сомкнутые колени, руки, сложенные на вздутых животах, — и всё глубже погружался в мир материнства, неведомый ему ранее. В глазах их стояла жалость к детям в собственном чреве, детям, которым суждено появиться на свет в жестоком и опасном мире. Другие смотрели отсутствующе, горюя по уже рождённым или тем, у кого не было ни малейшего шанса выжить.

На следующий день Эгон снова прошёл мимо старой привратницы по коридору и заглянул ко всем пациенткам, которых рисовал вчера. В середине дня привратница принесла большую кастрюлю супу и оделила им всех женщин, ждавших в коридоре, — разлила жидкое варево половником по мискам, а потом женщины раздали их детям и сёстрам по несчастью. В этой суете Эгон незамеченным добрался до конца вестибюля, проскользнул через служебный вход и по сырой кирпичной лестнице спустился в подвал. Заскрежетала ржавая дверь. Перед Эгоном открылся коридор, а в конце его сидел за столом лысый смотритель — тощий, с острыми плечами и мучнистым лицом. Напряжённые синие жилы на шее синими ручейками разбегались под нижней челюстью. Косматые брови почти срастались на переносице над голубыми глазами. Он вяло посмотрел на Эгона.

— Я с медицинского факультета.

— А мне какое дело, — ответил смотритель и снова уткнулся в газету.

— Мне нужно сделать кое-какие анатомические зарисовки для диплома.

— Я сказал — мне какое дело? Не пущу.

— Но врач говорил, что…

— Мы вашу братию сюда не пускаем. Кроме того, войти можно, только если есть письменное разрешение на осмотр какого-то трупа. А просто так разгуливать по моргу не полагается — тут вам не чёртов шляпный магазин.

— Мне нужно увидеть младенца, которого отдали Космаки.

— Вы что, оглохли, мать вашу? Я сказал — без письменного разрешения студентам вход воспрещён.

Эгон извлёк из кармана монету в одну крону и выложил на стол. Смотритель сцапал её и продолжал читать газету. Тогда Эгон положил прямо на газету ещё одну. Смотритель припрятал её и раскрыл гроссбух на столе.

— Боюсь, никаких поступлений под фамилией Космак нет. Всего наилучшего.

— Можно я проверю сам?

— Я вам что сказал? Тут, чёрт дери, не шляпная лавочка.

Третья монета упала на стол, со звоном покрутилась на ребре и замерла на краю.

— Много вам надо времени?

— Час.

— Зачем?

— Прошу вас, всего час.

— Полчаса ровно.

Смотритель встал и отпер вторую стальную дверь.

— Если кто придёт, живо выметайтесь. Ясно?

— Да.

— Если вас застукают, скажете — сами зашли, а я ни при чём. Уговор?

— Да.

Как только дверь за ним закрылась, к горлу у Эгона подкатил комок тошноты. Он поспешно вытащил носовой платок, завязал его за ушами и принялся зарисовывать всё подряд, что только попадалось на глаза, — торопился, пока смрад не стал непереносимым. Он переходил от стола к столу, стягивал простыни с трупиков величиной не больше ощипанного фазана, запечатлевал их черты на бумаге — окоченевшие тела, которые зависли во времени и пространстве, скрюченные посреди простынь. Он нарушал все правила анатомии, головы рисовал больше, чем они были, покрывал их взрослой порослью волос, не забывал и о глазах, утонувших в воспалённых глазницах, и о посинелых дёснах, и о россыпи лиловых, чёрных и красных пятен на серой отвердевшей коже. Животы у них были раздуты ещё сильнее, чем у беременных женщин там, наверху; пупки, с отодранной пуповиной, зияли открытыми ранами, а распухшие гениталии неизменно оказывались в самой сердцевине очередного рисунка. Прошло несколько минут — и Эгон уже воспринимал младенческие трупики из морга так же, как новорождённых младенцев там, наверху: и те и другие выходили из-под его грифеля сморщенными гомункулами с набрякшими глазами на измятых личиках, все испещрённые красными и чёрными пятнами.

«Основные цвета Господни», — прошептал он, а в дверях уже возник смотритель.

Глава 8

Тихие воды

Затрещало дерево, из дверного косяка вылетела щепка, замок сломался. В мансарду ввалился коренастый человек, держась за плечо, — это он вышиб дверь. Посетитель вытащил Эгона из постели, так что босые ноги художника проволочились по полу, и приставил ему к горлу острый мастихин.

— К полудню. Клянусь.

— Враки! — Посетитель вдавил тупой нож в кадык Эгону.

— Клянусь, деньги будут у меня к полудню.

Кредитор отшвырнул мастихин на стул и прошёлся по загромождённой комнате, где было душно и пахло сном. Вся её середина была завалена ветошью, измазанной красками, и грязной одеждой — тряпьё он подбросил в воздух. К стенам были прислонены незаконченные этюды и холсты — кредитор принялся пинать их мыском башмака, так что только и слышалось, как рамы с треском падают на пол. Он небрежно провёл рукой по кистям, которые щетинились в кувшине, и прошагал за занавеску к умывальнику. Эгон услышал, как мощная струя забила в фаянсовый умывальный таз, а потом из-под края занавески, всё ширясь, растеклась зловонная лужа — по всей комнате, до самых ног Эгона, который скорчился на полу. В считаные мгновения всё тряпьё на полу потемнело и промокло, и в ноздри Эгону ударила аммиачная вонь. Кредитор вразвалку вышел из-за занавески, застёгивая брюки.

— Ну и вонища тут.

Эгон, на корточках, забился в угол мастерской, обеими руками сжимая мастихин.

— Вернусь после полудня, если не заплатите — угадайте, что будет.

Похохатывая, кредитор вышел. На ходу выдернул ключ из сломанного замка, а дверь оставил нараспашку.

Ещё до полудня мансарда опустела.

* * *

Когда экипаж подкатил к воротам замка, Климт вышел из коляски первым: выгрузил чемоданы и спрыгнул на булыжник сам. Эгон помог сойти пожилой даме, а когда экипаж опустел, кучер щёлкнул вожжами, и лошади двинулись с места, описав круг по двору, прежде чем зацокать прочь по неровной дороге. Климт и Валери постояли, вдыхая чистый сельский воздух. Эгон тем временем пересёк мост, который вёл через ров в самое сердце этого жилища, похожего на крепость. Пара направилась за ним, Валери поглядывала влево, Климт — вправо, через низкую ограду моста. Когда-то ров был достаточно глубок, чтобы служить замку защитой, но теперь четыре геральдических медведя натягивали ржавые цепи моста над завалами стволов и ветвей. Климт с Валери миновали ворота, над которыми висел герб, пострадавший от непогоды. Вошли под арочный свод башни и окунулись в тень, а из неё вынырнули на яркое солнце замкового двора — первого из нескольких. По взмаху руки Эгона они последовали за ним дальше — новые арки и переходы и всё более причудливые дворы. Каждый следующий оказывался теснее предыдущего, стены вздымались выше, узоры сграфитто на них становились всё прихотливее и ярче, а проходы всё уже. Наконец они миновали самое сердце замка и очутились на южной его стороне. Эгон уже стоял в арке. Он поманил к себе друзей, и их шаги гулким эхом отдались от вековых каменных стен. Все трое наклонились и поглядели сквозь узкие бойницы в стене, которые когда-то служили лучникам, оборонявшим замок. Внизу расстилался город. Замок вздымался на горе высоко над Крумау[17], и иззубренные скалы сливались с гладкими стенами замковых укреплений. На восточной стороне замка высился розово-белый донжон с серыми башенками, нависая над жилыми постройками поменьше, чьи узкие окошки тоже свидетельствовали о том, что некогда это было крепостное укрепление. Теперь за этими окнами в роскошной обстановке доживало вырождающееся аристократическое семейство. Бархатные шторы на окнах выцвели, мебель потускнела без полировки; восточные окна выходили на холмы, которые купались в июньском солнце, скромно прячась в розовой дымке цветущих деревьев; южные окна смотрели на летнюю пестрядь стен, крыш и белья на верёвках — городок Крумау.

Сердце города заключено было в изгиб реки, чьи медленные воды за столетия отделили остров. Теперь он был тесно застроен домами с низенькими потолками. Черепичные крыши — палитра терракоты, стены — палитра охры: жёлтые, бежевые, оранжевые, коричневые. Дома словно перетекали один в другой, и казалось, будто все они сливаются в одну постройку. Улицы разбегались серой запутанной паутиной, узкими извилистыми щелями между лепившихся друг к другу домов, лавок и церквей, нагромождённых на клочке суши. Река затягивала городок тёмной серо-зелёной петлёй, и один берег служил крутым откосом рва у южной стены замка, а на другом, травянистом и пологом, поднимались городские строения. За городом на горизонте тянулся лес.

— Который из них? — спросил Климт.

Эгон провёл Валери чуть дальше по площадке, туда, откуда Крумау был виден лучше. Он разглядывал городок — сначала ближние постройки помельче, потом дома побольше вдали. Перешёл к соседней бойнице.

— Память подводит?

— Погоди минутку.

— Барахтаешься в водах Леты, реки забвения?

— Заткнись, а?

Эгон шагнул к соседней бойнице и всмотрелся в город, скользнул взглядом по линии реки, по женщинам, стирающим бельё в пене у плотины, и по груде щебня, сваленной на берегу чуть выше, в изгибе русла.

— Вот там, посерёдке, или повыше с другой стороны?

— Не могу вспомнить!

— Поторопись.

— У самой реки — больше ничего не помню.

— Река здесь повсюду.

Валери положила руку на плечо Эгону.

— Не спеши. Понемногу само вспомнится.

Жители Крумау и головы не поворачивали, когда трое путешественников шли мимо них по узким улочкам, через деревянный мост, пока наконец не очутились на Рыбальской улице, где когда-то жила мать Эгона. Они поставили чемоданы на крыльцо под дребезжащим навесом, и Эгон вытащил из-под порога запасной ключ. Сдул с него ржавую пыль. Ключ заскрежетал в замке. Климт и Валери вслед за Эгоном вошли в дом. Они принялись сдёргивать чехлы, которые окутывали мебель, в воздух взлетели облака пыли, и сотни пылинок заплясали в лучах солнца. Так они переходили из комнаты в комнату, и пол скрипел и проседал у них под ногами — здесь давно не бывало ни единой живой души. В спальне успела свить гнездо семья скворцов, и постельное бельё было замарано серо-зелёными потёками помёта; отпечатки птичьих когтей клинописью тянулись по запылённым подоконникам и шкафам. Плети плюща пробрались внутрь через щели в рамах, и теперь переплетались в тёмных углах; на кушетке были явственно различимы следы яростного совокупления какой-то парочки; порыжелое зеркало показало искажённое отражение Эгона — пятна ржавчины покрывали поверхность стекла и сползали на его лицо.

Мари привозила Эгона сюда лишь дважды, когда её родители были ещё живы: в первый раз в три года, а потом несколько лет спустя. Она усаживала его на колени молчаливой старухе, которая беззубым ртом повторяла ему «babička»[18]. Здесь Эгон прожил месяц, купался в речке, бегал по замковым дворикам, размахивая мечом, сколоченным из двух кусков коряги. А когда Эгон с матерью вернулись в Тульн, отец запретил впредь бывать в Крумау: сельская Богемия, где полно грубого мужичья и отбросов общества, — не место для сына железнодорожного инспектора.

Мари ещё приезжала сюда потом раз в год, но одна, без детей. Для неё Крумау был убежищем, лечебницей, где она оправлялась всякий раз после того, как капризная матка вновь её подводила, — всякий раз, когда становилось совсем невмоготу от имперских замашек супруга, когда хотелось окунуться в простую жизнь, какую она вела до его поездов. После того, как её мать скончалась зимой от инфлюэнцы, занесённой в городок речными ледяными ветрами, Мари больше в Крумау не наведывалась, но бережно хранила воспоминания о нём и занимала детей рассказами о волшебном городке, где прошли её детство и юность. Она выдумывала сказки о принцах и принцессах, драконах и медведях, богемских королях, которые отважно защищали город со стен замка; рассказывала о нимфах, что плескались в реке и по ночам выходили на берег соблазнять женатых мужчин; пела детям колыбельные на шероховатом наречии своих родителей; умела сплести поистине эпическое повествование вокруг простого мясника, учителя скрипки, сапожника, ювелира и живописца — и всех их Эгон запомнил по именам. Так она придумала целое общество, героев которого Эгон знал заочно и помнил всю жизнь, но никогда не встречал.

* * *

В первое же утро Эгон встал задолго до Климта с Валери. Они спали поближе к угасшему камину, сплелись в тесном объятии под одеялом, — локти и колени торчат острыми углами. Эгон вышел на крыльцо, присел, натянул сапоги. Провёл рукой по подоконнику, ещё мокрому от росы, вытер влажной ладонью лицо, пригладил волосы, встрёпанные спросонья. Потом направился к реке, через маленький пешеходный мостик — в центр городка. Спустился на две ступени под вывеской в виде жестяной розы и задел макушкой низкую притолоку. Покачался с носка на пятку — под ногами поскрипывал песок.

— Abyste neuklouzl, pane![19]

Несмотря на предупреждение, он поскользнулся и едва не упал. Лавочница хихикнула и вернулась к беседе с пожилой покупательницей, которая укладывала яйца в корзину. Говорила она на языке, который Эгону был знаком, но непонятен — славянское наречие ласкало слух, но смысл слов упорно ускользал: malý, vlak, úsměv, tatínek[20] Когда же Эгон открыл рот, то с губ сорвался городской немецкий, и обе женщины смолкли. Он поздоровался и, объясняясь жестами, купил полбуханки хлеба, немного яиц и кусок ветчины. Вышел, и, как только поднялся по ступеням, женщины заговорили вновь.

Эгон прогулялся по городу и даже заглянул на гору в замок, а когда вернулся домой, Климт и Валери сидели у горящего очага и в огне потрескивали гнутые ножки кухонного табурета. Все кухонные шкафчики стояли нараспашку, а на столе, как башни, теснились бутылки и стаканы с красноватым осадком на донышке.

— Приятно видеть, что вы тут уже расположились как дома.

— Пригласили на завтрак Бахуса, — сказал Климт, поднимая стакан.

Валери встала, нагишом прошла к постели, укуталась в покрывало. Протянула стакан Эгону. Тот помотал головой.

— Где вы всё это раздобыли?

— Видел на террасе старые ржавые ножницы? Мы выменяли их у одного фермера на несколько бутылок домашнего.

— А как же хлеб, кофе? Мыло?

— Эликсир, дружок! Эликсир! — Климт отсалютовал стаканом и осушил его. — Единственный путь к подлинному вдохновению. — Он сглотнул так, что плечи дрогнули. — Ты же сказал, что самое необходимое купишь сам. — Климт ткнул в свёрток, который Эгон держал под мышкой. — Очень мило с твоей стороны.

— С топливом надо бы поэкономнее.

— Ради всего святого, успокойся. Тебе теперь не о чем тревожиться. Ты далеко от этих забот. Сядь-ка, отдохни и выпей стаканчик. — Климт налил приятелю вина. — Прими лекарство — тебе сразу полегчает. Времени на всё вдосталь. — Он пересел на кушетку к Валери, она распахнула покрывало и приняла Климта в объятия, и он прижался к её тёплому телу. — Здесь тебя никто не найдёт.

— Попозже можем пойти искупаться, если хочешь, — тихонько, как девочка, сказала она. — Посмотришь, как я ныряю с моста. Я ведь отлично ныряю, правда, Густав?

— Ещё как, милая.

Она погладила Климта по лысеющей голове, потом по шее — невинно и в то же время по-хозяйски. Эгон успел увидеть, как она подрастала где-то под боком, пока он дружил с художником, и была Климту то моделью, то любовницей, то служанкой. Другие женщины приходили и уходили, но Валери всегда была в мастерской, сначала юной девушкой, потом созревающей женщиной, и всё тяжелее звучали её шаги, когда она спешила отворить дверь, и всё заметнее округлялось и наливалось тело. Она давно уже не вплетала в волосы ленточки, и теперь рыжевато-каштановая грива, спадавшая по плечам на серое покрывало, сама по себе приковывала взгляд. Порой она вела себя по-детски невинно и льнула к Климту, как восторженный и неумелый подросток; а то держалась опытной соблазнительницей, хорошо знающей чары своего тугого и упругого тела, и принимала будто бы естественные позы, от которых горожане средних лет просто шеи сворачивали на улицах. Детский нежный подбородочек потяжелел, а в некоторых неудачных ракурсах под ним виднелась складка, и профиль с орлиным носом стал величественным. Ярко голубели глаза, и в них острыми точками чернели зрачки.

— Сегодня чудный денёк для купания.

Эгон отвернулся.

— Делай как знаешь, — сказал Климт. — Мы поехали ради тебя.

* * *

Он изучал очередную уличную потаскуху, как изучал до неё десятки других. Каждую родинку выписывал с таким нажимом, будто это были узлы в древесине старого дерева, резкими мазками изображал туго натянутую кожу. Климт давал указания, лёжа на постели в глубине комнаты, — советовал, какой цвет лучше выбрать, показывал нужные изгибы на теле Валери, которая нежилась рядом с ним. Но Эгона от одного вида спелой женственности воротило. Он медлил каждый раз, как обмакивал кисть в густой чёрный, чтобы положить ещё один слой краски на вороные волосы. Останавливался и начинал снова, торопился, кисть так и мелькала по бумаге, затеняя впадины подмышек, расщелину лобка.

Фоном он написал светлую стену, не став прорисовывать трещины на штукатурке, пятна, мышиные норы, которые были отчётливо видны. Выпуклее прописал груди, подчеркнул соски — на картине они торчали куда заметнее, чем на увядшем теле натурщицы средних лет. Но глаза он не нарисовал, а спрятал под полями широкополой шляпы, попросив женщину надвинуть её на лицо. Она и то и дело разваливала колени пошире, но, когда Эгон резко одёргивал её, сдвигала вновь. Женщина отвечала сипловатым смешком, косясь на Климта и Валери, которые блаженствовали в опиумной неге на постели за спиной у художника. Эгон положил кисть на край мольберта, отёр руки о фартук и сел на стул в углу.

Климт поднял голову, мигнул и снова откинулся на кровать.

— Ну, всё? — спросила проститутка. Эгон снял со спинки стула платье и швырнул ей. — Говорю, всё, что ль?

— Можешь идти. — Он извлёк из кармана пиджака, висевшего тут же на ручке шкафа, несколько монет, протянул ей. Пиджак был Климта. Она поймала платье, надела, взяла деньги. — Завтра приходить не надо, спасибо.

— Но вот он мне сказал прийти и завтра.

— А дом — мой, и распоряжаюсь тут я.

— Я сюда не ради забавы пришла.

— Послушай, у меня в мыслях не было тебя побеспокоить. Но сеансов больше не будет. Теперь давай одевайся и уходи.

— Чудаки вы какие-то…

— Убирайся!

Она плюнула на пол под ноги Эгону и вылетела за дверь. Климт набросил на плечи покрывало, приблизился к мольберту. Постоял перед картиной, внимательно изучая её.

— Вернётся.

Эгон взял кисти — вымыть.

— Нет, здесь — больше такого не будет.

— Тебе просто нужно время.

— Больше — нет.

— Я найду тебе другую, помоложе, посвежее. Сегодня утром приметил у церкви молодую девчонку. Наверняка тело хорошее.

— Нет, хватит! Хочешь и тут продолжать — тоже можешь выметаться! Ну, убирайся!

Климт потуже стянул покрывало на плечах, прошлёпал босиком к кровати.

— Не смей от меня отворачиваться, Густав!

Старший посмотрел на Эгона, улыбнулся и плюхнулся ничком рядом с Валери.

— Терпение, мой мальчик, — пробормотал он в подушку. — Всё наладится.

Эгон сдёрнул холст с мольберта, вышел на террасу и обеими руками швырнул его в высокую траву.

— Наверно, думаете, будто помогаете мне! — крикнул он парочке на постели. — Тратьте время на что хотите, только свои желания мне не навязывайте! Уходите, и всё! Оставьте меня в покое!

Эгон сел на перевёрнутое ведро и спрятал лицо в ладонях. Закашлялся. Нитка слюны повисла на губах, медленно капнула на крыльцо. Он сплюнул ещё раз, и половицы окрасились кровью из прокушенной губы.

* * *

Лето набирало силу, дни становились длиннее, и Климт с Валери проводили в доме всё меньше времени. Они стали завсегдатаями городских гостиниц и участвовали в постановках-бурлесках странствующих театральных трупп. Шумная слава Климта привлекала к нему гуляк и прихлебателей, своеобразный клан городских кутил, псевдо-художников и пронырливых честолюбцев, которые всей шайкой перемещались из кабака в кабак, пока заведения не закрывались и во главе со своим предводителем они не возвращались в дом у реки. Тут они топили камин наспех поломанной мебелью, танцевали, пели, совокуплялись, валились спать. Эгон вставал затемно, когда нестройный хор пьяных песен, свар и любовных стонов ещё пробивался сквозь кухонную дверь. Он шёл по Рыбальской улице к реке, смотрел, как птицы и насекомые носятся над водной гладью, наблюдал, как восходит солнце. Потом возвращался домой по узким улочкам под перестук отворяющихся ставень и, прежде чем направиться в замок, заходил в лавку под жестяной розой.

— Dobrý den, paní Gottová[21], — сказал Эгон, обратившись к лавочнице по-чешски. Улыбнулся и машинально приложил ладонь к щеке — расхожий чешский приветственный жест, от которого на него тотчас нахлынуло некогда запретное прошлое. Лавочница всегда выходила ему навстречу из подсобного помещения, едва звякал колокольчик над дверью.

— Dobrý den, mladý рапе. Ráda vás vidím. Jak se dařÍ?[22]

Эгон вежливо кивал в ответ — с натянутой улыбкой, которую приберегал для прислуги и тех, кто говорил лишь на одном языке.

Лавочница извлекла из-под прилавка свёрток, протянула Эгону.

— Вам как всегда, герр Шиле. — Она с трудом складывала немецкие слова.

Сквозь тряпицу его пальцы коснулись неровной тёплой корки свежего хлеба. Он улыбнулся.

— Мос vám děkuji[23].

— Nemáte zac[24].

Потом она придвинула ему бутылку «Будовицкого»; Эгон сделал изрядный глоток и сунул её в карман. По плитчатому полу простучали новенькие набойки — это появилась дочь лавочницы. Она скользнула мимо матери, пригнулась, нырнула под откидной прилавок. Подлетела к Эгону, он наклонился и подхватил её на руки и закружил, так что ножки её болтались в воздухе раздвоенным ласточкиным хвостом. Она чмокнула его в щёку.

— Герр Шиле, можно мне сегодня опять прийти? Ну можно?

В голосе у неё звучал лёгкий немецкий акцент. Эгон пригладил ей чёлку.

— Сначала лучше спроси маму. — Он повернулся, не выпуская девочку, так, чтобы она посмотрела на мать. Она залепетала, торопливо, задыхаясь, глотая концы фраз — так и сыпала «prosím, prosÍm, němčinu, prosím, prosím, mamko»[25].

— Вы в замке будете, где и всегда? — спросила лавочница.

— Да, у розария. Я пробуду там почти весь день.

— Ежели она вам мешает, так скажите, пусть тут остаётся.

— Честное слово, она мне совсем не мешает. Золото, а не девочка.

Лавочница перешла на чешский — строго наставляла дочку, а та старательно кивала, потом слезла с рук Эгона на пол, послала матери воздушный поцелуй и выбежала за дверь.

— Когда закончу, приведу её домой, фрау Готт.

— Не позже четырёх.

Эгон вышел. Бутылка у него в кармане плеснула пивом и брюки спереди промокли. Девочка, Яна, вприпрыжку помчалась за ним по улице — на один его шаг приходилось два её шажка.

* * *

Бо́льшую часть светового дня Эгон проводил на стенах замка, выискивая новые точки, с которых можно было бы написать покосившиеся домишки Крумау. Отсюда, с высоты, хорошо просматривалась крутая извилина реки, которая резко сворачивала влево и прорезала гобелен пёстрых черепичных крыш. Городок напоминал Эгону человеческое тело: угловатые сочленения и мягкие изгибы. Ранним утром солнце всходило над замком и лучи его падали на дома, а те поскрипывали древесиной и камнем, словно потягивались спросонья под потоками света. Распахивались ставни, в воздухе плыло позвякивание посуды и столовых приборов — хозяйки накрывали завтрак. Потом по улицам топотали тяжёлые шаги — это мужчины торопились на работу, звонили в дверные колокольчики и снимали шляпы, прежде чем войти, или устремлялись прочь из города, в поля. К середине утра их сменяли ручейки девушек — они стекались к деревянному пешеходному мостику, каждая с корзиной белья, и без устали тёрли его на стиральных досках. Иногда порыв ветра приносил на вершину горы, в замок, обрывок песни или девичий щебет, и тогда кисть Эгона замирала над бумагой, он прислушивался — и продолжал работу.

Яна сидела рядом с ним. По утрам, взбудораженная предстоящим днём, она взахлёб болтала о школе, своих кошках, о жизни за пределами городка, о пони на поле у фермера Шнееманна, о том, какой силач её папа, как Ярда ущипнул её на уроке; за полдником впивалась молочными зубами в зерновой хлеб, испечённый матерью, и старательно жевала. Эгон позволял ей запить хлеб глотком-другим пива, а потом девочка засыпала на одеяле около него, положив голову ему на колено или на руку, и на её тонкие лёгкие волосы оседала пыль с одежды Эгона, а грудь мерно поднималась и опускалась в такт глубокому дыханию.

Хотя снизу, из городка, и доносились обрывки беззаботных песен, Эгон редко туда ходил. У него до сих пор звенели в ушах пьяные вопли гостей, а перед глазами так и маячили трупики младенцев; и в ладонях до сих пор пульсировали стигматы изгнанника. Он смотрел на город с высоты — кисть в пальцах, на коленях чистый лист бумаги. Городок напоминал ему умирающего — перепутанная груда рахитичных конечностей, сражённых осенью жизни. Ему казалось, что стены, побитые непогодой, крошатся, что дома опираются друг на друга, как пьяницы, которых не держат ноги, что крыши покосились набекрень, точно изношенные шляпы; мерещилось, будто улицы пусты. Каждый день он созерцал, как город раскрывается перед ним в лучах утреннего солнца и сворачивается с наступлением сумерек — жизнь словно сменялась смертью, и это отражало настроение Эгона. Городок Крумау был бесконечно далёк от бурной столичной жизни Вены: он клонился к тихим и тёмным водам реки Молдау, будто они в любое мгновение готовы были его поглотить.

Когда Яна просыпалась, Эгон отворачивался от городка и прогуливался по территории замка — из розария он вместе с девочкой переходил в запущенные дебри английского парка, спотыкаясь, когда цепкие плети плюща обвивали им щиколотки. Он собирал дикие цветы, чтобы нарисовать их, а Яна дёргала распустившиеся садовые из вазонов-амфор. Эгон прислонялся к какому-нибудь дереву, и ветер шуршал в кроне, показывая более светлую изнанку листвы. Эгон наблюдал, как Яна ощупывает крапчатую сердцевину подсолнуха и пачкается пыльцой, а потом торопливо обтирал ей пальчики краем своего рукава, пока она не успела измазать платье. Потом она играла с обезглавленными цветами, бросив карандаш в опавшую листву, а Эгон тем временем переносил подсолнухи на бумагу: поникшие головки, поблёкшие лепестки, тёмные сердцевины-блюдечки и листья, вялые от щедрого летнего солнца. Молодые побеги, которые тянулись к первому в жизни солнцу, под рукой Эгона превращались в тонкие линии, торчащие из земли, словно костлявые руки. А Яна всё щебетала, рассказывая очередные истории, и бойко вставляла в них только что выученные немецкие слова, которые услышала от Эгона считаные минуты назад.

— Всё одно и то же рисуете: дома и цветы.

— Не всегда.

— А почему вы никогда не рисуете людей?

— Просто больше я их не рисую.

— Но почему? — настаивала она, чертя пальцем по гравию. — И зверей не рисуете. Даже мишек.

— Даже мишек.

— Но мишки славные.

— Знаю.

— Можем в следующий раз пойти гулять по городу. Порисуете людей. У реки. И меня поучите рисовать.

— Чудесная мысль, Яна. Но мне нравится тут, наверху. Здесь столько всего — глаза разбегаются.

— Тут скукотища. Вы уже всё нарисовали. Всё дома и цветы. Дома и цветы. Больше ничегошеньки не рисуете.

— Неправда.

— Правда!

Эгон закрыл папку и повернулся к Яне.

— Ладно. Один разочек пойдём в город — к пешеходному мосту. Но ты же знаешь, мама против, чтобы ты там гуляла. Так что не удивляйся, если она запретит, и мы вернёмся сюда, наверх.

— С вами я пойду куда угодно.

— Поживём — увидим.

Эгон аккуратно сложил кисти и карандаши в деревянный пенал и сунул его в карман брюк. Вылил из баночки воду, завинтил, убрал в другой карман.

— Герр Шиле, а когда вы нарисуете меня?

— Я ведь тебе только что сказал: людей больше не рисую.

— Но я не такая, как тётя, которая живёт у вас в доме.

— Яна, извини, но я больше никогда не буду рисовать людей.

— Почему?

— Не получается, не могу.

— Но почему?

— Слишком грустно.

— Но я не поняла…

— И не поймёшь, Яна.

— Так вы меня нарисуете? Ну, хоть один разочек?

— Пожалуйста, прекрати просить.

— Но я хочу, чтобы вы меня нарисовали. Хочу большой красивый портрет в воскресном платье. И с голубыми бантиками в волосах.

— Когда-нибудь нарисую, — пообещал Эгон.

— Сегодня?

— Нет.

— Ну пожалуйста!

— Когда-нибудь да.

Она обняла Эгона, размазав пыль по его белой рубашке.

* * *

Эгон и Валери смотрели, как Климт вскрывает письма кончиком ножа. Он извлекал тонкие листки из конвертов, а Валери сидела напротив него за кухонным столом, сложив руки. Эгон топтался у окна. Климт развернул два листка, пробежал глазами чернильные строчки.

— Не забегай вперёд! Прочитай вслух, как всегда.

— Я, милочка, буду делать что пожелаю. — Климт шлёпнул Валери по костяшкам — она было протянула руку к листкам. — Ты всё равно читать не умеешь.

Эгон узнал почерк Рёсслера на одном из конвертов, кинулся к столу, сцапал письмо и забился с ним в угол. Климт и ухом не повёл. Он разгладил первый листок и прочистил горло.

— «Дорогой Густав, — начал он. — Надеюсь, это послание застанет тебя в добром здравии. Полагаю, ты до сих пор блаженствуешь в щедрых богемских краях. Ах, как мы все тут тебе завидуем! Видит небо, мы все боимся покрыться плесенью. И что может быть лучше, чем прильнуть к буколической груди Богемии и напитаться свежими силами?»

— Что такое «буколической»?

— Помолчи, красотка. «Тем не менее венское лето совершенно чудесно. Ты упускаешь прелестные картины: солнце так и льётся на дам, которые семенят под кружевными зонтиками по Оперной площади; воздух пронизан ароматами жимолости и весь город — сплошные взгляды украдкой и по-летнему обнажённые лодыжки. Ты пропустил потрясающий суаре у дяди Константина на прошлой неделе. Там были буквально все. Даже Денев. Ходит слух, что его застали на fragrante delicto[26] с одной из дочурок Зарнцке…»

Климт читал дальше, а Валери ахала от каждой новости. Вертя в руке нож, она ковыряла остриём дырку в столешнице.

— «Надеюсь, отдых вдали от имперской колыбели культуры разожжёт твоё артистическое пламя. Достаточно сказать, что даже в отсутствие тебя последние твои работы вызывали всё тот же всплеск противоречий — хвалу и хулу. Гольцу это всегда удаётся отменно. Можно подумать, определённый тип венцев никогда не сумеет переварить твои заигрывание с нашими потаёнными низкими чувствами: для меня же ты по-прежнему Титан среди теней…»

Голос Климта дрогнул: Эгон вышел на террасу, хлопнув дверью.

Валери не промолвила ни слова — ока сидела, прижав ладони ко рту, потрясённая бурным потоком плеоназмов, выходками и вывертами светского венского сброда и poètes maudits[27]. Эгон сел на перевёрнутое ведро и принялся вычищать грязь из-под ногтей. Голос Климта всё ещё доносился из кухонного окна. Художник извлёк из кармана письмо Рёсслера и развернул тонкие, как у Библии, листочки папиросной бумаги.

— Ой, господи! — В дверях появилась Валери. — Ты не поверишь!

— Иди сюда, — крикнул Климт в окно. — Тут такие новости от Антона!

— Мне неинтересно, что там сообщает этот молодой да ранний.

— Хвала Гименею!

Эгон пинком опрокинул ведро, отошёл на другой конец террасы и оттуда стал смотреть на реку.

Валери шлёпнула ладонью по столу, они с Климтом наперебой что-то восторженно восклицали. Потом обнялись и закружились в танце. Климт застучал дверцами буфетов, с грохотом выдвигал и задвигал ящики, пока не отыскал бутылку вина. Валери принесла из комнаты три пустых бокала, пальцем небрежно стёрла с них отпечатки губ. Климт рыскал по дому, ища штопор, сдвигал стопки грязных тарелок — не нашёл, сдался и протолкнул пробку пальцем.

— Он вырезал объявление из газеты, — воскликнула Валери, заглядывая в конверт. Протянула вырезку Климту. — Ну, прочитай, что там сказано? Ну?

— «Четырнадцатого августа в Кристускирхе…»

— Это где?

— В Хитцинге, милочка. Можно мне читать дальше?

— Да, да!

— «…герр Антон Готтлиб Пешка из Хитцинга…»

— Он Готтлиб? А я и не знала!

— Ты помолчишь или нет?

— Ну прости.

— «…из Хитцинга, Вена, художник-график и портретист, заключит законный брак с Гертрудой Шиле, дочерью покойного Адольфа Евгения Шиле из Тульна (управляющего станцией Имперских Австрийских железных дорог) и его жены Мари. Церемонию венчания ведёт патер Рудольф Шеринг».

Валери выскочила на террасу, размахивая газетной вырезкой.

— Если бы не ты…

Климт вышел за ней через чёрный ход, с тремя стаканами вина — оно переплёскивалось через края, струйками сбегало по стеклу, лилось ему на руки и капало на террасу.

— Свадьба состоялась на прошлой неделе, — сообщил Климт пустой террасе.

* * *

Эгон пробудился через два дня — выполз из-под пешеходного моста. Карманы у него были набиты камнями и голова тоже была каменной, но от дешёвого шнапса. Он перекатился на живот, и его вывернуло. Потом отёр росу с лица и волос, расправил перекрученные штанины, вытащил щепки из рукавов пиджака. Сёл, прислонившись к перилам, поглядел на небо, мигая глазами, налитыми кровью. Он привстал, но набитый камнями пиджак тянул вниз, и Эгон рухнул на мост, ударившись головой о доски. Приподнялся ещё раз, из кармана вывалился булыжник, прокатился по мосту, плюхнулся в воду. Эгон медленно выгрузил из карманов остальные камни и по одному побросал их в медленные воды реки. Оказывается, и карманы брюк тоже были набиты камнями — вот почему было не встать. А у ног его валялась верёвка, неумело привязанная к столбику моста — некогда куску железнодорожного рельса, — но второй конец был развязан. Выбросив последний камень, Эгон нащупал в кармане скомканное письмо Рёсслера. Разгладил промокшую бумагу, на которой расплылись чернила, протёр глаза. Потом разложил листки на просушку, придавив камушками помельче. Зажмурился и стал ждать, пока утренний ветерок высушит письмо.

…Когда он дочитал первую страницу, желудок мучительно сжался, и зловонная блевотина обдала рубашку на его груди. Эгон утёр рот рукавом, стал читать дальше. Изящным выверенным слогом Рёсслер перечислял гостей на свадьбе, описывал богатое убранство и подарки. Эгон прервал чтение, встал, перегнулся через перила мостика, посмотрел на своё неясное отражение в реке. Подождал, не капнет ли в мутную воду слеза, но глаза у него слишком опухли, и слёзы не шли. Он скомкал первую страницу и бросил в воду: она поплыла, подскакивая на волнах, но вскоре намокла, отяжелела и погрузилась в тёмную реку.

Эгон поднял с моста вторую страницу, столкнув камушек носком ботинка в воду. Дальше в письме шло вот что:

«Твои незначительные проступки благополучно забыты: всего лишь юношеское безрассудство. Коллекционеры теперь обихаживают стаю свеженьких выпускников Академии — табун бездарных, штампованных эпигонов. Ни у одного из них нет твоего дара, ни один не видит мир так, как видишь ты, но они здесь, в самой гуще событий, якшаются с нужными людьми, с теми, кого ты так презираешь, но от кого всецело зависишь. Коллекционеры, поскольку выбирать им не из чего, покупают у этих юнцов их скверные имитации. Любой твой самый отбракованный набросок и тот мгновенно затмил бы этих посредственностей. Хотя бы один! Но где он? Где эти простые рисунки, нацарапанные твоей рукой? Где, я тебя спрашиваю? Вся тяжёлая упорная работа, которую ты проделал, чтобы создать себе имя и породить новое искусство — всё идёт прахом. Вене тебя не хватает. Нам всем тебя не хватает. Мне лично тебя не хватает. Густав ничего не сообщает о том, как продвигается твоя работа. Только расписывает сельские идиллии и нахваливает простонародье. Пожалуйста, напиши. Мы о тебе очень тревожимся».

Эгон скомкал и эту страницу, занёс руку над водой, но, помедлив, сунул бумажный комок в карман и зашагал домой.

Климт и Валери нежились в объятиях на кушетке, а двое молодых парнюг-фермеров спали за кухонным столом. Третий, баюкая в руках бутылку, выплясывал по кухне нечто невразумительное.

— А вот и Гомер пожаловал! — провозгласил Климт, отрываясь от Валери. — Прекрасная Каллиопа вернула его к нам!

Танцор остановился, растолкал товарищей за столом.

— Мы-то гадали, долго ли ты просидишь у себя на горе и когда спустишься, — продолжал Климт.

— Я ходил к реке.

— Плескаться с сиренами?

Эгон подошёл к вёдрам в углу и жадно выпил ковшик несвежей воды. Струйка пролилась мимо рта на рубашку.

— Никогда тебя таким не видел. — Климт встал, застегнул ширинку, натянул подтяжки. — Даже не представлял себе, что ты способен на подобное. То есть с чего бы вдруг? Но как бы там ни было, а эти слёзы в конце! Чудесно, великолепно. Эпическая традиция в полном расцвете. Вот оно, могущественное воздействие сливовицы.

— Забудь, и всё.

— Конечно, их как громом поразило. То есть никто и не догадывался… Они бы отдали весь заработок за лето, лишь бы поглядеть на такое снова. Всё просили меня, чтобы я уговорил тебя вступить в труппу. Но нет, милый мой Аполлон, я им тебя не уступлю! Ты служишь божеству куда более великому.

— Я никому не служу.

— Ты служишь своему искусству.

— Чушь собачья, — рявкнул один из тех, за столом. Облапил товарища за плечо, и они оба заорали песню.

Валери отбросила одеяло и заплясала по кухне, прыгая с ноги на ногу в такт буханью кулаков об стол. Эгон вышел на террасу, Климт — за ним.

— Где ты только этому всему научился? — спросил он.

Эгон повесил голову, закрыл лицо руками.

— В школе, — невнятно ответил он.

— Что, и на разные голоса говорить?

— Послушай, может, просто забудем?

— Но представление было невероятное.

— Это ты у нас всегда шпаришь классиков.

— Но я не сумел бы сыграть как ты! Ни малейшего шанса, ни проблеска божественного дара у меня нет. Таким премудростям меня в школе не обучали.

— Густав, я не настроен об этом толковать.

Они уселись на террасе. Из кухни неслись разухабистые песни, и надтреснутое контральто Валери пронзительно возвышалось над сиплыми басами. Приятели смотрели, как солнце движется над черепичными крышами.

— Вчера нас разбудила твоя малютка-фея.

Климт отошёл на край террасы, принялся мочиться в куст.

— Что хотела?

— То же, что и все мы. Узнать, где тебя черти носят.

— Не вашего ума дело.

— Если не считать твоего внезапного появления в кабаке у Людвика, никто уже второй день тебя в глаза не видел — с тех самых пор, как ты пробкой вылетел из дома.

— Я не обязан тебе отчитываться, где днюю или ночую.

— Верно, не обязан. — Климт застегнул брюки и повернулся к Эгону. — Но девчушке — обязан. Хотя бы из простой вежливости. Она была так расстроена. И к тому же я уверен — декламацией «Ученика чародея» ты бы завоевал ее сердечко. Впрочем, ты его уже и так завоевал. — Климт высморкался в рукав. — Ну, так куда ты подевался-то? Одарил своей умелой кисточкой какую-нибудь везучую селянку?

— Я ходил к реке.

— К Иппокрене?

— Я вернулся.

* * *

Яна водила ладонью по прибрежной траве, задевала головки диких цветов, стряхивая пыльцу, рассеивая её по воздуху, а Эгон тем временем рисовал, пристроив папку с листами себе на колени. Он услышал тихое «плюх» и ещё раз «плюх» — круглые камушки падали в воду. Над речными волнами летел ветер, взмётывался вверх по берегу, ворошил траву, трепал бельё, которое сушилось у домов на другом берегу. Черепица на их крышах напоминала тесно составленные книги на полках гигантской библиотеки — у каждого переплёта был свой оттенок терракоты: тот выгорел на солнце, этот порос мхом. Если раньше Крумау казался Эгону мёртвым, то теперь он так и дышал жизнью — пёстрые гирлянды чулок, курток, простыней, платьев тянулись вдоль каждой потрескавшейся стены, покачивались в проёмах тёмных окон, танцевали на ветру, точно призраки, населяющие покинутый балкон. Отсюда, с берега реки, городок уже не казался нагромождением крыш и покривившихся стен, но живым гобеленом, яркие краски которого переплетались и дышали.

Яна обняла Эгона за плечи, заглянула в рисунок.

— Видите, тут, внизу, гораздо лучше, да?

Эгон кивнул, погладил загрубевшей ладонью её тонкое предплечье.

— А где все?

— На воскресной мессе.

— Твоя мама не будет беспокоиться?

— Да она и не замечает, где я.

— Вообще-то нечего тебе тут делать.

Девочка отпустила его и снова улеглась навзничь в траву, потом перевернулась на бок и положила голову на сложенные руки.

Эгон опять посмотрел на безлюдные дома на том берегу — призрачно колыхались на верёвках чьи-то одежды, лишённые плоти. Открыл коробку с акварельными красками — липкие красные и синие квадратики, так основательно вычерпанные кисточкой, что в иных ячейках уже сквозили белые эмалевые донца; в прозрачной банке с водой повисла мутная взвесь. Он помедлил, созерцая, как перед материнским домом машет рукавами, штанинами и подолами сохнущее на верёвке бельё. На террасе что-то мелькнуло. Он вгляделся — там, за колыханием ткани, в дверном проёме мелькнуло нагое тело. Да, Валери стояла в ванне, а Климт тёр ей спину — от лопаток и ниже, ниже. Вот он взял фаянсовый кувшин и окатил её с головой, и она вздрогнула от прохладной воды, так что по спине её заскользили мыльные пузыри. Климт взял фланельку, протёр ей лицо, почистил уголком ткани уши, вертя пальцем. Эгон наблюдал как заворожённый: рука Климта обходила, оглаживала все изгибы её тела, потом он легонько толкнул Валери в спину, она нагнулась, он прошёлся полотенцем между её ляжек. Валери поцеловала его — то ли в щёку, то ли в губы, не разобрать было, Эгон видел лишь её рыжий затылок. Выбралась из ванны — с ног стекала вода, — и любовники скрылись в сумеречной глубине комнаты.

Эгон выждал ещё несколько минут, чтобы добавить к рисунку новые детали, но сосредоточиться ему больше не удалось. Так что он убрал кисти, подул на акварель и сложил её в сумку с растянутыми и выгоревшими лямками. Откинулся, облокотившись на траву. Тут только он понял, что Яна наблюдает за ним.

— Ты хорошо поспала?

— А я и не спала, — улыбнулась она.

— Но ты ведь лежала с закрытыми глазами, я видел.

— Может, и так.

— Я отведу тебя домой.

— Сначала покажите мне рисунок.

— Я его уже убрал.

— Но я хочу поглядеть!

— Не сейчас.

Яна встала, расправила юбку на узких бёдрах. Внимательно посмотрела на свою руку — та припухала на глазах, сначала побелела, потом порозовела, потом снова побелела, и на коже обозначились отметины зубов. Вот проступили капельки крови. Эгон встал и смотрел, как они сочатся на солнце, потом отёр царапину. Примятые травинки распрямились там, где только что лежала Яна, и мужчина с девочкой проследили глазами, как отвратительный серый зверёк исчез в расщелине сухой земли.

— Больно тебе?

Она помотала головой. Эгон взял её за руку, всмотрелся в ладошку, крест-накрест расчерченную розово-белым отпечатком приречной травы, с какими-то семенами, впечатанными в самую линию жизни. Погладил девочку по волосам — накалённый солнцем затылок, влажные от испарины виски. Припал губами к её ладони. Сморгнул капли пота, катившиеся у него по лбу. Яна отдёрнула руку и размашисто зашагала вперёд, и высокая трава хлестала её по ногам. На мосту она остановилась и оглянулась на Эгона, потом обежала взглядом дома, притопывая по доскам. И пошла дальше, держась чуть впереди — то подпрыгнет, то остановится, помедлит, подскочит, проведёт рукой по облезлой штукатурке фасадов, погладит живой вопросительный знак кошачьего хвоста. Потом она помахала Эгону и запрыгала по ступенькам в материнскую лавку.

Эгон отдал фрау Готт полотняную тряпицу и поставил на прилавок пустую бутылку из-под пива.

— Děkuji vám jěstě jednou[28].

— Bitte schön[29].

Она убрала бутылку на полку за спиной. Яна подбежала к матери, начала зарываться в её фартук и подол, пока не вжалась лицом в мягкие нижние юбки. Потом разомкнула хватку, и многослойная завеса упала обратно.

— Куда вы ходили нынче утром?

— На мессу.

— Не ври мне.

— Мы первыми вышли. Мы с Катериной сидели слева.

— Если только узнаю, что ты…

— Но я правда была на мессе. Сидела слева. Честное слово. Вот хоть его спроси.

Фрау Готт перевела взгляд на Эгона.

— Сегодня я вас в церкви не видала.

— Я обычно и не хожу. Это не…

— Но она говорит, вы там были.

— Так я подождал её снаружи. А потом мы пошли на реку, вы ведь позволили.

— Но сначала церковь. Сначала всегда в церковь. В городе все ходят на мессу. Яна тоже.

— Уверяю вас, она была на мессе. Ведь день потом гимны пела.

Фрау Готт наклонилась к дочке, пригладила той волосы, стряхнула пыль с платьица.

— Она хорошо себя вела?

— Я в воду ни ногой, mamko[30].

— Hodná holcicka[31]. Надеюсь, вам не мешала.

— Вовсе нет. Она очень старалась всё лето — уже так хорошо говорит, что теперь сойдёт за австрийку.

— Мужу-то не того надо.

Эгон улыбнулся, вежливо подождал, собрался идти.

— Auf Wiedersehen[32].

— Auf Wiedersehen.

Его тяжёлый башмак уже коснулся истёртой ступеньки, когда Яна подала голос:

— А что мы сегодня видали, нипочём не угадаешь, mamko. — Она снова заговорила по-немецки, и Эгон застыл.

— Что, милая?

— Видали, как тётя купалась.

— Послушай-ка меня. — Фрау Готт перешла на чешский. — Тебе сто раз было говорено, что в реке купаться нельзя. Может, пани Пендрова своей дочке и позволяет, но мне до того и дела нет.

— А она вовсе даже и не в речке купалась, mamko, — по-немецки перебила Яна. — В ванне.

— Что?

— У него там на рисунке всё нарисовано.

— Если ты мне врёшь…

— Не вру!

— Герр Шиле!

Эгон обернулся, и песок на ступеньках скрипнул у него под подошвами.

— Покажите мне ваш рисунок.

— Он не закончен.

— Какая разница? Сию же минуту покажите.

Эгон отстегнул латунную защёлку и вынул рисунок — подтолкнул по прилавку указательным пальцем. Фрау Готт взяла листок в костистые руки, поднесла к свету. Яна привстала на цыпочки, вытянула шейку.

— Но где тут ванна?

— Но, mamko, мы видели там ещё и дядю. — Яна заёрзала на месте. — И они целовались.

Фрау Готт повернулась к Эгону.

— Это правда?

— Ну, там… она…

— Где?

— В одном из домов у замка. В окне. Я думал, Яна спит.

— На Рыбальской, mamko.

Лавочница швырнула рисунок на пол.

— Куда вы её водили?

— На реку, вы же сами позволили.

— А как она это увидела?

— Она спала, не знаю…

— Это те, у вас в доме?

— Нет.

— Мужчина и девка? Все знают. Вы… — Она напрасно подыскивала слова и не находила. Запустила в Эгона пивной бутылкой. — Drecksau![33]

Выскочила из-за прилавка, кинулась на Эгона.

— Фрау Готт, прошу вас, вы не то подумали.

— RAUS![34]

Эгон, оскальзываясь, взбежал по истёртым ступеням и вывалился на улицу. Вслед ему полетела ещё одна бутылка и вдребезги разбилась об булыжник у его ног.

* * *

Зрелое летнее солнце светило сквозь дверь террасы прямо на рыхлые ягодицы Климта. Он с улыбкой повернулся к Эгону, держа кисть в зубах, а палитру в руке. Шерсть с лобка волосяной дорожкой взбегала на отвисший живот. Он жестом показал приятелю — мол, присоединяйся: махнул на Валери, которая распростёрлась на кушетке, местами обвитая полотенцами и драпировками. На половичке перед кушеткой ещё не высохли мокрые отпечатки её босых ног. Климт протянул Эгону кусочек угля.

— Настоящая нереида, — прошептал он.

Эгон прошёл мимо товарища, выбив уголь из его протянутой руки, так что грифель прочертил по голой ноге художника чёрную линию. Взял со спинки стула сорочку и набросил на Валери. Она вздрогнула, проснулась, что-то забормотала пересохшими губами.

— Милая, сейчас мы будем рисовать тебя вдвоём.

— Валли, одевайся.

— И не вздумай. Даже не смей шевелиться.

— Будьте столь любезны, оденьтесь, вы, оба.

Валери завозилась, влезая в рукава сорочки. Эгон натянул на неё покрывало.

— В чём дело? — Голый Климт стоял в дверях на террасу.

— Прикройся.

— Всё вернётся. Я тебе обещаю.

— Ты выглядишь по-дурацки.

— Я знаю, что тебе нужно.

— Валли, одевайся.

— Валли, не двигайся. Эгон сейчас будет тебя рисовать. — Климт протянул приятелю кисть. — Ну, давай же.

— Мне нужны тишина и покой, а не полный дом распутников и пьянчужек. А теперь, если не возражаете…

— Твои работы будут продаваться, я знаю, будут!

— Ради всего святого, надень хоть какие-нибудь штаны!

— Эгон, твоё имя получит известность. Обещаю тебе. Но нужно тебе нечто гораздо более значительное.

— Мне нужно, чтобы вас обоих здесь не было. Ну?

— Тебе нужна хорошая встряска; чтобы ты увлёкся, очертя голову, испугался, отчаялся, гордился… — Климт провёл золотистым грифелем по щеке Валери и вниз в вырез сорочки, так что на коже остался сверкающий след. — Ну же, Эгон. Давай вместе нарисуем эту восхитительную нимфу.

— Немедленно вон оба!

— Это ничего не изменит.

Эгон смерил голого Климта взглядом.

— Просто уезжайте, а?

— Но мы не можем бросить тебя в таком состоянии. Ты не готов возвращаться в Вену. Четырёх месяцев было маловато.

— Я остаюсь.

— И ты начнёшь снова рисовать. Будем работать вместе.

Климт опять протянул кисть и кивнул на мольберт.

— Тебе здесь не у себя дома, Густав.

— Что?

— У тебя неделя на сборы.

Глава 9

Мёд и кровь

Эгон перешагнул сточную канаву и подошёл к дому. Дверь была изъедена непогодой. Ему открыл какой-то человек, объяснявшийся на ломаном немецком, и повёл вниз по лестнице. Эгона окутало облако пара и запах заношенной одежды. Она ссутулилась в кресле, и очертаний тела было не разобрать под одеялами и покрывалами. В дверь просочился луч света, выхватил из полумрака кольцо у неё на пальце, сверкнул на золотом ободке. В углу горела свеча, едва озаряя стену с пожелтелыми фотографиями и покоробленными открытками. Она подняла глаза, увидела Эгона, вновь опустила взгляд.

— Здравствуй, мама. — Он подошёл поближе. — Хорошо выглядишь.

Наклонился, поцеловал её в щёку, ощутил губами морщинистую кожу.

— Дни, месяцы, годы. Теперь разница невелика.

— Слишком много времени прошло.

— А ты не оправдывайся.

— Я только вчера вернулся в Вену…

Она стянула одеяло на плечах.

— Дом цел?

— Конечно.

— Рендт написал — видел, что там кто-то живёт.

— Я хотел тебя заранее попросить, но…

— Дом такой же твой, как и мой и её.

— Нет, всё равно я обязан был написать.

— Когда ты уедешь?

— Завтра.

— Но ради меня стоило приехать? — Она закашлялась, Эгон поднёс к её лицу платок. Она помотала головой, отказываясь. — Принеси мне попить, ладно?

Эгон сходил в угол комнаты, где стоял кувшин с водой, подёрнутый изнутри пузырьками, льнувшими к стеклу. Налил в оловянную чашку и отнёс матери. Она попила, уронила руку, и чашка затерялась в дюнах-складках одеял.

— Жильё не ахти какое, знаю, но его оплачивает дядя Антона. У сербов этажом выше — что ни день, то скандалы.

— Прости, я отсутствовал — не мог помочь.

— Они всё так устроили — носильщиков от самого поезда. Я про Антона и этого любезного господина, Рёсслера. Уж не знаю, как бы я без них управилась.

— Нельзя мне было так тебя бросать…

— Не в первый раз.

— Всё равно это не оправдание.

— Я и не рассчитывала, что ты примчишься по полям и лугам и увезёшь меня в конном экипаже. — Она помолчала, отёрла рот. — Да и всё равно никого больше не осталось. Даже Мелани уехала. Она всегда ненавидела Тульн.

— Не пишет ни строчки.

— Как и ты. — Она глотнула ещё воды, опять закашлялась. — Вышла замуж за портного из Клостернойбурга. Бедняжка.

Эгон придвинул стул поближе к креслу матери и поплотнее закутал её в одеяла.

— Полагаю, у тебя больше не хватит дерзости попросить то, за чем ты приехал.

Эгон отвёл глаза.

— Всё, что у меня осталось, вон там, в ящике. — Из складок шали вынырнул крючковатый палец, ткнул в сторону комода. — Бери. Только оставь мне немного, чтобы припасов на неделю хватило.

Эгон не шелохнулся.

— Ну же, бери.

Эгон выдвинул ящик, посмотрел на тощую пачечку банкнот, которые были аккуратно сложены рядом с кучкой позеленевших монет, и задвинул обратно.

— Леопольд мне теперь ничего не оставляет.

— Но тебе необязательно тут находиться.

— А куда мне ещё было деваться?

— Этого можно было избежать. Если бы я только…

— И тогда тебе не пришлось бы являться ко мне вот так… в таком виде. Ты только погляди на себя. — Она указала на высокое зеркало, прислонённое к стене. — У тебя когда-то были красивые волосы.

Эгон провёл по ним рукой. Подошёл к зеркалу: волосы торчали клоками, он ведь остриг их сам. Они пропитались речными запахами, пересохли и лохматились точно растрёпанный корабельный канат. Утром он ещё купался в Молдау, и к волосам прилипли обрывки водорослей. Лицо было бледное, с тенью неровной щетины.

— Когда-то он подарил мне это зеркало на медовый месяц. Бог весть, зачем я его до сих пор храню.

Эгон пробежался пальцами по раме зеркала. Повернулся к матери.

— Он того не стоит.

Эгон зашёл ей за спину, избегая её взгляда.

— Готова ручаться, тогда ты думал, будто перед тобой открываются новые дороги, и он ещё будет тобой гордиться. А теперь только посмотри на себя. — Она с трудом изогнула шею, чтобы увидеть его. — Но ты всё равно в его породу. Это было заметно, даже когда ты изо всех сил расписывал на публику, каким он был заботливым и как нежил под крылышком своих дочурок.

— Пожалуйста, не надо так говорить.

— Мне с воспоминаниями о нём возиться без надобности, не то что тебе. Больше-то он нигде на свете и не живёт.

— Сама знаешь, это неправда.

— О наследстве, которое он мне оставил, и говорить нечего. — Она выпростала из кокона одеял ногу, сплошь в шрамах на голени и бедре. Эгон потянулся было прикоснуться к отверделой коже, но она резко убрала ногу.

— И вот так всякий раз, как вы с сестрой устраивали проказы. Если он чего и не выносил, так это непослушания. Лупцевать ремнём вас у него никогда духу не хватало. Стоило вам сунуть нос в его кабинет — влетало всякий раз мне. Это я была виновата, что не воспитала вас послушными. Жаловались учителя, тебя выгоняли из школы, вы с Герти дерзили отцу, — и каждый раз он всё вымещал на мне, когда вы уже давно спали. А ты продолжай, свято храни чистенький образ папочки с голубыми глазками, сдувай с него пылинки, только, ради бога, даже не упоминай здесь его имени.

Она пристально посмотрела на Эгона. Тот сполз со стула и опустился на колени, обхватил её, зарылся лицом в её ноги под скомканными одеялами и шалями. Она положила ладонь на его спину. Он весь содрогался от рыданий и что-то неразборчиво бубнил в грубую ткань одеял. Мать всё гладила Эгона длинными тонкими пальцами по спине, по бокам, чувствуя, как выпирают под пиджаком вздымающиеся рёбра.

— Ну-ка, а теперь вставай.

— Прости, прости…

— Твоя сестра вот-вот придёт. Ты же не хочешь, чтобы она видела, как ты плачешь.

Она сжала его руку, и Эгон поднялся и утёр лицо рукавом.

— Она тебя навещает?

— Каждую пятницу к вечеру.

— Тогда мне надо идти. — Он направился к двери.

— Она была бы рада с тобой повидаться, я уверена. Всякий раз жалуется, что от тебя целую вечность нет весточек.

— Всего-то два месяца.

— После свадьбы.

— Я никакого приглашения не получил.

— Никто в это не верит.

— Я должен был присутствовать.

— Вот через минуту сам ей об этом и скажи.

— Нет, мне пора идти.

— Она придёт одна. Антон уехал по делам.

— Мама, пожалуйста. Я повидаюсь с ней в другой раз.

— Другого раза не будет.

— Я ещё приду. Я буду приходить почаще. Обещаю.

— Когда вернёшься, забери это зеркало. Видеть его больше не могу — ни своё отражение, ни раму. Выброси его, пожалуйста.

— Да. Если вернусь. То есть когда вернусь.

Она посмотрела на него угрюмо.

— Прийти сюда можешь, когда пожелаешь, так и знай.

Эгон оглядел тесную комнатку: в углу печурка, умывальный поставец и кувшин. Узкое окно. Он снова обнял мать и поцеловал её на прощание. Снаружи, захлопнув за собой дверь, он ещё постоял с минуту на ступеньках, поправляя пиджак. Заправил выбившийся воротничок, застегнул сызнова пуговицы, которые было застегнул криво и косо, потёр носки ботинок о штанины сзади. Запрокинул голову, глубоко вдохнул. Зима уже заглянула в Вену, и ветер сулил ночную стужу… Эгон поднял воротник и поглубже засунул руки в карманы. Помедлил, прежде чем нырнуть в уличную толпу; отсюда, с крыльца, он смотрел на прохожих сверху, и лица их были заслонены шляпами. Порылся в кармане, что-то нащупал, вытащил руку: на ладони лежали четыре сложенные банкноты. Он улыбнулся — вот так ловкость рук у матери, — хотел было вернуться в дом, но торопливо зашагал прочь.

В конце улицы он задержался у рыночных лотков и тут увидел сестру: она медленно шла ему навстречу, платье всплескивало красным и зелёным из-под длинного, до земли, черного пальто с шестью крупными серебряными пуговицами; пальто облегало её бёдра. Он отступил и притворился, будто рассматривает орехи на прилавке, но глаза их уже встретились, и он неловко повернулся к ней. Миг — и они уже стояли лицом к лицу. Во впадинке между ключицами у неё поблёскивало ожерелье фасона «капли» — жемчужина в причудливой оплётке, а по бокам два жёлто-красных опала; в ушах качались такие же серьги. Взгляд его поднялся от шеи, ожерелья, белой шали к лицу Герти. На её округлившихся щеках играл румянец, в глазах сверкали слёзы — от ветра. Высокую причёску из рыжеватых волос венчала чёрная шляпа. Эгон обнял её, такую застывшую и неподатливую, она обхватила его руками и подставила под поцелуй щёку. Он взял сестру за руку и тайком нащупал сквозь длинную зелёную перчатку кольцо.

— Ему очень повезло.

Гертруда отступила, высвободила руку.

— Мы тебя ждали на свадьбу.

— Я был в Крумау.

— Но мог бы и приехать по такому случаю. Ты был приглашён и на празднование помолвки, — продолжала она, — и на венчание. Ты единственный, кто не явился.

— И без ещё одного Шиле обошлось, — ответил он. — А ты роскошно выглядишь.

Гертруда покачала головой, моргая от ветра. Потом опустила взгляд и сплела пальцы.

— Поговорим?

— Меня мама ждёт. Почему бы тебе не зайти к нам? Сядем и поговорим обо всём… втроём.

— Я только что от неё. — Эгон потёр затылок. — Она вроде ничего.

— Она ещё нас обоих переживёт.

Повисло отчуждённое молчание, и оба стали озирать прилавки.

— А как Антон? Я давно не получал от него вестей.

— Спрашивает о тебе, как ты догадываешься.

Эгон улыбнулся.

— Часто спрашивает. — Она положила руку на предплечье брата. — Беспокоится о тебе. Как и все мы.

— Вовсе незачем. — Эгон притворился, будто у него зачесалась щека, и заодно высвободился. Провёл по рукаву, забрызганному красками. — Одежда обманчива, но я по-прежнему всё тот же.

— Рада это слышать.

Эгон бегло оглядел улицу, потом взял покорную руку сестры и прижал к своей груди.

— Приходи мне позировать.

— Не могу.

— Прошу тебя.

— Не могу.

— Но почему?

— Антон не разрешит.

— Не его ума дело. Ты моя сестра, боже мой!

— Он видел твои работы.

— Но мне нужна ты.

— Он знает, как ты меня рисуешь.

— Не ему это решать. Герти, ну попозируй мне. Прошу!

— Не могу.

— Но придёшь?

Она помотала головой.

— Оттого что ты вышла замуж, ты ведь не перестала быть моей сестрой.

— Я всегда ею оставалась, но вот ты перестал быть мне братом.

— Как ты можешь такое говорить?

— Ты рисуешь меня не как сестру. А… иначе.

— Но ты для меня значишь гораздо больше, чем сестра.

— Вот именно больше чем сестрой я тебе теперь и не могу быть.

— Но мы…

— Антон… — Она повысила голос. — Эгон, мне надо идти. Мама ждёт. — Она тронулась с места, но Эгон преградил ей дорогу. — Пожалуйста, перестань. Мне пора.

Она попыталась обогнуть его, и тогда он схватил её за кисть.

— Герти, я никуда тебя не пущу, пока ты не пообещаешь, что будешь мне позировать.

— Отпусти!

— Ну скажи!

— Отпусти меня, Эгон. Не устраивай сцен.

— Скажи же!

— Перестань, мне больно.

Из-за ближайшего прилавка вышел кузнец и направился к ним.

— Герти, ты нужна мне!

Гертруда вырвала руку и скрылась в толпе.

— Он бездарь! Только за наживой и гоняется, ублюдок! — крикнул Эгон ей вслед. — Он никчёмный идиот!

Кузнец настиг Эгона.

— Эй, оставьте её в покое.

— Я прославлюсь! Клянусь тебе, я прославлюсь! — Он всё кричал, хотя покупатели и торговцы уже оглядывались на него. — Ты вернёшься! Ты ещё сама придёшь, в ноги бросишься!

Эгон видел, как её чёрная шляпа уплывает прочь, словно траурная лилия. Вот Гертруда остановилась на пороге материнского дома. Оглянется? Сестра сняла шляпу, и, прежде чем она скрылась за дверью, перед Эгоном полыхнул знакомый огонь её рыжих волос.

* * *

Он поскрёб подошвами ботинок о балюстраду, и комья грязи со стуком посыпались на террасу. Под ногами у него шмыгнула мышь — с края ступеньки нырнула в траву и пропала. Трава колыхалась на ветру, он нёс с реки в дом легчайшее дуновение цветов, особенно острое от вечерней прохлады. Эгон ссутулился, свесил руки, точно обезьяна, костяшки пальцев коснулись половиц террасы. Внутри Яна рвала в клочья листы бумаги — акварели, масло, — пока вокруг неё не лёг шуршащий ковёр из остатков и лоскутьев Крумау. На кухонном столе между выщербленных кружек и пустых бутылок ждали нераспечатанные письма.

Кто-то забарабанил в дверь.

Эгон оглянулся — Яна уже направилась открывать, широко распахнув глаза. Он замотал головой и беззвучно зашептал «нет, не надо». Крадучись вернулся в дом. Снял ботинки и на цыпочках пересёк кухню, пока не добрался до половиц, которые не скрипели. Прислушался. Яна одёрнула задравшийся подол. Тишина стояла такая, что было слышно, как зашуршали её накрахмаленные нижние юбки.

В дверь снова ударили кулаком.

Эгон подхватил девочку на руки, прижал к плечу и заходил по кухне, задувая свечи. Наконец вместе с Яной сел на кушетку.

— Твоя мама?

Яна пожала плечами, потом одними губами ответила: «Vater»[35], и тут кулак забухал в дверь снова. Она тесно прильнула к Эгону, и её дрожащий подбородок уткнулся ему как раз в ключицу.

Снова настойчивый стук.

Эгон спустил девочку на пол, набросил ей на плечи пальтишко и подтолкнул к чёрному ходу. Лёгкие ножки беззвучно пробежали по террасе и по мягкой траве. Яна неслась, прижав руки к груди. Он смотрел ей вслед, пока головка девочки не скрылась в путанице луговых трав.

— Есть тут кто? — спросили за дверью.

Голос был женский, молодой.

— Эй?

Он встал, приник ухом к замочной скважине.

— Прошу, откройте, если вы там.

В дверь стукнул чей-то кулак. Эгон попятился.

— Прошу, откройте.

— Кто это?

— Я.

— Кто?

— Валли!

— Чего тебе надо? — спросил он.

— Впустите меня, пожалуйста.

Он отпер дверь, выглянул.

— Спасибо.

Она стояла на крыльце одна, в каждой руке по чемодану. Длинное тёплое пальто, за спиной на ленточке висит потёртая шляпка. Увидела, как взъерошен и как осунулся Эгон, — вытаращила глаза.

— Я вам помешала.

— Вовсе нет. Входи.

Он взял её чемоданы, кивком поманил за собой. Потом помог ей снять пальто, пристроил его на спинку стула.

— Здесь теперь не так гостеприимно и уютно, как было. Но всё равно чувствуй себя как дома.

Она озиралась. Повсюду валялись стопки набросков, они устилали и пол тоже. Под слоем пыли нарисованные деревья и дома казались тусклыми, все листы покоробились, многие были изорваны — ковёр палой листвы, останки ушедшей осени. Валери глянула на лежанку в углу — одеяла всё ещё хранили очертания спавшего там хозяина. На кушетке валялась одежда, громоздилась битая посуда.

— Устраивайся как дома, я же сказал.

— Но тут и сесть некуда.

— Придётся тебе посидеть на полу. Мне было важнее тепло, чем удобство.

— Я ведь вам помешала?

— Нет, что ты.

Эгон притворил дверь на террасу. Сел напротив Валери на истёртый ковёр, взял её за подбородок и заглянул в заплаканные глаза.

— Зачем ты приехала?

— Густав прислал.

— Что случилось?

— Ничего.

— Он захворал?

— Н-н-не совсем.

— Куда-то уехал?

— Нет.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Этот старый хрен тебя выгнал?

— Не совсем.

Эгон вышел на террасу, выдернул подгнивший столбик балюстрады из-под перил. Легко сломал трухлявое дерево об колено. В кухне он встал на колени перед очагом и рукой разгрёб пепел.

— Так он всё ещё в Вене?

— Он сказал — тебе кое-что нужно.

— Он знает, что я и сам-то едва прокормлюсь, куда мне второй рот кормить.

— Ох, зря я приехала.

Она хотела было встать, но Эгон удержал её.

— Нет, не уходи. Оставайся на здоровье. Прости, но я не понимаю, что он такое задумал.

Она обхватила колени руками.

— Он послал меня тебе позировать.

— Ему прекрасно известно, что я этим больше не занимаюсь.

— Говорит — тогда ты сумеешь продавать свои картины. Он хочет помочь.

— Не здесь.

— Если хочешь, я уеду.

— Ты принадлежишь его мастерской.

— Я никому не принадлежу.

Эгон чиркнул спичкой, поднёс огонёк к уголку скомканного наброска. Бумага быстро занялась, сверху он положил трухлявый столбик, поворошил его ножкой от стула. Валери пальцем смахнула с ресниц слезинку.

— Я — подарок. От Густава.

* * *

Эгон разгладил простыни.

— Я лягу на кушетке. Тут беспорядок, уж прости. Ну а теперь давай-ка покормим тебя горячим.

В кухне он принялся шарить по всем ящикам и буфетам. Валери заглянула в кладовку — и тотчас отпрыгнула, царапнув ногтями по крашеной поверхности двери. Эгон мигом очутился рядом, рассмеялся и поднял за хвост дохлую крысу. Размахнулся и зашвырнул далеко в луговую траву.

— Она больше не укусит.

Валери шарила по кувшинам и горшкам, а Эгон тем временем смахивал с кровати паутину. Она сходила на террасу, отодвинула там крайнюю половицу, которая болталась, и вытащила из тайника проржавелую коробку для красок. Эгон открыл коробку, Валери пальцем выколупала оттуда монеты и вполголоса пересчитала.

— Ну, сколько?

— Три кроны или около того.

— Пойдём и пообедаем где-нибудь.

— Но деньги нужны, чтобы завтра купить съестного.

— Если не поедим сейчас, до завтра не доживу.

Они оделись и по пешеходному мостику отправились в город. Из двери таверны на них обрушился стук пивных кружек, пронзительное пение скрипок и многоголосый гвалт: зальчик был битком набит бражниками и плясунами. Над общим гулом взлетали отдельные голоса и тут же тонули во взрывах хохота. Пылал камин, в нём на вертеле жарилась кабанья туша, и капли жира с шипением падали в огонь. Эгон и Валери пробирались сквозь толпу, и какой-то цыган схватил девушку за руку и потащил на середину зальчика. Толпа сомкнулась, Эгона оттеснили, и ему оставалось лишь наблюдать, как цыганский парень, в белой рубахе, расстёгнутой до пупа, со струйками пота на груди, обхватив Валери за талию, кружил её в танце в такт бойкой скрипичной мелодии. Он выпустил её, она, кружась, врезалась в толпу, задевая мужчин и женщин, которые притопывали в такт музыке, и расплёскивали пиво. Эгон поймал её и привлёк к себе, а цыган уже отыскал новую жертву, больше охочую до танцев. Эгон с Валери пробрались в дальний угол таверны — там, под низкими сводами каменного потолка нашлись свободные столики. Подавальщица грохнула на стол две кружки пива и кувшин вина.

— Ой, барышня, то-то радость вас опять видеть. Наши за вами соскучились.

— Это заметно.

Валери жадно отхлебнула пива.

— Барышня, не обессудьте, я уж спрошу. А тот ваш старикан, что ж не пришёл?

— Я сегодня без него, Радка.

— Пожалует — мы уж к нему со всей душой. Коли воротится.

— Я ему так и передам.

— Ну, угощайтесь. Вам, барышня, принести как обычно?

— Да, пожалуйста.

Подавальщица уплыла на кухню: ладные щедрые бёдра так и колыхались под платьем и грязным передником.

— Если твои здешние друзья-приятели не вознамерятся за нас платить, вряд ли мы будем тут завсегдатаями. У меня монет негусто.

— Пока нет.

— Тебе необязательно оставаться в Крумау.

— Я обещала Густаву, что останусь.

— А я в его игры играть не намерен.

— Это не игра. Я приехала, чтобы ты мог меня рисовать. — Она отхлебнула ещё пива. — Он сказал, чтобы я не смела отсюда уезжать, пока ты не нарисуешь меня лучше, чем он.

— Знаешь, ты ведь не обязана во всём его слушаться.

— Но ты уже рисуешь лучше, чем Густав.

— Уезжай прямо сегодня.

— Нет.

Подавальщица сгрузила им на стол блюдо жареного мяса с подливой. Валери отломила кусочек, макнула в соус, положила в рот.

— Зачем ты это делаешь?

— Ради тебя.

— Не ради Густава?

— Я знаю его, сколько себя помню, — жуя, сказала она. — И почти не помню, как жила до встречи с ним. Всё лучшее в моей жизни связано с Густавом. Он мне как отец.

— Отец?

— Даже больше. — Она проглотила ещё кусок, запила вином. — У нас… как у тебя с сестрой.

Эгон резко вскинул голову.

— Так Густав всегда говорит. «Мы как Эгон и его сестра».

— Что он подразумевает?

— Просто повторяю тебе его слова. Ты сам спроси.

Валери сжевала ещё кусочек мяса.

— Герти мне иногда позировала.

— Ну вот тебе и ответ.

Эгон смотрел, как она жуёт ломти ростбифа и как тёплая подлива течёт у неё по пальцам и капает на стол. Она откусывала краем рта, резким движением, обнажая резцы, и потом шумно жевала, откинув голову. Они молча сидели в мерцании свечей, и лица и руки у них блестели от влажных следов вина и мяса. Валери оперлась подбородком на руку и убрала со лба прядь волос. Криво улыбнулась Эгону.

— Ну, так когда ты начнёшь меня рисовать? — спросила она, сглатывая остаток мяса.

— Всё по-прежнему.

— Так и обходишься деревьями и кривыми домишками?

— Я больше не пишу людей.

— Мне что, написать Густаву, чтобы он на тебя надавил? — усмехнулась она.

Эгон ответил ей пустым взглядом. Лицо его ничего не выражало.

— Силой меня не заставишь, — сказал он.

— Начинаем завтра.

* * *

На следующее утро Валери лежала перед ним на террасе, ярко освещённая солнцем, а Эгон писал её, сглаживая недостатки. Он увеличил глаза, которые она не сводила с него, и удлинил их, как на иконе. Линия переносицы на его рисунке стала едва заметной, так что на лице выделялись лишь небесно-голубые озёра глаз. Она улыбалась, глядя на него снизу вверх, а он тем временем рисовал выемку ее верхней губы, чтобы, кроме глаз, на лице видна была ещё и она, но ничего больше.

— Теперь понимаю, почему Густав продержал тебя у себя так долго.

— Он меня никогда не держал. Я сама захотела остаться.

— Тогда как он мог послать тебя сюда?

— Не хотела бы — не поехала бы.

Валери перевела взгляд с реки на город.

— Говори дальше.

Эгон смотрел, как шевелятся её губы, обнажая неровные зубы, похожие на покривившиеся надгробия на кладбище. На рисунке он их выправлял, и под его рукой возникало гораздо более живое и красивое лицо, чем у настоящей Валери — у той-то всего и было в запасе, что три незатейливых выражения: усмехнуться, безразлично насупиться и надтреснуто засмеяться, скаля зубы.

Прошёл день, другой, третий, и на новых рисунках Эгон всё преображал Валери: округлял впалые щёки, писал её и героиней, и роковой женщиной, и богиней, и шлюхой. И с каждым рисунком черты её становились всё благороднее и чётче, а юношеская расплывчатость исчезала. Оттенок кожи менялся в зависимости от времени суток: с утра лицо румянилось и теплело, а в сумерках она получалась у него бледной, светящейся, как безупречный мрамор. И всё же Валери так и не выходила у него по-настоящему красивой, скорее, выражаясь словами Климта, оставалась «интересной».

* * *

Неделю за неделей они снова вдыхали в этот дом жизнь. Валери распахивала окна и двери; ходила к реке стирать постельное бельё вместе с другими горожанками; ржавой косой собственноручно выкосила двор; кладовку заполнила мясом и яйцами, выпрошенными у соседей; переставила мебель так, чтобы солнце осветило вещи, стоявшие раньше в тени. Одну из рубашек Эгона она выкрасила в ярко-красный, и чернила надолго въелись ей в руки и, красными полукружьями, под ногти. Рубашку эту она носила с истовым пылом, закатав рукава, а в жару повязывала её вокруг талии; когда же задувал холодный ветер, застёгивала её на все пуговицы до самой шеи, а манжеты натягивала до кончиков пальцев.

Как-то вечером, когда закат разводил в небе пятна цветных чернил, Эгон вернулся по деревянному мостику с перекинутой через локоть тушкой кролика — получил её от мясника в уплату за то, что подновил вывеску. В другой руке он нёс свою папку и коробку красок. У парадной двери он решил войти с чёрного хода — обогнуть дом и подняться на террасу, повесив тушку кролика на перила. Свернув на террасу, он первым делом увидел Валери — та лежала на расстеленном одеяле. Эгон поспешил к ней, подумав, что, вдруг ей дурно, но услышал, как она с гулким хрипом дышит во сне, и замедлил шаг. Красная рубашка у неё на груди распахнулась, а лицом Валери уткнулась в скатанное пальто — подложила его вместо подушки. Во сне она отвела с лица выбившиеся пряди волос, почесалась и повернулась на бок.

Эгон сел на перевёрнутое ведро. Смотрел, как она вздрагивает от укусов мошки, жужжавшей над ней, и как дрожит от ветра с реки, который раздувал ей полы рубашки, словно воздушных змеев. Она пошевелила ногами под одеялом, показав полоску голого тела между расстёгнутой рубашкой и краем одеяла. Во сне на губах её играла тень улыбки, а левой рукой она укрывала обнажённую грудь под рубашкой. Он слушал, как её лёгкие с присвистом втягивают и выпускают воздух, наблюдал, как поднимается и опадает грудная клетка… Валери согнула ногу, уперев пятку в ягодицу, а потом поднесла руку к рыжим волосам. Они волной упали ей на лицо, и на мгновение она перестала быть похожей на себя.

Эгон расстегнул рубашку, сбросил брюки. Сложил, повесил на перила рядом с мёртвым кроликом. Скользнул под одеяло к лежащей.

— Я ведь сказал, что никогда тебя не покину, — шепнул он.

Валери пошевелилась и, выгнув спину, прижалась к его груди. Эгон поцеловал её в шею, в плечо, обнял за талию, подвёл руки под груди. В ответ она нащупала его бедро и теснее притянула Эгона к себе. Он медленно перевернул её на живот — одеяло соскользнуло, скомкалось — и устроился между её раздвинутых ног. Сначала он двигался не спеша, потом всё быстрее и быстрее, вжимаясь лицом в свёрнутое пальто, которое заглушало её стоны.

* * *

Те дни, когда Эгону не хотелось рисовать, они проводили вместе — вместо обеда устраивали скромный пикник на берегу реки, гуляли по холмам в окрестностях Крумау или бродили по извилистым улочкам городка. В каждой таверне Валери встречали с распростёртыми объятиями, зазывали выпить вина, любопытствовали, где Климт, а потом расспрашивали о застенчивом молодом художнике, который всё рисует там, наверху, в замковом розарии. Несколько завсегдатаев гостиницы в конце Рыбальской улицы однажды зашли к своему соседу-отшельнику, чтобы пригласить его в таверну выпить. Они сунули нос в дом, углядели за спиной у Эгона, как Валери на кушетке кутается в простыню, многозначительно ухмыльнулись и, пошатываясь, побрели обратно в таверну — и всю дорогу продолжали подшучивать над художником. Постепенно по городку расползлись новости, что девица вернулась без старика и теперь живёт вдвоём с молодым. Не прошло и месяца, как местные уже узнавали Эгона в лицо. Прачки здоровались с ним, когда он переходил мост; торговцы и трактирщики запомнили его имя; медведи поднимали головы, когда он пересекал замковый мост. Его шумной известности способствовала и Валери; куда бы он ни пошёл, она держалась рядом. Когда Эгон выходил из дома и шагал по улице, местные так и прилипали к окнам и высовывались из дверей, — рыжеволосую девицу в алой рубашке невозможно было пропустить. Она улыбалась всем без разбора: старым и малым, здоровым и больным, искушённым и невинным, а со взрослыми норовила заигрывать. Щедрее всего она дарила улыбки трактирщикам, которые охотно открывали им с Эгоном кредит, не успевал он подойти к стойке. Поскольку парочка не казала носа на воскресную мессу, по этому поводу в Крумау тоже судачили. Среди местных бражников бродили слухи о том, что в доме на Рыбальской творятся непотребства; кто-то видел, как на террасе мелькнуло голое тело; от мужчин слухи расползлись к трещоткам-жёнушкам, а от тех — к детям, давая пищу бурной фантазии. У каждого было что сказать насчёт отношений, связывающих художника и рыжую: может, друзья, может, любовники, или брат и сестра, или иноверцы, или извращенцы из городских, — или всё вместе, или ничего из названного.

Когда однажды душным воскресным утром Эгон с Валери всё же появились в местной церквушке, священник запнулся и прервал службу, а весь приход с любопытством уставился на вошедших. Церковный холод остудил их разгорячённые жарой лица, да и встретили парочку неприветливо: скрипя скамьями, прихожане выворачивали шеи и неодобрительно пялились на кричащую рубаху Валери. Она с трудом удержалась от смешка, а Эгон тем временем почтительно поклонился.

— Благослови вас Господь, — запинаясь, выдавил он.

— И вас, — ответил священник.

Парочка выскочила наружу; скрипучие двери за ними ещё не закрылись, а они уже расхохотались.

Они сидели на церковном крыльце в обнимку и стонали от хохота, но тут двери отворились, и какая-то девочка тронула Эгона за плечо. Он поднял на неё глаза, мокрые от смеха.

— Да? Что тебе?

— Герр Шиле?

Эгон утёр глаза рукавом, пригляделся.

— Силы небесные, да где же ты пропадала?

Он вскочил и схватил Яну в объятия, но она не поддавалась. Подставил ей щёку — не пожелала поцеловать. Тогда он выпустил её, и напряжённое тело девочки сразу обмякло.

— Вы к нам в лавку больше не ходок.

— Занят был.

— Это всё из-за mamky?

— Конечно, нет.

Девочка хмуро уставилась в землю, потом коротко и неприязненно глянула на Валери.

— Валли, это Яна, Яна, это Валли. — Он потянул девочку за кисть руки.

Валери наклонилась, чтобы поцеловать Яну, но та отстранилась.

— Ты что, не рада меня видеть? — спросил Эгон.

— Вы и в замок больше не ходок.

— Мне нужен был перерыв.

— Могли бы хоть прийти навестить меня. Приехали и даже не зашли.

— Я был дома.

— Вы теперь всегда там. — Она ткнула в Валери. — С ней вот.

Принялась нервно пощипывать подол платья.

— Ну, будет. Не дуйся. Устроим веселье все вместе. Можем потом сходить в замок — втроём.

— А я хочу только с вами.

— И вдвоём с тобой тоже сходим. — Эгон исподтишка покосился на Валери. — Перестань дуться.

Он простёр руки — мол, иди ко мне, обниму. Яна не шелохнулась.

— Хочешь, приходи к нам домой, посидим на террасе, попьём ячменной воды, на реку сходим…

— Меня mamka не пустит, нипочём не пустит.

— А ты ей не говори. Просто приходи к нам сама.

— Она ж знает, что вы приехали. Велела мне к вам не ходить. Говорит… вроде… вроде вы «дурно влияете». Вон про неё все только и судачат. Mamka там, в церкви. Я сказала, меня тошнит, потому и выскочила.

— Врать нехорошо.

— А вы mamce раньше врали, и ничего.

— Яна!

— Я не могу пойти с вами в замок. Она узнает, что мы пошли. Да и люди увидят. Mamka сказала фрау Герольд, а та — Миттельстрадсам и Тиши. Про вас все знают.

— Тогда приходи, когда сплетни поулягутся. Посидим в доме — так нас никто не увидит. Поиграем. Расскажешь, что у тебя случилось интересного.

Яна кивнула.

— Но чтобы её там не было, — упрямо добавила она.

— Валли просто мой друг. Хочешь, тоже приводи друга или подругу.

— Мне ваши друзья не по нраву.

— Яна, не груби! Вы отлично поладите. Просто помни — это наш секрет, договорились?

— Ну, не знаю. — Девочка взбежала по церковным ступеням и потянула на себя тяжёлую дверь. — Нехорошо это как-то.

* * *

С высоты замкового сада Эгон смотрел на нагромождение крыш и шпилей. Он наблюдал, как горожане переходили из дома в дом, из лавки в лавку, как останавливались посреди улиц, завязывали беседы, спорили, шутили. Потом он протёр глаза, вынул из папки чистый лист и приготовился перенести на бумагу оживлённый городской пейзаж. Согнул пальцы, и карандаш затрепетал над белым листом, а художник вслушивался в гул разговоров, стук колёс и голоса сельского скота — все эти звуки приносил сюда ветер. Вот кончик грифеля опустился в середину листа: Эгон прикидывал, где нарисовать городскую площадь.

Он закрыл глаза и улёгся обратно на траву. Колоритные фигуры будничной жизни, захватившие было его внимание, исчезли, как и нестройное гудение насекомых и благоухание роз, плывущее по саду. Он развалился в траве, и всеми его чувствами овладело воспоминание о сонном теле, от которого он оторвался нынче утром. Грифель заскрёб по листу на груди у Эгона, словно художник вслепую переносил на бумагу образ, запечатлённый в его памяти. Почти не глядя, он вырисовывал её лежащую нагую фигуру. Она так крепко прижималась к нему всю ночь, что у него на коже остался чёткий отпечаток её тела, белые отметины, и лишь утром, когда она разжала тесные объятия, расплела руки и ноги, отметины порозовели, и он встал с постели. И вот теперь он рисовал её по этому эскизу, который ещё помнила его кожа. Казалось, её руки и ноги оставили отпечатки по всему его телу — вмятины, складки, и, если собрать их воедино, получалась её фигура, живая, упругая, — связки, кости, мускулы.

Эгон начал с её плеча — именно туда пришёлся его последний поцелуй, когда он уходил утром в замок. Провёл линию ключицы, добавил связки, соединил плечо с локтем; затем локоть с кистью; потом кисть с рукой и в конце концов провёл линию сухожилия, того, которое ночью оплетало его, — до самых кончиков пальцев, тех, что ночью впивались ему в спину. Он перенёс и запечатлел её в измерении за пределами времени и пространства; в области, где взгляд её был и мимолётным, и вечным, где кожа её была и нежной, и болезненно-нечистой, где их взаимная тяга была и плотской, и эфемерной: изменчивая муза.

Возвращаясь из замка с папкой набросков под мышкой, он шёл по узким улочкам города. Когда Эгон проходил мимо, колёсный мастер прервал работу и посмотрел на него, а потом вновь застучал молотком за спиной у Эгона; стайки школьниц хихикали ему вслед; встречный с корзиной картошки на плече в знак приветствия приподнял шапку; и то в одном, то в другом окне на первых этажах колебались кружевные занавески — за ним наблюдали из окон. Эгон задержался было у лавки фрау Готт — ему хотелось холодного пива, — но зашагал дальше и заглянул в другую таверну по пути к дому. Там он в одиночестве уселся за столик в углу, а папку поставил на соседний стул. Хозяин принёс ему кувшин холодного пива, — фаянс был покрыт каплями испарины. Эгон налил пива в кружку и осушил её несколькими торопливыми глотками, потом налил ещё. Оглядел остальных посетителей — в основном здесь пили мужчины, которые зашли пропустить кружечку-другую по дороге из полей домой: одежда в земле после дневных трудов, лица в пыли от зерна. Они болтали, прерывая говор утробным хохотом или шмякая кулаками по столам. Эгон осушил ещё кружку, улыбнулся сам себе. Заплатил трактирщику и попросил отнести оставшееся в кувшине пиво сельским рабочим за соседний стол. Когда он уже шёл к двери, они отсалютовали ему кружками. Он помахал в ответ и вышел на улицу, слыша, как там, в таверне, повторяют его имя.

* * *

Валери добывала еду, выменивая на неё мишурные украшения — броши и прочее; мастерила их на скорую руку из безделушек, которые мать Эгона хранила на дне ящика комода. Тем временем известность Эгона распространилась по окрестностям и достигла ушей некоего местного аристократа: тот заказал пейзаж и несколько портретов своих детей. Эгон покорно повиновался, и теперь каждое утро ждал экипаж, который отвозил его на гору к воротам замка и оттуда лесами в загородное поместье графа. Там он сидел в гостиной, где солнечный свет лился в высокие окна, обрамлённые плотными пурпурными шторами, и набрасывал избалованных графских детей, которые капризничали и не желали позировать. После обеда он обыкновенно выходил на террасу и спускался по ветхой, в трещинах, лестнице во французский сад. На минуту-другую останавливался у рукотворного озера и смотрел, как пчёлы перелетают с цветка на цветок, потом садился где и всегда и старательно рисовал обширные графские угодья. В Крумау он возвращался как раз к ужину, и Валери уже подавала на стол миску густого супу и краюху хлеба. Но, невзирая на голод, прежде ужина он выходил с ней на террасу, там они обнимались и рассказывали друг дружке, как прошёл день. Эгон в основном молчал и слушал, как Валери перечисляет мелкие будничные события. Наконец он садился за стол, — суп успевал простыть, — а Валери, улыбаясь гордой улыбкой хозяйственной супруги, сидела рядом.

Однажды, когда Эгон вернулся в Крумау из графского поместья, дома вместо привычной тишины его встретил звонкий детский смех и женский щебет. В гостиной он сразу увидел Валери в алой рубашке — она разлеглась на ковре вместе с Яной и какой-то её подружкой. Вокруг лежали десятки, если не сотни лоскутков, их сортировали по цветам и выкладывали как мозаику. Девочки подавали Валери лоскутки, а та, вооружившись иголкой и ниткой, сшивала из них единое полотно. Когда Эгон кашлянул на пороге, все три подняли головы. Он опустился на колено, раскрыл объятия. Яна обнимала Валери за плечо, но та велела ей: «Поди поздоровайся с Эгоном», и девочка послушно подошла к художнику. Он схватил её за талию.

— Что у вас тут происходит, Janička?

— Платье шьём.

— Для кого?

— Может, для меня. А может, для Катерины.

Эгон глянул на вторую девочку — теперь та обеими руками обвивала шею Валери.

Выпустил Яну, та вернулась на ковёр.

— И сколько вы над ним возитесь?

— Целую вечность. Валли помогает. И Катеринка.

— Понятно. Должно быть, очень стараетесь.

— Мы с Катериной выбираем цвета, а Валли их сшивает.

Эгон взял будущее платье в руки, полюбовался сочетанием цветов.

— Молодчины, девочки. Наверняка получится очень красиво.

Он повернулся к Валери.

— Милая, нальёшь мне что-нибудь выпить?

Она покорно встала и пошла в кухню. Эгон последовал за ней к окну, где шорох ветвей заглушал их шёпот. На берегу реки покачивалась на ветру бузина.

— Её мать хоть знает, что они тут?

Валери помотала головой.

— А ты представляешь, что будет?

— Но они ведь пришли навестить меня, не тебя.

— А если она пронюхает?

— Не пронюхает.

— На них полагаться нельзя, разболтают.

— Можно.

— А вторая не разболтает?

— Да ты-то тут ни при чём. И вообще, я ведь учу их шитью… а они помогают мне шить на продажу. Экономят нам время и деньги.

— Ты не понимаешь, что ли?

— Им тут нравится — со мной.

Эгон схватил Валери за кисть и притянул к себе.

— И давно они к тебе ходят?

— Недели две уже.

— Почему ты мне ничего не говорила?

— А ты всё время у графа.

— Ну Валли!

— Я решила, будет лучше, если ты не будешь знать.

— А мне о таком надо знать, непременно.

Эгон огляделся и увидел, что картины и наброски повернуты лицом к стене.

— Негоже им видеть твои работы.

— Они всё равно ничего не поймут, — сердитым шёпотом ответил Эгон.

— Они соображают лучше, чем ты полагаешь. Уверена, ты был таким же шустрым.

— Ты такая же.

— Но я не ребёнок.

— Семнадцать — это ещё ребёнок.

Она протянула к нему руку, уронила. Эгон отвернулся, на миг у него перехватило дыхание. Они обнялись.

— Прости, — шепнул он ей на ухо под свалявшимися рыжими волосами.

— Я просто с ними дружу, — ответила она.

Валери вывела его на террасу, и они загляделись на реку, где матери стирали бельё, а старшие дочери присматривали за маленькими. Эгон стоял позади Валери, обнимая её, а она поглаживала его голые руки и счищала частички краски с кожи и волос. Несколько минут они молча покачивались в обнимку, потом тихонько вернулись в дом. Яна и Катерина успели уснуть на ковре, прямо на разложенных лоскутках — бок о бок, сплетя руки; наполовину готовое платье колыхалось рядом с ними точно геральдический флаг; они словно покоились в разноцветном коконе, на фоне которого отчётливо белели их личики, руки и ноги, торчавшие из-под подолов.

— Им пора домой.

Когда девочки проснулись, Валери крепко обняла обеих, и их тёплые податливые тела тесно прильнули к её изгибам и впадинам. Расцеловала в щёки, пригладила им волосы, утёрла лица мокрым полотенцем. Потом, не выпуская из объятий, встала.

— Ещё две минутки.

— Но они уже проснулись, видишь.

— Мне надо дорисовать Катеринкино лицо.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет!

Она посмотрела на его загрубелые руки, на пятна акварели у него на брюках. Покачала головой.

— Они как ангелочки, — сказал он.

— Знаю.

— Устоять невозможно.

— Ты их иногда рисуешь… неподобающе.

Эгон помрачнел.

— Ты знаешь, о чём я.

— Валли, они же просто невинные маленькие девочки: никаких следов страсти или страданий. Такие чистые.

— Ну, когда-нибудь, милый, мы ведь заведём своих детей? — Она прошла за Эгоном на террасу. — Скоро?

Эгон опёрся на перила и засмотрелся на закат: мёд и кровь. А Валери поглядела на двух девочек и выпроводила их через садовую калитку.

* * *

Валери стряпала ужин. Эгон вошёл в кухню, поцеловал её в шею, под волосы.

— Они рано ушли.

— Опять?

— Боюсь, что так.

— Захворали?

— Нет, просто им надо было уйти пораньше.

Он положил папку на стол и рухнул на кушетку.

— Ты ведь не пытаешься держать их подальше от меня?

— Не глупи.

— Я просто хочу их писать, Валли, и больше ничего.

— Знаю.

— Тогда почему ты выпроваживаешь их так рано?

— Они тебе не натурщицы.

— А тебе они не игрушки.

* * *

Эгон припозднился, задержавшись в графском поместье — очень уж хорош был вечерний летний свет, — и лениво брёл от ворот замка в узкие грязные задворки Крумау. Рубашка прилипала к спине. С девочками он разминулся на несколько часов и теперь шёл в трактир. Внутри его встретили клубы табачного дыма и пение. Он выудил из кармана пять монет, полученных сегодня от графа. Завсегдатаи трактира встретили его радостно: кое-кто знал Эгона по имени, кое-кто называл попросту «malíř»[36]. Он помахал всем в ответ и заказал кувшин пива, а потом сел в углу и прислонился потной спиной к каменной стене. Папку, набитую рисунками, поставил на соседний стул, пиджак снял, руки раскинул в стороны, впитывая холодок камня, и по телу его пробежала дрожь.

Пиво смочило потрескавшиеся губы, скатилось по языку и пролилось в желудок, так что грудная клетка у него дрогнула от удовольствия. Эгон заказал ещё кувшин пива и миску гуляша.

— Вечер добрый, художник.

— Добрый вечер, Иржи.

Колёсник переставил папку Эгона на пол и сел напротив него.

— Долго сегодня поработали?

— Можно и так сказать.

— Рисовали?

— А вы как догадались?

Колёсник провёл пальцем по запотевшему боку пивного кувшина. Подвигал свою кружку по столу, точно шахматную фигуру по невидимым клеткам доски.

— Что сегодня рисовали?

— Детей.

— Вот прямо как полагается? Портреты?

— Нет, просто несколько набросков чернилами. Для графа Розенберга.

— Можно?

— Угощайтесь.

Колёсник налил себе пива из кувшина Эгона, осушил кружку.

— Пейте-пейте. Изображать интерес к моим рисункам, лишь чтобы угоститься из моего кувшина, вовсе не обязательно. Наливайте себе ещё.

— Ладно. — Колёсник налил вторую кружку. — Ну, тогда я пошёл, не буду мешать.

— Спасибо.

Колёсник ушёл к своему столу и компании, а Эгон так и сидел в углу, слушая гогот и хриплые голоса местных: так и сыпались сальные шуточки — в них всё больше высмеивали и принижали женщин, и каждый примерный семьянин на деле был женоненавистником. Сельчане собрались в другом углу трактира и сидели своей компанией, горланя песни и перекрывая стук кружек по столам. Они помахали Эгону, пропели непристойный куплетец о художнике и отсалютовали ему кружками. Он кивнул трактирщику, чтобы тот подал и сельчанам кувшин пива за его счёт. Встал, подошёл к стойке, достал ещё монету, бросил на стойку. Простился с трактирщиком и вышел на улицу, сунув руки в карманы и съёжившись, потому что с реки налетел прохладный ветер.

— Девочки сегодня были? — спросил он вечером, ложась в постель рядом с Валери.

— Нет.

Она повернулась лицом к Эгону, положила руку ему на грудь. Он посмотрел ей в лицо — глаза покрасневшие.

— Что случилось?

— Хочу ребёнка.

— Милая, ты слишком молода.

— И кто бы это говорил!

— Прежде чем решиться на такой шаг, надо устроиться, обзавестись своим хозяйством.

— Но мы тут уже не первый месяц живём.

— Я про деньги.

— А когда граф тебе заплатит? Я не могу столько ждать.

— Зависит от того, когда я закончу.

— И когда?

— Думаю, где-то в следующем месяце.

— Тогда можем строить планы? — Валери села.

— Зачем торопиться?

— Я хочу, чтобы у нас была настоящая семья.

— Я скоро снова начну выставляться, у нас будет получше с деньгами, вот тогда об этом и подумаем.

— Не сейчас?

— Всему своё время, милая. Всему своё время.

* * *

Они не проспали и четверти часа, как в окно влетел кирпич — разбил стекло и сшиб со столика кувшин с водой, так, что их осыпало осколками стекла, глины и брызгами воды. Тела их были ещё влажны и разгорячены, и простыня сбилась в ногах. Эгон и Валери вскочили с постели, и тут в окно влетел второй кирпич — новый град острых осколков. Эгон столкнул Валери на пол и упал сверху, прикрывая её от шквала, бившего по стенам и мебели. Потом схватил охапку одежды со стула и вытолкнул девушку из спальни. Они пробрались в гостиную. На террасе топали тяжёлые сапоги, в окнах маячили какие-то лица, и нападавшие вышибали стёкла локтями. Валери только успела натянуть юбку, как парадная дверь под напором треснула пополам и в дом ввалилась шайка сельчан. Один из них пинком опрокинул стол — тот рухнул, отломилась ножка. Другой сметал с полок посуду, и она с грохотом билась об пол. Эгон потянул Валери обратно в спальню. Остальные погромщики толпились там, где только что была хлипкая дверь на террасу. Эгон схватил Валери за плечи, затолкал себе за спину и повернулся к взломщикам. В лицо ему ударил тяжёлый кулак — прямо в нижнюю челюсть, припечатав губу к зубам. Эгон упал на пол — рот наполнился кровью и осколками выбитых зубов. Валери упала на него, защищая ему лицо руками. Сапог пнул его под рёбра, подцепил носком, пнул ещё — нападавший метил по почкам. Эгон подтянул колени к груди.

— Грёбаный извращенец!

Валери оттащили. На Эгона посыпались новые удары, он стискивал зубы, чтобы не кричать, но пронзительный крик всё равно рвался из горла. Наконец погромщики насытились, и он остался лежать на полу, с разбитым лицом, с хрипом сплёвывая кровь и осколки зубов.

— Вставай, жалкая мразь!

Эгон с трудом поднялся, закрываясь от кулаков. Увидел знакомые лица и не поверил своим глазам. Позади погромщиков маячил трактирщик и крепкими загорелыми ручищами держал Валери.

— Что, этой дряни и графу перепало? — спросил колёсник и швырнул папку с рисунками прямо под ноги Эгону.

Кожаная папка раскрылась, и по всему полу рассыпались рисунки — веером, как колода карт. Кто-то из погромщиков зажёг свечи на буфете и на столе, в комнате стало светлее. Подошёл, посветил на рисунки. Капли горячего воска падали на белые листы, на красные и чёрные краски.

— Тут ещё есть!

Погромщики повернулись и увидели картины на стенах — изображения Валери, Эгона или их вдвоём. Они таращили глаза на холсты, рассматривали тела, их изгибы, склоняли головы набок, вглядывались.

— Ты сюда притаскивал мою малышку? — спросил один.

— В эту грязь? — добавил второй.

Кто-то кинулся на Эгона, сельчане оттащили его в угол. Едва выпустили, кинулся снова, теперь уже на Валери. Трактирщик заслонил её от кулаков нападавшего, того повалили.

— Шлюха!

Его к полу — коленом на грудь, — он захлебнулся и смолк.

— Пётр, хватит, — сказал колёсник. Повернулся к Эгону, который бессильно висел на руках у погромщиков. — Хватит тебе тут ошиваться, художник. Мы на тебя вдоволь полюбовались. Сейчас выйдем на минутку, а как воротимся — чтоб духу твоего тут не было. Забирай что хочешь, но картины оставь. — Он снова двинул Эгону в лицо, и брызги крови полетели прямо на рисунки. Эгон рухнул на колени. — Дерьмо, — добавил колёсник и саданул его по загривку.

Потом направился к Валери — шайка расступилась и пропустила его. Отвесил ей оплеуху, разодрал на ней алую рубашку сверху донизу. Сорвал рубашку и со спины тоже: она извивалась, её руки запутались в манжетах, пытались прикрыть грудь. Эгон глянул на неё — и тут же погромщики заслонили от него Валери, сгрудились вокруг девушки. Их утробные первобытные голоса заглушили её надрывный крик.

— А ну, стойте! — рявкнул колёсник. Все смолкли, только Валери слабо всхлипывала. — Выметайтесь все. Если через пять минут эти ещё будут тут — тогда она ваша и делайте с ней что хотите.

Похохатывая, погромщики высыпали на террасу. Один из них походя сдёрнул матрас с кровати, вспорол и выпотрошил содержимое на пол. Эгон с трудом поднял голову и увидел, что Валери забилась в угол, лежала лицом к стене, а вся спина у неё была в потёках масла и грязи. Он с трудом двинулся к ней, поскользнулся на ковре из раскиданных рисунков, пополз к Валери на четвереньках. Тронул её за спину — она вздрогнула. Он шёпотом позвал её по имени, и она наконец обернулась и упала ему на руки. Эгон крепко обнял её, она вся дрожала, а за разбитым окном, на террасе, гоготали местные; в дом потянуло дымом и запахом горящего холста, пропитанного краской. Он поднял её, закутал в скатерть, сдёрнутую со стола. Они прошли в спальню и там Валери, всё ещё дрожа, села в кресло, а Эгон выгреб из ящиков одежду и запихнул в чемодан. Бросил Валери чистое платье, она прижала его к груди. Помог ей натянуть платье, обуться. Голова у неё тряслась и клонилась вбок. Он взял её лицо в свои ладони. Левый глаз у него налился кровью — красные прожилки, белок, синева, а правый весь заплыл под рассечённой бровью. У Валери расширились зрачки, взгляд блуждал, и Эгон прижал её к себе, шепча что-то на ухо. Сквозь ткань платья у неё на спине сочилась кровь. Повинуясь распоряжениям Эгона, она забрала из кухни нож и горшочек с деньгами, сложила их в сумку, а сумку повесила на плечо. Оба надели пальто и скользнули наружу через парадную дверь. С террасы всё ещё доносился сиплый хохот.

— Последний шанс.

Она оглянулась туда, где на полу всё ещё лежала изорванная в клочья алая рубашка, и вокруг — россыпь пуговиц, как шляпки гвоздей. Помотала головой. Они открыли парадную дверь и вышли. Но в последнее мгновение Эгон стремглав кинулся обратно в дом, к комоду, и выхватил оттуда коробку с красками и кистями. Выскочил из дома, открыл чемодан, выбросил прямо в траву две юбки, и вместо них впихнул коробку. Налегая на крышку, защёлкнул чемодан, взял Валери за руку. Они теснились под крошечным навесом крыльца. Заморосило. А когда дошли до конца Рыбальской улицы и, задыхаясь, остановились перевести дух, то оглянулись — и увидели, как первые языки пламени лижут крышу их дома.

Глава 10

Не наказан, но очищен

Валери сунула руку в вырез блузки и почесала блошиные укусы. Эгон плотнее закутался в пальто и погуще набросал сено на ноги. Потянул Валери за руку, она перекатилась на него, вздрогнула, когда в стогу зашуршала мышь. Они спрятались в амбаре, прислушиваясь к воплям куриц, которых резали, и пронзительному воплю осла.

— У него на главной площади дом — мы могли бы пожить там.

— Даже не думай об этом.

— Но попросить-то можно.

— Я с ним не разговариваю.

— Ну что ты такой неразумный.

— Вовсе нет.

— Но он там почти не живёт.

— Кто тебе это сказал?

— На рынке говорили. Я расспрашивала, а мне сказали, что Леопольд сдаёт комнаты.

— Забудь.

— Рано или поздно нас найдут.

— Тогда почему бы нам просто не перебраться в следующую деревню? Там нас ни одна живая душа не знает.

— Мы здесь.

— Но Леопольд…

— Мне сказали, что домом на площади он только владеет. А жить — не живёт.

— Я всё равно не хочу…

— Но мы не можем себе позволить уезжать дальше от города. Подумай о своих картинах.

— В соседней деревне будет то же самое.

— Эгон, это место ничуть не хуже другого.

На следующий день Валери сходила в город и вернулась с новостями: она нашла себе работу и сняла комнатку в задней части дома, где жила одна семья, а сам дом лепился за другим на главной улице. Эгон и Валери собрали чемодан, отряхнули с одежды сено, выбрали друг у друга из волос сено и навели на сеновале порядок. Потом тайком пробрались в город и рухнули на холодную постель, где их немедленно атаковала городская разновидность блох.

* * *

Теперь Валери вставала затемно и уходила на службу — взвешивать овощи на рынке на главной площади. Тем временем Эгон лежал в постели и вставал, только чтобы кружить по комнате туда-сюда, потрагивая стены и мебель, или же неподвижно сидел в кресле с бархатной обивкой, пока на него не приливало вдохновение. Отдельных комнат тут не было — помещение на скорую руку разгородили ширмами и занавесками. Главное место занимал самодельный мольберт — он шатко стоял на неровном ковре. После полудня Эгон шёл за Валери на рынок и помогал ей рассортировать остатки, чтобы забрать домой. Она обычно откладывала несколько картофелин, морковин и яблок — заворачивала в тряпицу и перевязывала бечёвкой. А ещё припрятывала что-нибудь под одежду и доставала лишь дома. У них появилась своя игра: Эгон шутя снимал с неё одежду, стягивал блузу, расстёгивал платье и так пока не находил припрятанное — обычно виноград за пазухой, бывало, что и сливы, а однажды апельсин, — и они съедали добычу в постели после любви.

Во второй половине дня Валери оставалась поспать дома, а Эгон уходил бродить по улицам Нойленгбаха, запоминая всех встречных: напудренные щёки почтенных дам, грязные пальцы рабочих, розовые личики играющих детей, кустистые брови дедушек, сидевших на перекрёстках. Когда он возвращался, Валери уже не спала, и они говорили, шутили, смеясь, спорили. После скромного ужина из припрятанных овощей и маленьких кусочков мяса, которые Валери порой удавалось выменять на рынке, Эгон пересчитывал скудный заработок. Валери выкладывала на постель свой, а Эгон сверялся с записной книжкой и письмами, чтобы понять, когда придёт плата за работы, которые он уже давно отправил на продажу. Потом он ложился на постель и учил Валери грамоте и, закрыв глаза, слушал, как она читает ему письма. Смеялся, когда она путалась в простейших словах, награждал поцелуями, когда одолевала страницу без ошибок. Вскоре она уже добралась до газет — садилась, скрестив ноги, надев шляпу Эгона, будто была швейцарским банкиром, и зачитывала новости своим отрывистым говорком. Эгон лежал на постели, сбросив башмаки и закинув руку за голову.

— От кого сегодня есть письма?

— Как всегда: от Озена, Артура, Гольца. — Она перебирала конверты. — И, конечно, от Густава.

— Сначала читай от Гольца.

— Хорошо. — Она распечатала нужный конверт.

— Он что-нибудь продал?

— Не похоже. Никаких цифр тут не вижу.

Она передала письмо Эгону, он пробежал страницу глазами и бросил на пол.

— Обещания, одни обещания. А мне нужны не обещания — деньги. — Он посмотрел на Валери. — Артур что пишет?

Валери повела пальцем по строчкам.

— «Дорогой Эгон, надеюсь, вы…» — Прикусила нижнюю губу, разбирая мудрёное слово. — Вот, он пишет, что… сейчас… хочет «осо-ве… осо-ведо-мить-ся, долго ли вы ещё будете вести сельский образ жизни…»

— Осведомиться. Дальше.

— «…и по-прежнему ли город служит вам исто… источником вы-дох-но-ве-ни-я, мой друг, пусть и не совсем здоровым?» Что это значит?

Эгон указал на незаконченное полотно, прислонённое к изножью кровати. На нём обнажённая пара ласкала гениталии друг друга. Эгон подмигнул.

— Хочет узнать, можно ли приехать в гости.

— Отвечу позже.

Эгон всегда отвечал на письма: вежливо, но сухо благодарил приятелей и знакомых за тревогу и интерес и заверял, что никогда ещё так хорошо себя не чувствовал. Но от вопросов и даже назойливых расспросов он уклонялся. Просто писал — мол, всё прекрасно и скоро пришлёт ещё работы; приедет же в этом месяце, а может, в следующем.

— Он предлагает нам денег, — сообщил Эгон, кидая конверт в кучу других, надорванных.

— Но мы ведь вполне сводим концы с концами?

— Излишек не помешает.

— Мы всё время у кого-то одалживаем.

— Ты же знаешь, я делаю всё, что могу.

— Знаю, знаю. Но нельзя ли получить помощь от кого-то другого?

— Зачем?

— Потому что нам не нужно дармоедничать за счёт Густава.

— Мы не дармоедничаем.

— Ты знаешь, о чём я. Нам ведь и вдвоём хорошо, правда?

— Конечно, — заверил её Эгон, гладя по волосам. — Всё прекрасно. И всегда будет прекрасно.

* * *

— Давай я тебе помогу, — предложила Валери, когда дочь зеленщика попыталась взгромоздить ящик картошки на прилавок.

Та глянула на девушку, согнутая под тяжестью груза.

— Ничего, сама управлюсь, — ответила девочка неожиданно низким для десятилетней голосом.

— Нет, пожалуйста, давай возьму. — Валери преградила ей дорогу и хотела было взять ящик у неё из рук. Все предплечья у девочки были, словно леопардовая шкура, сплошь в синяках, набитых острыми углами ящиков — или следами от рук взрослых.

— Когда папаша тут — нельзя, — прошипела девочка и поставила ящик на прилавок.

Валери работала бок о бок с бранчливым зеленщиком и его маленькой дочкой. Не стесняясь девочки, он, дыша перегаром, ругал Валери, попрекая за медлительность и неуклюжесть; а когда дочки не было рядом, прижимал Валери сзади к краю деревянного прилавка, притирался потеснее. Влажное дыхание обжигало ей шею, Валери выворачивалась, потому что грязные пальцы щупали грудь. И всё-таки она терпела его приставания и брань, потому что её больше заботили страдания девочки, чем свои собственные; пусть пока удаётся отделываться от его грубых домогательств, зато к вечеру она высыплет на их с Эгоном постель несколько монет.

Когда зеленщик уходил, Валери оставалась за прилавком и разговаривала с девочкой. Поначалу та держалась отстранённо и настороженно, еле отвечала. Слова застревали у неё в горле, не шли с языка, она запиналась, тяжело вздыхала.

— Я его маленькая помощница.

— Но он заботится о тебе?

— И я о нём тоже. Он иной раз так устанет — на ногах не стоит.

— Вы вдвоём живёте?

— Иногда кое-кто появится, да они долго не задерживаются.

В те редкие минуты, когда зеленщик отлучался, Татьяна была разговорчивее, иногда даже весела и беспечна — передразнивала взрослые манеры и речь Валери, украшала ей платье одуванчиками, а в волосы вплетала петрушку. Но оживала она ненадолго: когда церковные колокола били час, она снова мрачнела и исподлобья смотрела, как отец, пошатываясь, идёт с противоположного края площади из трактира.

— Ну, что ты мне тут заработала?

Татьяна послушно показала кожаный кошель — он висел у неё на шее, на шнурке. Отец вытряс выручку на ладонь, пересчитал монеты, ссыпал себе в карман. Потом схватил дочку за волосы.

— Ты, никак, у меня воруешь?

— Нет, папа, честное слово!

— Смотри мне, если поймаю, шкуру спущу!

— Она не ворует, герр Моссиг. Я всё время за ней присматриваю.

— С какой стати я буду верить потаскухе вроде тебя? — обернулся он к Валери. — Обе вы дряни и друг друга стоите. А ну-ка, живо за работу.

* * *

Когда рынок закрывался и зеленщик уходил обратно в трактир пропивать дневную выручку, Татьяна уносила пустые ящики домой. Через неделю-другую она наловчилась выскальзывать из дома и исчезать до вечера, а возвращалась ровно к сроку, чтобы помочь отцу подняться в дом и уложить его в постель, сняв с него облитую пивом рубаху. А днём она закоулками пробиралась к Валери и играла с ней, пока Эгон писал где-нибудь на природе или ездил в Вену сбывать свои работы. Валери расчёсывала девочке волосы, а та примеряла платья и блузы, которые были ей велики, и наматывала на шею слишком длинный шарф. Вдвоём они мастерили безделушки: то сплетут из проволоки браслет, то наберут лепестков, осыпавшихся на прилавок цветочника, и снижут из них ожерелье. На прощание Татьяна всегда крепко обнимала Валери за шею, а та целовала и потом махала из окна, глядя, как фигурка девочки уменьшается и исчезает за углом.

На следующий день Татьяна украдкой улыбалась Валери и взблёскивала глазами, но затем сгибалась и тащила тяжёлый мешок с морковкой, и маленькие её ножки спотыкались на булыжной мостовой.

— Эй, вы обе, хватит языками чесать, а ну, за работу, чертовки!

— Да, папа.

— Да, герр Моссиг.

— Будешь побольше работать, а не дурака валять, тогда, глядишь, у нас и мясо будет.

— Прости, папа!

— За работу! И чтобы потом прямиком домой и нигде не шлялась. Дома дел полно.

— Я не шляюсь, папа.

— Ты, никак, отцу дерзить?

— Прости, папа.

Моссиг отвесил ей пощёчину и рванул к себе за руку, так что личико девочки оказалось вплотную к его небритой физиономии.

— Мне плевать, чем ты там развлекаешься — бабочек в полях ловишь, или цветочки собираешь, или что там дуры вроде тебя вытворяют, — но чтобы по дому всё было справлено! Или мне за тебя возиться?

— Прости, папа.

А позже, вечером, Татьяна уже караулила у двери, чтобы взгромоздить пьяного отца по лестнице и уложить его в постель.

* * *

Прошло несколько недель — и комната Эгона превратилась в пристанище всех местных беспризорников. Татьяна приводила всё новых друзей, и вскоре Эгон уже привык по возвращении заставать дома стайку детей: они скакали на матрасе, играли с красками и гладили друг дружку по щекам его кисточками из бычьей щетины. Эгон ложился на кровать и наблюдал, как радостная Валери по-матерински заботливо расчёсывает девочкам колтуны, поправляет мальчикам шапочки или баюкает задремавших малышей. Теперь Эгон детей не писал. Он позволял им играть с кистями и красками, разрисовывать друг дружке лица клоунским гримом и совать нос в каждый закуток его захламлённого жилища. Он любовался, как Валери возится с детьми, как расцветает её зреющая женственная красота и ждал, пока к вечеру комната опустеет и Валери останется в его полном распоряжении.

* * *

— Эй, ты там, маленькая дрянь?

Валери вскинулась, села в постели, вцепившись в руку Эгона. Он со стоном отодвинулся и продолжал писать письмо.

— Если только ты там, я тебе задам!

Валери встала и выглянула из окна на улицу.

— Открой!

Она вырвала лист из рук Эгона.

— Он стоит под дверью! Он стоит под дверью!

— А ну, спускайся сию же минуту! — заорал знакомый голос.

На улице опрокинулась тачка кирпичей, они с грохотом посыпались наземь.

Эгон вскочил, тоже подошёл к окну, застёгивая рубашку на голой груди.

— Милая, там никого нет.

Валери снова выглянула в окно — улица была пуста.

— Но ты же слышал, как он кричал?

Она перебежала комнату и прижалась ухом к замочной скважине. Эгон протёр заспанные глаза и принялся одеваться. Валери подняла Татьяну.

— За тобой пришёл папа. Всё будет хорошо. — Она послюнила палец и стёрла с лица девочки пятнышки краски. — Мы всё уладим.

Эгон отпер дверь, и в комнату ввалился зеленщик, пьяно мотавший головой.

— А ну, живо домой, не то излуплю прямо на глазах у этой потаскухи!

Валери набросила девочке на плечи накидку, и та вышла в коридор. Отец отвесил Татьяне шлепок.

— Ты за кого меня держишь, дрянь неблагодарная? Вот получишь ремня! И не только ремня!

Девочка терпеливо ждала его в коридоре. Зеленщик повернулся к Валери:

— Что, надумали украсть девчонку?

— Сударь, вы нас неверно поняли, — вмешался Эгон. — Девочка пришла к Валери за помощью.

— Какая ещё помощь от этой шлюхи?

Эгон кивком показал на стопки материи, раскиданные по комнате.

— Она вам кое-что вяжет, герр Моссиг.

Зеленщик тоже посмотрел на материю. Потом с размаху наступил грязным башмаком ровно посередине стопки, и на шерстяной ткани остался след конского навоза. Тут он увидел картину, которую Валери поставила на бархатное кресло, и застыл, выпучив глаза. Валери потянулась было защитить холст, но Моссиг грубо отпихнул её на кровать и схватил картину первым. Повернулся и глянул на дочь, так и стоявшую в коридоре.

— И ты тоже это видела?

Валери посмотрела на Эгона. За последние месяцы он стал вялым и то ли не хотел, то ли ленился прятать законченные работы в маленькой комнате и даже не отворачивал их к стене. Зеленщик так и сяк рассматривал холст, обшаривал взглядом нарисованные груди и алость половых губ, а потом повернулся к Валери и дочке.

— Отвечай! — рявкнул он на Татьяну.

Та замотала головой и попятилась.

— Врёшь!

Он схватил холст, потом вцепился дочери в волосы и поволок её вниз по лестнице. Валери кинулась к окну и увидела, как Моссиг тащит девочку за руку и её ноги едва касаются земли.

* * *

Стены в тюрьме Санкт-Пёлтен были все в трещинах, там и сям штукатурка отставала, обнажая сырые кирпичи. Из щелей высовывались тараканы, шевеля усами в зловонном воздухе, и ползли по плиточному полу к противоположной стене, где снова скрывались в щели. Кое-где виднелись надписи и рисунки, оставленные предыдущими узниками: кривыми гвоздями на штукатурке были нацарапаны послания будущим узникам или тюремщикам, счёт дней или непристойные рисуночки. Дверь из тёмного дерева пересекали два толстых металлических прута. На уровне груди к двери был привинчен металлический лист на пяти болтах, и в нём открывалось окошко — когда подавали еду или как только тюремщику вздумается заглянуть в камеру. В верхней части двери кто-то вырезал буквы «М. С.». Плиточный пол был весь в трещинах и щербинах — мозаика из пооббитых треугольников. Десятки и десятки лет заключённые глядели в пол, выложенный острыми осколками, и грезили о том, как этим смертоносным орудием можно было бы нанести раны себе или страже, не будь осколки намертво посажены на цемент — не отдерёшь. Постель Эгона представляла собой соломенный тюфяк, брошенный на деревянную подвесную койку, а снизу — две подпорки. К постели полагалось два тонких одеяла. В углу на простом деревянном стуле стоял жестяной кувшин с водой. В другом углу — ведро, прикрытое тряпицей. Камера была полуподвальная, а единственное зарешеченное окошко — под самым потолком, так что свет просачивался в узкую щель — грязный, серый, он отражался от булыжника, которым был вымощен тюремный двор, да ещё и вливался через грязное стекло, и пересекали его четыре прута решётки. Эгон завёл привычку класть на стул в углу свой синий носовой платок и часами смотрел на этот единственный источник отражённого света.

Первые пару дней он лежал на койке, натянув одеяло до самой шеи и царапая рисунки на податливой штукатурке ногтем большого пальца. Стоило окошку в двери отвориться, он кидался к нему и забрасывал безликого тюремщика вопросами и требованиями. Но в ответ получал только молчание. В окошко просовывалась рука, ставила оловянную миску, похлёбка выплёскивалась через край. Поев, Эгон придвигал стул к окошку и смотрел, как по мощёному двору движутся ноги. Обычно он видел только башмаки, но иногда кто-то проходил совсем близко к окну, и тогда ему удавалось рассмотреть щиколотку или край штанины. За два дня он выучил походку и башмаки каждого, узнавал тех, кто появлялся регулярно, придумывал каждой паре ног имя и характер, и в его воображении возникал целый драматический персонаж. Большинство обладателей ног были тюремными стражниками — они носили форменные ботинки из чёрной кожи с толстым голенищем, но Эгон научился отличать развалистую походку осанистых старших чинов (у этих обувь была вычищена и аккуратно зашнурована) от размашистых шагов неутомимого молодняка (с перекрученными и разлохмаченными шнурками). Лишь раз ему удалось увидеть, как к ботинку спустилась рука и выбила о подмётку трубку, так что перед самым окном легла россыпь табачной крошки. Ни единого раза мимо окна не промелькнула изящная женская лодыжка. Эгон слезал со стула и представлял, как бы с этой точки зрения выглядела Валери: плавные, враскачку, шаги под весом тяжёлых бёдер. Он прокручивал перед мысленным взором, как она поднимается по лестнице в мастерскую Климта. Тогда ей едва исполнилось двенадцать, и ножки в чёрных чулках слегка скользили по ступенькам, плавно, точно два чёрных пёрышка, которые внесло ветром с улицы. Но отчётливее всего он помнил, как эти ноги обвивали его каждую ночь скорпионьей хваткой — безжалостно, крепко, неутомимо. Когда свет мерк, Эгон отходил от окна и ложился обратно на койку, натягивал одеяло и отворачивался к стене.

По ночам, когда в тюрьме всё стихало, он слышал звуки далёких поездов — глухой стон и перестук по рельсам не давали ему уснуть. Шум мешался с голосами, снами и шуршанием насекомых, и Эгон вздрагивал и просыпался — одеяло перекручено, в ушах до сих пор звенят упрёки Чихачека.

На закате четвёртого дня Эгон приготовился к ещё одной мучительной ночи. Но тут лязгнуло окошко в двери.

— Я уполномочен передать, что герр Моссиг отозвал иск.

Эгон вскочил и кинулся к двери. Наклонился к окошку.

— Тогда выпустите меня!

— Власти предъявят вам обвинение… — Тюремщик замешкался. Эгон разобрал, как тот неуклюжими пальцами разворачивает бумагу, вынутую из кармана. — «…В моральной деградации и пропаганде непристойных картин». Сиди, грязный ублюдок!

Окошко закрылось. В коридоре коротко хохотнули.

* * *

Он в который раз стоял на стуле у окна и рассматривал башмаки в тюремном дворе, когда лязгнул дверной засов. За четверо суток заточения Эгон научился узнавать этот звук, а потому проворно спрыгнул со стула и кинулся к двери. Визгнули ржавые петли, в камеру вошла Валери — и попала прямо к нему в объятия. Они гладили друг друга по лицу, он утирал ей слёзы, целовал её пальцы. Они сели на тюфяк, не разнимая рук, тесно прижавшись друг к другу. Эгон неотрывно смотрел ей в глаза, не отпуская, не позволяя отвернуться — даже видеть её в профиль и то было бы преступной тратой времени.

— Мне ничего не разрешили тебе принести.

Она покосилась на дверь и воровато вынула из-за пазухи апельсин — прятала его под грудью. Эгон покатал плод с ладони на ладонь, подошёл к окну. Поднёс апельсин к свету, любуясь его яркой оранжевой кожурой, потом положил на стул. Поцеловал Валери в лоб.

— Тебя ещё донимали?

— После того, как тебя забрали, приходили ещё один раз.

— Но не трогали?

— Я ничего не могла поделать. Прости.

— Просто держись от них подальше. Подальше от этого всего. Обещай мне.

Он притянул её к себе и поцеловал ещё раз.

— Все твои работы забрали.

— Но тебя не трогали?

— Кричат мне вслед на улице. На рынке тоже…

Она осеклась и зажала рот ладонью.

— Всё пройдёт, я тебе обещаю.

— И нас выставили из квартиры.

— Валли, послушай: меня скоро выпустят. Обещаю. Скоро.

— А если нет?

— Я ничего дурного не сделал.

— Но тюремщик сказал, что твоему делу дали ход.

— Через несколько дней всё закончится, и тогда мы уедем. В Милан, в Берлин, в Париж. Ты куда больше хочешь?

— Адвокат нам не по карману. — Голос Валери дрогнул, она отвернулась. — Это всё я виновата.

Эгон прижал её голову к своему плечу.

— Валли, прошу тебя. — Он погладил её по волосам, отвёл со щёк мокрые пряди. — Ты написала Густаву?

Она покачала головой.

— Ты же знаешь, что я о нём думаю.

— А Гольцу?

Снова «нет».

— Но пришло письмо от Антона.

— Ты его распечатала?

— Нет.

— Поклянись, что порвёшь. Дай слово.

Она взяла Эгона за руку.

— Но я написала Артуру.

— Когда?

— Как только тебя арестовали.

— Умница.

— Вчера от него пришёл ответ.

— И?

— Он приедет сюда как только сможет.

Эгон поцеловал её в макушку, и они опустились на койку. Он укутал им ноги одеялом.

— Всё обойдётся. Обещаю. — Погладил её по волосам, по загривку. — Вчера ночью мне приснился Триест. И море. Такой простор. Я мысленно писал всё это. Как кораблик с широкой кормой покачивается в такт волнам Адриатики. И тебя на борту. И видел, как ты во сне переплетаешь и расплетаешь ноги. Мы уедем отсюда, обещаю. В дальние страны.

В замке звякнули ключи. Эгон и Валери вскинулись. Дверь распахнулась.

— Я вам, часом, не помешал нежничать? — спросил тюремщик, не ожидая ответа. — Ну всё, барышня. Время вышло. Давайте отсюда. Или, может, хотите купить ещё десять минуточек? — добавил он, хмыкнув себе под нос.

Эгон и Валери обнялись.

— Я вернусь, как только смогу, — сказала она.

Эгон улыбнулся, но губы не слушались — сами опускались уголками вниз. Глаза его были влажны. Валери вышла, и тюремщик проводил её глазами до самого конца коридора.

— Ничего цыпочку заполучил, а? — сказал он, прежде чем захлопнуть дверь. — Одно жалко — не скоро ещё твоя будет.

* * *

Трость отбивала своё «тик-так» по коридору и вот уже постучала в дверь. Лязгнул засов и тюремщик впустил в камеру Рёсслера. Тот вошёл, расстегнул среднюю пуговицу на жилете, высвобождая внушительный живот из тугих оков. Эгон встал ему навстречу, они обменялись рукопожатием, похлопали друг друга по плечу.

— Прискорбная история. В самом деле прискорбная.

— Я очень благодарен вам, что вы приехали.

— Ваша малютка написала, что вы в безвыходном положении. Бедняжка. — Рёсслер подошёл к окошку, старательно обогнув поганое ведро. — Однако не тревожьтесь, она у меня под бдительным присмотром. Я спрятал её в надёжном месте, в пансионе на окраине. — Он посмотрел на ноги, мелькавшие за окном. — Она вас просто обожает, между прочим.

— Ей я тоже очень благодарен.

Рёсслер повернулся к Эгону.

— Я уже заглянул к судье. Отвратительный тип. Провинциальный ханжа и старый пьянчужка. Сказал, что вас привлекут за пропаганду непристойных картин.

— Мне тоже так сказали.

— Варвары!

— Они не могут так поступить со мной!

— Я ни за что этого не допущу, Эгон. Даю вам слово. Эти людишки и Тициана бы не распознали, даже укуси он их за нос.

Рёсслер промокнул лоб шёлковым платком. Эгон отвернулся и сел на стул в углу.

— Боюсь, Артур, мне нечем вам заплатить.

— Это уже улажено или почти улажено, мой друг.

Эгон вскинул голову и поёрзал на стуле. Рёсслер заходил по камере взад-вперёд.

— Я могу покрыть собственные расходы и откажусь от платы в обмен на… некоторые экземпляры.

— Чего?

— Ваших работ.

— Берите что пожелаете.

— Ну, сомневаюсь, что нам придётся зайти так далеко.

— Однако всё равно должен вас предупредить, Артур: все работы конфискованы.

— Возможно, незначительное препятствие. Но преодолимое. Уверен, когда мы вытащим вас отсюда, вы сумеете создать новые. Скажем… три работы маслом и шесть акварелей за следующий год. Вас устроит?

— Отлично.

— Если это слишком много, увеличим срок или уменьшим количество.

— Вы получите картины в срок.

Они снова пожали друг другу руки. Рёсслер взял небольшой кожаный портфель, который оставил на полу при входе, открыл.

— Тогда нам лучше приступить к делу.

— С чего начать? С ареста или с того, что было до него?

— Нет-нет-нет. Только юридические формальности и судебные нарекания. С этим всем я управлюсь сам. Я о картинах. — Рёсслер вынул из портфеля пачку бумаги, два карандаша, две кисточки и три коробки акварели. — Только запомните: ничего не выбрасывать. Я хочу увидеть всё, что вы нарисуете. Даже если вы сочтёте, что это годится только в мусор, мне неважно.

— Спасибо.

— Итак, не тревожьтесь. Я всё улажу. Вы же сосредоточьтесь на работе и только на работе. Ваше дело будет слушаться на следующей неделе. Может, отложат на день-другой, но у них нет оснований удерживать вас дольше. — Рёсслер изящно поклонился, закрыл портфель и направился к двери. — Я приду через несколько дней, когда разберусь в документах, и мы обсудим все важные пункты.

— Превосходно.

— Будьте здоровы, Эгон.

Когда тюремщик закрыл за посетителем дверь и вышел, Эгон сел обратно на койку. Зажмурился на минуту, затем взглянул на стул. День клонился к вечеру, и свет больше не проникал в камеру сквозь узкую щель окна. На синем носовом платке лежал оранжевый апельсин Валери — единственный источник света.

* * *

— Это первый случай ареста художника более чем за тысячелетнюю историю Габсбургской империи, — объявил судья голосом, сиплым от застарелой привычки к трубочному табаку. — Надеюсь, обвиняемый испытывает сообразный стыд.

Эгон склонил голову и утёр лоб платком, переданным ему Рёсслером. В зале суда было душно и людно, воздух пропитался запахом пота: тут были и стража, и судейские, и публика из числа местных. На видном месте восседал судья, голова его тонула в складках шеи, глаза щурились за стёклами очков, рот прятался в густых зарослях бороды. В пальцах он вертел перо. Рёсслер и Эгон сидели за столом напротив: юрист — в полосатом костюме, а художник — в тугом воротничке, который его душил. Эгон обернулся поглядеть на публику, ведь за спиной у него было три ряда стульев. Ближе всего села Валери: платье в цветочек, волосы убраны назад. Она улыбнулась, напряжённо теребя подол. За ней Эгон заметил зеленщика, герра Моссига. Возле него сидели какая-то пожилая женщина и родители детей, которые играли с Валери в комнате у Эгона. В конце зала у двери стояли двое приставов.

— Как вам известно, иск о похищении и серьёзном сексуальном преступлении был отозван. Тем не менее вы по-прежнему обвиняетесь в моральной деградации и… — Судья сунул нос в бумаги. — В свободной демонстрации эротических изображений обнажённой натуры… перед малолетними детьми. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Поднялся Рёсслер.

— Ваша честь, как вы видите из свидетельств, предоставленных inter alia[37], дети находились в указанном помещении при совершенно невинных обстоятельствах. Татьяна Моссиг и Магда Хассман обе подтвердили, что пришли в жилище обвиняемого всецело по собственной воле.

— О, у десятилетних детей есть собственная воля?

— Ваша честь, нет решительно никаких доказательств того, что обвиняемый дурно обошёлся с детьми и причинил им вред.

— Иск касается другого. И вы не ответили на мой вопрос!

— Ваша честь, могу лишь повторить, что дети не подверглись какому бы то ни было дурному обращению. Ни физически, ни психологически они не пострадали.

— Отчёт врача, который лежит передо мной, утверждает нечто иное.

Эгон оглянулся через плечо на Валери и на герра Моссига у неё за спиной. Тот поймал взгляд художника и беззвучно прошептал непристойное ругательство.

— При всём уважении, ваша честь, любые следы жестокого обращения, обнаруженные врачом, нельзя приписать обвиняемому.

— Вы хотите сказать, герр Рёсслер, что за отметины на теле фройляйн Моссиг может быть ответственно какое-то другое лицо?

— Как, без сомнения, известно вашей чести, ни у одного из остальных детей подобных следов обнаружено не было.

— Следовательно, вы утверждаете, что фройляйн Моссиг каким-то образом подверглась жестокому обращению от кого-то другого?

— Да, ваша честь.

— Возможно, от родителей?

— Такая возможность весьма вероятна.

— Герр Рёсслер, это очень серьёзное заявление. Вынужден напомнить вам, что эта маленькая девочка убегала из дома, чтобы провести вторую половину дня в жилище обвиняемого, где подвергалась воздействию порнографических изображений самого аморального свойства. В этом и заключается иск. Более того, будь она моей плотью и кровью, я бы тоже основательно задумался о том, чтобы наказать её за непослушание. — Судья со свистом втянул воздух сквозь зубы. Снял очки и подался вперёд — вперился сначала в Эгона, потом в Валери. — Я совершенно убеждён, что всё это было делом рук одного человека, так сказать, театром одного актёра. — Он ткнул пером в Валери. — Герр Шиле, как вы назовёте свои отношения с этой особой?

Эгон посмотрел на Рёсслера, тот ободряюще кивнул. Художник откашлялся.

— Мы живём вместе, ваша честь.

— Это мне известно. О вашем сожительстве знает весь город. Но каковы ваши отношения?

Эгон снова посмотрел на Рёсслера. Лицо его ничего не выражало.

— Она моя натурщица.

— А сколько лет вашей натурщице?

— Двадцать, ваша честь.

Судья покачал головой, посмотрел на Валери, занёс перо.

— У неё есть доказательства, что она совершеннолетняя?

Валери глянула на Рёсслера и потупилась.

— Я так и думал. Двадцать лет — это ведь некоторое преувеличение, как вы думаете? — Судья снова уткнулся в бумаги, полистал три каких-то листка туда-сюда. — Судя по изображениям, которые мы конфисковали, мне — моему неискушённому в живописи глазу, — глумливо уточнил он, — кажется, что ваши отношения переступили границы обычных отношений между художником и натурщицей. Откровенно говоря, я нахожу возмутительным то, что малолетним детям вы без стеснения демонстрировали эту омерзительную грязь, которую тщитесь выдать за искусство.

Мрачное смирение пропало с лица Эгона. Он вскинул голову и пристально сощурился на судью, а тот упивался своими тирадами:

— Вы именуете это искусством? — Старик ткнул в одну из акварелей Эгона, стоявшую на столе у стены.

К раме был приклеен лист бумаги, закрывавший лицо модели, хотя все знали, что изображена там Валери. На картине она лежала вертикально. Лицо её, скрытое под листком бумаги, было отвёрнуто. Виднелись обнажённые плечи, платье было приспущено. Она приподнимала локоть и отводила его в сторону, так, что одна грудь выглядывала из-за кромки платья. Другой рукой она прикрывала вторую грудь. Подол платья был задран до талии, открывая алую плоть между раздвинутых ног. В верхней части акварели преобладал белый цвет, если не считать коричневатой рыжизны волос, синевы глаз и алости сосков и межножья. В нижней части картины взгляд притягивали чёрные пятна — ноги в чёрных чулках. С алым в верхней части картины здесь перекликались два резких мазка — два алых банта подвязок.

— В каком адском мире мы живём, если обвиняемый дерзает называть вот это искусством? Искусством? Да это разнузданная грязь: гноящаяся рана в портретной живописи. Что сталось с красотой? — Судья заходился и с губ его, выстреливавших согласными, полетели капли слюны. — Что сталось с природой, прелестью жизни, человечеством? Вы осознаёте, что творите? Что вы творите с человечеством?

Эгон шевельнулся, привстал, но Рёсслер схватил его за руку и рывком заставил сесть. Эгон сурово посмотрел на юриста, но тот покачал головой.

— Ваша честь, я выворачиваю человечество наизнанку, — вызывающе сказал Эгон.

— Чушь. В этом нет ничего человеческого!

— Я обнажаю подлинную суть человечества: оно гниёт и разлагается. Я обнажаю правду.

— Правду?

— Каждый век получает то искусство, которого заслуживает.

— И это правда?

— Я рисую на человеческих лицах глаза, похожие на камни, потому что они и есть камни… безжизненные, холодные, как сама смерть под кожей… а жизнь задушили такие, как вы.

Судья воздел руку, потому что два пристава шагнули вперёд. Нет, пусть этот дурак продолжает.

— Я показываю эксплуатацию, унижение и насилие. Ту самую грязь, которую лицемеры вроде вас топчут на улице или употребляют стояком, прижав к стенке в проулке. Эта жизнь гораздо проще и трагичнее, чем ваше Богом забытое искусство!

Приставы кинулись на него, оттащили от стола и швырнули на пол. Один упёрся коленом ему в поясницу. Лицо Эгона уткнулось в плитчатый пол, под губу набилась грязь, в затылок впечаталась дубинка. Валери вскочила, но Рёсслер удержал её и увёл в угол зала, чтобы она не видела происходящее. Герр Моссиг, его мать и остальные горожане повставали с мест — им хотелось получше разглядеть, как Эгон корчится на грязном полу зала суда.

Сухо ударил судейский молоток, и зал стих.

— Всем немедленно сесть!

Приставы подняли голову Эгона за волосы и повернули его лицом к судье.

— Как уже было заявлено, к сожалению, налицо неопровержимые доказательства жестокого обращения с одним из детей. Поэтому вы, Эгон Лео Адольф Шиле, двадцати одного года, холостяк, проживающий в доме 29 по Бухбергштрассе, собственности семьи Герлингер, по обвинению в распространении аморальных изображений, приговариваетесь к максимальному сроку, предусмотренному законами Империи: к четырём неделям тюремного заключения. К сожалению, поскольку вы уже успели отбыть в заключении двадцать три дня, вам надлежит провести в камере ещё пять дней. Сомневаюсь, что более длительное заточение хоть как-то исправит вашу морально разложившуюся душу.

Рёсслер позволил Валери вернуться на место.

— Кроме того, я объявляю официальный цензурный запрет на ваши картины. Поэтому сто двадцать четыре аморальных произведения, конфискованных из вашего жилища, будут уничтожены. И начнём мы вот с этого. — Судья указал на акварельный портрет Валери, который в ходе суматохи упал на пол. — Стража, будьте любезны, вынесите это на рыночную площадь, подготовьте всё необходимое и подождите меня.

Один из приставов поднял портрет с пола и перевернул его, чтобы скрыть изображение.

— Обвиняемый желает что-то сказать в своё оправдание?

Эгон всё ещё брыкался на полу, потому что второй пристав упорно прижимал его, завернув руки ему за спину.

— Будете что-то говорить? — повторил судья.

Эгон замер, перестав извиваться на полу, и пристав ослабил хватку.

— Ограничивать художника — преступно; это всё равно что душить жизнь в зародыше.

* * *

Когда Эгона выволокли из зала суда, на рыночной площади уже собралась толпа. Прямо на булыжнике успели сложить и развести костёр, пламя гудело вовсю, и местные встали так, чтобы ветер не нёс им в лицо пепел, круживший в воздухе. Дети подбрасывали в костёр пустые коробки и ящики, а торговцы ворошили огонь длинными палками. Охрана провела Эгона сквозь толпу и подтолкнула поближе к костру. Он поднял голову и увидел по ту сторону костра Валери и Рёсслера — их лица искажались и расплывались, потому что воздух колебался от жара. Рёсслер приобнимал Валери за плечи. Толпа расступилась, пропуская судью. Тот нёс под мышкой непристойное изображение, прикрывая его мантией. Поднял картину над головой, повертел так, чтобы толпа как следует разглядела отвратительную мазню.

— Да послужит это уроком всем вам, — выкрикнул он, перекрывая треск огня. — Да накажет Господь всех, у кого есть нечестивые мысли! Да защитит император нашу страну, наш народ и наше искусство!

Он положил картину в костёр лицевой стороной вверх. Толпа надвинулась, жадно всматриваясь в то, как огонь пожирает портрет, лижет плоть Валери. Бумага потемнела и моментально занялась огнём, запылала, картина начала обращаться в пепел. Толпа одобрительно заголосила, а Эгон отвернулся. Рёсслер смотрел, как идёт пузырями дешёвая лакировка рамы и, полыхая, падает в кучу других горящих деревяшек — реек от ящиков и прочего. Приставы не выпускали Эгона и держали у самого костра, лицом к его сгоравшей картине, а толпа тем временем улюлюкала и торговцы плевали в огонь. Эгон поднял голову и смотрел, как дым тает в темнеющем небе. Сквозь клочья пепла увидел седобородого старика в белом воротничке и чёрном галстуке: тот стоял за окном первого этажа на противоположной стороне площади и яростно аплодировал в такт улюлюканью толпы.

Когда от картины ничего не осталось, приставы потащили Эгона от костра, сквозь толпу, прочь с площади. На боковой улице, которая вела в тюрьму, они отступили в сторонку, пропуская гружёную телегу. Та прогрохотала по мостовой, и стража повернула Эгона так, чтобы тот видел, что везут. Телега, нагруженная его картинами, описала полукруг, и толпа расступилась. Возница слез и принялся швырять портреты наземь. Толпа снова заулюлюкала, все расхватывали холсты, рамы, листы бумаги и кидали в костёр.

— Ну, что, это тебе урок, а? — сказал один из приставов.

Эгон видел, как молодой паренёк, стоявший с краю толпы, подхватил какой-то набросок, перевернул его и жадно впился глазами в изображение. Воровато оглянулся и сунул рисунок в карман.

— Я не наказан, но очищен, — ответил Эгон.

Глава 11

Шёлковые перчатки

Когда пятью днями позже Эгон вышел из тюрьмы, Валери ждала его у ворот. Возле ног её стояли чемодан и пустая папка из-под рисунков. Эгон поцеловал её в губы и поправил на ней шляпку. Взял чемодан, сразу согнулся под его тяжестью, и пара направилась в сторону вокзала. На каждом углу они останавливались передохнуть. Папку Валери несла под мышкой.

— Как насчёт Парижа? — спросила Валери, когда они уже стояли на платформе и смотрели на расписание поездов.

— Не глупи.

— Но ты ведь говорил… — Валери подалась к Эгону. — Ведь это легко. Доедем до Вены, там сядем на первый же поезд до Мюнхена, а оттуда на север. Мы бы добрались до Парижа в два-три дня.

— Но не в таком состоянии.

— Монмартр, эта… Пастилия, кабаре.

— Слишком далеко.

— Будет тебе. Всё получится как надо.

Эгон отошёл от рельсов. Над головой его шипел пар.

— Всё равно тут кишмя кишат эти… — Валери огляделась и схватила его за рукав. — Как ты их называешь?

— Обыватели.

— Кишмя кишат обыватели. И ханжи.

— Густав бы порадовался, что ты такое произнесла.

— Ты знаешь, о чём я.

Валери извлекла из кармана почтовую открытку.

— Только погляди: Лувр, Эйфелева башня, Сена, — сказала она, водя по мятой открытке грязным пальцем. — Для нас места лучше не придумаешь. Особенно для тебя.

Бойкая болтовня Валери придавала им бодрости еще долгие часы дороги, пока они петляли по империи. Девушка снова и снова вытаскивала открытку и щебетала о Париже Обетованном, о мире за пределами вагонов с их холодными полами и похлёбок в дешёвых ночлежках. Они безбилетниками садились в первые же подходившие поезда, скрываясь от станционных служащих и вагонных контролёров, спали в пустых вагонах, выменивали скудные пожитки на еду или выпрашивали хлеб в пекарнях с чёрного хода. Когда наконец добрались до Мюнхена, где предстояла пересадка, бодрость у Валери уже иссякла и голубые глаза погасли. Скромные сбережения были потрачены, и когда поезд подошёл к мюнхенскому вокзалу, оба путешественника уже совсем обессилели.

— Следи за багажом, ладно?

— Не задерживайся.

— Я проверю, когда наш поезд. По-моему, товарные составы пускают только к ночи.

Когда Эгон вернулся, Валери успела уснуть на чемодане — платье посерело и засалилось, лицо осунулось от многочисленных ночёвок на полу товарных вагонов. Когда под своды вокзала вошёл очередной поезд, подол её платья затрепыхался от налетевшего ветра.

— Наш состав придёт только через три с половиной часа, но надо разузнать, на каком дебаркадере его будут грузить, и проникнуть в вагон заранее, чтобы нас не засекли.

Валери покачала головой. Эгон взял чемодан, папку и помог ей сесть на лавку. Она посмотрела на него, и на её лице была написана покорность.

* * *

В луже мочи, в мешанине размокшей соломы на мостовой перед домом Мари Шиле валялась головка подсолнуха. Опускалась ночь, и пятнышки дождя кропили тёмный камень стен. В отличие от завсегдатаев венских кофеен, Мари ничего не ведала о том, как её сын отсидел в тюрьме, о том, как по приказу судьи ему запретили писать, а работы его сожгли на костре. Она превратилась в одно из множества насекомых, кишевших в стенах столицы, а подобные новости проникали лишь в крути ценителей искусства. Мать Эгона редко покидала свою комнату, прикованная к креслу в углу, — там она читала письма, снова и снова заваривала спитой чай и штопала одежду студентам, жившим этажом выше.

— Я так и думала, что ты приедешь. — При виде сына и Валери её хватило лишь на слабую болезненную улыбку.

Эгон поцеловал мать в лоб.

— Мама, это Валери.

Мари коротко глянула на оборванную рыжеволосую девицу и повернулась к сыну.

— Можно было догадаться заранее.

Ей не было никакого дела до Валери — спутницы, подруги, любовницы, натурщицы или жены сына, но сходство с её собственной дочерью, Гертрудой, бросалось в глаза сразу.

— Приятно познакомиться, фрау Шиле. — Валери присела в книксене.

— Нечего тут приседать, девушка. Просто внеси чемодан.

Валери с трудом втащила через порог чемодан и папку для рисунков, а Эгон рухнул на стул в углу. Мари развернула на столе половину каравая и ломоть сыра.

— Кофе?

Валери кивнула и впилась зубами в хлеб, не в силах скрыть, что голодна до безобразия.

— Давайте без всяких расспросов через силу, ладно? Уверена, со временем ты мне всё сам расскажешь.

— Спасибо, мама.

— Ну а теперь снимайте эту ветошь и в постель.

— Нет, нет.

— Не глупи.

— Нельзя же, чтобы ты спала на полу, мы этого не допустим. — Эгон глянул на Валери. — Хотя, наверно, разница тут невелика.

Валери уже уснула прямо за столом, уронив голову на руки и в одной зажав недоеденную горбушку.

— Дай нам что-нибудь постелить на пол, и этого хватит.

Они улеглись у печки, у которой никогда не закрывалась дверца, так что дым закоптил иконы на стене.

* * *

По ночам все трое обыкновенно лежали без сна и лишь притворялись, что спят. Эгон дожидался, пока мать задышит ровнее и глубже, и тогда придвигался к Валери. Она обычно принимала его, лёжа на спине, подняв ноги, запутавшись в одеяле, а он — сверху. Левой рукой она плотно обхватывала его затылок и прижимала к себе, и его волосы путались с её рыжей гривой, растекавшейся у неё под головой как плющ по шпалере. Испарина росой покрывала их кожу, и огонёк свечи выхватывал из темноты выразительные линии, когда спина Эгона ритмично и медленно поднималась и опускалась. Кожа у него была темнее, чем у Валери, и в полумраке казалась зеленовато-серой. Жаркое дыхание, тычки, и через минуту всё заканчивалось. Румянец сбегал со щёк Валери, она едва заметно вздрагивала и открывала глаза. Тем временем Мари лежала без сна, терпеливо пережидая, пока утихнет тяжёлое пыхтение, сдавленные стоны на два голоса и влажные шлепки еженощной акробатики. Когда всё заканчивалось, и двое отлипали друг от друга, и отблеск пламени из печки поблёскивал на груди Эгона, его мать быстро засыпала. По утрам духота в комнате всегда бывала насыщена запахами, которые Мари, казалось бы, позабыла, но всё-таки ещё узнавала.

* * *

Каждый день, ещё до того, как начинало смеркаться, Эгон уходил. В прихожей он ступал мягко, осторожно переставляя ноги, чтобы обогнуть самые скрипучие половицы или самые протёртые места на половиках. Сначала он отправлялся к портным и шляпникам — чтобы попасть в их заведения как раз перед закрытием. Обыкновенно он кивком здоровался с владельцем и сквозь занавесь проходил в заднее помещение, а уж там извлекал из кармана пачку рисунков, не больше почтовой открытки. Хозяин перебирал их, над иными медлил, иные откладывал почти не глядя. Где-то портной или шляпник брал всего лишь три-четыре рисунка, а где-то весь набор. Когда мастерские закрывались, Эгон с оставшимися рисунками принимался за обход таверн: там он тоже показывал хозяину, с чем пришёл, и ждал за столиком в углу, пока к нему подойдут. По едва заметному знаку Эгон выходил за возможным покупателем в проулок за таверну и там при тусклом свете уличного фонаря показывал оставшиеся рисунки. Если товар раскупали плохо, он даже пускался бродить взад-вперёд по самым узким и тёмным венским улочкам, ловя тех же прохожих, что и накрашенные дамочки вокруг. К исходу вечера он возвращался в убогое материнское жилище, снова осторожно и беззвучно пересекая прихожую, притворял дверь и лишь затем выкладывал на стол маленькую горстку монет. Он раскладывал их на кучки: две на пропитание и три на рисовальные принадлежности; а если что-то оставалось — порой ничего, — тогда он увязывал монеты в носовой платок и припрятывал узелок под коврик на полу.

* * *

День за днём Мари коротала время в постели, закутанная в кокон из одеял. Валери то и дело предлагала втереть в её язвы ртутную мазь или расчесать старухе волосы, но та отмахивалась и, сжавшись в комочек, отворачивалась лицом к стене. Когда Валери приносила старухе суп или кофе, та слабо сжимала пальцами её запястье, но еда и питьё затем остывали на столе у кровати нетронутыми.

Как-то утром в конце июля, два месяца спустя после приезда, Эгон выволок чемодан и папку через порог и поцеловал мать в поредевшие волосы.

— Ты ведь уже уезжал.

— Оставаться — чистое безумие.

— И куда поедешь на этот раз?

— Валли нашла нам комнату.

— Я тебе не верю. — Мать закашлялась.

— Мы будем жить неподалёку. Я буду навещать тебя чаще.

— Я знаю, тебе не по нраву жить на его счёт, но это ведь не повод съезжать.

— Тебе с нами плохо. И нужно не тесниться, а жить в собственной комнате.

— Я ещё вас обоих переживу — это я вам обещаю.

Валери поцеловала Мари и вышла стеречь чемодан, оставив Эгона с матерью наедине.

— Что, теперь так всегда и будет? — спросила та.

— Всё наладится.

— Да неужели?

— Обещаю, я о тебе позабочусь. Найду хорошее жильё. — Он пожал плечами. — Кошку тебе добуду.

— Не нужна мне твоя треклятая кошка и новое жильё тоже ни к чему. — Она снова зашлась кашлем и вытерла рот уголком простыни. — Ты что, и впрямь ничего не понимаешь? Я не о себе тревожусь! А о тебе.

— Незачем, мама, совсем незачем.

— Могли бы совсем по-другому жить.

— И буду. Я о тебе позабочусь. Дня через два я тебя навещу.

Он снова поцеловал мать и вышел.

Весь день они с Валери блуждали по улицам, стучались в окна и двери, разузнавали, нет ли свободных комнат, пристроек, сарайчиков. К концу дня они сидели вдвоём на чемодане в парке и спорили, что предпринять дальше. Когда наступили сумерки, они уже шли по городу, и их поношенные башмаки сначала шагали по булыжнику рабочих районов, а потом по чисто подметённым улицам буржуазных кварталов. У дома Климта они остановились и стали смотреть наверх — туда, где светилось окно мастерской.

— Я внутрь не пойду, — упрямо сказала Валери.

— Но куда тогда?

— Может, к Артуру?

— И не мечтай, — ответил Эгон. — После всего, что случилось?

— Но сюда я шагу не сделаю. Вот попробуй только постучись в дверь — сразу уйду. Клянусь.

— Но нам больше некуда податься.

— Я больше не хочу быть у него в должниках. Сто раз ведь уже говорила.

— Но Артур нас не примет. Точнее, он не примет меня. После того, как меня запретил судья.

— Значит, найдём другое пристанище. Лишь бы не здесь.

Валери подхватила чемодан и пошла прочь. Эгон всё мешкал под дверью Климта, всё смотрел вверх, на освещённое окно студии, где по шторе двигались тени. Глубоко вздохнул, приложил ладони ко рту рупором. Помедлил, выдохнул. Наклонился, подхватил папку и заспешил за Валери. Ещё целый час они шли по городу, прежде чем отыскали нужный дом и позвонили.

— Добрый вечер, — Им отворил сам Рёсслер с бокалом красного вина в руке.

— Артур, это я.

— Ну конечно! Конечно! Блудный сын Вены!

Они обнялись, и Рёсслер отступил, а Эгон всё ещё медлил на пороге.

— Рад тебя видеть. Визит вежливости или я могу чем-то помочь? — спросил Рёсслер, заметив чемодан. — Я бы пригласил вас войти, но у меня званый вечер, и сейчас он как раз в разгаре.

— Нам негде жить.

Рёсслер опёрся на дверную ручку, преградив вход.

— Эгон, разумеется, я рад тебя видеть и охотно поболтал бы о новостях, но я совершенно не могу…

— Нам некуда идти.

— Однако я сейчас весьма занят. У меня, как я уже сказал, полон дом гостей, и не знаю, как…

— Нам нужно просто переночевать. Сойдёт любой диван.

— Эгон, прошу тебя. Не ставь меня в такое положение. Мне необходимо беречь свою репутацию.

— Мы можем поспать на полу. В любом тихом уголке. Мы тебе не помешаем.

— Ты ставишь меня…

— Пожалуйста! Никому не надо знать, что мы тут.

Рёсслер потупился. Потом поднял глаза и встретился с умоляющим взглядом Валери.

— Я уже и так брался защищать тебя в суде. Я не могу рисковать снова. И, пожалуйста, Валери, не надо так на меня смотреть.

— Называйте меня Валли. Меня все так зовут. — Она шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Её пальцы погладили шею Рёсслера. — Пожалуйста, можно нам остаться у вас? Лишь на несколько дней, а потом мы уйдём. Обещаем. Вы бы нам так помогли!

— Всего на день-два, — эхом отозвался Эгон.

Рёсслер отступил.

— Можете занять уголок в моей старой мастерской, но, прошу, в жилые помещения через площадку не ходите. К вашему сведению, мой сосед — генерал фон Ауффенберг-Комароу. Он не охотник якшаться с plebs sordida[38].

Когда Рёсслер впустил их в вестибюль, Валери обняла хозяина. Они прошли через кухню в заднюю комнату. Дверь чёрного хода поддалась с трудом; рука Рёсслера оставила отпечаток в пыли — похоже, пользовались ею редко.

— Простите, — сказал он, налегая на дверь плечом. — Вот всё, что могу предложить.

Эгон оглядел помещение, заставленное пыльными скульптурами и декадентскими фризами. Пахло мездровым клеем и льняным маслом.

— Идеально.

* * *

— Ты ведь талант! Но как могло случиться, что всего за два года твоё имя уже ничего не значит для коллекционеров и кураторов? — Рёсслер стоял у окна мастерской; из-под тёмно-синего халата выглядывали лодыжки, поросшие светлыми волосами. — Мне кажется несколько нелепым, что денежную прибыль тебе приносит лишь один род работ — те, которые у тебя за ничтожную цену покупают мужчины в тёмных переулках и потом прячут от жёнушек в портсигарах.

— Это работа.

— Работа, единственная скудная награда за которую — жалкий узелок с монетками под матрасом, такой маленький, что он даже нашей милой Валли спать не мешает.

— Не все из нас ужинают с маршалами и министрами. Остальные вынуждены стараться на пределе своих возможностей.

— Это предел твоих возможностей? — Рёсслер взял со стола открытку и одним движением порвал пополам. — Вот эта безмозглая чепуха? — Он подошёл к мольберту, поставил на него лист бумаги, взял карандаш и принялся набрасывать совокупляющуюся пару. — Совершенно безмозглая. — Взял кисть, начал раскрашивать рисунок.

Поначалу Эгон лишь наблюдал. Он сидел в углу в низком широком кресле-седане и следил, как в уютном свете газовой лампы рука Рёсслера ныряет в палитру, выныривает, взлетает к листу, наносит мазки.

— Для глаз нужно меньше умбры, — наконец вырвалось у Эгона.

— Это как?

— Ты их слишком перечернил.

— То есть?

— Неважно.

— Нет, ты объясни.

— Меня это не волнует.

— А мне плевать, что тебя не волнует. Пока ты живешь в моём доме — изволь отвечать на мои вопросы. Итак, что я сделал неправильно?

— Ты губишь всю таинственность. Посмотри, как она у тебя глядит. Точно пьяная.

— Если можешь лучше — давай покажи, как.

Эгон взял тонкую кисть, обмакнул её в кляксу белил и взялся за глаза женщины. Минута — и он уже отошёл от мольберта.

— Вот теперь она выглядит так, будто жаждет вырваться из картины. Хочет быть здесь, с нами, а не в оковах рамы. Если захочешь изменить это выражение лица, нужно будет немного поправить губы, но ты видишь? — Эгон передвинул кресло к окну. — Вот теперь пиши дальше.

* * *

Шли дни и недели, и Эгон всё так же делал Рёсслеру замечания, а тот терпеливо слушался, но требовал примеров, снова и снова, порой из чистой досады, заставляя приятеля самого браться за карандаш и показать на практике, как поменять ракурс или где недостаёт тени. Стоило Эгону взяться за кисть или карандаш, Рёсслер отступал и исподволь наблюдал, как тот набрасывает фигуры, смешивает цвета, выстраивает композиции, а потом в отвращении швыряет лист на пол.

Рёсслер уводил Валери на балы, в рестораны, а художника оставлял распоряжаться в мастерской в одиночестве, и тот волен был работать и ругаться сколько душе угодно. Но Эгон не рисовал. Он изучал работы приятеля, мысленно вносил в них поправки и весь остаток дня простаивал на балконе, пока не возвращались Рёсслер с Валери. Лишь когда они начали задерживаться допоздна, Эгон наконец взялся за кисть. Ему не хотелось показываться в светских кругах Вены, и он часами писал на старых холстах, остатках неудачных попыток Рёсслера. Потом уходил из дома и изучал ночную жизнь, мысленно заполняя красками те контуры, которые уже наметились у него в воображении. В проулках к нему подходили смутно знакомые мужчины и интересовались, нет ли свеженьких «особенных» картинок. Он смотрел на них озадаченно и торопливо удалялся.

Так, с помощью Рёсслера, Эгон постепенно вернулся к мольберту. Ему всё ещё не хотелось показываться на публике, ни в гостиных под звон бокалов, ни в толпе, поэтому он сидел в мастерской и создавал картину за картиной — они уже занимали немало места. Работал он и по ночам, обхода кругом тело спящей Валери, накладывая на холст цвет за цветом особенно насыщенные рядом с тенями, которые отбрасывали его пальцы при свете свечи. Каждое утро, проснувшись, Рёсслер заходил в мастерскую разбудить Эгона, а тот спал одетым, задремав лишь несколько минут назад. Ночь уступила первым шажкам утра, и комнату наполняли голубые сумерки, которые светлели на глазах и не отбрасывали теней. Эгон лежал на кушетке, а Валери сидела у окна, завязывая волосы на затылке, еще заспанная, с припухшими глазами.

— Ну что, как всегда?

— Давайте переложим его в постель.

Она помогла Рёсслеру препроводить Эгона через лестничную площадку в комнаты хозяина. Там она сняла со спящего брюки, а Рёсслер уложил его в свою собственную кровать.

— Он так себя доведёт и захворает.

— Он в прекрасной форме, — ответил Рёсслер. — Ещё неделька-другая — и к нам вернётся прежний Эгон.

Они прошли обратно в мастерскую, посмотреть, чего он достиг за минувшую ночь.

Рёсслер собрал все наброски и холсты, на которых виднелись признаки недавней работы, завернул в ткань и сунул под мышку.

— В частных галереях будут в восторге.

— А Эгону об этом известно?

— Делает вид, что нет.

— Как насчёт денег?

— Они все ваши, Валли. Правда, сейчас платят всё меньше, но всё же неплохо. Нужно, чтобы его работы видели ценители, а в этой тюрьме с мольбертом ничего подобного не получится. Послушайте, я вернусь часа через три. К этому времени будьте любезны искупаться и благоухать. Вот тут в шкафу есть халат и жасминовое мыло. Будете мне позировать — пора.

* * *

К началу лета имя Эгона было уже на устах большинства венских ценителей живописи, но он упорно отказывался покидать мастерскую Рёсслера днём. Весь день он дремал на кушетке, а по ночам ходил вокруг спящей Валери, перешагивал через неё, так и сяк перекладывал её обмякшие руки и ноги, чтобы добиться нужной ему позы, и порой спотыкался об её щиколотку, когда шёл к мольберту. В конце концов она вынуждена была перебраться в комнаты Рёсслера через площадку. Когда Валери поволокла чемодан по истёртым половицам, Эгон даже не оторвал глаз от мольберта; просто вкалывал и вкалывал дальше, создавая картину за картиной: автопортреты, аллегории, наброски натюрмортов, дистрофичные деревья с артритическими ветвями; снова и снова повторялось на холстах изображение мужчины и женщины с младенцем на руках.

— Валли, нам пора поискать собственное жильё.

— Но чем тут плохо?

— Мы слишком долго пользуемся добротой Артура. Я и не ждал от него подобной щедрости.

— Но ведь тебе тут нравится. Никогда не видела, чтобы ты столько работал.

— По-моему, нам надо поселиться где-то вдвоём. Просто вдвоём, и больше никого.

— Ты ведь знаешь, я со всей душой, но…

— Я хочу, чтобы у тебя было своё жилище, когда я в отлучке.

— Мне здесь будет лучше. Артур составляет мне компанию.

— Я тебя ему не оставлю. Если тебе не хватает компании, едем со мной. Ты ведь всегда хотела побывать в Цюрихе и Кёльне. И в Париже.

— Но Артур говорит, чтобы мы оставались тут, его всё устраивает.

Эгон схватил её за руку.

— Ты здесь с ним не останешься. Тебе ясно?

* * *

На другое утро Эгон стоял перед домом Климта и щурился от непривычного солнца. Шею у него свело, потому что всю ночь он просидел уронив голову на стол. Во рту ощущался привкус ночной выпивки. На звонок дверь открыла незнакомая девушка и провела его наверх в мастерскую. Взяла у Эгона пальто, бросила на спинку стула и громко позвала: «Густав!» Живописец тотчас появился из-за синей занавеси, с бокалом красного вина в руке.

— Вижу, ты очень занят.

В ответ на дерзость гостя Климт только отмахнулся, описав бокалом дугу в воздухе. На пальцах другой руки у него посверкивали чешуйки позолоты.

— Прошу, прошу, Эгон. — Климт обнял друга. — Мы по тебе скучали.

Разжав объятия, он оглядел Эгона с головы до ног.

— Дай-ка угадаю…

— Мне нужна твоя помощь.

— Сколько?

— Сотни три.

— Для чего?

— Нужно подыскать спокойное местечко для работы.

Климт подёргал себя за бороду, зашёл за мольберт, склонив голову набок, оглядел холст, будто измеряя.

— Я тут присматривал одно помещение в Хитцинге. Залог уже внесён, снято на моё имя. Но тебе придётся платить за аренду.

— Сколько?

— Не знаю. Однако эти расходы я покрыть не могу. Уверен, хоть вид у тебя и обтрёпанный, но ты справляешься.

Эгон отвёл взгляд, чтобы не смотреть старшему художнику в глаза.

— Видел твои «малые формы», их передают из рук в руки. Так что уверен — концы с концами ты сводишь.

— Этого недостаточно.

— Но кое-какую известность это тебе принесло.

— Позорную.

— Стыдиться тут нечего, — продолжал Климт, отставив бокал и приобняв младшего товарища за плечо. — О твоих картинках говорит весь город. Художественная грязь имеет обыкновение оседать в самых неожиданных руках.

Приятели рассмеялись.

— Лично мне эти картинки показались неимоверно бодрящими. Может, ты подумываешь издать их альбомом, небольшим тиражом?

— Мечты-мечты, — улыбнулся Эгон. — Издатели меня не то чтобы знают и любят.

— Мне кто-то говорил, что можно напечатать тираж в сотню экземпляров, — добавил Климт и начертил над своей лысой макушкой круг в воздухе.

— Но не с моей фамилией на обложке.

— Всё равно уверен, что прибыли они добиться сумеют. — Климт подал девушке знак, и она налила второй бокал Эгону. — А как продажи?

— До следующего года ничего.

— Но ты в следующем месяце поедешь в Прагу?

— Поездка обойдётся дороже, чем я зарабатываю.

— Терпение, молодой человек. Поездки на вернисажи — необходимое зло.

— Легко сказать — мне на рисовальные принадлежности и то не наскрести.

— Где ты сейчас живёшь?

— У Рёсслера. Более или менее.

— С Валли?

— Да.

Климт подошёл к девушке, которая улеглась на шезлонг в углу. Погладил по чёрным волосам. Она открыла глаза. Эгон заметил, что на бедре у неё посверкивают золотые чешуйки.

— Рёсслер держал всё в секрете.

— Не хочет, чтобы знали, что я сижу у него на шее.

— Эгон, нам надо вытащить тебя оттуда. Тебе там не место. И Валли тоже.

— Я потому к тебе и пришёл.

— Знаю. И правильно сделал.

* * *

Эгон не покинул Валери. За лето, нигде не задерживаясь, останавливаясь в дешёвых гостиницах, они объездили все немецкоговорящие страны и побывали на выставках в Хагене, Кёльне и Берлине. Отправились на юг, в Брегенц и Цюрих, где работы Эгона были отмечены критиками — сначала в светской болтовне на вернисаже, а потом в журнальных и газетных рецензиях, канувших затем в Лету. Днём они гордо разгуливали по городским бульварам, и Эгон постукивал медным наконечником новенькой трости по мощёным улицам. В каждом городе он покупал Валери какую-нибудь модную новинку: в Берлине — вышитую сумочку, в Кёльне — французские чулки, в Брегенце — шаль, в Хагене — духи, а в Цюрихе — лиловую шляпку, украшенную розами. Выйдя из модной лавки, она задерживалась на тротуаре и нетерпеливо вытаскивала обновку из коробки прямо на улице, бросая папиросную бумагу в воздух, а Эгон смотрел, как бумага спархивает наземь. В Цюрихе она обеими руками надвинула шляпку на голову, и розы так и заколыхались. Валери погляделась в витрину, повертелась влево-вправо, приподнимая ножку. Из лавки выглянул приказчик и похихикал над девицей, которая вертелась перед зеркальной витриной и была ему отлично видна изнутри магазина.

За завтраком Валери обыкновенно читала Эгону газеты, пока тот ел, и их едкий тон смягчало то, как забавно она зачитывала статьи.

— Чем там разразилась «Абендблатт»?

— «Из-за-вращённый ум Шиле…»

— Извращённый.

— «…и его распутные творения не достигли ничего, кроме как испакостить городской…»

— Довольно! Кто это написал?

— Биберкопф.

— Идиот. А в «Моргенпосте» что пишут?

— «Выставка являет нам первобытного гения, которому удаётся одновременно запечатлеть живописную красоту и отвратительное человеческое лицемерие…»

— Вот это уже дело. На «Моргенпост» всегда можно положиться: пишут многословно, самодовольно и совершенно точно.

— «Он, как никто иной, передаёт живой ландшафт падшего тела…» Что это значит?

— Это о тебе, милая моя.

В провинции критики рыли достаточно глубоко, чтобы выкопать все скандалы, которые вся Вена до сих пор поминала в связи с именем Эгона. В Цюрихе экземпляры местного журнала — на обложке красовалось одно из «ню» работы Эгона — расхватывали с прилавка и оскорблённые верующие, и либеральные ценители искусства. В других городах слава Эгона опережала его самого, заставляя галерейщиков вести ожесточённые споры, не стоит ли воспретить дамам вход на выставки. Тем временем журналистов и критиков куда больше интриговала очаровательная спутница художника, а не он сам. Обнажённой они Валери ни разу не видели, но благодаря картинам Эгона знали её гораздо подробнее, чем собственных супружниц. Некоторые отмечали, что вживую она разительно отличается от своих двойников на портретах: зубы кривые и глаза меньше, — но, как правило, прозревали сквозь одежду скрытое под ней тело и высматривали изгиб бёдер, тот же, что и на картинах. Журналисты, критики и коллеги-художники уходили с выставок, очарованные образом Валери на полотнах, который преследовал их потом и по ночам, так что им ничего не оставалось, кроме как восторгаться живописцем и его музой.

Эгон отложил вилку и забрал у Валери газету.

— Это я тебе прочту сам, а то ты ничего не поймёшь.

— Между прочим, я вовсе не дурочка.

— Я знаю. Но послушай минутку. — Эгон развернул газету прямо поверх пустой тарелки и прочёл: «Художник, одновременно измождённый и лощёный, стоит рядом со своей моделью, напоминающей статую Афины, которая слишком долго пробыла под дождём».

— Это комплимент?

— В своём роде. «Они перешучиваются между собой и с компанией зрителей, которые поневоле сравнивают эту пару с завораживающим портретом слева от них. Зрители поедают картину глазами, выискивая черты сходства и различия, зримую правду и художественный вымысел. Это наиболее точный синтез интимного и общественного».

— Так мы им нравимся или нет?

* * *

Их новая квартира состояла из нескольких просторных комнат, которые Эгон постепенно обжил, раскладывая повсюду свои вещи и размечая, где именно у окон расставит мольберты. Одну комнату, окнами на север, он отвёл под мастерскую, а другие заполнил длинными шкафами, куда поместил памятные реликвии, подарки, предметы искусства, романы и альманахи. Каждому он находил на полке своё отдельное место, на расстоянии от других, и получались скорее музейные витрины, библиотека образов, фактур, силуэтов и цветов, — и из них он волен был черпать вдохновение, выбирая любой источник: поза куклы или статуэтки, поверхность шарфа или флага, аромат склянки с благовонием. В углу он прислонил к стене материнское зеркало. Почти все поверхности в комнатах были заляпаны краской — намеренно или случайно, и кляксы кадмия и охры подчёркивали неровности стен или углы мебели.

— Сколько раз я тебе твердил: не раскидывай повсюду свою одежду. Вешай на место, в шкаф.

— Потом повешу.

— Это тебе не гардеробная, а моя мастерская.

— Если хочешь, чтобы я тебе позировала, тогда смирись. Надо же мне где-то держать одежду.

Эгон пинком подбросил юбку, что валялась на полу. На миг она зависла в воздухе, потом опустилась наземь.

— Я же ещё и виноват?

— Это всего-навсего юбка.

— Всего-навсего юбка? — Эгон подобрал ее, скомкал и запустил в Валери. Она отбила удар, сломав тонкий ноготь о ткань. — Никак не можешь повзрослеть и отвести мне хоть немного места? Тогда…

— Тогда что?

— Тогда просто не мешай мне работать, а?

Эгон всё больше времени проводил в мастерской и запирал дверь, чтобы не слышать граммофона, который Валери заводила в соседней комнате. Устав, он садился у окна, раздвигал шторы и смотрел на широкую жилую улицу Хитцинга, буржуазного предместья Вены. Ровно напротив приходилось окно еврейского мальчика-подростка, который часами топтался перед зеркалом, изучая, растёт ли у него наконец борода, и даже шею вытягивал от усилий. Эгон клал ноги на подоконник и продолжал оглядывать улицу.

* * *

Город запорошило снегом. Снежные хлопья летели с востока, заполняли все впадины и покрывали все выступы городского ландшафта, набивались в щели ящиков и бочек, паутиной расползались у основания стен. Август Ледерер, состоятельный владелец пивоварни, в длинном тёплом пальто с меховым воротником, встретил Эгона и Валери на вокзале и должен был отвезти их в свою загородную усадьбу в Дьёр, промышленный город между Веной и Будапештом. Когда экипаж выехал за черту города, снег повалил гуще — теперь он не просто ложился островками на обочины и края придорожных канав, а белым покрывалом окутывал живые изгороди и взгорки, пригибал своей тяжестью ветви.

— Мы очень благодарны вам за приглашение, герр Ледерер.

— Я рад, что вы оба смогли приехать. Нам столько лестного о вас рассказывали, что я с нетерпением жду, когда смогу увидеть портрет. Заверяю вас, что мой сын если и помешает празднествам, то совсем немного.

— Буду стараться изо всех сил.

— Надеюсь, вам у нас всё понравится. Комнаты себе сможете выбрать, какие захотите и где свет лучше; завтра приедет коммивояжёр с рисовальными принадлежностями.

— Очень мило с вашей стороны.

— Что касается вас, фройляйн Нойциль, моя жена подготовила для вас кое-какие прогулки по окрестностям и другие развлечения, чтобы вы не скучали, пока герр Шиле работает.

— Благодарю вас, сударь.

— Полагаю, вам нравится Клопшток?

— Что?

Эгон сжал кисть Валери.

— О да, герр Ледерер. Она его обожает. Особенно поздние стихи.

Дом Ледерера был роскошно украшен в преддверии Рождества, и все украшения призваны были свидетельствовать о богатстве и процветании семьи: свечи, позолоченные ёлочки, орехи, ломтики сушёных фруктов, сверкающие гирлянды. Когда гости подъехали, прислуга разнесла багаж по комнатам, и Эгона с Валери пригласили в гостиную, чтобы вручить подарки. Они миновали главный холл, где красовались французские поставцы и персидские ковры, а на тёмно-зелёных стенах висели фамильные портреты.

— Шиллер — выдающаяся личность и прекрасный драматург, — сказал Эгон, приподняв папиросный лист над первой страницей книги — собрания ранних пьес немецкого писателя. Он прочёл сдержанную дарственную надпись и улыбнулся: — Благодарю за щедрый подарок, герр Ледерер. Надеюсь оправдать ваши ожидания.

— Я всегда считал, что настоящему мужчине Шиллера много не бывает, — вы согласны?

— О да. Прекрасный спутник на любой случай в жизни.

— А это вам, фройляйн Нойциль.

Валери разорвала обёртку, развязала бантики. Глаза у неё заблестели, когда она извлекла из растерзанного свёртка пару кремовых шёлковых перчаток длиной до локтя. Она тотчас принялась их натягивать, расправляя материю пальцами. Потом руками в перчатках огладила себя по плечам, блаженствуя от прикосновения шёлка к коже, и заулыбалась Эгону и гостям, оглядывая гостиную, — всем ли нравится? Присутствующие вежливо поулыбались, а супруга Ледерера даже хлопнула в ладоши раза три.

— Вам очень к лицу, фройляйн Нойциль.

— Никогда не буду их снимать. Никогда.

— Они, собственно говоря, вечерние.

— Но они такие хорошенькие — буду носить их весь день!

— Как пожелаете.

* * *

Большую часть дня Эгон проработал над портретом хозяйского сына, Эриха, бледного курносого юноши лег семнадцати. Губы у него были ярко-алые, уши острые, оттопыренные, а чёрные волосы зачёсаны в причудливый кок надо лбом. Одет Эрих был по последней моде: короткий чёрный пиджак, облегавший талию; белоснежная рубашка с высоким воротником и изумрудно-зелёным галстуком, а брюки, как полагалось у франтоватых нуворишей, пузырём надувались над голенищами охотничьих сапог до колена. Тем временем Валери весь день осматривала поместье в сопровождении фрау Элизабет Ледерер — важной матроны в великолепной шубе и шали; чёрные волосы и серые, как ружейный ствол, глаза, придавали её лицу особую колдовскую выразительность. В обществе друг друга эти двое вытерпели лишь один день. Элизабет держалась тактично, но прямолинейно и не скрыла своего удивления тем, что Валери не читала ни Лессинга, ни Клопштока и не владела даже зачатками тонкого искусства светской беседы. Поэтому оставшиеся дни Валери разгуливала по сугробам одна, в шёлковых вечерних перчатках, или коротала время за болтовнёй с кухарками и служанками.

* * *

Ледерер отсутствовал и появился лишь на Новый год. Весь первый этаж заполнили местные значительные лица и гости, привезённые из крупных городов со всех концов Европы. Элизабет величественно проплывала от одной группки гостей к другой, поддерживая беседу, и её ноги плавно двигались под длинным, до полу, платьем. Когда дворецкий ударил в гонг, гости перешли в большой холл, где на верху парадной лестницы появился Ледерер. Он поздравил всех с Новым годом, а затем спустился и пошёл прямо к Эгону.

— Наконец-то я вас нашёл, герр Шиле. Прошу простить за долгое отсутствие. Дела, дела, за всем нужен присмотр, сами понимаете… волка ноги кормят.

— Я прекрасно понимаю.

Они пожали друг другу руки. Эгон подметил, с какой геометрической точностью Ледерер зачесал жидкие остатки волос поперёк лысого черепа.

— Что ж, как подвигаются дела с портретом моего сына?

— Для своих лет он очень терпелив. Я ожидал, что он поведёт себя более порывисто.

— О, поверьте, порывистости ему тоже хватает. Вы просто ещё не сталкивались с этой стороной его характера.

— Он как будто не возражает, когда я что-то переписываю или меняю. В этом отношении он ведёт себя как истый профессионал.

— Приятно слышать. Я-то представлял, что он будет просто высиживать с непроницаемым лицом и дожидаться, пока наконец можно будет поскакать в город!

— Нет, он ведёт себя совсем иначе.

— Он просто водит вас за нос, герр Шиле. Я полагал, живописцы способны уловить душу своей модели, — сказал Ледерер и положил руку на плечо Эгону. — Вам надобно вглядеться в него пристальнее.

— Я охотно поверю вам на слово, — отозвался Эгон, — но, повторю, мне кажется, Эрих очень увлёкся позированием. В конце каждого сеанса он внимательнейшим образом изучает холст, задаёт вопросы о композиции, о том, как и почему я решаю писать какой-то фрагмент так, а не иначе, расспрашивает об эффектах.

— От души надеюсь, что он не слишком мешает вам работать.

— Вовсе нет — напротив, модель редко когда проявляет такой интерес. Вечером он несколько раз заглядывал ко мне с новыми вопросами.

— Вы уж сообщите мне, если он будет вас донимать.

— Герр Ледерер, с Эрихом очень интересно общаться, и с фройляйн Нойциль они тоже отлично ладят.

— И это приятно слышать.

— Вам явно стоит поощрять его интерес к изящным искусствам.

Ледерер слегка сжал Эгону локоть и повёл к двери. Они вышли из людного холла в пустую бильярдную.

— Вот об этом я и хотел с вами побеседовать, герр Шиле. Я надумал со временем определить Эриха в Академию, но не уверен, что он сумеет поступить. Экзамены явно очень трудные. В прошлом году он обучался игре на виоле, но дело не заладилось из-за каких-то новомодных методов преподавания. Учитель стал испытывать к нему симпатию. Как бы там ни было, а я решил, что лучше ему будет заняться изобразительными искусствами: живописью, скульптурой, в таком роде.

— Превосходная мысль. Редко какой отец желает сыну такой карьеры.

— Я хотел спросить, не поучите ли вы его основам. Разумеется, ваши услуги я оплачу.

— Для меня это большая честь, и я польщён, но, возможно, вам лучше обратиться к более знающему преподавателю? Например, к герру Климту?

— Но герр Климт себя таковым не считает. К тому же вы сами не так давно учились в Академии и, думаю, гораздо лучше разбираетесь, как там всё устроено, чем он.

Эгон пристально взглянул Ледереру в лицо — снизу на это лицо падал рефлекс от зелёного бильярдного сукна.

— В таком случае буду польщён. Особенно оттого, что мне выпала возможность поработать на столь выдающееся семейство.

— Цена в двести крон в месяц вас устроит?

— Чуть большая сумма покрыла бы все расходы.

— Триста?

— Да, пойдёт.

— Вы стоите каждой кроны!

— Это уж вам виднее, сударь.

— Однако вы должны пообещать, что никаких авансов моему сыну делать не будете.

Они выпили вина и принялись рассматривать бильярдные шары, разложенные на зелёном сукне, — кто-то не доиграл здесь партию. Ледерер было направился прочь, к группке гостей у двери, но Эгон удержал его за локоть.

— Простите, герр Ледерер, но есть ещё один вопрос. Эриху придётся ездить ко мне на занятия в Вену.

— Верно.

— Однако я не намерен оставаться здесь дольше и уеду послезавтра.

— Конечно, конечно. Я полагал, вы возьмёте его с собой. В Вене у меня брат, и у него Эрих поживёт на время учёбы. Однако буду признателен, если вы удостоверитесь, что он добрался до столицы благополучно.

— Разумеется.

— Империя нагуливает жир, герр Шиле. В Вене для мальчика безопаснее всего.

* * *

— Тебе что, и правда это по нраву? — спросила Валери, пристроив голову на обнажённое плечо Эгона.

— Книга необыкновенная.

— Но ты раньше никогда не читал в постели.

— И что? Поэтому не могу почитать сейчас?

— Просто хочешь уметь разговаривать так же гладко, как эти важные господа.

— Хватит нести чепуху, спи.

— За изысканные манеры они тебя ни больше, ни меньше любить не станут.

— Я читаю эту книгу, потому что она мне очень нравится. Она просвещает. А теперь спи.

— Про-свищ-что?

— Неважно.

Валери обняла Эгона, вся благоухая жасмином. Он вернулся к чтению.

— Может быть, ты их всё-таки снимешь на ночь?

— Но они такие гладенькие, приятные.

— Не спать же в них, в самом деле!

Валери потянула перчатки за пальцы, один за другим, и только потом сняла и бросила на пол. Повернулась к Эгону, пальцы её легко пробежали по его груди, между ног… Книга у него в руках дрогнула, и он её захлопнул.

— Что ты делаешь?

— Но мы так давно не…

— Мы в чужом доме.

— Раньше тебя это не останавливало, — упрекнула его она, возясь под одеялом.

— Нас услышат.

— С каких пор тебя это смущает?

— Перестань дурить. Мы в гостях.

— Тебе так хочется им понравиться, да? Из кожи вон лезешь.

— Чепуха!

— Когда-то ты ненавидел таких, как они, — этих аристократов. За их за лицомер… лицомер…

— Лицемерие.

— За лицемерие.

— И сейчас ненавижу.

— Тогда почему ты так себя ведёшь?

Валери помахала книгой у него перед носом.

— Благодаря этому я тоже стану аристократом.

— Ты не понимаешь, что ли? — Валери отодвинулась. — Рано или поздно их всех посшибают с насестов И тебя вместе с ними.

Она вылезла из кровати, набросила халат, подобрала перчатки и вышла. Эгон вернулся к чтению.

* * *

Эгон стоял рядом с Валери в холле и смотрел вверх, на картину, закрытую драпировкой. Ледерер снял драпировку, вгляделся в черты и позу изображённого на холсте юноши, описал полукруг, чувствуя, как глаза на портрете следят за ним.

— Поистине великолепно. — Он наклонился к портрету, едва не уткнувшись носом в холст. — Но глаза вы написали темнее, чем они есть.

— Вы тонко подмечаете детали, сударь. Как и Валери. Она вчера вечером тоже указала мне, что на деле они другого оттенка. И теперь они гораздо ближе к цвету глаз вашей супруги.

Фрау Ледерер одобрительно кивнула Эгону.

— Надеюсь, это небольшое изменение, сделанное в последнюю минуту, вам нравится.

— Вы в совершенстве изобразили его глаза. Они у него и правда материнские. Поздравляю, фройляйн Нойциль, вы вовремя подметили.

Отец приказал Эриху встать рядом с портретом, и тот терпеливо ждал, пока Ледерер и остальные домашние сравнят модель и полотно.

— Он будет напоминать нам о тебе, пока ты в Вене.

— Благодарю, отец. А я буду думать о вас.

Они с отцом обменялись рукопожатием; мать Эрих поцеловал в обе щеки и сел в экипаж. Эгон тоже со всеми распростился, а Валери тем временем обнялась с одной из горничных. Потом подошла к фрау Ледерер, протягивая ей руки в шёлковых перчатках. Та взяла Валери за пальцы и позволила поцеловать себе руку. Валери сделала книксен и села в экипаж.

В поезде, по пути в Вену, Эрих засыпал Эгона бесчисленными вопросами о столице, о её архитектуре, званых вечерах, декадентских нравах. Накануне Эгон провёл бессонную ночь, нанося на портрет последние штрихи, и теперь его клонило в дрёму. Веки у него опустились сами собой, и он ещё слышал, как те двое продолжают болтать, но голоса их звучали всё тише и осторожнее, сливаясь с перестуком колёс. Валери укрыла Эгона пледом, и он погрузился в сон. Лишь когда вагон дрогнул несколько раз на подъезде к венским предместьям, Эгон открыл глаза и увидел, как Эрих вкрадчиво поглаживает пальцем уже обтрепавшийся шёлк перчатки Валери. С вокзала Эгон проводил Эриха прямиком до дома его дяди.

— Все наши уроки живописи будут проходить здесь, вы меня поняли?

— Да.

— И никаких посещений моей мастерской, запомнили?

— Да.

— Если я хоть раз увижу вас с Валли или прознаю, что вы с ней как-то снеслись, — я немедленно сообщу вашему отцу. Ясно?

— Да.

— А теперь марш в дом, маленькая дрянь!

* * *

Эгон решил закрывать глаза на невинный флирт, который позволяла себе Валери, поскольку и она тоже знала о его шалостях с натурщицами, приходившими в мастерскую поздно вечером. По укоренившейся привычке, он подбирал уличных девиц, чтобы те позировали ему далеко за полночь: «необработанные бриллианты», которые имитировали рукоблудие на табурете посреди мастерской, пока он яростно трудился над холстом, спеша запечатлеть их отчаянную похоть. На рассвете Эгон забирался в постель, и Валери просыпалась, почувствовав, как матрас просел под его тяжестью. Он прижимался к ней и устраивался под одеялом, а от его кожи всё ещё пахло соитием с другими женщинами.

Но, когда они оставались в квартире вдвоём, об этих изменах как-то само собой забывалось. Эгон по-прежнему требовал, чтобы Валери ему позировала, и писал её так, словно увидел впервые, и каждая очередная картина была написана словно свежим взглядом. Однако наутро она просыпалась, и её незаконченный портрет всё ещё стоял на мольберте, а Эгон запихивал одежду и рисовальные принадлежности в кожаную сумку. Он целовал её в лоб и поспешно выходил, оставив Валери одну в пустой мастерской. Спустя несколько дней он возвращался в Вену с очередной выставки в дальнем уголке Европы и вскальзывал в тёплую постель, где, разбросав руки и ноги, спала Валери, а её одежда валялась на полу. Она обвивала его, пыталась заговорить, нежно поцеловать, но он просто прижимался к ней и засыпал.

* * *

— Начнётся. Уверяю тебя, — сказал Рёсслер, расстёгивая пуговицу на рубашке.

— Возможно, локальный конфликт, это я себе ещё могу представить. Но весь континент не охватит. Быть такого не может.

— И всё же посмотри на это с точки зрения логики. Посмотри, как разделён континент. Таков естественный путь любого конфликта: масштабная война.

Эгон и Рёсслер вышли из прохладного леса на безжалостный солнцепёк. Свернули на тропинку, и их башмаки поднимали облачка пыли над сухим гравием. Вокруг царила тишина, только в верхушках деревьев шумел ветер.

— Продажная, непонятная, всеми ненавидимая, — продолжал Рёсслер. — Помяни моё слово, империя скоро развалится.

— Ты преувеличиваешь.

— Да выгляни ты за пределы своего мирка хоть на секунду! Почитай для разнообразия газетные передовицы, а не только рецензии на свои выставки. Послушай преуспевающих важных шишек, которые тебе позируют. Гарантирую, они все скажут одно и то же.

— С какой стати мне из-за этого тревожиться?

— С какой стати? С какой стати? — Рёсслер встал как вкопанный и повернулся к Эгону. — Иногда я тебя слушаю — и ушам своим не верю. — Он шумно выдохнул, покачал головой. — Единственный холст, который у тебя останется, — чтобы спрятаться под ним от дождя.

— Такого быть не может.

— А если враг подойдёт вплотную к стенам Вены?

— Но не турки же, господи ты боже мой! — Эгон оглянулся на лес по бокам тропинки. — И потом, мы всегда можем уехать сюда и укрыться здесь. Какими бы милитаристами ни были русские, вряд ли они дойдут даже до Альтмюнстера.

— Ты до ужаса близорук, Эгон. И это опасно.

— Не надо такой театральщины!

— Беззаботная жизнь у тебя заканчивается, Эгон.

Они двинулись дальше по сельской дороге. Между верхушек деревьев перепархивали птицы, и их чёрные крылья мелькали в небесной синеве. Приятели свернули на узкую лесную тропинку, где их шаги вспугивали пчёл, с жужжанием вылетавших из чашечек диких цветов.

— Нравится тебе это или нет, но политика нынче очень de rigueur[39], — снова завёл разговор Рёсслер. — Знаю, что ты об этом думаешь, но ты заблуждаешься. Поверь мне, именно это все и покупают. Несколько дней назад я заходил в ателье в Брунне, и скажу тебе — мне редко попадались такие оригинальные вещи, созданные в последние полтора года.

— Это всё буря в стакане воды. Никакого конфликта не разгорится. Никакой войны не будет. Будут только хорошие художники и скверные художники.

Эгон сунул руки в карманы и зашагал вперёд.

— Ты не бессмертен! — выкрикнул ему в спину Рёсслер, кончиком трости сшибая головку с чертополоха.

— Хватит говорить загадками.

— Я и не говорю.

— Тогда что ты подразумеваешь?

— То, что сказал: ты молод, талантлив, ты открыл новый стиль, который спасёт живопись, но ты не бессмертен.

Эгон, обернувшись, рассмеялся.

— Наглядно, как всегда, Артур! Что бы я без тебя делал?

— Страдал от бедности и безвестности.

— Но был бы бессмертным?

— Ой, да замолкни! — пошутил Рёсслер. — Насколько мне известно, ты вполне преуспеваешь.

— Благодаря тебе.

Рёсслер нагнал друга и положил руку ему на плечо.

— Как прошла выставка?

— Мне предоставили место для трёх работ. Милый старый Густав обо всём позаботился.

— А что сказала саранча?

— Один обозвал меня «сатаной с палитрой» — мне очень понравилось, а остальные единодушно высказывались хвалебно.

— Кто-нибудь сподобился раскрыть вышитый кошелёчек?

— Все три работы проданы.

— Похоже, с твоей едкостью наконец-то свыклись.

— Я с ней тоже свыкся.

Они достигли конца тропинки и очутились перед воротами в густом кустарнике. Рёсслер постучал в ворота тростью. За воротами начинался то ли сад, то ли луг, вытканный лиловыми, лазурными и золотыми цветами, а за ним на взгорке стоял маленький загородный домик Рёсслера, куда тот приезжал по выходным. У дома нежилась на солнышке Валери — они издалека увидели, как мелькает её загорелая кожа и розовый купальный костюм, когда она поворачивается в шезлонге.

— Что ж, эту грань своей едкости ты до сих пор не преодолел.

— Мне кажется, всё-таки преодолел.

Глава 12

Открытое окно

Снаружи хлопнула дверь, чей-то мужской голос выкрикивал оскорбления, на мостовую шлёпались сумки и чемоданы. Валери это не потревожило, а Эгон укрыл голову подушкой и снова уснул. Когда через несколько часов он пробудился и подошёл к окну, то увидел, что ставни первого этажа в доме напротив закрыты. По мостовой были разбросаны ящики; в окнах второго этажа он увидел покинутые комнаты, пустые шкафы и комоды, ящики у которых свешивались, словно высунутые языки.

— Герр Андерт из девяносто второго сказал, что они едут на север, — сообщила Валери, подойдя к Эгону. — Фрау Кербер считает, будто они направляются в Англию.

— Чтобы избежать очевидного, я полагаю.

— Но ведь так далеко не зайдёт, нет?

— Не знаю.

— Фрау Керберт сказала, у них на севере родня. А Андерт говорит — враки это всё.

— Они поедут на север.

— Почему?

— Сараево, милая.

— А где оно?

— Неважно. — Эгон отвернулся от окна. — Тебе бы туда не захотелось. Послушай, отчего бы тебе не одеться и не сходить на рынок? Я хочу на обед свежей рыбы.

* * *

Пока Эгон медлил, выдыхая за окно сигаретный дым, к опустевшему дому подкатил экипаж. Из него вышла супружеская пара и ждала на улице, пока рабочий откроет заколоченный вход. Пара вошла в дом, а за ними и две дочки, которые приподняли подолы тяжёлых платьев, поднимаясь на крыльцо. Весь день грузчики свозили в дом пожитки семьи: плетёные корзины с фарфором, напольные часы, пианино, копия ренессансной картины в дурно подобранной раме, кожаные кресла, комод красного дерева, вешалку, кресло-качалку. Эгон наблюдал, как вещи вносят в дом, слушал, как мать семейства распоряжается, куда что поставить, и распределяет ящики и мебель по дому. Две сестры взбежали по лестнице и влетели в свою новую комнату, которая раньше принадлежала еврейскому юноше. Они распахнули окно и выглянули на улицу. Оглядели дома напротив, заметили Эгона и помахали ему. Он помахал в ответ, держа сигарету в пальцах, и вернулся к работе.

Своё расписание он переменил так, чтобы после завтрака, перед работой, подходить к окну и махать соседкам напротив. Иногда он появлялся в клетчатой шляпе, иногда в галстуке-бабочке, дефилировал на цыпочках, развлекал их прыжками и пируэтами. А иногда просто опирался на подоконник обеими руками и покачивался, словно в такт музыке. Сёстры сидели у окна вдвоём и смеялись, передразнивая трагикомические жесты мима в окне напротив.

Когда их отец уходил на службу, мать звала дочерей на первый этаж — они целый час помогали ей разбирать письма и отвечать на те, которые надлежало отправить сегодня. Потом они отправлялись в город, в платьях одинакового фасона, но разных пастельных оттенков, а их маменька щеголяла яркой шляпкой. Втроём дамы усаживались в экипаж, поданный к крыльцу, мать украдкой озирала соседние дома и всю улицу — заметил ли кто её грандиозный выезд с дочками. Эгон прятался за шторой и тайком наблюдал, как дамы приподнимают пышные платья, ступая туфельками на подножку экипажа.

По вторникам и средам к соседям приходил какой-то старик, звонил в дверь и стоял на крыльце, утирая лоб. Посетителя вынуждали ждать, пока мать откроет и впустит его, сняв шляпу у него с головы и повесив на вешалку. Через несколько минут из окон верхнего этажа вырывалась какофония: фрагменты беглой фортепьянной игры чередовались с разнобоем неумелых аккордов и арпеджио. Через час старик появлялся в дверях, снова утирал лоб, нахлобучивал шляпу и уходил.

* * *

Когда доктор принялся мять ему спину, прощупывал почки, Эгон поморщился. Доктор промокнул руки полотенцем, поданным Валери, и взял ночной горшок. Извлёк из нагрудного кармана очки, протёр о полу сорочки, надел на нос, потом снял крышку и погрузился в изучение выделений Эгона.

— Откровенно говоря, ничего плохого не вижу. Почки, судя по всему, в порядке, а мочеиспускание вполне регулярное. Вы жалуетесь на острые боли?

— Совершенно верно, герр доктор. Вот здесь. — Эгон показал, где именно болит.

— Что ж, подобные мелкие жалобы — явление нередкое. Вам нужно принять обычные предосторожности, чтобы не развился более серьёзный процесс. Поэтому я рекомендую следующие пять дней соблюдать постельный режим, пить только воду или чай и избегать сквозняков. Окно постоянно держите закрытым. — Доктор повернулся к Валери. — Это понятно?

— Да, герр доктор. Я прослежу, чтобы он всё выполнял.

— А лекарства не выпишете?

— Герр Шиле, учитывая, что заболевание у вас не слишком серьёзное, а с лекарствами сейчас туго, я советую вам положиться на целительную силу и благодетельное воздействие отдыха. Я навещу вас через три дня. Если самочувствие до этого ухудшится, вызовите меня.

— Так и сделаем. Благодарю вас.

Валери проводила доктора за дверь, по лестнице и на улицу. А когда вернулась, Эгон в ночной сорочке уже успел встать с постели.

— Ты ведь слышал, что сказал доктор.

— Я не намерен проваляться в этой унылой комнате весь день. Перенеси мою постель в мастерскую.

— Но она слишком тяжёлая.

— Справишься.

Валери перетащила постель в мастерскую и установила её перед окном. Приготовила чай и кувшин с водой, перенесла с плиты к кровати. Придвинула стул, чтобы дежурить около Эгона.

— А вот это не понадобится.

— Что?

— Мне необходимы тишина и покой. Будь так любезна.

Она глянула в окно, заметила, как в доме напротив мелькают женские фигуры.

— Шторы задёрнуть?

— Нет. Пусть солнце светит — мне полезно тепло.

Она посмотрела на Эгона, пытаясь понять, что кроется за насупленным выражением его лица. Легко провела пальцами по его волосам и хотела было устроиться в уголке с книгой.

— Кое-что ещё, — сказал Эгон. — Ты не могла бы принести мне чистый горшок?

Валери извлекла из-под умывальника фаянсовый сосуд, накрыла полотенцем и задвинула под кровать.

— Собственно, он мне нужен прямо сейчас.

Она снова извлекла сосуд и подала Эгону. Он подсунул его под себя.

— Тебе помочь?

— Ты же знаешь, пока ты тут, я не смогу.

— Но доктор сказал, чтобы я…

— Валли, прошу тебя.

— Я буду в соседней комнате.

Едва дверь затворилась, Эгон поставил пустой горшок на пол. Встал, распахнул окно и вернулся в постель, откинув одеяло в сторону. Торс его был обнажён, и одеяло соскальзывало всё ниже, пока не приоткрыло густые курчавые волосы на лобке. Он потёр глаза, перевернулся на бок и усмехнулся в подушку. Полуприкрыв глаза, принялся оглаживать и тискать себя под кромкой одеяла и ждать, пока в окнах напротив появятся оживлённые девичьи личики.

* * *

На особом листке Эгон начал записывать все перемещения семьи Хармс: кто и когда приходит и уходит. Осень сменилась зимой, зима — весной, и он уже вёл сложный календарь, в который заносил всё: не только приходы и уходы, но визиты, встречи, развлечения, семейные традиции, покуда наконец листок не превратился в сложную таблицу, заполненную разными цветами; её Эгон прятал за старыми холстами. В любой день, в любое время он мог определить, где находится тот или иной из членов семьи и чем занят, и казалось, их жизнь неподвластна лишениям и ограничениям, которые сковывали других. Иоганн Хармс вёл себя предсказуемо, и жизнь его была расписана точнее, чем карманные часы Эгона, его жена тоже вела хозяйство с неукоснительной чёткостью; учителям, торговцам и гостям отводилось в расписании семьи каждому своё время, и их появления никогда не пересекались. Дочери жили свободнее: отчасти дни их подчинялись материнскому расписанию, отчасти — их собственным прихотям: Адель без конца причёсывалась перед зеркалом в спальне, а Эдит не поднимала головы от книги или журнала.

* * *

Эгон вышел на улицу, как раз когда фрау Хармс с дочками спускались с крыльца своего дома, приподняв подолы платьев, чтобы не запачкаться летней пылью. Эгон сердечно помахал Адель и Эдит, и те смущённо улыбнулись. Фрау Хармс внимательно смотрела, как он снял шляпу и поклонился. Потом кивнула дочерям, и те сделали вежливый книксен.

— Доброе утро, сударыня, — сказал он, переходя улицу.

— Доброе утро, сударь.

— Прошу меня простить, что не представился раньше: я живу в доме 101. Эгон Шиле.

— Рада знакомству.

Эгон снял перчатку и пожал руку фрау Хармс. Та представила дочерей и кивком велела им садиться в экипаж.

— Восхитительная погода, не правда ли?

— Совершенно верно, сударь.

— Вы собираетесь в город, прогуляться по солнышку? — торопливо спросил Эгон, пока девушки ещё не сели в экипаж.

Адель, младшая, посмотрела на маменьку — можно ли ответить?

— Мы приглашены на обед, — ответила фрау Хармс. — К графине фон Красник. А теперь прошу нас простить, нам надо ехать.

Она положила руку на дверцу экипажа, показывая дочкам, чтобы садились.

— Уверен, вам окажут достойный приём, — произнёс Эгон. — Я читал, что граф хорошо показал себя на Балканах.

— Об этом я и знать ничего не хочу. — Фрау Хармс отпустила ручку двери и повернулась к Эгону. — Все эти ужасы политики мы оставляем нашим мужьям. Но сейчас нам и правда пора ехать. Барышни, поторапливайтесь, будьте так любезны.

— Да, разумеется, простите, что задержал вас. Прошу, передайте графине привет от меня.

Фрау Хармс уронила руки, и атлас её перчаток слегка прошуршал по подолу.

— Вы знакомы с графиней?

— Когда-то мне довелось писать портрет её мужа. И ещё портрет Виктора Риттера фон Бауэра.

— Посла Риттера фон Бауэра?

— Совершенно верно.

— Нам ещё только предстоит с ним познакомиться.

— Не уверен, что ему известно о вашем прибытии.

— Да, мы пока не сообщили об этом прессе.

— Если пожелаете, я могу упомянуть ему о вас. Разумеется, только en passant[40].

— Уверена, мой супруг это оценит. Доброго вам дня, герр Шиле.

Фрау Хармс вновь подала дочкам знак садиться в экипаж, но те не двинулись с места.

— Делайте что вам сказано! Сударь, нам и правда пора спешить.

— Разумеется.

Эгон наблюдал, как экипаж скрипнул и просел под тяжестью трёх женщин. Щёлкнули вожжи, экипаж тронулся. Эгон бросил перчатки в шляпу и вернулся в дом.

* * *

Эгон научился мастерски подстраивать их случайные встречи. На следующий день он подкараулил барышень, когда те шли с рынка и предложил им пакетик конфет-трюфелей. Через неделю, собираясь на вернисаж, показался Адели перед окном в цилиндре и фраке и подмигнул. Однажды июльским утром он прощался с Климтом на пороге своего дома и представил его сёстрам, которые как раз выходили из экипажа. Долгими летними вечерами он развлекал сестёр, показывая им пантомиму в окно. Каждый день он подстерегал одну из них, или оказывался с ней бок о бок в фойе театра, или нанимал экипаж, чтобы вместе вернуться в Хитцинг. Теперь его жизнь строилась вокруг их повседневного расписания, — он прятался за углом или за шторами, когда девушки выходили из дома или приближались к окну. Воскресными утрами их сопровождая в церковь отец, он же раз в месяц ездил с ними в театр, но в остальное время они сидели у себя наверху и покидали дом только под бдительным присмотром матери.

* * *

— Я нашёл тебе занятие, — объявил Эгон.

Валери сплюнула вино обратно в бокал и оторвалась от обеда. В открытые окна вливались хромые и сбивчивые фортепьянные трели.

— Нет, ты только послушай!

— Что?

— Этот кошачий концерт!

— Они научатся и будут играть лучше.

— И мне проводить время с этими двумя попрыгуньями? — Она переложила нож и вилку в одну руку, облокотилась на стол и наставила указательный палец на Эгона. — Уж кто-кто, а ты должен бы видеть их насквозь — ишь как чванятся, в разговоре и то ломаются.

— Они говорят правильно, по-столичному.

Валери фыркнула.

— А звучит как треснутое стекло.

Эгон отложил нож и вилку и откинулся на спинку стула, позволяя Валери перевести дух. Она всё разорялась, в пух и прах разнося соседок, их наряды, причёски, манеры, «нос дерут, хихикают вежливенько».

— Ты всегда таких терпеть не мог. Лишь потому, что не ладишь с Эстер и Ирмой.

Фортепьяно смолкло и сменилось нестройным пением.

— Ты прекрасно знаешь, что я к ним хорошо отношусь.

— Считаешь их глупенькими.

— Ничего подобного я о твоих подругах не говорил.

— Но думал и думаешь.

— Меня просто очень печалит, что ты сидишь тут одна, когда я в отъезде. Знаю, фрау Хармс с виду несколько сурова, но не стоит судить по ней дочек.

Валери встала и убрала пустые тарелки. Подошла к окну, выглянула. Пение смолкло. Через минуту в раковине звякнула посуда, и девушка вернулась к столу.

— Милая, я ведь не настаиваю, чтобы ты водилась со всей семьёй. Только с дочерями. Они будут тебе хорошей компанией. Сходим вместе в парк, например? Или в театр?

— Почему бы не пригласить их сюда?

— Ты и так уже делаешь слишком много.

— Хочешь сказать, я не смогу быть на высоте? — уточнила Валери, сметая крошки со стола.

— Конечно нет, ничего подобного. Просто не хочу, чтобы ты надрывалась ради них.

— Можем пойти куда-нибудь ещё.

— Если не хочешь, не ходи. Я схожу с ними сам и узнаю их поближе. А ты, если пожелаешь, присоединишься к нам позже.

— Нет, я пойду с вами.

Эгон принёс из студии лист бумаги, ручку и несколько пузырьков с цветными чернилами. Валери сидела за столом, подперев подбородок сплетёнными руками.

— Я запишу, а ты поди приляг в соседней комнате.

— Но я хочу видеть, что ты пишешь.

— Потом покажу. Чтобы написать как следует, понадобится время. Ты же знаешь, как фрау Хармс ценит церемонии.

Валери встала, пожала плечами.

— Раз тебе так угодно, я буду в спальне.

Эгон взялся за перо, прижал его кончик к толстой коричневой бумаге и стал наблюдать, как он сочится иссиня-чёрной кровью. Писал он каллиграфически, вычурно, прибавляя на полях и между абзацами красные, синие и коричневые виньетки и росчерки, пока текст послания не превратился в настоящее произведение искусства. Он заверял, что обыкновенно не ходит «пресыщенным хулиганом в шляпе, какого вам иногда случалось видеть в моём окне» и что подобные позы он принимал «лишь в порыве вдохновения и в хорошем настроении». Закончив, Эгон отправился в спальню и зачитал послание Валери, лежавшей на постели. Читал он ровным, ничего не выражавшим голосом, скрывая чувства, пропуская все важные ссылки на общих знакомых, и проворно запечатал конверт, прежде чем Валери успела до него дотянуться.

— В кинематограф?

— Почему бы и нет?

— Мамаша им ни за что не позволит.

— Выберут приличную фильму. — Эгон протянул письмо Валери. — Сходи, просунь им под дверь, будь другом.

— Я?!

— Ну пожалуйста.

— Ты же писал, не я.

— Мне надо работать.

— А я ужасно устала.

— Валли, прошу тебя! Сделай это ради меня.

* * *

«Мы будем рады пойти с вами в понедельник, в „Парк-Синема“, на фильму Юэра „Женщина с опытом“. Разумеется, вместе с Валери. Как по-вашему, кому лучше приобрести билеты?»

Эгон перечитал письмо, затем на свой лад пересказал его Валери. Он сложил листок и убрал в ящик стола, но прежде скосил глаза на карандашную приписку изящным женским почерком: «Только чтобы мамуля об этом ничего не узнала. А. и Э.»

* * *

Эгон и Валери уже ожидали у кинотеатра, когда появились барышни Хармс. Они заблаговременно несколько дней продумывали убедительное алиби для маменьки и наконец заявили ей, что у них билеты на концерт Бетховена в одном из многочисленных концертных залов Вены. Эдит, старше сестры на год, была в узорчатом платье, жёлтой блузе и капоте, а Адель — в белой блузе с чёрной вышивкой и тёмно-синей юбке. На груди она придерживала синюю шаль. Валери завидела барышень издалека.

— Расфуфырились, потаскушки.

— Валли, они юные барышни в цвету.

— Потаскушки.

— Чтобы сегодня вечером я от тебя больше ничего подобного не слышал. Пожалуйста, давай узнаем их поближе.

В зале они заняли четыре соседних деревянных стула: Адель и Эгон посерёдке, а Эдит и Валери по бокам. Валери притопывала туфелькой в такт игре органиста, и бедро её задевало Эгона, а пальцы выстукивали на колене воображаемые мелодии. За спиной у них зажужжало, через весь зал упал широкий луч света, и в нём заколыхались пылинки и клубы табачного дыма, отбрасывая мельчайшие тени на озарённый занавес.

Эгон придвинулся на край стула и внимательно следил, как отблески экрана танцуют на лицах сестёр. Уголком глаза он подмечал, как мигающие отсветы меняют цвет их лиц, скользят по щекам, оживляют глаза и губы, отбрасывают тени на шею и грудь, вздымаясь и опадая в том же ритме, который рядом с ним выстукивали по колену пальцы Валери. Киноаппарат зажужжал, и на миг фильма приостановилась, и посередине экрана пробежал чёрный зигзаг. Адель и Эдит оглянулись на окошко киномеханика, и заметили, что Эгон на них косится. Адель притронулась к шее, — даже в темноте было видно, что она залилась жаркой краской. Эдит приветливо улыбнулась, и отражённый свет блеснул на её зубах, а потом она сомкнула губы. Киномеханик пробормотал извинения, и все взоры вновь обратились к экрану — оставалось ещё несколько минут финала, в котором фривольно одетая героиня спасла свою злосчастную матушку — под бурные аплодисменты зрителей. Компания вышла из зала, и Эгон принёс дамам верхнюю одежду из гардероба.

— Правда, чудная сцена, где моряк берёт верёвку и обвязывает толстяка и они все падают, а потом приходит солдат и орган играет так быстро-быстро?

Адель вприпрыжку спускалась по ступеням кинотеатра, оглядываясь на остальных.

— Замечательная! — добавила Валери, шедшая позади неё.

— Чтобы так играть на органе, нужен большой талант, — высказался Эгон, набрасывая на плечи Эдит накидку. — Просто обожаю этот инструмент.

Эдит посмотрела на сестру и сообщила:

— Мы сейчас обе учимся играть на фортепьяно. Мама платит за уроки два раза в неделю.

— А мы уже вас слы…

— В самом деле? — Эгон поспешно перебил Валери.

— Да, и Адель великолепно играет «Лунную сонату».

— Я бы очень хотел когда-нибудь вас послушать.

— Вам надо как-нибудь прийти к нам на чай, — предложила Адель. — Мы устроим так, чтобы мама вас пригласила. Если захотите, мы с Эдит сыграем дуэтом.

— Будет просто прелестно. Верно, Валери? — спросил Эгон. Та равнодушно кивнула. — Да, мы с удовольствием придём, спасибо.

Укутавшись поплотнее, они направились в сторону Хитцинга.

— А теперь поведайте мне, дамы, вам понравилась фильма? — спросил Эгон.

— Великолепно! — откликнулась Адель. — Особенно где они поехали на пикник в дюнах и потом пошли купаться, а там этот мужчина, и им пришлось удирать, а потом оказалось, что тот второй мужчина в тёмной шляпе, ну, который с женщиной и мальчиком…

Эдит тронула сестру за руку.

— Мы здесь так скучаем по морю…

— В Бремене отец, бывало, возил нас к морю каждые выходные. Но с тех пор как мы переехали, никуда уже не возит, — объяснила Адель.

— Что ж, возможно, мы сумеем помочь этому горю. Я знаю прелестное местечко на побережье Далмации.

Девушки улыбнулись.

— Если говорить откровенно, герр Шиле… и не сочтите меня неблагодарной… но фильма мне показалась довольно скучной. То есть какой смысл был в этом персонаже в дурацкой шляпе? А исполнительница главной роли… она просто тошнотворна, — честно призналась Эдит.

— По крайней мере, сюжет-то показался вам хоть немного интересным?

— Для развлечения сойдёт, пожалуй… и не сочтите меня брюзгой, но, в сущности, я предпочитаю театр.

Адель повернулась к сестре.

— Но ведь это ты предложила пойти в кинематограф.

— Нет, ты.

— Но ты прекрасно знаешь…

Эдит потянула младшую сестру за руку, бросила «извините», и они ушли вперёд.

Эгон и Валери шагали следом. Сердце Вены осталось позади, вокруг расстилались жилые улицы Хитцинга. Валери шла рядом с Эгоном молча, а он разглядывал барышень впереди.

Адель была немного стройнее сестры, и походка у неё была пружинистая, соблазнительная, и платье на каждом шагу так и колыхалось. Эдит двигалась более плавно, спину держала прямее, голову выше — в ней сквозили зачатки того самообладания, которое ждала от неё мать. Адель по возрасту была ближе к Валери и источала скороспелое очарование, которое то скрывало, то подчёркивало ту сексуальную притягательность, которую она ещё лишь открывала в себе. Эдит хоть и была лишь немного старше, но держалась как взрослая, зрелая дама. Она умела смотреть любезно, но ничего не обещая; умела видеть всё, что таилось в жестах сестры, родителей или мужчин, встреченных на улице или на званом вечере.

Когда компания достигла конца Хитцингер Хаупштрассе, сёстры остановились.

— Наверно, будет лучше, если дальше вы нас не будете провожать, — заявила Эдит.

— Разумеется, — ответил Эгон. — Мы выждем тут несколько минуток. Лучше, чтобы нас с вами не видели вместе.

— Благодарим вас за чудесный вечер, герр Шиле, — произнесла Адель.

— Совершенно замечательный, — добавила Эдит.

— Это вам спасибо.

Сёстры направились к дому, и Адель на ходу обернулась и помахала. Эгон и Валери подождали, пока барышни позвонят в звонок и за ними захлопнется дверь.

— Ну, как они тебе?

— Обе избалованные.

— Ты несправедлива.

— Адель ещё ничего, но слишком уж старается. Хочет произвести на тебя впечатление.

— Что за глупости, — упрекнул подругу Эгон.

— А вторая скучновата, но хотя бы безобидная. Всё время чихает — я едва слышала органиста.

Позже, ночью, когда Валери раскинулась на постели, едва оставив место Эгону и громко поскрипывая зубами во сне, он сидел за столом в углу спальни, а перед ним лежало недописанное письмо. Она поворочалась, взбрыкивая ногами под изношенными простынями. Эгон глянул на неё и вернулся к письму, пересказывая Рёсслеру события этого вечера, описывая «колючий, но прелестный разговор» с барышнями Хармс, «банальную» фильму и игру son et lumière[41] на лицах сестёр. Под конец добавил: «Друг мой, я горд первому сообщить тебе, что намереваюсь жениться».

Покачался на стуле, глянул в окно на тускло освещённую улицу и спящий дом на противоположной стороне. И приписал: «К счастью, не на Валли».

Глава 13

Красный Крест

— Лучше остановиться, не то не услышим, как она войдет. — Эдит опустила крышку пианино и крутанулась на табурете. — Если бы она знала, что вы здесь, герр Шиле…

— Её не будет ещё по меньшей мере час.

— Откуда вы знаете?

— По четвергам она никогда не возвращается раньше четырёх, — ответил Эгон. — Поверьте, я знаю.

Адель тоже повернулась и потянула Эдит от инструмента.

— Герр Шиле прав. Так что просто не тревожься, и всё.

Сёстры пересели на диван у окна. Эгон посмотрел поверх их голов на улицу.

— Отсюда, с высоты, вам виден весь мир. Собственно, вам превосходно видна моя мастерская. — Он перевёл взгляд на девушек. — Надеюсь, она вас не слишком отвлекает.

— Что вы, сударь, — отозвалась Адель, — наоборот, это наше любимое…

Эдит дёрнула её за рукав.

— Ваше любимое — что? — переспросил Эгон.

— Адель просто говорила, как…

— Как что именно?

— Простите, нам надо переговорить наедине.

Эгон поклонился и ушёл на другой конец гостиной, но вытянул шею, чтобы подслушать, о чём перешёптываются девушки.

— Вы знаете, что вы очень похожи? — спросил он. — С вас бы получилась чудесная картина.

— Вы нам льстите, герр Шиле, — сказала Эдит.

— Не более чем вы заслуживаете. У вас не найдётся листка бумаги? Я бы хотел нарисовать вас, вот как вы сидите сейчас, когда солнце озаряет вас со спины и под углом светит в окно.

— Матушка говорит, что нам надо подождать до совершеннолетия, тогда уже получим портрет.

— А я не портрет предлагаю — всего лишь быстрый набросок.

Адель отбросила волосы назад и вскинула голову.

— Такой, герр Шиле?

— Очень хорошо, Адель. Превосходно. Эдит, вы не могли бы чуточку придвинуться к сестре?

Эдит поморщилась, но Адель притянула её к себе.

— Ну же, Эдит!

Эгон взял с пюпитра листок с нотами, перевернул, пристроил на какую-то книгу. Извлёк из нагрудного кармана карандаш.

— Великолепно, барышни… А теперь — будет чудесно, если на шею вам упадёт солнечный свет. Превосходно, Адель! Эдит, вы не могли бы сделать то же самое? Приспустите чуточку платье, вот и всё.

— Герр Шиле, кому именно вы намерены потом показать этот рисунок?

— Эдит, просто сделай, как он говорит!

— Это всего-навсего набросок на память. Маленький сувенир для вас обеих.

Карандаш так и летал по бумаге.

— Эдит, ещё капельку ниже, совсем капельку.

Адель ловко приспустила платье с плеч сестры.

— Что ты делаешь?

За окном застучали копыта и зашумели колёса: к парадной двери подкатил экипаж. Эдит отпрянула от сестры и выглянула в окно.

— Она вернулась!

Внизу хлопнула дверь, и по дому разнёсся пронзительный голос матери семейства. Эдит вскочила и вырвала у Эгона набросок.

— Вы должны уйти.

— Почему?

— Сию же минуту.

Адель раскинулась на диване, посмеиваясь себе под нос и медленно застёгивая верхние пуговки на блузке.

— Идите чёрным ходом. Знаете, где он? — спросила Эдит.

— Разумеется.

Эгон улыбнулся и быстро вышел.

* * *

— Мы из тех, кто разрушает подобные институты, а не добровольно подчиняется им.

— Тебя послушать — так это прямо конец света.

— Это и правда конец чего-то.

Климт опустошил рюмку абсента, и, когда он поставил её на стол, по стеклу изнутри медленно сползли на донышко крошки сахара. Он налил себе ещё и окунул в напиток новую ложку сахара, пока кристаллики не позеленели. Тогда Климт взял свечу, поводил её пламя вокруг ложки, и расплавленный сахар закапал в рюмку. Наконец над зелёным ликёром вспыхнуло кобальтовое пламя, и Климт вылил горящий сахар в ликёр. Эгон отпил кофе и уселся поудобнее. Приятели устроились в углу мастерской Климта, за столом, а об их ноги тёрлась кошка.

— Ты её едва знаешь.

— Целый год — это немало.

— Для кого именно?

— Для нас обоих.

— А для её отца?

— Я пока не просил у него её руки.

— Из нас, художников, выходят скверные мужья, а зятья — и того хуже. Он наверняка это знает.

— Но он поймёт, что далеко не все художники такие никчёмные и нерешительные — кто-то больше, а кто-то меньше. Уверяю тебя, ничего не изменится. Сейчас я Шиле и через три месяца по-прежнему буду Шиле.

— Имя останется при тебе, а вот вдохновение покинет.

— Ты говоришь совсем как тот доктор, про которого всё время пишут газеты.

— Эгон, вступив в брак, ты попадёшь в сети буржуазных ценностей. Ты всю свою жизнь изничтожал эти прогнившие нормы, обнажал и показывал их фальшь. И вот теперь готов принять их. Будто они…

— Зачем тебе непременно всё очернять, Густав? Особенно то, что приносит семья, любовь, привязанность, доверие?

— И более высокое положение в обществе.

— Как ты смеешь! Ты, который всю свою карьеру построил на низкопоклонстве.

— Подольщаться и низкопоклонствовать из нужды в деньгах — одно, а добровольно надевать маску буржуа — совсем другое, Эгон.

Климт налил ещё рюмку абсента.

— А что станется с Валли? — спросил он, прежде чем осушить её, и шумно выдохнул проспиртованный воздух.

— Перетерпит.

— У неё и жизни-то никакой не было, кроме как с тобой.

— Уверен, ты всегда примешь её обратно.

— Ушам своим не верю! Ты — и несёшь такое.

Эгон прихлёбывал кофе и не поднимал глаз.

— Я её не люблю, если ты ведёшь к этому.

— Даже после стольких лет вместе?

— Что ты пытаешься до меня донести?

— Может, выговор у неё и не столичный, и домика в Шлезвиг-Гольштайне нет, но…

Эгон вскочил и отбежал в дальний конец мастерской.

— Даже не думай! Я люблю её как сестру, вот и всё.

— Когда твоя кисть засохнет, ты спросишь себя: как же так вышло?

— У меня есть другие натурщицы. Кроме того, позировать мне она всё равно будет.

— После такого предательства? — Климт покачал головой. — Вы любовники. Любовники! Неужели ты полагаешь, что такую связь можно оборвать, помахав на прощанье ручкой и нацарапав благодарственное письмо?

— У нас всё закончится не так.

— Мир вокруг разлагается, а тебя заботит лишь, как бы сохранить свой островок благопристойной буржуазности.

— Не читай мне нотации!

— Мы живём в самую нестерпимую эпоху в истории человечества, а ты намерен сдаться и загубить свой талант в угоду ничтожеству семейной жизни.

— Ты всё сказал?

— В то время как тысячи людей гибнут на просторах…

— У тебя нынче апокалиптическое настроение?

— Сходи на часок в госпиталь. Проведи денёк в Леопольдштадте. Увидишь хоть часть несчастных ублюдков, которые вернулись с фронта. Они насмотрелись такого, чего тебе никогда не изобразить на своих картиночках. Эгон, эпоха декаданса закончена. Наступила эпоха Ареса, век распада… а ты позволил себя кастрировать.

Климт плеснул себе ещё абсента, а Эгон вернулся к столу.

— Ну, выговорился, легче стало?

Климт улыбнулся, взял ещё сахара. Эгон оттолкнул его руку.

— Ты бы поосторожнее, дружище.

— Зубы у меня и так давно сгнили.

— Я про эту зелёную пакость.

Климт встал. Они обнялись.

— Итак, я сподоблюсь твоего благословения?

— Ты просишь благословения у второго из самых кощунственных живописцев империи? — Климт погладил себя по плеши. — Если ты просишь о нём в переносном смысле, то вот же тебе! — Он схватил с подоконника кисть и начертал на лбу Эгона крест. — Вот тебе моё благословение.

* * *

Иоганн Хармс давно предчувствовал, какого рода визит нанесёт ему художник. Он давно наблюдал, как его дочь заигрывает с живописцем из дома напротив. Порывистая, дерзкая, красивая: именно такая женщина способна кружить головы, именно такая и создана для художников. Она задерживалась у окна спальни, прежде чем задёрнуть шторы; носила распущенные волосы, в то время как её старшая сестра предпочитала шляпку; не стеснялась поправить корсаж на публике; смеялась в ответ на упрёки отца, и когда другие краснели, её это лишь раззадоривало.

— Что ж, вы сумели меня удивить.

— Я восхищаюсь ею всем сердцем, герр Хармс.

— Разумеется, мне сначала нужно спросить её саму.

— О, пожалуйста. Я всегда в мечтах рисовал себе брак с дамой её положения.

— Довольно, герр Шиле. Считайте, что предварительно вы получили согласие, за которым пришли.

Герр Хармс поднял брови, задал ещё три обыкновенных в таких случаях вопроса о финансовом положении Эгона и, довольный, пожал ему руку.

— Супруга обсудит с вами приготовления к свадьбе. Моих дочерей растили, чтобы они вступили в брак в лоне лютеранской церкви. Супруга сама составит список гостей и продумает торжество. Вам нужно лишь явиться в церковь в назначенный день и не перепутать слова.

— Разумеется, сударь. Я полагаю, для вас этот день станет таким же праздничным, как и для нас.

— Тем важнее, чтобы он прошёл безупречно.

Хармс жестом пригласил Эгона к выходу и проводил до двери. Но, когда тот уже шагнул через порог, будущий тесть придержал его за локоть.

— А та барышня, которая с вами живёт?

— Она моя натурщица и жилица, сударь.

Герр Хармс придвинулся ближе к Эгону, дыша ему в лицо.

— Кто она вам, меня не волнует. Но позаботьтесь, чтобы к концу месяца её тут не было. Если она и вправду лишь жилица, вы всё уладите без труда.

— Фройляйн Нойциль съедет завтра же, сударь.

— Проследите, чтобы так и вышло. Если нет, то последствия вы себе представляете. Времена нынче беззаконные, но кое-что по-прежнему совершенно неприемлемо.

В тот же вечер Эгон перешёл улицу и поднялся к себе в квартиру. В мастерской он застал Валери — она разлеглась на кушетке с книгой.

— Нам надо кое-что обсудить.

* * *

…Он стоял безучастно, неподвижно, а Валери металась по мастерской как огненная шутиха, и он всё ждал, пока она погаснет и, опустошённая, рухнет на пол. Но она всё полыхала и полыхала гневом. Кидалась в Эгона ножами, кистями, рвала наброски, опрокидывала подиумы и стулья, наконец кинулась к окну и содрала шторы, оборвав материю с крючков. Схватила мольберт, швырнула в окно — он с треском упал на мостовую под звон разбитого стекла. Улица мигом ожила: все соседи выглядывали в окна, кто с лампой, кто со свечой.

— Сука! Сука! — пронзительно кричала Валери в разбитое окно, хватаясь за острые клинья разбитого стекла, которые впивались ей в ладонь. — Ну и забирай его, спесивая сука!

На тротуар у самого дома Хармсов грохнулся кувшин. Валери влетела в спальню и наспех побросала свои вещи в кожаный саквояж. Эгон подошёл к ней, невозмутимо положил руку ей на плечо. Она взвилась как от удара и тотчас залепила ему пощёчину:

— Убери свои руки!

— Прошу тебя, успокойся хоть на минутку. Ты же не можешь просто взять и уйти.

— А вот увидишь!

— Тебе и идти некуда.

— Это ты так думаешь!

На следующий день он прокручивал в голове упрёки и рыдания, её вопросы и свои уклончивые ответы — словом, всё, что предшествовало разрушительному тайфуну. В мастерской царила тишина. Никто больше не запускал граммофон в соседней комнате; часами никто не отвлекал его, и всё вокруг было усеяно осколками и обломками, и повсюду зияли прорехи, пробитые ногой в холстах. А в ушах Эгона снова и снова повторялась её угроза, которую она твердила, пока громила мастерскую: «Я ещё вернусь и спалю дом!»

* * *

Утром перед свадьбой Эгон порезался, бреясь, и алые капли запачкали его тесный новый воротничок. Он просунул палец между жёсткой тканью и шеей, чтобы хоть струйка воздуха проникла под мокрую рубашку. Пока он ждал перед церковью, солнце нещадно палило его тёмно-синий костюм и волосы, прилизанные вместо бриолина сахарной водой. Эгон раскланивался с гостями, а те проходили внутрь. Рядом с ним стоял Климт, и на его лысеющей голове поблёскивали капли пота. Старший художник тяжело дышал — его слишком стягивал тугой пояс.

— Войдём внутрь — тебе полегчает.

— Народу там много? — спросил Эгон.

— Потихоньку прибывают, но должен с прискорбием сообщить тебе, что в этой церкви самый уродливый алтарь во всём христианском мире. Могу лишь посоветовать закрыть глаза, когда посмотришь в ту сторону.

— Сомневаюсь, чтобы священник это позволил, — заметил Эгон, послюнявил пальцы и пригладил липкие волосы.

— Что ж, тогда лучше смотри на будущую жену. — Климт хлопнул его по спине. — Эстетически она куда сильнее радует взор. Ну, тебе пора покончить с этим. Давай, идём внутрь.

Климт вслед за Эгоном вошёл в храм, и они быстро зашагали по проходу между рядами к алтарю. В церкви царило молчание — слышно было лишь, как шаркают по полу подошвы и как потрескивает плющ, которым были увиты канделябры. Все гости поворачивались к жениху и шаферу и поздравляли Эгона. Тот криво улыбался дамам в шляпах, гостьям со стороны невесты, и шёл вперёд, а в животе у него всё сжималось. Климт наклонился к священнику сообщить, что всё в порядке. Эгон оглянулся через плечо и слегка кивнул Гертруде — та в одиночку сидела в первом ряду, с кружевной шалью на плечах, и взгляд из-под бежевой поношенной шляпы был усталый. За два дня до бракосочетания она письмом известила Эгона, что её мужа на церемонии не будет. Пешка решил призваться в армию, сбросив гнёт аристократической жизни, чтобы «по-настоящему узнать империю за пределами кокона Вены». Как и многие другие, Гертруда получала от мужа редкие письма с фронта, носившие следы македонских баталий: разводы грязи, вонь от бумаги, неровный, дрожащий почерк. Гертруда сидела особняком и обеими руками сжимала сумочку. Рядом с ней на скамье лежал букет цветов, купленный от имени матери — та осталась дома, в постели, окутанная ртутными испарениями, сжимая в кулаке пропитанный мокротой носовой платок.

Эгон приподнял фату с лица невесты, улыбнулся и сцепил руки за спиной. Снова оглянулся через плечо — на сей раз послал улыбку Иоганну Хармсу, который, сопроводив дочь к алтарю, возвращался на своё место.

Церемония бракосочетания пролетела быстро: церковные гимны, краткая проповедь, традиционные фразы. Был миг, когда Климт, покачнувшись, схватил Эгона за руку; был миг, когда священник, читавший псалом из Библии, замолк, стараясь поймать уклончивый взгляд Эгона. Наконец Климт передал приятелю кольцо, и Эгон с трудом надел его невесте на палец — удалось насадить лишь до фаланги. Головы их сблизились, Эгон облизнул сухие губы, поднёс правую руку к её щеке, ощутил нежное прикосновение кожи, туго натянутой на скулу, к своей загрубелой ладони. На миг Эгона захлестнул ужас — словно он тонул во взгляде портрета, неподвластного времени. Невеста задышала чаще, и щека её теснее прильнула к безучастной ладони Эгона. Он провёл пальцами по её виску, убирая выбившуюся каштановую прядь за ухо. Потом рука его скользнула по её шее, и большой палец на миг задержался в углублении за левым ухом, за мочкой.

Она коротко вздохнула, когда Эгон потянул её к себе, и вот уже их лица почти соприкасались. Его глаза снова сверкнули, и взгляд обежал её взволнованное лицо, без малейшего усилия скользя по каждой чёрточке. Он впитывал взглядом высокие скулы, мельчайшие волосы на висках и в проборе, чёткую линию носа, тонкий шрамик над правой бровью, которого раньше не замечал, и наконец глаза его остановились на её губах. В последний раз он видел перед собой женщину, которая ещё ему не принадлежит. Подобно путешественнику, который покидает край, куда уже никогда не вернётся, он вдохнул этот ускользающий образ и сохранил в памяти, потом склонил голову набок и прижался губами к губам Эдит. Та едва ощутимо поцеловала его в ответ.

Новобрачные оторвались друг от друга и повернулись к публике. На них смотрели ряды улыбающихся лиц. Эгон покраснел. И лишь когда поднял взгляд, то над шляпами и глазами, полными слез, там. дальше, у самого входа а церковь, в сумерках, он уловил вспышку сиеиы[42] — облако рыжих волос, таких ярких на фоне серой каменной колонны. Валери взглянула ему прямо в глаза и опрометью выбежала вон.

* * *

Несколько часов новобрачные фланировали по залу, улыбались, поддерживали светский разговор с гостями, но наконец Эгон вывел Эдит за дверь. В вестибюле развалился в кресле Рёсслер, и бокал вина едва не падал у него из пальцев. На шаги он вскинул голову.

— Prima nocte[43], прелестная дама.

— Доброй ночи, Артур.

Эгон помедлил на пороге, потом вернулся к Рёсслеру, забрал у него бокал и поставил на стол:

— Рад, что ты смог приехать, друг мой. А теперь отправляйся домой.

— Предупреждаю вас, прелестная малютка, у него весьма своеобразные вкусы. Запомните это, — сказал Рёсслер, обращаясь к Эдит.

— Послушай, я вызову тебе экипаж. Ступай и приведи себя в порядок, — вмешался Эгон.

— Однако вы для него староваты лет на пятнадцать.

— Моя супруга больше не станет слушать подобные речи, — отрезал Эгон. — Спокойной ночи.

Новобрачные перешли улицу к дому Эгона. Эдит вытерла ноги о коврик и вслед за мужем поднялась по лестнице в его квартиру. Он достал из буфета бутылку коньяку, две рюмки; Эдит пить отказалась, и одну рюмку он убрал. Она осмотрелась, впервые оглядывая всё то, что составляло жизнь её мужа. Эгон приблизился и поцеловал её в губы. Она не шелохнулась, даже не подалась к нему, руки её безвольно висели вдоль тела. Теперь от её губ пахло коньяком. Эгон огладил её плечи, руки, зацепил большими пальцами краешки её длинных перчаток, стянул их. Перчатки упали на пол.

— Их подарила тётушка. — Эдит нагнулась, подняла перчатки. — Ей бы не понравилось, что с ними обращаются так небрежно.

Эгон взял у неё перчатки, положил на стул. Снова притянул её к себе, провёл пальцами по её предплечьям, слегка опушённым нежными волосками, и почувствовал, как по коже у неё пробежали мурашки. Повернул спиной к себе, смахнул с её плеч волосы, поцеловал под затылок. Когда он стал развязывать тесёмки на её корсете, у Эдит перехватило дыхание — он слишком резко натянул их, она закашлялась. Потом тесёмки ослабли, она обмякла, выдохнула с облегчением. Эгон снова развернул её лицом к себе, провёл пальцем по плечу Эдит, по шее, коснулся подбородка. Приподнял её лицо, вновь поцеловал в губы. Когда его палец заскользил вниз по её горлу и в вырез платья, губы у неё приоткрылись. Эгон снова попробовал распустить корсет и стянуть его с груди, но тут Эдит оттолкнула его руки. Глядя на него в упор, попятилась на шажок-другой. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, потом она повернулась и ушла в мастерскую.

Эгон сначала налил себе ещё коньяку и лишь потом последовал за женой. Когда он вошёл, Эдит, завернувшись в покрывало, металась по мастерской, дико озирала картины на стенах, рылась в пачках рисунков, переворачивала холсты, нагромождённые на полу.

— Эдит, милая, прошу, успокойся.

— Глазам своим не верю.

— Это всё дело давнее, я такого больше не рисую.

— В жизни бы не подумала…

— Пожалуйста, Эдит, брось всё это, пойдём в другую комнату.

— Я думала, что ты пишешь портреты!

— Да.

— Но… не такие!

— Это старые наброски, этюды, ненужная мазня. Прошу, пойдём со мной.

— И её ты тоже писал! В таком виде!

— По заказу её любовника.

— Любовника?

— Она переехала к нему.

— Так, значит, всё это не…

— Послушай меня, Эдит, милая. Это ненужные старые наброски. Забудь о них. Пойдём, ведь сегодня наша брачная ночь.

— Но мне бы в голову не пришло…

— Эдит, не придавай им такого значения, не переживай. Ну, идём же со мной. Не порть нашу первую ночь.

Он продолжил раздевать её, и она покорно обмякла. Неохотно подняла руки, чтобы он сиял с нее остатки подвенечного наряда. Поначалу закрывала руками груди, сжимала колени, но потом сдалась. Эгон лёг на неё сверху и тяжестью своих бёдер раздвинул Эдит ноги. Когда он вошел в нее, она отвернулась и устремила взгляд на трещины в стене. Прерывисто, едва слышно вздыхала сквозь стиснутые зубы — почти неслышно за стонами Эгона. Он крутил, мял её, поворачивал так и этак, сражаясь с её неопытностью и неловкостью. Потом они лежали неподвижно, сплетясь, словно корни деревьев, и тона их разгорячённой кожи оттеняла белизна простыни. Эгон скатился с Эдит, лёг, ощущая прохладу простыни мокрой от пота спиной. Притянул Эдит головой к себе на грудь, и постепенно дыхание его успокоилось и едва колебало воздух, а сердце уже не колотилось так бешено. Эдит осторожно выскользнула у него из-под руки, встала с постели. С одной стороны кровати стояли высокие чёрные ботинки Эгона — вернее, один повалился на бок, а второй, с согнутым голенищем, показывал язычок над шнурками, завязанными узлом. Эдит обошла ботинки мужа, собрала свою одежду и покинула дом Эгона.

* * *

Они встретились неподалёку от дома Эгона, за углом, в людном кафе «Эйхебергер». Валери пришла пешком с другого конца города, и кромка её платья обтрепалась и испачкалась от долгого пути по пыльным летним улицам и от того, что всю дорогу цеплялась за каблуки. Волосы Валери завязала назад, на висках они слиплись от пота, и линялая ленточка свисала из причёски на одно плечо. Когда Валери вошла в кафе, Эгон поднялся ей навстречу, привлёк к себе за плечо грубыми пальцами, чмокнул в щёку. Она отстранилась, придвинула стул и всё смотрела куда-то ему за спину, избегая встречаться с ним глазами. Застегнула верхнюю пуговку зеленовато-лимонного платья и поправила воротнички.

— Я по тебе скучал.

— Лжец.

— Я часто о тебе думаю.

— Зачем ты меня сюда вызвал?

— Хотел повидаться.

— Для чего?

— Просто хотел узнать, как ты поживаешь.

— Не твоего ума дело.

— Но где ты жила?

— Ты что, глухой? Не твоего ума дела, сказано тебе!

— Я лишь хотел убедиться, что у тебя всё хорошо.

— Ты бы никогда не одобрил.

Эгон осушил чашку с кофе, и крупицы кофейной гущи осели у него на языке.

— Милая, прошу, выслушай меня и не перебивай.

— Ну, давай побыстрее, — поторопила Валери. — Не умоляй, не оправдывайся, не надо этого всего. Просто скажи, что хотел, и отпусти меня.

Эгон отодвинул стул от стола, порылся в кармане пиджака. Извлёк несколько листочков, выложил на стол, разгладив ладонью.

— У меня к тебе предложение.

— Эдит знает, что я здесь?

Эгон облокотился на стол и положил подбородок на сплетённые пальцы.

— Нет.

— Она бы сюда побрезговала и нос сунуть.

— Валли, ты не могла бы просто прочитать?

— Знаешь, когда-то ты морщился, если я стояла рядом с тобой на публике и держала за руку, а ты разливался соловьём про форму, композицию и всё такое прочее. И болтал, и болтал перед всякими там, на которых пытался произвести впечатление, а я молчала как рыба. Знаешь, каково мне было?

— Прошу тебя.

— И, разумеется, богатенького папаши у меня нет.

— Валли…

— У меня вообще нет отца!

— Прекрати, пожалуйста!

— Всё — этой чопорной девице из монастыря. — Она хлопнула по столу. — А наши четыре года вместе — так, пустяки, не считается?

— Ты ведь знаешь, это неправда.

Эгон зажмурился от табачного дыма, клубами плававшего над столом.

— Эгон, у нас могла бы быть семья. И дети. Дети, Эгон!

— Я был не готов.

— А сейчас?

— Не знаю.

Валери подалась вперёд и пристально взглянула ему в глаза.

— Зачем ты зазвал меня сюда, раз не хочешь отвечать на мои вопросы?

Эгон жестом попросил официанта принести на стол ещё свечу, чтобы помятые листки были лучше видны, сложил их в стопку и придвинул Валери. Она с минуту читала написанное, водя пальцами по строчкам туда-сюда, и перечитала несколько раз.

— Пожалуйста, обрати внимание, что написано в самом низу последней страницы.

Он достал из кармана перо, снял колпачок. Протянул её Валери, показав нужную строку кончиком пера. Валери взяла перо и положила на стол рядом с документом.

— Я правильно поняла, что это такое?

— Просто соглашение.

— Договор.

— Соглашение.

— Называй как хочешь.

— Пожалуйста, выслушай меня до конца. Написано, возможно, официально, но на деле соглашение заверяет, что каждое лето на три недели мы можем… хотя, если хочешь, отрезок времени ты вольна поменять… мы можем отдыхать вместе.

— Отдыхать?

— Да, поехать недели на две к морю, например, или на озеро Балатон, или в Париж, на выставки. Что пожелаешь. Выбор за тобой. Может, начнём с Триеста?

— То есть на несколько недель в году я буду ездить с тобой к морю и там… делать что?

— Что пожелаем.

— Что ты пожелаешь.

— Мы будем вместе. Совсем как раньше.

— А она что на это говорит?

Эгон пожал плечами.

— Ты принёс сюда эти бумажки и сунул мне под нос, а её даже не спросил? Силы небесные! — Валери стукнула по столу, вонзив в него перо так, что оно сломалось. — Ты совсем спятил?

— Валли, пожалуйста!

— Я не буду твоей шлюхой, чтоб тебя!

Гул голосов в кафе умолк, и все посетители обернулись к столу Эгона. К нему уже шёл официант, держа руки за спиной.

— Сударыня, остальные посетители будут вам признательны, если вы не станете так повышать голос.

Эгон кивнул. Понемногу посетители вернулись к своим разговорам.

— Что ты возомнил? Вообразил, будто она согласится — и я тоже? — Валери отпихнула листки обратно к Эгону.

Он взял их, сложил и убрал в карман.

— Я отказываюсь от всего, о чём мечтала, о чём просила, о чём помнила. Всё, ступай прочь с лёгким сердцем и с чистой совестью. Иди и осчастливливай свою чопорную малютку жёнушку. И никогда больше не смей меня так унижать!

Эгон отстранился и посмотрел на неё в упор.

— Ничего такого скандального в этом соглашении нет, между прочим. Поверь мне. Мы могли бы…

— Замолкни. Ты меня уже и так довольно оскорбил.

Она встала. Эгон достал папиросы. Валери обошла стол, надеясь, что Эгон поднимет на неё взгляд. Легко погладила его по затылку и вышла из кафе. Её высокие каблучки простучали по плитчатому полу. Все посетители смолкли. Эгон проводил её взглядом и, когда дверь за Валери захлопнулась, уронил голову на стол. Звяканье приборов и чужие голоса накрыли его, точно прилив.

* * *

Два дня спустя, когда Эгон сидел в мастерской и прихлёбывал ромашковый чай, Валери покинула квартиру Эриха Ледерера всё с тем же потрёпанным чемоданчиком, куда поместились все её пожитки, и кожаная ручка врезалась в её ладонь, как бечёвка, перетягивающая сыр. Она прошла через весь город, спрашивая дорогу у прохожих, пока не добралась до штаба Красного Креста. Там она зарегистрировалась, держа голову как можно выше, чтобы не капать слезами в документы — слёзы так и подступали к глазам, — и, шагая против ветра, вышла на вокзал. Сев в переполненный жёсткий вагон, Валери пристроила чемодан на полку, надвинула шляпку на глаза и уснула. Через день она уже вышла в Триесте — чемодан ей поднёс дружелюбный солдат — и поднялась на борт судна в порту. Корабль двинулся мимо идиллических островов, то и дело останавливаясь на побережье Далмации и подбирая раненых и беженцев, а три дня спустя вошёл в порт Сплит.

Валери научилась распознавать белые нарывы во рту трупов — признаки холеры; промывала и бинтовала израненные руки и ноги солдат, вернувшихся с фронта; бережно вынимала окровавленные фотографии из стиснутых рук умирающих — красные отпечатки оставались на лицах их близких; прикладывала мокрые компрессы к пылающим лбам; собирала обувь, которую уже никто никогда не наденет; без счета писала вопросительные знаки в регистрах имён, прятала страх за улыбкой и плакала ночами в подушку, когда никто не слышал. Тем временем Эгон ложился на чистейшие простыни рядом с Эдит, и в углу их спальни курились благовония.

Глава 14

Боги поколения

— Медовый месяц проведёте в Ливорно.

— Собственно, мы собирались поехать в Триест…

— Боюсь, это невозможно. Ливорно. Это единственное место, где пристало появляться моей дочери. Кроме того, тёплая погода полезна для её здоровья.

— Мы говорили об этом и…

— Такое событие весьма важно для семьи, вы ведь понимаете?

— Разумеется, герр Хармс.

— Я выделил немалую сумму вам на проживание и дорожные расходы — на две недели в июле. В Ливорно вы встретитесь от моего лица с синьором Вителли. Никаких выставок, никаких сделок. Моя дочь всегда должна быть для вас важнее вашего искусства.

* * *

Вербовщики рыскали по улицам в поисках свежего пушечного мяса для новых фронтов — того, которое встанет под шквал русских пуль. Большую часть предшествующего года Эгону удавалось избежать призыва — он ходил по докторам, которые выписывали ему свидетельства о «слабой физической конституции» или «недостаточном кровообращении». Он стаивал голым в их кабинетах и терпел, пока их руки профессионально ощупывали его тело. Порой морщился от неприятных прикосновений, вздрагивал от жёстких пальцев, голос его осекался, ноги подкашивались. Врачи таких видывали не раз, но знали его имя и давали ему отвод. Климту они уже позволили выскользнуть из сетей призыва — тут роль сыграли его слава и возраст, так что большую часть войны он сможет просидеть в мастерской, наблюдая в окно, как матери водят детишек в школу.

Однако через четыре дня после свадьбы Эгон получил повестку.

Очередной врач внимательно осмотрел его, на сей раз хмурясь, когда Эгон морщился, и качая головой, когда тот выдавливал кашель из здоровых лёгких. Он что-то записывал в деле Эгона, перечислял состояние всех его органов, чернилами и словами проводил опись того самого тела, которое Эгон так часто изображал красками.

— Времена нынче тяжёлые. Вы должны понять, что на меня очень давят.

— Но если я…

— Мне очень жаль, герр Шиле. — И врач снова покачал головой.

* * *

Через три недели после свадьбы Эгон и Эдит прибыли на вокзал Франца Иосифа Первого в Праге. Их билеты до Ливорно так и остались лежать в ящике стола в мастерской. Платформа была забита призывниками, всюду в толпе мелькали свежие лица, колыхались флаги, всюду целовались и плакали и прощались. Эдит и Эгон прошли через зал ожидания, где пахло кожей и дымом, на главную улицу: тут небольшими кучками толпились солдаты, затаптывали окурки и смеялись, чтобы отогнать тревогу. Эгон взял у Эдит свой чемодан, схватил её за руку и повёл в меблированные комнаты.

Он работал допоздна, спал на узкой койке в задних комнатах контор, где под кроватью шуршали кипы документации. Эдит проводила ночи одна в холодной меблированной комнате квартала Смичов, — сплошь унылый кирпич, облупленная штукатурка и одинаковые серые строения. Жилые здания тут было не отличить от конторских: они выстраивались одинаковыми рядами, которые лишь изредка разбавляли вкрапления желтых построек. Днем она выходила купить хлеба и яиц; заглядывала на почту, отправить ежедневное письмо, которое уходило Эгону на военную станцию в другом конце города; повязывала голову платком и торопливо шла мимо солдат, которые свистели ей вслед, и избегала улиц, где грохотали фургоны, гружённые военными припасами. Она спешила домой и ждала там весточки от Эгона; и засыпала одетой, укрывшись одеялом, над недочитанным романом — одним и тем же. Просыпалась ночью от слаженного топота, когда мимо маршировали войска, или от лязга, когда под окнами перевозили вооружение. Раза два в неделю Эгон будил её — подбирал книгу и клал на столик, сбрасывал куртку и ложился за спиной у Эдит, и его небритый подбородок упирался ей в лопатку; одного одеяла на них обоих не хватало, и ноги у Эгона торчали наружу. Эдит приоткрывала глаза и вновь смежала веки. Утром она просыпалась одна, — и никаких следов ночного посещения, только вмятина на подушке и комья сухой грязи на полу.

Иногда Эгону удавалось выскользнуть из планировочного бюро в середине дня, чтобы встретиться с Эдит и пообедать. Тогда она приносила хлеб и сыр в тряпице, и они сиживали на скамье — на острове посередине Молдау, в укрытии из зелени, а по тёмным волнам реки шли и шли баржи, проседая под тяжестью смертоносного груза.

— Оружие нужно на востоке. На прошлой неделе пришёл рапорт, что дела обстоят скверно и…

— Эгон! — оборвала его Эдит. — Я с тобой почти не вижусь. Может, поговорим подольше, для разнообразия?

Эгон привлёк жену к себе, её рука нащупала его рёбра сквозь плотную ткань рубашки. Эдит мучительно закашлялась.

— Прости, ну прости. — Он убрал прядку волос с её мокрой щеки. — Тебе удалось заглянуть на почту?

Она кивнула, припав щекой к его груди.

— И как?

— Там полный хаос. Письма в провинцию идут месяцами.

— А от Адель вестей нет?

Эдит помотала головой:

— Хоть бы страничку написала. Неужели ей так трудно?

— Уверен, у них всё благополучнее, чем у нас. Не стоит тревожиться.

— Эгон, это ведь не игрушки. Речь не о том, что кто-то страдает больше соседа.

— Я ничего такого и не подразумевал. Просто имел в виду, что они переносят происходящее лучше, чем мы. Нам ещё повезло, что мы оказались тут.

Она сникла и затряслась от рыданий. Эгон обнял её покрепче.

— Ну, будет, будет. Могло выйти куда хуже.

— Ещё хуже?

— По крайней мере, мы вместе.

— Вместе?

— Большинство и этим похвастать не может.

— Я вижу тебя считаные минуты, и то не каждый день!

— Время военное.

— Ты только это и твердишь. — Она выпрямилась и заглянула в глаза мужу. — Нам надо выбираться отсюда.

— Не так-то просто.

— Ты уже месяцами ничего не рисовал. — Она снова закашлялась, прижала платок к губам. — Это место убивает нас обоих.

* * *

Через несколько дней, высвобождаясь из объятий Эдит, в утреннем свете Эгон заметил какую-то запёкшуюся мокроту у неё на подушке — несколько капель. Он нагнулся пониже, всмотрелся, что это такое засохло на постельном белье. Потом развернул носовой платок, лежавший у неё под рукой, и вздрогнул, увидев его тёмное и зловещее содержимое. В тот же день Эгон пошёл к своему командиру.

— Мне следовало бы отправить вас прямиком на фронт, рядовой! — отрезал тот, глядя на Эгона поверх очков.

Ганс Розэ смотрел подчинённому на подбородок, точно там прилипла крошка. Лысый, Розэ холил свою бородку и подкручивал усы. На воротнике тёмно-зелёной формы блестели серебряные звёздочки и красно-золотой офицерский кант.

— Возраст?

— Двадцать пять лет, вашство.

— Вы хоть понимаете, что у нас на фронте сражаются те, кто в два раза моложе вас? И они в основном ваши земляки. Вам, рядовой, могло повезти куда меньше.

— Понимаю, сударь, но… — Эгон потёр небритую щёку.

— Как вам понравятся Балканы? Отправитесь туда — и знай себе грейся на солнце с лучшими представителями империи.

Эгон молчал.

— Вы ведь не созданы для всего этого, рядовой, а? Эта ужасная грязь, эти кошмарные тяжёлые пушки!

— Сударь, мои умения относятся к другой области.

— К какой такой другой области? Что еще за умения вы можете мне предложить, рядовой? Вяжете? Вышиваете крестиком? Мне нужны убийцы, ясно? Убийцы!

Он сунул в рот обмусоленную сигару, глубоко затянулся — на её кончике замерцал огонёк.

— Я художник, сударь.

— Боюсь вас разочаровать, рядовой, но для вам подобных работёнки тут не найдётся. И в Далмации тоже, зарубите себе на носу.

— Сударь, город плохо влияет на здоровье моей жены.

— Рядовой, мы на войне! — Офицер шарахнул кулаком по столу, так что чашка подпрыгнула на блюдце. — Она вредна для здоровья, а вы что думали! Да если бы я слушал жалобы каждого из вас на здоровье близких, нам бы всем пришлось поселиться в альпийских шале, купаться в ледниковых озёрах и есть жареного лосося. Мысль приятная, только вот к защите отечества отношения не имеет, а?

— Нет, сударь.

Розэ откинулся на спинку стула, сцепил руки на затылке.

— Тут до вас служил один славный молодой парнишка. На его здоровье война тоже повлияла плохо: получил пулю в живот и сепсис. А теперь вон отсюда и чтобы я вас больше не видел!

Эгон отдал честь, медленно повернулся и вышел.

— Постойте, рядовой!

— Есть, вашбродь! — Эгон застыл.

— Мне глубоко безразлично, что чистоплюи вроде вас увязнут в грязи. Перед Господом и вражеским огнём все равны, рядовой. Но вздохните спокойно, на фронт вы не поедете. Ещё пригодитесь позже. Не для военной кампании, а для кое-чего другого. — Он вынул потухшую сигару из пепельницы и помахал ею Эгону. — В лагере для военнопленных нужен ещё один писарь. Служба как раз для такого труса пачкуна, как вы. Приступаете на следующей неделе.

* * *

Эгон сидел за маленьким квадратным столиком, на который еле помещались локти. На нём была болотно-зелёная форма австрийской армии — двойной ряд пуговиц на груди, грубый воротник, натирающий шею. В правой руке он держал карандаш, а в левой — тонкую трубку и покуривал, прикрыв глаза. На столе лежало и его форменное кепи — нетронутое пулями, но с солевыми разводами пота, следами ежедневной работы.

Напротив Эгона, понурив голову, стоял пленный русский солдат, свесив перед собой руки, связанные разлохмаченной верёвкой. За ним стояла ещё целая очередь таких же, и все они молчали и старались не привлекать к себе внимания, а в дверях поигрывали винтовками трое молодых австрийских караульных. Первый пленник, волоча ноги, подошёл к столу.

— Имя?

— Марков. Николай Михайлович Марков.

— Дата рождения?

— 12 июня 1899 года.

— Место рождения?

— Березники.

— Номер полка?

— 14.282.169.

Эгон махнул пленному трубкой — мол, проходи.

— Имя?

— Лихачёв. Василий Ильич Лихачёв.

— Дата рождения?

— 3 декабря 1897 года.

— Место рождения?

— Курск.

— Номер полка?

— 14.982.055

Эгон снова махнул трубкой, потом затянулся. К столу подошёл следующий пленный.

Поначалу, когда Эгона только перевели в сортировочный пункт на окраине Праги, справляться с именами было мучительно сложно. Он записывал их на слух, гадая, как передать славянские звуки посредством немецкой орфографии. Он почти не поднимал глаз от регистра на столе, задавал одни и те же четыре вопроса, облизывал карандаш и записывал ответы на грубых страницах. О приближении очередного пленного сообщало шарканье по полу и скрип стола, на который тяжело опирался солдат. От пленных пахло войной: сыростью, керосином, грязными свалявшимися волосами. Многие были совсем молоды, даже юны, и их безволосые подбородки пятнала грязь. Казалось, целое поколение, всю молодёжь нации, отправляли на запад навстречу неведомому врагу, будто их матери родили своих детей прямо в вырытые могилы. А ведь перед Эгоном представали лишь немногие счастливчики, кого война смела с поля боя в лагерь военнопленных, в то время как их братья по оружию гнили в слякоти на полях сражений.

Изредка Эгон перебрасывался с пленными словом-другим. То неправильно расслышит отчество, и тогда они вместе продираются через немецкий алфавит и Эгон наугад записывает: Михайлович, Николаевич, Аронович, Яковлевич. Подняв взгляд, он неизменно видел в глазах каждого пленного жизнестойкость. Всматривался в черты мучнистых лиц, медлил с записью ответов, воображал, какая за каждым пленным стоит история, какая у него семья, и лишь потом делал знак трубкой и смотрел, как тот отходит. Через день-другой учётные записи лагеря переварят этого солдата и его отправят работать куда-то ещё. Эгон мгновенно и легко выстраивал чью-то жизнь, опираясь на четыре записи в реестре, и точно так же мгновенно она снова превращалась в четыре безликие сухие строки — исчезнет человек, и ничего от него не останется, кроме даты, места и цифр, будто они лишь сведения, собранные для научного эксперимента.

Однако имя Григория Кладжишули запомнилось ему навсегда. Этот пленный и фамилию свою написать не мог, потому что не понимал, как передать переменчивые кавказские гласные посредством непривычного для него немецкого. Эгон несколько раз переспросил его, затем сдался, придвинул пленному клочок бумаги и карандаш.

— Напишите сами.

Один из австрийских караульных настороженно шагнул ближе, Эгон жестом вернул его на место.

Пока Кладжишули мучительно сражался со своим длинным и причудливым именем, Эгон оглядел помещение. Караульные вернулись на свой пост к дверям и теперь перешучивались: одна рука в кармане, в другой папироса, винтовка свисает с плеча. Оставшиеся пленные сгрудились в углу и оттуда наблюдали за товарищами по несчастью, которые выстроились в очередь к столу Эгона. Тот оглянулся: Кладжишули всё ещё писал, и на бумаге из-под грифеля возникали мосты, арки, кресты и молоты вперемешку с перевёрнутыми буквами латинского алфавита. Эгон ничего не сказал, просто смотрел, как пленник яростно царапает по бумаге, заполняя листок до самого края.

Почувствовав взгляд писаря, пленный замер и протянул ему листок. Потом поморгал и пристально посмотрел на Эгона.

— Прошу.

— Что?

— Адрес. Здесь. Прошу.

Эгон глянул на листок, пожал плечами.

— Вот. Имя. Адрес. Здесь. Адрес. — Кладжишули ткнул в исписанный листок. — Прошу.

Эгон занёс его имя, фамилию, место и дату рождения и номер полка в регистр, потом подержал исписанный листок и перевернул.

— Прошу. Отправить. Сударь. Прошу. Ради бога.

Караульные в дверях прервали болтовню; группка пленных в углу тоже вытянула шеи. Один из караульных широкими шагами подошёл к столу и с размаху ударил пленного в спину прикладом винтовки.

Эгон вскочил из-за стола и уронил кепи на пол.

— Быстро сел обратно, рядовой! Сел на хрен!

— Но он ничего не сделал!

— Он кусок дерьма, недостойный топтать землю империи.

— Но мы должны придерживаться протокола…

— Мы никому ничего не должны. И уж меньше всего чёртовым русакам. — Караульный пнул тело пленного на полу. — Долбаные животные. Бабы бородатые, мужики без херов.

Другие караульные у двери заулюлюкали, а Эгон смотрел на пленного, который корчился на полу и не мог вдохнуть от боли. Он наклонился было помочь, но караульный двинул Кладжишули в челюсть. Тот со стоном выплюнул осколки окровавленных зубов.

— А теперь сел и работай дальше, рядовой.

Эгон повиновался. Он посмотрел на Кладжишули, который согнулся на полу: позвонки проступали сквозь ткань мундира, как спинные плавники. Эгон поспешно накрыл ладонью клочок бумаги, исписанный на чужом языке, и, когда к столу подошёл следующий пленный, поспешно скомкал листок и спрятал в карман.

Расправил он этот листок, лишь когда вернулся к себе и остался в одиночестве. Поднёс к свече, и в её прыгающем свете разглядывал буквы, для него похожие на пиктограммы. Попытался выискать в кириллице знакомые латинские буквы, но вскоре сдался. Эгон завернул записку в другой листок, тщательно переписал на него имя и адрес, а наутро отправил по почте. Вероятность того, что послание доберётся до адресата, равнялась нулю. За предшествующие месяцы почтовые службы практически развалились, а даже если в один прекрасный день письмо и упадёт на порог хижины в закавказской деревне, некому будет его развернуть. Быть может, когда война окончится, Кладжишули добредёт по полям, усеянным трупами, до родного дома и обнаружит собственное письмо на крыльце. А может, на каком-нибудь аванпосте письмо подберёт сослуживец Кладжишули, сунет в карман, и когда-нибудь, пропутешествовав через множество грязных рук, оно попадёт в мозолистые руки жены пленного, и она, вскрыв конверт, улыбнётся, теша себя иллюзией, что муж жив.

Эгон научился копировать кириллицу, поскольку пленные главным образом писали на ней. Его тупой карандаш повторял округлые очертания, а глаза привыкли к непонятному алфавиту. Постепенно он наловчился всё быстрее записывать имена пленных и всё легче расшифровывать те записочки, которые они в отчаянии совали ему, стоило караульным отвернуться хоть на миг. Когда в сортировочный пункт попадали регистры из других лагерей, Эгон просматривал их страницу за страницей, и глаза его загорались каждый раз, как он замечал грузинскую фамилию. Он сравнивал даты рождения с цифрами, которые постоянно менялись у него в мозгу, и гадал, что сталось с Кладжишули и его посланием, немым воплем отчаяния на клочке бумаги. Много дней спустя Эгон написал портрет этого грузинского пленного по памяти, окрасив галуны и лацканы его мундира тем же красным, что и полные губы; подчеркнул впалыми щеками безжизненность потухших глаз; старательно вырисовал длинные усы, которые, должно быть, давно уже превратились в густую бороду, и её трепал зимний ветер в каком-то другом лагере для военнопленных.

* * *

Войдя в барак командующего офицера, стоявший на краю лагеря, Эгон отдал честь часовым, потом постучался в дверь. Получив разрешение, вошёл, печатая шаг, снова взял под козырёк и застыл, глядя поверх головы командующего на стену, где висел императорский портрет: ряд медалей на алом мундире, кепи, расшитый золотым галуном, полные щёки, украшенные подстриженными белоснежными бакенбардами.

— Вольно, рядовой. Вольно.

Эгон расслабился, перевёл взгляд с портрета на лицо Розэ.

— В чём дело?

— Всё в порядке, вашство.

— Как по-вашему, зачем я вас вызвал?

— Не имею ни малейшего представления, сударь.

— Даже не догадываетесь?

Эгон помотал головой.

— Отвечать!

— Нет, вашство.

— Вы мне никогда особенно не нравились. Но у вас, несомненно, есть пламенные почитатели, собравшиеся в каком-нибудь укромном уголочке.

— Возможно, сударь.

— Скажем, Грюнвальд. Большой почитатель ваших картиночек. Определённо.

— Для меня большая честь узнать, что мои работы известны командованию, сударь.

— Ничего почётного в том, что вы делаете, нет, рядовой. Именно по милости таких, как эта бледная немочь, мы и проигрываем войну: никчёмный паразит, который отсиживается где-нибудь в тихой заводи и выжидает, пока можно будет просочиться обратно в свою усадьбу и к своему драгоценному винному погребу. Смотреть в глаза, когда с вами разговаривают!

Эгон снова перевёл глаза с императорского портрета на лицо Розэ.

— Он прочёл рапорт о том инциденте с русским пленным и распорядился обращаться с вами получше. Сказал, что вы очень «скандально известны».

— Так говорят, сударь.

— Империи не помешала бы злободневная политическая живопись. Самое то. Нет ничего хуже молчаливого повиновения.

— Сударь, при всём уважении, я не политический художник.

— Не политический?

— В основном я пишу людей, сударь.

— Каких?

— Разных, сударь.

— Что же в этом скандального? Вы рисовали портрет императора и упустили какую-то из медалей?

— Я никогда не писал портретов императора, сударь. Пишу я людей разного происхождения, возраста, роста и телосложения.

Розэ откинулся на спинку стула.

— Роста и телосложения?

— Именно так, сударь.

— Всё ясно, — усмехнулся Розэ. — Послушайте, рядовой. Грюнвальд попросил меня перевести вас на другие обязанности. Его послушать — так ваше место не среди пленных. Он убеждён, что такая работа недостаточно хороша для человека вашего уровня.

— Это очень любезно, сударь. Благодарю вас.

Розэ покатал по столу карандаш, и потрескивание граней отсчитывало время, пока он не придавил карандаш пальцем.

— По мне, так это дерьмовая чепуха. С таким командованием мы войну никогда не выиграем. Но вы с вашими умениями мне тут без надобности. Если, конечно, сами не предложите, куда их приспособить по делу.

Эгон огляделся.

— Вот именно. Поэтому я вас перевожу.

— Куда?

— У вас есть жена?

— Да, сударь.

— Где она?

— В Смичове, сударь.

— Тогда чего вы вообще жалуетесь?

— Сударь, мы из Вены.

— Из Леопольдштадта?

— Из Хитцинга, сударь.

Розэ подёргал себя за бороду, поёрзал на стуле, просмотрел документы на столе. Вытащил карту и обвёл вокруг Вены окружность кончиком пальца.

— Как вам понравится Имперская и Королевская полевая армейская комиссия?

— Простите моё невежество, сударь, но…

— Это склады, рядовой. Распределение припасов по фронтам для нашей армии, чтобы нашим воинам хватало табачку — закурить для храбрости, когда вокруг гремят взрывы. Комиссия располагается совсем неподалёку от Хитцинга. Сможете по ночам миловаться со своей жёнушкой. Капля мёда в море крови, юноша.

— Я вам от души благодарен, сударь.

— Позвольте вам напомнить, что я бы такой вольности никогда не разрешил. Всё этот ваш покровитель, этот развратник. Вот что пишет: «Мы не прусские варвары, которые гонят на передовую своих лучших из лучших лишь для того, чтобы русаки снесли им головы. Мы о своих лучших сумеем позаботиться». Кретин. — Он провёл пальцем по листку и зачитал вслух: «Открыто с 9:00 до 14:00 и затем с 15:00 до 19:00». Ещё бывает ночная смена, когда необходимо отправить срочный груз с оружием.

— Да, сударь, я смогу.

— Ну, мне придётся кое с кем связаться в Вене, чтобы дать вашему переводу ход, но, раз уж тут замешан Грюнвальд, никаких сложностей не возникнет. Если вам наскучат склады — или ваша супруга, — уверен, Грюнвальд быстренько сумеет устроить вам турне по провинциальным штабам, красить стены. Он уже не раз устраивал такое своим любимчикам. Я даже уверен, что он сумеет убедить власть имущих подделать кое-какие записи в документах департамента, если потребуется.

— Благодарю вас, сударь.

— Однако тем временем, пока я всё улаживаю, вы сделаете кое-что для Грюнвальда?

— Разумеется, сударь. Что угодно.

— Он бы очень хотел получить картину вашей работы — прежде чем вы переведётесь.

— Может быть, портрет, сударь?

— Он не настолько тщеславен.

— Тогда пейзаж с холмами на закате, сударь?

— Рядовой Шиле! Любой солдат, в том числе и я, будет счастлив, если никогда больше не увидит эти треклятые холмы. Скажите, вы сегодня были в блоке Ц?

— Нет, сударь, я дальше сортировочного зала не ходил.

— Ну тогда вам стоит туда заглянуть.

— Схожу, сударь.

— Хорошо.

— А на что именно мне там обратить внимание?

— Помните, сегодня утром вы регистрировали пленника по фамилии Радзинский?

— Нет, сударь. Их было очень много и именно эту фамилию я не припоминаю.

— Высокий такой, стройный парень. Брови густые.

— Он слегка кособокий, сударь?

— Дмитрий Радзинский. Да, кажется, ранен шрапнелью, но не настолько тяжело, чтобы его взяли в полевой госпиталь. Грюнвальд уже успел его основательно осмотреть, и там вроде как нет причин для беспокойства.

— Счастливчик, ему повезло, сударь.

— О да, очень повезло.

— Чем я могу быть полезен, сударь?

— Грюнвальд хочет, чтобы вы нарисовали этого Радзинского. Завтра его отсюда переведут, и портрет должен быть готов до завтра.

— Нарисовать Радзинского, сударь?

— Верно.

Розэ выдвинул нижний ящик стола и выложил из него какой-то листок.

— Подполковник Грюнвальд успел узнать, что у вас уже имеется некоторый опыт в этой области.

На столе лежал набросок, изображавший Кладжишули с глазами, полными печали.

— Дежурный офицер нашёл эту картинку в вашем вещмешке на прошлой неделе. Кто это?

— Один из пленных, которые проходили наш сортировочный пункт, сударь.

— Имя?

— Не могу вспомнить, сударь.

— Ну же, рядовой. Имя?

— Их так много…

— Но некоторые из них вам особенно запоминаются, а?

Эгон пожал плечами.

— Но тут что-то непохоже на рисунок «скандального» художника.

— Не могу знать, сударь.

— Зато Грюнвальд знает.

— Могу ли я спросить, сударь, какого рода рисунок ему нужен?

— На складе вас ждёт рядовой Хельден. Он вас отведёт куда надо.

— Не понял, сударь.

— Он вам поможет.

— В чём?

— Устроит так, чтобы пленный выглядел как надо. Грюнвальд хочет классический портрет. В этом, как его… в греческом стиле. Уверен, в Академии вас этому обучали.

— Но ведь пленный ранен, сударь.

— Решайте сами. Хотите вернуться в постельку под бок жене — делайте, что вам сказано.

— Да, сударь.

— Можете идти.

Эгон надел кепи, отдал честь и направился к двери.

— Ещё кое-что, рядовой.

— Да, сударь.

— Картинка должна быть спереди. Рисуйте его спереди.

— Разумеется, сударь.

— И не стесняйтесь там. Если Грюнвальду не понравится, как вы изобразили парня в подробностях, перевода вам не видать.

— Да, сударь.

— Вы поняли, что я имею в виду под подробностями?

— Полагаю, да.

— Если паренёк начнёт упираться, Хельден вам поможет.

Эгон снова козырнул и вышел, миновав караульных. Постоял на дорожке перед бараком, вытер пот со лба, огляделся по сторонам. На обочине дороги лежал какой-то пленный, а мимо него в поля маршировал целый отряд. Эгон рассматривал лицо русского юноши — оно то появлялось, то исчезало за движущейся стеной из одинаковых ног в зелёной униформе. Пленный скорчился на земле, сплёвывая в ладонь. Несколько австрияков отстали от строя и окружили его. Винтовка прижала лицо юноши к земле, замелькали сапоги, нанося пинок за пинком, и это мелькание поглотило его. Когда солдаты насытились, а облако пыли осело, на земле осталось застывшее тело, а окровавленное лицо — всё в отпечатках солдатских сапог. Между тем солдаты поспешно нагоняли своих, хрустя сапогами по гравию. Русский пленный корчился на земле, и сквозь окровавленную разорванную форму желтела берцовая кость.

В лагере военнопленных подобные образы возникали мириадами: мешанина из тёмных фигур в военной форме и мелькающих лиц, размытые кадры, — словно целый фотоальбом неведомой страны, где Эгон никогда не бывал. Считаные работы, которые вышли из его рук после месяцев изнурительного труда в лагере, были таковы: записи кириллицей, портрет Кладжишули, сложенный пополам в ящике стола у командира, и гротескное изображение русского пленного, которое осталось висеть в спальне подполковника Грюнвальда.

* * *

Эдит потянулась через стол, перевернула руку Эгона ладонью кверху и сжала его пальцы.

— Ты опоздаешь, — сказала она, смахивая крошку с губы.

— Вокалек уже успеет прийти. Да и все равно по дороге мне нужно заглянуть к матери, проверить, есть ли у неё уголь. Сама она никогда не скажет, что кончился.

— Вчера на рынке его не было.

— Тогда отнесу ей из наших запасов.

— Но у нас его тоже…

— Тогда привезу ещё со склада.

Эгон встал и сложил оставшиеся булочки в карман вместе с яблоком.

— Когда ты вернёшься?

— Часов в пять-шесть. Может, позже.

— Почему бы тебе не возвращаться пораньше? Ты ведь так давно не бывал в мастерской.

— Пожалуйста, хватит спрашивать одно и то же.

— А если я буду тебе позировать?

— Прошу, оставим эту тему.

— Это из-за меня, да? Ведь я виновата? Точно знаю, что я.

— Не говори чепухи.

— Эгон!

— Мне давно пора идти.

Эгон взял кепи со стула у двери. Эдит подошла, поцеловала его в щёку.

— Ступай, мой вояка.

— Не надо таких шуток, милая.

Она приподнялась на цыпочках и поцеловала его ещё раз.

Час спустя Эгон явился на склад и занял своё место за столом. Он вписывал цифры и ставил крестики рядом с фамилиями и званиями, отсчитывал папиросы и обувные шнурки, консервы и печенье. Снаружи весь день было тихо, лишь изредка раздавался сухой щелчок выстрела. За спиной у Эгона в конторе сидел Вокалек, сверял имена и заправлял письма в пишущую машинку длинным указательным пальцем. Приходили солдаты с безучастными лицами, забирали припасы и уходили, успевая перекинуться с Эгоном отсутствующими взглядами. К середине дня он возвращался в пустой дом. Эдит в это время всё ещё сидела где-нибудь в городском кафе и щебетала с офицерскими жёнами, жалуясь на то, без какой очередной роскоши они с Эгоном остались в этом месяце. Эгон снимал военную форму и вставал у окна мастерской, отдёрнув шторы. Он выжидал, пока в окне напротив появится сестра Эдит, и подавал ей условный знак — махал рукой, чтобы привлечь внимание. По негласной договорённости, Адель, повинуясь его знаку, накидывала на плечи шаль и перебегала улицу к нему в мастерскую.

Поначалу она стеснялась и ни за что не соглашалась снимать свои платья в цветочек и вышитые блузы. Но Эгон постепенно добивался своего, преодолевал её возражения, и вот она уже не сидела, сплетя пальцы на коленях, с прямой спиной, отвернувшись в сторону. Теперь Адель запросто раздевалась и принимала любую нужную Эгону позу. В этой позе она замирала надолго, пока он не заканчивал работу — смотрела, как он росчерком подписывает холст и уносит в спальню сохнуть. Поначалу она требовала показать картину, желая убедиться, как он запечатлел её красоту, но вскоре отступилась. Когда Эгон возвращался в студию, вытирая руки ветошью, Адель уже ждала его, расстегнув блузу и сложив юбку на спинку стула.

А в соседней комнате, прислонённый к кровати, стоял пустой, чистый холст.

* * *

— Одну мне, другую капралу, одну мне, другую капралу, — поддразнил Климт, когда Эгон переоделся из рабочей блузы в рубашку.

— По крайней мере, я вношу свой вклад в военную кампанию.

— Мы сражаемся в войне иного рода.

— Ну начинается.

— В войне идей.

— Неужели ты никогда не устаёшь сам от себя?

— В войне разума.

Эгон оглядел голые стены мастерской.

— И кто побеждает?

— Я над этим работаю. — Климт уселся в кресло, откинул голову на спинку. На колени к нему прыгнула полосатая кошка, он, прикрыв глаза, гладил её по спинке. — Уже месяц как ничего не пишу. В Брюсселе была просто катастрофа. Все укатили за город, а мне больше не заставить себя по полдня пялиться на чистый холст.

— А окно?

Климт пошарил в складках кресла, потом на ковре, наконец нащупал трубку для гашиша.

— Это им тоже не занадобилось. Можно подумать, распахнулась пропасть, а в ней лишь тени и сумерки.

Лицо его было бескровным, он похудел так, что кожа обвисла. Поросль седой щетины проступала на лице, точно крупинки соли.

— Я опустошён. Ни одной подходящей модели. Никто больше не появляется. — Вдруг Климт выпрямился: — А что там Валли?

— Уехала. Я пытался уговорить её, но…

— Досадно, — сказал Климт, раскуривая трубку и затягиваясь. Потёр переносицу. — Источник Иппокрены пересох и иссяк. Другие придут и уйдут, но второй Валли ты не найдёшь. Собственно, все мы не найдём второй Валли.

Он протянул Эгону трубку, тот отмахнулся.

— Ну же, поцелуй Морфея да покрепче.

— Просто отложи её.

— Приди и возляг с пожирателями лотоса, — продолжал Климт.

Он поднялся с кресла, кошка спрыгнула на пол. Художник прошёл в угол студии и улёгся на ложе из подушек.

— Если не будешь курить со мной, налей себе выпить, вон там есть. — Он показал на поднос с бутылками в другом углу. — А в буфете есть мышьяк.

Он отпер ящичек тёмного дерева и набил трубку, снова улёгся на подушки, трубку пристроил на маленькую подставку в изголовье.

— Словно туча пыли собралась в воздухе, гигантская, смутная, и вот она нависает надо мной, опускается всё ниже, давит меня, взрывается. Скоро взрыв рассеется на крошечные частички и ничего не останется. Боги нынешнего поколения повержены.

— Тебе тоже налить выпить?

— И не только на улицах или на полях сражений, но даже здесь. Смерть… жизнь превращается в смерть. Даже мои прелестные грациозные женщины… или твои грязные ангелы… даже им не миновать этой участи. Всё исчезнет.

— Ради всего святого, брось ты эту трубку.

— Мы так долго искали прекрасное и любовались им… мы забыли, что долговечно.

— Красота недолговечна.

Климт закрыл глаза и затянулся.

— Видишь, видишь: огромная туманная туча.

Эгон прихлёбывал вино. Климт покуривал трубку.

— Скажи мне: ты помнишь Пешку?

— Да, он мой зять.

— Прости. — Климт провёл рукой по лбу. — Он прекрасно владел акварелью. Ему великолепно давались лазури.

— Что этот ублюдок натворил на сей раз?

— Сегодня утром я получил письмо от его тётки.

Эгон обмяк в кресле.

— Мне предстоит произнести эпитафию на похоронах.

Эгон утонул в кресле ещё глубже.

— А Герти?

— Полагаю, она уже знает.

— А остальные?

— Его тётка заплатила, чтобы тело набальзамировали и перевезли в столицу. Меня попросили прийти на похороны. Похоже, бедняжка меня обожествлял. — Климт снова затянулся и раскашлялся — лёгкие переполнились дымом. Поезд приходит завтра после полудня. Ты ведь поможешь мне всё устроить? Я знаю, что он ценил и твою дружбу тоже.

— Сомневаюсь, что мне будут рады.

— Не глупи.

— Я… я с ним давным-давно не разговаривал. Да и с Герти почти не разговариваю.

— Тогда настало время это исправить.

Эгон прошёл в угол и вместо вина плеснул себе большой стакан абсента, обмакнул в зелёную жидкость ложечку с сахаром и добавил каплю мышьяка. Поджёг сахар и смотрел, как капли расплавленного сахара падают на дно стакана. Дрожащей рукой он взял графин, осушил его, улёгся на подушки рядом с Климтом и поплыл по волнам беспамятства.

Глава 15

Удар

Всё кладбище покрывала слякоть, под ногами похрустывали льдинки и хлюпала вода. Двое солдат в отяжелевшей от дождя форме вдвинули гроб Пешки в фамильный склеп, и его тело легло рядом с дядей, покончившим с собой несколько месяцев назад, когда война не оставила от его коммерции камня на камне. Военный капеллан закрыл Библию с отсыревшими страницами и покоробленным кожаным переплетом, а лотом повернулся к молодой вдове. Сутана его казалась куском непроницаемой тьмы, точно трёхмерная тень. Он направился к церкви, а Гертруда, содрогаясь от рыданий, повисла на руках у матери и Рёсслера.

— Он сказал, что придёт.

— Уверен, ему помешало что-то существенное. — утешил её Рёсслер.

— Но какие тут могут быть оправдания?

— Он хотел прийти. Я знаю, что хотел.

— А Густав? Как они оба могли?

Она снова обмякла и разрыдалась, и Рёсслер подхватил её обеими руками — такую исхудавшую за долгие месяцы войны и разлуки с мужем.

Эгон тем утром не поехал встречать простой гроб на вокзале; Климт тоже не явился на кладбище, чтобы произнести обещанную надгробную речь. Вместо этого, пока гроб Пешки ставили рядом с его покойной роднёй, а каменная дверь со скрежетом запирала склеп, Эгон на другом конце города скорчился у постели Климта.

* * *

В это же самое утро, оставив Эдит дома, Эгон отправился на квартиру к Климту, чтобы отрепетировать надгробную речь. По пути ему не раз попадались кучки босоногих людей с запавшими глазами, забывших даже, где они живут. Он постучал в дверь мастерской — ожидал услышать тяжёлые шаги художника вниз по лестнице, но и надеялся — а вдруг это будет лёгкая поступь Валери. Тишина. Эгон сошёл с тротуара на мостовую, посмотрел вверх. Окно мастерской было приоткрыто, и язык синей шторы то вздувался, то опадал.

— Густав!

В окнах напротив забелели недовольные лица матерей и вдов.

— Открой мне!

Эгон пересёк улицу и подобрал перед заброшенным домом кусок металлической трубы. Вогнал его в щель между косяком и дверью, налёг всем телом на рычаг. За спиной из окна напротив кто-то осыпал его бранью. Эгон поднажал на рычаг ещё, упёрся костяшками пальцев в косяк. Дверь поддалась. Ругнувшись, вытащил носовой платок, перевязал ободранную руку, которую прошила боль, вспомнил, что времени в обрез. Вошёл в дом, поднялся по лестнице. Дверь мастерской была не заперта, а помещение залито светом — Климт успел отдёрнуть все шторы, и вместо обычной духоты в мастерскую вливалась утренняя прохлада. Эгон заглянул за тёмно-синие внутренние шпалеры.

— Густав, вставай! Мы опоздаем!

Он заглянул в мастерскую: все поверхности были заставлены пустыми стаканами и бутылками, а вдоль стен стояли незаконченные этюды и картины. Пол устилали покрывала, драпировки, подушки, сливаясь в единый ковёр из разных цветов и материалов. «Густав!» — снова позвал Эгон. Подошёл к мольберту в углу и запнулся ногой обо что-то твёрдое. Эгон наклонился. На полу ничком, скорчившись, лежал Климт — в тёмно-синем балахоне до пят, в котором он терялся на фоне разноцветного ковра. Эгон перевернул друга и увидел, что тот без сознания, половина лица багрово-чёрная, а половина обвисла — рот искривился, щека съехала на сторону. Эгон низко склонился над телом, почувствовал, что Климт ещё дышит. Поднял ему веки пальцами, увидел суженные зрачки с булавочную головку: точно слабое мерцание на дне колодца. Он приподнял тело, нагое под балахоном, подсунул под него подушки, глянул на мольберт, где инфернальные цвета прорывались длинной полосой до самого низа холста. Климт что-то неразборчиво и бессмысленно пробормотал сухими губами, и Эгон обнял его, поцеловал в лоб и погладил по голове. Всё тело у Климта обмякло, левая рука и левая нога безвольно свисали на пол. Эгон вскочил и выбежал на улицу.

* * *

Эгон, ссутулившись, сидел у койки Климта в больничной палате, битком набитой пациентами с ампутированными конечностями. Отовсюду неслись хрипы больных инфлюэнцей. Эгон держал друга за руку, что-то нашёптывал ему, то и дело утирал полотенцем слюну, стекавшую на седую бороду. Климт выглядел измождённым, лицо его посерело и осунулось, а сам он, некогда такой крепкий, казался скелетом, обтянутым кожей. Эгон то умолкал, то снова шептал, — больше самому себе, но иногда откликался на воображаемые фразы Климта. Он принёс с собой бумагу и карандаш, пристроил альбом на край постели и разговаривал с Густавом совсем как раньше: строил планы художественного училища, их совместного начинания, подносил к пустым глазам Климта рисунки, надеялся, что тот хотя бы сожмёт ему руку в ответ. День за днём Эгон снова и снова перерисовывал планы, которые они вынашивали в зелёном трансе абсента, и сдался лишь тогда, когда глаза художника перестали открываться.

Ещё три недели Эгон ежедневно наведывался в больницу и изводил сиделок расспросами, не лучше ли Климту. Он оставался ночевать и спал на стуле у постели больного, наклонившись вперёд и уткнувшись лицом в край матраса. Ночью Климт, бывало, шевельнётся, и Эгон просыпается как подброшенный; встанет, позовёт ночную сестру, будет нервно ходить по коридору взад-вперёд, пока, глотая зевок, не сядет обратно к постели и не уснёт.

Он принялся делать наброски с лица спящего Климта, у которого нечёсаная голова скатывалась с подушки, а глаза на осунувшемся, перекошенном на левую сторону лице так и метались под закрытыми веками. На каждом наброске Эгон вырисовывал Климту подобие улыбки и приподнимал уголки его губ под тонкими усами.

* * *

Через три недели после удара Климт умер от воспаления лёгких. Эгон пришёл в больницу ещё лишь один раз. Привратник провёл его по коридорам на зады здания и вниз по лестнице в морг. Эгон подошёл к столу в углу и отвернул край простыни с лица Климта ему на серую грудь, заросшую тугими завитками чёрных волос. Эгон склонился над другом и обнял окоченевшее тело.

— А ну, прекратить! — зашипел на него привратник. — Не здесь!

Эгон утёр слёзы и сунул привратнику заранее приготовленную пригоршню монет.

— Долго можно побыть?

— Пока не скажу уходить. Не дольше.

— Пусть так.

— И чтоб не трогать, а не то выгоню вон.

На пороге привратник ещё раз оглянулся и вышел. Эгон открыл сумку, извлёк оттуда кусок муслина и расправил его на бескровном лице Климта.

* * *

Он шёл предместьями, замаранными грязью и кровью, мимо разгромленных и брошенных магазинов — взломанные двери, разбитые витрины, осколки на тротуаре. Погнутые фонари, точно недокуренные папиросы; гниющий конский навоз на мостовой. Улицы наводняли кучки людей с пустыми рукавами, в окровавленных засохших бинтах — они стекались в столицу со всех концов рушившейся империи и вплетали свои чудовищные истории о войне в меланхоличный и пышный сюжет столицы. Эгон остановился у дома Климта.

— Добрый день. Моя фамилия Шиле. Я пришёл поговорить с…

Домовладелец захлопнул перед ним дверь.

* * *

— В двадцать семь?

— Твоя кандидатура, естественно, напрашивается первой, ты l’élu[44], — умоляюще сказал Рёсслер, который сидел на диване в мастерской.

— Сейчас не время это обсуждать.

— Но когда-то это надо сделать.

— Мы топчемся на его могиле, на которой ещё не осел могильный холм.

— Всем известно, что он хотел назначить тебя наследником.

— Артур, тут ведь не монархия!

Эгон облокотился на стол и в упор посмотрел на Рёсслера.

— Тебя и Ленц поддержит.

— Всегда поддерживал.

— И Коломан.

— Он мой должник.

— Собственно, это ты его должник. — Рёсслер промокнул лоб платком. — И Орлик.

— Вот это другое дело.

К настольной лампе Эгона была прислонена посмертная маска Климта — края ещё не обточены, выпуклые закрытые веки смотрят слепым взглядом. Рёсслер снял пиджак и повесил его на мольберт в углу, потом сел на углу стола.

— Всем известно, что мы стали свидетелями кончины великого человека, Эгон, но это не значит, что мир остановился. Ведь в следующем месяце предстоит выставка.

— Вот к чему у тебя всё сводится.

— Жизнь продолжается, Эгон.

— Война поставила страну на колени… она ампутирует провинции, как гангренозные конечности… вкачивает в ее вены яд… а ты способен думать о выставке!

— Тебе раньше не было дела до страны.

— Всегда было.

— Тогда ты поймёшь: мы должны делать всё, что в наших силах, дабы сохранить ощущение нормальности. Особенно здесь, в столице.

— Устраивать постановки, чтобы прикрыть ими разрушение остального мира?

— Выставка не для этого.

— Не будь наивен, Артур. Федерация рассчитывает, что мы со всей возможной помпезностью докажем — империя и её подданные — могущественнее врагов. — Эгон взял кисть и направил в лицо Рёсслеру. — Так вот, позволь сказать тебе: если ты того желаешь, я выставлюсь. Я выставлю лучшие свои работы, какие найду, но ни одна из них не послужит политическим целям. Ни одна не будет прославлять это отвратительное место, эту задницу человечества. — Он опустил кисть. — Нет, совершенно наоборот.

* * *

Его жизнь расходилась по столичным галереям: наброски шлюх, девушек, монахинь; пейзажи с поездами; городские пейзажи с бельём, развешанным на просушку; портреты заключённых, солдат, аристократов. Вся сумма его жизни разворачивалась перед посетителями точно книга с сотней персонажей и сотней сюжетов, которые он набрасывал, переписывал и отвергал, пока не остались лишь эти сорок девять фрагментов, развешанных на стенах, чтобы каждый зритель сложил из них единое целое. Валери, которой уже давно не было в столице, всё ещё взирала на зрителя, заточённая в раму, и её некогда безупречная кожа сияла в соседстве с прочими холстами, тяжёлыми от мазков масла.

Переменчивая Вена, которая так жестоко обманывала Эгона в юности, теперь возвела его на пьедестал и сделала символом величия столицы; того величия, которое разлагалось и в ней самой, и на полях сражений по всему континенту. Коллекционеры скупали его работы; критики расхваливали его стиль; аристократы заказывали ему портреты; а музеи впервые приобретали картины у здравствующего художника. Пока сыны и дочери империи оплакивали израненные тела и раздробленные кости, Эгон купался в лучах славы.

Посетители шли толпами. Они пристально разглядывали наготу Валери, восхищались позами Эдит и искоса, неодобрительно смотрели на изображения двух девочек, спящих на разбросанных тряпках. Цены на полотна взлетали втрое; по всему городу срывали со стен нечестивые афиши выставки и вешали у себя в гостиных.

Когда выставка закончилась, Эгон вернулся в галерею, чтобы забрать единственную непроданную работу. Куратор уже снял её, упаковал в ткань и оставил на столе в подсобном помещении. Эгон стянул грубую холстину с рамы и посмотрел, какую же картину не пожелал купить ни один из коллекционеров. То был портрет Эдит в полный рост — она стояла неестественно прямо, руки и ноги длинные, худые; рыжеватые волосы подобраны вверх, волнистая чёлка золотится над густыми бровями. Широко раскрытые глаза смотрят прямо на зрителя, щёки слегка тронуты румянами. Длинное платье, испещрённое полосами алого, зелёного, жёлтого, чёрного и коричневого, под ним — белая блуза с кружевным воротником. Белые чулки, белые туфли. Эгон запаковал портрет обратно, взял под мышку и вышел.

В Хитцинге он выбрался из экипажа, помедлил на крыльце своего дома, ища в кармане ключи. Но передумал и направился через улицу — в дом родителей Эдит. Поставил холст наземь, позвонил в дверь. Ему отворила Адель.

— Какой приятный сюрприз.

— Добрый вечер.

— Боюсь, вашей жены нет дома.

— Собственно, я пришёл повидать вашего отца.

— Не меня?

— Сегодня нет.

— Боюсь, и его нет дома.

— А ваша матушка?

— Они оба уехали в театр — час назад. Можете войти и подождать — я дома одна.

— Мне бы надо возвращаться. Я могу попросить вас передать им это? — Он поднял с крыльца портрет и прислонил к стене за порогом.

— Это их портрет?

— Нет.

Адель развязала бечёвку, оттянула холстику

— О, понятно.

— Подарок.

— В честь чего, можно узнать?

— Просто отдайте родителям, будьте так любезны.

— А мне подарок?

— В другой раз.

— Завтра днём?

— Я же сказал, в другой раз.

— А прямо сейчас? Напоминаю, дома никого нет.

— Доброй ночи, Адель.

Эгон сошёл с крыльца, дверь за ним закрылась. Поднялся к себе в квартиру. Эдит читала газету в мастерской. Вскинула на него глаза.

— Милый, они тебя просто обожают!

Эгон поцеловал её в щёку.

— «Судьба предопределила, что он ещё при жизни станет не просто известен, но по-настоящему знаменит. Для Вены это невероятно…»

— Кто настрочил эту напыщенную чепуху?

— Артур.

— Иногда он теряет чувство меры.

— Не будь таким занудой! Почему бы для разнообразия просто не порадоваться?

— Спасибо, милая.

Эгон походя поцеловал её в макушку, снял пиджак и галстук.

— Час назад заезжал Коллер.

— Прошу тебя, не будем увлекаться.

— Доктор Коллер! Ты представляешь? Хочет, чтобы ты написал всю его семью. Они купят что угодно, лишь бы там стояла твоя подпись.

— Ты ведь знаешь, это неправда.

— И где они только берут деньги в такие-то времена?

— Лучше не спрашивать.

— До Коллера заезжал другой господин, не помню фамилию. Он сказал, что у него уже есть портрет твоей работы, но ничего не передал.

— Визитную карточку оставил?

— Кажется, нет.

— Пусть занимает очередь.

Эдит прижала руки ко лбу.

— Как же его… Ледерманн… Вроде бы Ледерманн? — посмотрела на Эгона.

— Ледерер?

— Да, наверно.

— Август или Эрих?

— Не помню.

— Пожилой или молодой?

— Кажется, молодой. Шляпу не снимал.

— Чего он хотел?

— А что случилось? Кто этот Ледерманн?

— Ледерер. Адрес он не оставил?

— Нет. Говорю же, и карточку не оставил. Почему ты так со мной разговариваешь?

— У него одна из моих работ.

— Какая именно?

Эгон налил себе стакан рома и осушил одним глотком.

— У него одна из лучших моих работ. Хочу узнать, сохранил ли он её.

— Почему бы и нет?

— Эдит, милая, иногда картины надоедают. Владельцы со скуки выбрасывают их, а потом жалеют.

Он комкал в руках галстук.

— Ты говоришь какую-то чепуху.

— Прости — день был длинный.

— Ну, расскажи, сколько работ купили на выставке?

Эгон принялся загибать пальцы, потом улыбнулся.

— Все.

— Даже ту с четырьмя деревьями?

— Даже ту. Знаю, тебе она не нравилась.

— И ту, где я в платье, которое ты мне купил в Лейпциге?

Эгон плеснул себе ещё рома, выпил.

— Её купил коллекционер из Ульма.

— Сколько дал?

— Несколько сотен крон.

— Я тебе не верю.

— Ты стоишь много дороже, милая. — Эгон прошёл в соседнюю комнату. — Я продал её при условии, что смогу сделать копию, — добавил он уже из коридора, одновременно разуваясь.

— Но ты никогда не пишешь копии.

— В этот раз написал. В подарок твоим родителям.

Эдит вскочила, подбежала к мужу, обняла его.

— Для меня это важно, думаю, и для них тоже.

Эдит последовала по пятам за мужем в мастерскую. Он снял пристежной воротничок рубашки, расстегнул пуговицы, потом поймал вопросительный взгляд жены.

— Что такое?

— Ты ведь сказал бы мне, если бы её не купили?

— Разумеется.

— Обещаешь?

— Обещаю.

* * *

Эдит нашла дом на зелёной улице под названием Ваттманн-гассе. Его бросило аристократическое семейство, бежавшее на север, — в кладовке ещё оставались припасы и на окнах висели несвежие кружевные занавески. В задней части дома имелась просторная комната, подходящая для мастерской, и маленькая детская, выходившая во дворик на южную сторону. Иоганн Хармс заплатил плотникам и малярам, дом освежили, а в рабочие наняли несколько недавних фронтовиков с опустошёнными лицами.

— Здесь будет комната нашего первенца, — объявила Эдит плотнику, распахивая дверь и входя в детскую.

— В самый раз для малыша, сударыня.

— Верно. Так что постарайтесь привести её в порядок. Тут скоро кое-кто поселится.

— Вообще-то нам придётся подождать до окончания войны, — вмешался Эгон.

— Могу пока начать с других комнат.

— Но эта всё равно должна стать лучшей в доме, — сказала Эдит. — Мы за ценой не постоим. Начните с неё.

— Уж расстараюсь, — ответил плотник и подошёл к окну. — Чудное место для мальца или девчушки.

Он выглянул во двор, посмотрел, как носятся дети, размахивая палками, обливая друг дружку водой из ведра. Их голоса звонким эхом отскакивали от стен соседних домов. Равномерный глухой стук — пожилая женщина выбивала ковёр. Эдит схватила Эгона за рукав и потянула в коридор.

— Я не намерена так долго ждать.

— Терпение, милая, терпение.

— Часики тикают.

Он извлёк из кармана часы и засмеялся.

— Ты права, и верно — тикают.

— Мы ведь уже об этом говорили!

— Я думал, мы пришли к соглашению.

— Я вышла за тебя, чтобы у нас была семья.

— И чтобы ты стала матерью моих детей.

— Когда?

— Когда-нибудь.

— Но я хочу сейчас. Сейчас!

В коридор вышел плотник.

— Э-э… герр Шиле, куда будем ставить кроватку?

Эгон оглядел коридор.

— Прямо тут.

— Я про детскую.

— Я понял, — ответил Эгон. — Знаете, герр Шульц, пожалуй, на сегодня довольно. Вы можете идти. Нас с женой ждут дела.

— Но я бы посмотрел…

— В другой раз. Приходите в другой раз. У нас тут срочное дело. Завтра я дам вам знать.

— Будь по-вашему, сударь.

Когда стукнула входная дверь, Эгон увлёк жену в новую спальню и швырнул на постель.

* * *

По ночам, после того как супруги пытались зачать ребёнка, Эдит засыпала, а Эгон сидел без сна на краю постели, рисуя маленькие руки, которые тянулись к чашкам и ложкам, крошечные ножки, брызгающиеся в воде, и лицо новорождённого — рот приоткрыт, и вот-вот раздастся звонкий смех, который когда-нибудь начнёт проникать сквозь стены детской в мастерскую.

— Что такое, милый? — сонно бормотала Эдит, приподняв голову с подушки и ощутив, как муж упёрся взглядом ей в спину.

— Ничего.

— Дать тебе какое-нибудь снотворное?

— Нет. Лежи. Засыпай же.

Эгон спустил ноги на пол, но Эдит, не открывая глаз, протянула руку, схватила мужа за запястье и держала, пока он не сжал её ладонь в ответ — лишь тогда она выпустила его.

* * *

— Но это совершенно не то, чего я ожидал, — заявил Рёсслер, прохаживаясь по мастерской Эгона. — Я всегда поклонялся тебе гораздо больше, чем все остальные, но, должен признаться, этим новым вещам не хватает твоей обычной страсти. — Рёсслер поскрёб обкусанными ногтями под пышной бородой, покрутил прядь жёстких волос в пальцах.

— Я не намерен объяснять тебе каждую работу — если ты на это надеешься.

Рёсслер отхлебнул шнапса и поставил стакан на столик.

— Где хрупкие тела, напряжённые позы, где бесстыдство — всё то, что я когда-то покупал? Тебе они удавались лучше, чем кому бы то ни было. А это… живопись, которая выглядит слишком похоже на живопись.

Эгон пожал плечами.

— Мы все меняемся, Артур.

— Я толстею и лысею. La mort d’Arthur[45]. С этим я в силах смириться, но вот такие перемены мне не переварить. Вот тут ты слишком густо наложил масло. А вот на этих холст записан до самого края. Бедной девочке словно нечем дышать, она заточена в эту кошмарную раму.

Рёсслер водрузил на нос очки и поднёс холст к окну, под прямой солнечный свет.

— А эти зелёные и коричневые! Откуда только они у тебя взялись? Куда пропали чёрные и красные?

— Что ты понимаешь в цвете?

— Простота требует вдохновения, Эгон. А вот для сложных трюков достаточно всего лишь техники.

— Слушай, ты намерен что-то купить или нет? У меня найдётся уйма желающих, если ты не хочешь.

— Не сомневаюсь, что найдётся. — Рёсслер расстегнул среднюю пуговицу на пиджаке и, закряхтев, нагнулся к холсту поближе. — На рынке живописи всегда ищут востребованные работы, чтобы придать салонам солидности. Сейчас ты в моде, и купят что угодно, лишь бы за твоей подписью. Тем сложнее старинным поклонникам вроде меня.

— Я пишу именно так не по коммерческим причинам.

— В таком случае почему?

— Ни один подлинный любитель искусства не задал бы такой вопрос.

* * *

Каждую неделю у Эгона дома собирались молодые столичные художники — внимали наставнику; кое-кто манерничал, надеясь произвести на него впечатление. Дешёвые шляпы, бумажные воротнички… Он поправлял движение их кисти по холсту, подбадривал, помогал советом, делал колкие замечания насчёт манеры письма, вынесенной из аудитории профессора Грипенкерла. Хохотал вместе с ними, рассказывал истории о Климте, делился приёмами, которые сам почерпнул у старого мэтра.

— А где Йенс? — Он оглядел учеников, но они безучастно потупились. — Мальт, ты его видел?

— Нет, герр Шиле.

— Ян Петер?

— Нет, герр Шиле.

— Стефан, ты живёшь рядом с ним — видел?

— Нет, герр Шиле.

— Что ж, его натюрморт не закончен.

Юноши переглянулись, но ни один не решался открыть наставнику, что случилось с их товарищем. Каждый день компания уменьшалась, и очередной ученик не мог прийти, потому что вместо занятия сидел в поезде, облачённый в зелёную форму, сунув кулаки под мышки и притопывая ногами от холода. Он сойдёт с поезда где-нибудь в военном лагере и по приказу командира отправится в палатку и будет спать, сжавшись в комок и ожидая утра, когда в его нежные руки вложат незнакомую тяжесть винтовки.

— Простите, ребята. Больше спрашивать не буду.

Эгон уже не обращал внимания на то, что студенты приходят разные, исчезают, сменяются новыми, заставил себя забывать тот или иной голос, который ещё вчера звучал в мастерской, а сегодня нет. Новички занимали места пропавших, заканчивали недоделанные работы и считали дни до того, как и они будут гнить в окопах или трястись от скарлатины.

* * *

По воскресеньям Эгон спал допоздна, а Эдит вставала и шла в мастерскую, приготовив чистую сорочку и гребешок рядом с умывальным тазом. В верхнем ящике письменного стола у Эгона хранилась маленькая записная книжка в красном переплёте, перевязанная обувным шнурком. Эдит отпирала ящик и снимала шнурок, не развязывая узел. Потом пролистывала до последних записей и вела пальцем по столбцу имен, дат, часов, иногда цен, — проверяла, кто успел побывать в мастерской на минувшей неделе. Подмечала уже знакомые имена; некоторые появлялись снова и снова чуть ли не каждый день в течение месяца, а потом бесследно исчезали. Другие возникали лишь раз — с неразборчивым примечанием на полях. Чаще всего в книжке значились имена без фамилий, а то и вовсе прозвища, игривые клички или псевдонимы уличных потаскушек. Эдит производила подсчёты, чтобы понять, не превысил ли Эгон за неделю среднее количество — четыре натурщицы. Мысленно примеряла те прозвища, что встречались чаще, к Адель, к её кокетливому характеру (Евхен, Бени, Гретхен, Кати), но ей так и не удавалось вычислить, под каким именем пряталась её сестрица, тайно посещая Эгона.

Затем Эдит шла к мольберту, взглянуть на свежую картину. Лица на каждой были скорее обобщёнными масками, чем определёнными девушками, а иногда в их облике проступал и намёк на её собственные черты. От вида своей головы, склонённой набок и насаженной на чужое тело, к горлу Эдит подкатывала тошнота: ничьё лицо, лишённое индивидуальности, зеркало для психозов самого Эгона, отражённых на холсте.

Как-то утром, разбуженная приступом тошноты, Эдит вспугнула Эгона в мастерской. Он сидел там один, в расстёгнутой рубашке — уснул в кресле, уронив голову на грудь. Эдит тщательно осмотрела мастерскую, где, как всегда после ночного сеанса, царил беспорядок. В воздухе веяло знакомым ароматом, и Эдит тихонько обошла помещение, потягивая носом и ища, откуда пахнет. Когда она наклонилась вплотную над Эгоном, тот проснулся.

— Она ведь была здесь?

— Кто? — спросил он, растирая глаза.

— Со мной твои фокусы не пройдут. Я тебя слишком хорошо знаю.

— Что не так?

— Я узнала её духи.

— О чём ты, радость моя?

— Не смей меня так называть!

Она стремительно подошла к окну, отдёрнула занавески.

— Где она?

— Кто?

— Как ты мог?

— Её здесь не было. Клянусь.

— Клянёшься? Ты художник, Эгон. У тебя всё ложь: всё символ, метафора и ложь.

— Присядь на минутку, прошу тебя.

— Ладно ещё другие… Ханна, Софи, Гретхен, как их там… но не она, но не с ней!

Эгон встал, расстегнул рубашку и прополоскал пальцы в умывальном тазу.

— Не смей так поступать со мной!

Он обтёрся мокрым полотенцем, смывая запах чужих тел.

— Они всего лишь картины, милая. Всего лишь картины. В этом ты мне тоже клянёшься?

— Конечно.

— Тогда почему ты разводишь такие тайны?

— Эдит, пожалуйста, у тебя совершенно нет поводов для ревности.

— Но почему ты скрываешь от меня натурщиц?

— Потому что знаю, что ты поведёшь себя именно так.

Она так же стремительно вернулась от окна к мольберту и столкнулась с Эгоном посередине мастерской.

— Это должно прекратиться. Ты меня слышишь?

— Они всего лишь натурщицы.

— Тогда нечего их от меня прятать.

Эгон кивнул и обнял жену.

— Так продолжаться не должно.

— Прости.

— Я хочу, чтобы ты был достойным отцом нашему ребёнку.

Эгон заглянул Эдит в лицо. Она подняла на него глаза.

— Запомни, что я сказала.

Глава 16

Женщины

Эгон поставил у окна в мастерской шезлонг, накрыл чистым холстом и развернул так, чтобы солнечный свет отражался от фамильного зеркала матери на противоположном конце комнаты. Он приносил Эдит свежие романы и журналы. Рыскал по городским рынкам, выискивая редкие ныне фрукты и овощи, чтобы поддержать её силы и здоровье. Она ворчала, что он слишком с ней нянчится, требовала, чтобы муж отпускал её к родителям на чай, но Эгон отказывался: он сам ходил в дом напротив и приглашал Хармсов в мастерскую. Они прихватывали еду и одеяла и шли в гости и проводили за чаепитием долгие дневные часы, перебирая детские имена («мальчика назовём Густавом, а будет девочка — Микаэлой»), обсуждая расцветку и узоры детского приданого, которое Адель и фрау Хармс вязали за разговором.

Большую часть дня Эгон проводил с женой в мастерской, приносил ей поесть и попить: утром родниковую воду, вечером — чашку тёплого молока. Когда она спала, гладил её живот сквозь одеяло и продумывал, как оправдываться, чтобы она приняла извинения; заранее составлял в уме колючие разговоры, которые начнутся после рождения ребёнка; отвечал на бесконечные вопросы в тягостные ночи их супружества, на неизбежные упрёки; он что-то заявлял и выслушивал её воображаемые ответы; рассказывал о прошлом и строил планы на будущее. Пока Эдит спала, он писал её с будущим ребёнком у груди и добавлял в картину себя, глядящего на них. Тело Эдит теперь представало округлым, женственным, и на полотне не было резких алых и синих пятен, характерных для его ранних работ, и не было острых углов, искажённых пропорций и ощущения клаустрофобии. День за днём Эгон наблюдал, как созревала её беременность, как рос живот, как тяжелели груди, и изгибы фигуры тоже изменялись под его карандашом. Он смирился с необузданной переменчивостью её настроений, а она — с тем, как одержим он был её хорошим самочувствием: он нянчился с ней так преданно, как только муж может быть предан жене.

Во второй половине дня Эгон уходил в галерею, где обсуждал будущие выставки в Праге и Висбадене и оправдывался перед аристократами, которые заждались своих портретов, обещанных месяцы и месяцы назад. Он съездил в Цюрих на частный вернисаж, но уже на следующий день вернулся, оставив куратору записку с извинениями и тайком уехав первым же поездом.

* * *

— Ты окажешь нам большую честь, если согласишься.

Рёсслер остановился и посмотрел на Эгона.

— Даже не знаю, что сказать.

— Не надо ничего говорить. Твоё лицо уже сказало «да».

Приятели расхохотались и обнялись. Пожилая чета на ближайшей скамье воззрилась на них неодобрительно.

— Крёстный. Мне нравится, как это звучит. — Рёсслер постучал кончиком трости по мостовой и широко улыбнулся. — Просто слов нет.

— Тогда будем блаженствовать в молчании.

Они подошли к скамье в уголке парка и сели напротив фонтана. Бассейн был забит листьями и коркой грязи, металлические части самого фонтана проржавели и позеленели. Клумбы вокруг стояли без цветов, затоптанные, земля в них ссохлась и обратилась в пыль.

Рёсслер вынул из кармана серебряную фляжку.

— Отметим! — протянул её Эгону.

Тот отхлебнул, вернул владельцу, Рёсслер тоже выпил. Они наблюдали, как мимо марширует отряд, топая сапогами по гравию.

— Конечно, тебе придётся попутешествовать. Мы не будем растить ребёнка здесь.

— Мудрое решение, mon ami. Вена и для взрослых-то не очень подходит, не то что для детей.

— Но мне всё ещё должны заплатить несколько тысяч крон за выставку.

— Смирись с этой денежной потерей и уезжай. После войны заработаешь гораздо больше.

— Но деньги мне нужны до отъезда.

— Зачем?

— Она хочет переехать к морю.

— К морю?

— А переезд туда обойдётся дорого.

— В Италию?

— Как можно дальше отсюда.

— Я дам тебе в долг сколько понадобится. Найдите себе где-нибудь тихую гавань и собирайте вещи. — Рёсслер снова протянул Эгону фляжку. — Но ты не сможешь держать ее там.

— V меня накопились заказы.

— Счастливец, везет тебе.

— И я не могу позволить себе раздавать работы бесплатно.

К скамье подошёл юноша, плотно замотанный в какие-то отрепья.

— Господа, прошу вас. Не могли бы вы?_ — Он протянул руку в рваной перчатке — кончики грязных пальцев торчали наружу.

Эгон вытащил кошелёк, заглянул в него, покачал головой. Рёсслер вынул одну крону и подал юноше. Тот зажал её в кулаке и сунул руку в карман. Снова кивнул, и Эгон протянул ему фляжку. Юноша сделал большой глоток, вернул её.

— Благодарствую, господа. Премного вам благодарен, — сказал он и зашаркал к пожилой паре на соседней скамье.

Эгон обтёр горлышко фляжки носовым платком и передал её Рёсслеру.

— Если дела задержат вас здесь ещё на несколько месяцев, тебе надо хотя бы почаще выпускать жену из дома. Прогулка в такую погоду, как сегодня, пойдёт ей на пользу.

— Она что-нибудь подхватит!

— Погожим осенним днём? В парке?

— Зараза уже охватила Нойленгбах и Клостернойбург.

— Это просто газетчики раздувают панику. А Эдит очень крепкая.

— Ты ничего не слышал о Карере?

— Нет.

— А о Пакере или Штраухе?

— Тоже нет.

— Ну вот видишь.

— Эгон, заражаются только евреи. Не пойми меня неправильно: болезнь не липнет к какой-то определённой нации, просто она поражает слабых. Вы оба будете отлично себя чувствовать на новом месте.

— Я прочитал, что Ригель заразился и умер.

— Что ж, мог бы и поостеречься, подслеповатый дурень. Поделом ему: это за твоё тюремное заточение.

— Не будь таким бессердечным.

— Неужели тебе жаль эту тварь?

— В такие времена жалеешь всех жертв.

— Таких, как он?

— Таких, как Антон.

Эгон встал и зашагал вперёд, надвинув шляпу на глаза. Рёсслер по-прежнему сидел, прихлёбывая шнапс из фляги. Он смотрел, как Эгон удаляется по аллее, обсаженной каштанами, и как из-под ног у него взлетают сухие листья. Затем сунул флягу в карман и поспешил за Эгоном.

— Вчера говорил с Гольцем.

— И что?

— Его за последние две недели уже семь раз спрашивали, можно ли заказать картину. Если ты намерен остаться, хотя бы свяжись с ним.

— Я не смогу выкроить время.

— Купят любые твои работы. Разве это не мечта каждого художника? Ценители с толстыми кошельками.

— Я не буду писать семь картин ради кучки баронов, которые могут себе позволить транжирить на картины, когда вокруг все голодают.

— Так напиши хотя бы одну и уезжай. После войны заказов будет больше.

Они вышли из парка через боковые ворота, миновали бульвар и углубились в закоулки Вены, где бездомные собаки рылись в мусоре и задирали лапу на столбы и углы домов. Через пять минут приятели уже сидели за столиком в углу пустого кафе.

— Без него всё кажется таким безжизненным.

Рёсслер тронул за рукав проходившего мимо официанта.

— Бутылку шампанского, будьте любезны.

— Прошу прощения, сударь, у нас такого уже давно нет.

— А игристое шардоне найдётся?

— Ещё раз мои извинения, но…

— Ну а что у вас есть?

— Пиво и шнапс.

— Что ещё?

Официант оглянулся через плечо на бармена.

— Кажется, осталось ещё немного виски, сударь.

— Годится.

Они дождались, пока официант ловко расставил между подсвечниками на столе полбутылки виски, два стакана и кувшин с водой, откупорил спиртное и разлил по стаканам. Рёсслер хлебнул из фляжки.

— За будущего ребёнка.

— За будущего ребёнка.

Зазвенели стаканы. Эгон едва пригубил, а Рёсслер осушил свой одним махом и тотчас наполнил снова.

— Я-то думал, это единственное заведение в городе, где беда миновала винный погреб. — Он осушил второй стакан. — Похоже, что нет.

— Не следовало мне сюда приходить.

— Иногда надо, и почему бы не сейчас… когда мы можем выпить и за него тоже.

Эгон опустошил стакан. Рёсслер покрутил бутылку в ладонях, прикусил нижнюю губу.

— Возможно, мне не стоило сообщать, но тебе всё равно следует знать. — Он подавил отрыжку. — Он, быть может, и сам тебе сказал, а если нет, то напрасно.

Эгон посмотрел на Рёсслера сквозь стакан и кивнул — мол, продолжай.

— Он считал, что в тебе погасла искра. Не пойми меня неправильно, насколько я уяснил, он не думал, будто ты растратил свой талант — вовсе наоборот, по его мнению, «технически» ты стал ещё даровитее, чем раньше. Он лишь думал, что ты больше не… как же он выразился? «Не горишь вдохновением».

— Что это за скомканное признание?

— Я не помню в точности, как именно он говорил… что-то в таком духе: ты больше не хочешь гореть той страстью, которую другие — уверен, он имел в виду себя, — лишь надеются ощутить и передать. Он думал, что ты стал некоторым образом…

— Выбирай-ка выражения, — предупредил Эгон.

— …консервативен.

— Да, я смягчился. Не отрицаю.

— Он сказал — консервативен.

— Война влияет на каждого по-разному.

— Вот и Гольц недавно говорил мне об этом, — продолжал Рёсслер.

— О чём?

— О том, что ты больше не изображаешь… это. То самое, что тебе так великолепно удавалось.

— Что бы это такое могло быть?

— Сам акт. La petite mort[46].

— Что-что?

— Секс, милый мой Эгон, секс.

— Чушь! Всё время его пишу.

— Друг мой, ты изображаешь нагую плоть… и даже весьма охотно… но секс ты больше не рисуешь. А раньше именно его твои работы и передавали: содрогания, ритм, жар соединённых тел. Ты писал половой акт в его самом откровенном и неприкрытом виде. Ты писал Валли. — Рёсслер подался вперёд, и его пальцы впились в край стола. — Остальные лишь заигрывали, выбирая завуалированные формы, — они изображали желание, прелюдию, подступы… ты сам знаешь все эти картины с лежащими женщинами и нагими спинами. Но ты делал нечто иное — на твоих картинах был подлинный взрыв живой плоти. — Рёсслер снова отхлебнул виски. — Какие они все были живые! Ах, какие живые! А теперь всё такое скучное и приличное.

— И поэтому мои работы теперь висят в каждой галерее Вены.

— По-твоему, это мерило успеха?

— Я пытаюсь создать дом и семью.

— А как же твои принципы?

— К чёрту мои принципы! Ради всего святого, у меня беременная жена, и она нуждается в заботе. А я — в деньгах.

— А как же та работа с выставки?

— Которая из них?

— Которую так никто и не купил.

— К чему ты клонишь?

— Я слышал, тебя заставили пририсовать поверх юбку. Пять лет назад ты бы нипочём на такое не согласился. Ты бы плюнул им в рожи. Господи, юбку пририсовать! Куда пропало твоё бунтарство?

Эгон допил виски и встал.

— Спасибо за компанию, Артур. Было очень интересно ознакомиться с твоими воззрениями.

— Сядь!

— Меня ждёт беременная жена.

— Ох, прости. Я увлёкся. А всё виски виновато.

— До свидания.

Эгон вышел из кафе, и дверь за ним захлопнулась.

* * *

Пока работами Эгона украшали выставочные галереи Амстердама, Стокгольма и Копенгагена, сестра милосердия Нойциль корчилась в конвульсиях на армейской койке, и её пот пропитывал грубую простыню. Обычный кашель возвестил начало и конец. Через три дня у неё началась скарлатина, из подмышек и паха по всему телу стремительно разошлась красная сыпь, пальцами Валери скребла себе горло в перерывах между приступами рвоты. Гланды у неё распухли, язык едва помещался в рот и стал похож на кусок мяса. Через неделю у мученицы отказали почки. К тому времени как Эгон продал десятую картину за месяц, от мороза по каменному надгробию Валери уже побежала трещина. В конце концов, оно раскололось, и на камне осталась лишь часть имени, да и её вскоре навсегда смыли дожди[47].

* * *

Всего несколько лет назад дом наводняли студенты, но с тех пор он опустел: юноши сменили кисти и карандаши на ружья. Домовладелец отчаянно искал новых жильцов, и Эгон, поторговавшись, снял две соседние квартиры — одну для Гертруды, другую для матери. Квартиры располагались достаточно близко, чтобы мать и сестра каждый день могли навещать Эдит в мастерской, развлекать, приносить новости, сладости и ячменную воду. Мари поднималась по лестнице медленно, а Гертруда следовала за ней, готовая подхватить, если старуха упадёт. Потом они рассаживались вокруг шезлонга, и Эдит терпеливо выслушивала поучения свекрови, позволяя той трогать морщинистыми руками свой выпуклый живот.

— Ты легко носишь, счастливица.

— Он мне и пальцем шевельнуть не даёт.

— А кушаешь хорошо?

Мари костлявыми пальцами взяла Эдит за кисть.

— Он хорошо готовит, хотя с продуктами и туго.

— Она больше не пускает меня на рынок, — пожаловалась Мари.

— Матушка, ты слишком слаба на рынок ходить, — объяснила Гертруда. — Там сущий ад. Толпы дерутся за пару картофелин.

— Главное, чтобы ты хорошо питалась.

— Благодарю вас, так и есть.

— Тебе надо сберечь здоровье и быть крепенькой, если хочешь, чтобы малютка Шиле родился большим здоровым мальчиком.

— Или девочкой.

Гертруда терпела эти разговоры о материнстве, такие яркие в сравнении с её тусклым вдовьим миром. Пока Мари вспоминала собственные годы с маленькими детьми, давала Эдит советы и рассказывала истории, Эгон приобнял сестру за плечо и увёл в пустую соседнюю комнату. Тут на столе были разложены разные лекарства, мази и полотенца: единственное, что указывало на грядущие роды.

— Ты хорошо приготовился.

— Сульфат хинина. Валериана. Скипидар. Кое-что было почти невозможно достать, но я всё запас на всякий случай. Оказалось, что ей довольно стакана воды утром и тёплого молока перед сном.

— Она ест?

— Мать только что её об этом спрашивала.

— Эдит никогда не скажет ей правды. Она тебя слишком любит и будет лукавить.

— Мясо раз в неделю. Овощи через день. Фрукты, когда мне удаётся их раздобыть.

— Всё никак не уложу в голове, что через месяцок-другой ты станешь отцом.

Эгон гордо улыбнулся.

— Ты будешь замечательным отцом, я знаю.

— По-моему, вряд ли кто готов к отцовству хуже меня.

Эгон подошёл к двери, заглянул в соседнюю комнату: Эдит с матерью всё ещё болтали.

— Я всегда надеялся, что, если у меня будут дети, я постараюсь быть хотя бы наполовину таким же хорошим отцом, каким был наш. А теперь думаю, что даже и близко не справлюсь.

— Справишься. Это сразу видно.

Эгон сел напротив Гертруды, приподнял её лицо за подбородок.

— Не знаю, почему я тогда так себя вёл. Прости меня.

— Давай не будем сейчас об этом.

— Но я ведь так и не извинился.

— Не будем ворошить прошлое.

— Но, не мешай я тебе, ты была бы счастлива.

Она промокнула глаза платочком.

— Ревность так уродлива.

Гертруда вытерла нос и спрятала платок в рукав.

— То была не ревность.

— Я так виноват, Герти!

— Я помню, какое у тебя делалось лицо, стоило упомянуть его имя или когда ты видел нас вдвоём. Я знаю, что это было — не ревность. — Она взяла брата за руку. Пальцы их сплелись. Они смотрели друг другу прямо в глаза. — Когда вижу тебя с Эдит, чувствую то же самое.

Эгон поцеловал её пальцы.

— Если у нас родится девочка, я попрошу жену назвать её Гертрудой.

— Она сказала, ей нравится имя Микаэла.

— Тогда будет Микаэла-Гертруда.

Они улыбнулись и обнялись бы, не разделяй их стол, заставленный лекарствами.

* * *

Эгон забросил живопись, и кисти засыхали в банках и кувшинах. Вместо этого он взялся за карандаши и, пока Эдит лежала в своём шезлонге, учил её рисовать. Поначалу он ставил перед ней на столик вазы и посуду, объяснял про сравнительные измерения предметов, про взаимодействие геометрических линий и природных изгибов, обучал начаткам перспективы и штриховки, пока композиция не выстраивалась, а тогда уж он вешал рисунок рядом со своими набросками в мастерской. Эдит возражала, смущённая наивностью своих работ, шутливо сердилась на мужа за настойчивость, с которой он показывал её рисунки всем гостям.

Рисовала она старательно, потому что это помогало скоротать скучные часы ничегонеделанья и потому что Эгон всячески поощрял и подбадривал её. Вручив жене карандаш и бумагу, он принимался за уборку их жилища — они менялись ролями художника и домохозяйки. Подметая под кушеткой, он приподнимал ноги Эдит; сметая пыль со стола, прикрывал ей нос и рот платочком; каждый день менял ей постельное бельё. Тем временем Эдит рисовала, карандаш слушался её всё лучше, и на бумагу ложились всё более уверенные штрихи, изогнутые, как ятаган.

Как-то вечером Эгон закончил читать жене вслух газеты и уснул в кресле с высокой спинкой, откинувшись на подголовник, а на столе перед ним так и горела свеча. Всё утро он прибирал и стряпал, а днём съездил на другой конец города, чтобы уладить вопросы с новыми заказами на свои работы.

Эгон уже погружался в глубокий сон, и дыхание его постепенно выравнивалось, как вдруг он уловил какое-то царапание. Эгон вскочил, прислушался и кинулся на пол, распялив пальцы как когти. Он стоял перед шезлонгом на четвереньках и яростно шарил по полу в поисках мыши, потом поднял встревоженное лицо — жена посмеивалась. Посмотрел на лист, лежавший на подносе, который она пристроила себе на выпуклый живот. Глаза Эгона привыкли к сумеркам, и на рисунке Эдит он узнал собственные черты. Отметил, что волосы у него поредели, а на осунувшемся из-за военного времени лице легла густая щетина. Но на губах играла тень усмешки.

Глава 17

Икар

Эгон закутал жену в простыни, развёл в печке огонь и поставил ей под ноги сковороду с углями. На голову Эдит он надел шляпку, отёр у неё со лба испарину, отвёл с лица прядь, намокшую от пота, и поднёс жене чашку грога с лимоном. Он обегал всех врачей, пытаясь позвать кого-то на дом, но кабинеты у них были или закрыты, или битком набиты пациентами, которые дрожали от озноба и кашляли мокротой. Когда Эгон наконец отыскал врача-еврея, ютившегося в подвале, в тупике заброшенной улицы, тот лишь пожал плечами, и художник вернулся в мастерскую, похожую на склеп.

Эдит засыпала и просыпалась, её то мучил жар, то бил озноб, и испанка[48] пожирала её тело. Эгон садился на пол, а она пластом лежала в шезлонге под грудой одеял и пледов. Адель с матерью навещали больную ежедневно, прикрывая нос и рот платками, завязанными сзади на шее ленточками, и их глаза выдавали всю ту печаль, которая таилась на закрытых лицах. Они приносили фрукты и ром, приготовляли напитки, чтобы влить их в пересохший рот больной. Эдит сбрасывала с себя одеяла, чашку держала в руках, как если бы она раскалённым углём обжигала ладони, а уже через минуту снова куталась в одеяла, и из отёкших глаз струились слёзы, а по лбу — пот, и всё это из-за лихорадки, безжалостно трепавшей её.

— За мной скоро придут. — Её губы, покрытые трещинками, едва шевелились.

— Милая, через несколько дней тебе полегчает. Всё будет хорошо. Ты выздоравливаешь.

— Малыш не выживет.

Эгон увидел, как она ощупывает свой живот под одеялом.

— Они придут, все в чёрном.

— Никто за тобой не придёт, милая. Через неделю ты уже будешь здорова, и всё это забудется.

Из уголка её глаза на подушку потекли слёзы.

— Ты заслуживаешь лучшего.

Он поцеловал жену в губы и погладил по лбу.

— Ты — гораздо больше, чем я заслужил.

* * *

Когда родня Эдит ушла и она уснула, измученная вниманием, Эгон принялся писать её. На два простых наброска углём у него ушло целых три дня. С лица Эдит сошла вся краска — остались только черты, лишённые цвета, румянца, утратившие оттенки красного и голубого, игравшие когда-то на щеках и губах. К рассвету Эгон сложил листы возле шезлонга и вышел в кухню, налить себе стакан рома. Вернувшись в мастерскую, он развинтил мольберт на части. Натянул одеяло на жену до самой шеи, а потом затопил деревяшками печь в углу комнаты.

Пандемия распространилась по центральной Азии, вырывая сердца у целых армий, оставляя за собой тела, содрогающиеся в грязи, и двинулась дальше, по городам и городишкам, опустошая и деревни, и целые городские кварталы, круша каждую семью или ферму на своём пути. Добралась она и до улиц Вены, где царили голод и холод, и охватывала дом за домом, без разбору поражая лёгкие богачей и бедняков, живых и ещё не рождённых.

* * *

Уже через несколько часов Эгон снова носился по городу в поисках лекарств; он закладывал драгоценности Эдит, которые та больше не носила, за кварту рома или сморщенный лимон. Он вернулся через весь город на свою улицу. Все окна были закрыты, занавески задёрнуты, ни детей на улице, ни прислуги, подметающей крыльцо. Эгон поднялся в мастерскую, посмотрел на Эдит: та всё ещё спала. Он тихо прикрыл дверь и прошёл в кухню, там вскипятил воды, выдавил последние капли сока из засохшего выжатого лимона и отхлебнул глоток рома, прежде чем плеснуть его и в чашку. Когда Эгон влил кипяток в ром, горячие спиртные пары ударили ему в нос.

Он подошёл к Эдит, бережно сжимая чашку, чтобы не пролить ни капли. Она лежала, отвернувшись, и во сне придерживала под одеялом живот. Эгон провёл рукой по её волосам, по липкой от испарины шее под волосами. Схватил за плечо, развернул к себе. Кожа вокруг её тонких губ была перламутрово-бледной, глаза закрыты. У кушетки валялась записка, нацарапанная на обороте одного из его набросков. Он поднёс её к самому лицу — буквы плясали перед глазами, отказываясь складываться в слова. Поцеловал Эдит в холодный лоб, положил голову ей на грудь, и его пальцы сплелись с её рукой, которую она так и прижимала к раздутому и теперь уже безмолвному животу.

* * *

Несколько дней в дом Эгона шли и шли посетители. Потом тело Эдит увезли в морг и сложили в груду таких же, как она, сотен жертв испанки, которые множились ежедневно. Эгон перебрался в её шезлонг у окна, закутался в те же простыни, одеяла и пледы, с которых днём раньше унесли похолодевшее тело его жены. Когда семейство Хармс явилось его навестить, Эгон рявкнул на них с кушетки, чтобы не смели входить в мастерскую. Они так и простояли в коридоре, разговаривая с ним через материнское зеркало, стоявшее у дверей — в нём они видели отражение Эгона. В течение последующих дней отражение делалось всё более исхудалым, его лицо покрывалось тёмной щетиной, а глаза всё сильнее краснели и слезились. Посетительницы приносили больному лекарства и, по его требованию, оставляли в коридоре, а когда вечером зашли Гертруда с матерью, то обнаружили, что нетронутые склянки так и стоят на пороге мастерской.

— Прошу вас, не заходите, — предупредил Рёсслер, стоя в дверях.

Он вызвался быть цербером у смертного одра Эгона — день и ночь просиживал в коридоре у высокого зеркала и, отводя ото рта маску из носового платка, спроваживал посетителей, а сам на цыпочках подходил чуть поближе к Эгону, ставил питье на поднос и тростью подталкивал поднос к постели больного.

— Я вон сколько прожила, а хворала куда хуже. — Мари с минуту постояла в коридоре, рассматривая отражение спящего сына в зеркале.

— Прошу, не надо, фрау Шиле.

Мари стукнула палкой о порог мастерской и прошла мимо Рёсслера. Тот отшатнулся, чтобы не сбить её с ног.

— Матушка, пожалуйста, не надо! В твоём-то возрасте!

— А ну-ка, послушайте оба. — Старуха медленно повернулась. — Эта испанская лихоманка — тьфу в сравнении с тем, чем нас наградили французы. А теперь прочь с дороги, я хочу видеть своего сына.

Рёсслер и Гертруда отступили. В зеркале им было видно, как Мари прошаркала к шезлонгу.

— Не подходи! — хрипло вскрикнул проснувшийся Эгон. — Прочь! Отойди в коридор! Мама, прошу, ради твоего же спасения!

Рёсслер внёс в мастерскую стул, но садиться Мари отказалась. Он замер посреди комнаты, потому что Мари приблизилась к Эгону, погладила его по руке и поцеловала в макушку. Она что-то приглушённо пробормотала — но языка этого Рёсслер не понял — и опустилась возле шезлонга на колени. Снова поцеловала сына, пригладила ему волосы, распрямляя непокорные лохмы. Её серебристые глаза широко распахнулись, и в уголках век резче обозначились морщины, а по впалым щекам побежали слёзы.

Она тяжело поднялась, спустилась по лестнице и вышла из дома.

Через три дня семейство Хармс заглянуло к Эгону по дороге с похорон Эдит: они положили на свежую могилу венок и от его имени. На крыльцо к ним вышел Рёсслер. Адель отвела с лица простенькую траурную вуаль и взглянула ему в глаза. Потом протянула цветок:

— Вы не могли бы отдать ему? Это из венка.

Рёсслер потупился, потом снова посмотрел на Адель и едва заметно покачал головой.

* * *

Несмотря на морозы, земля на могиле Эдит ещё не успела промёрзнуть и отвердеть к тому дню, когда на кладбище принесли гроб Эгона. Лопаты могильщиков легко вонзались во влажную почву и вот уже стукнули о деревянную крышку гроба Эдит. Рёсслер, герр Хармс и ещё четверо опустили гроб с телом Эгона в могилу и стояли на краю, пока пастор читал заупокойную службу по Библии в кожаном переплёте. Небеса разверзлись, Рёсслер повёл Гертруду и её мать обратно в церковь, а могильщики быстро забросали яму землёй.

* * *

Вена превратилась в собственную тень. Улицы опустели, обезлюдели, и лишь изредка по ним крались мародёры, которые обшаривали покинутые дома и рылись в ничейных пожитках. То были немногочисленные счастливчики, чьи братья по оружию гнили на пустынных полях сражений или босиком брели по пустым окрестностям, сжимая в руках корки хлеба, кишащие жучками.

Город был поставлен на колени: проститутки румянили впалые щёки кирпичной пылью; отцы дремали пьяным сном на уличных скамейках; дочери попрошайничали на перекрёстках; городские дома были заброшены; открытки, нарисованные Эгоном, размокали в грязи вместе с семейными фотографиями и письмами из дома. Стены Академии художеств были голыми; бездомные ютились под навесами на крыльце музеев; двери галерей были заперты. А картины Эгона, всеми покинутые, смотрели с тёмных стен в пустые залы. Холсты вырезали из рам; красочный слой масла шёл трещинами от холода; портреты снимали со стен и заворачивали в кисею; рисунки с девушками убирали на чердаки и в подвалы; пейзажи Крумау разворовали победители; а деликатные изгибы тела Валери меняли на кувшин молока или кусок мяса.

А тем временем и в светской, и в народной болтовне рождались легенды. За обеденными столами в иностранных столицах коллекционеры и знатоки судачили о смерти Эгона, о том, как Рёсслер, а может, и Адель склонились над его смертным одром, когда он, задыхаясь от кашля, с трудом произносил свои последние слова. По провинции же ползли слухи о том, что Эгон якобы встретил свой смертный час, рыдая навзрыд и сжимая в руке фотографию Валери. Газеты принялись печатать некрологи и панегирики, где утверждалось, что и на смертном одре Эгон продолжал рисовать, изображая рай, ад, мать, отца, поезда, девушек, медведей, всё, что всплыло перед ним в последнем всплеске творческого порыва. Картины, которые позже появлялись в галереях и на аукционах, были подписаны в нижнем углу его неуверенной закорючкой. Поговаривали, будто бы Шиле чертил планы мавзолея, где его тело будет покоиться вечно рядом с телом Климта; сочиняли, что он указывал скрюченным пальцем на этюды, развешанные по стенам своей мастерской и благословлял их; заявляли, что он дрожащей рукой писал прощальное письмо Валери и не смог даже поставить собственную подпись.

Но Эгон встретил смерть один. Погрузился в свой последний сон, лёжа в шезлонге, на простынях, потемневших от пота. Грудная клетка его раздулась от воспаления лёгких, дёсны кровоточили, зубы шатались. Подтянув колени к груди, он сжался в комок и отёр с губ красно-чёрную мокроту. Вцепился в деревянный каркас шезлонга, и глаза его навсегда закрылись.

Благодарности

В наши дни для многих искусство живёт на кофейных столиках — в ежемесячных журналах и газетах. Именно так и вышло у меня с романом «Венский гений Эгон Шиле». Я многим обязан доступным и обстоятельным трудам искусствоведов и коллекционеров Вольфганга Георга Фишера, Сержа Сабарски, Отто Брейха и Рудольфа Леопольда, которые много сделали для того, чтобы познакомить с творчеством Шиле широкую публику.

Меня вдохновляли галереи и закоулки Вены, Общественный дом и Национальная галерея в Праге, Центр искусств Эгона Шиле в Чески-Крумлове (ранее Крумау). Благодаря им я глубоко погрузился в жизнь художника.

Я признателен своему агенту Кевину Конрою Скотту за заботу обо мне и за идею названия романа; я выражаю благодарность своему редактору-полиглоту Елене Лаппин и всей команде издательства «Old Street Publishing» за их горящие глаза и изобретательность при работе с книгой.

На протяжении всего процесса написания романа бесценным и решающим стал вклад Тома Могфорда, Рышарда Шостака и Мэтью Кимберли. Вдохновение, отдых и правки мне обеспечивали Роб Хек, Томас Грейс, Уилл Гилрой, Эндрю Фаргус, Джемма Фиппс, Джеймс Демпси и Роб Динсдейл.

Наконец, больше всего я благодарен ангелу-хранителю проекта, его невидимой спутнице, Мише Шилпоховой. Она первой вдохновила меня на замысел романа во время прогулки по заснеженным улицам Чески-Крумлова.

Произведения Эгона Шиле.

Портрет Герти Шиле.

1909

Портрет Артура Рёсслера.

1910

Портрет Эдуарда Космака.

1910

Автопортрет с гримасой.

1910

Девочка в платье в горошек.

1911

Деревце поздней осенью.

1911

Комната художника в Нойленгбахе.

1911

Автопортрет с расставленными пальцами.

1911

Автопортрет с физалисом.

1912

Автопортрет со склонённой головой.

1912

Автопортрет.

1912

Портрет Эриха Ледерера.

1913

Густав Климт в синем халате.

1913

Портрет Валли Нойциль.

1912

Портрет Валли в красной блузке.

1913

Наклонившаяся женщина в чёрных чулках.

1912

Лежащая женщина в голубой блузке.

1914

Влюблённые.

1915

Агония.

1912

Семья.

1913

Автопортрет с полосатыми нарукавниками.

1915

Мать и ребёнок.

1914

Полумесяц домов (Маленький город V).

1915

Старые дома Крумау.

1914

Портрет Эдит Шиле в полосатом платье.

1915

Стена дома на реке.

1915

Портрет Иоганна Хармса.

1916

Портрет военнопленного Кладжишули.

1916

Смерть и дева.

1915

Эдит и маленький племянник.

1915

Адель Хармс в полосатом платье.

1917

Подсолнух.

1917

Семья.

1918

Четыре дерева.

1917

Эдит Шиле.

1918

Лежащая женщина в зелёных чулках.

1917

Портрет жены художника.

1917

Портрет Альберта Париса фон Гютерсло.

1918

Впервые на русском языке — биографический роман о Шиле, о его короткой жизни и сложном творческом пути. Протеже и близкий друг великого Густава Климта, он стал одной из самых обсуждаемых и интереснейших фигур в истории искусства XX века.

Вена, Австро-Венгрия, начало XX века. Европа накануне Первой мировой войны. Эгон Шиле — юноша со странностями и слишком экстравагантный для своего времени художник. Его картины мрачные, провокационные, чересчур откровенные, на них бесстыдно обнажены и тела, и души. Тогда сложно было представить, что когда-нибудь его назовут блистательным экспрессионистом.

Жизнь Шиле соткана из противоречий. Он с трудом поступает в Венскую Академию изобразительных искусств и со скандалом её покидает. То живёт на гроши, продавая в подворотнях свои эротические рисунки, то выставляется в крупнейших галереях Европы. Сегодня он меняет натурщиц и любовниц как перчатки, а завтра вдруг решает стать добропорядочным семьянином и отцом. Но в 1918 году до Вены добрался беспощадный испанский грипп. Эгон Шиле умер, когда ему было всего 28 лет.

Примечания

1

Здравствуйте, пани Шиле (чеш.). — Здесь и далее примеч. ред.

2

Добрый день (чеш.).

3

Добрый день (нем.).

4

Королевский город (лат.).

5

Войдите! (нем.)

6

Карер имеет в виду «Потерянный рай» Джона Мильтона, классика английской литературы.

7

Здесь: оптическая иллюзия (фр.).

8

Немецкий модерн.

9

Не так ли? (фр.)

10

Мягкость (ит.).

11

Достаточно? (фр.)

12

Рад познакомиться (фр.).

13

Жизнь коротка, искусство — вечно (лат.).

14

Само собой разумеется (фр.).

15

Самолюбие (фр.).

16

Званые вечера.

17

Это бывшее название города на немецком языке. Современное чешское название — Чески-Крумлов.

18

Бабушка (чеш.).

19

Смотри не поскользнись, паренёк! (чеш.)

20

Маленький, поезд, улыбка, папочка (чеш.).

21

Здравствуйте, пани Готт (чеш.).

22

Здравствуйте, молодой человек. Рада вас видеть. Как ваши дела? (чеш.)

23

Большое спасибо (чеш.).

24

Не за что (чеш.).

25

Пожалуйста, пожалуйста, с немцем, пожалуйста, пожалуйста, мама (чеш.).

26

Здесь: на месте преступления (ит.).

27

Про́клятые поэты (фр.).

28

Ещё раз спасибо (чеш.).

29

Пожалуйста (нем.).

30

Яна говорит по-немецки, но маму называет мамой по-чешски.

31

Хорошая девочка (чеш.).

32

До свидания (нем.).

33

Сволочь! (нем.)

34

Вон отсюда! (нем.)

35

Отец (нем.).

36

Художник (чеш.).

37

Среди прочего (лат.).

38

Здесь: люди второго сорта (лат.).

39

Востребована (фр.).

40

Мельком (фр.).

41

Звука и света (фр.).

42

Природный краситель рыжего, глинистого цвета.

43

Первая ночь (ит.).

44

Избранный (фр.).

45

Смерть Артура (фр.).

46

Маленькая смерть (фр.).

47

Место захоронения Валери Нойциль было найдено только в 2015 году.

48

Испанский грипп, самая смертоносная пандемия гриппа в истории человечества, 1918–1920 гг.

Content

Льюис Крофтс
Венский гений Эгон Шиле
Роман

Глава 1 Рождение и смерть

Глава 2 Багровые полосы

Глава 3 Окровавленные туши

Глава 4 Красные полукружья

Глава 5 Дедал

Глава 6 Сломанные цветы

Глава 7 Основные цвета Господни

Глава 8 Тихие воды

Глава 9 Мёд и кровь

Глава 10 Не наказан, но очищен

Глава 11 Шёлковые перчатки

Глава 12 Открытое окно

Глава 13 Красный Крест

Глава 14 Боги поколения

Глава 15 Удар

Глава 16 Женщины

Глава 17 Икар

Благодарности

Произведения Эгона Шиле.

Примечания