Елена Бодрова

Белая. Разговор через стенку больничной палаты

© Елена Бодрова, текст, иллюстрации, 2019

© OOO «Феникс»: оформление, 2019

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com, 2019

1

Белая ворона. На голубой стене здания, со стороны двора, краской нарисована белая ворона. Она стоит и смотрит прямо на дверь. Какая-то странная маленькая дверь, как будто для гномов, и всегда закрыта. На ней висит огромный ржавый замок. Слишком большой для такой маленькой двери.

Я стою на газоне. Хотя написано, что по газону ходить нельзя. Я, правда, и не хожу. Я стою. Ходить мне трудно.

Трава напоминает мне о футбольном поле. Вон там ворота. Я разбегаюсь, бью по мячу, он ровной линией летит прямо в середину ворот, ударяется о сетку, отскакивает.

Правда, все не так. Я будто вижу все в обратной перемотке: не отскакивает, не ударяется о сетку, не летит в середину ворот, я не бью по мячу, я не разбегаюсь. Я стою и глазею на траву. Надо мной – десятки молчаливых темных окон, сзади меня – голубая стена с белой вороной, впереди – зеленое футбольное поле-газон. Мне нельзя вперед. Я должен повернуться, доковылять до этого здания и поселиться за одним из этих тусклых окон.

2

Снимаю башмаки и надеваю тапки. Правда, не сам. Мама снимает башмаки и надевает мне тапки. Под ногами мелкая кафельная плитка грязно-желтого цвета. Белые металлические весы – еще из каменного века, наверное, – ждут меня. Длинная серая вертикальная линейка измеряет мой рост, длинная серая горизонтальная линейка измеряет мой вес. Зачем это им? Зачем им мой рост и вес, если я и хожу-то с трудом?

Маму не пускают на лестницу. Говорят, надо прощаться вот здесь – на этой мелкой кафельной плитке. Я смотрю: там, где лестница, – крупная черно-белая плитка. Как в шахматах. Интересно, это как-то связано с прощанием? Здоровые не должны ступать на шахматную плитку? А больные ступают и превращаются в шахматные фигуры, которые в любой момент может кто-то срубить? Так, что ли?

Вообще-то я не любитель шахмат. Я люблю футбол.

Идти по лестнице приходится долго. Мама сказала, что скоро я смогу ходить быстро. Совсем скоро. Она так и сказала: «Скоро ты сможешь ходить быстро и даже бегать. Потерпи. Совсем скоро!» И если я ей и поверил поначалу, то фраза «совсем скоро» в конце… В общем, не стоило ей так уж настаивать на слове «скоро». Оно как-то порастратило свою силу.

У меня отдельная палата. Мама сказала, что у меня иммунитет ослаблен. Я толком не понял, что такое иммунитет, и переспросил, почему я не в общей палате. Она сказала: «Поэтому. Из-за слабого иммунитета». Я не стал больше спрашивать.

Тут одна кровать и белые стены вокруг нее. Меня уложили на кровать и ушли. Я встал с кровати. Стены – чисто белые. Постельное белье – тоже. Никогда этого не понимал в больницах. Почему нельзя покрасить хотя бы одну стену в желтый или в синий? Это же интересней.

Окно расположено как-то высоко, в него и не выглянешь. Я вспомнил дверь для гномов и даже хмыкнул. Если тут действительно бывали гномы, то им здесь явно не рады. Какое-то противогномное окно. Хотя кусок неба видно и когда сидишь на кровати. Квадратный отрывок неба. Как аппликация на белой стене.

3

Гулять можно, сказали. Только с медсестрой. Вот делать нечего! Она будет помогать мне идти, а я и сам могу! И гулять можно только с трех до пяти.

Сейчас у меня капельница, и я смотрю в потолок. Чувствую себя глупее некуда с иголкой в руке, вытянутой в сторону, «на раскоряку», как говорит мама. Несколько красных точек вокруг воткнутой в кожу иглы – искали вену. Неужели ее и правда так трудно найти?

4

– Эй, привет!

– Привет, – сказал я. Передо мной стоял пацан старше меня года на три, наверное.

– Ты из отдельной палаты?

– Да.

– А че ты – инвалид или спидозный?

– А ты кто такой?

– Я нормальный.

– Я тоже.

– В таких палатах только ненормальных держат. Инвалидов, спидозных и психичек.

Я посмотрел на свое молчащее окно и на окна рядом. Как пустые глазницы дома.

– Каких еще психичек?

– Вон там, – сказал пацан и ткнул пальцем в район моего окна, – ее иногда видно. Уродка кривая. Она иногда там кричит, а потом врачихи к ней забегают, и она перестает.

– Что кричит?

– Просто орет. А один видел, как ее вели. Она так озиралась по сторонам… – и пацан показал, как она озиралась, хотя сам явно этого не видел. Вытаращил глаза, открыл рот и стал вертеть головой. Я подумал, что, скорее всего, похоже. – А ты из какого окна?

– Вон то, – показал я на свое окно. Оно было на третьем этаже, прямо над вороной, поэтому я запомнил.

Пацан смачно заклокотал, дергая головой. Оказалось, это он смеялся.

– Она вон из того, – показал он на соседнее с моим окно. – Повезло тебе.

– Пора на процедуры, – сказала мне медсестра, которая во время этого разговора стояла немного поодаль, делая вид, что разглядывает кусты живой изгороди. Чего там разглядывать? Они даже не цветут. Я сразу понял, что она слушает разговор.

– Ладно, бывай, – ответил мой новый знакомый. – Передавай привет психичке.

Двумя белыми фигурами мы с медсестрой потелепались через двор к зданию, и я даже не воображал, что веду мяч к воротам. Просто шел на этот раз.

5

Ночью стало тоскливо. А я-то думал, что уже вырос из этого. Аппликация на белой стене стала темной, и даже видна была одна звезда. Я повернулся лицом к стене и глядел в две дырки розетки – розетка была прямо у меня перед глазами. Она тоже была белая. Квадратная, с двумя черными глазками. Вверх по стене от нее полз к потолку провод.

Я пожалел, что не взял в больницу фонарик. Пожалел и тут же вспомнил, что в больницу нельзя брать фонарик. Мама так сказала. В больницу вообще много чего нельзя. И стены они здесь красят в белый цвет. Странные люди, эти творцы больниц.

Я повернулся на другой бок. Напротив меня оказалась еще одна стена. На ней не было розетки. Я стал вспоминать, как раньше проводил лето. Ездил в лагерь несколько лет подряд. Даже удалось попасть в спортивный лагерь, где мы с друзьями из школы играли в футбол с утра до вечера. Я улыбнулся. Вспомнил, как мазал зубной пастой лицо одному пацану, Костику. Он был такой тихий, молчаливый. Но на поле равных ему не было – как он бил по воротам!

Зубная паста. У меня она есть!

Я аккуратно слез с кровати, доковылял до ванной, щелкнул выключателем. Свет с непривычки резанул по глазам. Я протянул руку к пасте, щурясь. Выдавил себе на лицо немного, размазал и, счастливый, поплелся обратно к кровати. Завтра проснусь – а мне кто-то все лицо пастой измазал. То-то буду злиться! Найду гада!

Лег, стараясь не запачкать пастой подушку. Стало тихо, и вдруг я услышал вздох. Вроде не я. Прислушался. Тишина. Опять вздох. Опять не я. Неужели из соседней палаты? Так хорошо слышно! А из какой? Надеюсь, не из той, где психичка.

Я повернулся лицом к розетке. Прикрыл ее рукой, прислушался. Еще один вздох, но намного тише. Через розетку, значит, слышно. Попытался соотнести, где расположена розетка, а где окно, которое мне показал тот пацан. Сошлось. Это та самая палата, с психичкой.

Потолок стал серым в темноте, а я и не заметил. Я думал, он всегда белый. И стены тоже серые. А еще про кошек тоже говорят – «в темноте все кошки серы». А черные? Они тоже в темноте серы? Вряд ли.

Снова вздох за стеной. На лбу у меня образовалась испарина. Я потер лоб рукой, и на ней остался белый след от зубной пасты. Я повернулся на бок и закрыл глаза.

6

– Мама, а я умру?

– Антоша, что ты такое говоришь? Конечно, нет. Ты и бегать будешь скоро.

– А в футбол играть смогу?

– Я принесла тебе шоколад.

– Я не хочу шоколад.

– Ты же любишь…

– В больнице нельзя шоколад.

– Я пронесла украдкой.

– Здесь можно только белые стены. Я сегодня намазал лицо зубной пастой.

– Зачем?

– Чтобы слиться со стенами, – я приподнялся на локте, иголка больно врезалась в руку.

– Лежи, лежи, Антоша. Лежи, не двигайся. Я уберу шоколадку в тумбочку.

Мама открыла дверцу и засунула шоколадку в пустую тумбочку, подальше. Шоколадка, наверное, прижалась к белой стенке (тумбочка тоже была белая, да), как я к кровати. Теперь нас тут двое – я и шоколадка.

– Что в школе?

– Договорилась. Ты пропустишь год, ничего страшного.

– Почему год? Я буду год здесь лежать?

– Нет, нет! Ты с гриппом уже пропустил почти всю четверть, вот мы с директором и решили, что лучше тебе взять академический отпуск сразу на год, чтобы не пришлось скакать галопом по Европам, догонять класс.

Я отвернулся к стене. А как же Витька и Пашка? Они-то не возьмут отпуск. Академический. Они останутся в нашем классе, а я буду учиться с малолетками в следующем году.

– А что такое «академический»? Я что, теперь академик, раз лежу в больнице?

Мама вяло рассмеялась. Встала с кровати и подошла к окну. Она была повыше меня и могла в него что-то видеть.

– Что там? – спросил я. Хотя знал: там двор, редкие пациенты медленно прохаживаются по ровным асфальтовым дорожкам, окаймленным ровным стриженным газоном. А над ними ровное небо. Ровное небо я видел и с кровати.

– Ничего, – ответила мама и отошла от окна. Она повернула ко мне лицо. Часть волос, собранных в хвостик, выбилась и свисала прямыми каштановыми линиями по бокам – слева и справа от лица. Мама смотрела на меня долгим взглядом, видно, о чем-то задумавшись.

– Расскажи, что в школе происходит.

– Я не знаю, – рассеянно ответила мама и убрала одну каштановую линию за ухо, вторую оставила висеть возле лица.

– Витька не звонил?

– Нет… то есть да. Звонил. Привет просил передать.

Не звонил, значит. Я попытался снова отвернуться к стене, дернул руку, и иголка снова дала о себе знать. Как же неудобно лежать под капельницей! Особенно когда тебе никто не звонит.

– Папа обещал…

– Папа всегда обещает, – перебил я. – Мама, ты можешь идти. У тебя ведь перерыв на работе заканчивается.

– Антоша, – мама подошла, села на табуретку рядом с кроватью и потрепала меня за волосы. Мне стало как-то смурно от этого.

– Мама, – сказал я и замолчал. Губы затряслись, и я втянул их в себя, чтобы не тряслись. Вообще-то мне уже двенадцать, а в таком возрасте у мужчины не должны трястись губы. По крайней мере, мне так кажется. И комок в горле тоже не по возрасту. Особенно некстати, когда ты пришпилен к кровати иголкой, как какой-нибудь жук. Чтобы тебя разглядывали все – мама, например, твои трясущиеся губы, – а ты не мог бы пошевелиться.

– Я пойду, – тихо сказала она, отвернувшись. Она шмыгнула носом. Ей-то чего плакать? Это я в больнице лежу. Может, у нее насморк?

– У меня насморк, – сказала мама и шмыгнула еще раз. – Пока, Антоша. Завтра не смогу прийти, только послезавтра.

– Ладно. Хорошо.

Она встала и ушла.

7

Я лежал лицом к стене. Потрогал стену – немного шершавая. Окно бросило свой клетчатый отпечаток на пол. Ночь лунная. Я разглядывал этот отпечаток, чтобы поскорее уснуть, пока мне не надоело.

Вспомнил, как гулял сегодня. На этот раз я не встретил того пацана. Может, его уже выписали или просто в палате сидел? От нечего делать осмотрел гномскую дверь. Ничего интересного. Тем более со мной была медсестра. Ходила за мной тенью, молчала. Разглядывала кусты.

На ужин приносили кашу и котлету. Не люблю кашу и котлету. Но пришлось есть – молчаливая медсестра молча настаивала. Вообще-то, она не всегда молчит. Но обычно – да. И непонятно, добрая она или злая.

У меня рядом с кроватью есть кнопка вызова. Чтобы эта медсестра прибежала ко мне в палату, если что. Я нажал сегодня, она пришла, спросила: «Чего?», я сказал: «Ничего», и она ушла. Так и не понял, зачем нужна эта кнопка.

За стеной вздохнули. За сегодня – первый раз, а я уже свыкся с этими вздохами, будто лежу тут не знаю сколько. Вот еще один.

– Антоша… – раздался шепот. Я думал, мне показалось. Зачем там кому-то шептать мое имя? И не просто кому-то – я же знаю кому – психичке, которая постоянно вздыхает и орет. Хотя как орет, я не слышал ни разу.

– Антоша, – повторил голос чуть громче. Я уставился в розеточные дырки-глаза. Они равнодушно смотрели на меня.

Прошло минут десять, я не слышал больше вздохов и своего имени. Уснула. Или затаилась. Я смотрел в потолок. Тишина натянулась где-то между мной и потолком – как канат, когда играют в перетягивание каната. Я смотрел на эту тишину. Мне казалось, если ее отпустит неведомый кто-то, кто ее держит, она упадет на меня и накроет, как одеяло.

– Антоша, – позвали снова как-то безнадежно и очень тихо, я едва расслышал. Я представил себе, как уродина лежит, скорчившись, на своей кровати, подставив губы близко-близко к розетке, и произносит мое имя раз за разом. Я осторожно, чтобы не нашуметь, перевернулся на живот и накрыл голову подушкой. Не хочу слышать. Не хочу, чтобы меня там кто-то звал среди ночи. Почему я не могу уснуть?

Стало душно под подушкой. Я расслышал что-то вроде «привет». Или мне показалось? Я вытащил голову, замер в неудобной позе, пролежал так, наверное, полчаса или больше. Но розетка не произнесла больше ни звука.

8

Стены, стены, стены… Дома тоже есть стены, но их не замечаешь. Они прячутся за картинами, обоями, коврами, светильниками, а здесь они голые. Молчаливо обступают со всех сторон, не стесняясь своей наготы. В палате – они, в коридорах – они, даже когда идешь гулять, они спускаются вместе с тобой по лестнице, такие же неприкрыто белые, как и везде. Преследуют. Я вышел во двор и долго смотрел на траву. Зеленая. Снова вспомнил футбол. Мечтал о мяче, пока ножка костыля не провалилась в мягкую землю. Пришлось ее выдернуть и перестать мечтать о мяче.

В конце дорожки не скамейке сидел тот пацан, и с ним еще один. Я решил подойти.

– Привет, – сказал я ему.

Он глянул на меня как-то вскользь и буркнул:

– Привет, инвалид.

– Я не инвалид.

– А палки тогда зачем?

– Нога болит.

– Инвалид. Не зря тебя рядом с психичкой поселили.

– А его рядом с психичкой поселили? – спросил второй, белобрысый, пацан. Они переглянулись между собой со странными лицами, встали со скамейки и пошли. Первый, когда они отошли на несколько шагов, обернулся и залыбился, глядя на меня. Я сел на скамейку.

Нога у меня не болит. Просто не работает. Это из-за гриппа, которым я переболел недавно. Врач сказал, что это осложнение. Это слово я впервые узнал из книжки, когда мне было девять. Книжка называлась как-то «многочисленно» – «Адам, еще кто-то, еще кто-то и вроде бы еще кто-то». Название я не запомнил. Но там было про маму, которая рожает, и у нее осложнение. Из-за этого все стояли на ушах в книге, переживали. Я тогда понял: осложнение – это что-то мрачное. Или грустное. Так и есть.

Я сложил костыли по бокам от себя. По одному из них полз огромный муравей. Я засмотрелся. Тело у муравья состоит из трех черных кружков, разных по размеру. Напоминает капли застывшего мазута. А ноги – как тоненькие проволочки. На уроке «Окружающий мир» нам рассказывали, что муравей самый сильный, поднимает предметы в несколько раз больше, чем он сам. С такими-то проволочными ногами! Я взглянул на свою правую ногу. Она ведь совсем не тонкая. Неужели муравей сильнее меня?

– Здравствуй, Антон.

Я повернул голову, хотя голос узнал и так.

– Привет.

– Как ты?

– Лучше.

– Правда?

– Лучше, чем ты.

Отец рассмеялся каким-то натянутым смехом. Я раньше за ним такого не замечал.

– Шутишь.

– Нет, – ответил я и снова посмотрел на свой костыль в поисках муравья, но его уже не было. Убежал.

– Как твое здоровье?

– Как твоя рыжая дочь?

– Антон! Я о тебе спрашиваю, о Наташе еще успеем поговорить.

– Я не хочу говорить о Наташе.

– Вот и расскажи, как ты тут.

Я молча показал на костыль.

– Понимаю, – отец сложил руки замком, оперся локтями о колени. – Тебе нужно держаться. Только так можно выздороветь.

– Я держусь. Главным образом за костыль, – сказал я и рассмеялся отвратительным громким смехом. Самому противно. Кажется, меня услышали даже в дальнем конце двора. По крайней мере, мне показалось, что несколько медсестер, потерянно блуждавших возле больницы, обернулись.

Отец положил свою крупную руку мне на локоть. Я хотел отдернуть руку, но не отдернул, и мы так посидели чуть-чуть.

– Я живу рядом с психической уродиной, – почему-то снова громко сказал я и даже по-дурацки заулыбался. – Она вздыхает по ночам. А еще нам дают кашу три раза в день. У них много крупы, да? Они не знают, куда ее девать, да?

На глаза навернулись слезы. Отец взял мой костыль, который лежал между нами, хотел, видимо, переложить и, может, пододвинуться ко мне поближе. Может быть, даже обнять. Но вдруг уставился на него, как будто впервые увидел, погрустнел, посмотрел на меня, потом снова на костыль. Я отвернулся, а он так и остался сидеть на прежнем месте с костылем в руках. Как будто ему совестно было выпустить его из рук.

– Мог бы и не приходить. Тебя никто не заставлял, – сказал я. – Я тут нормально. Даже гуляю вот.

– Меня никто не заставлял.

– Вот и не приходил бы.

– Ты не хочешь?

Я отвернулся еще сильнее, хотя дальше уже некуда было. Я уже смотрел себе через плечо. Там было дерево. По листу полз точно такой же муравей, как и по костылю несколько минут назад. Интересно, это тот же муравей или просто похожий?

– Антон, я приду еще. Прийти?

– Папа…

– Я приду.

Папа встал. Осторожно, как что-то хрупкое или живое, облокотил мой костыль о скамейку.

– Ну, пока, – сказал он. Я видел его руки перед собой. Пальцы сжимались и разжимались. Я не поднял глаза.

– Пока.

Папа ушел, я смотрел ему вслед. Он прослеживался между ветками этого дерева с муравьем, пока не исчез за одним из листьев. Я приподнял этот лист пальцем, но папы там не было.

9

Я сорвал тот лист. Сейчас он лежал в моей тумбочке вместе с шоколадкой. Просто для того, чтобы было что-то зеленое в комнате, а не только белое. Только поэтому.

Зашла медсестра. Сегодня это была другая женщина. У нее сердито поджаты губы. Она вкатила капельницу, жестом приказала мне ложиться. Я лег. Вену она нашла сразу. Наверное, потому что она уже помечена красной жирной точкой. Воткнула иглу. Я уже привык к этому и даже не жмурился, а хладнокровно смотрел, как меня протыкают. Даже с каким-то злорадством. Или равнодушием. Не могу определить точно.

Привычно обратился взглядом к потолку. Надо было запрятать лист под подушкой. До тумбочки я теперь не дотянусь, а смотреть на лист было бы приятнее, чем на потолок. Или хотя бы чередовать: лист – потолок – лист – потолок.

Можно еще считать от одного до ста, а потом в обратном порядке. Я пробовал, первые разы это было даже интересно.

Из розетки послышался стон. Затем еще один, погромче.

– Опять эта дура, – процедила себе под нос медсестра, пододвинула капельницу еще ближе к моей кровати и поспешно вышла.

За стеной зашуршали, зашебуршились, послышались громкие всхлипывания, шаги. Короткий вскрик и протяжный стон. Еще шаги, еще шебуршание. Затем все стихло. Я лежал в каком-то оцепенении, боясь пошевелиться. Комнату заливал веселый дневной свет, бросая на стены большие солнечные квадраты.

10

Я лег, вытянул руки на одеяле и разглядывал плафон. Он круглый с блестящей каемкой по краю. Как пуговица на полотне-потолке. Я его замечаю, только когда лежу вот так и пытаюсь заснуть. Хотел достать из тумбочки лист и положить рядом с подушкой, но передумал.

– Антоша.

Я подскочил от неожиданности. Только что было совсем тихо, и вот на тебе. Опять.

– Антоша, – повторил голос за стеной.

Я повернулся на бок.

– Привет, – сказал голос.

Я повернулся на другой бок и закрыл ухо подушкой. Вроде помогло. Я лежал так минут десять, наверное.

– Антоша, – услышал я сквозь подушку.

– Не зови меня! – не выдержал я. Сказал так прямо в пустые глазницы розетки. С той стороны послышался тяжелый вздох.

– Привет, – сказал голос неуверенно.

– Пока, – ответил я.

– Антоша.

– Не зови меня.

– Привет, Антоша.

– Отстань, а?… – сказал я в самую розетку.

– Я люблю тебя.

– Что? – я повернулся и непонимающе глядел в лицо розетки. Как будто это она сказала.

– Я люблю тебя.

– Ты меня даже не видела.

– Я люблю тебя.

– Заело, что ли?

– Антоша.

– А, точно, ты же психичка.

– Я Дылда.

– Длинная, что ли?

– Антоша, ты хороший.

– С чего ты взяла?

– Просто.

– Хватит со мной говорить.

– Я люблю тебя.

– Замолчи, ладно?

– Антоша.

– И не называй меня Антоша. Я Антон.

– А я Дылда.

– Чувствую себя полным придурком.

– Ты хороший.

Я замолчал, надеясь, что, наткнувшись на тишину с моей стороны, она отстанет. Еще не хватало заводить светские беседы с психичками через розетки.

– Антоша.

– Антоша.

– Антоша.

– Антоша.

– Да заткнись ты!

Она заткнулась. Ненадолго. Послышался тихий стон. Тягучий, как смола, он нарастал. Как будто кто-то зачерпывает ложкой и тянет-тянет его вверх, а он все не кончается. Я зажал уши. За стеной опять послышались шаги и шебуршение, как было днем. Я открыл уши. Стон стал тише, но не прекратился.

Он перемежался всхлипываниями и жалобным «не надо».

– Руки ей держи, – раздался сдавленный голос. – Руки!

Несколько торопливых шагов по комнате, всхлипывания, «не надо», еще несколько шагов, звук пружин кровати. Стихло.

Я смотрел на провод, идущий от розетки к потолку. Провожал глазами все его изгибы. В голове раз за разом повторялось: сдавленно, как из подземелья, «руки ей держи», жалобные всхлипы «не надо», удаляющиеся шаги и звук закрывшейся двери. Тихий такой звук, какой-то недоговоренный. Может, поэтому он продолжался и продолжался в моей голове?

Я повернулся к розетке. Провод от нее все так же бесконечно уходил вверх.

– Дылда, – прошептал я. Тишина.

Что ж, я хотел, чтобы она замолчала. Я отвернулся от безответной стены, стал смотреть в окно. Так же, как всегда, в него была видна только одна звезда. Одна-единственная, хотя на небе их – море.

11

Я глядел в раковину. Выплюнул таблетку, она лежала и размокала там. Ненавижу таблетки, они горькие, а запивать их приходится маленьким глотком из прозрачного гномского стаканчика. Все-таки, решил я, без гномов не обошлось в этой больнице. Думаю поискать их на досуге – вдруг где-то прячутся?

Таблетка таяла, я помогал ей, набирая в ладонь воду и капая на нее. Второй рукой я держался за раковину, потому что стоять было очень неудобно.

Я повернул голову и взглянул в зеркало. Оно висело почему-то сбоку от раковины, а не перед ней, как висят порядочные зеркала. Нижний угол пошел трещинами. Мама говорит, что зеркало разбить – к несчастью. Это не я его разбил, но почему-то именно я в больнице. Вот он я: светлые волосы – почти прозрачные, через них видно даже кожу головы. Глаза голубые, тоже почти прозрачные. По крайней мере, они очень голубые – как вода. А вода прозрачная. Парочка веснушек на курносом носу. Вот и весь портрет. А, еще я небольшого роста. И футболка на мне в желто-синюю полоску, на рукаве маленькая дырочка.

Стоять стало совсем трудно. Я смыл таблетку, она нехотя проскользила к отверстию слива и скрылась в нем. А я пошел к кровати.

В половине первого принесли обед – светло-бежевый суп с непонятно чем и кашу. Я так узнаю время – по завтраку, обеду и ужину. И по капельницам еще. Но по капельницам можно узнать только примерное время, а по еде – точное. Скоро я смогу погулять и скоро придет мама. Мама придет раньше. Она навещает меня в свой обеденный перерыв – с часу до двух, а гулять можно с трех. Поэтому она сидит со мной всегда в тот момент, когда я под капельницей.

Я возил алюминиевой ложкой по дну тарелки, гоняя картошку. Представлял, что эти мелкие белесые куски – корабли. Выделял для себя один кусок и управлял им – лихо подбивал другие корабли, обгонял их, штурмовал, брал на абордаж, топил. Потом съедал всех противников, а свой корабль выводил на сушу, в гавань – вытаскивал его ложкой на край тарелки. Он скатывался обратно в жижу моря. Жижу я есть не хотел, но медсестра заставляла. Стояла над душой, пока не съем хотя бы половину этой бледной водицы.

С кашей много не придумаешь. Она какая-то одинаковая. Я представлял себе, что это болото, и топил в ней ложку. Потом осушал это болото, решая тем самым экологическую проблему, назревшую в тропиках или где-то там еще. Осушать болото или топить корабли было гораздо интересней, чем просто есть кашу и суп.

Медсестра собрала мои тарелки с остатками замученной еды и тихо вышла.

12

– Мама, почему я на костылях хожу? Я могу сам. Показать?

– Лежи, лежи, Антоша. Не надо сам. Надо, как врач скажет. Нельзя ногу напрягать.

Она протянула руку к моей ноге и коснулась ее.

– Не трогай, – сказал я.

– Ты шоколадку съел?

– Нет.

– Я тебе еще одну принесла.

– Не надо мне шоколадку, – я отвернулся к стене. – Расскажи что-нибудь.

– Тетя Люба заходила. Спрашивала про тебя. Чаю с ней попили.

– Передавай ей мой костыльный привет.

– Антоша… не говори так. У тебя плохое настроение?

– Отличное.

– Что случилось?

– Ничего. Я бегать хочу.

– Антоша…

– И не называй меня Антошей.

– Почему?

– Потому.

– Тебе же нравилось.

– Разонравилось.

– Буду. Я дала тебе такое имя только для того, чтобы называть Антошей. Потому что это мягко звучит, – мама улыбнулась и потрепала меня по волосам, разбросав их по подушке. За время болезни я немного оброс, волосы теперь лезли в глаза и уши.

– Глупости. Это девчачье имя должно звучать мягко, а мое – нет. Мне нравится грубое «Антон». Папа приходил.

– Я же говорила, он обещал, – сказала мама после небольшой паузы. Как будто ждала, что я еще что-нибудь добавлю. А я не добавил.

– Он обещал, что еще раз придет.

– Значит, придет.

– Наверное.

– Придет.

– Наверное.

Она посидела со мной еще, пересказала рассказы своей подруги тети Любы. Я чуть не уснул. Выводок каждодневных солнечных квадратов медленно полз по стене, я следил за ним под мерный гул маминого разговора со мной. Понял, что если постоянно смотреть на эти квадраты, то их движение незаметно. А если, например, раз в час, то сразу видно, что они сдвинулись; но потом, к концу дня, совсем пропадают – солнце светит уже с другой стороны здания. Не попадает в мою комнату.

13

Я стоял около ствола. Кора на ощупь была приятно выпуклая, шероховатая. Из-за листьев мне были видны окна – моей палаты и соседней. Остальные окна мне тоже были видны, но это не важно. Я смотрел на соседнее с моим окно. Там время от времени мелькала макушка с неровно остриженными короткими волосами. Иногда было видно и всю голову, торчащую на длинной шее, которая, в свою очередь, торчала из белого круглого ворота больничной пижамы. Макушка носилась, уворачивалась от другой макушки, пониже. Медсестра, понял я. Что это они там бегают? Как будто в догонялки играют. И почему ее не выпускают гулять? Из-за того, что психичка?

Она вот может бегать, но не гуляет, я, наоборот, гуляю, но не могу бегать. Где справедливость?

Мне наскучило смотреть на мельтешащие макушки, и я пошел к гномской двери. Хотел ведь на днях проверить, есть там гномы или нет. Вот проверю.

Моя медсестра думала о чем-то своем, прохаживалась у изгороди, забыв обо мне. Она ходит со мной только потому, что так надо. Уже и не следит, а так, прогуливается сама по себе. И зовут ее странно – Марианна. Я узнал это, когда ее окликнула та, с сердитыми губами, когда пришла сменить ее. Она сказала тогда: «Марианна, где мой халат? В шкафу его нет». Чем кончилась история с халатом, я не знаю, так как они обе вышли из моей палаты, должно быть, искать его. Не очень интересное, наверное, занятие – поиски халата. Белого халата в белой больнице. Может, он слился со стеной и теперь они его никогда не найдут.

Я подошел к гномской двери, взял в руку огромный ржавый замок.

– Соколов!

Это меня. Я отпустил огромный ржавый замок. Он нехотя глухо брякнул о дверь, которая, я заметил, была выкрашена в коричневый цвет, а краска облупилась.

– Отойди от двери, Соколов!

Мне сразу вспомнились боевики, которые мы раньше смотрели с папой. Захотелось поднять руки и медленно отступать, кося взгляд на припрятанный у меня под курткой кольт, который я смогу выхватить, стоит этой Марианне зазеваться. Но уже с первым пунктом – поднять руки – у меня возникли проблемы. В руках я держал костыли, на которые налегал сейчас, отходя от двери, как меня попросили. Как все скучно! Смотрела бы на свои кусты и дальше. Из-за нее теперь гномов не увижу.

Мы пошли обратно в больницу. Я поднял глаза на окно рядом с моим. Никто больше не мельтешил. Я увидел кусок стены, переходящий в кусок потолка.

14

– Антоша.

Я уже не мог прятать голову под подушку. Это не помогало, я все равно слышал.

– Антоша, – повторил шепот.

– Да что тебе? – раздраженно прошипел я в розетку. – Что ты пристала ко мне?

– Привет.

– Привет! И пока!

– Нет, скажи просто «привет». Так здороваются: просто «привет».

– Просто привет. И просто пока. Я сплю по ночам, хватит ко мне лезть!

Надо же, «сплю по ночам». Заговорил, как старикашка. А что она ко мне лезет, в самом деле?

– Меня зовут Дылда.

– Я знаю!

– А тебя Антоша.

– Антон. Меня зовут Антон.

– Привет, Антоша.

Хотелось крикнуть «Заткнись!», но вспомнил вчерашние шаги, стоны и вскрики и промолчал. Хоть она и психичка, но натравливать на нее медсестер – это… ненормально, в общем. Что они там с ней делают, чтобы замолчала? Я не хотел думать.

– Поговори со мной, – сказала она как-то особенно вяло и тихо. Жалобно. Ну и зря. Меня особо не разжалобишь. Лучше бы она шептала в какую-нибудь другую розетку, где нет меня. Где кто-нибудь, кого можно разжалобить.

– Ты боишься уколов? – спросила она снова, переждав тишину с моей стороны.

– Нет. Чего их бояться?

– Страшно. Ко мне сестра приходит. Она плохая.

– У тебя есть сестра? – удивился я. Хотя почему нет? У людей бывают сестры.

– Она белая и страшная, с уколом.

– Это медсестра.

– Ее зовут сестра.

– Ее не зовут сестра. Она работает медсестрой, – ввязался я в какой-то дурацкий спор. Хотя молча смотреть на дурацкий потолок, по-моему, еще хуже. Хотя не знаю, что все-таки хуже: потолок или психичка?

– Она не любит меня.

– Она никого не любит.

– И тебя?

– И меня. – Что за чушь я несу?

– Не бойся. Я люблю тебя.

– Нет.

– Я люблю тебя.

– Замолкни. Или придет белая сестра.

– Нет. Не придет.

– Придет.

– Нет, – за стеной всхлипнули. Я испугался, что за этим последует нескончаемый нарастающий стон.

– Я пошутил. Не придет.

– Не придет?

– Нет.

Кажется, она успокоилась.

– Ты любишь карандаши? – сказала она очередную глупость.

– Нет.

– А я люблю. У меня есть карандаш.

– Поздравляю.

– Маленький, коричневый.

– Еще раз поздравляю.

– Я тру его об стенку.

– Ну и хорошо.

– А то он тупой.

– Ты тоже тупая, – прошептал я так тихо, чтобы не услышала. Но она услышала.

– Я знаю. Мне так говорят, – буднично ответила она.

– Кто? – я покраснел до корней волос. Ну вот.

– Белая сестра.

– Зачем тебе карандаш?

– Это секрет. Я что-то делаю под кроватью.

– Что? – спросил я. Все лучше, чем просто лежать, пялиться в потолок – когда на спине, в стену – когда на боку или носом в подушку – когда на животе.

– Это секрет. Я тебе, наверное, расскажу. Потом.

– Не надо.

– Я расскажу.

– Это же секрет, – я перевернулся на бок. Глаза вдруг начали слипаться.

– А я все равно расскажу. Только тебе.

– Не нужны мне твои секреты, я в футбол хочу, – пробормотал я. Язык уже не ворочался – я мягко опускался в сон, как на пуховую перину. – Бегать хочу…

И уснул.

15

– Ну что, Антон? Как жизнь? – врач с карточкой в руках громогласно вошел в мою палату.

– Нормально, – промямлил я. Семь утра.

Врач полистал карту, я закрыл глаза. На минутку, пока он листает. Огромная белая ворона склонилась надо мной, протягивая зажатый в крыле огромный ржавый замок от гномской двери, и сказала:

– Вставай, пора на рентген!

Я открыл глаза. Это не ворона, это бодрый доктор встал надо мной и улыбается.

– Давай, давай, солдат, вставай.

– Я не солдат, – сказал я и сел на кровати.

– Космонавт?

– Футболист.

– А, футболист. Иди на рентген, футболист. Пусть мяч отдохнет.

– У меня нет мяча, – пробурчал я и встал с кровати.

– Зайду к тебе после рентгена, – сказал бодрый доктор и бодро вышел. Его сменила молчаливая медсестра. Я сразу проснулся от ее вида.

– Пойдем за мной.

Я следовал за ее белой спиной в развевающемся халате. По бокам висел пояс, он подпрыгивал при каждом шаге. Я слегка отставал, и медсестра обернулась, замедлила шаг.

– Доктор приходил только для того, чтобы пригласить меня на рентген лично? – спросил я.

Медсестра посмотрела на меня молча. Я заметил, что у нее карие глаза. Она отвернулась, и мы продолжили идти по коридорам. Перед лестницей висела схема этажа в рамке. Я сначала подумал – картина. Почему здесь нет картин? Чтобы больные не отвлекались, болели на полную катушку? Мы поднялись на этаж вверх. Там в коридорах водились люди. Редкие дети перемежались большим количеством медсестер.

Зашли в дверь с надписью «Рентген». Меня сразу усадили на какое-то серое приспособление, похожее на кушетку, но металлическую. Сверху надо мной висела непонятная штука, которую здешняя сестра подвинула так, чтобы она висела над моей ногой. Задрали штанину, велели сидеть смирно. Сестра ушла, я посидел смирно совсем чуть-чуть, не больше минуты, и мне сказали идти.

Я вышел из кабинета. Куда идти? Где медсестра? Я увидел бодрого доктора в конце коридора.

– Эй! – нашел что сказать. Точнее, крикнуть. На меня обернулись какие-то дети, какие-то медсестры и сам доктор тоже.

– А, футболист. Спускайся к себе в палату! – крикнул он в ответ и пошел в противоположном направлении.

– А где?… – начал я, но он уже ушел, скрылся за одной из дверей. Я поплелся по коридору, постукивая костылями. Нашел выход. Он был обозначен схемой в рамке. Я прочитал: «Схема эвакуации при пожаре». Закостылял по лестнице вниз, на свой этаж. Там прошел лабиринт коридоров и вроде нашел свою дверь. Справа и слева от нее еще двери – тоже одноместные палаты. Справа – психичка. Я посмотрел на ее дверь. Обычная. Белая, с облупившейся немного краской возле ручки. Ручка позолоченная, с замком. Как и у меня. Правда, меня не запирают. а ее – да. Я часто, лежа в своей палате, слышал этот звук – проворачиваемого в замке ключа.

Прислушался. Сейчас там тихо. Приложил ухо к двери. Совсем тихо. Как будто никого нет. Или она спит? Еще рано ведь. Это мне нужно делать рентген в семь утра, потому что так сказал бодрый доктор. Ей-то не нужно.

16

Опять капельница, опять мама на белом фоне. В бутылочке капельницы прозрачная жидкость капала и капала. Я смотрел на металлические перекладины спинки моей кровати. Я изучил их досконально, эти перекладины. Я знаю, что у второй слева – пупырышек сбоку. Я даже трогал его пальцем.

– Как нога? – спросила мама.

– Нормально.

– Врач сказал, что еще пару дней – и ты начнешь ходить на специальную гимнастику для ноги.

– Футбол?

– Нет, Антоша, футбол еще рано.

– А когда?

– Врач сказал, ногу еще нужно разрабатывать.

– Как?

– Гимнастика и прогулки – доктор сказал, это полезно.

– Ладно, – я равнодушно отвернулся к стене. Похоже, что я постоянно отворачиваюсь к стене, когда разговариваю с мамой. Плохая традиция. Я решил повернуться обратно. Каштановые линии висели по бокам ее лица, как обычно.

– Еще твоя классная сказала, что было бы неплохо позаниматься, пока лежишь в больнице.

– Ну, мама! В школу, главное, не ходи год, а заниматься – на тебе, пожалуйста. Давай лучше наоборот.

– Я принесла тебе книгу. Татьяна Михайловна сказала, что надо прочитать.

– Вот и прочитай, – буркнул я. А что тут еще сделаешь? Только и остается, что буркнуть.

– Ты. Ты прочитай, Антошка, – улыбнулась мама и выложила из сумки потрепанную книжку в мягкой обложке. Ладно хоть, она не сильно толстая. Не люблю книги. – Прочитаешь, я тебе еще одну принесу.

– Еще чего, – снова буркнул я.

– Я положу ее тебе в тумбочку.

– Да, положи, чтобы шоколадке не было скучно.

– Что за листик? – мама вытащила мой лист из тумбочки. – Давай выброшу, – она начала вставать со стула.

– Не трогай его! – вскрикнул я. Мама непонимающе медленно села обратно. – Это мой лист, пусть лежит. Это нужный лист.

– Понятно, – улыбнулась мама. Хотя ей ведь не было понятно! Зачем так говорят – понятно? Говорили бы правду – непонятно. Мой зеленый лист с немного потемневшими резными краями снова отправился в тумбочку. Теперь там шоколадка, лист и ненужная книга, которую никто не будет читать. Отлично.

– Как у тебя дела?

– Нормально, вот в больнице лежу. А ты как? – съязвил я. А чего она спрашивает, как дела? Полчаса уже сидит со мной тут и вдруг решила спросить, как у меня дела.

– У меня хорошо, спасибо, – рассмеялась мама. – Я имела в виду, как тебе здесь, не сильно скучно?

– Здесь прекрасно! Очень весело!

– Ты сегодня какой-то колючий, я что-то не знаю, как с тобой разговаривать, – мама неловко улыбнулась, и мне стало ее жалко.

– Нормально здесь. Скучно, но нормально. Не волнуйся.

– Все-таки одноместная палата. И поговорить не с кем.

«Ага, не с кем», – подумал я с сарказмом в голосе. Во внутреннем голосе, конечно.

– Да, но это не важно, – сказал я вслух.

– Хоть книгу почитай.

– Не знаю. Не уверен.

– Почитай.

– Посмотрим.

Мама еще посидела со мной немного и ушла. А я остался вместе со своей капельницей.

17

– Антоша, – позвала розетка.

– Да? – привычно ответил я. Надо же, для меня уже привычно разговаривать с розеткой. Хотя я понимаю, конечно, что не с розеткой, через нее просто слышно, но…

– Как дела?

И эта туда же. Слышала наш разговор с мамой, что ли? Запомнила фразу.

– Нормально, – буркнул я. Настроение у меня так и не наладилось. Я лежал лицом в подушку. Луна светила мне в стену привычными квадратами окна. Но я уже налюбовался, и лицо в подушке было наилучшим решением для меня сейчас. В окне не было видно даже привычной единственной звезды.

– Почитай книжку, – шепотом сказал голос за стеной.

Они что, сговорились?

Я промолчал.

– Антоша, – тихо-тихо позвал голос.

Я снова промолчал.

– Почитай книжку, п-пожа… пожалуйста, – она так выговорила это «пожалуйста», как ребенок, который только учится говорить. Которому неловко произносить такое длинное и новое для него слово. Интересно, сколько ей лет?

– Сколько тебе лет? – спросил я. За стеной затихло. Что это, она не знает, сколько ей лет? Или подсчитывает в своем бедном умишке?

– Мне было десять, – неуверенно проговорила Дылда.

– Когда было?

– Не знаю я. Давно. Там был торт.

– Вкусный? – я представил себе торт. Да! Правда, у меня в тумбочке есть шоколадка, но это не то.

– Я не знаю. Я помню свечки. И мама. Она порезала торт.

Я молчал. Пытался представить ее маму, которая режет торт. Не знаю зачем. И у меня не получилось. Я не смог представить ни маму, ни торт. Я вспомнил мечущуюся стриженную макушку, уворачивающуюся от медсестры. Макушка носилась от одной стены к другой, пытаясь убежать в этой замкнутой белой комнате. Пока комната не стала совсем белой и совсем замкнутой.

– А ты ел торт?

– Ел, конечно.

– Вкусно? – я буквально чувствовал, как она наклонилась к розетке с открытым ртом и дышала ей в дырочки, думая о торте. Ужасное, наверное, зрелище. Я передернул плечами и попытался представить лучше торт. Большой, сладкий, со свечами.

– Да. Я люблю «Наполеон» и еще «Сметанный».

– А ты их оба ел? – голос казался восторженным.

– Я много тортов ел. Сто или больше, я не знаю.

– Сто?

– Или больше, – уточнил я. Мне показалось или я сделал это хвастливо? Показалось, наверное.

Я повернулся к розетке и смотрел в нее, как в лицо.

– Еще хороший йогуртный торт, – разговорился я. Представил себе розовую поверхность этого торта – с бисквитами и сливками.

– А расскажи, – с придыханием сказала она.

– Он сладкий, а сверху на нем ягоды выложены. Клубника. Она порезана на дольки и выложена на взбитых сливках.

– А вкусно?

– Да.

– Мне мама торт резала.

– Да, ты говорила.

– Она сказала задуть свечи, и я задула, – Дылда глупо рассмеялась. Что смешного? Задула – и задула. Она еще похихикала немного. Вот дура, подумал я, но промолчал. – Антоша. Почитай мне книжку, п-пожалуйста, – снова попросила она через пару минут, насладившись моим молчанием.

Пристала же ко мне с этой книгой! Мама ее подговорила, что ли? Нет, конечно. Мама и не знает о ее существовании.

Что там за книга хоть? Я потянулся к тумбочке. Читать ей не буду, еще чего. Просто посмотрю название. Щелкнул кнопкой на прикроватной лампе. «Сон о белых горах». О белых?! Издевается Татьяна Михайловна, что ли? Недостаточно мне белого в этой комнате? Я наугад открыл: «Мысль и память Акима были четкими. Он все делал, как в больнице: расстелил на столе марлю, прокипятил на печке шприц, осторожно обрезал махонькой круглой пилкой сосок ампулы, всю жидкость, до капелюшечки, вытянул из нее и даже солидно кашлянул: „Ссяс мы сделаем укольчик. Маленько потерпите“. Замешательство получилось – куда его ставить, укольчик-то?»

Больница, укольчик. Лежать в больнице и читать про больницу. Вот еще! Тут еще эта Дылда – просит ей почитать. Вот весело ей будет слушать про уколы, которых она панически боится. Я даже недобро усмехнулся при этой мысли.

– Там про больницу и уколы, – сказал я. – В книге.

Дылда помолчала немного, вздохнула:

– Ладно.

– Что ладно? – не понял я.

– Читай.

– Не собираюсь я читать.

– Не будешь? – уныло переспросила она.

– Нет! Я вообще знаешь что сделаю с этой книгой? – почему-то рассердился я. Нельзя было принести мне книгу про футбол или какую-нибудь фантастику? А то про больницу! И не собираюсь я ничего читать этой розетке!

– Что сделаешь? – испуганно прошептала розетка.

– Выброшу, – я размахнулся и швырнул книгу. Она четко долетела до противоположной стены, ударилась корешком, шмякнулась на пол и затихла там.

– Что ты сделал? – еще более испуганно прошептал голос.

– Кинул об стену.

– Кинул книжку?

– Да.

– Она ударилась?

– Да.

Дылда всхлипнула. Опять начинается. Она всхлипнула еще раз и начала тихонько подстанывать.

– Чего ты ревешь? – нервно спросил я. Еще не хватало, чтобы она опять разоралась. Опять прибегут медсестры, опять суматошные шаги, сдавленные голоса. Опять тихий звук ключа в замке, когда все будет кончено…

Я повернулся к розетке и в самое ее, розеточное, лицо прошипел:

– Замолчи.

Дылда всхлипнула еще два раза.

– Замолчи! – повторил я.

– Книжку жалко. Она ударилась. Ей больно.

Вот дура.

– Ей не больно! Она не живая, – зло сказал я и отвернулся от розетки. Дура.

Книга так и лежала на полу, неудобно распластавшись и примяв страницы. Мне плевать на нее, пусть лежит. Будь моя воля, я бы дальше закинул. В окно мог бы выбросить. Просто вставать ради этого лень. И окно еще открывать. Вот еще. А так – мог.

А нечего мне навязывать книги! Я их не люблю и уж точно не буду читать вслух какую-то дурацкую книгу про больницу какой-то дурацкой больной психичке.

– Она умерла? – спросила та за стеной. Кто умерла? Книга? Даже не собираюсь отвечать на этот бред.

– Она умерла? – повторила Дылда жалобно.

Дура.

– Антоша.

– Да не может она умереть! Это книга – книги не умирают! Они не живые! – вскрикнул я, но тут же осекся и прислушался. Вдруг эти медсестры не только к психичке прибегают с уколами, вдруг ко мне тоже прибегут и будут гоняться за мной тут?

Но ничего не произошло, в коридоре тихо. За стеной тоже стало кристально тихо. Мой крик как будто очистил больницу от всех других звуков.

Я снова взглянул на книгу. Она растянулась на полу во весь свой переплет и лежала обездвиженно. И правда, как мертвая. Я приподнялся на локте и еще некоторое время смотрел на книгу.

Опустил ноги на пол. Холодный. Не стал надевать тапки. Взял костыли и, стараясь ими не брякать, доковылял до стены. Наклонился, поднял книгу. Примятый уголок обложки был немного оборван.

Я забрался в кровать, открыл книгу снова наугад: «– Не спа-ать! Не спа-а-ать!

Содрав лед с ресниц, Эля увидела Акима, опершегося руками о возок. Весь он в снегу, в куржаке, все на нем состылось, шуршало, дыхание рвалось, глаза в мерзлых щелях светились всполошенно, на щеках пятна млечного цвета. Эля никогда не видела обмороженных людей, но все равно испугалась – так, только так, бескровно, чужеродно может выглядеть отмирающее тело».

Прям книга о выживании.

Открыл титульный лист. Там был изображен какой-то дядечка, смотрящий в сторону. И подписано: Виктор Астафьев.

Положил книгу на тумбочку. Примятый край обложки оттопырился. Я пригладил его пальцем, но он не захотел приглаживаться. Я оставил его в покое. Книга разинула свой бумажный рот и так и застыла.

Я посмотрел на розетку. Выпучила на меня свои дырки. Молчит. Мне стало жаль, что я кричал на эту дурочку. И я не про розетку. Я про Дылду.

– Дылда.

Розетка молчала. Книга укоризненно лежала. Даже лампа на потолке, и та висела как-то осуждающе.

– Дылда.

Тихо.

– Дылда.

Снова тихо.

– Дылда, – без особой надежды повторил я. Нужна она мне больно… Уснула там, поди. И я ни при чем. Ну, крикнул, что с того?… Но что-то противное растекалось во мне. Кажется, я был бы рад сейчас, если бы она ответила. Кажется, так.

– Антоша.

– Да, я тут, – я пододвинулся к розетке ближе. От сердца отлегло, я даже улыбнулся. Вот болван.

– А мы?

– Что – мы?

– Мы живые?

– В смысле?

– Книги не живые. А мы – живые?

– Конечно.

– Почему?

– Что – почему? – опять она несет какую-то чушь, которую я не понимаю, и приходится переспрашивать, как будто я тупой.

– Как ты понял, что живой?

– Никак не понял. Я просто живой, – начал раздражаться я. Отодвинулся от розетки. – Родился, вырос.

Правда, пока не очень вырос.

– Я тоже живая?

– Да.

– А как ты понял?

Я промолчал. Как я понял? Голос слышу. Видел в окне стриженую макушку.

Послышался протяжный прерывистый вздох.

– Я никогда не ела клубничный торт.

Я лежал на спине и глядел на люстру. Она уже висела не так осуждающе, как пять минут назад. Она просто висела.

– Я только шоколадный ела, – горько сказала Дылда за стеной, как будто это трагедия – есть шоколадный торт. – Мне мама резала. Я свечи задула.

Опять она про эти свечи. Больше вспомнить нечего?

– Шоколадный тоже вкусный, – сказал я, лишь бы что-то сказать.

– Вкуснее клубничного? – последовал вопрос с надеждой в голосе.

Вообще-то нет, не вкуснее.

– Да, вкуснее, – сказал я. Врать нехорошо – так мама говорит. Папа тоже так говорил, пока не ушел в другую семью, к новой рыжей дочери. Папа. Обещал прийти, но прошла уже неделя. Я знаю, он много работает. Придет, наверное. Хотя какая разница?

Чтобы не думать, я перевернулся на другой бок. Почти помогло.

– Я не помню вкус торта, – снова послышался голос Дылды. – Даже шоколадный не помню.

«Как можно не помнить вкус торта?» – подумал я.

– Ты давно здесь? – спросил я.

– Да.

– Сколько?

– Не знаю. Я тут живу.

– Как это – живешь? В больнице? – не поверил я и даже приподнялся на локте. Как можно жить в больнице?

– Да. Я сначала жила в другой больнице. Потом тут. Я временно, – тихо проговорила Дылда. И тут вдруг бодро и как-то хвастливо заявила: – А я в окно смотрю иногда!

Нашла чем хвастаться…

– А еще у меня есть карандаш! Я его под подушкой прячу, – восхищенным шепотом добавила она.

Опять она про этот карандаш.

– А папа с мамой? – спросил я. Зачем я лезу? Мне-то что с того, что она тут живет? В больнице. С окном и карандашом.

– Папа приходит ко мне часто, правда! Он постоянно приходит! Мы гуляем! Там. По этой… Там. По парку, – затараторила Дылда, спотыкаясь через слово.

Еще бы добавила: «Честное слово!» Как мама, когда говорит, что скоро я смогу играть в футбол. Правда, правда!.. В общем, не очень-то я ей поверил.

– Ладно. Хорошо, – сказал я.

– Он хороший такой, – сказала Дылда взволнованно. – Приходит всегда.

Ага. Как мой.

– Ладно. Хорошо.

– Правда!

Я вспомнил только, как он уходил. Исчез в листве. В ярко-зеленой листве. А я остался в белых стенах.

Свет лампы вдруг стал резать мне глаза. Я потер их, не помогло. Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, взял книгу с тумбочки, открыл начало. Начало расплывалось. Я поморгал. Снова потер глаза. Буквы приобрели четкие очертания, и я принялся читать вслух: «Как маленькая тропинка выходит в конце концов к широкой тропе, а то и к дороге, так и человек…»

– Антоша? – непонимающе прошептала Дылда за стеной.

– Читаю книгу, как ты просила.

– Ту книжку? – голос показался мне почти радостным. – Которую тебе мама принесла?

– Да, ту книжку, которую мне мама принесла.

До меня вдруг дошло, что она через розетку слышит все наши разговоры. Слышит и молчит. Я начал злиться, но в голове у меня все еще звучал ее натуженно воодушевленный голос, когда она распиналась о своем папе и как он часто к ней ходит. Как же, ходит он к ней! Нужна она ему, как собаке пятая нога.

– Ладно, – резко оборвал я свои мысли. Не хочу думать про пятую ногу собаки. Поднес книгу ближе к лампе, чтобы было видно. – Давай читать.

18

– Она смотрит на тебя, – показал он на окно. Дылда стояла, прижавшись лбом к стеклу, глаза вытаращены, рот приоткрыт. Изо рта свешивалась нитка слюны. Мне стало противно от этого зрелища. Розетка выглядела лучше.

– Почему на меня? Может, на тебя? – огрызнулся я, отвернувшись от окна.

– На тебя. Инвалид и психичка – жених и невеста.

Я повернулся на костылях, выпустил один из руки и двинул пацану в челюсть. Немного смазал. Точнее, сильно смазал. Задел его только костяшкой.

– Слабак безногий. Палки не растеряй! – заорал тот, от неожиданности отпрыгнув на метр от меня. Опомнился, подошел и приставил к моему лицу кулак.

– Мальчики, что у вас? – строго спросила медсестра, отвернувшись от своих любимых кустов.

– Ничего, – хмуро буркнул я, отдернув лицо от его костлявого кулака.

– Ничего, – залыбился тот, похлопал меня по плечу и как ни в чем не бывало стал прогуливаться по дорожке в противоположную от нас с медсестрой сторону.

– Просто не обращай на него внимания, – попыталась утешить меня та.

Интересно, зачем? Я что, такой жалкий, что меня утешают? Отвернулся от нее молча. Снова взглянул в окно. Дылда все еще была там. Рот, казалось, раскрыт еще шире, чем раньше. Шея тонкой палкой торчит из белого обрезка бесформенного больничного халата. Глаза смотрят явно на меня. Откуда ей знать, что вот этот небольшого роста пацан с всклокоченными волосами – это именно я, тот, кто вчера ей книжку читал через розетку? Или она не знает, что я – это я?

Заметив мой взгляд, она махнула мне рукой, улыбнулась. Улыбка у нее была широкая, на все лицо. Оно при этом как бы растягивалось по горизонтали, становилось похожим на грушу.

Она замахала веселее, и я отвернулся. Казалось, на меня сейчас пялится весь больничный парк. По крайней мере, медсестра и костлявый пацан – точно. Костлявый еще недобро лыбился при этом. Я стал рассматривать свои ботинки. Левая нога стояла ровно, правая – криво, потому что я ее подгибал. Она не очень-то хотела стоять. По шнурку полз огромный муравей. Я смотрел, как он забирается на мою штанину и проворно ползет вверх по ней. Вот уже достиг футболки. Интересно, он, когда доберется до макушки, поползет вниз? Получится кругосветное путешествие для муравья.

Насладившись муравьем, я поднял глаза к окну Дылды. В окне тихо белели потолок и кусок стены.

19

Следующая таблетка отправилась вслед за первой. Первая была желтая, она растянулась по раковине мокрым порошком. Я капал на нее водой, она размякала. Вторая – белая. Пытался представить себе, что это вражеские танки, но это было трудно: танки не превращаются в мокрый порошок. Поэтому просто размачивал таблетки. Повернул голову вправо, чтобы посмотреть в зеркало, какое у меня лицо, когда я размачиваю таблетки. Обычное. В последнее время оно у меня всегда одинаковое.

20

– А вот и мама футболиста! – врач бодро улыбался, войдя в палату. Я распластался на кровати, как обычно во время посещения мамы, под капельницей.

Врач зашел, держа мою карту в руке, и как-то неловко поглядел на маму. Этот взгляд никак не вязался с его бодрым тоном.

– Можно с вами переговорить? – спросил он уже не так бодро, и они вышли.

Мама вернулась довольно скоро, без доктора. Наверное, опять бодро убежал по своим делам.

– Как твоя нога? – спросила она.

– Я уже отвечал сегодня на такое, – сказал я. Врач с утра тоже спрашивал.

– Она стала хуже?

– Я не знаю, мама.

– Но это же твоя нога! – нервно сказала она и провела рукой по набухшим векам. Не выспалась, что ли?

– Вроде так же. Лучше расскажи о школе. Или что тетя Люба говорит хотя бы.

Мама встала и молча прошлась по комнате, остановилась у окна и долго вглядывалась в него. Неужели интересней, чем на меня смотреть? Может, больные выстроились в какую-нибудь интересную фигуру? У них флешмоб, может быть? Они танцуют? Или играют в футбол? Или газон просто настолько качественно подстрижен, что мама залюбовалась? Мама повернулась и принялась долго смотреть на меня. Глаза у нее покраснели.

– Антоша, – мама в задумчивости села на краешек моей постели и провела рукой по моей голове. Не люблю, когда она так делает. В носу защекотало. – Ты пьешь все таблетки, которые дают?

– Да, – сказал я и отвернулся к стене лицом. Горькие они. Ненавижу таблетки.

– Или нет? – мама смотрела на меня грустными глазами, я это почувствовал по голосу. Но не обернулся проверить. Ну вот, приходится врать родной матери. А все из-за каких-то дурацких таблеток.

– Они горькие, – сказал я. Лопухнулся. Это все равно что сказать: «Я смыл все таблетки в раковину» – то есть правду. Мама вздохнула и помолчала. Странно, я думал, ругать будет.

– Антоша, какой же ты глупый, – тихо сказала она и опустила лицо на ладони.

– Что? Глупый? – рассердился я. Но мама сидела так, с лицом на ладонях, и тихонько всхлипывала. – Почему глупый?

– Если не пить таблетки, то не выздоровеешь, – мама плакала.

– Совсем?

Мама встала и снова остановилась у окна. Я вспомнил отчего-то Дылду, которая радостно сообщила мне, что «иногда смотрит в окно». Не к месту вспомнил. Мама стояла спиной ко мне и утирала слезы со щек.

– Врач сказал, – наконец заговорила она, – что обследование показало неутешительные результаты. Состояние ноги ухудшилось.

Я машинально взглянул на свою ногу. Такая же. Правда, она была под одеялом, я видел только контур. Но контур такой же, как и раньше.

– Надо пить все таблетки и делать все, что говорит врач, – продолжала мама.

– Я что, не смогу бегать?

– Пока тебе придется полежать. И гулять с костылями пока не получится.

– А без костылей – получится?

– Ой, Антоша, – мама снова принялась утирать слезы, все так же стоя спиной ко мне. Какой смысл? Все равно вижу, что она плачет, могла бы не отворачиваться. – Пока тебе придется пользоваться коляской.

– Какой еще коляской?

– Пока ноге не станет лучше. И пить таблетки.

– Какой коляской?

– Такой, с колесиками…

– Инвалидной? – перебил я. – С колесиками? Что мне, семь лет?

Вдруг до меня дошло.

– Я не сяду в инвалидную коляску! – заорал я. – Я не инвалид!

– Антоша.

– Да хватит! Уходи!

Я хотел скинуть одеяло и встать. Иголка выскочила из вены, больно меня царапнув. Вбежала молчаливая сестра Марианна. Я сел на кровати. Мама повернулась ко мне лицом, больше не скрывая слез. Лицо ее было красным и опухшим. Марианна надавила мне на плечи, чтобы я лег. Силы вдруг покинули меня, и я лег. Послушно подставил руку, чтобы Марианна вставила иголку на место. Отвернулся к стене. Мама несколько раз звала меня по имени. Подошла и потрепала по волосам. Села. Встала. Прошлась по комнате. Постояла у окна. Ушла. Я смотрел на белую стену.

21

– Антон, вот таблетки, – сестра Марианна положила большую белую и маленькую желтую на блюдечко. – Выпей.

Потратила на меня целых четыре слова. Я отвернулся к стене.

– Антон, – она тронула меня за плечо. Поднесла к лицу блюдечко, оно немного тряслось в ее руке. Я взял кругляшки, засунул их в рот. Подержал на языке. Пусть будет горько, какая разница.

– Запей, – Марианна протягивала мне стакан. Посмотрел на стакан. Взял. Глотнул. – Вот и молодец.

Она подхватила стакан и блюдце и ушла.

22

Стена все такая же шершавая. Я пощупал пальцем. Одним. Затем другим. Третьим. Четвертым. Пятым. Потом опять первым…

Ногу закрепили на кровати с помощью какого- то устройства. Приходила Марианна. Приходила и уходила. Приносила ужин и уносила.

Стемнело. Стены стали серыми. Как всегда.

– Антоша.

Я молчал.

– Антоша.

Как мне все это надоело. Эта больница. Эта стена. Эта розетка. Эта Дылда в больнице за стеной с розеткой.

– Антоша, почитай мне книжку.

Я отвернулся от стены. Рядом с кроватью у меня стояла утка. Она металлически поблескивала. Я отвернулся и от утки тоже, наткнулся взглядом на потолок с унылой лампой. До меня дошло: здесь невозможно отвернуться!

– Антоша! Почитай, – почти капризно прозвучал голос из розетки. – Почитай, почитай, – почему- то весело добавила она. Видимо, в предвкушении. Ну и зря. Ничего читать я не собираюсь, а если она еще хоть раз заикнется…

– Антоша, почитай, пожалуйста, – с трудом, по-детски, выговорила она последнее слово.

Я резко схватил книгу с тумбочки, рванул ее напополам, но она оказалась сильнее. Я рванул еще раз, книга треснула по переплету, выпала часть страниц из середины. Они скатились по простыне и посыпались на пол. Вместе с ними полетел мой лист, который почему-то оказался внутри книги. Мама его туда положила, что ли?

– Антоша, что ты делаешь? – испуганно спросила Дылда, но я не слушал ее. Я потянулся за листом. Он был где-то там, внизу. Я стал ощупывать пол, пытаясь найти среди бумажных листов мой, небумажный. Живой, настоящий листик, за которым исчез папа.

Он торчал из-под одной из страниц. Я взял его пальцами, кусок отвалился, потом еще один. Я взял все три части моего листика. Он высох. Просто высох. Я поднес его к глазам. Одна часть выпала из рук и упала мне на грудь. Перед глазами расплывалось. Что за звуки? Это я всхлипываю?

– Антоша, – донеслось до меня через какую-то мутную дымку. – Не плачь, Антоша, – грустно донеслось.

Я и не плачу. Я зажал остатки моего листа в одной руке, другой вытирал лицо, но это не помогало, оно все равно оставалось мокрым. Лист крошился в моей руке, покалывая ладонь своими сухими краями. Я сжал кулак, и кусочков стало еще больше. Они перемалывались в порошок.

Он так и не пришел.

Я перестал вытирать слезы, и они стали затекать в уши.

– Антоша, – прошептала розетка. – Я люблю тебя. Не плачь.

Я разжал пальцы. Куски листика прилипли к ладони. Я вытер руку о пододеяльник. Зеленые треугольнички не желали отставать от ладони.

– Я люблю тебя, – зачем-то повторила Дылда. Зачем? Я все равно не слушаю этот бред. Как можно любить того, кого не видишь даже?

Я стряхнул с себя остатки книги: они жалко шлепнулись на пол, издав что-то вроде бумажного всплеска, по пути задев мою утку. Ненавижу утку. Ненавижу книгу. Ненавижу больницу.

– Антоша, я люблю тебя, – все повторяла Дылда.

Ненавижу Дылду.

– А я тебя – нет. Я тебя ненавижу, – процедил я.

– Антоша.

– Ненавижу тебя, поняла? – крикнул я. – Дура.

– Антоша…

– Ненавижу! – я стряхнул с себя и одеяло тоже. Мне все стало мешать. – Ты дура! Психичка! Ну и правильно, что он к тебе не приходит, поняла?!

Я хотел, чтобы она спросила, кто не приходит. Она молчала. Я хотел, чтобы она спросила! Почему, черт возьми, она не спрашивает?! Я бы ответил: «Папа! Папа! Папа!» Я бы рассмеялся! «Папа!» Я хотел сделать ей больно!

Я упал с кровати. Нога деревянно стукнулась, я не почувствовал ее, только услышал. Зацепил взглядом слова: «признательно тронула прохладной ладонью щеку Акима», шмякнулся лицом в страницы порванной книги. Странно, но слезы все еще текли. Они намочили буквы. Я шмыгнул носом.

– Антоша, – грустно, тихо сказала Дылда.

Появился еще какой-то звук. Наверное, я слишком громко падал: шаги приближались, и приближались стремительно. Я лежал, как сломанный Буратино, в какой-то неудобной позе, отклячив ногу, лицом в распластанные, порванные мною листы. В голове пронеслось: «Это за мной», – как будто я герой какого-то драматического триллера и сейчас меня схватят. На миг я похолодел. Наблюдал ухом за приближением шагов, затаив дыхание. Не шевелился, затаился, как будто это может помочь. И вдруг услышал другой звук. За стеной нарастал стон. Стон переходил в крик. Дылда. Шаги замешкались у моей двери и, видно, сменили направление. Прозвучало какое-то невнятное бормотание, затем – поворот ключа в двери (не в моей), торопливые шаги за стеной. Крик, громкий, яркий, почему-то не смог перекрыть эти оглушительно тихие звуки, и я расслышал их все.

Мешканье за стеной продолжалось недолго. Не было на этот раз всхлипов «не надо», приглушенных команд «руки ей держи». Только молчаливая борьба. Торопливые шаги двух пар ног по всей комнате, завершившиеся скрипом кровати и поворотом ключа в затихшей двери.

Я все лежал, как сломанный Буратино. Я правда чувствовал себя деревянным, и вроде бы даже у меня отрастал нос, пока я слушал все эти звуки за стеной. Нос врастал в пол, протыкая страницу, на которой было написано: «Где зрители? Где артисты? Где жизнь? Где театр? Где правда? Где ложь? Все перемешалось, все на распутье меж игрой в жизнь и самой жизнью».

Дочитав страницу, я перевернул ее, она оборвалась, за ней оказалась совсем не следующая, но мне было все равно. Я прочитал и ее.

Так я лежал довольно долго, прочитывая страницу за страницей книги, которую хотел уничтожить. У меня было ощущение, что эту историю рассказывает мне человек с плохой памятью. Вот он вспомнил, с чего все начиналось, рассказал. Забыл, что дальше. Тут же вспомнил, чем все закончилось, рассказал. Забыл. И так далее. Я читал и старался не думать. Старался подавить в себе какое-то горестное ощущение, которое не понимал. Тянущее чувство, будто я все еще падаю и не знаю, куда приземлюсь. Или нет, не так. Как будто я упал в кучу навоза. Хотя… Наверное, и не так. Наверное, вот так: падаю не я. Падает кто-то другой, а я… я толкаю.

Толкаю… Я принялся читать с остервенением. Почему-то казалось, что если я прочитаю все эти страницы вот так, вразброс, – все наладится. Я не крикну: «Ненавижу!», я не упаду, ключ не повернется в замке соседней двери.

Строчки бегут перед газами, я пытаюсь превратиться в этого Акима, спасающего девушку от гибели. Но мне удается только слышать эхом отзвуки торопливых шагов, молчаливую суету, скрип пружин кровати, звук ключа. Звук ключа меня добивает особенно, не знаю – почему. Мой буратинский нос уже врос в пол, и теперь я не смогу встать. Мне плохо.

– Дылда, – услышал я свой собственный голос.

– Дылда.

– Дылда.

Там тишина. Новая догадка гирей придавила меня к полу: она закричала как раз в тот момент, когда сестра начала открывать мою дверь. Она испугалась за меня. Она спасла меня от белой сестры с уколом.

– Дылда.

Молчание.

23

– Сядь.

– Я не буду.

– Садись!

– Нет.

– Да что ж такое! Еще один на мою голову. Марианна!

Вбежала моя сестра, глянула на меня, потом на ту, злую. Хотела уйти, видно. Двинулась было из палаты, но остановилась. Передумала.

– Идите, Нина Петровна. Я разберусь.

Эта, белая и злая, вышла. Марианна осталась.

– Это ненадолго.

– Я никогда не сяду.

– Нужно, Антон. Чтобы доехать до кабинета.

– Не поеду в кабинет, и все.

– Покатаешься на специальном лифте.

Надо же, разговорилась. Когда надо заставить меня сесть в коляску – сразу болтливая стала. Подкатила ее к кровати. Так к тебе подводят новую собаку знакомиться, когда ты еще любишь старую. «Вот, посмотри, какой у нас щеночек».

Коляска смотрела на меня своими большими колесами.

– Не сяду, – отвел я взгляд от нее.

– Придется, и лучше сделай это, пока я здесь, – шепотом добавила Марианна, махнув головой в сторону раскрытой двери. – Моя смена заканчивается, но если ты сядешь сейчас, повезу тебя я. А если нет – придет Нина Петровна.

Ну и что? Не заставит же она меня силой. Хотя… Я вспомнил ее плотно сжатые губы. И халат на ней, кажется, белее, чем у Марианны. Я глянул на нее исподлобья, она улыбнулась:

– Только в кабинет и обратно.

– А нельзя принести кабинет сюда? – спросил я, глядя исподлобья изо всех сил. Пусть знает, что меня не проймешь. Но она снова улыбнулась:

– Нет, нельзя.

– Тогда вы расскажите за это, что вы там высматриваете в кустах, – неожиданно для себя заявил я. Ну вот, из-за какой-то чепухи, которую она мне сейчас брякнет, придется садиться в коляску. Вот дурак.

– Договорились. Если хочешь, я даже покажу, что я там высматриваю.

С помощью Марианны я уселся в кресло. Ничего особенного. Как на стул сел. Я еще вспомнил, что инвалидам накрывают ноги одеялом. Интересно, зачем? Хотя нет, не интересно. Не хочу знать.

– Так что? – спросил я. Марианна взялась за ручки кресла и покатила его.

Надо признать, мне даже понравилось. А кому не понравится кататься? Это как аттракцион. Меня вкатили в большой лифт, Марианна нажала кнопку, и у меня захватило дух, как это бывает в лифтах. Приятно.

В кабинете я вставал на какие-то приспособления. Мне говорили что делать, и я делал. Упражнения для ноги. Если я смогу бегать благодаря им, то я готов делать их постоянно. Но постоянно не надо, сказали. Пока только раз в день по полчаса.

Марианна вывезла меня в коридор. Все-таки странное ощущение, когда ты не управляешь собой.

– А трава – зеленая? – спросил я. Глупый, конечно, вопрос.

– Зеленая, – как ни в чем не бывало, ответила она за моей спиной. – Посмотришь?

– Нет. – А сам уже пялился в коридорное окно.

– Поехали, посмотрим траву, – сказала Марианна и развернула коляску.

– А если там… – начал я, но осекся.

– Тот мальчик? Просто не обращай на него внимания.

Легко сказать. Увидев меня в коляске, он удостоверится в том, что я инвалид. Ну и ладно. Наверное, я не был уверен, что ну и ладно.

Мы добрались до изгороди. Трава зеленая, изгородь тоже. Меня это почему-то успокоило. Если бы трава пожелтела и падал снег, я бы расстроился. Это значило бы, что я лежу тут очень долго. Как Дылда.

Вспомнил о ней, и стало как-то муторно. Что там с ней?

– Вот, – сказала Марианна, показывая мне на дырку в живой изгороди. Ну и что?

Приглядевшись, я увидел черный нос. Собачий. Он просунулся в эту дырку и тут же исчез.

– Не бойся, мальчик, это друг.

– Я и не боюсь, – ответил я. Чего это я боюсь?

– Я не тебе, – рассмеялась Марианна. – Я собаку называю мальчиком.

Ну да, само собой, собаку мальчиком. Ладно.

Она вытащила из кармана халата кусок хлеба, завернутый в салфетку, торопливо развернула. Черный нос появился снова, а затем и глаза – маленькие, карие.

– Ну что, малыш, будешь кушать?

Она положила хлеб на траву возле изгороди, и «малыш» ухватил его одним махом и скрылся в зелени.

– Вот почему я смотрю на изгородь, – подытожила Марианна.

Да я и так уже понял. Я тоже люблю собак. Марианна вытряхнула из салфетки крошки и убрала ее обратно в карман. Я смотрел на ее руки: они были красноватыми, похожими на вареную колбасу, пальцы подрагивали, когда она сворачивала салфетку. Она вытерла руки о халат, как ребенок, и в этот момент ее руки показались мне мягкими и какими-то округло-добрыми.

– Извините, где я могу увидеть заведующую?

– В ее кабинете. Он на втором этаже…

– Я знаю, где ее кабинет. Ее там нет, – нервно перебил мужской голос. Я поднял голову, чтобы посмотреть, кто это. Напротив моего лица висела его загорелая рука в дорогих часах, которая покачивалась, когда он говорил. Лицо тоже загорелое. – Мне нужно заплатить за содержание дочери.

Марианна как-то вся поджалась. Добрую руку, которая только что висела тут же, передо мной, убрала в карман.

– И бежать, – добавил незнакомец.

– Подождите секунду, я отвезу мальчика и найду заведующую. Подождите секунду.

Она заторопилась, повезла меня по кочкам к дорожке. Мужчина увязался за нами.

– Как там Бэла? – спросил он. – За ней хороший уход?

– Хороший, да, – закивала головой Марианна. По крайней мере, мне так показалось, сам я не видел. Но представил именно это – как она мелко-мелко кивает головой, не глядя на этого человека, а он идет рядом, стараясь прибрать свой крупный шаг, чтобы не перегонять, идти вровень. Но видел я только вползающую под мою коляску траву. Как на конвейере. Все быстрее и быстрее вползающую – и вот мы на дорожке.

– Вам лучше подождать здесь, заведующая спустится к вам, я ей передам.

– Хорошо. Только побыстрее.

Мы помедлили у входа. Видно, Марианна хотела ему еще что-то сказать или спросить, но не решилась. Резко вкатила меня в помещение и, не сбавляя шага, катила и катила.

– Кто это? – спросил я, но она не ответила.

– Кто это? – повторил я. Она тоже повторила свое молчание.

Мы прибыли в мою палату очень быстро. Марианна поспешно помогла мне перебраться в кровать, откатила коляску в угол.

– Кто это?

В принципе, мне было без разницы, кто это. Но почему она не отвечает? Это что, тайна какая-то?

– Мне уже идти надо, моя смена закончилась, – формально проговорила она.

– Разве вы не пойдете искать заведующую? – спросил я.

Марианна тихо вышла.

24

Я ждал, когда стемнеет. Когда стены снова станут из белых серыми. Когда лунные квадраты займут свое место на моей стене. Я ждал.

– Дылда, – позвал я. Розетка все так же отрешенно, как обычно, взирала на меня. Ей все пофиг, этой розетке. – Дылда! – еще раз шепотом позвал.

– Антоша!

Ее голос звучал радостно. Я чуть не подскочил на кровати. Заулыбался, как кретин.

– Дылда… – слова давались мне тяжело. – Дылда… У тебя все нормально?

– У меня хорошо.

– А ночью… Там что-то с тобой делали?

– Все хорошо.

– Ну делали же.

– Белая сестра. Укол, – Дылда всхлипнула, и мне стало не по себе.

– Это из-за меня.

– Антоша.

– Из-за меня, – я хотел извиниться, но нужные слова застряли в горле. Не мог.

– Все хорошо, Антоша. Правда, – почему-то стала картавить и как-то растягивать слова, как будто ей они тоже тяжело давались.

– Я читал вчера книгу, – сказал я и задрал голову, чтобы посмотреть на растрепанные страницы, собранные в стопку и лежащие сейчас на тумбочке.

– Да? – заинтересованно произнесла Дылда, но больше ничего не сказала. Наверное, боялась снова просить меня почитать ей.

– Хочешь, почитаю тебе? – предложил я.

– А можно?

– Можно.

Я потянулся за книгой, точнее, за тем, что от нее осталось, настроил лампу так, чтобы она светила прямо на листки в моей руке.

– Антоша.

– Что? – я искал страницу, на которой мы остановились тогда. Кажется, двадцать седьмая.

– Я тебя все равно люблю. Ну, даже если ты меня нена… н-ненавидишь. Вот.

Несколько страниц упали, пришлось порыскать по полу рукой, прежде чем я их нащупал.

– Слышишь? – спросила она.

– Слышу.

– Вот.

«В салоне теплохода звучала музыка. Исполнялась вторая симфония Калинникова, любимая в семье Герцевых», – стал читать я с того места, которое первым ухватил взглядом. Дылда за стеной притихла, слушая.

25

– А эта девочка, за стеной. Она…

– Бэла?

Я чуть не уронил таблетки.

– Бэла? Это она – Бэла?

– Да. Это ее имя.

– Которая вот тут, за этой розеткой живет? Это и есть Бэла? – все удивлялся я. Неужели то был ее отец – с загорелой рукой и дорогими часами?

Марианна посмотрела на меня отрешенно.

– Пей таблетки. Тебе же врач все объяснил. Если не будешь пить…

– А почему он не похож на нее?

– Кто?

– Он же загорелый. А она белая.

Белая Бэла. Ей идет это имя. Под цвет стен больницы.

– Пей таблетки.

Я затолкал пресловутые таблетки в рот, глотнул воды из стакана в розовой руке Марианны.

Это был ее отец. Он даже не зашел к ней.

А мой? Если увидит меня в коляске… А вдруг он приходил, видел и решил не подходить ко мне. Кому нужен сын-инвалид?

– Выпил? Точно проглотил?

Стакан в розовой руке все еще торчал перед моим лицом.

– Да. А часто он приходит?

– Кто?

– Ее отец.

Марианна забрала у меня тарелку с недоеденной кашей и потонувшим в ней куском хлеба, поставила на разнос. Подвинула стакан так, чтобы оставшаяся в нем вода не расплескивалась, когда она понесет.

– Только чтобы оплатить ее содержание, – сказала она наконец. – Раз в месяц.

– А сколько ей лет?

– Пятнадцать.

Ничего себе! Я думал, ей лет двенадцать, хотя по общению она тянет на все восемь.

– Марианна.

– Что?

– Передайте мой кусок хлеба собаке.

Марианна, наверное, впервые за сегодня посмотрела на меня, улыбнулась.

– Хорошо. Передам.

26

– Я нарисовала что-то карандашом под кроватью.

– Что?

– А я не скажу.

– Ну ладно.

– Я просто смотрю в окно, а потом рисую карандашом.

– Деревья?

– Нет.

– Парк?

– Неа.

– А что?

– Не скажу.

По голосу слышно, что Дылда радуется этой игре: я спрашиваю, а она скрывает. Ну и пусть. Я вот разглядываю провод, идущий от розетки к потолку. Уже в который раз. Сегодня не приходила мама, у них совещание было на работе. И папа тоже не приходил, и не только сегодня.

Я снова выезжал в коляске на прогулку. Меня катила та, другая. Она просто выкатила меня на дорожку и остановилась. Я вглядывался в дырку в живой изгороди, но с такого расстояния ничего не смог различить – торчит ли черный нос?

Костлявый пацан издалека лыбился мне, но подойти, чтобы назвать меня инвалидом, не решался: караулила медсестра. Так я и простоял в коляске на одном месте, не осмелился сам крутить колеса.

– Я видела тебя в окно, – тем временем говорила Дылда.

– Да? – рассеянно переспросил я. Я вспомнил, как потянулся было к колесу рукой, но так и не смог до него дотронуться. Казалось, что если я сам начну управлять коляской, то больше никогда с ней не расстанусь. Это что-то вроде «назвался груздем – полезай в кузов». Не хочу в кузов.

– Да, – ответила Дылда и захихикала. – Я смотрела, а ты не видел! Не заметил.

– Да, я не видел.

– Ты сидел в коляске.

– Да, сидел.

– А зачем?

Сам не знаю. Зачем я вообще выезжаю в таком жалком виде во двор – чтобы каждый мог посмотреть на нового инвалида?

– Зачем? – повторила Дылда.

– Затем.

– Не скажешь?

– Нет.

– А я не скажу, что рисую под кроватью! – снова развеселилась она. – Ты хочешь знать?

– Очень, – я вяло водил пальцем по стене.

– А я не скажу! – снова рассмеялась она.

Ну, хоть кому-то весело.

– Я карандаш под подушку засовываю, – с гордостью сообщила Дылда.

– Зачем?

– А мне нельзя карандаш. Острый, можно поцарапаться. Так сказали, а я засовываю под подушку!

– Молодец.

Глаза у меня слипались, да и разговор про карандаш поднадоел. Я стал проваливаться в сон.

– Антоша, Антоша, – слышал я сквозь какую- то мутную пелену, а перед глазами стояло папино лицо. Папа улыбался.

27

Сделал еще несколько движений ногой.

– Может, еще?

– Не торопи события, мальчик. Сколько положено.

Но я мог еще. Мне кажется, нога стала лучше. Мне кажется. Не думал, что такое будет со мной, но я мечтал о костылях. Да, именно так. С тех пор, как езжу в коляске, я мечтаю снова перейти на костыли, а потом отказаться и от них.

– Садись, Антон, – молодая медсестра, наверное, новенькая, наконец-то посмотрела в карточке мое имя. А то мальчик, мальчик…

Я уселся в кресло с ее помощью.

– До завтра, – махнула она рукой мне и широко улыбнулась. Странная какая-то.

У кабинета меня уже ждала Марианна.

– Поехали кормить Тобика, – заговорщически, как девочка, шепнула она мне. Хотя лицо, точнее, розовая щека, которую я увидел, когда она мне шептала, осталась серьезной. Если щека вообще может быть серьезной.

– Поехали, – согласился я.

Значит, она назвала его Тобиком. Хорошо хоть не Шариком.

Мы подъехали к изгороди. Появился черный нос.

– Заберите его себе, – сказал я. Мне нравился этот черный нос.

– У меня мама болеет, – вздохнула Марианна, разламывая кусок хлеба пополам.

– Так вылечите ее, вы же медсестра.

Марианна усмехнулась и снова вздохнула:

– Не все так просто.

Она протянула кусок хлеба торчащему из листвы носу. Тот проворно схватил кусок и исчез. Через несколько секунд он снова появился – за новой порцией.

– А вот что у меня еще есть для тебя, Тобик, – ласково проговорила Марианна и вытащила из полиэтиленового пакетика кусочек мяса. Нос обрадовался мясу и съел его, не жуя.

– Возьмите Тобика. Вы же добрая.

– Нельзя всех спасти. Даже если ты добрый.

– Можно.

Марианна молча сворачивала пакетик, чтобы убрать его в карман. Она снова вздохнула и развернула мою коляску по направлению к дорожке. В конце дорожки стояла мама и рядом с ней какой- то мальчик. Почему это мама не в обычное время? А, наверное, сегодня суббота. Или воскресенье. А что за пацан с ней? Ой, нет.

– Марианна, давайте свернем куда-нибудь.

– Там твоя мама, ведь правда?

– Давайте свернем.

– Она, видимо, тебя ищет.

– Нет.

Но Марианна покатила меня вперед. Именно туда, где меня ждал жестокий удар судьбы. Зачем ты так со мной, мама?

Витька обернулся и с каким-то диким лицом следил за моим приближением. Наверное, его посетила та же мысль, что и меня, – свалить куда-нибудь, пока не поздно. Но нет. Надо стоять и пялиться, как я подъезжаю: таковы правила игры. Неужели мама не предупредила его, что я в инвалидной коляске?

– Привет, – сказал Витька. Вместо обычного «здорово», как у нас принято. Или здесь, в больнице, это прозвучало бы не здорово? Если бы Витька слышал эту шутку, он бы посмеялся. Да и я бы посмеялся. А так мы просто уставились друг на друга. Я даже не ответил на его скорбный «привет».

– Антоша, вот Витя к тебе пришел.

Как будто я не вижу. Хотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, вместе с этими «приветом», «Антошей», коляской и диким взглядом Витьки. Я отвел глаза и рассматривал траву. Ничего особенного, просто трава. Но можно ее порассматривать, когда хочешь провалиться сквозь землю.

– Вы поговорите пока, – и мама отошла в сторону, стала прогуливаться по дорожкам больничного парка.

– Вот, решил прокатиться, – криво усмехнулся я. Лучше бы молчал.

– И как? – поддержал жалкую беседу мой друг. Вообще-то мы с ним одного роста, но сейчас он возвышался надо мной, спрятав руки в карманы.

– Нормально.

– Ты теперь всегда так…

– Нет, – перебил его я. Как он мог подумать? Хотя… а что бы подумал я сам? – Только пока в больнице.

Витька выдохнул так, как будто копил воздух ради этой минуты неделю, а то и больше.

– Просто пока мы тут стояли, приходил врач и рассказывал твоей маме про какой-то кризис, – затараторил он облегченно.

– Кризис в стране?

– Да в какой стране? Кризис твоей болезни.

– А что это?

– А я знаю? Вот я и подумал, что, наверное, это плохой кризис, когда увидел тебя в коляске.

– Нет, нет, коляска не навсегда.

Мы помолчали. Витька бросил несколько быстрых взглядов на меня. Наверное, ему тоже было неловко, что он стал на десять голов выше меня.

– Как в школе?

– Да как всегда, – обрадовался знакомой теме Витька. – Русичка прессует, математичка болеет, ее заменяет другая, ты ее не знаешь. Она еще хуже.

– Чем наша математичка?

– Да даже чем русичка.

– А Пашка?

– Пашка? Да нормально он, – Витька пнул траву.

– Поссорились, что ли?

– Да.

– Из-за чего?

– Да так.

Вот тебе раз. Раньше секретов друг от друга у нас не было. Да и вообще, Витька как-то поменялся. Может, выше стал? Сидя я не мог об этом судить.

– Не хочешь говорить, не надо, – почти обиделся я. Хотя внутри было какое-то смутное ощущение, что теперь Витька имеет право скрывать от меня что-то или не скрывать. На его усмотрение. Он стал как-то дальше, что ли. И мы как будто не разговариваем сейчас, а переписываемся: я ему фразу – он мне, и так далее.

– Да мелочи.

– Из-за девчонки, что ли? – округлил я глаза. Раз мелочи, то, наверное, из-за девчонки. Ничего себе.

– Забей.

– Ну, а вообще как?

– Нормально.

Витька ботинком перекатывал камешек с места на место, я только сейчас заметил, что он это делает на протяжении всего разговора, чтобы на меня не смотреть. Пришел, наверное, только потому, что надо. Надо же навестить бедного больного друга? Надо. Я смотрел на этот камешек под его ботинком и закипал. Друг, называется.

– Ну и катись отсюда, – процедил я. Хотя катиться-то полагалось скорее мне. С моей коляской.

– Ты чего? – Витька наконец оторвал взгляд от камешка и переместил его на мое лицо.

– Ничего.

– Тоша…

– Просто ты мне ничего не рассказываешь, а пришел только из чувства долга! Стоишь, мнешься, не знаешь, что сказать.

– А ты бы знал, что сказать мне, если бы я в коляске сидел с унылым лицом, а ты стоял рядом на собственных ногах?!

– Не знаю.

– Вот именно!

– У меня унылое лицо?

– Да!

– Ну и пошел ты.

– Ну и катись!

И я покатился. Сам не заметил, как принялся вертеть колеса самостоятельно, никто меня не вез. Марианна углядела это и быстрым шагом направилась следом. Мама тоже не отставала. По крайней мере, я так подумал, когда зацепил их взглядом. Но потом я развернул коляску, и они остались где- то позади. Марианна догнала меня уже у дверей больницы. В палате добавилась и мама.

– Зачем ты его привела?

– Но, Антоша, он сам захотел тебя навестить.

– Чтобы увидеть, что я инвалид?

– Ты не инвалид.

Марианна проворно откатила кресло в угол и вышла.

– А почему я в инвалидном кресле?!

– Ты прекрасно знаешь, что это временно, Антоша.

– А кризис? Врач говорил про кризис. Это, скажешь, хорошо? Кризис не бывает хорошим. Когда кризис, продукты дорожают.

Мама слегка улыбнулась и отвернулась. Видимо, чтобы скрыть улыбку. Что тут смешного?

– Кризис – это не обязательно, когда продукты дорожают.

– Я просто сказал, что это плохо! А ты смеешься надо мной!

– Я не смеюсь над тобой, Антоша. И кризис – это не плохо. Кризис болезни – это резкое улучшение. Не всегда улучшение, конечно, но резкое.

Я как-то разом сдулся, притих. Не всегда улучшение?

– А у меня?

– У тебя улучшение, – улыбнулась мама. – Врач сказал. Только это значит, что теперь нужно еще больше стараться, чтобы выздороветь. И не бояться коляски, она пока что тебе нужна.

– Конечно, я буду стараться, – злость как рукой сняло. Врач сказал – улучшение. В порыве радости я даже с какой-то нежностью посмотрел на коляску. Она – герой больничного тыла – скромно притулилась в углу. Мне разом стало и легко, и иголкой укололо чувство вины – зачем я тогда накричал на Витьку, раз я здоров?

Видно, я сильно разулыбался, поэтому мама сказала:

– Погоди, радоваться рано, для выздоровления еще очень много нужно сделать: и ногу разрабатывать упражнениями, и таблетки пить, и капельницы.

– Да буду я, буду, – отмахнулся я. Ничего не мог с собой поделать, улыбка вросла в мое лицо и не желала исчезать. Я даже хотел постучать в стену, Дылде, чтобы она тоже слышала, что я скоро выздоровлю.

– И это произойдет нескоро, – сказала мама.

– Почему нескоро? Ты же говоришь, резкое улучшение.

Умеет мама подбодрить.

– Кризис – это резкое изменение течения болезни, как выразился врач. Это значит, что теперь улучшение стало возможным.

– Ты можешь говорить по-человечески? – кажется, в моем настроении произошло резкое ухудшение.

– Теперь ты пойдешь на поправку, но на это уйдет время. Тебе нужно быть терпеливым. Я просто не хочу, чтобы ты снова разочаровался, – сказала мама и инстинктивно посмотрела на растерзанную мною книгу, которая лежала на тумбочке ровной стопочкой. А что, уложил я ее аккуратно!

– Я ее читаю, – буркнул я, проследив за ее взглядом.

– Вижу… Поэтому и говорю: тебе нужно много терпения, Антоша. Чтобы стать снова здоровым.

– Снова здорово, – опять пробурчал я.

– Эх, Антошка. Хороший мой, – мама погладила меня по волосам.

– Ну мама!

И как будто погладить по волосам ей было мало, она – это уж слишком! – еще и поцеловала меня в лоб! Я отвернулся к стене. Я уже взрослый для таких вещей.

– Спать хочу, – соврал я и закрыл глаза. Мама снова погладила меня по волосам.

– Ладно, спи.

И вышла из палаты.

28

– Пятьдесят седьмая.

Я открыл эту страницу. Странно, что она запомнила. И принялся читать. Я уже привык читать книгу Дылде вслух. Ей нравилось, хоть, как я думаю, она половину и не понимала.

Дошел до того места, которое видел, когда падал с кровати: как девушка провела ладонью по щеке Акима, а он поцеловал ее в ладонь. «Не заводи ты меня, не мучай и сам не мучайся! Слышу ведь, слышу, ворочаешься на холодном полу, не маленькая, не девочка… – читал я, а сам краснел. – Погибать, так вместе. Погибать, так… О-о, господи!..»

И что-то мне подсказывало, что речь не о войне, в которой обычно погибают нормальные люди. Мне стало стыдно и как-то еще, я не понял. Я замолк и посмотрел на розетку. А она понимает, о чем здесь написано?

– Антоша. Почему не читаешь?

– А ты понимаешь, о чем тут? – спросил я и почувствовал, как горят уши. Пусть лучше не понимает.

– Они… не знаю. Не понимаю.

Ну и ладно.

И это ей-то пятнадцать лет!

– Мне нравится, как ты читаешь. Я слушаю. Мне больше никто не читает. Только ты.

– Они здесь… целуются, – сказал я. Зачем я это говорю? Что-то сладкое разливалось во мне, хотелось поговорить на эту тему. Пусть даже с Дылдой, которая ничего не понимает.

– Целуются?

– Да. И обнимаются.

Мне стало совсем жарко. О таких вещах, наверное, не в больнице надо говорить, а где-нибудь в лагере, в палатке, при керосиновой лампе. В прошлом году в лагере, в палатке, мы с пацанами обсуждали игры. Кто до какого уровня дошел. Вот мелкие были!

– Целуются, – мечтательно повторила Дылда и вдруг глупо захихикала. Все-таки что-то понимает.

Мне стало как-то совсем стыдно, как будто мы с ней… В общем, я продолжил читать и читал уже без остановки. Дылда молчала и слушала. И только когда я выдохся, глаза слипались и я сложил листы и потянулся к кнопке, чтобы выключить лампу, она спросила:

– Антоша, а ты бы меня поцеловал?

Вот блин.

– Антоша, – позвала она, потому что я молчал.

Я вспомнил ее лицо в окне, лоб, прислоненный к стеклу, нитку слюны, свешивающуюся изо рта. Меня передернуло.

– Нет, – ответил я честно. Пусть лучше честно, чем врать про такое. Даже если сейчас заорет.

Дылда молчала. Я ждал, прислонив ухо к розетке. Вслушивался в ее дыхание.

– А я бы тебя да, – просто сказала она. И больше ничего не говорила. Мы лежали молча, пока не уснули. Не знаю, кто первый. Наверное, как всегда, я.

29

Вытащил кусок хлеба из кармана и подкатил к дыре в изгороди. Прилетели два воробья. Они уселись на изгородь и принялись крутить головами, рассматривая мой хлеб. Я положил хлеб на траву и стал ждать. Но черного носа не было.

– Эй, Соколов! Что такое? – ко мне неслась белая сестра, та, которая с поджатыми губами. Сейчас губы угловато изгибались, произнося слова. Она уже подошла вплотную ко мне, я глядел на нее снизу вверх. Видел низ подбородка и ноздри. – Говорила Марианне, не подкармливай псину! И ты туда же!

– А где он?

– Кто – он?

– Тобик.

– Сгинул, наверное, – сердито бросила она и рванула мою коляску на себя, я покачнулся. Белая сестра развернула коляску и покатила к дорожке.

– Чтобы больше такого не было! – рявкнула она за моей спиной. – По газонам нельзя кататься!

– По газонам нельзя ходить.

– Не умничай тут!

Я все оборачивался на дыру в изгороди, но уже почти не видел ее. Видел только край белого халата, который телепался за «белой сестрой» как-то нехотя.

Решил спросить у Марианны. Она сегодня вечером выходит на дежурство.

– Ты представляешь, это не Тобик, – с улыбкой ответила мне Марианна. Чего она веселится? Я ей сказал, что собака исчезла, а она веселится. – Это Тобианна. Девочка.

– И где эта Тобианна?

– У меня, я забрала, – Марианна улыбнулась и так и стояла, смотрела на меня радостно. Я тоже улыбнулся.

– Значит, теперь Марианна и Тобианна, – сказал я, и она рассмеялась даже. Не думал, что она умеет смеяться. Даже улыбка в ее исполнении удивляла меня. – Но у вас же мама болеет.

Мне казалось странным, что все решилось так просто. Я сказал: «Заберите собаку» – и она забрала. Я скорее поверил бы в то, что собака исчезла.

– Да, болеет. Но она сама предложила, – с готовностью ответила Марианна.

Ничего себе! Моя бы не предложила. У нас была собака, раньше, но это я выпросил. Я сам с ней гулял. Герда. Вспомнил ее, и мне стало грустно.

– А ты приходил ее кормить, да? – спросила меня Марианна. Посмотрел на нее снизу вверх. Веселая, как девочка, щеки розовые.

– Приходил – это сильно сказано, – буркнул я. – Птицы съели хлеб.

За стеной вдруг закричала Дылда. И еще какой- то сильный звук. Стук в стекло. Это было резко, неожиданно, и я испугался. Она барабанит в окно и кричит. Что с ней? Я инстинктивно глянул на розетку, пытаясь прочитать в ее круглом белом лице ответ.

Лицо Марианны мигом потемнело, сменило несколько выражений – растерянное, грустное и еще какое-то, я не понял. Она похлопала себя по карманам – наверное, искала ключ, – выскочила из моей комнаты. Крик и стуки продолжались, перемежаясь всхлипами. Что там с Дылдой?

Барабанит в окно и кричит.

Я хотел подойти к окну, посмотреть, что там, но вспомнил, что не хожу. Костыли у меня забрали, из коляски ничего не увижу. Поэтому я просто продолжил сидеть на кровати в каком-то оцепенении.

К крикам и всхлипам добавились еще обрывочные фразы Марианны, которыми, как я понял, она пыталась успокоить Дылду. Она с ней тихо разговаривала, и я не разбирал слов. Представил, как она пытается удержать ее за плечи, а Дылда вырывается, чтобы снова стучать в окно. Что она там увидела?

Крик внезапно вырос в хриплое «Нет!», и я испугался по-настоящему. Даже не испугался. Мне стало невыносимо. Я зажал уши. Но зачем? Чтобы просто не слышать, что происходит? Но ведь оно все равно происходит. Похоже, пришла белая сестра с уколом. Дылда уже не кричала, а орала. Я больше не зажимал уши. А она орала.

Бегала по комнате от стены к стене. Марианна что-то невнятно бормотала. Белая сестра командовала: «Руки ей держи. Руки!» Бухнули пружины кровати. Они скрипели и всхлипывали. Я представил Марианну, которая только что ласково уговаривала Дылду, а потом схватила ее за руки и держала.

– Па-па, – заикаясь от слез, проговорила Дылда.

Я лег лицом в подушку. Лицу стало душно и мокро. За стеной были слышны всхлипы, раз за разом все тише. Пружины больше не скрипели, шаги ушли из комнаты, оставив после себя только отзвук ключа в замочной скважине. Я лежал и не двигался, боялся пошевелиться. Чтобы не скрипнули пружины, не хочу их слышать.

– Дылда, – прошептал я, но подушка проглотила мой голос. Я повернул лицо к розетке.

– Дылда.

– Папа, – чуть слышно всхлипнула Дылда.

Розетка расплылась в белое пятно.

– Папа.

Я приблизился к ней близко-близко:

– Я здесь, Бэла. Я здесь.

30

Наверное, я уснул. Сквозь серую дымку слышал обрывки разговора. Или не разговора? Мне снился пират, который захватил мой корабль, я как раз достал шпагу, как вдруг он говорит:

– Не надо было вам ходить под окнами, она вас увидела, – назидательно так сказал. Я, не будь дураком, ответил:

– Я вам плачу деньги, а вы их отрабатываете. Все просто.

Но нет, это не я сказал.

Открыл глаза. Все вокруг серо. Поздний вечер? Ночь? Раннее утро?

Возле моей двери топтались и невнятно бормотали. Судя по голосам, мужчина и женщина. Не все слова долетали до меня. Обрывки.

– Спит…

– … чтобы хороший уход… времени нет.

– По нашей части лечить уже нечего! И давно! – внятно сказала белая сестра. Я узнал ее теперь. И снова перешла на шепот:

– … или забирайте… шестнадцать уже… не няньки… в психиатрической… заберите домой… и так держим по вашей просьбе… ответственность на себя… забрать домой… Вот поглядите на нее! – снова в голос сказала она и стала греметь ключами. Но этот звон резко прекратился, как будто тот, второй, схватил ключи рукой и сжал их в кулаке.

– Не надо. Вдруг проснется. Опять закричит.

– Я вам все сказала. Решайтесь, – как мне показалось, с угрозой проговорила белая сестра и потопала прочь от двери. Мужчина – я уже понял, кто это, – все стоял у двери. И я уже понял, что не у моей. У двери Дылды, своей дочери.

Он вздохнул. Долго держалась полная тишина. Я уж подумал, что, может, он успел уйти как-то беззвучно. Но тут он снова вздохнул. Потоптался немного на месте.

И ушел.

Я закрыл глаза и снова стал медленно погружаться в туман сна.

«Зачем они затеяли этот разговор здесь, у ее двери? И о чем вообще они говорили?» – спрашивал я у пирата. Но он только непонимающе глядел на меня.

31

Я не сразу сообразил.

Меня катила Марианна. Она снова стала молчаливой.

Ветки подрагивали от ветра, и я не сразу понял. Увидел сначала одну половину – серая штанина и рука в длинном рукаве рубашки. Потом – вторую. Он улыбался, а в руке держал футбольный мяч.

– Папа, – вырвалось у меня. То ли крик, то ли шепот. Папа улыбнулся шире. Марианна ползла, как черепаха. Специально она, что ли?

Папа подошел ко мне в два шага.

– Можно мы с сыном, – начал он говорить Марианне, но она кивнула ему и на полуслове отошла в сторону. Снова к изгороди пошла, мельком заметил я. Но мне было не до этого. Папа присел на корточки. Никто до него не догадывался так сделать, все стояли дубами-великанами надо мной. А он вот догадался! Мой папа.

– Вот, Антон, мяч тебе принес. Скоро понадобится.

Я взял мяч. Мяч оказался между мной и папой, я неловко покрутил его в руках. Мне он казался лишним сейчас. Я люблю мячи, люблю футбол, но… Папа это понял, должно быть: забрал у меня мяч, положил на траву. Я резко обнял его за шею, уткнулся носом в плечо. Я не хотел плакать, но так получилось.

– Сынок, – сказал папа. А я думал, он рассердится, что я плачу, как девчонка. Может, не заметил?

Он хотел отодвинуть меня, чтобы заглянуть в лицо, но я сжал его крепче, и мы так и сидели. Папе, наверное, неудобно было на корточках наклоняться ко мне, сидящему в коляске. Но он не шевелился. Только водил рукой по моим волосам. Как мама, но по-другому.

– Врач сказал, ты идешь на поправку, – сказал он.

– Папа…

Мы еще потом погуляли. Рассматривали муравьев, тех самых, огромных, которых я видел здесь. Их много. Мы даже нашли, где у них тут муравейник. Я спросил, действительно ли муравей самый сильный, папа сказал «да».

– А он сильнее меня? – понимаю, что глупый вопрос, когда сидишь в инвалидном кресле.

Папа задумался на минуту.

– Муравей не выбирает, быть сильным или нет: просто тащит свою веточку, и все. А ты можешь выбирать.

– Кто же выберет быть слабым? – удивился я.

– Бывает, – сказал папа.

Он умный, мой папа. Я задумался над его словами, но ненадолго. Появилась Марианна: оказывается, мне пора на гимнастику для ноги. Я улыбнулся Марианне, хоть она сегодня и хмурая какая-то.

Папа подал мне мой мяч и сказал, что придет завтра. Он придет завтра!

Я перекатывал мяч в руках и улыбался. Наверное, со стороны выглядело глупо, но ничего не мог с собой поделать. Мяч приятно поскрипывал, если провести по нему пальцем. Новенький. Мой.

В кабинете лечебной гимнастики я в который раз делал одни и те же упражнения для восстановления ноги. Делал и улыбался. Я никак не мог прекратить, рот просто сам тянулся к ушам!

Смотрел в окно во время упражнения. Устройство, напоминающее станок для балерины, держась за которое нужно было медленно идти, находилось у окна. Там, внизу, Марианна вернулась к живой изгороди. Я взглянул на ее добрую спину и улыбнулся еще шире. Если бы она обернулась сейчас, я бы, наверное, даже рукой помахал. Но она стояла и смотрела на дыру в изгороди, пока там не показалась морда. Я различил с трудом черный треугольник собачьего носа. В чем дело? Она же забрала его. Точнее, ее – Тобианну.

Старался улыбаться и дальше, но уже не получалось. Собака. Почему она снова там? Появилось неприятное чувство, которое разрасталось с каждым моим неумелым шагом у «балетного станка». Я хотел, чтобы все это поскорее закончилось. Я хотел обратно в палату. Я хотел… Я не знаю, чего я хотел.

– Марианна, – сказал я и хлебнул супа. Суп был мутный и бледный. Плавали какие-то белые хлопья, похожие на снег. И пара крупных кусков картошки. Вялый суп. Я разглядывал его, не желая смотреть на Марианну.

– Что? – спросила она.

Я молчал. Мне сковало рот от слов, которые было трудно произнести. Со мной бывает.

– Та собака, – выдавил я из себя. И все, больше не смог выдавить ничего. И не хотел слышать ответ.

Марианна помолчала. Лучше бы она ушла сейчас. Просто ушла.

– Я вернула ее. Маме хуже стало. Она передумала насчет собаки.

– Мама запретила заводить собаку? – я возюкал кончиком ложки в тарелке, распугивая белые хлопья непонятного происхождения. – Я думал, у взрослых так не бывает. Я думал, взрослые могут завести собаку не спрашивая разрешения. Я думал, вы взяли собаку, когда сказали, что взяли ее, – разошелся я. – Я думаю, муравей, если бы мог, взял бы собаку, раз сказал, что возьмет ее, – совсем уж не к месту сказал я. Хотя именно так я и думал. Муравей взял бы. Он бы утащил ее в муравейник на своей спине, кормил и гулял бы с ней.

Марианна поднесла к моему лицу блюдечко с таблетками.

– Не забудь выпить.

Я сам не знаю, как так получилось. Резко поднял руку, стукнул по блюдечку, оно полетело вместе с таблетками сначала вверх, потом вниз, провернулось вокруг себя, брякнуло и разлетелось осколками по полу.

– Принесу новые таблетки, – невозмутимо сказала Марианна, хотя, я заметил, рука у нее дрогнула, когда я выбил из нее блюдечко. Жалкая розовая рука в белесых пятнах, как вареная колбаса с колечками жира.

– Муравей сильнее вас, – я отвернулся к стене. Марианна вышла.

32

– Дылда.

Я хотел рассказать ей. Со мной что-то творилось непонятное, я был счастлив и несчастен одновременно. Нога. Папа. Собака. Новый мяч. Навалилось все сразу. Хотелось плакать и смеяться.

– Дылда.

Я хотел рассказать. Это был странный день.

– Дылда.

И ночь. Я вспомнил странный сон. Хотел рассказать Дылде свой сон. Про пирата, который разговаривал с белой медсестрой. О чем они там говорили?

– Дылда! – сказал я в голос, почти касаясь губами розетки. Что она там, уснула, что ли?

Я услышал за стеной шаги. Они прошли комнату сначала в одном направлении, потом в другом. Что это она там расхаживает?

– Дылда! Зову тебя, зову.

Шаги притормозили и затихли. Потом снова зазвучали и направились… в мою палату. Я удивился и вжался в стену. Шаги приблизились к моей двери. Неужели она сейчас войдет? И почему ее не заперли на ключ, как обычно? Я почти испугался, что она войдет. Не знаю, хотел бы я этого или нет. Не уверен. Я не был готов встретить ее вот так…

– Ты что шумишь? Кого зовешь? – сердито сказало лицо, просунувшееся в мою дверь. Это белая сестра. А почему Дылда не кричит? Она же ее боится.

– Девочку зову, – ответил я, не понимая, что говорю. Она же теперь узнает, что мы общаемся через стену. Хотя разве общаться запрещено?

– Какую девочку? – нарисованные брови поползли вверх. – А, Бэлу, что ли? Можешь не звать. Наконец-то избавились.

Почему-то совсем не удивилась, что я зову Бэлу. Что я общаюсь с ней… Что значит «избавились»?

– Что? Как? – спросил я. Шутит, что ли. Может быть. Такие люди обычно не смешно шутят, а считают при этом, что очень остроумны.

– Перевели ее наконец куда надо.

– А… куда надо?

– В психушку, куда. Дурочка ведь. Шестнадцать ей стукнуло.

Я слился со стеной. По крайней мере, сейчас я бы не отличил себя от стены, если бы смотрел со стороны. Мне так казалось. «Ей стукнуло шестнадцать», – крутилась у меня в голове мысль, слишком незначительная, чтобы заслонить собой другую – огромную и страшную. Шестнадцать. Шестнадцать… У нее был день рождения?

– Когда?

– Что – когда?

– Шестнадцать стукнуло, – у меня пересохли губы. Почему я спрашиваю такую ерунду? Какая разница, когда ей стало шестнадцать лет? Какая, к черту, разница? Я вспомнил, как она повторяла: «Мне мама торт резала. Я свечи задула».

– Сегодня, – ответила белая сестра и тут вдруг ощетинилась: – А ты что, самый любопытный, все тебе надо знать? Подружка твоя, что ли?

– А когда?

Она уже собиралась уйти. Кажется, я выкрикнул этот вопрос. Она снова появилась в проеме.

– Что – когда? Я же сказала уже – сегодня…

– Когда она вернется?

Медсестра усмехнулась. Она усмехнулась, в то время как я превращался то ли в камень, то ли в воздух. Выдержала паузу. Я ждал.

– Никогда. Отец ее сдал.

Отец.

Сдал.

Я вспомнил ночной разговор. «… или забирайте… шестнадцать уже… не няньки… в психиатрической… заберите домой…»

Заберите домой.

– Он домой ее забрал? – тупо промямлил я.

– Ха, забрал, как же! Не слышишь меня, что ли?! Сдал он ее в психушку! – рявкнула сестра. Ей надоело со мной разговаривать. Она ушла, прихлопнув дверью щель, через которую со мной говорила.

Я смотрел на ручку двери. Она поблескивала. Солнце садилось. Ручка двери круглая, позолоченная. Если смотреть на нее близко, можно увидеть свое лицо. Оно искаженное – надутое или, наоборот, тонкое, как стручок. Как в комнате смеха.

Я не дочитал ей книгу. Семьдесят четвертая страница. Она не узнает продолжение.

Никогда. Отец ее…

Я взялся за ручку. Она перестала блестеть под моими пальцами.

… сдал.

Я держался за стену, но все равно наступал на больную ногу. Так бывает: когда у тебя две ноги, то по привычке наступаешь сначала на одну ногу, потом на другую. Даже если на одну из них тебе наступать нельзя.

Повернул позолоченную ручку. Не сразу. Сначала просто стоял носом в дверь. Не знаю зачем.

Ее дверь рядом с моей. Она открыта настежь. Я остановился возле нее. Просто стоял, хотя стоять трудно. Стоял на левой ноге, правую подгибал. Сел на пол. Сидеть проще.

«Антоша».

«Да что тебе? Что ты пристала ко мне?»

«Привет».

«Привет! И пока!»

«Нет. Скажи просто „привет“. Так здороваются: просто „привет“».

Сидел полчаса наверное, или дольше. Дверь была все так же распахнута. Сейчас, когда там никого… Ей некого держать в белых стенах. Там никого. Никого? Я должен был проверить. Зайти. Я для этого пришел. Я повторил себе это несколько раз, но продолжал сидеть.

«Книга не может умереть. Она не живая».

«А мы?»

«Что – мы?»

«Мы живые?»

Заглянул. Увидел край кровати. И снова уставился в коридор. Солнце почти село. Рыжая полоса все поднималась к потолку, вытесняемая серой тенью.

«Я тоже живая?»

«Да».

«А как ты понял?»

Зашел, остановился на середине комнаты, смотрел на матрас, свернутый трубочкой. Полосатый. Сине-зеленый.

Тихо.

Рядом с кроватью на полу лежал карандаш. Коричневый.

«А у меня есть карандаш».

Я опустился на колени, поднял его. Кончик изгрызен. Грифель тупой.

«Я тру его об стену, а то он тупой».

«Ты тоже тупая».

«Я знаю. Мне так говорят».

Мял в пальцах карандаш, стоя на коленях. Сжал его в руке до боли. Прямо перед моими глазами вились голые серые пружины кровати, натянутые и неподвижные.

«Я что-то делаю под кроватью».

Я боялся. Никогда меня не страшили монстры под кроватью. Я смело забирался туда и в три года, даже когда в комнате было темно.

А сейчас боялся – того, что увижу. Что я там увижу?

«Я что-то делаю под кроватью».

«Что?»

«Это секрет. Я тебе, наверное, расскажу. Потом».

Я наклонился, чуть не ударился головой о перекладину. Темнота начала забираться под кровать, но еще не распластала там свое серое тело. Я увидел стену. Я сжал в руке карандаш сильнее.

«Я просто смотрю в окно, а потом рисую карандашом».

«Деревья?»

«Нет».

«Парк?»

«Неа».

«А что?»

На стене тут и там были линии. Хаотичные, рваные, прерывистые. Жирные и тонкие, вперемешку. Среди этих линий на меня смотрел мальчик с растрепанными волосами, большими глазами, в полосатой футболке. Мальчик улыбался робкой изогнутой линией.

Под мальчиком неровным почерком было выведено: «Антоша».

«Антоша, я люблю тебя».

«А я тебя – нет. Я тебя ненавижу!»

«Антоша».

«Ненавижу тебя, поняла? Дура».

Я забрался под кровать весь. Я лег на пол. Я смотрел на мальчика.

«Ты дура! Психичка! Ну и правильно, что он к тебе не приходит, поняла?!»

Мальчик вместе с надписью стал расплываться перед моими глазами.

«Антоша».

«Что?»

«Я тебя все равно люблю. Ну, даже если ты меня нена… н-ненавидишь. Вот».

Я уже видел только какие-то размытые очертания и стал их тереть. Начал с буквы «А». Я возил по шершавой стене рукой, как по наждачке. Буква не стиралась. Стиралась рука. Провел ладонью по лицу мальчика. Появились красные полосы. Мальчик продолжал робко улыбаться. Я хотел стереть эту улыбку. Эти огромные глаза. Почему они такие огромные? Я хотел их стереть. Все стереть. Навсегда. Чтобы его тут не было, этого мальчика. Чтобы не было этой надписи – «Антоша». Никогда.

«Папа…»

Чтобы эта стена… эта чертова больничная стена… как и задумано, как ей и полагается…

«Папа…»

… чтобы она стала такой, какой и должна быть – «Папа».

«Я здесь, Бэла. Я здесь».

– белая.

Content

Елена Бодрова
Белая. Разговор через стенку больничной палаты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32