Алла Авилова

Исчезнувшая сестра

Все персонажи и события в книге являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми и событиями могут быть только случайными, а оценочные суждения персонажей необязательно выражают взгляды автора.

Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем.

Евангелие от Фомы

© Авилова А., текст, 2021

© ООО «Феникс», 2022

Часть 1

Потрясения

1

В тот обычный июньский день, перед обедом, я ждала звонка Кира, а позвонила Ольга Марковна, моя мать:

– Я должна тебе кое-что сообщить.

Здесь она сделала паузу, а я подумала: «Значит, все-таки не выдержала».

У нас с матерью не было отношений уже шестнадцать лет. Она сама их разорвала. Разорвала после того, как я нашла своего отца, которого она ненавидела. Узнав об этом, она сказала мне, что я ей больше не дочь, и потребовала, чтобы я называла ее по имени-отчеству: Ольга Марковна. Да и вообще, начала жить отдельно, раз я хочу все делать по-своему. После того, что она мне тогда наговорила, я и сама не хотела называть ее мамой. И не хотела оставаться с ней жить.

В раннем детстве я любила свою мать. Еще больше – своего отца. Но когда Ольга Марковна выгнала папу из дома, я любить ее больше не могла. А она меня, как я подозревала, вообще никогда не любила. После нашей ссоры из-за отца я в это окончательно поверила. Когда я ей в тот вечер заявила, что она меня больше не увидит, Ольга Марковна только рассмеялась. Я собрала свои вещи и ушла от нее навсегда. С тех пор я жила с убеждением, что моя мать, кроме себя, всегда любила только одного человека – свою дочь Элеонору, мою младшую сестру. Они до сих пор жили вместе.

То, что Ольге Марковне вдруг потребовалось мне «кое-что сообщить», я сочла хитростью. Если бы действительно была какая-то семейная новость, которую мне надо было знать, мне позвонила бы Эля.

Элеонору я после разрыва с матерью тоже больше не видела. Встречаться со мной Ольга Марковна ей тогда запретила, но мы переговаривались за ее спиной все эти годы по телефону. Так что я почуяла в «кое-что» Ольги Марковны сладковатый дымок трубки мира и сжалась от мысли, что мать намеревается мне ее протянуть. Так просто взять от нее трубку мира я была не готова.

– Кое-что? – переспросила я холодно, защищаясь от манипуляций, к которым Ольга Марковна всегда была склонна в отношениях со мной. Конечно же, будь это кто-то другой, я сочла бы такое начало разговора нормальным, но это была Ольга Марковна.

– Эля пропала, – сказала она.

Поскольку это прозвучало бесстрастно, смысл услышанного не сразу дошел до меня. Такой бесстрастной, да еще в подобных обстоятельствах, я свою мать не помнила. Откуда мне было знать, что это результат транквилизаторов, на которых она жила последнее время.

А между тем Ольга Марковна продолжала тем же тоном:

– Эля уехала отдыхать в Сочи и не вернулась. От нее нет никаких известий… Уж полтора месяца прошло… С ней что-то случилось… Сочи – криминальный город. Я уже ходила в полицию…

– Зачем сразу думать о криминале?! – вылетело из меня.

Откуда именно вылетают слова, если их еще не было в голове?

В следующий момент я услышала в трубке короткие гудки.

* * *

Итак, я сначала разозлилась. Конечно, это было грубо, недостойно, бесчеловечно, и, надо сказать, я сразу же раскаялась. Но что было делать? Набрать телефон матери, извиниться, расспросить о подробностях? Так я не могла. Я не чудовище, но я и правда не могла позвонить Ольге Марковне и поговорить с ней по-человечески. Наш разговор продлился пару минут, и за это время я должна была осмыслить два неожиданных события: звонок не желавшей меня знать матери и невозвращение из отпуска моей недотепы-сестры. У меня это не получалось. У меня вообще не было никаких мыслей в ту минуту, когда моя мать еще была на проводе. Были только чувства, и такая однополярность усугубилась, когда она повесила трубку.

Новость, которую я услышала от Ольги Марковны, дошла до меня полностью лишь спустя несколько минут, когда Валя, с которой я работала в одной комнате, спросила:

– Маша, что случилось? Или ты меня не слышишь?

Я и в самом деле только тут заметила, что Валя со мной говорила.

– Мать позвонила, – сказала я ей.

– Что она сказала?

Валя теряла терпение. Она знала, что я не общаюсь с матерью, но вряд ли догадывалась, как все серьезно. Одно дело – какое-то время не разговаривать друг с другом из-за очередной ссоры, другое – разрыв отношений из-за серьезного конфликта, как это было у нас с Ольгой Марковной. И тут вдруг – ее звонок спустя шестнадцать лет.

– Сказала, что Эля пропала.

О том, что у меня есть сестра Эля, Валя тоже знала. Элеонора чаще всего звонила мне на работу, и иногда в мое отсутствие что-то передавала мне через Валю.

– В каком смысле – пропала? – Валя была вся внимание.

– Вроде бы в прямом. Мать уже обращалась в полицию.

– И давно она пропала?

– Месяца полтора назад.

– Долго-то как, – тихо, почти шепотом, по-бабьи произнесла Валя и сморщилась.

Вот в этот момент у меня снова заработала голова. Сморщенное, подурневшее Валино лицо остановило поднявшийся во мне эмоциональный вихрь и запустило в ход мой рассудок. И он, мой рассудок, уловил главное: с Элей могла случиться беда. О ней, а не о матери следовало сейчас думать.

Я взяла свой мобильник, нашла номер Элеоноры и позвонила ей. Прозвучало: «Этот номер не существует».

– Как это произошло? При каких обстоятельствах? – допытывалась Валя.

Это я и сама хотела бы знать. Я вскочила со стула, взяла свою сумку и пошла к выходу.

– Ты куда? – спросила Валя.

– Обедать.

2

Я бы хотела, чтобы наша семья была дружной. Но такой она никогда не была. Наверное, это одна из причин, по которой я с детства была нелюдимой. Не главная причина, ведь Элеонора как раз всегда была общительной. Но в том, что раздоры в нашей семье повлияли на мой характер, я не сомневалась. Как и в том, что мать любила только свою дочурку Эльку. В детстве я видела прямое доказательство этого в выборе наших имен: мне она дала простое имя, а моей младшей сестре – «красивое». Позже я нашла объяснение нелюбви матери ко мне: я похожа на папу. Эля же похожа на нее. К счастью, только внешне.

Моя мать была убеждена, что ее жизнь не удалась. Не удалась как раз из-за мужа. Дети войны, родившиеся в самом ее начале, мои родители могли бы добиться многого на послевоенном малолюдье. Тем более что их юность пришлась на «оттепель», наступившую после смерти Сталина. Впрочем, в понятиях матери добиваться всего и возможного, и невозможного должен был ее муж. Она соединила с ним свою жизнь в расчете, что у него это получится. И просчиталась.

Отец не сделал сверкающую карьеру на автозаводе ЗИЛ, куда поступил после института. Правда, он там добрался в быстром темпе по служебной лестнице до начальника цеха. Но произошла серьезная авария, и папа был сброшен с этой высоты. Несправедливо сброшен, как крайний. Тут у него обнаружилась слабина, не совместимая с карьерным ростом: он не смог принять подлость вышестоящих за должное.

Человек, столь наивно верящий в справедливость, как мой отец, рано или поздно сломается. Папа сломался рано. Он запил и превратился в заурядного алкаша. Мать не могла ему этого простить. А потому не могла его поддержать. Да и думала ли она о том, что своего избранника надо уметь и поддерживать? Вряд ли. Она просто выгнала отца из дома. В тот же год, когда его сломала несправедливость, и выгнала. Мне было восемь лет, а Эле пять.

Мы с сестрой и отец стали жить в удаленных друг от друга мирах, между которыми отсутствовало сообщение. В доме даже не было его фотографий. Раз я спросила мать, где они. Она сказала, что выбросила их. Но это оказалось враньем. Потом я случайно нашла тайник Ольги Марковны. Кроме всего прочего там обнаружились наши семейные карточки, на которых мы были все четверо, и несколько писем отца, посланных ей после разрыва. На конвертах был обратный адрес. В тот же день я отправилась к отцу.

* * *

Мне уже было двадцать три года, и я давно знала, что время и жизненные обстоятельства могут сильно менять людей. Но к превращению моего отца, каким он был на фотографиях, в старика, открывшего мне дверь в свою комнатенку, я была совершенно не готова.

Ему тогда не было и шестидесяти, а выглядел он за семьдесят. Эти его огромные глаза… Тела у него убавилось, а глаз – прибавилось. Из них потекли слезы, когда он увидел меня.

Мне всегда не нравилось равнодушие моей матери к тому, что стало с отцом ее детей. Она больше не желала признавать его в этом качестве и требовала того же от всех, и прежде всего – от нас с сестрой. Это требование было абсолютным, а его игнорирование автоматически становилось предательством. Кстати, еще вопрос, сломало ли папу его увольнение или лишь надломило. Может быть, из-за увольнения он только надломился, а сломался, когда мать прогнала его и запретила показываться на глаза своим детям. Так я стала думать, когда выросла.

Я решила скрыть от матери встречу с отцом, но не смогла. Когда же она узнала, что я его разыскала, да еще обнаружилось, откуда у меня его адрес, она отказалась от меня так же безжалостно, как и от него.

А хотя что такого произошло, если посмотреть со стороны? Обнаружилась несовместимость взглядов на жизнь дочери и матери. В результате дочь ушла из дома и стала жить своей жизнью. Давно было пора. Дочь уже стала совершеннолетней. Да и с ее гонором ей было даже как-то неприлично все еще жить с мамой. Так что, по логике вещей, все было в порядке.

Но у вещей одна логика, а у чувств – другая. Звонок матери как таковой был и оставался для меня оглушительнее, чем новость о сестре, и потому по дороге к Ольге Марковне я думала о ней, а не об Элеоноре. А точнее, о моих детско-юношеских обидах, связанных с моей родительницей, которые растревожил наш с ней разговор. Исчезновение моей младшей сестры могло в тот момент означать все что угодно. Да, с Элей могла случиться беда, но ведь не обязательно. А может быть, я просто была зациклена на себе до такой степени, что оказалась не в состоянии адекватно воспринимать события, касавшиеся сестры.

Но это то, что приходит мне в голову только теперь. А тогда, перескакивая с матери на меня и обратно, мои мысли были далеки от подобного самоанализа. Для этого требовалось отстраниться от собственного «я», но такого навыка я не приобрела.

Кроме собственного «я», у меня ничего и не было. Я этим своим «я» особенно дорожила как раз из-за разорванных отношений с матерью. Оказавшись предоставленной самой себе и не получая ни от кого поддержки, я стала неплохой амазонкой. Все только сама. Выбор такого жизненного принципа наделил меня уверенностью, что у меня никогда не будет ни причины, ни желания думать, наподобие моей матери, что кто-то загубил мою жизнь. Свою жизнь я делала сама. И у меня это неплохо получалось.

Если же я вспоминала об Эле, то это были вздохи типа «ну когда же эта канарейка наконец поумнеет». Канарейка – это потому что Элеонора пела в ресторанах, такой она выбрала себе род занятий. И еще моя младшая сестра была дурехой. К ней часто клеились странные типы, и она не считала нужным быть с ними осторожной.

3

Дом на Комсомольском проспекте, который я знала лучше, чем свой теперешний, показался мне посеревшим. Двери подъездов были прежде темно-коричневые, сейчас – цвета кофе с молоком, и такая мелочь, как ни странно, вызвала у меня не пропорциональное ей чувство отчуждения.

Я не стала звонить в домофон нужного мне подъезда, а дождалась, пока из него выйдет кто-то из жильцов. Вышла юная мать с малышом, которого она держала за ручку. Я придержала для нее дверь, а потом вошла в подъезд.

Дверь квартиры на шестом этаже, от которой у меня когда-то был свой ключ, стала неузнаваемой. Черная дерматиновая обивка, два замка, кнопка звонка – все это было новое. Я позвонила. Ольга Марковна увидела меня через глазок и открыла дверь.

– Проходи, – сказала она мне и посторонилась.

Я споткнулась о порог. Я забыла о его существовании, увидев перед собой незнакомую мне женщину: Ольга Марковна была яркой, эта же – выцветшей. Если только что моя тревога за Элю лишь попискивала, то теперь, увидев нашу с ней мать, она зазвучала, как пожарная сирена. Тусклые глаза Ольги Марковны, ее бурое лицо, ее неряшливость были сигналами другого порядка, чем крики и плачи в прежних драмах.

И еще она оказалась ниже меня ростом, даже когда я сняла в прихожей свои туфли на каблуках, и это потрясло меня больше, чем ее лицо. Объективный наблюдатель соединил бы изменение роста с согнутой спиной, втянутой в плечи шеей и опущенной головой, но объективной я не была, когда следовала за своей матерью в комнату, служившую гостиной. Мы сели на диван, каждая из нас с краю, и Ольга Марковна, не дожидаясь моих расспросов, заговорила:

– Эля уехала в Сочи на месяц. Месяц уже прошел, а она не дает о себе знать. Она попала в какую-то историю…

Тут Ольга Марковна запнулась, помолчала и снова сказала:

– Сочи – очень криминальный город.

– Эля уехала туда одна?

– Нет. С каким-то другом.

– Что за друг?

– Я его не знаю.

– И не знаешь, как его зовут?

– Последнее время ей звонил какой-то Вадим. Может быть, она поехала с ним. А может, и с кем-то еще…

Отпуск в Сочи… Меня обдало кисловатым дуновением прошлого. Бывало, отправив нас с Элькой в летний лагерь, Ольга Марковна ехала в отпуск на Черное море, и чаще всего – в Сочи. И вот теперь туда двинула Элеонора. Тоже в отпуск. Я не помнила, чтобы Элеонора мне что-то когда-то говорила о своих отпусках. И о своей любви к Сочи.

Сама бы я никогда не поехала в Сочи. Да еще на месяц. Курортный город, полный слоняющихся людей, жара, гомон, потные тела – стоило мне только об этом подумать, как становилось тошно. Хотя, впрочем, почему потные тела? Сейчас начало июня, значит, Элеонора уехала в Сочи в апреле, жары там еще не должно быть.

– Почему Сочи? Что там делать целый месяц весной? – спросила я Ольгу Марковну.

– Да ничего не делать. Отдыхать. Я же сказала, она поехала в Сочи в отпуск, отдыхать.

Неужели моей сестрице-певице в этот раз не хватило заработков на что-то поинтереснее? Банальность отпуска в Сочи меня озадачивала.

Ольга Марковна на меня не смотрела и продолжала держаться со мной как с посторонней. Все выглядело так, будто она по обязанности вводила меня в курс дела, касавшегося моей сестры. И я тоже стала вести себя по-деловому: ничего личного не спрашивала, интересовалась только фактами. И выяснилось следующее.

Элеонора перед этим своим отпуском стала вдруг целыми днями где-то пропадать. Мать пыталась узнать, что с ней происходит, но сестра отказывалась давать ей объяснения. Это тоже было для нее необычно: она привыкла с детства делиться с матерью. Ольга Марковна стала думать, что у Эли кто-то появился. Это мог быть тот самый Вадим. Мать знала о нем, поскольку он раза два звонил в отсутствие Элеоноры ей домой и просил Ольгу Марковну передать дочери, чтобы она ему перезвонила.

– А почему этот Вадим звонил Эле домой? Почему не на мобильник?

– Мобильник она последнее время часто отключала.

Я от неожиданности хмыкнула – неужели моя сестренка взяла пример с меня? Я этот аппарат не жаловала, и Элеонора об этом знала. Потому и звонила мне чаще на работу в мои присутственные дни, чем на мобильник. Я попыталась вспомнить, когда это было в последний раз, и не смогла. Похоже, что это было давно, где-то месяца два назад.

– С чего это вдруг она стала часто отключать свой мобильник? – спросила я.

– Не хотела постоянно находиться под излучением, – был ответ.

Я оторопела.

– Под каким излучением?

– Как под каким? Под излучением от мобильника. Об этом и в газетах пишут, и по телевизору говорят. От мобильников исходит нехорошее излучение…

Тут мать поджала губы и посмотрела куда-то вверх, что всегда означало: как можно такого не знать? Я же почувствовала что-то нехорошее в страхе Элеоноры перед излучением от мобильника, но отмахнулась от этого чувства и стала выстраивать факты в ряд.

20 апреля сестра объявила матери, что уезжает на следующий день в Сочи. Уезжает на месяц, чтобы от всего отдохнуть. Мать стала расспрашивать, с кем она едет, где собирается остановиться и тому подобное. Эля сказала, что едет с другом и что они найдут жилье на месте. В апреле это еще не сложно. Когда Ольга Марковна поинтересовалась, что это за друг, Эля ей нагрубила, и разговор закончился ссорой. Ссора была крупногабаритной.

– Эля кричала на меня, оскорбляла. Она уехала, даже не попытавшись помириться со мной, – все с той же монотонностью продолжала рассказывать Ольга Марковна. Я не могла себе представить свою младшую сестру фурией и отнеслась к словам матери сдержанно. Она всегда преувеличивала.

Что же получалось? Элеонора матери из Сочи не звонила. Это можно было понять: они поссорились. Конечно, не звонить целый месяц – это чересчур, но на то могли быть свои причины.

Ольга Марковна не поддавалась тревоге за дочь, пока шел ее отпуск. Она, говоря ее словами, выдерживала характер и ничего не предпринимала. Но когда отпуск Элеоноры по идее должен был уже кончиться, а она не появилась, Ольге Марковне стало не по себе. Она обзвонила все больницы и морги города Сочи. Там об Эле не слышали. Потом она позвонила Элиным знакомым, чьи телефоны ей были известны. Никто не сказал ей о дочери ничего вразумительного. Правда, дозвониться до Феди Ольге Марковне не удалось до сих пор. Федя был партнером моей сестры в ее выступлениях в ресторанах.

– А его мобильного номера у тебя нет? – спросила я.

– Только домашний.

– Может быть, Эля поехала в Сочи с Федей? – предположила я.

Тут мать впервые задержала на мне взгляд. У нее в глазах читалось недоумение.

– О чем ты говоришь?! С этим сморчком? – воскликнула она раздраженно.

Эля и Федя когда-то входили в некогда популярную группу «Мы». Он был гитаристом, она певицей. Когда «Мы» перестала существовать, они стали дуэтом «Оказия».

– Сморчок не сморчок, какая разница? Она с Федей уже столько времени вместе работает, они старые друзья. Может быть, Эля поссорилась не только с тобой, но и со своим хахалем и попросила Федю поехать с ней в Сочи, потому что никого другого было не найти. Отпуск у них общий, вот они вместе и поехали в Сочи.

– Ну зачем ты так – «с хахалем»?! – воскликнула с досадой мать.

А я уже привыкла так называть мужчин своей влюбчивой сестрицы. К их поочередному появлению в ее жизни и последующему исчезновению я не могла относиться серьезно.

– Больше не буду, не злись, – пообещала я.

– Ты сама-то не злись, – уже спокойно сказала мать. – С Федей Эля тоже поссорилась. Потому она и была перед отъездом такой сверхраздражительной. Что-то там между ними произошло, и эта их «Оказия» распалась.

– Так какой же тогда это отпуск? Выходит, ей и необязательно было возвращаться ровно через месяц…

– Она сказала, что уезжает только на месяц, – сердито перебила меня Ольга Марковна.

– Что могло произойти у нее с Федей, как ты думаешь?

– Да кто их знает. Они и раньше ссорились. Федор тоже может характер показать.

– А что, если Эля нашла в Сочи какую-то халтуру и поет теперь там?

– Но почему же она тогда оттуда никому ни разу не позвонила? Даже Светику в ее день рождения.

Я не стала притворяться, что не знаю, кто такая Светик, и спросила только, когда у нее день рождения. Оказалось, что 28 мая.

Светик – крестница Элеоноры, и она очень ее любила. Спроси мою сестру, как ее дела, и она, сообщив свои новости, непременно добавит что-то о Светике. Когда та болела, Эля сидела с ней днем, в свое свободное время, чтобы ее лучшая подруга Аня, мать Светика, могла работать.

– Когда 28 мая вечером позвонила Аня и спросила, где Эля, я поняла, что случилось что-то плохое, – сказала мать.

– Почему так сразу – что-то плохое?

– А потому что она не позвонила Светику. И еще эта эсэмэска…

– Какая эсэмэска?

– Она отправила эсэмэску на номер Ани. Зачем она, спрашивается, послала эсэмэску в день рождения Светика вместо того, чтобы ей позвонить? Светик и читать еще не умеет.

– Да, это странно, – признала я.

– А в конце поздравления еще и эта странная приписка: «Мой привет вам обеим и моей маме», – добавила Ольга Марковна. – Звонить мне она не звонит, а вот привет через Аню передает. Как это понять?

– Аня попыталась связаться с Элей, когда получила эту эсэмэску?

– Попыталась, но Эля свой мобильник уже выбросила.

– Как так?

– А так. Позвонишь ей, а в ответ слышишь: «Номер не существует».

– Она, наверное, просто поменяла симку.

– И это единственное, что ты можешь сказать?

Я и правда не знала, что на это сказать. И в самом деле, почему Элька не позвонила Светику, как всегда, если у нее под рукой был мобильник?

Мать отвела от меня взгляд и сообщила мне, что думает сама об этой странной эсэмэске:

– Объяснение может быть только одно: звонить она сейчас не может, а эту эсэмэску отправила тайно. Ее где-то кто-то удерживает силой. Другого объяснения быть просто не может.

– Ну почему же не может… – начала было я, но Ольга Марковна меня слушать не захотела.

– Так что на следующий день я пошла в наше отделение полиции, чтобы подать заявление, – продолжала она. – Но они там, как услышали об эсэмэске, отказались его принять. Для них это доказательство, что Эля жива и здорова. А не дает мне о себе знать, потому что не хочет со мной общаться. Они знают о нашей ссоре. Когда я сказала, что у меня пропала дочь, они первым делом и спросили, была ли у нас ссора. А раз была, то им и дела нет, что с Элей сейчас происходит.

Здесь она снова перевела на меня свой неживой взгляд и спросила:

– Может быть, ты добьешься, чтобы полиция объявила всероссийский розыск? Ты ведь можешь что-то организовать через свою газету? Я могла бы послать вам письмо как читательница, а твоя газета сделала бы официальный запрос по поводу отказа полиции начать розыск Эли. Так ведь это у вас происходит, если полиция не хочет ничего делать?

Так вот зачем она меня искала.

– Я уже там не работаю, – сказала я.

– Но связи-то у тебя остались?

Женщина тридцати шести лет свободной профессии и богемного образа жизни, за полтора месяца ни разу не позвонившая своей матери, с которой она, надо сказать, поссорилась, и поздравившая любимую крестницу с днем рождения не по телефону, а эсэмэской, – это не тот случай, когда газеты поднимают шум. Но я не стала этого говорить. Я пообещала связаться с одной из своих бывших коллег. Перед уходом я взяла у Ольги Марковны домашние телефоны Феди и Ани – так, на всякий случай.

4

Когда я вернулась в контору, Валя сообщила мне о звонке Кира. Том самом, которого я ждала.

– Он очень удивился, когда узнал, что ты ушла на обед.

Конечно, удивился, ведь мы должны были обедать вместе.

Я ввела Валю в курс дела, ради которого все бросила два часа назад.

– Что ты сама обо всем этом думаешь? – спросила она меня.

– Эля всегда боялась волновать мать из-за ее гипертонии. Это ненормально, что она передает ей приветы через Аню, а не звонит, даже если была ссора.

– Но она же изменилась, как говорит твоя мать.

– Но не до такой же степени, – ответила я с полной уверенностью. – Да и эта эсэмэска Светику. Тоже странно. Когда люди вдруг посылают эсэмэски с поздравлениями, а не звонят?

– Ну, например, когда нет настроения звонить. Или когда находятся где-то, откуда звонить нельзя.

Вот именно.

– Мать боится, что Элеонора попала в плохую историю и ее теперь где-то удерживают силой, – сказала я.

Валя бросила на меня взгляд, в котором была то ли растерянность, то ли испуг.

Я рассказала ей об идее Ольги Марковны привлечь к поиску Эли «Нашу газету». Валя тоже там раньше работала. Она уволилась уже после меня. Уволилась, в отличие от меня, без скандала и до сих пор поддерживала отношения с нашими бывшими коллегами.

– Как ты себе это представляешь? – спросила она.

– Ну, например, опубликовать заметку в криминальной хронике об исчезновении певицы Элеоноры Белугиной, которая уже больше месяца не выходит на связь. С призывом к тем, кто что-то о ней знает, связаться с редакцией.

Валя посмотрела на меня с недоумением и сказала:

– Но ты же знаешь, что это будет неэффективно.

– Я хочу это устроить для матери. Это даст ей надежду.

– Призрачную надежду. И только на короткое время. А потом придет разочарование. И она почувствует себя еще хуже.

Конечно же, Валя была права, но что-то мешало мне быть разумной.

– Это будет потом. А сейчас ей станет легче. Нужно что-то сделать прямо сейчас. Чтобы что-то происходило.

– Что-то? А что именно – не важно? – спросила Валя строго, как учительница младших классов, есть у нее такое в характере.

– Все важно и все не важно, – выдала я ей одну из своих дежурных философем. Просто от усталости, накопившейся за последние два часа.

* * *

Мы с Валей трудились в отделе переводов большой нотариальной конторы «Дубравин и K°» в центре Москвы, которую называли между собой «Дубравой». Валя устроилась туда первой. Променять журналистику на прежде отвергнутые ею переводы деловых бумаг от нее потребовали семейные обстоятельства. А сделал возможным – диплом иняза, который также был и у меня.

Иняз нас и свел: Валя и я были однокурсницами. Хотя мы обе учились на английском отделении, группы у нас были разные, и особых отношений у нас во время учебы не возникло. Сблизились мы, когда обе стали работать в «Нашей газете».

Мы были чуть ли не во всем разные, но шли по тем же дорогам жизни. После школы и она и я задумали стать переводчицами. Нам обеим хотелось ездить с делегациями по миру, работать на международных конгрессах или в интернациональных организациях. Но такие радости были предназначены не для нас. Нам с нашими связями надо было бы довольствоваться чем-то вроде обслуживания мелкого и среднего бизнеса в его поиске рынка сбыта за рубежом. Такая перспектива у нас обеих вызывала тоску.

И надо же было так получиться, что и у Вали и у меня был свой человек в «Нашей газете»: у нее – дядя, у меня – сестра школьной подруги. Их рассказы незаметно взрастили в нас желание находиться в более интересном социуме, чем фирмы грубоватых отечественных предпринимателей. И в результате мы оказались вместе в «Нашей газете». Валю взяли в международную редакцию, где работал ее дядя, меня – в редакцию «Общество», где внезапно появилась вакансия, о которой я узнала от сестры моей подруги. Бывало, Валя и я оказывались за одним столом в кантине или сидели вместе на собраниях. И как-то сама собой у нас образовалась устойчивая симпатия друг к другу.

Когда меня уволили из «Нашей газеты», Валя связалась со мной и расспросила о моей новой жизни. Она только начала сотрудничать с «Дубравой» и, услышав о моих мытарствах после увольнения, предложила мне стать ее партнером.

Для дирекции «Дубравы» Валя тоже была партнером. С ней заключили контракт по обеспечению срочных переводов, которые могли понадобиться их клиентам. Поскольку необходимость в таких переводах была спорадическая, от Вали требовалось обосноваться в одной из комнат «Дубравы» и находиться там в состоянии готовности на случай неотложных заказов. Она могла располагать этим помещением бесплатно и работать там с заказами своих собственных клиентов в отсутствие поручений от Дубравина и других нотариусов.

Я перебивалась в то время случайными заработками, и мне такое существование уже порядком надоело. Предложение Вали было как нельзя вовремя, и я согласилась. Предполагалось, что это станет временным решением моей проблемы с трудоустройством. Но уже скоро мне стало все равно, чем заниматься, и я перестала искать другую работу.

Валя получила в «Дубраве» комнату, где могло поместиться только два рабочих стола. Мы делили ее с Валей уже четыре года. Наше личное отношение к работе было разным: Валя ею дорожила и выкладывалась полностью, я же отрабатывала то, что от меня требовалось, и не больше. Работа была скучной, но зато не надо было лезть из кожи для выбивания информации у неразговорчивых собеседников, как это часто бывало в журналистике.

5

Перед уходом домой я позвонила Киру. Я сказала ему только, что должна была отлучиться в обед из-за неожиданных личных обстоятельств – не хотелось при Вале снова рассказывать о встрече с матерью и ее беспокойстве за Элеонору. Моя лаконичность Киру не понравилась. Я это поняла, когда спросила у него, во сколько он будет у меня, а он мне сказал, что уже успел изменить свои планы на вечер.

– Если у меня еще останется энергия, я позвоню тебе и пожелаю спокойной ночи, – сказал он.

Мы с Киром обычно бывали вместе в середине недели. Наши встречи, как правило, начинались во вторник с обеда где-то поблизости от моей работы. Потом мы расходились по своим делам, а вечером отправлялись вместе к Киру или ко мне и часто уже не расставались до четверга. По средам мне не надо было присутствовать в «Дубраве», и Кир старался оставлять этот день недели свободным. В выходные мы встречаться не могли. Кир – фотограф, и его главный заработок – семейные события, происходящие в субботы и воскресенья: свадьбы, юбилеи, крестины.

У нас с Киром LAT-отношения. Living apart together означает в дословном переводе «жить раздельно и вместе». В России такие отношения, как известно, называют «гостевым браком», но мне это выражение не нравилось.

– Верно, это никакой не брак, а качественные отношения с предельным гостеприимством, – сказал мне как-то на это Кир.

Связи, не ограничивающие личную свободу, и своя территория, где всем распоряжаешься только ты сам, – наша общая с ним потребность. Нам хватало быть вместе два-три дня в неделю, и так это продолжалось уже несколько лет.

* * *

«Энергии» у Кира для меня не осталось, и в тот вечер он мне не звонил. Все же был задет. Почему я не предупредила его, что наш обед срывается, прежде чем отправиться к матери? Я не подумала о нем. Такова реальность: мы с Киром не всегда думаем друг о друге. Это оборотная сторона личной свободы, которая нам обоим дороже всего.

Другой возможности для нашей встречи на этой неделе не предвиделось. Я знала, что в следующие дни у Кира будет масса дел, а в пятницу он начнет работать на свадьбе где-то под Коломной и вернется в Москву лишь в воскресенье вечером.

На душе было муторно. Звонить Киру самой в таком настроении мне не хотелось. Я переложила тресковое филе, купленное вчера для нашего ужина, из холодильника в морозильник и сделала себе бутерброд с сыром. Есть не хотелось, но если что-то жуешь, то не так одолевают мысли. А моя голова от них гудела.

Впрочем, «мысли» – это слишком красиво сказано. В голове работал кассетный магнитофон наподобие того, что был у меня в детстве, и он прокручивал заезженную пленку с разговорами кончавшегося дня. Эта пленка порядком стерлась, какие-то фрагменты из ее звукового ряда выпали, а те, что остались, были полны помех. Но тем не менее время от времени я делала открытия.

Среди них было, например, такое: мать даже не спросила меня, звонила ли мне Эля из Сочи. Неужели думает, что мы из-за ее бредового запрета до сих пор никак не общаемся друг с другом? Но гораздо больше меня напрягало другое: Элеонора не сообщила мне о своем отпуске. А ведь могла бы позвонить перед отъездом и предупредить, что ее не будет в Москве целый месяц, мало ли что… Тут я даже обнаружила у себя что-то вроде обиды. Я-то думала, что что-то значу для своей сестрицы.

Уже скоро после моей ссоры с матерью Эля стала мне звонить. Встречаться она мне не предлагала, и мы с ней с тех пор ни разу не виделись. Наш контакт поддерживался по телефону и был односторонним: звонила всегда Эля. И, задумавшись о ее звонках, я сделала еще одно открытие: последние полгода они были очень редкими. Раньше Эля звонила мне по меньшей мере раз в месяц, последнее же время такой регулярности не наблюдалось.

Эта перемена заставила меня задуматься о сестре. Раньше я этого не делала. Кем была для меня Эля? Младшая сестра, и только. В детстве я должна была за ней присматривать, помогать ей с уроками, играть с ней. Элька-школьница училась хуже меня, говорила много глупостей, была толстухой да еще и трусихой. Мне было с ней скучно.

Моя сестра всегда смотрела на меня снизу вверх, и это осталось, даже когда наша разница в возрасте перестала что-то значить. Это если одной семь, а другой четыре, разница в три года ощущается пропастью, но не тогда, когда одной двадцать три, а другой двадцать, как это было, когда я ушла из дома. И тем более не сейчас, когда нам обеим под сорок. Тем не менее у меня все еще оставалось чувство, что я нахожусь от Эли далеко впереди, и было похоже, что и она это чувствовала. Ей это не мешало. Она дорожила нашими отношениями, она их поддерживала несмотря на отсутствие моих ответных действий.

Почему Эля стала мне так редко звонить? Что произошло? Я снова пыталась вспомнить, когда именно был ее последний звонок и о чем мы говорили, но смогла лишь установить, что это должно было быть в феврале – значит, где-то три с половиной месяца назад. А я и не заметила, что это было так давно.

Я решила позвонить Феде и набрала его номер – а вдруг? Никаких сюрпризов: длинные гудки. Тогда я позвонила Ане, которую помнила еще ребенком, – они с Элей дружили с первого класса. Мать не знала, в каких ресторанах пела Эля последнее время, это ее не интересовало, а вот Аня могла знать. Она могла знать и еще что-то, о чем не сказала Ольге Марковне. Ей не сказала, а мне, может быть, скажет. Эти двое, Аня и Федя, были на данный момент единственными, кто мог бы прояснить Элино поведение в последнее время. Свободного гитариста Федю требовалось еще разыскать, и это будет трудно, поскольку я его едва знала, другое дело – Аня. Она, незамужняя мать пятилетнего ребенка, была привязана к дому. Там она и была, когда я позвонила ей в тот вечер.

* * *

То, что Эля поссорилась и с Аней где-то незадолго до отъезда в Сочи, было первой неожиданностью, которую я услышала от подруги своей сестры.

– Я ей всего-то и сказала, что раз она в своих ресторанах якшается с биржевиками, то могла бы подтолкнуть кого-нибудь из них к мысли оплатить ее клип. Что ей в этом не понравилось, непонятно. Она давно хотела сделать клип и без конца жаловалась, что проводит вечера с миллионерами, а домой идет с копейками. Я ей всего лишь ее собственные слова повторила, а она раскричалась. После этого я ей, конечно, звонить не хотела. Все ждала, что она сама объявится. Но она так и не объявилась, пока не пришел день рождения Светика.

«Так вот почему эсэмэска вместо звонка», – подумала я. Но тогда возник другой вопрос: почему столько ссор? Что происходило с Элей? Это такой стресс? Когда у человека стресс, всякое бывает.

– Вы ведь тоже были в ссоре, верно? – вдруг спросила Аня.

Я не сразу поняла вопрос.

Оказалось, что Эля заявила Ане, что порвала со мной отношения.

– С чего это вдруг она тебе об этом сказала? – спросила я Аню, еще не принимая ее слова всерьез. Это ведь не обязательно были слова самой Элеоноры. Да если бы даже и так, мало ли что говорят люди, если их что-то разозлило.

– Потому что в нашей слепоте мы с тобой похожи друг на друга. И теперь она не желает никаких отношений с теми, кто ее не понимает, – сказала Аня.

Я не могла вспомнить в своем телефонном общении с Элеонорой нечто такое, что как-то соотносилось бы с этим заявлением. Однако тот факт, что от Эли ничего не было слышно больше трех месяцев, наводил на мысль о ее обиде, о которой я не догадывалась.

Эта обида и правда могла быть. Я и в самом деле, того не подозревая, могла в чем-то не понимать Элеонору. Уже хотя бы потому, что слушала ее вполуха и особо не вникала в услышанное. Но если бы она вдруг стала мной недовольна, я бы заметила. Недовольство мною я всегда замечаю. Наш же последний телефонный разговор меня ничем не насторожил. Он был таким обычным, что я его совершенно забыла. Я даже не помнила, звонила ли Эля мне по какому-то поводу или просто так.

Новость о разрыве Элеоноры со мной привела меня в растерянность, и я закончила разговор с Аней, забыв спросить ее о Вадиме и ресторанах. И об эсэмэске я ее не расспросила, хотя и собиралась. Пришлось звонить ей еще раз. О Вадиме Аня от Эли не слышала. Назвав мне ресторан «Макинтош», единственный Элин «концертный зал», о котором она знала, Аня добавила к своему рассказу о моей сестре еще одну подробность: последнее время по воскресеньям Эля брала уроки пения у какого-то популярного учителя и очень ими дорожила.

У Ани сохранилась эсэмэска, которую ей прислала Элеонора, и она мне ее зачитала. В ней не было ничего другого, кроме как поздравления Светику и привета своей матери, о чем я уже знала от Ольги Марковны. Обычные выражения, никаких мелочей, подтверждающих авторство Элеоноры. Эту эсэмэску мог отправить и кто-то другой с ее телефона. Но кто, кроме нее самой, мог знать о дне рождения Светика?

Дополнительные уроки вокала – это я могла понять. Похоже, Эля снова задумалась о своей карьере. У нее не было музыкального образования. Она певица-самородок, ну а точнее, неудачливая актриса с неплохим голосом, запевшая только потому, что влюбилась в ударника популярного тогда ансамбля «Мы».

Из-за своих уроков пения Эля перестала приходить к Ане и Светику на обед по воскресеньям, как это уже давно вошло у нее в привычку. Последний раз подруги виделись где-то в марте, однако со Светиком моя сестрица общалась вплоть до отъезда в Сочи: она навещала свою крестницу в детском саду. И поэтому отсутствие Элиного звонка Светику в день рождения оставалось необъяснимым. Во всяком случае, необъяснимым какими-то нормальными причинами.

* * *

После разговора с Аней у меня появились две дополнительные зацепки: уроки пения, о которых не было никаких данных, и ресторан «Макинтош», куда я могла отправиться немедленно. Недолго думая, я взяла свой ноутбук и нашла адрес этого заведения. Оказалось, что «Макинтош» находится в Сокольниках.

О такси думать не приходилось. Тот, кто знает Москву, не ездит по вечерам через весь город с риском зависнуть где-то в пробке. Да я была и вовсе не прочь оторваться от дивана и пройтись минут двадцать до ближайшей станции метро. А затем пересечь под землей свой населенный пункт, где количество жителей и автотранспорта стало не пропорционально количеству улиц, выйти на поверхность и снова размять ноги – все это представлялось мне почти что приключением. Приключений мне последнее время не хватало.

Но, выйдя на улицу, я обнаружила, что переоценила меру своей предрасположенности к приключениям. Мой сенсор авантюризма, когда-то хорошо улавливавший необычное, теперь забился пылью моих пустынных будней и плохо работал. Все, что я видела по дороге в «Макинтош», наводило на меня тоску. И уже скоро я ругала себя за то, что отправилась туда.

Можно было просто позвонить в этот ресторан, но я подумала, что добьюсь большего, если появлюсь там собственной персоной. Зря я на это рассчитывала. «Макинтош» оказался пафосным заведением. Там у дверей стоял одетый в ливрею портье. Я еще не успела открыть рот, как он меня спросил: «У вас заказано?» Узнав, что я интересуюсь «Оказией», портье сказал мне, что такой дуэт у них не поет. Я потребовала администратора, уже понимая, что это будет пустой номер, и оказалась права. Нервный молодой менеджер, который был вызван ко мне, лишь подтвердил, что никакая «Оказия» у них в этом году не выступала. И я ушла из «Макинтоша», потеряв самый большой из имевшихся у меня шансов что-то узнать о своей сестре.

* * *

Домой я вернулась около одиннадцати и была злой. Больше всего меня злила собственная глупость. И в самом деле, зачем было ехать в этот вычурный «Макинтош»? Что я могла там узнать, чтобы понять, почему ничего не слышно от моей сестры, тупо уехавший на отдых в кондовый Сочи? Я вела себя глупо, кричала на портье и менеджера. Это со мной менеджер стал нервным.

А пожилой портье вел себя со мной снисходительно, что еще хуже. Эдакий патриарх, возвышавшийся над дурой-девчонкой. Хотя, возможно, мне так казалось. Я с детства страдаю комплексом неполноценности, и если кто-то его задевает, то начинаю рефлексировать и долго не могу остановиться. Так было и в тот вечер.

Я лежала на диване, отдавшись… как бы выразиться помягче… недобрым мыслям об Ольге Марковне, которые забурлили во мне из-за ее нового появления в моей жизни. Из психологической литературы, которой я одно время увлекалась, мне было известно, как много значат отношения с матерью в детстве. С матерью мне не повезло. И после «Макинтоша» я не могла относиться к этому обстоятельству спокойно.

Я вышла из детства с вмятинами в моем сердечке, оставшимися от ее прессований, и с ранами, не заживавшими после ее педагогических атак на мое чувство собственного достоинства, которое она называла не иначе как «самомнение». Эти раны отзывались болью на каждое прикосновение. Кто только их не бередил: надменные кассирши в супермаркетах, высокомерные медсестры в районной поликлинике, вся начальствующая сволочь в госучреждениях, их стервозные секретарши… Даже если ты появляешься в телевизоре и тебя узнают на улице, тебе обязательно где-то попадется обслуживающий персонал или офисные инфузории, которые будут смотреть на тебя сверху вниз.

Мое «самомнение» не умело такое переносить. Оно сжималось и пряталось. Свойственный мне эгоцентризм не способствовал укреплению чувства собственного достоинства. Я думаю, их друг с другом ничто и не связывает.

Когда мне давали понять, что я никто, ноль, пустое место, мне помогала злость. Злость заводила меня, я чувствовала себя с ней сильной: ничтожество заныло бы, зарыдало, я же – стервенею и отвечаю ударом на удар.

Злость завела меня и в тот вечер, когда я вернулась из «Макинтоша». Я чувствовала себя смертельно усталой, но снова взяла свой ноутбук, нашла сайт со списком ресторанов Москвы, открыла там рубрику «Рестораны с живой музыкой» и стала звонить во все эти заведения с вопросом: «У вас выступал дуэт “Оказия”?» Заключение было готово около часа ночи: «Оказия» была известна только в двух ресторанах – «Муромце» и «Зеркале». Подробности можно было узнать только завтра.

Затем я набрала домашний номер Кира. Как обычно, отозвался автоответчик, что еще не означало, что хозяина не было дома.

– Кир, зря ты так со мной, – начала я после стартового сигнала. – С Элей, кажется, что-то случилось, и я ездила в обеденное время к матери. Я хотела рассказать это тебе позже. Жаль, что между нами автоответчик.

6

Кир позвонил мне на следующий день утром. Выслушав о моем вчерашнем исследовании ресторанов, он сказал:

– «Муромец» я знаю. Я снимал там недавно одну веселую свадьбу. Официант Толик меня еще не забыл.

– Я могу позвонить ему от тебя? Вдруг он скажет мне что-то дельное.

– Лучше будет съездить к нему вдвоем. В обед у меня не получится, а вот часа в четыре я смогу. Тебе это время подходит?

Кир знал, что я буду дома, но заехать за мной не предложил. Я это спокойно проглотила.

* * *

Мне надо было заниматься переводами, но вместо этого я позвонила в «Зеркало», чтобы разобраться и с этим рестораном. Трубку взяла девица с начальственным голосом. Дуэт «Оказия» они уже давно не приглашали, сообщила она и тотчас же от меня отключилась.

Вслед за этим я еще раз набрала Федин номер.

В трубке раздались гудки. И вдруг женский голос:

– Алле.

Я попросила к телефону Федю.

– Его нет, – ответила женщина.

– Когда он будет?

– А кто его спрашивает? – поинтересовалась она, заикнувшись на последнем слове.

– Я его знакомая… даже больше, – заторопилась я с ответом, боясь, что она вдруг повесит трубку. – Я сестра его партнерши.

И дальше я выложила ей напрямую, почему мне так нужен Федор.

– Как видите, мне срочно надо с ним переговорить, – подвела я итог. – Скажите главное: он в Москве?

– Нет, он уехал, – холодно ответила женщина, и меня опять обожгло паническое чувство: сейчас она бросит трубку! Люди у нас вообще привыкли бросать трубку, нисколько не думая о своих собеседниках. Такое поведение настолько распространено, что я на него не обращала внимания, пока мне раз в сердцах не указал на данную особенность нашей культуры общения один мой коллега-венгр. На пользу мне это не пошло: теперь я только еще больше нервничаю, если веду разговор, важный для меня и ненужный собеседнику.

– Куда? – как можно спокойнее спросила я.

– Я не знаю. Я сним-м-маю его квартиру и ничего о нем не знаю. – Она была заикой, но ее голос при этом звучал твердо.

– Надолго он уехал?

– И этого я не знаю. И вооб-б-ще, я…

– Пожалуйста, не отключайтесь, – перебила ее я. – Вы моя последняя надежда.

– Я ничем не м-м-могу вам пом-м-мочь, – невозмутимо сказала на это «моя последняя надежда».

– Когда вы его видели?

– Ну а это-то тут при чем?

– Тогда просто скажите, как мне с ним связаться…

Я едва успела это договорить, как услышала «до свидания!» и частые гудки. Я упрямо набрала Федин номер еще раз. Заика не взяла трубку.

Настроение и без того было не очень, но после этих двух звонков стало еще паршивее. Я всюду натыкалась на стены, которые мне было не пробить. Стены из самого непробиваемого материала – повального людского равнодушия к чужим проблемам. Мне стало душно и захотелось куда-то убежать. Но бежать было некуда. И постыдно. У меня пропала сестра, и я должна была ее искать. Должна. Так я сказала той части себя, которая всегда отовсюду хочет убежать.

* * *

В четыре часа я была в «Муромце». Огромное помещение выглядело неуютным. Сюда приходили компаниями умеренно богатые предприниматели из простых, которых не соблазняли устрицы и артишоки. Все было так, как они это любили: сытная русская кухня с популярными разносолами и качественной водкой в сочетании с тем, что они считали «шиком»: накрахмаленными скатертями, позолоченными приборами и хрустальной посудой. Быть среди своих считалось здесь самым главным.

В четыре часа посетителей почти не было, только мы с Киром и две пары крепких мужиков в дорогих костюмах, поглощенных своими разговорами. Толик, знакомец Кира, был одним из трех официантов, которым практически нечего было делать. Кир подозвал его через метрдотеля, встретившего нас в дверях зала, и Толик отвел нас к одному из своих столиков.

– «Палицу»? – спросил он Кира, когда мы уселись.

Получив подтверждение, Толик перевел взгляд на меня:

– Все наши дамы без ума от «Сударыни». Попробуете?

Уже одни эти названия… Кир не стал ждать, пока я преодолею свое отвращение к купеческому китчу, который любили в этом кабаке, и ответил за меня:

– Попробует.

«Палица» и «Сударыня» были здесь два популярных коктейля: незамысловатая смесь водки и настоя каких-то трав, с той лишь разницей, что в мужскую «Палицу» добавлялась еще перцовка, а в дамскую «Сударыню» – вишневый сироп. Питье взбудораживало мгновенно, но по вкусу это была отрава.

– Пообщаться бы надо, – сказал Кир Толику, когда тот в очередной раз подошел к нашему столику.

– Насчет чего?

– Личное дело. Мне надо у тебя кое-что спросить.

– Спрашивай, но только коротко. Ты же знаешь, хозяин запрещает нам вести посторонние разговоры с клиентами.

Но разговор не мог быть коротким, и Кир договорился с Толиком встретиться через пять минут в туалете.

Когда я осталась за столиком одна, то попробовала представить себе это помещение по вечерам, битком набитое посетителями типа тех, кто сидел сейчас в зале, а перед ними Элю. В каких нарядах она являлась этой публике? Что пела? Стояла перед ними или ходила с Федей по залу? Я не знала этот мир с его устоями, обычаями, иерархией, брендами и величинами. Не знала и не хотела знать. Я вообще не любила ходить по ресторанам, где пели и плясали.

– А твоя сестра с характером, – сказал, вернувшись, Кир.

– Элька с характером?! Такое я о ней еще не слышала.

– Ну тогда ты плохо знаешь свою сестру.

– Что ж, вразуми меня. Толик, надо понимать, знает ее много лучше.

– А вдруг?

Кир рассказал мне, почему дуэт «Оказия» перестал петь в «Муромце». Одним из постоянных клиентов ресторана был скандальный депутат Мосгордумы Заборов, и он отмечал здесь с большой компанией где-то в середине февраля свой день рождения. Там была его сестра Лариса, тоже известная в «Муромце» личность. Компания гуляла, «Оказия» пела. И все шло обычно, пока Лариса не стала дразнить певцов. Похоже, она перебрала с коктейлями. Элеонора сначала это терпела, а потом вдруг оборвала пение и крикнула Ларисе: «Хватит!» И крикнула она это так громко, что компания депутата Заборова замерла от неожиданности. Моя же сестрица спокойно пошла к выходу. Директор «Муромца» в тот же день отказался от услуг «Оказии».

– Федя ушел вместе с ней?

– А с Элеонорой был не Федя. С ней был некто Борис.

– Какой такой Борис?! Она же все время выступала с Федей!

– Значит, перестала. Толик сказал, что последнее время она выступала с Борисом.

– Получается, «Оказия» тогда уже не существовала?

– «Оказия» существовала, но это была уже другая «Оказия», – сказал Кир.

Значит, у Элеоноры был теперь новый партнер, соображала я. Он же, кстати, мог стать и ее новым хахалем. Вторым новым хахалем, если принимать в расчет и Вадима, который звонил ей домой.

– Хозяин был в ярости на Элеонору, – продолжал Кир. – Не помогло даже то, что он до этой истории ей весьма симпатизировал.

– И здесь все об этом знают?!

– А ты думала! Такие особенности отношений всегда все знают. Хозяин и в прошлые годы давал «Оказии» выступать в «Муромце», так что Элеонора здесь не новый человек.

– Тут что-то не так, – сказала я. Я не могла себе представить, чтобы моя младшая сестра вела себя подобным образом. Она была по натуре нерешительной рохлей. – Не подсочинил ли что-то твой Толик?

– Ну, это вряд ли. Зачем?

– Или он что-то путает. Столько времени уже прошло. Неужели он до сих пор так хорошо помнит эту дурацкую историю, к которой сам не имеет никакого отношения?

– Ну не скажи. Он в тот вечер работал и все видел своими глазами. И был, как и все, очень удивлен. Ресторан есть ресторан, клиенты и не такое выкидывают. Надо иметь чувство юмора. У твоей сестры с ним, наверное, плохо?

Обсуждать с Киром Элино чувство юмора мне хотелось меньше всего.

– Есть еще какие-то подробности? – спросила я.

– А этого тебе мало?

Меня же что-то зацепило в бунте моей покладистой сестры.

– Тут что-то не так, – опять сказала я. – Может быть, Эля разозлилась на сестру Заборова, потому что они откуда-то знают друг друга и у них какие-то свои отношения?

– Ну, допустим. И что? Что тебе до этого?

Связи с теперешним исчезновением Элеоноры я и сама не видела. Но это никак не влияло на смутное беспокойство, возникшее из-за рассказа Толика.

– Странно также, что Эля ничего мне не говорила о смене партнера, – произнесла я.

– А что, вы часто говорили о ее ресторанах? Когда ты, кстати, расспрашивала ее последний раз о работе?

О работе я Элю никогда не расспрашивала. А что говорила мне о ней в последнее время она сама? Я попыталась хоть что-то вспомнить, но не смогла. Но я вряд ли бы забыла, если бы она мне что-то рассказывала о проблемах в ее ресторанах. Ведь что оказалось: «Оказия» перестала выступать во всех заведениях, о которых я смогла узнать. При этом изменился ее состав: теперь это не Эля с Федей, а Эля с неким Борисом.

По всей вероятности, Элеонора поссорилась с Федей, соображала я. Он на нее разозлился и вышел из «Оказии». Эля тогда нашла Бориса и стала выступать с ним, но что-то не сложилось. Она стала взвинченной, вспыльчивой. Это говорит и мать. Возможно, скандалу в «Муромце» предшествовали подобные инциденты в других местах. Кому нужны дуэты с раздражительной певицей, огрызающейся на своих слушателей? Вот их отовсюду и вытурили.

Впрочем, все могло быть и не так драматично. Новый партнер – новые планы. Может быть, как раз поэтому Элеонора вдруг занялась совершенствованием своих вокальных способностей? Но в это мне плохо верилось.

Вспомнилось, как Эля объявила мне о первом контракте «Оказии» с какой-то убогой забегаловкой. Объявила радостно. Я спросила: «И чему тут радоваться?!» Почти все забыла из тех лет, а это помню. Эля не обиделась. Она сказала тогда: «Да, это халтура. Но она временно». Когда временное переходит в постоянное? И как это заметить?

– Я хочу связаться с Борисом, – сказала я Киру. – Здесь можно получить его координаты?

– Ну, вообще-то я спросил адрес Федора, как ты просила. Его здесь знают по выступлениям прошлых лет, и его адрес, возможно, еще остался в архиве.

Тут к нашему столику подошел Толик.

– Вижу по твоему лицу, что ты не с пустыми руками, – сказал ему Кир.

– Не с пустыми. Но у меня в руках не то, что ты ждешь. Адреса Федора у секретарши больше нет. А вот адрес Бориса Кафтанова она мне дала. И его телефон.

Толик передал Киру листок с контактными данными нового партнера Элеоноры и отошел от нас. А Кир передал этот листок мне.

– Здесь что-то не так, я это чувствую, – снова сказала я. – Все, что рассказывал Толик, невероятно странно.

На лице у Кира появилась улыбка, которая мне всегда нравилась.

– Невероятно или странно?

Я достала из сумки свой мобильник и набрала номер Бориса Кафтанова. Раздалось приглашение автоответчика оставить свое сообщение. Такого желания у меня не было.

– У Элеоноры новый партнер, а мать этого, похоже, не знает. Это как? – спросила я Кира.

– Бывает, – сказал он и полез в карман за своим мобильником.

– Федор куда-то уехал, Борис недоступен. Может, Борис тоже уехал? И уехал с Элеонорой?.. Понятия не имею, что делать дальше.

Кир читал в своем мобильнике полученные эсэмэски и больше не обращал на меня внимания. Его безучастие меня озадачило.

– Ты все еще на меня злишься? – спросила я его.

Он перевел свой взгляд на меня. Его усмешка выглядела напряженной.

– Я никогда ни на кого не злюсь, – услышала я от него в очередной раз. Он всегда так говорил, когда злился. – Мне, кстати, уже пора, – сообщил он и, развернувшись, подозвал взмахом руки Толика.

* * *

Кир рассчитался, и мы пошли к выходу. Инцидент с сестрой депутата Заборова не выходил у меня из головы. Мне все никак не верилось, что Эля стала бы бунтовать и рисковать заработком в последнем из оставшихся у «Оказии» ресторанов из-за такой ерунды, как шуточки пьяной женщины. У этого глупого бунта должна была быть все же какая-то другая причина.

Мы подошли к машине Кира, припаркованной у «Муромца».

– Тебя подвезти? – спросил он.

– Спасибо, не надо. Подвези лучше сегодня вечером себя ко мне.

Он только улыбнулся. Улыбка была хорошей. К сожалению, она ничего не значила. В тот день Кир ко мне не приехал.

7

До нового партнера Элеоноры мне не удалось дозвониться и в четверг. Я решила заехать к нему после работы по дороге домой – так, на всякий случай, вдруг застану. А если нет, то можно будет спросить соседей, давно ли они его видели. И тогда, возможно, прояснится, мог ли он отправиться вместе с Элеонорой в Сочи.

А в то, что такое могло произойти, я верила все больше. Вырисовывалась вполне убедительная картинка: общие выступления стали сближать Элеонору с Борисом, между ними закрутилось-завертелось, и моя влюбчивая сестрица в очередной раз потеряла голову. Когда у них в Москве не стало работы, они решили вместе отправиться на море. И поехали в Сочи. Ну а там мог случайно подвернуться хороший заработок, и они, потеряв все в Москве, решили не возвращаться домой – вот что-то в этом роде.

* * *

Пятиэтажка из красного кирпича. Давно не крашеная дверь нужного мне подъезда не была закрыта – домофон не работал. Я поднялась к квартире Кафтанова на четвертом этаже и, собравшись с мыслями, нажала кнопку звонка. Скоро я услышала за дверью шаги, и она приоткрылась, насколько позволяла цепочка. В проеме я увидела женщину.

– Я к Борису Кафтанову, – сказала я ей.

– А вы кто?

– Сестра Элеоноры Белугиной. Мне надо поговорить с Борисом.

Взгляд женщины стал пристальней.

– О чем? – спросила она.

– Это касается Элеоноры. Борис дома?

– Его нет.

Тут раздался плач младенца, и женщина захлопнула дверь. Я осталась стоять, соображая, как мне поступить. Похоже, это была жена Кафтанова. У них с Борисом есть ребенок. Было похоже, что Борис и в самом деле уехал с Элеонорой в Сочи. Поэтому его жена не хочет со мной разговаривать. Так мне это все увиделось.

Хорошо, что я замешкалась. Вдруг звякнула цепочка, и дверь открылась во всю ширь. Передо мной стояла полная молодая женщина с распущенными волосами и младенцем на руке. Улыбнувшись мне, она пригласила меня войти. «Наверное, Борис все же не с Элеонорой», – подумала я.

* * *

В большой комнате, где всюду были детские вещи, я рассказала жене Бориса Кафтанова Наташе о своих поисках Элеоноры под внимательным взглядом двух пар карих глаз – годовалая дочка Кафтановых так и осталась на руках у матери.

Мне было немного неловко от несоединимости моего рассказа с обстановкой, в которой он звучал, но я не поддавалась желанию поскорее избавиться от расспросов любопытной Наташи в надежде, что мое терпение будет вознаграждено. Эта надежда оправдалась.

Узнав то, что ей хотелось, Наташа посадила дочку в бокс и взяла свой мобильник. Связавшись с мужем, она повторила ему полностью услышанное от меня. Я было попросила передать телефон мне, но получила сигнал подождать. Когда же Наташа стала слушать своего мужа, время от времени говоря «да», «да-да» и «хорошо», я поняла, что с Борисом мне поговорить не удастся. Так и получилось. Все, что Кафтанов захотел мне сказать, он передал через Наташу.

Где сейчас находится Элеонора, Борис не знал. Он выступал с ней вместе лишь с января, и было это всего три месяца. А получилось все так. Перед Новым годом у Федора появились новые планы, и он попросил своего друга Борю, тоже гитариста, присоединиться к «Оказии». И не только Борю. С той же просьбой Федор обратился еще и к другим музыкантам. «Оказия» стала вокально-инструментальной группой и начала выступать в меняющемся составе большей частью на корпоративах.

Однако в ресторанах, где «Оказию» знали как дуэт, Элеонора выступала только с Борисом. И так это продолжалось до конца марта, когда Элеонора объявила, что оставляет группу. Ну а без нее «Оказия» выступать не могла и перестала существовать.

Борис знал о Федоре лишь то, что его сейчас нет в Москве. В сущности, не больше, чем я. После того как Мочкин ввел его в «Оказию», контактов у них друг с другом не было. Но связь с Элеонорой, как думал Борис, Федор все еще поддерживает. Он сказал Наташе, чтобы она дала мне мобильный номер Мочкина из их семейной телефонной книжки. Борис и Федор знали друг друга с детства. Они ходили в одну и ту же школу, и оба научились играть на гитаре.

– Выходит, Федор тоже жил где-то здесь? – спросила я.

– Почему жил? По-моему, он и сейчас здесь живет.

– И вы знаете его адрес?

Адрес Феди был уже не важен, ведь я могла теперь связаться с ним по мобильному номеру. Я захотела получить его на всякий случай. И получила.

* * *

За домом, где жил Борис Кафтанов, был скверик. Устроившись там на лавочке, я набрала на своем мобильнике номер Федора. Но в ответ услышала сообщение, что этот номер не существует. Я позвонила на всякий случай еще раз – та же история. «Может быть, я неверно записала Федин телефон», – подумала я. Я позвонила Наташе и попросила ее еще раз продиктовать мне номер Федора. Ошибки в моей записи не было. Наташа удивилась вместе со мной.

– Может, он недавно поменял симку? И Борис об этом не знает? – предположила я.

– Вполне может быть. Насколько я знаю, они последнее время не общались, – сказала Наташа. Сама же она отдельно от мужа контактов с Федором не поддерживала.

– Все-таки это надо уточнить. Борис мог забыть, что у Федора сейчас другой номер. Давайте я сама свяжусь с вашим мужем. Как ему позвонить?

– Связаться с ним будет сложно… – начала Наташа.

– Но вы же с ним только что говорили.

– Случайно повезло. Обычно его телефон офлайн, – сказала она и объяснила, что ее Боря сейчас халтурит где-то в Карелии и не хочет, чтобы ему туда звонили.

– А вдруг и Элеонора там. Тоже халтурит. Может быть такое? – на голубом глазу спросила я простодушную Наташу.

Она засмеялась.

– Это другая халтура. Он там с друзьями что-то строит в одном из дачных поселков, чтоб подзаработать. Спрос на музыку летом плохой.

– Тогда попросите Борю мне позвонить. Если бы не особые обстоятельства, я не стала бы к нему обращаться.

Наташа мне это пообещала.

* * *

У меня теперь был Федин адрес. Я похвалила себя за то, что сообразила взять его у Наташи, и пошла искать дом Мочкина, находившийся где-то рядом. Вдруг мне неожиданно повезет и с жиличкой Федора, как повезло с Наташей и Борисом Кафтановыми, и я наконец смогу нормально с ней поговорить.

На данный момент Федор был единственный, кто мог знать об Элеоноре что-то важное. Они оставались в контакте. Вполне вероятно, что Элеонора созванивались с ним, когда задумала уйти из «Оказии». Этот дуэт возник по инициативе Мочкина, и было логично предположить, что Элеонора как-то обсуждала свое решение с бывшим партнером и старым другом.

* * *

Опять красный кирпичный дом, где давно не было капитального ремонта. Но в подъезде Федора домофон работал. Пользоваться им я не стала и зашла в подъезд, когда из него кто-то вышел.

Квартира Федора оказалась на втором этаже. Я нажала кнопку звонка.

– Кто это? – спросил через дверь старческий голос. Глазка не было.

Старческого голоса я не ожидала. Но мало ли.

– Я к Феде, – сказала я как можно решительнее.

– Его нет, – последовал ответ.

Значит, это и в самом деле была Федина квартира.

– Мне надо передать Феде… ноты, – объявила я с бухты-барахты.

Выдумка сработала, и дверь распахнулась. Я увидела перед собой старушку – маленькую, полную, в очках-линзах. Она смотрела на меня с любопытством, без задних мыслей, можно сказать, доброжелательно, что теперь редкость, особенно у старшего поколения.

– Давайте свои ноты, – поторопила она меня и только тут заметила, что у меня ничего нет в руках, а сумка, висевшая через плечо, ноты вместить никак не могла.

– Где же они? – растерялась старушка. Ее недоумение тоже было добродушным. Она мне все больше нравилась. Похоже, я стояла перед матерью Феди. Так это и оказалось.

– Можно к вам зайти на минуту? Я вам тогда все объясню.

Старушка посторонилась, и я вошла в квартиру, а потом последовала за ней к одной из двух дверей в коридоре. Одновременно я соображала, что же получается. В квартире две комнаты: одна – Федина, другая – его матери, Софьи Ивановны, куда она меня привела. Свою комнату, надо понимать, Федор в данный момент сдает жиличке, с которой я говорила. Времени на вдумчивый анализ ситуации у меня не было, но я уже успела почувствовать, что здесь что-то не так. Впрочем, как обстоит дело с жиличкой, было теперь не важно. У меня появился источник информации получше – Федина мама.

Ее комната выглядела так, как и у многих ее ровесников: масса вещей и вещичек на всех горизонтальных поверхностях, множество картинок и фотографий на стенах, темная полированная мебель, причем точно такая, как и в квартире, где прошло мое детство. Похожий на мать сын-музыкант глядел на меня с афиши группы «Мы», из-за плеча ударника, в которого влюбилась моя сестра. Тот парень, светловолосый и светлоглазый красавец, имел наглый взгляд. Да и Федя смотрел с афиши далеко не робко. А вот как именно он смотрел – сказать было трудно. Интересный был у Феди здесь взгляд. Повезло тогда группе «Мы» с фотографом.

* * *

Когда мы с Софьей Ивановной уселись за стол напротив друг друга, я призналась ей в истинной цели моего визита. Чем больше подробностей она узнавала от меня о затянувшемся отпуске Эли в Сочи, тем мрачнее становился ее взгляд. В какой-то момент Софья Ивановна вообще опустила глаза и молча меня слушала, по-прежнему никак не выражая своего сочувствия. Я даже на всякий случай уточнила, знает ли она Элеонору. Софья Ивановна подтвердила это с ухмылкой. Похоже, она почему-то недолюбливала мою сестру.

Но придавать этому значения я не стала – какая разница, как относится к Элеоноре Федина мать. Я смотрела, как палец ее правой руки тер и тер левое запястье, и растягивала рассказ в надежде что-то случайно сказать, из-за чего она сама прервет свое молчание. Ничего из этого не получилось, и я тогда спросила ее прямо:

– Где сейчас Федя? Случайно не в Сочи?

Софья Ивановна вскинула на меня взгляд.

– При чем тут Федя?

– Я подумала, а вдруг они сейчас там вместе.

– Федя сейчас выступает в Поволжье.

– Так, может, Эля сейчас тоже там?

– Они уже давно не выступают вместе, – сухо отреагировала Софья Ивановна.

– Ну а вдруг опять начали?

Во взгляде, который бросила на меня Софья Ивановна, можно было прочитать: «Ну что ты ко мне привязалась?!»

– У Феди сейчас другая группа, – сказала она.

– И где они в данный момент?

– В данный момент они на отдыхе, в пансионате.

– Где находится этот пансионат?

– В Пензенской области.

– Федя вам оттуда звонил?

– Да.

– Когда это было в последний раз?

– На прошлой неделе.

Пусть и нехотя, Софья Ивановна продолжала отвечать на мои вопросы, пока речь не зашла о телефоне.

– А с какого номера он вам звонил? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она, уставившись в пол.

Этому я не поверила.

– Когда он был в Москве, у него был один номер, а теперь – другой. Когда Федя уехал на гастроли, он завел себе новый мобильник с новым номером, – сказала мне Софья Ивановна.

– Неужели он вам не сообщил свой новый номер?

Софья Ивановна подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у нее стал колкий.

– При чем тут это – сообщил или не сообщил? Я его телефон вам не дам. Он потому и завел новый мобильник, чтобы его больше не беспокоили.

И здесь то же самое. Похоже, растет число пользователей мобильной связи, которые не хотят быть доступны.

Я вспомнила о жиличке. Утром она была у себя. Может быть, и сейчас она находится здесь?

– Я знаю, что комнату Феди снимает какая-то женщина. Она сейчас там?

– Какая еще женщина? – встрепенулась Софья Ивановна.

Выходит, никаких жиличек в этой квартире нет? Тут я поняла, что меня смущало: я звонила сюда несколько раз и ни разу не вышла на Софью Ивановну.

– Соседняя комната ведь Федина, верно? – на всякий случай уточнила я.

– Была Федина. Федя сейчас снимает квартиру у Белорусского вокзала, – сказала Софья Ивановна, не меняя выражения лица.

Ну вот, все и объяснилось. Значит, Наташа, того не зная, дала мне старый адрес Федора. Его нового адреса, как и нового номера телефона, в их домашней адресной книге не было.

– Вы мне не дадите адрес его съемной квартиры? – попросила я и одновременно открыла сумку, чтобы достать блокнот с ручкой. – Я хочу заехать к женщине, которая сейчас там находится. Вдруг она знает мою сестру.

– Ни адрес Феди, ни его телефон я вам не дам, даже не просите, – решительно заявила Софья Ивановна.

Тут я возмутилась. Она ведь узнала, что у меня пропала сестра и я хватаюсь за всякую возможность что-то о ней узнать.

– Почему так все не по-человечески? – вырвалось у меня.

– Как же вы не понимаете? – удивилась мне Софья Ивановна. – Вы посторонний человек, я вас совсем не знаю. Как же я дам вам адрес своего сына?! Или номер его телефона? Не то сейчас время, чтоб так вот запросто давать адреса и телефоны своих детей. Вон ведь что происходит каждый день – и обворовывают, и убивают. Да и сам Федя мне наказал ничего никому про него не рассказывать.

Я сдалась не сразу. Я задействовала весь свой журналистский инструментарий, чтобы получить у Софьи Ивановны адрес теперешней Фединой квартиры. Есть четыре чувства, которые заставляют людей сказать то, что они не собирались говорить: упреки совести, сочувствие к собеседнику, страх перед неприятными последствиями и усталость. Когда берешь интервью у несловоохотливых носителей информации, так или иначе учишься ими пользоваться. И я неплохо умела это делать, но Софью Ивановну было с места не сдвинуть. Я ушла от нее совершенно выдохшейся. В таком состоянии я всегда принимаю ошибочные решения. Так получилось и в тот раз. И что это мне взбрело в голову по дороге домой заехать к матери?!

* * *

Господи, как же я ненавидела это ее выражение лица, с которым было бы уместнее играть на сцене Медею, чем говорить с собственной дочерью. Я приехала рассказать ей о своих попытках что-то разузнать об Эле, но она не увидела мою усталость и мою подавленность, она видела только конечный результат – неудачу. Мне не удалось выяснить ничего, что бы вывело на след ее любимого чада, и только это имело значение для Ольги Марковны.

Сколько я себя помню, я всегда чувствовала себя лишней дочерью, хотя и родилась первой. Кто бы спорил, растить двоих детей Ольге Марковне было очень трудно. Ей, разведенной женщине, не получавшей алименты от бывшего супруга-пьяницы, хватило бы одного ребенка – такого ребенка, каким была Эля. А я еще своей внешностью постоянно напоминала ей о «ничтожестве, погубившем ее жизнь», каким стал для нее бывший муж, но все же… Другие же могут усвоить, что это родители отвечают за детей, а не дети за родителей.

Эля всегда была ее «эльфиком», «лучиком» и «самым главным в жизни». У этого сокровища обнаружилось «доброе сердечко» и «масса талантов». Эля пела, как щегол, с трех лет и позже почти поступила в школу Гнесиных. Щегол не соловей, но это понимала я, а не Ольга Марковна. Когда мать переводила взгляд с сестры на меня, у нее менялось выражение лица. Я была ее «крестом».

По логике вещей наш разрыв должен был стать для Ольги Марковны облегчением. И вот теперь она опять была вынуждена глядеть на свой «крест». Это добавляло ей страдания. А результаты действий, которые я предпринимала, их не уравновешивали. Мне не стоило заходить к ней без хороших новостей. Хотя это был мой собственный просчет, я стала зла не на себя, а на нее.

– Причешись же, черт возьми! И поменяй халат! Этот уже грязный! – выкрикнула я в лицо Ольге Марковне и увидела, как оно опрокинулось и замерло. Еще пара секунд, и я увидела бы ее слезы: глаза матери уже увлажнились. Чтобы их не видеть, я вскочила со стула и бросилась вон из ее квартиры.

8

У себя дома я обнаружила Кира. У него был ключ от моей квартиры, и он не только меня там ждал, но и пожарил рыбу, которую я положила позавчера в морозильник. То, что Кир вел себя как ни в чем не бывало, очень меня обрадовало.

Мы ужинали, но мать не выходила у меня из головы. Нельзя было так на нее срываться. Душа ныла.

Я сказала об этом Киру и спросила, что мне делать.

– Ничего не делай, – сказал Кир, недолго думая.

– Но я же не могу все так оставить…

– В каком смысле – все так?

– Не звонить ей, ничего не объяснять… Это не по-человечески.

– Напиши ей письмо. Письмо в деловом стиле, чтобы выйти из вашего общего эмоционального коллапса. Переведи конфликт на рациональный уровень, – сказал тогда Кир.

Эта идея показалась мне интересной. Но как надо было писать моей матери в «деловом стиле», я не знала.

– Поможешь с текстом? – спросила я Кира.

– Бери ручку и бумагу!

Я отодвинула свою тарелку в сторону, взяла письменные принадлежности и написала под диктовку Кира следующее:

«Ольга Марковна (я обращаюсь так к Вам по Вашему же желанию)!»

Тут я остановилась.

– Я же с ней на «ты»!

– Ольга Марковна и «ты»?

Он был прав: это не вязалось. Но и «вы» не вязалось.

– «Вы» будет даже лучше, – заверил меня Кир. – «Вы» затормозит всплеск негативных эмоций твоей матери, когда она начнет читать твое письмо. Это та цель, которую преследует деловой стиль. Так что пиши, как я тебе говорю.

И он стал диктовать дальше:

– Извините меня, пожалуйста, за срыв. У меня в тот момент сдали нервы. Я весь день пробовала что-то узнать об Элеоноре и не смогла справиться со своей усталостью. Я буду продолжать искать Элеонору и надеюсь, что скоро у меня будут новости. Я позвоню Вам, когда узнаю что-то важное или если появятся какие-то вопросы. Мария.

Все это я покорно записала, но потом, перечитывая свое «деловое письмо», я сопротивлялась почти каждому слову. В числе прочего я хотела изменить Элеонору на Элю.

– В разговорах друг с другом ни я, ни мать не называем Эльку Элеонорой. Для нас она Эля, а не Элеонора.

– Что значит «для нас»? Вы с Ольгой Марковной стали «мы»?

– Ну… Немножко да, – замялась я. – Да и при чем тут «мы? Речь идет об Эльке.

– Речь идет о взрослой, почти сорокалетней женщине, а не о девчонке, и ее лучше будет назвать Элеонорой, а не Элькой.

– Кому лучше?

– Хотя бы вашей с Элей матери. Одно дело, когда не звонит девчонка, другое – когда не звонит взрослая женщина. Улавливаешь?

Это я уловила. Сложнее было с Марией. Я хотела подписаться Маша, но Кир продолжал настаивать на Марии.

– Если мать для тебя Ольга Марковна, то ты для нее должна быть Марией. Подпись Мария – это блестящий ход, – настаивал Кир. – Такая подпись не только подчеркнет деловой характер твоего письма, но и даст твоей матери понять, что ты теперь продолжаешь с ней отношения в новом качестве – как партнерша, и только. Партнерша в розыске Элеоноры.

И Кир снова убедил меня оставить все как есть.

* * *

Было уже десять вечера, и Кир сказал, что остается у меня. Я принялась убирать на кухне, а он отправился в ванную. Вымыв посуду, я почувствовала полную усталость и полное равнодушие ко всему на свете. Скажи мне ангел в этот момент, что мне осталось жить всего только один час, ничто бы во мне не двинулось. Когда Кир появился передо мной в банном халате, он сразу все понял.

– Иди ложись спать, – сказал он мне.

– А ты?

– А я отвезу письмо твоей матери по дороге домой.

– О письме мне надо еще подумать. Ты не обидишься?

Он только ухмыльнулся.

– Хоть ты на меня не обижайся. Ладно?

– Ладно, – сказал Кир и ушел. На следующий день он уезжал работать на свадьбе. Мы договорились созвониться после выходных.

* * *

От усталости я еле передвигала ноги, но спать не могла. И снотворное мне не помогло. Мое тело отказывалось двигаться, голова же была как растревоженный улей. Причем жужжали и жужжали не полезные пчелы, а бесполезные тяжелые трутни: вопросы, на которые невозможно было получить однозначный ответ. Одним из этих вопросов был такой: была моя сестра и в самом деле на меня в обиде, как сказала Ане? Или она сказала это Ане просто так?

Элины слова не давали мне покоя. Что правда то правда, она никогда не имела для меня особого значения, а это обидно. Что с того, что у нас кровное родство? Я его не чувствовала. Кровное родство – это о родоплеменных отношениях в одноименную эпоху. В нашей эпохе кровное родство – формальность. Уж, во всяком случае, в большинстве разбитых вдребезги московских семей, как это было и в моей. Для меня имеет значение не кровное родство, а чтобы в жизни главным было что-то общее, объединяющее. Чтоб цели и средства совпадали. А вот такого у нас с Элей никогда не было.

Впрочем, для Элеоноры все было явно иначе. Она поддерживала со мной связь и делала это, надо понимать, потому что я ее сестра. Почему же еще? Кроме отца и матери, у нас не было ничего общего. Не помню, чтобы она когда-то предложила мне куда-то вместе сходить. И это не из-за запрета матери. Первые годы запрет Ольги Марковны на общение со мной еще мог сдерживать Элю, но потом она перестала быть послушной домашней девочкой.

Что я знала о сестре? Если исходить из того, что она до недавнего времени имела привычку звонить мне в среднем раз в месяц, то у нас ежегодно бывало где-то около двенадцати контактов. Значит, за шестнадцать лет между нами состоялись плюс-минус сто девяносто разговоров. Всякий раз Эля что-то рассказывала о себе. Я стала рыться в памяти в поисках конкретных фактов из ее жизни, которые там еще сохранились. Хотелось собрать их вместе и выстроить в хронологическом порядке. Но не получалось. Я вязла в мешанине мелких событий, о которых обычно слышала от сестры. Они были связаны большей частью с ресторанами, где она выступала, и ее хахалями.

Время от времени Элеонора делилась со мной и своими проблемами. Я не помнила других проблем, кроме как с зубами, горлом, навязчивыми поклонниками и тем, что называется «я, кажется, залетела». Но поскольку безалаберность Эли в ее амурных делах меня возмущала, и мое возмущение время от времени из меня прорывалось, эта часть жизнедеятельности моей сестры становилась все реже предметом наших телефонных разговоров. Я не буду распространяться о возникавших между нами дискуссиях на этот счет, они имели мало смысла. Элеонора, в отличие от меня, не считала аборт убийством. Она любила случайных знакомых и приключения. И не видела в этом ничего плохого.

В моем понятии Элеонора была дурехой. Хуже того, она была сексапильной дурехой, и, учитывая ее среду общения, у нее могли быть хахали из тех, кто по пьянке способен на все. Вот такими были страхи, которые одолевали меня в ту ночь.

9

В пятницу утром я должна была ехать на работу, но чувствовала себя так паршиво после бессонной ночи, что позвонила Вале и договорилась с ней, что приеду после обеда. Она всегда понимала меня без долгих объяснений. Мы были ровесницами, но мне часто казалось, что она старше меня лет на десять. Валя была бы для меня идеальной старшей сестрой. Наверное, мне нужна была именно старшая сестра, а довелось иметь младшую.

– Как мама? – спросила Валя.

– Не очень.

Валя надеялась, что я что-то узнаю об Эле уже за один день, но услышала от меня, что я везде упираюсь лбом в глухие стены.

– Да, положение у тебя сложное. Ты не спеши в «Дубраву», раз такое дело. Если потребуется куда-то съездить – поезжай.

Я честно пыталась работать дома. Но многое мешало мне сосредоточиться на документах, которые надо было переводить. Особенно мешало муторное чувство, оставшееся после последнего посещения Ольги Марковны. Если бы это был кто-то другой, я бы позвонила и уладила дело: накричать на человека, попавшего в беду, непростительно. Но звонить и извиняться перед Ольгой Марковной? Нет, это я не могла.

Идея Кира отправить матери письмо теперь уже не казалась мне остроумной. Глупая это была идея. Посылать матери такое письмо просто не имело смысла. Да еще и обращение «Ольга Марковна» с подписью «Мария» – это окончательно узаконивало отношения, которые навязала мне мать. Получалось, что я их принимала. А принимать их я отказывалась.

В общем, в голове было болото. Я в нем вязла и тонула. В конце концов, это стало совершенно невыносимо. Тогда я взяла телефон и набрала номер, который когда-то был и моим.

– Алле, – вяло отозвалась Ольга Марковна.

– Я хочу тебе объяснить, почему я сорвалась и ушла, – начала я довольно спокойно. Здороваться, спрашивать «как ты?» в наших отношениях было ни к чему. – За 30 часов между нашей первой встречей и второй я, между прочим, обзвонила все кабаки в Москве, нашла три ресторана, где пела Эля, и в двух из них даже побывала. Я побывала также в двух квартирах, где живут люди, которые чем-то могут помочь. И мне не меньше, чем тебе, хреново из-за того, что ничего не проясняется.

Тут я, увы, потеряла самообладание и взорвалась:

– Но тебе всегда было наплевать на чувства других! Ты всегда занята только своими чувствами!

– Ну что ты кричишь! – произнесла Ольга Марковна холодно, а может, всего лишь устало, и я осознала, что опять нахожусь в угаре. Это меня остудило. Но стоило Ольге Марковне добавить еще несколько слов, как я опять взвинтилась. А мать всего-то и сказала:

– У меня же пропала дочь, неужели ты это не понимаешь?

Нет, она не сказала, что потеряла единственную дочь, но именно так это прозвучало у меня в ушах.

– А у меня пропала сестра! – парировала я, не выражая матери никакого сочувствия.

– Это не одно и то же, – услышала я в ответ.

Такой реплики и следовало ожидать, да и к тому же это было верно. Во всяком случае, при нашем раскладе отношений. Так что мне нечего было на это возразить.

– Ты в каких ресторанах была? – спросила меня мать, воспользовавшись возникшей паузой. Я назвала ей «Муромца» и «Макинтош», после чего кратко рассказала о том, что я там услышала об Эле.

– Эти ее рестораны ей осточертели, – сказала Ольга Марковна. – Но было одно исключение. Я забыла тебе рассказать об этом в прошлый раз. Не знаю, как этот ресторан называется, знаю только, что он находится недалеко от метро «Краснопресненская» и что там собирается культурная публика. Хозяин – бывший актер, ее старый знакомый, зовут его Андрей. Она пела там одна, без Феди, раз в месяц. Может быть, там тебе расскажут что-то важное.

Я пообещала Ольге Марковне разыскать это «исключение» и спросила:

– Как у тебя с финансами?

– Нормально, – сухо ответила мать, будто я приставала к ней с неуместным вопросом. А вопрос этот был оправдан: как я слышала от Элеоноры, Ольга Марковна получала микроскопическую пенсию и могла жить на нее только с поддержкой дочери.

10

Я отправилась на Красную Пресню после обеда и довольно быстро узнала от прохожих, что мне надо идти в ресторан «Ангро». Он был известен в этом районе, поскольку туда приезжали популярные актеры.

«Ангро» действительно отличался от тех двух кабаков, где я побывала в поисках сестры, и отличался всем: интерьером, общей сферой, лицами людей, которые там работали, обликом наполнявшей его публики. Когда я там появилась, свободного столика не нашлось, и мне пришлось сесть на табурет у стойки бара. Когда передо мной возник бармен, симпатичный улыбчивый парень, я зачем-то заказала себе бокал красного вина.

– Столовое вино у нас, как всегда, бордо. Но есть еще и молдавская пашвена. Это новая марка, еще неизвестная, но проверенная на качество. Попробуете?

Я заказала и тотчас же получила пашвену. Она пришлась мне по вкусу. И вино, и обстановка поубавили напряжение, с которым я появилась в «Ангро». Этот ресторан нравился мне все больше и больше.

Было похоже, что многие из посетителей знали друг друга, но при этом присутствовали и случайные люди вроде меня. Стоял гомон, время от времени кто-то валял дурака, но все это было в меру. Однако специфику «Ангро» больше всего выражал собой обслуживающий персонал. Как я узнала позже, он состоял большей частью из студентов театральных училищ и безработных молодых актеров. Хозяин ресторана давал подзаработать своим молодым собратьям.

Поглядывая на публику со своего высокого табурета, я часто встречалась взглядом с человеком в белом пиджаке, сидевшим в компании шумных, поддатых мужчин разного возраста, явно из нищей богемы. Он выделялся среди них тем, что был стильно одет, выглядел ухоженным и даже трезвым, мало говорил, не кричал и не махал руками, как его компаньоны. Вино, которое я уже допивала, развязало мне язык, и я спросила бармена, часто ли приходит сюда эта жизнерадостная компания.

– В мои вторники и пятницы я вижу их всегда, – ответил он. – Это друзья хозяина.

– А «белый пиджак», наверное, тот, кто расплачивается, – сказала я и ужаснулась собственной вульгарности.

– «Белому пиджаку» можно здесь не расплачиваться. Это сам Ангро, – сообщил бармен. Он разъяснял мне, что в названии ресторана соединены имя и фамилия его хозяина, Андрея Грохова: Ан + Гро.

Тот, о ком мы говорили, теперь уже в открытую наблюдал за нами со своего места. Потом он встал и направился к нам со стаканом в руке. Стакан был пустой. Подойдя к стойке, Грохов молча поставил его перед барменом, и тот достал из холодильника бутылку минералки. Хозяин обратил его внимание на мой бокал, и бармен взял в руку бутылку пашвены. Я не стала сопротивляться.

Грохов передал мне наполненный вином бокал и провозгласил:

– Выпьем за встречу!

Каждый из нас сделал несколько глотков.

– Как я видел, меня вам уже представили, – сказал Грохов. – А как зовут вас?

– Мария Алексеевна.

– Вот как! А почему не Маша? Так человечнее. На «ты» мы переходить не будем, не бойтесь. И называть меня Андрюшей я вас просить не стану. Вы можете называть меня, как и все, Андрей.

Тут вино ударило мне в голову, и мне стала нравиться его болтовня. Мой язык тоже развязался, и все пошло-поехало совсем не в ту сторону, куда мне было надо, пока Андрей не спросил:

– А как вы здесь оказались?

Только тут я осознала, что вино и приятная обстановка далеко увели меня от главного. Конечно же, подсознательно я этого и хотела: забыть о заботах, бедах, проблемах, неудачах. Место, где я была, для того и существовало – все, кто здесь собрался, хотели того же самого, а человек, сидевший напротив меня, делал все, чтобы такое забытье состоялось.

– Я сестра Эли Белугиной, – сказала я, вымучивая улыбку.

– А-а-а! – протянул Андрей, всматриваясь в меня. – Значит, вы не просто Мария Алексеевна. Вы Мария Алексеевна Белугина. Или у вас уже давно другая фамилия?

– Да, фамилия у меня другая. Эля носит фамилию нашей матери, а я – нашего отца, – ответила я.

– Вот там ваша сестрица выступала, – сказал Грохов, небрежно указывая на пианино, стоявшее у стены. – Как она?

– Эля пропала, – ответила я без обиняков.

Его взгляд, блуждавший от меня и обратно, остановился на мне.

– Вот оно что!

Глядя на меня, он стал думать о своем.

– По-моему вы не удивились, – сказала я.

Он не отреагировал.

– Вы что-то знаете? – спросила я.

– Вряд ли я знаю что-то, чего вы сами не знаете.

– Я вообще ничего не знаю! – вырвалось у меня. – Вы понимаете – вообще ничего!

– Нет, я этого не понимаю, – произнес Грохов, глядя на меня вопросительно.

– Мы с Элей мало общались. И я практически ничего не знаю о ее жизни. Три дня назад мне позвонила мать, которая не разговаривала со мной шестнадцать лет, и объявила, что Эля уехала в Сочи полтора месяца назад и с тех пор от нее ни звука. Вот такой расклад.

– Ничего себе, – пробормотал человек, сидевший напротив меня, – вроде бы все тот же Ангро, но не совсем: без блеска в глазах, без пружинок в теле, без улыбки.

– Вы знаете Вадима? – спросила я.

– Какого Вадима?

– У Эли появился знакомый по имени Вадим. Скорее всего, он больше чем знакомый.

– Что у нее кто-то появился и он больше чем знакомый, мне известно, – с кислой гримасой сказал Андрей. – Как его зовут, я не знаю. Знаю лишь, что она влюбилась в него, как кошка, или… или попала к нему на крючок, как карась.

Его интонация меня насторожила, и я спросила:

– Почему «как карась»? С чего вы это взяли?

– Интуиция.

У меня совсем испортилось настроение. Он это заметил, снова взял мой бокал с вином, передал мне и сказал:

– Выпьем за Элю. Дай бог, чтобы у нее все было в порядке. Да, скорее всего, так оно и есть. Не стоит сразу думать о плохом. У Эли все может быть в данный момент очень даже хорошо. Давайте думать, что ей вдруг повезло в славном городе Сочи: она оказалась в нужный момент среди нужных людей, и ее жизнь завертелась в нежном и ласковом вальсе. Потому она и забыла нас всех…

Но было видно, что он и сам в это не верит.

– И все же почему вы думаете, что Эля «попала на крючок» к этому своему новому знакомому?

Андрей усмехнулся и стал рассказывать:

– Эля пела у нас раз в месяц, по субботам. Договоренность была, что она будет заканчивать свои выступления не раньше часа ночи. Позже – пожалуйста, раньше – нет. Наша публика – большей частью актеры, заезжающие в «Ангро» после спектакля. И вот сразу после Нового года Эля мне заявила, что хотела бы кончать свои выступления в 11:30 вечера. Я ответил ей абсолютным «нет», и она, как мне показалось, поняла, что это действительно невозможно. Однако в феврале, приехав на свое выступление, она как ни в чем не бывало объявила мне, что с этого вечера она будет петь только до полдвенадцатого. Она это кому-то пообещала и ничего сделать не может. На все мои вопросы был один ответ: «Это личное». Я ей сказал: «Эля, тогда это конец твоих выступлений в “Ангро”».

– И как она на это отреагировала?

– Она мне на это сказала: «Что ж, тогда конец».

Андрей посмотрел на меня с ухмылкой, в которой мне увиделась горечь.

– Я понимаю, вас это разочаровало… – начала было я. Он не захотел меня слушать.

– Меня это взбесило. Но я сдержался. Только потребовал, чтобы она вела себя порядочно и пела в ту последнюю субботу, как обычно, до часа ночи. Она лишь хмыкнула и начала выступление. Пела она в тот раз вполнакала. Такого раньше не было. А полдвенадцатого она упорхнула. Ничто уже не имело для нее значения – ни наша старая дружба, ни уважение к ничего не подозревавшей публике. С тех пор я ее не видел. Да, честно говоря, мне этого и не хотелось. Вы верно уловили суть дела: я был разочарован, и очень. Да, странные дела…

От чего я вдруг отяжелела – от вина или от рассказа Андрея? В ресторане словно стало меньше света, а голосов – больше, и они теперь действовали мне на нервы. Я ощущала свои нервы, как провода, натянутые от макушки к ступням, по которым с неприятными толчками шел неприятный ток. Среди всех мыслей четкой была лишь одна: Эля угодила в какую-то дурную историю.

Могла ли она кого-то слушаться из любви? В отличие от Андрея, я думала, что могла. Слушаться для нее было естественно, мне ли не знать. С возрастом это стало меньше, но вряд ли пропало. Тем не менее я усмотрела неувязку. Наш с Элей последний разговор состоялся как раз в феврале. Если бы она в кого-то влюбилась «как кошка», я бы это от нее узнала. Такое она от меня не скрывала. Да и не смогла бы скрыть: ее чувства всегда рвались из нее наружу. Нет, это не могла быть любовь. А вот страх, например, мог быть.

Я высказала свое заключение Андрею, и он на это сказал:

– Ну, не знаю… Страха я у Эли не заметил. Я лишь заметил ее отчуждение. Она вообще вдруг стала другой…

Что-то мелькнуло в его взгляде, отчего у меня возникла одна догадка, и я спросила:

– Вы знали Элю только по «Ангро» или…

– Или, – ответил он, не дослушав. – Кстати, мы с Элей вместе снимались в фильме «Городок за холмами», играли там в одном эпизоде.

И, подмигнув мне, спросил:

– Узнаете меня теперь?

«Городок за холмами», дурацкую «комедию в советском стиле», как рекламировался этот кинопродукт, я не видела. Но то, что Эля снялась там в маленькой роли, я, конечно, знала. Сестра, тогда еще студентка театрального училища, прожужжала мне все уши. Это была ее первая роль в кино. Для меня такое обстоятельство, впрочем, было недостаточно основательным, чтобы полтора часа смотреть бездарную чушь, которую не желали смотреть другие: «Городок за холмами» крутили в пустых залах, и его потом очень быстро убрали из проката. Когда Эле было девятнадцать, мне меньше всего хотелось быть доброй и внимательной старшей сестрой.

Узнав, что я не видела «Городок за холмами», Андрей предложил мне его показать: у него сохранилась видеокассета. Правда, она была у него дома, и он пригласил меня наведаться в «Ангро» еще раз, чтобы посмотреть на юную Элеонору. Видеомагнитофон в его кабинете имелся.

– Фильм, конечно же, глупый, – признал Андрей, – но мы с Элей там очень хороши. Нельзя же так: ни разу не видеть свою единственную сестру в ее единственной роли. Приходите завтра! Я возьму кассету с собой из дома.

Я пообещала Андрею прийти. Мне теперь захотелось посмотреть на Элю. Элю из далекого прошлого, какой я ее знала.

11

После встречи с Ангро я поехала в «Дубраву». Было начало седьмого. Валя уже собиралась домой. Когда я вошла, она застегивала свой плащ.

– Узнала что-то новое? – спросила она, вглядываясь в меня.

– И да и нет, – ответила я и рассказала Вале о странном послушании Эли ее новому хахалю.

– И с чем это могло быть связано? – спросила она.

– Никто ничего толком не знает. Все только говорят, что она стала сама не своя.

– И ты это тоже увидела?

Валя не знала, что мы с Элеонорой общались только по телефону. И сообщать ей об этом вот так вот вдруг я не хотела.

– А я ее уже давно не видела, – ответила я.

– Когда это было в последний раз?

Я остолбенела. Валя никогда не была такой дотошной в наших разговорах о личном.

– Прости, что я тебя об этом спрашиваю, но сейчас это важно. Ты общалась с Элей после своей командировки в Чагуру?

– Нет, – только и сказала я, уже совершенно не понимая, что происходит.

Валя вдруг помрачнела и стала расстегивать плащ. Сняв его и повесив на вешалку, она пошла к своему столу. Я ждала. Сев за стол, Валя мельком посмотрела на меня, потом отвела взгляд в сторону и начала рассказывать:

– Я обещала Эле тебе это не говорить, но сейчас особые обстоятельства. Мало ли, может, здесь есть какая-то зацепка. Дело в том, что где-то в начале апреля Эля была здесь. Она сказала, что приехала без предупреждения, думая, что застанет тебя и так. Но ты была в Чагуре, и Эля столкнулась со мной.

Здесь Валя посмотрела на меня. Я, оторопев от услышанного, так и осталась стоять у входа.

– Ты сядь. А то так трудно разговаривать, – попросила она.

Я прошла к своему столу и села на стул. В голове, как мячики, прыгали Валины слова: «Эля была здесь».

– Зачем она приходила? – спросила я.

– Со мной Эля о своем деле говорить не стала. Она была очень разочарована, когда узнала, что ты в командировке и что она опоздала буквально на день. Я знала, что она не будет звонить тебе в Чагуру. Она мне сама сказала, что не хочет говорить с тобой о своем деле по телефону и дождется твоего возвращения. И потому я думала, что вы потом встретились, и ты все знаешь от нее самой.

– Что – все?!

– Ну, мне это не известно. Я же сказала, что со мной она о своем деле не говорила. Она искала тебя.

Я соображала: Элеонора приходила ко мне в начале апреля. До отъезда в Сочи у нее оставалось около двух недель, но она мне после своего визита не позвонила. Я была ей нужна, она могла мне позвонить и не позвонила. Как это понимать?

– Что еще она тебе сказала? – спросила я Валю.

– Практически больше ничего. Мне показалось, что у нее были какие-то проблемы. Я предложила ей выпить вместе кофе у нас в буфете – вдруг я могу ей быть чем-то полезной. Но Эля отказалась.

– Как она выглядела?

– Хорошо она выглядела. Шарф на ней был такой красивый, бирюзовый, прямо под цвет ее глаз.

– А что у нее было в глазах? Страх?

– Страх? Да вроде нет. Пожалуй, разочарование. Или растерянность.

– Почему ты не рассказала мне о встрече с Элей сразу, когда услышала от меня, что она пропала? Сама же признаешь, что сейчас особые обстоятельства.

– Честно говоря, я об этом просто забыла. Да и ее дело к тебе не было важным. Так она сама мне сказала. Я думала, она с тобой потом связалась. Значит, не связалась…

– Тебя не удивила ее просьба не рассказывать мне о ее приходе? Зачем это скрывать, если собираешься встретиться с человеком через несколько дней? – спросила я.

– Эля это объяснила. Она сказала мне, что ты не желаешь, чтобы она сюда к тебе приходила, и ей хочется избежать нового разговора на эту тему.

– Сколько Эля пробыла здесь?

– Минут 5–10.

– Она никому от нас не звонила? – спросила я.

Валя задумалась.

– Не помню. Кажется, нет, – сказала она. И добавила: – Вот еще что: она мне сказала, что у нее теперь не остается свободного времени, потому что она сейчас много работает, а по воскресеньям ходит еще на какие-то занятия. Хотя для тебя это, должно быть, не новость…

От кого я уже слышала об Элиных занятиях по воскресеньям? Ах да, от Ани. Эля стала ходить по воскресеньям на уроки пения, о которых она мне почему-то ничего не рассказывала. Или я об этом забыла? Впрочем, пресловутые уроки пения, которыми увлеклась Элеонора, – мелочь по сравнению с фактом ее появления у нас в конторе.

* * *

Валя ушла домой, а я продолжала сидеть за своим столом, совершенно сбитая с толку ее сообщением. О чем люди предпочитают говорить при личной встрече, а не по телефону? О деньгах – это сразу же звякнуло у меня в голове. Точнее, о проблемах с деньгами. У кого их не бывает? Они могли быть и у Элеоноры. И раз она, спустя шестнадцать лет, пришла с ними ко мне, они должны были быть серьезными. Ничего другого мне в голову не приходило.

12

В субботу я долго валялась в постели. Мне ничего не хотелось, и больше всего мне не хотелось разгадывать загадки моей сестрицы. Нервы устали от напряжения последних дней, голова отказывалась работать. Были налицо все признаки стресса: апатия, взвинченность, неспособность на чем-то по-настоящему сосредоточиться, легкое подташнивание. Только где-то к двенадцати я заставила себя встать с постели и начать день.

Кофе помог подзавести мозг. Но как только в нем начала спадать облачность, обрисовались вчерашние мысли об Эле, взвихрившиеся после рассказа Вали о приходе моей сестры в «Дубраву». Так что же она тогда от меня хотела?

Примечательное совпадение: что-то необычное привело ее ко мне как раз тогда, когда я тоже переживала нечто из ряда вон выходящее.

Моя командировка в городок Чагура была для меня не просто одной из многих. Вернее, такой она была в самом начале, когда я только туда приехала. Есть вопросы, касающиеся перевода документов или технических инструкций, которые удобнее решать с клиентом при личной встрече, чем по телефону или в переписке. Это был как раз такой случай, и я отправилась к нашему клиенту в Чагуру.

Все обещало быть, как всегда, но уже через день после моего приезда эта командировка перестала быть ординарной, и перемена произошла с появлением Кира. В Чагуре я была с Киром. Мы пробыли там вместе неделю. И нам было хорошо. Так хорошо нам уже давно не было.

* * *

Кир приехал, потому что я рассказала ему накануне о своей тоске. В первый день командировок мне всегда бывало тяжко. Особенно вечером, если приходилось жить в провинциальной гостинице-казарме с интерьером в соответствии с советским Госстандартом. Но в тот вечер это была не просто хандра.

В тот вечер, сидя в гостиничном номере, я вдруг почувствовала свой конец. Не конец своей жизни, а хуже – конец меня такой, какой я прежде была: деятельной, смелой, интересной другим. Моя жизнь увиделась мне бесцветной, а я сама – пустой. Мне теперь было нечего о себе рассказывать, когда кто-то просил. Я стала как все: работа для заработка и только, с работы – домой. А дома я стала все чаще включать телевизор.

У меня даже сдавило дыхание от овладевшего мною чувства безысходности, и я в каком-то слепом порыве позвонила Киру. Позвонила и вывернула ему себя наизнанку, чего еще никогда не делала.

Узнав, что я занимаю в гостинице двухместный номер в качестве отдельного, Кир сказал мне, что завтра же приедет ко мне. Меня это сначала испугало. Мы никогда не жили вместе в казарме, где слышишь через стены соседей, – а именно таким сооружением была моя гостиница в Чагуре. Мы никогда не ели вместе такую дрянь, которую предлагал единственный приличный чагурский ресторан. Но обо всем этом Кир не хотел и думать, когда я перечисляла ему ужасы Чагуры. Я предвкушала наши раздражения по мелочам и растущее не по дням, а по часам недовольство друг другом. «Быть вместе в Чагуре – это вместе мучиться», – думала я. И потому его отговаривала. Слава богу, что не отговорила.

Не было никаких мучений друг с другом. Пропали и мои мучения с чагурскими «ужасами». Ужасов в Чагуре не стало. Я увидела Чагуру глазами Кира: город-музей. Исторический музей советского быта, наподобие тех, которые делают для туристов в Прибалтике и Восточной Европе. Чагурская «экспозиция» была шире – к советскому облику города добавились предметы и фигуры, знаменующие собой теперешний дикий капитализм в провинции. Так все это видел Кир, и я вместе с ним.

Но не только в изменении угла зрения было дело.

Дело было еще в самом Кире. Я увидела в нем качества, прежде не выступавшие на первый план столь отчетливо. Он мог видеть относительность вещей. Он мог менять расстояние между собой и происходящим. Он обладал хорошим терпением: не слишком маленьким и не слишком большим, а именно таким, какое позволяет выдерживать мелкие неприятности и не допускает их перерастания в крупные. Наконец, он обладал отзывчивостью, которая не дает разрастись чувству одиночества у того, кто рядом.

Мы были в Чагуре вместе все то время, которое оставалось после моей работы с фирмой, торговавшей местным медом и мечтавшей найти зарубежных посредников для выхода на европейский рынок. Когда я работала, Кир ходил по городу и делал снимки. Когда-то он был фотокорреспондентом. Это было в то же время, когда и я занималась журналистикой.

«Медовая неделя» в Чагуре осталась отдельным и обособленным эпизодом в наших с Киром отношениях. Когда мы вернулись в Москву, все пошло дальше не как продолжение нашей жизни в Чагуре, а как продолжение нашей московской жизни. Мы даже не вспоминали вместе Чагуру. Словно Чагура была и сплыла. И это обстоятельство подтачивало фундамент наших отношений. Во всяком случае, для меня. В Чагуре наши отношения стали прочнее, чем в Москве. В Москве после Чагуры их прочность уменьшилась, а сквозняков в них стало даже больше, чем до Чагуры.

Когда к мыслям об Эле добавилось лирическое отступление, касавшееся нас с Киром, мне стало совсем тошно. Я вспомнила, что Андрей Грохов собирался показать мне сегодня фильм, где снимался вместе с Элей, и отправилась к нему в ресторан.

* * *

Народу в «Ангро» было больше, чем вчера. Курили все. И галдели все. К бару было не пройти. Я осталась стоять у входа в ожидании, когда кто-то из официанток окажется поблизости от меня, и тогда я попрошу ее сообщить обо мне Грохову. Но он уже заметил меня сам и пробирался ко мне между столиками.

Не только потому, что столы стояли почти впритык друг к другу, но еще и из-за постоянных остановок его продвижение в моем направлении шло медленно. Многие завсегдатаи, большей частью женщины, буквально хватали его за рукав, и он перебрасывался с ними словами, а некоторых из них обнимал и шептал им что-то на ухо. Обнял он и меня, когда наконец до меня добрался. Это мне и понравилось и не понравилось.

– Вы не забыли о видеокассете? – спросила я Андрея, едва дослушав его уверения в своей радости снова видеть меня.

– Конечно нет, – ответил он и убрал руку с моего плеча. – Следуйте за мной.

Мы прошли в служебную часть и вошли в его кабинет. Это была небольшая комната с тремя письменными столами, за которыми никто не сидел. На невысоком шкафчике у двери стоял телевизор.

– Устраивайтесь, а я тем временем подготовлю все к просмотру, – сказал Андрей. – Вы хотите увидеть только наш с Элей эпизод или станете смотреть весь фильм?

– Только тот эпизод.

– Я так и думал.

Главным героем «Городка за холмами» был молодой водопроводчик, который не только ходил по квартирам и исправлял неполадки, но и проворачивал дела, далекие от кранов и труб. В эпизоде с Элей и Андреем, игравшими супружескую пару, этот водопроводчик стал объектом пылкой любви хозяйки квартиры, а потом – жертвой ревности ее мужа, который, конечно же, неожиданно вернулся домой, как это бывает в таких комедиях. Коллизия была банальной, диалоги убогими, главный герой пошлым, но игра Эли и Андрея увиделась мне веселой и дерзкой. И талантливой. Я впервые заметила актерский талант у своей сестренки. И из-за этого открытия почему-то растерялась.

– Ну что скажете? – спросил меня Андрей после просмотра. Я ушла в себя, и его вполне законный вопрос застал меня врасплох.

– Неплохо, – только и смогла выдавить из себя я, после чего дежурно поинтересовалась у Грохова, где он еще снимался.

– Нигде, – так же односложно ответил он. Было похоже, что моя реакция испортила ему настроение.

– Почему? – спросила я теперь уже с интересом, но это не исправило положение.

– Потому что не было предложений, – сказал он сухо, явно не желая продолжать эту тему.

– И Эле не повезло, – вздохнула я, думая тем самым переключить его на мою сестру.

– Дело не в везении. Вы разве не заметили, что произошло с нашим кино в начале девяностых?

Грохов вынул кассету из видеомагнитофона и положил ее обратно в футляр.

– Горло пересохло. Надо будет его смочить, – сказал он и направился к выходу. Открыв дверь, он придержал ее для меня и добавил: – Сегодня у нас отличный Совиньон. Вы обязательно должны его попробовать.

Я расценила его слова как предложение продолжить разговор, перейдя в ресторан. Но когда мы вышли из служебной части, Андрей привел меня к столу, где сидела оставленная им компания. Она состояла из трех женщин и одного мужчины, которые уже были основательно поддатые. Дальше было неинтересно: питье, треп, хохмы. Воспользовавшись подходящим моментом, я шепнула сидевшему рядом Андрею, что мне пора. Он не стал меня удерживать, только попросил на всякий случай оставить свои координаты, что я и сделала.

13

Вернувшись из «Ангро» домой, я потерялась в своей однокомнатной квартире. Вещи казались чужими и ненужными, привычные занятия – тошными. Голода я не чувствовала. Включив телевизор, я поблуждала по каналам и выключила его. На книгу, которую тогда читала, я только взглянула и оставила ее лежать там, где она была брошена.

Кончилось тем, что я забралась с ногами на диван и замерла. Голова была как запущенный чердак: спертый воздух, масса хлама, пыль. Осколки мыслей об Эле и матери, а также о Кире и Андрее Грохове наскакивали друг на друга и дробили друг друга на еще более мелкие куски. В этом мельтешении доминировал материал, связанный с Элей.

В какой-то момент я поддалась одному из импульсов, исходивших из сумятицы в моей голове, и подняла с пола телефон. Потом я подняла бумажку с Фединым номером, все еще валявшуюся рядом с ним, и набрала его домашний номер. Что именно меня на это двинуло, трудно сказать. Просто был такой импульс, без определенных целей и надежд.

– Алле, – раздался после пары гудков с другого конца провода знакомый женский голос.

Меня ожгло, и я машинально отключилась. Жиличка Феди опять была дома! Только я подумала, что могу сейчас перезвонить и выбить у нее новый мобильный номер Федора, как мой телефон зазвонил сам. Я похолодела. У Феди дома аппарат с регистратором входящих номеров, решила я, и теперь заика в ярости потребует меня к ответу за бесконечные домогательства. Я снова взяла трубку, но в ней же прозвучал другой голос, а вместо отповеди я услышала вопрос:

– Дома лучше?

Это был Грохов. Неожиданность была более чем приятной. В комнате вдруг стало светлее и теплее. Я это отметила. Я даже подумала, что на звонки Кира я уже давно так не реагировала.

– В сущности, нет, – ответила я.

– Я так и знал, – сказал Андрей. – Может быть, тогда вернетесь?

– Только если вы назовете мне для этого три веские причины.

– Вы из тех, кто просит, что им не нужно?

– Нет, я не из тех, – признала я. И тут меня прорвало. Я рассказала Андрею, как кидаюсь во все стороны, чтобы хоть что-то узнать об Элеоноре, как хватаюсь за любую соломинку, как дохожу чуть ли не до обсессий, как в случае с Фединым мобильным номером, который мне неизвестно зачем теперь нужен, и все напрасно. Я занимаюсь последние дни только поиском Элеоноры, но не продвинулась ни на миллиметр.

– Дайте мне домашний телефон Федора, – сказал Андрей тоном, не допускающим возражений.

– Вы хотите сами позвонить его жиличке? Нет, этого не надо! Вы от нее уж тем более ничего не добьетесь.

– Не бойтесь. Все будет лучше, чем вы думаете.

Я произнесла одну за другой цифры, которые только что набирала сама. И прежде чем смогла к этому что-то добавить, услышала:

– Я вам перезвоню через несколько минут.

Зазвучали короткие гудки.

* * *

Я положила трубку и стала ждать. Я слышала свое сердцебиение, и оно действовало мне на нервы. Чтобы отвлечься, я опять включила телевизор и переходила с канала на канал, пока Андрей снова не позвонил.

– Мы едем к Тане! – объявил он мне и спросил, сколько мне потребуется времени, чтобы доехать до Белорусского вокзала. В 10 минутах ходьбы от него, на 3-й Тверской-Ямской улице, была квартира Феди, которую теперь занимала Таня – так зовут заику. Она согласилась спуститься вниз, когда мы позвоним ей по домофону.

– Как вы ее уговорили?

– Вам это так важно, что вы готовы терять время?

Терять время мне было ни к чему.

* * *

Шейный платок, распахнутый белый пиджак, руки в карманах брюк, гитара через плечо – из какого фильма пришел этот персонаж? Скорее всего, сразу из нескольких. Таков был Андрей Грохов, поджидавший меня в условленном месте. Обняв меня, он воскликнул:

– Столько времени прошло, а вы не изменились!

Он играл, он был актер. Увы, я не умела подыгрывать.

– А гитара зачем? – спросила я.

– Чтобы передать Тане. Год назад Федя одолжил мне, его другу, свою старую гитару, и вот теперь я нахожусь проездом в Москве и хочу ее ему вернуть. Я это Феде обещал.

– Это что, правда?

– Конечно нет. Кстати, меня теперь зовут Сашей.

– Это та самая гитара, которую я видела в вашем кабинете?

Конечно, это была она, теперь упрятанная в чехол. Своя, родная гитара.

– А как же вы получите ее обратно? – поинтересовалась я.

– Этого не потребуется. Неужели вы и правда думаете, что я где-то оставлю свою гитару? Только не смотрите так надрывающе вопросительно. Зачем вам знать все заранее? Самой же станет скучно. Не надо, не расспрашивайте! Ах, никогда не играл в сериалах, теперь наверстаю!

– Вы думаете, Таня из тех, кто любит сериалы?

– Я надеюсь, что она их не смотрит. И потому Саша сможет ее с легкостью заворожить и расколоть. Вы помните, как в свое время всех околдовал сериал «Богатые тоже плачут»? И какие великие люди смотрели его тогда с открытым ртом только потому, что такого они еще никогда не видели.

Он взял меня под руку и повел к переходу через вокзальную площадь. Прежде чем мы добрались до Фединого дома, я узнала, что зовут меня теперь Катей и я являюсь женой Саши. Мы приехали в Москву из Архангельска сегодня утром, весь день мотались по городу и еще не ужинали. В Москве мы проездом: сегодня же ночным поездом мы едем к своим знакомым в Курск, где проведем неделю.

* * *

Таня спустилась к нам сразу, как только Андрей сообщил ей через домофон о нашем приезде. Я ее увидела и опешила: она оказалась совсем не такой, какой я ее себе представляла.

Эта заика была бы хороша собой, если бы не увечье. Ее безобразили искусственный глаз и шрам у левого уголка верхней губы. Одета она была по-домашнему, но стильно – просторная белая майка модного фасона, нежно-голубой легинг, обтягивавший ее стройные ноги, на ногах – трендовые тапочки-балеринки.

Открыв дверь подъезда, Таня осталась за порогом.

– Вы Саша? – обратилась она к Андрею.

Никакого интереса ни к нему, ни ко мне ее живой глаз не выражал. Это была встреча, при которой чувствуешь, что ты никто. Я слышала, что увечье может сделать человека бесцеремонным по отношению к другим, потому что теперь ему от них нечего ждать, кроме ненужного ему сочувствия.

– Саша, – с готовностью подтвердил Андрей. – А ты Таня?

– Давв-айте гитару, – поторопила его Таня.

– Мне нужно кое-что передать Феде и на словах, – сказал он в ответ. – Может быть, присядем где-нибудь на лавочке во дворе? А то у нас с Катей уже ноги подгибаются.

Я вспомнила, что стала Катей.

Таня вышла из подъезда и жестом указала на ближайшую к нам лавочку в скверике напротив дома, на которой никто не сидел. Когда мы на ней устроились, «Саша» поведал Фединой жиличке, как мы намучились сегодня ночью в поезде и как устали от беготни по Москве.

– Давв-айте тогда гитару и идите отдыхать, – невозмутимо отреагировала Таня.

– Да-да, конечно, – смущенно согласился «Саша». Или смутился сам Андрей? Глупо, конечно, было ныть об усталости.

– Тут еще вот такое дело… – продолжал «Саша». При этом он перевел свой взгляд на меня и посмотрел выжидающе.

– Ну ты что?! Так скажи же, – обратился он мне.

Посмотрела на меня и Таня. Ее единственный глаз был не с моей стороны, и ей пришлось развернуться ко мне всем телом. Я и так была сбита с толку, а тут еще ее резкий поворот и колкий взгляд. Я посмотрела на Андрея и увидела на его лице раздражение.

– Ну чего ты краснеешь? Не можешь, что ли, просто сказать, что тебе надо в туалет? – спросил Грохов. Таня повернулась к нему. – Можно, Танечка, подняться к Феде в квартиру и воспользоваться его санузлом?

Меня и правда бросило в жар от его хамской выходки. Таня поднялась с места.

– Ну, пп-ойдемм-те, – нехотя сказала она. Так мы оказались у Феди дома.

* * *

Мы пили чай на кухне – «Саша» добился от Тани и чая. Он заливал о дивных качествах Фединой гитары, которая звенела, как никакая другая.

– Передай Феде в точности все, что я тебе сказал о его гитаре. Ему будет приятно, – попросил «Саша». – Когда у вас с ним следующий контакт?

– Скоро, – сказала Таня.

– Скоро – это когда?

Мышцы Таниного лица напряглись, как это бывает, если человек собирается сказать что-то неприятное, но «Саша» ее опередил.

– Кстати, Элька сейчас с ним? – спросил он безобидно.

Таня перевела свой взгляд с «Саши» куда-то вверх, что не могло означать что-то хорошее.

– Что вв-ы ломм-аете комм-едию? – вскрикнула Таня, спотыкаясь чуть ли не на каждом слове. – Вы пп-ришли вв-ернуть гитару или еще за чемм-то?

– Хорошо. Раз на то пошло, я скажу. Да, есть у меня одна мысль, и я не буду ее больше скрывать.

Сказав это, «Саша» посмотрел на меня. Я опять почувствовала подвох и сжалась. Андрей мне подмигнул и перевел взгляд на Таню.

– Я балагурю и рисуюсь от отчаяния, как и все безработные артисты. Глупо это, конечно, но так я привык. Так вот, я подумал… Короче, передай, пожалуйста, Феде, что я сейчас ищу работу и готов приехать к нему, если ему будет что предложить. Мы ведь в юности выступали вместе…

У «Саши» был теперь жалкий вид. Я посмотрела на Таню. Она сидела с непроницаемым лицом.

– Танюш, я понимаю, тебе не хочется впутываться в мои дела. Так давай я поговорю с Федором сам. Когда я спросил тебя его координаты по телефону, ты мне отказала, и это понятно: ты не знала, с кем имеешь дело. Но теперь-то знаешь…

– У нас с Фф-едором односторонняя свв-язь, – сухо сказала Таня, не дослушав Андрея. – Я жду его звв-онка на днях, и когда он позвв-онит, сообщу ему о вв-ас. Ну а дальше как уж он скажет. Вв-аш номм-ер у мм-еня есть. Я перезвв-оню вв-ам, когда поговв-орю с Фф-едором.

Лицо Саши померкло. Он опустил глаза, и только. В его тихом страдании было больше актерского мастерства, чем во всех предыдущих эпизодах, вместе взятых. Оно тронуло и меня. Я даже усомнилась, играл ли в тот момент Андрей. И Таня не устояла перед его разочарованием.

– Обб-ещаю, – добавила она не без сочувствия.

– Что ж, и на том спасибо, – смирился «Саша». Он поднялся со стула и дал мне знак следовать его примеру.

Гитара стояла в коридоре, прислоненная к стене. Андрей взял ее и сказал Тане:

– Инструмент я пока оставлю у себя.

Тане было все равно. Мы попрощались с ней и ушли.

* * *

– Вот те и заика, – сказала я, когда мы вышли из дома и направились обратно к метро «Белорусская».

Андрей недоуменно посмотрел на меня.

– Я звала ее про себя заикой и представляла ее себе воробышком, – пояснила я.

– Она заикается на губных согласных: б, в, п, м. Это, должно быть, из-за повреждения круговой мышцы рта, – заметил Грохов, явно думая о чем-то своем. Вид у него был мрачный. – Тут какой-то душок, – добавил он.

– И что это за «душок»?

– А вот что за «душок», я не знаю. Я чувствую это интуитивно.

– У вас такая хорошая интуиция?

– Ну а как же? Куда без нее актеру? – И его глаза опять засмеялись. – Ладно, не берите в голову. Вот получим телефон Федора, позвоним ему, и все станет ясно.

– Вы и правда думаете, что мы его получим?

– Я это не исключаю.

– Как вы можете верить, что он всерьез отнесется к какому-то Саше, решившему вернуть ему его старую гитару, которую он никому не отдавал?!

– Я думаю, что рассказ Тани о Саше поразит Федора. Он решит сначала, что забыл этого Сашу, но поскольку у него не будет времени копаться в памяти, он просто разрешит Тане дать мне свой телефон.

– Но ведь он никому свою гитару не одалживал. Зачем ему связываться с каким-то подозрительным Сашей?

– Почему сразу «подозрительным»? История с гитарой его заинтригует. Ему захочется узнать, в чем тут дело, какой это Саша, какая гитара. Саша – его коллега. И как знать, может, ему в данный момент как раз нужно заменить гитариста в его группе.

– Звучит задорно, – заметила я.

– Ах, как хорошо ты это сказала, Катюша! – воскликнул Андрей. Он обнял меня на ходу, прижал к себе и чмокнул в щеку. Я оттолкнула его от себя, хотя… Короче говоря, возмущения я тогда не почувствовала. Возмущение я изобразила.

– Ну-ну, не стреляйте в меня наповал, это была всего лишь неуклюжая попытка с моей стороны перейти с вами на «ты». Очень этого захотелось после пережитого вместе. К тому же это уже давно пора сделать. Зачем нам так долго произносить глаголы с лишним слогом в окончании? Это неэкономно. Согласна?

И мы перешли на «ты». Глаголы второго лица в единственном числе и в самом деле на один слог короче, чем во множественном, кто бы спорил.

– Если мы Федин номер не получим, бог с этим, – сказала я. – Вряд ли Федя может что-то знать о местонахождении Элеоноры.

– На «вряд ли» далеко не уедешь, – возразил Андрей.

В этот момент мы уже подходили к метро. Грохов направлялся обратно в «Ангро», а я – к себе домой, и это значило, что нам были нужны разные линии.

– Сегодня вечером у нас поет Шурик Бараветов. Знаешь такого? – спросил Андрей.

Я, конечно же, не забыла актера, в которого были влюблены все старшеклассницы двадцать лет назад.

– Приходи послушать. Начало – в одиннадцать вечера.

– А конец – в час ночи?

– Все верно, не раньше часа, – подтвердил Андрей и пошел к переходу на свою линию.

* * *

В поезде метро я вдруг вспомнила о Вадиме, и ко мне пришло озарение – так я это восприняла в тот момент. Отдельные подробности Элиного поведения в последнее время вдруг соединились друг с другом, и я увидела ход событий в их причинно-следственной взаимосвязи. Исходным пунктом было знакомство Эли с Вадимом, который на данный момент остался единственным кандидатом для роли ее нового друга. Получалось следующее.

Эля познакомилась с Вадимом, далекой от шоу-бизнеса личностью с капиталом. Он ей пообещал вложить деньги в ее карьеру. Снять клип, к примеру. Эля об этом мечтала. Может быть, он как раз и заставил ее ходить на уроки пения, чтобы освоить новые вокальные приемы. Конечно, сейчас можно выступать и под фонограмму, но они этого не хотели. Были планы, которые требовали больше вокального мастерства, чем то, что было у моей сестрицы. Ольга Марковна сказала, что Вадим звонил Эле домой раза два. Наверное, это было тогда, когда Эля отключала свой мобильник. Ну а потом этот Вадим настоял, чтобы мобильник был у нее включен постоянно, и потому его звонки по домашнему номеру прекратились. Он также по каким-то причинам потребовал от нее не выступать допоздна в «Ангро». С Вадимом Эля и уехала в Сочи. Может быть, это был на самом деле не Сочи, неважно. Где бы она с ним ни оказалась, она перестала общаться со всеми, кого знала, по одной простой причине: она просто порвала со старой жизнью, чтобы начать новую. Поэтому отказалась от контактов с близкими. Даже с матерью.

Вадим представлялся мне заботливым увальнем-недотепой. За уроками пения и требованиями меньше выступать в ресторанах мне тоже виделось что-то совершенно безобидное, как, например, договоренность, что Эля будет беречь силы для готовившегося карьерного прорыва. Это действовало на меня успокоительно. Я не хотела больше бояться, что мою сестрицу где-то держали силой или того хуже. А ее неожиданную бессердечность в отношениях с матерью стала считать чем-то второстепенным.

14

Вернувшись домой, я собралась было позвонить матери, чтобы поделиться с ней моей новой версией, где главным героем стал Вадим, но решила все же пока этого не делать. Надо было еще придумать, как ей преподнести мои выводы, чтобы она не запаниковала еще больше – она ведь могла и здесь увидеть смертельные опасности для своей любимой дочери.

Мой мозг устал от поиска утешения для Ольги Марковны и переключился на другое: мои мысли завертелись вокруг Андрея. Его объятие по дороге в метро мне как-то уж очень хорошо запомнилось. Дошло до того, что стали появляться фантазии на его счет, и мне не хотелось от них отмахиваться. Хотя давать им волю я тоже не хотела.

Дома мне не сиделось, и это единственное, что я могу об этом сказать. Я пробовала читать, но не могла сосредоточиться на содержании текста. Мысли об Андрее я гнала прочь, но было похоже, что я вляпалась в свои старые грезы о веселых бродягах, которые зайдут в твою серую жизнь и уведут тебя оттуда в беззаботный мир с праздниками, играми и триумфами. Это было какое-то внезапное сужение разума. Элино исчезновение перестало быть актуальным, а Кир вообще не вспоминался. Я раз за разом смотрела на часы и пол-одиннадцатого отправилась на концерт Александра Бараветова.

* * *

«Ангро» был, конечно же, переполнен. От пианино были отодвинуты столики, и на освободившемся пространстве устраивались музыканты. Я поискала глазами Андрея, но нигде его не обнаружила.

За одним из столиком у входа, в нескольких шагах от себя, я увидела любимую актрису моей матери Веронику Семшалину. Они должны были быть ровесницами. Рядом с Семшалиной сидела какая-то девица, которая ей что-то рассказывала. Что рассказывала эта девица, я не могла слышать, но можно было подумать, что она перед Вероникой оправдывалась. Вдруг девица вскочила и стремительно стала пробираться в другой конец ресторана, по направлению к музыкантам.

В это же время в кафе вошла какая-то компания, отчего стало еще теснее. Я почувствовала внезапный толчок в спину, и меня качнуло как раз в сторону Вероники. Мы с ней встретились взглядами, и кумир Ольги Марковны кивнула мне на стул рядом с ней, который теперь стоял пустым.

– Садитесь сюда, здесь свободно, – сказала она мне. И я устроилась за ее столом.

Пока еще не начался концерт, мы с Вероникой успели поговорить. Я спросила ее что-то об Александре Бараветове, и пошло-поехало. Бараветов был для Вероники, как и для Андрея, просто Шуриком. Оказалось, что она знала его прежде всего как любимого племянника своей подруги. Ну а когда этот предмет разговора был исчерпан, а Бараветов все еще не вышел к публике, я, чтобы заполнить время, спросила Веронику, думает ли она в ближайшее время сниматься. Оказалось, что о съемках она вообще перестала думать.

– Я ушла из кино.

– Совсем?

Она засмеялась в ответ на мой вопрос.

– На какую бы роль вы сейчас согласились? – поинтересовалась я.

– Ну, если бы только мне предложили сыграть свою умную ровесницу, которая могла бы быть интересной личностью для ее сорокалетних детей и их друзей.

То есть для таких, как я. В декабре мне исполнялось сорок лет. Я не могла припомнить ни одного разговора с матерью о чем-то важном, где бы она высказала интересные для меня мысли. Да и важными для нас были разные вещи.

* * *

Появился Шурик и начал петь. Он пел задушевно. Это были песни из старых фильмов. Галдеж приутих, но не пропал. Обстановка оставалась непринужденной: кто хотел, тот слушал, а кто не хотел слушать, приглушал свой голос. Время от времени я видела мелькавшего то там, то здесь Андрея, но нечего было и думать о каком-то контакте с ним до перерыва. Шурик пел хорошо, но я ждала перерыва.

И вот Бараветов поблагодарил слушателей за аплодисменты и ушел, пообещав вернуться через полчаса. Многие поднялись со своих мест, и ощущение переполненности зала удвоилось. Я решила переждать пик хаоса на своем стуле. Вероника тоже оставалась спокойно сидеть. Как и я, она время от времени обводила помещение ищущим взглядом.

Воспользовавшись создавшимся положением, я вернула ее к разговору о роли, которой ей хотелось, а потом вдруг предложила ей сделать интервью на эту тему. Что мною двигало в тот момент, не знаю. Наверное, это была волна ностальгии по прежней профессии, а может, желание помочь Веронике публично высказаться о невостребованности состарившихся актрис. То, что я больше не работала в «Нашей газете», не помешало бы мне осуществить это намерение: я смогла бы опубликовать интервью с Вероникой в других СМИ, где меня все еще знали. Впрочем, я не ожидала, что Семшалина примет мое предложение. Она же внимательно посмотрела на меня, немного подумала и согласилась на интервью.

Я записывала телефон Вероники, когда молодой парень за ее стулом посторонился, и я увидела пробиравшегося ко мне Андрея – так я это поняла в тот момент. Что тут что-то другое, обнаружилось, когда Андрей добрался до нашего с Вероникой столика. Он приблизился не ко мне, а к ней. Встав за ее стулом, он обнял ее за плечи и прижался подбородком к ее макушке.

– Андрюшка! – воскликнула она не оборачиваясь.

– Привет, ма, – отозвался он. – А ты, оказывается, знаешь Машу. Давно вы уже знакомы?

– Сколько пел Шурик? – спросила Вероника.

– Минут сорок.

– Значит, мы с Машей знаем друг друга минут пятьдесят.

– И ты уже услышала от Маши, что она сестра Эли?

Вероника, конечно же, удивилась.

– Еще нет. И не услышала, и не увидела, – сказала Вероника. – Маша и Эля совсем непохожи друг на друга.

– Это потому, что они оказались в разных сказках, – произнес Андрей и затем сообщил матери, что у него для нее есть новости по ее делу. Наклонившись к ней поближе, он стал ей что-то рассказывать приглушенным голосом. Она его слушала и кивала. На меня они внимания больше не обращали. Когда Андрей выпрямился, мы встретились взглядами. Он подмигнул мне и оставил нас с Вероникой вдвоем.

Я ненавижу подмигивания. Чувство полноты жизни, приятно щекотавшее мое приуставшее от последних событий сердечко, вдруг в одно мгновение преобразовалось в чувство пустоты. Я больше не знала, что я делаю в «Ангро» и о чем мне еще говорить с Вероникой. Захотелось домой. Я поднялась со стула и попрощалась с Семшалиной. Она улыбнулась мне в ответ, поведя подбородком, как это иногда делал и ее сын.

По дороге к метро я себя ругала. Было за что. Мои ожидания этого вечера были глупыми, нелепыми и даже постыдными.

«Что ты себе вообразила? – призывала я себя к ответу. – Ты же видела, как Андрей смотрел на Элеонору на просмотре их фильма. Ты для него – просто старшая сестра его любимой женщины».

* * *

Я пробыла дома всего минут пять, как раздался телефонный звонок.

– Дома лучше? – услышала я опять в трубке.

– Да, мне дома лучше, – ответила я в этот раз.

– Вот и твоя сестра так же прямо сказала мне, что ей дома будет лучше, когда я предложил ей переехать ко мне… М-да, можно было бы отказать и помягче, раз такое дело. Мы ведь с ней старые друзья…

Я ждала продолжения, но его не было.

– А что было потом?

– Да ничего. Элеонора потом вела себя так, словно я ей никогда ничего не предлагал. Ну и я стал вести себя так же…

Зависло молчание. Я не знала, что сказать.

– Ладно, отдыхай, – произнес наконец Андрей и повесил трубку.

* * *

Был в прошлом один инцидент, который повлиял на мое отношение к сестре в последующие годы. Произошел он двадцать лет назад.

Был конец августа. Я только что вернулась из Ялты, гордая тем, что избавилась от девственности. Сестра проскучала все лето на даче с матерью и теткой. Вернувшись в Москву одновременно со мной, она упросила меня помочь ей купить бусы к новому платью. И платье, и деньги на бусы она получила от кого-то из наших родственников в день рождения. Мне претила идея совместного похода в магазин двух сестричек за бижутерией, но отказываться я не стала.

«Из разных сказок» – это было в точку: мы с сестрой и правда жили в разных мирах, хотя просыпались и ложились спать в одной квартире, где нас учила жить наша общая мать. Я была студентка, получала стипендию и делала с ней, что хотела. У меня имелись свои тайны, а теперь уже и любовник, моя же младшая сестра была еще школьницей, сидевшей под крылом матери, у которой она должна была просить деньги даже на мороженое. Ей только что исполнилось шестнадцать, уже не ребенок, но мать делала все, чтобы она взрослела как можно медленнее.

Мы должны были встретиться на углу Тверской и Охотного ряда. И вот я, загорелая и гордая собой, стою на условленном месте, а Эльки все нет. Я злюсь из-за ее опоздания. По моим понятиям, это она, младшая сестра, должна была прийти раньше. Я ведь жертвовала ей своим драгоценным временем, а теперь должна была еще и ждать ее.

Я уже собралась уходить, как увидела Элю, через две ступеньки поднимавшуюся по лестнице подземного перехода наверх, ко мне. Такой я ее не знала: распущенные волосы, взрослое платье без рукавов – то самое, которое ей подарили. Она надела его, чтобы легче было подобрать к нему бусы. Платье было палевое и очень ей шло.

От неожиданности я даже забыла отругать ее за опоздание. Мы пошли вверх по Тверской, и Эля стала мне что-то рассказывать. Я ее не слушала, совершенно потрясенная тем, что мы вдруг поменялись местами: раньше, когда мы шли вместе, мужчины смотрели на меня, теперь же было наоборот.

Эля это тоже видела и вся сияла, ведь и она испытывала такое в первый раз. Парни, пожиравшие ее взглядами, заряжали ее уверенностью, которая прежде была ей несвойственна. Когда она бывала со мной, то всегда тушевалась и держалась моей тенью. И вдруг – такая перемена.

К этой перемене я была не готова. Она мучила меня. Я почувствовала себя рядом с Элей старой вороной и ускорила шаг, чтобы сократить это публичное унижение. В магазине я показала сестре двое бус, которые более-менее подходили к ее платью, и оставила ее одну делать окончательный выбор, сославшись на спешку.

После того случая мне уже совершенно не хотелось куда-то ходить вместе с Элей. И я не ходила. Мы навещали вместе только родственников, и с нами в таких случаях была еще и мать.

15

В воскресенье утром я чувствовала себя вялой. Пока я раскачалась и собралась с мыслями, подошло время обеда. Есть не хотелось, хотя я еще и не завтракала – только выпила крепкий чай с лимоном.

Я выпила кофе. Голова заработала лучше. Вспомнились мои вчерашние фантазии в отношении Андрея, и мне стало смешно. Потом мелькнула мысль, что после нашей встречи с Таней Андрей сказал что-то странное о своем ощущении. Что это было? Я воспроизвела в памяти, как мы шли от Тани к метро, и вспомнила: он сказал, что почувствовал «душок». Вчера он не знал, с чем у него связано такое ощущение. Может быть, он знает это сегодня? Я сразу же ему позвонила, но он был в этот раз неразговорчив. Про «душок» Грохов вообще забыл. Когда я ему об этом напомнила, он сказал:

– Это мне лишь показалось.

На том наш разговор и кончился.

* * *

А потом меня заинтриговало обстоятельство, которому я до сих пор не придавала значения. Я тут же позвонила матери и спросила:

– Скажи, откуда у тебя номер моего рабочего телефона?

Понятно, что она могла получить его только от Элеоноры. Мне хотелось узнать, когда и при каких обстоятельствах.

– Это что, для тебя сейчас самое главное? – спросила Ольга Марковна своим теперешним старческим голосом, к которому я еще не успела привыкнуть.

– Представь себе.

– Я нашла записку с твоим номером на Элином столе в ее комнате.

– Как выглядела эта записка?

– Ну что ты привязалась? Обычная бумажка, на которой она записала твой номер. Под ним – твое имя.

– Для кого записала?

– Ну как для кого? Для себя, конечно, записала.

И в самом деле, кто не записывает чьи-то телефоны на бумажках, оказавшихся под рукой, и потом эти бумажки остаются где-то лежать. Что ж, получается, эта записка с моим номером оставалась на столе моей сестрицы все четыре года, с тех пор как я начала работать в «Дубраве»?! Или…

Но эту мысль я додумать не успела, поскольку Ольга Марковна сообщила мне ошеломительную новость:

– Снова звонил Вадим. Спрашивал об Эле. Так что она сейчас не с ним.

У меня уже возникали сомнения в верности версии, где главным действующим лицом был Вадим, но я еще держалась за нее. Других версий у меня и не было. И вот теперь рассыпалась в прах и эта.

* * *

После разговора с матерью меня одолела усталость. Вспомнилось, что сегодня должен был вернуться домой «мастер семейных фото- и видеорепортажей Кирилл Крынцев», как это было сформулировано на его визитке, для друзей – просто Кир. Увиделся наш поход в «Муромец». Официант Толик. Рассказ Толика о выступлении «Оказии» в этом кабаке во время празднования дня рождения депутата Заборова. Приколы его сестры в адрес дуэта и отказ Эли выступать дальше. Толику показалось, что Эля и эта женщина знают друг друга, отсюда и эта стычка.

А вдруг и правда?

Ну хорошо, заговорил во мне мой самый разумный голос, допустим, они и в самом деле знакомы друг с другом, и что? Я не исследую биографию сестры. Я собираю сведения, помогающие мне ее найти. Что может сестра Заборова знать о затянувшемся отпуске Эли? Но какой-то другой голос сказал: и не такое бывает. И я с ним согласилась.

Я вспомнила, что эту женщину зовут Лариса. У нее могла быть по-прежнему та же фамилия, что и у ее известного брата. Я стала искать Ларису Заборову в «Одноклассниках». Таких Ларис там оказалось несколько, но только одна из них жила в Москве. Она была парикмахером. Что ж, если сестра Заборова – парикмахер, то тогда понятно, почему ее могла знать Эля. Парикмахеры – хорошие источники информации. О чем только не ведут с ними разговоры их клиентки, пока они накручивают им бигуди.

* * *

Лариса Заборова трудилась в салоне красоты «Аэлита», который работал без выходных. Как я позже узнала, она была его владелицей и директрисой. Когда я туда позвонила, Лариса оказалась на месте. Я сказала девушке, взявшей телефон, что звоню Заборовой по личному делу, и она тут же соединила меня с ней.

У Ларисы был приятный голос, хорошая артикуляция и располагающая непринужденность общения. Я спросила ее без обиняков, знает ли она Элеонору Белугину, и она без обиняков ответила «да».

– Она ваша клиентка?

– Она была когда-то моей клиенткой.

– И до какого времени?

– А вы кто? И вообще, в чем дело? – спросила Лариса вдруг другим голосом: он звучал намного громче и на октаву ниже.

Я сказала Ларисе главное: Эля – моя сестра, и она пропала.

– Как пропала? – голос Ларисы зазвучал мягче.

– Она неожиданно взяла отпуск и отправилась в Сочи. С тех пор мы ничего о ней не знаем.

– А что говорит Мочкин?

Ага, значит, Лариса знает и Федю. Она знает их обоих. Я обрадовалась и говорила дальше с ней совершенно открыто.

Лариса хмыкнула, когда узнала от меня, что Федя сейчас отдыхает в пансионате под Пензой.

– Ах, вот оно что, отдыхает в пансионате…

– Я слышала, он недавно поменял номер телефона. У вас случайно нет его нового номера? – спросила я.

– Случайно нет.

Мне показалось, что она меня сейчас отошьет. Словно она что-то знала, о чем не хочет говорить.

– Только, пожалуйста, не отсоединяйтесь. Я очень беспокоюсь за Элю. Мне важна всякая мелочь.

– Ну а я-то что могу для вас сделать?! – Лариса по-прежнему не проявляла сочувствия, и я поняла, что надо быть еще короче.

– Мы с Элей – странные сестры. Я очень плохо представляю ее жизнь. А без этого – как я ее найду? Расскажите мне все, что знаете об Эле и Феде. Пусть это прошлые дела, все равно расскажите.

– Сейчас полтретьего. Если вы подъедете ко мне в салон где-то часов в пять, то мы сможем поговорить, – сказала Лариса.

16

Салон «Аэлита» находился на Красной Пресне, совсем недалеко от «Ангро», и можно было бы не томиться дома, а отправиться туда, чтобы убить время, но видеть Андрея мне уже не хотелось. Это был теперь не тот Андрей, что вчера днем. Я предпочла убивать свое время дома.

Убивать – не значит убить. Убить время невозможно – оно бессмертно. Но это познаешь как раз тогда, когда пытаешься его убить. Кое-как я дожила до полпятого и отправилась в «Аэлиту». Я была там минута в минуту, Лариса же, как я услышала, «еще не подъехала».

– Она вот-вот будет, – заверила меня девушка, принимавшая клиентов в просторном холле, и предложила мне кофе. От кофе я отказалась, поверив, что Лариса и правда вот-вот появится. Но время шло, а Ларисы все не было. Кроме меня, здесь никто ничего не ждал, и в окружавшей меня пустоте мое терпение таяло быстрее, чем мне бы хотелось.

Заметив это, девушка по собственной инициативе позвонила Ларисе и сообщила ей обо мне, после чего объявила мне, что ее начальница задерживается на час. Она предложила мне, если я того захочу, в это время бесплатно сделать прическу.

Взять и не раздумывая изменить прическу – эта неожиданная идея меня приятно взвихрила. Я люблю неожиданные идеи и вихри в голове. И я согласилась.

Салон оказался еще просторнее, чем холл, но кресел там было всего четыре. Их разделяли высокие перегородки. Все кресла, кроме одного, были заняты, и, не видя, кто там сидит, я слышала раздававшуюся из отсеков болтовню клиенток с их парикмахершами.

И вот я сидела в свободном кресле и смотрела на себя в зеркало, а за спиной у меня стояла парикмахерша Вера. Мне все больше нравился мой «бзик». Это слово употребляла моя мать, когда ругала меня за необдуманные поступки.

Я славилась в юности тем, что не всегда хотела хорошенько подумать, прежде чем что-то делать. А моя мать не могла понять, что в этом есть свой плюс. Такой плюс я усматривала и сейчас. Новая прическа, какой бы она ни была, – это перемена в себе. Мне давно нужна была перемена в себе. Я надоела себе такой, какой была.

Двадцать лет у меня были прямые волосы до плеч и челка до бровей. Еще дольше я все так же подрисовывала глаза черным карандашом, как делала это в школе. Глаза можно было уже так кричаще не подводить, но я привыкла и подводила.

Считалось, что у матери глаза серо-голубые, у Эли голубые, а у меня серые, как у отца. Серые и при этом небольшие. В юности я вбила себе в голову, что если такие незаметные глаза, как у меня, не подвести, то мало кто увидит, что они у меня есть. И с волосами мне не повезло. Волосы у меня темно-русые, тоже не ахти какой цвет, недаром его еще называют «мышиным». Если бы сейчас было больше времени, я бы была не против перекраситься.

Пока же можно было поменять стрижку, уж во всяком случае убрать челку, что уже хорошо. Я не хотела больше видеть бахрому на своем лбу. Глядя на нее в зеркало вместе с парикмахершей Верой, я подумала, что эта бахрома не соответствовала моему характеру. Давно уже не соответствовала. Вообще никогда не соответствовала. Зачем я ее носила, я не знала. Может быть, когда-то я это знала, но теперь – нет.

Я выложила Вере все, что думала о своих волосах. Похоже, моя внезапная разговорчивость была для меня необходимой разрядкой после напряжения последних дней. А то, что я вдруг оказалась в парикмахерском кресле, ощущалось началом готовящегося самообновления.

Вера сначала растерялась. Она хотела показать мне какие-то модели в своем альбоме, чтобы я сделала выбор, но я категорически отказалась. Я сказала ей, чтобы она сама выбрала для меня подходящую мне модель. Неожиданность результата становилась все привлекательней. Я была готова в результате увидеть в зеркале даже мальчишескую головку – вот такой на меня нашел задор.

Как только Вера взяла ножницы, я закрыла глаза и стала думать о предстоящем разговоре с Ларисой. Я думала о нем, конечно же, и дома, но так и не разработала определенную стратегию. Так что я начала опять с того же исходного пункта: скандала в «Муромце». Он разразился из-за того, что Лариса стала задевать Элеонору. Почему она это делала?

Дома я выбрала этот вопрос в качестве первого, но теперь обнаружила, что потеряла к нему интерес. Теперь мне вообще не хотелось тратить время на этот инцидент. Вопрос о скандале в «Муромце» мог испортить Ларисе настроение. Ведь сказал же официант Толик, что она тогда перебрала с коктейлями, вот и расшалилась. Вспоминать об этом ей может быть сейчас неприятно. В результате я решила не трогать инцидент в «Муромце» и просто расспросить Ларису, что ей известно об Эле и Федоре.

* * *

А между тем Вера меня постригла, закрутила мои волосы на бигуди, подвезла ко мне сушилку, и я оказалась под ее колпаком. Теперь я сидела уже с открытыми глазами и потому увидела в зеркале, как за моей спиной появилась монументальная блондинка приблизительно моего возраста с цепким взглядом. «Лариса», – догадалась я.

– Это вы сестра Элеоноры? – спросила она меня через зеркало. Я подтвердила.

Тотчас же рядом возникла Вера, и я поняла из их реплик, что мне предстоит еще моделирование в стиле «рокер».

– Что значит «рокер»? – вмешалась я. Оказалось, что эта модель больше всего соответствовала тому, как я хотела изменить свою внешность.

– Я обслужу эту клиентку дальше сама, – сказала Лариса Вере, и мы остались вдвоем в моем отсеке. Лариса тотчас же выключила сушилку, отодвинула ее от меня и взяла в руки фен.

– Сколько у нас будет времени на разговор? – спросила я.

– Столько, сколько потребуется. Давайте я сначала вас причешу, а потом мы спокойно поговорим в моем кабинете.

Я давно заметила, что уверенные в себе женщины выглядят выше ростом, чем они есть. Такой оптический обман я испытала и когда увидела в зеркале Ларису. К тому же она была на высоких каблуках и с высокой прической. В ней все было крупное: черты лица, габариты, крест в декольте. Но ростом она была не выше меня, что обнаружилось, когда я встала с кресла.

Лариса занималась мною минут десять. В результате мое лицо оказалось в ершистом и асимметричном обрамлении прядей. В моем облике появилось что-то от панков, но от этого он стал не вульгарным, а стильным. А главное – он стал интереснее. Так что «рокер» мне понравился.

Мы перешли в кабинет Ларисы. Успех с моей прической расположил меня к ней. Хороший профессионал для меня больше, чем профессионал. Столько, сколько человек может дать другим в своей профессии, он может, если захочет, дать и вне ее. Так я всегда думала.

Когда мы с Ларисой сели за ее стол друг напротив друга, она попросила:

– Расскажите сначала, что именно вы уже слышали о своей сестре, чтобы мне не повторяться.

Я поведала ей то же, что и по телефону, но теперь в деталях. Перечислила Элины ссоры, рассказала о ее удивительной бессердечности по отношению к матери, сообщила о прекращении выступлений «Оказии» и наконец об эсэмэске, которой моя сестра в этот раз поздравила с днем рождения свою крестную дочь.

– Крестную… – с ухмылкой повторила Лариса. Ее ухмылка мне не понравилась.

– Я что-то недопонимаю? – спросила я.

– Нет-нет, все нормально, продолжайте, – ответила она. Но продолжать не хотелось.

– Вот такая история. Один негатив, – подытожила я и сразу же об этом пожалела. И в самом деле, зачем надо было так говорить о своей сестре этой женщине. Тут я вспомнила об уроках пения.

– Правда, есть и кое-то позитивное: Эля вдруг взялась за свои вокальные данные, – добавила я к сказанному. – По воскресеньям, когда все отдыхают, она стала ходить на уроки пения к какому-то модному учителю.

– Так она же певица. Зачем ей эти уроки? – удивилась Лариса.

– Я думаю, у нее появились какие-то перспективы, и она решила поработать над своим голосом. Она прямо помешалась на этих уроках, ни одного не пропускала.

Лариса вдруг насторожилась.

– По воскресеньям, говорите?

– Ну да, по воскресеньям, а что?

На лице Ларисы мелькнула насмешливая гримаса.

– «Уроки пения» – это то, что сказала Элеонора, или то, что вы подумали?

Я не поняла этот вопрос, и она задала мне другой:

– Вы больше ничего не слышали об этих «уроках пения»?

Я отрицательно покачала головой.

– Тогда я вам расскажу, как они проходят. Собирается группа идиотов, а точнее, идиоток, потому что это обычно одни бабы. Они усаживаются на пол перед маленьким человечком с закрытыми глазами. Он все время сидит с закрытыми глазами, чтобы обозревать группу так называемым «другим зрением». Группа тоже сидит на этом мероприятии с закрытыми глазами, но по другой причине: чтобы лучше улавливать «вибрации» учителя. Сначала все сидят тихо. Затем в какой-то момент человечек подает голос. Он протяжно произносит отдельные звуки: «а, у, о, м», а его дуры хором повторяют их вслед за ним. Затем они на разные голоса, то в унисон, то вразнобой, поют «Аум». Вам все это ни о чем не говорит?

– Ну а при чем тут Эля?

– Так это и есть ее «уроки пения», – сказала Лариса с ухмылочкой, которая мне не понравилась.

Представить свою сестру на таком «уроке пения» я не могла.

– Это шутка?

– Я ее там видела.

– Значит, и вы тоже ходили на эти «уроки пения»?

– Зашла как-то раз, из любопытства.

– Тоже хотели поработать над своим голосом?

Лариса засмеялась и ничего на это не сказала.

– А кто этот «маленький человечек»? – спросила я.

– Так и не понимаете?

Мне стали действовать на нервы Ларисины вопросы.

– Вы могли бы все назвать своими именами?

– Могу. Имена такие: трансмедитация, мантры, Гецул Мо.

– Гецул Мо – это что?

– Не «что», а «кто». Гецул Мо – это их учитель. Если вы опять ничего не поняли, поясняю: группа на тех «уроках пения» хотя и поет, но занимается не вокалом. Это распевание мантр. А «учителя пения» будет правильнее назвать гуру.

– Очень интересно, спасибо, – сказала я, желая поставить здесь точку. Но Лариса не унималась.

– Сказать еще проще? Ваша сестра – член секты Гецула Мо, – медленно и отчетливо произнесла она, как говорят с иностранцами, изучающими русский язык. – И ее так называемое исчезновение, скорее всего, связано с этим обстоятельством.

Эля и секта. Что за лабуда. Но что-то останавливало меня попрощаться с Ларисой и уйти.

– То есть вы не верите, что она могла уехать с кем-то в отпуск в Сочи? – попыталась я перевести разговор в другое русло.

– Мне даже смешно такое представить.

– И что здесь смешного?

– Потому что она втянулась в эту секту. И стала фанатичкой. Какой тут может быть отпуск в Сочи?

– Вы хорошо знакомы с моей сестрой?

– В каком смысле «хорошо»? Она была моей клиенткой.

– Была. А сейчас нет?

– А сейчас нет.

– А Федю вы откуда знаете?

– Дорогая моя, с чего это вы вдруг перескочили на меня? Мы так не договаривались. – Прозвучало это добродушно, но взгляд у Ларисы стал колючим. И опять что-то помешало мне попрощаться и уйти.

– Откуда вы взяли, что это секта? – спросила я.

– Гецул Мо откололся от одной уважаемой организации и завел себе стадо овец, с которыми делает все, что хочет. Вам нужны дополнительные разъяснения?

Мне стало душно. Я непроизвольно встала, сделала два шага к двери, но остановилась и заставила себя вернуться на место. Я все еще не могла это так оставить.

Лариса наблюдала за мной со своей ухмылочкой, которую я теперь ненавидела.

– Родственники всегда сначала не верят, что их близкий угодил в секту, – с явным удовольствием стала вразумлять меня Лариса. – Секты – тайные организации, и членство в них скрывается. Секта вашей сестры – не исключение. Кто-то рассказывает друзьям и близким про свои внезапные увлечения рыбалкой, кто-то про уроки пения или еще что-то. Вы почитайте о сектах и сектантах, вам это сейчас будет очень полезно. В секту, кстати говоря, может угодить каждый.

Такое я слышала и раньше, но никогда в это не верила. Я верила в другое. К примеру, в то, что такая особа, как я, в секту не попадет. И даже не потому, что я привыкла делать все по-своему. Привычка еще не гарантия, от привычки можно и отучиться. Мне просто интересно работать мозгами. Я все время работаю мозгами, даже когда не нужно. А в сектах работает мозгами только один человек – ее лидер. И точно так же, но по другой причине, я не могла представить сектанткой легкомысленную, взбалмошную, болтливую и смешливую Эльку. В сектах требуют безграничной серьезности, а откуда ей это взять?

Мне стало совсем невмоготу от Ларисиных наставлений. Меня даже начало тошнить. Я опять поднялась со стула, что-то изобразила на лице, что в переводе означало бы «всего хорошего», и оставила Ларису с ее проклятой ухмылочкой.

17

Став в свое время «золотым пером» «Нашей газеты», я имела возможность писать о том, о чем хотела. Были темы, от которых я всегда держалась в стороне, и одна из них – это секты.

Помню, раз под Тулой объявились затворники. Их провидец, какой-то убогий сумасброд, сказал им, что надвигается конец света. Они забаррикадировались вместе со своими детьми в местных катакомбах, и кто их только ни уговаривал выйти на поверхность. Все было напрасно. Вот это то, что есть секта и сектанты. СМИ посылали к этим сумасшедшим своих лучших писак. Меня тоже хотели туда отправить, но я наотрез отказалась. Вера тех людей в конец света была глухая, слепая, тупая и душная. Для меня она все равно что болезнь.

Я и вообще не хотела заниматься религиозной тематикой. Она меня совершенно не интересовала. Даже умеренные верующие – утомительные собеседники. Ты с ними об одном, а они о другом. Это я хорошо знала из разговоров со своими знакомыми, которые вдруг «встретили Бога». Но один раз наш главред все же уговорил меня сделать интервью с отцом Никодимом, имя которого в тот момент было на слуху. Его проповеди посещали знаменитости, он часто мелькал в телевизоре, а тут еще и написал книгу «Как неверующему найти дорогу в храм».

Рецензии были восторженные даже в СМИ с сугубо светской ориентацией. Отца Никодима хвалили за «современный подход к церковной жизни» и «неустрашимость перед трудными вопросами неверующих». «Наша газета» решила по этому поводу опубликовать его интервью. Ну а поскольку я была неверующей и любила задавать трудные вопросы, то к отцу Никодиму решили отправить меня. Уломав меня на это интервью, главред сказал: «Ты в этот раз свой язык особенно не распускай. Человек он уважаемый, и если что, то за него есть кому заступиться». Я пропустила его напутствие мимо ушей.

Злые языки называли «всенародное уважение» к отцу Никодиму подозрительным и связывали его с закадычной дружбой этого пастыря с одним высокопоставленным чиновником московской мэрии. Конечно, Никодим был харизматик, да и язык у него был хорошо подвешен, но ведь не счесть других таких же симпатичных и красноречивых батюшек, которые не имеют могущественных покровителей и прозябают в своих захолустных приходах. Впрочем, я была готова смотреть сквозь пальцы на особенности восхождения этого священника по его карьерной лестнице – такое у нас везде и всюду. Его «неустрашимость перед трудными вопросами неверующих» была для меня гораздо существенней. Исключительной терпимости к инакомыслящим я от него не ожидала, а вот на терпение при выслушивании возражений рассчитывала.

Наш разговор застопорился уже на первом моем вопросе. Он был, как я думала, из тех, что напрашиваются сами собой. Напрашиваются как раз у неверующих – уж во всяком случае у тех неверующих, которых не чаруют золотые купола. Поводом было листовое золото, недавно украсившее купола храма, где служил мой собеседник. «Зачем верующим золотые купола? – спросила я. В книжке отца Никодима было много цитат из Нового Завета, и одна из них мне очень понравилась: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». У меня неплохая память, и я произнесла это изречение полностью.

Я и правда видела вопиющее противоречие между этим указанием основоположника христианства и золотом в убранстве христианских храмов, а также и в облачении священников. Отец Никодим в своей книге разъяснял недалеким неверующим, как я, что такая красота дает нужный настрой на «общение с Богом», но меня это не убеждало, о чем я и сказала Никодиму. Он сначала хотел отделаться шуткой, что золото-то как раз не ржавеет. Я не отступила, и он стал раздражаться, а потом взорвался.

Я недооценила темперамент отца Никодима и была сначала поражена его гневной отповедью. Он не хотел вести разговор на таком уровне, заявил он мне. Мои вопросы были вульгарны, мысли примитивны, и я плохо подготовилась к интервью. Последнее было несправедливо: я честно прочитала его книгу от начала до конца и продумала свои вопросы. Ну а уж если я чего-то и недокумекала, как он считал, то от неверующей можно было бы это ожидать.

Когда я воспряла, то смогла немного разрядить обстановку, но это было ненадолго: отношение отца Никодима ко мне, как наглой журналюге, уже сложилось, в каждом моем вопросе ему слышался подвох, и скоро он отказался от продолжения разговора со мной. И тогда я решила сделать эту неудачу темой своей статьи. Материала для интервью с отцом Никодимом у меня было недостаточно, а вот для статьи – в самый раз.

Моя статья стала своего рода размышлением о трудностях взаимопонимания верующих и неверующих с примерами из моего разговора с отцом Никодимом. Когда она была готова, наш осторожный главред лежал дома с обострением язвы желудка. Добро на ее публикацию должен был дать его зам, человек лихой и насмешливый, и к тому же атеист. Он без раздумий распорядился поставить мою статью в следующий номер.

Скандал, который потом последовал, был сопоставим с цунами. Во всяком случае для карьеры зама и моей судьбы в журналистике. Нас обоих уволили с волчьим билетом. «Ты меня подставила», – сказал мне главред. То, что подразумевало это словечко из криминального жаргона, находилось в «Нашей газете» на первом месте в негласном реестре строго наказуемых злодеяний ее сотрудников. Да и в других крупных СМИ это было не иначе, так что после увольнения из «Нашей газеты» меня нигде не хотели, а устроиться куда-то в мелкую периодику я не хотела сама – самомнение не позволяло.

Официально меня уволили за «грубое нарушение принципов профессиональной этики». Конечно, нельзя было самовольно отклоняться от редакционного задания и вместо интервью с «уважаемым священнослужителем» сдавать в номер критическую статью. Свое самовольство я признавала. Но будь это конфронтация не с отцом Никодимом, а с кем-то другим, оценка такого преступления была бы тоже другая.

После увольнения из «Нашей газеты» мне не удалось найти работу в интересных мне СМИ – мешала моя репутация. А позже мне самой расхотелось заниматься журналистикой. И вот теперь, спустя годы, в мою жизнь впрыгнула новая религиозная тема, еще более далекая от меня лично и более удушливая.

18

От Ларисы я освободилась, но освободиться от ее рассказов мне не удавалось. Больше всего я была склонна думать, что ей хотелось поразвлечься за мой счет. Элеонора стала ходить на какие-то экспериментальные занятия по вокалу, о которых Лариса что-то знала, рассуждала я. По каким-то причинам она относилась к ним негативно, и потому, рассказывая мне о своеобразных упражнениях, которые выполняла моя сестра, называла ее учителя «гуру», а его школу пения – «сектой». То есть сделала карикатуру. Ну а поскольку я не засмеялась, а оторопела, то стала надо мной потешаться. Мало ли людей, которые получают массу удовольствия от издевательств над другими? У Ларисы такая особенность характера проявилась уже в «Муромце».

Мусоля снова и снова разговор с Ларисой по дороге из «Аэлиты» к метро, я испытывала недовольство собой. Зачем надо было бежать от этой карикатуристки? Неужели нельзя было проигнорировать ее насмешки и узнать от нее больше об уроках пения Элеоноры и ее учителе с необычным именем Гецул Мо?

Свежий воздух действовал на меня хорошо. Тошнота прошла, энергетический тонус подрос. Мне теперь захотелось зайти в «Ангро» и вновь оказаться среди живой сутолоки. Видеть нормальные улыбки, слышать обычный смех мне стало нужно не меньше, чем дышать свежим воздухом. У меня также появилось желание передать Андрею россказни Ларисы. Да, именно россказни. Я не могла и не хотела принимать их всерьез. Эля ему все еще не безразлична, и, что гораздо важнее, он ее, теперешнюю, знает лучше меня. Мне было просто необходимо посмотреть на мою встречу с Ларисой его смеющимися глазами.

Я вспомнила крест на шее у Ларисы и подумала, что, может, она ходит на церковные службы чаще, чем я могу себе представить, и в ней говорила ненависть к экстрасенсам и гуру, которых не любит церковь. Да и так ли уж обязательно быть православным верующим, чтобы подозрительно относиться ко всяким группам, члены которых занимаются неведомыми для обывателя методиками развития своих талантов под руководством эксцентрических личностей? В современном искусстве теперь полно учителей, выбивающих из своих питомцев искры гениальности черт знает какими средствами и способами. И не только в искусстве. Кого сейчас не называют гуру? И в мире моды свои гуру, и статусных дизайнеров или программистов тоже любят так называть.

* * *

Наконец я добралась до «Ангро». Но там в этот раз было пусто. Отсутствовал и Андрей. Бармен объяснил мне, что воскресенье здесь самый спокойный день. В обед народ еще толчется, и даже бывают выступления, но после 5–6 часов почти никого. И Грохов всегда в это время уходит.

Сразу из «Ангро» я не ушла, хотя от воскресного спокойствия в этом прежде шумном ресторане мне стало только еще неспокойнее. Я заказала себе кофе и устроилась за столиком у выхода, подальше от парочки, кроме которой здесь никого больше не было, если не считать бармена и меня. Затем я вынула из сумки мобильник и набрала номер Ольги Марковны. У меня возник вопрос, который мне не терпелось ей задать.

Раздалось ее вялое «алле». Я перевела дыхание, но не успела и рта открыть, как «алле» раздалось снова, несколько раз подряд, а потом выкрик:

– Эля?!

– Это Маша, – выдавила я из себя.

– Ах, это ты… – голос матери зазвучал снова вяло. Но вслед за этим, спохватившись, она довольно энергично спросила:

– У тебя новости?

– Скажи, у Эли был интерес к религии? Или вообще к чему-то такому? – спросила я, проигнорировав ее вопрос.

Ответ последовал не сразу.

– Ты мне звонишь, чтобы говорить о таких глупостях?!

Мне понравилось, что Ольга Марковна возмутилась. Значит, она ничего такого у Эли не замечала. Но это еще не разносило в пух и прах россказни Ларисы о секте.

– Ну почему глупости… – начала было я, но мать меня перебила:

– Давай не будем об этом, и так голова раскалывается. Не знаю, как я все это выдержу.

Прозвучало это жалобно.

– Но ведь еще нет причин думать о плохом…

Мать снова меня перебила:

– Хватит меня успокаивать! Ты бы лучше начала наконец искать свою сестру!

Это прозвучало так зло, что все во мне встало на дыбы.

– А я только и делаю, что ищу Элю!

У меня так сдавило в груди, что я больше не могла говорить с Ольгой Марковной и отключила мобильник. Сунув его обратно в сумку, я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Рядом появился бармен.

– Все в порядке? – спросил он меня. Я оглянулась на парочку, она тоже смотрела в мою сторону.

– Не все, – честно ответила я и встала со стула. Как могла, я улыбнулась растерянному бармену, расплатилась с ним и ушла.

* * *

Опять я оборвала телефонный разговор с матерью. Опять не могла взять и перезвонить. И опять не могла все оставить так, как есть. Как и в прошлый раз, я поехала к Ольге Марковне.

Движение вагона метро действовало на меня успокаивающе, как колыбель на младенца. Мне даже казалось, что теперь я смогу спокойно отнестись ко всему, что услышу от матери. А еще я хотела увидеть «девичью», как называл когда-то отец нашу с Элей общую комнату. Теперь это была комната Эли. Мне надо было убедиться, что у нее там не стоит самодельный алтарь с портретом гуру Гецула Мо, что ей, как и всем другим актрисам и певицам, алтарем служит туалетный столик, уставленный баночками и флакончиками.

* * *

Ольга Марковна, похоже, успела привыкнуть к моему появлению после оборванных телефонных разговоров. Но меня удивило не это. Меня удивило ее безразличие к моей новой прическе. Заметить ее она заметила, когда впускала меня в квартиру. Ее взгляд, упав на моего «рокера», стал вопрошающим, но вопросов не последовало.

Мы сидели опять на диване. Я рассказывала матери о своих встречах и разговорах, касавшихся Эли, а она молча меня слушала, уставившись в пол. Какой-то детский инстинкт, наверное, подначивал меня подстегивать к фактам что-то о собственных страданиях. Я роняла то там, то здесь ссылку на свою усталость, плохой сон и тошноту.

– Ты не забеременела? – вдруг спросила мать.

Я опешила. Я так опешила, что не возмутилась, а рассмеялась.

– А что смешного-то? Или это в твоем случае исключено?

Деликатность Ольге Марковне никогда не была свойственна, но такое было уж чересчур. Я поднялась с дивана и сказала матери, что хочу посмотреть Элину комнату.

– Зачем?

– Да так. Мало ли, – ответила я и пошла в «девичью».

Как и следовало ожидать, в ней многое изменилось, но эти изменения мало что говорили по существу вопросов, с которыми я пришла. Бросились в глаза голые стены. В мое время они были завешаны нашими с Элей постерами и картинками из иллюстрированных журналов. Отсутствовали и всевозможные финтифлюшки, которые, в моем представлении, любят невостребованные актрисы. Но и не было, слава богу, никаких алтарей с кучей наивных святынь.

Я вернулась к Ольге Марковне и спросила ее:

– Эля ходила на уроки пения, верно?

– Ну ходила. И что?

– Что она тебе о них рассказывала?

– Ничего не рассказывала. Уроки как уроки. Только, правда, длинные какие-то. И почему-то по воскресеньям. Уйдет туда утром и пропадает до вечера.

– А вдруг она все это время не там пропадала?

– А где тогда? И это-то каждое воскресенье?

Я продолжала смотреть на Ольгу Марковну вопросительно, и она сказала:

– Я такое и сама сначала думала, но потом поверила: все именно так, как она говорит. Эля этими уроками увлеклась, даже дома упражнялась. Там использовалась какая-то новая методика для тренировки голосовых связок.

– Это ты сама решила?

– Это она мне сказала.

– И что она пела?

– Да ничего она не пела. Только упражнялась. У меня от ее «а-а-а», «о-о-о» и «у-у-у» даже стало в ушах звенеть.

Что особенного я услышала? Да ничего. Мать всего лишь подтвердила, что моя сестра тренировала свои вокальные данные тем способом, который высмеяла Лариса. Но мне стало как-то нехорошо, даже поднялась новая волна тошноты. Наскоро закруглив свой разговор с Ольгой Марковной, я пошла на выход. А о фотографиях вообще забыла. Мать, похоже, заметила перемену в моем самочувствии и сказала мне, когда я уже открывала входную дверь:

– Ты все-таки проверься. Залететь можно всегда.

«Так говорят подруги, а не матери, – подумала я. – Матери думают не о “залетах”, а о внуках. Тем более матери, у которых их еще нет».

Но провал моей родительницы на очередном экзамене материнства, которые ей устраивала моя жизнь, не мог ослабить мое замешательство из-за совпадений в рассказах Ольги Марковны и Ларисы об особенностях уроков пения Элеоноры. Выходит, моя сестра и правда по воскресеньям могла сидеть вместе с другими напротив «маленького человечка» и петь мантры?

19

Мантры… Я не первый раз слышала это название, но точно не знала, что оно означает. Вернувшись домой, я заглянула в Википедию. В довольно большой статье о мантрах содержалось множество премудростей, которые я не могла переварить, как, например, утверждение, что они «очищают ум и спасают его от себя самого».

По сути дела, мантры – это священные звукосочетания или слова с некими чудесными свойствами, которые надо без конца повторять, как заговоры, и делают это не только буддисты. Мантрами пользуются чуть ли не все религии, говорилось в статье. А затем я нашла в ней то, что искала: «Самой известной мантрой буддизма является “Ом мани падме хум”. Короткая форма этой мантры – “Ом” или “Аум”». Значит, ученики Гецула Мо и в самом деле распевали буддийские мантры.

В этот раз я отнеслась к этому со спокойствием. Наверное, сказались предыдущие диалоги с собой, нейтрализовавшие мои первые страхи. Да, Элеонора увлеклась пением мантр, и что? Распевать «Аум» можно и без буддизма, в очередной раз вразумляла я себя. Восток в моде. «Гецул Мо», кстати, тоже звучит по-восточному. Я решила выяснить, что известно в Рунете об этом педагоге. Оказалось, что ничего. И для Гугла, и для Яндекса, и для Рамблера такой учитель пения не существовал. Не существовал и гуру с таким именем. Мне стало еще спокойнее.

* * *

В желании смыть с себя перетряски этого дна я пошла в ванную открыть кран. Меня остановил звонок моего мобильника. Это был Борис Кафтанов, новый партнер Элеоноры. Я успела позабыть, что передала ему через его жену просьбу со мной связаться. Сразу вспомнить, зачем мне был нужен Борис, моя усталая голова не смогла. Чтобы выйти из неловкого положения, я сказала ему первое попавшееся – что, мол, ищу учителя пения моей сестры, Гецула Мо, и спросила, что Борису известно об этом человеке.

Борис первый раз слышал о Гецуле Мо и удивился, когда услышал от меня, что Элеонора занялась вокалом.

– После скандала в «Муромце» она не собиралась больше выступать, – сказал он.

– И что же она вместо этого собиралась делать?

– О ее планах на будущее мне ничего не известно. Мы вообще мало говорили друг с другом о личном. Знаю только, что Антон Палыч взял ее к себе в гостиницу.

Антон Палыч был хозяином «Муромца». Он владел еще и гостиницей с характерным названием «Бивак» у одного из строительных рынков на окраине Москвы. Там, в «Биваке», он и жил. Элеонора, как слышал Борис, вроде бы пошла туда работать барменшей.

Эта новость затмила «уроки пения». С одной стороны, мне увиделся в переходе Элеоноры на работу в какую-то паршивую гостиницу ее карьерный крах, но с другой – в этом была некая успокоительная нормальность. Да, барменша в окружении подвыпивших строителей, которых она сама же и спаивает, – не респектабельная фигура, но и не жалкая, как в случае овцы-сектантки. Барменши вообще не бывают сектантками! Теперь уже можно было не сомневаться, что Лариса вешала мне лапшу на уши. Я распустила уши, а она вешала на них свою лапшу и забавлялась.

Борис спешил закончить разговор. Только когда он отключился, я вспомнила, что хотела спросить его о новом мобильном номере Федора. Это упущение показалось мне мелочью. Дело приняло теперь другой оборот, и звонить Федору стало незачем. Я проглотила снотворное и пошла спать.

20

Утром в понедельник меня разбудил звонок Кира.

– Как ты? – спросил он.

А как мне могло быть после лошадиной дозы снотворного, которое я глотнула вчера?

– Не могу сейчас говорить. Я перезвоню позже, – сказала я Киру и отключилась. А потом опять провалилась в свое беспамятство.

Меня вернул к активной жизни звонок Вали, обеспокоенной моим отсутствием в «Дубраве». Я пообещала ей, что вот-вот появлюсь.

Мне не сразу удалось заставить себя принять вертикальное положение. Правда, взгляд на себя в зеркало меня немного подзавел. Когда я увидела своего помятого «рокера», мне сначала стало жутко, а потом смешно. Это подействовало на меня как взбадривающий горяче-холодный душ.

«Рокер» требовал гораздо больше времени, чем «бахрома». Я пробовала хоть как-то его восстановить, но скоро потеряла терпение и отправилась в «Дубраву» какой была.

– Пожалуйста, ни слова о прическе. – Это было первое, что я сказала Вале. Она ответила мне своей самой материнской улыбкой. Но ее улыбка пропала, когда она вгляделась в мои глаза. Их выражение вряд ли могло соответствовать моей задорной шевелюре.

– Как ты думаешь сегодня работать? – с сочувствием спросила Валя.

Этого я и сама не знала.

– Как-нибудь раскачаюсь, – пообещала я.

– Я могу тебе чем-то помочь?

Я отрицательно покачала своей все еще тяжелой головой. Рассеять в ней туман не помогал ни чай, ни кофе. Вчера вечером мне не удавалось остановить ее мотор, сегодня – завести этот мотор на полные обороты.

– Насколько я знаю, у тебя сейчас нет срочных заказов. Возьми несколько свободных дней, – предложила Валя.

Конечно, это было самое лучшее.

Мой трехдневный отпуск по семейным обстоятельствам был быстро согласован с Дубравиным. Прощаясь со мной, Валя попросила:

– Держи меня в курсе дела. Я понимаю, что за три дня мало что изменится, но а вдруг…

Она не знала, как много изменилось уже за прошедшие выходные. Речь об этом не зашла сама собой, и я не стала рассказывать Вале о своих субботних и воскресных похождениях. Но теперь, под ее участливым взглядом, я почувствовала себя обманщицей, и это как-то отпечаталось на моем лице. Валин взгляд заострился.

– Или уже есть какие-то новости?

Мне было проще ознакомить ее с новыми фактами, чем все скрывать. Я начала с Ларисы и ее заверений, что Элеонора ходила не на занятия вокалом, а на собрания секты, где распеваются мантры.

– Но я не принимаю это всерьез. Тем более что вчера обнаружилось, что Элеонора перед своим исчезновением стала работать в гостинице «Бивак», где бивакуют пацаны-строители. Эта новость беспокоит меня в данный момент гораздо больше.

– Вот те на, секта… – растерянно вымолвила Валя. Я удивилась: неужели она поверила?

– Эта секта только в голове у Ларисы. А может, только у нее на языке, – сказала я.

– Значит, Ларисе ты совершенно не веришь.

– Конечно нет. Неужели принимать за чистую монету всю ту хрень, которую она мне выдала?! Что из того, что Элеонора сидела на полу с закрытыми глазами и распевала там «а» и «о»? Пусть это даже мантры. Это еще не собрания секты. Это просто необычная методика распева…

То ли от страстности этой тирады, то ли из-за вчерашних таблеток на меня снова накатила тошнота. Наверное, я изменилась в лице.

– Но тебя это все же беспокоит, верно? – спросила Валя.

– Да не беспокоит меня эта хрень! Меня от нее тошнит, – вырвалось у меня.

Валин взгляд оставался вопросительным. Это мне вконец испортило настроение, и я поспешила уйти.

* * *

По дороге из «Дубравы» к метро я решила немедленно разобраться с гостиницей «Бивак». Меня удивляло, как мало значения придавала Валя этой новости. Я же сама теперь могла думать только о ней. Элька – барменша в гостинице! Среди пьяных строителей! Не буду распространяться, что мне за этим виделось.

Еще дома, перед тем как отправиться в «Дубраву», я позвонила Антону Палычу в его гостиницу, но он, как мне сказали на ресепшене, еще не появился. Не появился он и когда я позвонила в «Бивак» по дороге из «Дубравы» в метро. Я тогда решила сначала заехать к матери. Почему она мне ничего не сказала о новой работе Элеоноры? Неужели она и правда о ней не знает?

* * *

После того как я рассказала Ольге Марковне о Борисе, певшем вместо Феди с Элей, и о гостинице «Бивак», где ее любимая дочь работала перед своим отпуском, мать с минуту молчала. Я ее не торопила. Ее взгляд, направленный на меня во время моего рассказа, так на мне и остался, как это бывает, когда человек вдруг немеет от услышанного или погружается в свои раздумья. Или обнаруживает, что его собеседнику стало известно то, что он от него скрывал, и соображает, как ему на это реагировать.

– Все это еще надо проверить, – наконец сказала Ольга Марковна и отвела от меня свой взгляд. Теперь он был направлен в окно за моей спиной.

– Ты не веришь, что Эля поменяла работу?

– А почему я должна всему верить? Кто он такой, этот Борис?! Подумаешь, спел с Элькой пару раз вместо Федора и теперь все о ней, видите ли, знает. Какая еще гостиница? Зачем она Элеоноре? Он все придумывает, а ты ему прямо так, с ходу, и веришь.

Но это были эмоции. Я видела по ее глазам, что она думала иначе.

– Скажи, были какие-то изменения в рабочем графике Элеоноры в феврале-марте?

– У нее постоянно все менялось.

– А она всегда спала дома?

– Ну, знаешь! – возмущенно воскликнула мать.

– Я спрашиваю не из любопытства, неужели не ясно? Сейчас это важно.

– Сама подумай, в какое положение ты меня ставишь. Ты сейчас для Эли, можно сказать, чужой человек, а спрашиваешь о том, что не всегда говорят и подругам. Когда Эля вернется и узнает, что я тебе рассказала все подробности о ее личной жизни, что она почувствует, как ты думаешь? Или ты уже теперь думаешь, что она никогда не вернется?

Последний вопрос прозвучал яростно.

– Я, конечно же, так не думаю. Но как найти Элю, не зная подробности ее жизни перед отъездом?

Мать уставилась в пол, помедлила и рассказала:

– Перед отъездом она не раз где-то ночевала. Из-за этого у нас с ней все и началось. Она говорила, что у кого-то из ее знакомых есть квартира в центре, они же сами живут в загородном доме и дали ей ключи на тот случай, если ей надо будет переночевать после работы. Она ведь иногда очень поздно заканчивала и просто валилась с ног от усталости. Особенно в последнее время…

– Вот-вот, особенно в последнее время.

Мать мою реплику проигнорировала. Помолчав, она стала рассказывать дальше:

– Что ее ни спроси, она от всего отмахивалась, потом стала грубить, а в день отъезда в Сочи и вообще вела себя со мной просто чудовищно… Я вошла к ней в комнату, она собирала вещи. Я попробовала ее остановить…

Тут лицо матери сморщилось.

– Могу себе представить, – сказала я в знак сочувствия.

– Нет, ты не можешь себе этого представить! – выкрикнула мать в ярости. – Что на нее нашло, я не знаю. Это было черт знает что. Она оттолкнула меня от себя с такой силой, что я упала на пол. Я еле встала, а она даже не двинулась мне помочь. Продолжала собирать вещи, на меня – ноль внимания. Я ей, конечно, все высказала, что было на душе. Ей было хоть бы хны. Это была какая-то другая Эля…

– А дальше?

– А что дальше? Я пошла к себе, а она собралась и ушла. И даже «до свидания» не сказала… Пока у нее был этот ее отпуск, я и думать о ней не хотела. Ну, не звонит – и не надо. Я очень на нее обиделась. Мне становилось плохо, когда я представляла себе, что будет, когда она вернется. Как мы будем вместе жить после того, что произошло. Особенно если она вернется и будет себя вести так, словно ничего не было…

Мне вспомнилось, как уходила от матери я. Она сидела у себя, когда я собирала вещи. Просто сидела там и ждала, пока я не уберусь из ее квартиры. Она так и говорила всегда: «моя» квартира, а не «наша». Но это воспоминание, прежде что-то во мне будившее, сейчас уже ничего не задевало. Его полностью вытеснила картина ссоры матери и Эли. Стало понятно, почему Ольга Марковна забила тревогу не сразу.

– Я собираюсь съездить в «Бивак», вдруг Эля и правда там работала, – сказала я.

Мать, не поднимая глаз, пожала плечами. У меня защемило сердце. Если бы мы сидели на диване, я бы, думаю, придвинулась к ней и даже обняла бы ее – так жалко мне ее стало в тот момент. Но мы сидели на кухне, друг напротив друга. Когда я пришла, мать предложила мне чай, но так его и не сделала – о чае мы обе забыли.

Я опять подумала, что у нее должно было быть туго с деньгами. Эли теперь не было, и она жила только на свою пенсию. А какая у нее могла быть пенсия, если она работала лаборанткой в поликлинике? Я об этом думала и раньше, поэтому и носила в сумке конверт с деньгами в ожидании удобного случая, чтобы передать его матери. И вот теперь такой случай, как мне показалось, представился.

Я взяла сумку, которая лежала на полу рядом с моим стулом, достала конверт и положила его стол. Ольга Марковна это увидела.

– Что это?

– Деньги. Для тебя. Мало ли.

Мать решительно отодвинула конверт с середины стола к моему краю.

– Денег мне хватает.

– Не отказывайся, прошу тебя. Что значит хватает?

– Эля оставила мне деньги.

– Вы же с ней поссорились! – поразилась я.

– Да, поссорились. Но деньги она оставила. Положила их, как и ты, в конверт и оставила здесь же, на этом столе. На конверте она написала: «Это тебе».

– И ее деньги еще не кончились?

– Она оставила много денег.

– Что значит много?

– 500 000 рублей.

Вот так неожиданность!

– Я и не думала, что она так хорошо зарабатывает.

– Зарабатывала она последнее время как раз не очень. А вот деньги оставила.

В интонации Ольги Марковны мне почудился укор в мой адрес. В том смысле, что моя сестра, в отличие от меня, продолжает заботиться о матери и после ссор.

– Что же ты об этом не сказала мне раньше?! Ведь это важное обстоятельство!

Мать посмотрела на меня колко, и я раскаялась, что не сдержалась. Эти деньги ее мучили, я чувствовала.

Она встала со стула и сказала:

– Я устала. Пойду полежу.

Я ушла.

21

Теперь уже я решила во что бы ни стало добиться разговора с Антоном Палычем. Гостиница «Бивак» и деньги – здесь должна быть связь. Я была в этом убеждена.

И еще я была теперь убеждена, что искать надо только в этом направлении. Секта, как причина перемен в поведении Элеоноры, больше не вязалась с новыми данными о ее жизни в последнее время. Те, кто нашел для себя пастыря, не идут в барменши. Это казалось мне абсолютной истиной.

До Антона Палыча мне удалось дозвониться лишь под вечер, когда я была дома и разогревала кусок пиццы, купленной по дороге. Наверное, я просто осточертела девушке на ресепшене, и она взмолилась перед боссом взять трубку. Антон Палыч вышел на связь и безжалостно меня отшил. Я добилась от него только подтверждения, что Элеонора и в самом деле работала у него в «Биваке», а потом взяла отпуск и на работу не вернулась.

Значит, у нее и правда был отпуск.

Когда Антон Палыч отключился, я решила немедленно ехать к нему в гостиницу. Он говорил со мной оттуда, он был сейчас там.

* * *

Гостиница «Бивак» находилась на другом конце Москвы, и быстрее, чем на метро, туда было не добраться. Я потратила на дорогу в общей сложности часа полтора. За это время у меня в голове вспыхнули все возможные варианты событий, предшествовавших внезапному отпуску моей непутевой сестры. Впрочем, их было не так уж и много, поскольку я не могла думать об Антоне Палыче иначе как о криминальном авторитете, а о его гостинице – как о пристанище братанов из строительной мафии.

После всего того, что было опубликовано об особенностях российского строительного бизнеса, трудно было думать о нем иначе. Тем более эти зловещие 500 000 рублей. Простая барменша столько за два месяца не заработает. Что могло быть источником такого благосостояния? Я была склонна видеть его в «симпатии» самого Антона Палыча к моей сестрице, которую заметил персонал «Муромца». Да, он не захотел больше видеть «Оказию» в своем ресторане, но это только «Оказию». Его «симпатия» к Эле никуда не делась, это налицо. Он сделал ее даже барменшей в своей гостинице, где жил и сам. Я также стала думать, что это и была та «квартира знакомых», где, как верила Ольга Марковна, оставалась ночевать Элеонора.

* * *

Мне не пришлось рушить стены, чтобы выйти на Антона Палыча. Когда я спросила о нем на ресепшене «Бивака», меня направили в бильярдную, даже не поинтересовавшись, зачем я его ищу.

Бильярдная располагалась в подвале гостиницы. Это было роскошно перестроенное помещение, где находился и тот самый бар, в котором работала Элеонора. Теперь там трудился молодой парень. Когда я спросила его об Антоне Палыче, он указал мне на одного из игроков за самым дальним от входа столом.

Я рассчитывала увидеть быка в костюме из мерцающей ткани, какие любят нувориши, а увидела неброского мужчину лет шестидесяти, который мог быть кем угодно. Таких мужчин, коренастых и с цепким взглядом, встречаешь везде и не запоминаешь.

По дороге к столу Антона Палыча я решила, что встану рядом с ним и буду ждать, пока он не обратит на меня внимание. За игрой хозяина гостиницы и его партнера уже следили двое. Я буду третьей.

Мне повезло. Я ничего не понимала в бильярде, но если кто-то демонстративно бросает на стол кий, то можно думать только одно: игра окончена. Именно в этот момент я приблизилась к Антону Палычу, а он двинулся от стола в сторону бара и едва со мной не столкнулся. Наши взгляды встретились, и я сказала:

– Я к вам.

– Слушаю, – по-деловому отреагировал он.

– Я сестра Элеоноры Белу…

Он не дослушал.

– Опять вы.

С этими словами он пошел от меня прочь.

– Элеонору похитили, – сказала я громко ему вслед.

Эту реплику я заготовила еще в метро на тот случай, если надо будет брать быка за рога. Этот человек был не из бычьей породы, но и его надо было останавливать. И я добилась своего: он остановился.

– Как это похитили?!

Он смотрел на меня удивленно. Его удивление выглядело настоящим. Антон Палыч вообще был не из тех, кто что-то изображает на своем лице.

– У вас найдется сейчас пятнадцать минут? – спросила я.

Взгляд Антона Палыча бесцеремонно прошелся по мне с головы до ног и обратно. Я это спокойно переждала. Потом он всмотрелся в мои глаза и наконец сказал:

– Только пятнадцать.

Ровно столько и продлился наш разговор за столиком у бара, за который мы сели. Я правильно поняла, что пятнадцать минут для таких людей не метафора, и ограничилась главным. А главным были деньги, появившиеся у Элеоноры перед ее исчезновением, ее решение работать барменшей в «Биваке» и ее внезапный отпуск.

Из ответов Антона Палыча получалось следующее.

В каких бы отношениях они с Элеонорой прежде ни находились, в последнее время он был всего лишь ее работодателем. Моя сестрица и в самом деле не могла заработать в «Биваке» 500 000 рублей за два месяца. Антон Палыч предположил, что это могли быть ее старые сбережения. В те времена, когда кутили по принципу «пир горой», «Оказия» много выступала на корпоративах.

Но начинали Элеонора и Федор не с корпоративов, а с ресторанов. И первым из них был как раз «Муромец» Антона Палыча. Когда он открыл это заведение, кто-то посоветовал ему взять на раскрутку музыкантов. Антон Палыч знал Мочкина и предложил ему с его «Оказией» там поработать. Федор с Элеонорой тогда только начинали и были рады где-то зацепиться. Потом же, когда им стали предлагать корпоративы, они из «Муромца» ушли.

Элеонора снова наведалась к Антону Палычу в конце прошлого года, чтобы договориться о возвращении «Оказии» в «Муромец». Антон Палыч ей это пообещал в случае успешного прохождения испытательного срока. У Элеоноры был теперь другой партнер, и «Оказия» в новом составе еще должна была себя показать.

Испытательный срок «Оказия» не прошла, и это было не только из-за скандала с Ларисой. Дуэт Элеоноры и Бориса не пришелся по вкусу постоянным клиентам «Муромца». И дело было не столько в партнере Элеоноры, сколько в ней самой. Она словно выдохлась. Скандал с Ларисой стал просто последней каплей.

Когда Антон Палыч сказал Элеоноре, что расстается с «Оказией», она особенно не расстроилась. Сказала только, что его отказ ей самой сейчас очень некстати, а когда Антон Палыч предложил ей в шутку поработать барменшей в своей гостинице, то отнеслась к этому всерьез и согласилась. Правда, сначала она попросила не включать в ее рабочий график выходные, и до февраля это так и оставалось, потом же потребовалось, чтобы она работала и по субботам, с полуночи до утра. И хотя у нее в баре все пошло хорошо, она уже вскоре после этого высказала желание перейти в горничные.

– Это из-за назойливых посетителей? – спросила я.

Антон Палыч посмотрел на меня с неудовольствием, словно я его разочаровала.

– Такой проблемы у нее здесь не было.

– Неужели никто не проявлял повышенный интерес к такой роскошной женщине?

Он усмехнулся:

– Роскошной? Элеонора последнее время была не в форме. Сами не знаете?

Вслед за этим Антон Палыч спросил:

– А что говорит Федор?

– А что Федор? У него сейчас своя жизнь. Да и поссорились они.

– И когда же это Эля с ним поссорилась? – поинтересовался Антон Палыч, чем немало меня удивил.

– Кажется, когда Федор перестал с ней выступать. Может быть, они из-за этого и поссорились, – предположила я.

– Ну, тогда это прошлое дело. Прямо перед ее отпуском я застукал вашу сестру за разговором по скайпу в комнате, где она убирала. Голос из ее планшета показался мне знакомым. Это оказался Федор.

– А вы не ошиблись?

– Я увидел его в планшете вашей сестры, когда подошел к ней.

– Перед отпуском она еще общалась с каким-то Вадимом. Он звонил ей домой. Вам это имя ни о чем не говорит? – спросила я.

– Вадим? Так это, должно быть, мой менеджер. Нам тоже приходилось искать вашу сестру.

С этими словами Антон Палыч посмотрел на часы, встал со стула и оставил меня.

* * *

Я не сразу ушла из бара. Мне было неясно, куда идти и что делать. Я добивалась встречи с этим человеком весь день. Мне думалось, что он, как скорый поезд, доставит меня без остановок на место назначения, туда, где находится Эля. Мне останется только взять ее за руку и привезти домой. Но в результате я оставалась на той же станции, где была.

Правда, кое-что прояснилось. Прояснилось, например, почему Элеонора должна была отказаться от выступлений в «Ангро» по субботам: это потребовал от нее не новый хахаль с авторитарными замашками, а ее начальник, Антон Палыч.

Теперь мне стало весьма досадно, что я вчера забыла спросить Бориса о новом номере Мочкина. Ведь оказалось, что Элеонора общалась с Федором вплоть до ее отпуска.

22

Следующим утром я вернулась к тому же вопросу, который возникал чаще всего во время моих ночных размышлений об Эле-барменше, а потом еще и горничной. Если она не попала в какой-то из капканов для стареющих белоснежек, то, может быть, ей и правда заморочил голову Гецул Мо? Пора наконец досконально разобраться в уроках пения, которыми увлеклась Элеонора, решила я. Лариса была на этих уроках, она знает, где они проходили. Надо будет получить у нее адрес и выяснить на месте, что это были за занятия. И кто он такой, Гецул Мо.

Я опять отправилась в «Аэлиту». Можно было бы, конечно, туда позвонить и спросить Ларису, но у меня не было уверенности, что она и в этот раз захочет подойти к телефону.

* * *

На ресепшене в «Аэлите» сидела другая девушка. Я спросила ее о Ларисе.

– А вы по какому делу?

– Она позавчера занималась моими волосами. Я очень недовольна результатом.

Девушка, как ее учили, одобрительно вгляделась в моего уже совершенно скуксившегося «рокера» и собралась было выдать мне дежурный текст, заготовленный на такие случаи, но я ее опередила.

– Я не собираюсь обсуждать этот вопрос с вами. Вызовите мне Ларису. Она меня знает.

В холле сидели и дожидались своей очереди две дамы, и они с интересом наблюдали за нами. Девушка попросила меня назваться, связалась с Ларисой по внутреннему номеру и, получив у нее указание, проводила меня к своей начальнице.

– Значит, вы пришли сказать мне, что недовольны моей работой, – сухо начала Лариса, опустив приветствие.

Мне тоже не хотелось церемониться.

– Дело, конечно, не в «рокере». Я решила, что иначе было бы не добиться продолжения нашего разговора.

– Ну и глупо. Я бы вас и так приняла.

Тут она плавным движением руки обратила мое внимание на отсек справа от меня, где находилась ее собственная мини-парикмахерская. Это было приглашение сесть в роскошное кресло, которое там стояло.

– С моей прической ничего делать не надо.

– Надо, – сказала она. – Не бойтесь. Ножниц в моей руке не будет. Я вас только получше причешу, и все.

Мой «рокер» выглядел и правда ужасно, и я не стала сопротивляться. Мы переместились в отсек.

– Я хорошо понимаю ваше положение, уж поверьте, – говорила мне Лариса, опрыскивая мою шевелюру из пульверизатора. – Одна из моих приятельниц тоже связалась с сектой и бросила мужа. Она кинула и меня.

Я не за тем пришла, чтобы выслушивать новые разглагольствования Ларисы о сектах, и церемониться с ней не стала.

– Где были эти уроки пения? – прямо спросила я.

– В одной из школ на Филях.

– Эта школа имела к ним какое-то отношение?

– Конечно нет. Школа просто сдает по воскресеньям свой спортзал, денег у них маловато. Да и хватит уже называть эти сборища «уроками пения».

Я изобразила на лице улыбку со скрытым значением «ничего, потерпишь» и спросила:

– Какой номер у этой школы?

– Вы собрались туда наведаться? Так ведь сейчас июнь, летние каникулы. Школы закрыты.

– Тогда скажите же мне, наконец, кто такой Гецул Мо.

Лариса на мгновение застыла с расческой в руке.

– Так и не догадались? Могли бы хотя бы посмотреть в интернете.

– Посмотрела. Но о Гецуле Мо там ничего нет.

– Да, быстро блекнут светлячки, – усмехнулась она.

– Ну так кто этот светлячок? – не дождавшись от Ларисы продолжения, спросила я.

– Это же Федор, моя дорогая. Как вы все не поймете!

– Мочкин?

– Да, именно он. – И Лариса засмеялась. Наверняка из-за выражения моего лица. Я просто оторопела.

– Но он же гитарист, – вырвалось у меня.

– Был гитарист. А теперь он Гецул Мо.

– И давно он Гецул Мо?

– Да нет. Но думает, что может учить всех тантре. Вы знаете, что это такое?

О тантре я слышала. Ею теперь увлекались в богемных кругах. Простой же народ всегда считал ее исчадием Содома и Гоморры.

– Получается, что в обычной общеобразовательной школе проводились уроки тантры и ее дирекция была не против. Так что ли?

– Я думаю, дирекция, как и вы, тоже верила, что это уроки пения.

– Кстати, а почему это тантра? Разве в тантре распевают «Аум»?

– Вам и правда надо в этом разобраться?

Я хотела разобраться в другом.

– И много у Гецула Мо учениц? – спросила я.

– Хватает. В основном из шоу-бизнеса, как и он сам.

– Вы ведь тоже ходили на его уроки. Надо думать, что и у вас был интерес к Гецулу Мо? – спросила я у Ларисы.

На ее губах появилась шкодливая усмешка.

– Я была лишь на одном сборище, – поправила она меня. – И у меня был интерес к Федору, а не к Гецулу Мо.

– А откуда у Федора это новое имя?

– Он получил его от буддийского ламы, у которого еще в прошлом году ходил в учениках.

– Что-то я не пойму, вы то о тантре, то о буддизме.

– Есть еще тантрический буддизм. Хотите подробности?

Подробностей о тантрическом буддизме мне было не надо, тем более от Ларисы. Меня лишь удивило, что она знает о его существовании. Наверное, что-то слышала о нем от Мочкина.

– Я так понимаю, что учительские потуги Федора вызывают у вас смех. И потому вы окрестили его «гуру». Верно я понимаю?

– Нет, не верно, моя дорогая. «Гуру» Федор назвался сам.

– И никто не поднял его на смех, кроме вас? Неужели Федора можно всерьез принимать за гуру?

– А кто, по-вашему, гуру в Москве? Москва не Гималаи, назваться гуру здесь проще, чем вы думаете.

«А что, во всем этом должна быть доля правды, – подумала я. – В конце концов, не могла же такая бабенция, как Лариса, придумать и ламу, и тантрический буддизм, и Гецула Мо… Только вот весь этот сюр не вязался с характером моей сестрицы».

– Не могу себе представить, чтобы Элеонора стала относиться к Федору, как к «гуру», и поверила бы…

Тут Лариса сморщилась, как от зубной боли, и перебила меня:

– Есть человек, который сможет вам в этом помочь лучше меня. Вот закончу с вашей прической и дам вам его координаты.

Лицо у Ларисы стало каменным. Она продолжала восстанавливать мой «рокер», а я думала о своем. Узнав от Антона Палыча о скайпконтакте Элеоноры с Федором, я стала иначе смотреть на их отношения. Они поддерживали связь друг с другом вплоть до отъезда Эли из Москвы, и на то могли быть разные причины, в том числе и «уроки пения». То, что они много значили для Эли, говорили и мать, и Аня, и Андрей. Мне не верилось, что там все было точно так, как изобразила Лариса, но я заметила, что ее разоблачения пробили брешь в моей непоколебимости. Я заколебалась, и это мне не нравилось.

Поглядывая в зеркало на Ларису, которая была теперь занята только моим «рокером», я укрепляла свою линию обороны перед возникавшими у меня подозрениями и опасениями. «Лариса просто зла и на Федора, и на Элю, – говорила я себе. – Разве это исключено? Федор потерял к ней интерес и переключился на Элеонору. Он всегда был к Эльке неравнодушен, и вот теперь, когда и она им очаровалась, у них все сложилось нежно и томно. Ларису это уязвило. Отсюда и ее месть Элеоноре в “Муромце”. А также выстрелы в меня “сектой”, “гуру” и “овцами”. На самом же деле, “уроки пения”, которые давал Федор, вполне могут быть уроками пения. Да, он не вокалист и не педагог музыкального училища, но если цель занятий – эксперименты с голосовыми импровизациями, то подойдет и пение мантр. Мантрам он научился у своего ламы, когда еще с ним водился. А полученным от него именем он стал называться ради понта. Именно эти уроки пения и сблизили Элеонору с Мочкиным. Когда они перестали выступать вместе, пение в ресторанах стало ее тяготить. Узнав от Федора о его гастролях, она загорелась желанием все бросить и присоединиться к нему». Мне верилось все больше, что Элеонора действительно могла поехать в апреле к Федору. Она решила изменить свою жизнь, но говорить об этом никому не стала. Прикрылась отпуском в Сочи. Так это понятнее матери. Сочи – это отпуск, а Пензенская область – неизвестно что. А свои новые отношения с Федором она скрывает от матери, чтобы не вызывать у нее насмешек и противодействия. Ну а поскольку мать рано или поздно начнет спрашивать о ней ее друзей и знакомых, она рассказала об отпуске в Сочи и им.

И вроде бы все встало на свои места, но тут возник вопрос: а зачем Эле прятаться от матери после отпуска? Этого я себе объяснить еще не могла.

* * *

Между тем «рокер» был восстановлен, и я опять хорошо выглядела. Лариса скрылась за перегородкой и вернулась с листком, где был записан телефон отставного генерала Снегирькова Матвея Глебовича.

– Он и есть муж той приятельницы, о которой я вам говорила. Вот видите, она тоже приклеилась к гуру Гецулу Мо, а ведь генеральша.

– Получается, Федор стал кем-то вроде Распутина?

– Ну, Распутин не Распутин, но и у Феди от природы есть достоинства, которые интересны для жизнерадостных женщин, – сказала Лариса и подмигнула мне. – Да и тантрист он талантливый.

Слышала бы это мать. Вот те и «сморчок», Ольга Марковна!

– Вы когда виделись с Федором в последний раз? – спросила я.

Мой вопрос Ларисе не понравился.

– Дорогая моя, это не имеет никакого отношения к вашей сестре. А то, что имеет к ней отношение, вам лучше расскажет Снегирьков. Вы поговорите с ним, он вам все объяснит.

– Ваш Снегирьков не знает Элеонору. Что он может мне про нее объяснить?

Лариса похлопала меня по плечу и произнесла тоном, не допускающим дальнейших возражений:

– Разговор окончен, Маша. Я вам сочувствую, но сочувствую в меру. Вам надо было больше общаться с сестрой, тогда бы вы все знали сами. А так – связывайтесь со Снегирьковым. Его жена Тамара сейчас с Федором. Может быть, он слышал что-то от нее об Элеоноре.

23

В тот же день я встретилась с Матвеем Глебовичем Снегирьковым, дородным мужчиной с темным взглядом. Такие личности – как комната в сумерках, где не горит свет.

Мы сидели в гостиной его просторной квартиры. Она-то как раз была залита светом: горели и увесистая хрустальная люстра, и настольные лампы в разных углах комнаты, и настенные светильники. В этом мощном освещении мне сразу же бросилось в глаза отсутствие каких-то предметов уюта, которые любят женщины. Я поискала взглядом фотографии – их тоже не было.

Матвей Глебович легко согласился принять меня сразу же после моего телефонного звонка, но при встрече оказался немногословным. Не знаю, в каких войсках служил этот военный пенсионер, но со мной он был танкистом в шлеме, который то появлялся в открытом люке своего танка, то пропадал. Много раз мне казалось, что встреча с Матвеем Глебовичем мне больше ничего не даст и пора уходить. Хорошо, что я этого не сделала. В результате я услышала от Снегирькова много полезного.

Матвей Глебович ничего не знал об Эле, но о Феде он мне рассказал немало. Я узнала от него, среди всего прочего, что Федор в настоящий момент не Гецул Мо, а Мокшаф. Лариса то ли не знала эту новость, то ли почему-то о ней умолчала. Так что искать в интернете надо теперь гуру Мокшафа. Информация о нем там есть, заверил меня Снегирьков. А об «уроках пения» в школе на Филях можно уже забыть – их больше не будет. Федор теперь полностью переключился на новый проект.

Обо всем этом Матвей Глебович знал от своей Тамары, поскольку она помогала Мочкину с его организационно-административными делами. Сначала это была бухгалтерия «Школы перемен», как Федор называл свою деятельность в Москве. Снегирьков видел дома тетрадку с записями месячных взносов учеников этой «школы» и выплатами за аренду помещения. А потом ему попались на глаза бумаги «Общества лазурной колесницы» и его летней резиденции под названием «Лагерь внутренней трансформации». Это и был новый проект Мочкина, которым он занялся после того, как побывал в Индии. Задумав его, он одновременно взял себе и новое имя: Мокшаф.

Снегирьков спросил у жены, что это за организация, и услышал от нее, что она создана для тех, кто интересуется буддийской философией. «Лагерь внутренней трансформации», или «Трансформатор», как его называли в «Обществе лазурной колесницы», предназначался для проведения выездных семинаров. Он размещался в бывшем детском санатории в Пензенской области.

Через какое-то время Тамара сообщила мужу, что Мокшаф собрался туда переехать на постоянное жительство и попросил ее присоединиться, чтобы там помогать ему первое время в организационных делах. «Это недели на две-три, пока не появится кто-то другой», – уверяла мужа Тамара.

«Я, конечно же, запретил ей это делать», – сказал мне Снегирьков. Он был командиром и у себя дома.

Матвей Глебович счел этот вопрос исчерпанным. Он ожидал, что Мокшаф скоро уедет из Москвы, в результате чего канут в прошлое и он сам, и его бизнес – ничего, кроме бизнеса, Снегирьков в «Трансформаторе» не видел. Но «канула» вдруг Тамара.

Она вроде бы поехала на пару дней к тетке, но уже на следующий день Матвей Глебович нашел в почтовом ящике конверт без обратного адреса. Там лежала короткая записка от его жены, где она сообщала, что уехала не к тетке, а в «Трансформатор» на неопределенное время, и сделала это не ради Федора Мочкина, а ради себя. У нее возникла потребность лучше разобраться в себе и своей жизни. Тамара просила дать ей время обдумать, как жить дальше, и не искать с ней контакта – она сама свяжется с мужем, когда будет к этому готова.

Когда наш разговор дошел до бегства из дома супруги Матвея Глебовича, мне уже не приходилось стучать в закрытый люк его танка, чтобы он снова вышел на поверхность. Не стало ни танкиста, ни танка. Передо мной сидел растерянный пожилой мужчина, еще не оправившийся от своего потрясения.

Он считал, что всему виной была депрессия, которой Тамара давно страдала, а также ее парикмахерша Лариса, с которой она раз об этом разговорилась. Оказалось, что депрессия одолевала и Ларису, но она смогла от нее избавиться. Ей помог целитель из Пензы, время от времени приезжавший в Москву. Поскольку Лариса поддерживала связь с этим человеком и после своего излечения, Тамара попросила свою парикмахершу помочь ей попасть нему на прием, когда он снова появится в столице. Потом обнаружилось, что это не просто целитель, а бурятский лама, то есть священник-буддист. Этот лама оказался еще и главой духовной организации под названием «Общество бриллиантовой колесницы».

Снова услышав о «колеснице», теперь уже «бриллиантовой», я спросила Снегирькова, как это понимать.

– Что-то здесь понимать – лишнее, – сказал он. – Достаточно видеть суть дела: колесница – это транспортное средство. Она существует для пассажиров, а пассажиры – это те, кто собрался уехать. Тот факт, что организация выбирает такое название, говорит сам за себя.

– А какие отношения с ламой у Ларисы? – спросила я.

Снегирьков посмотрел на меня изучающе, словно услышал в этом вопросе подвох, но все же удостоил его ответом, который показался мне двусмысленным.

– Я думаю, они довольны друг другом, – сказал он и продолжил свой рассказ.

Первое время Матвей Глебович не придавал особого значения связи своей жены с буддистами. Многие женщины, думал он, падки на что-то таинственное, особенно если они в возрасте. То, что такой оказалась и Тамара, его сначала удивило, но потом он расценил это как ее временную блажь и привык к такой мысли. У его жены и раньше бывали увлечения, далекие от его собственных. Они с ней практически всегда увлекались разным.

Так что когда именно Тамару втянули в дела «Общества бриллиантовой колесницы», Матвей Глебович не заметил. Он знал лишь, что в какой-то момент ее попросили помочь с бумагами этой организации, и она согласилась. Снегирьков не придал этому особого значения. Тамара имела за спиной три курса Плехановского института, и когда они ездили вместе по гарнизонам, она часто от нечего делать работала делопроизводителем. Как далеко зашла помощь Тамары буддистам, обнаружилось лишь тогда, когда жена его бросила. Кое-какие подробности Снегирьков узнал от Ларисы. Он обратился к ней, потому что думал, что она, ее лама из Пензы, Федор и Тамара – одна компания.

Так это и было вначале. Федор стал учеником пензенского ламы и помог ему основать московское отделение «Общества бриллиантовой колесницы», чтобы его учитель чаще бывал в столице. Лама ценил Мочкина. Он назначил его своим представителем в Москве и потом дал ему буддийское имя Гецул Мо. Все изменилось в конце прошлого года. Федор тогда вдруг отделился от ламы и его организации, назвался Мокшафом, а затем с «группой себе подобных», как выразился Снегирьков, основал в пику своему учителю «Общество лазурной колесницы».

По непонятным для Матвея Глебовича причинам, его жена примкнула к Мокшафу, Лариса же осталась с ламой. Ну а тот воспринял поведение Федора как предательство и не желал больше видеть рядом с собой тех, кто продолжал отношения с его бывшим учеником. Так что Тамара и Лариса теперь не только оказались на разных «колесницах», но и не перекликались оттуда друг с другом.

– Лариса говорит, что вокруг Федора образовалась секта, – заметила я. – А вы как думаете?

– Так оно и есть, – хмуро согласился Снегирьков. – Все сектанты предают своих близких. И моя жена, и ваша сестра предали своих близких. Отбросили их от себя, как хлам. Близкими для них теперь стали другие сектанты. Вот что такое секта.

Предательство близких – довольно распространенное явление и среди несектантов, но я не стала возражать Снегирькову, а только спросила:

– Что вы думаете делать?

– Ничего.

– Смирились?

– Как с этим смиришься?! – в глазах Снегирькова вспыхнула ярость. – Бабе уже под шестьдесят, а она ударилась в буддизм. А там еще и эта… как ее… тантра! Позор!

Взгляд Матвея Глебовича меня обжог. Тут он встал и вышел из комнаты. Когда Снегирьков вернулся, я увидела у него руке брошюру.

– Вот, изучите дома, – сказал он, передавая ее мне.

На обложке я прочитала: «Сборник статей о восточных сектах». Внизу, где обычно указывается издательство, стояло: «Центр противодействия деструктивным организациям».

Поскольку Снегирьков остался стоять рядом с моим стулом, мне ничего не оставалось, как подняться с него и поблагодарить его за время, которое он мне уделил.

В дверях Матвей Глебович сказал мне:

– Если вы или кто-то от вас соберется в этот их «Трансформатор», дайте мне обязательно знать. Я тогда передам через вас письмо жене. Это важное письмо. У меня в данный момент нет других способов передать его ей прямо в руки.

24

Я шла от Снегирькова к остановке автобуса, и в голове раз за разом возникал вопрос: а что, если у Федора действительно что-то вроде секты? Было беспокойно от новых сомнений в безобидности деятельности Федора и его влияния на Элеонору. Уже скоро я перестала себя одергивать, если уж слишком безапелляционно соединяла местонахождение Элеоноры с новым проектом Федора. Все говорило именно об этом. Другое теперь даже не маячило.

Вспоминалась мне и Лариса, оказавшаяся фигурой из того же карнавала. Подруга бурятского ламы-тантриста с крестом в декольте. Хотя кресту можно было не удивляться. Чего только теперь не делают с крестом в декольте – и гороскопы заказывают, и к гадалкам ходят, и с шаманами у костра сидят. Когда нательный крест чему-то мешал? А раз помешает, то его можно снять и в карман сунуть.

Сидя в вагоне метро, я заглянула в «Сборник статей о восточных сектах». Открывала его статья под заголовком «Осторожно: тантра!» Там я прочитала: «Современный тантризм сложился под влиянием ведической религии, а также буддизма, и прежде всего его тантрического ответвления – Ваджраяны, что в переводе означает “бриллиантовая колесница”».

С «бриллиантовой колесницей» мне все стало ясно. А что известно о «лазурной»? Но о ней не было ни слова. Тут мне вспомнился шарф Элеоноры под цвет ее глаз, который увидела на ней Валя. Она назвала его «бирюзовым», но он мог быть на самом деле «лазурным». Использование отличительных знаков и символов как раз свойственно для сектантов. Но тут я себя осадила: так можно дойти и до паранойи.

Дальше следовало: «Тантризм вбирает в себя знание, накопленное в разных традициях восточного мистицизма, и переосмысляет большинство его главных понятий, в том числе и смысл мокши. Мокша в переводе с санскрита означает освобождение. Подразумевается освобождение из круговорота рождений и смертей, а значит, и всех страданий человеческой жизни».

Так вот почему Мокшаф!

«Важная часть тантризма – система эзотерической, то есть скрытой от непосвященных, практики, – читала я дальше. – Группы тантристов имеются почти в каждом крупном городе России. В своем подавляющем большинстве они являются тоталитарными сектами. Их адепты принуждаются к разрыву семейных связей, отказу от контактов с друзьями, от профессиональной деятельности и учебы».

У того места, где говорилось об адептах, Снегирьков поставил крестик. Здесь он, видимо, связал прочитанное с Тамарой. Крестики на полях стояли и дальше. Статья о тантре была довольно длинной, и пометок Максима Глебовича обнаружилось немало. Я стала следовать его крестикам как дорожным указателям. Иногда он ставил на полях вопрос. Он был, например, и в этом месте:

«Среди всех тантрических практик есть такие, которые являются особенно тайными. Одна из них – использование во время тантрических культовых обрядов ритуала майтхуна, представляющего собой сексуальные контакты адептов во время обряда. При этом часто распевается мантра «Ом», которая отождествляется с половым членом бога Шивы. При проведении ритуалов тантрист представляет себя Шивой, а его партнерша – Парвати, его супругой».

Я не стала читать дальше и положила брошюру обратно в сумку. На меня нашло оцепенение. Я просто сидела и смотрела прямо перед собой в темь, которую пересекал мой вагон. А потом я подумала: допустим, все так и есть. Элеонора сейчас с Федором и его группой. И что? О чем беспокоиться? Даже если они изображают из себя Шиву и Парвати. Элеоноре 37 лет, что хочет, то и изображает. Мне-то что? Я взялась искать Элеонору из-за страхов за нее нашей матери. Есть ли у меня в данный момент причина думать, что что-то угрожает ее жизни? Такой причины у меня нет. «Всё, план спасения отменяется», – подытожила я.

Я устала и больше не хотела воображать себе драматические сценарии. И особенно думать о сектах. «Секты и Элька – это просто абсурд», – сказала я себе в очередной раз.

Да, у Эльки вдруг изменилось отношение к Федору, ну и что из этого? Моя сестрица всегда была влюбчива, и вполне возможно, что она по-бабьи увлеклась Мокшафом. Да, это тот Федя Мочкин, над которым она прежде смеялась, но в то же время – не тот. Прежде Федор был жалкий, невостребованный гитарист с некоторыми вокальными данными, в сущности, никто. А теперь он во главе некого «лазурного общества», где все его слушаются. Все, кроме нее. И ей это очень нравится. Может, именно поэтому она сейчас с ним, а не в Москве.

Вот это я еще могла себе вообразить. И хотела думать, что все так и было.

* * *

Вернувшись домой, я посмотрела в интернете, что там есть о «Лагере внутренней трансформации». Оказалось, что у этого заведения имелся свой сайт, и я открыла его. Меня заинтересовала рубрика «Ретриты». Этим английским словом теперь и у нас называют уединения для медитаций и размышлений о своей жизни. Когда я работала в «Нашей газете», они только входили в моду, и я слышала о них разное, но это никаким боком не соприкасалось с деятельностью сект. Ретриты – это открытые группы, где каждый занят только собой, там нормальные товарно-денежные отношения с организаторами, никаких противозаконных действий и целей.

И в «Лагере внутренней трансформации» все было так. В программу ретритов входила тренировка внимания в стиле майндфулнесс – тоже модное занятие. А также «различные виды медитации, техники оздоровляющего дыхания (пранаяма) и глубокого расслабления, йога, перенастройка на здоровый ритм жизни».

И хотя меня мутило от заклинаний типа «найди путь к себе» или «заложи новый фундамент своей личности», а «тантра» раза два все же мелькнула в других разделах сайта, все в целом выглядело как у всех, кто зарабатывает на бренде «личностный рост».

Так что же теперь получалось? А получалось, что тему сект можно было теперь закрыть окончательно. Теперь мне предстояло сделать только одно: узнать в «Трансформаторе», как мне связаться с Элеонорой, а потом позвонить ей и добиться, чтобы она подала матери признаки жизни. То, что моя сестрица сейчас у Федора в его лагере, стало для меня аксиомой.

* * *

В рубрике «Контакт» имелись адрес электронной почты и телефон для информации и регистрации, номер мобильный. Недолго думая, я его набрала. Включился автоответчик. Я услышала, что меня приветствует «Лагерь внутренней трансформации» и его представительница в Москве Татьяна. В данный момент она не может ответить на мои вопросы лично, но обязательно перезвонит мне при первой же возможности. Если же я отправлю сообщение на электронную почту, то ответ придет уже в тот же день.

Этот текст проговорил женский голос, который сразу же показался мне знакомым. Татьян много, но когда эта Татьяна запнулась на слове «трансформация», я догадалась, с кем имею дело.

Такую новость я не могла держать в себе и тотчас же позвонила Андрею.

– Скажи, тебе перезвонила Таня? – спросила я его.

– Какая Таня?

– Жиличка Федора. Она должна была рассказать Федору о визите его друга Саши. И спросить, можно ли дать этому другу его новые координаты.

– Ах, эта! Да нет еще. А в чем дело?

– В том, что я теперь все знаю об «уроках пения» Элеоноры. И кто ее учитель, и что они там пели и зачем. Если ты сейчас не сидишь, то сядь. Это были…

Андрей перебил меня:

– Я, между прочим, сижу, и сижу не один. Давай созвонимся завтра, ладно?

* * *

О Кире я вспомнила, когда стелила себе постель. Моя голова уже плохо работала, но я все же смогла отметить отсутствие сожаления, что так и не поговорила с Киром. Была только досада, я забыла ему позвонить, как обещала еще вчера утром.

Я взяла трубку и набрала номер его мобильника. Услышав голос Кира, я ему сказала:

– Наверное, у нас с тобой что-то не так…

Кир никак не реагировал. Меня это задело, и я выдала ему все, что наболело:

– Вот вдруг возник один актер, случайно возник, и я стала думать о нем больше, чем о тебе. Если честно, я из-за него о тебе вообще перестала думать… Этот актер не по моей части, его уже и нет. Вернее, он есть, но ко мне это больше не относится… Ничего между нами не было и не будет, а воспоминание о нем продолжает всплывать. Вот такие дела…

Это были верные слова. Я даже удивилась, насколько верными они были. А я этих слов и не искала. Они хлынули из меня сами.

Кир так и не произнес ни слова. Он молчал, как автоответчик на записи. Я не выдержала его молчание и отключилась. Потом я еще какое-то время сидела, поглядывая на трубку, лежавшую рядом, ожидая, что Кир перезвонит. Но он не перезвонил.

25

В этот раз я предупредила Ольгу Марковну о своем приходе.

– Есть новость, – сообщила я ей по телефону. – Я могу сейчас к тебе заехать и все рассказать.

– Что с Элей? – прошептала она. Наверное, ей сдавило грудь.

– Похоже, что за нее можно не беспокоиться, – сказала я, чтобы у матери отлегло.

Эти слова мне дорого стоили при встрече. Когда Ольга Марковна наконец поняла, чем могут объясняться перемены в поведении ее любимой дочери, то она прямо-таки набросилась на меня. Как я могла сказать «можно не беспокоиться»?! Секта хуже, чем смерть. Я обронила по неосторожности слово «секта», когда рассказывала ей о своей встрече с Ларисой, и она сразу же за него ухватилась.

Я как могла выразила понимание ее возмущению. У нее был шок. Я сама его испытала у Ларисы, только меня тогда сковало, а мать взорвало. Возможно, ее реакция была связана и со мной. Она и раньше взрывалась, когда я в ее понятии делала что-то не так.

– Не преувеличивай, – сказала ей я. – Ну как это может быть «хуже, чем смерть»? Да никакая это не секта, а просто группа. Сейчас полно таких групп. Я думаю, это у Эльки временное увлечение. Увлечение Федором, а не этой группой. Долго оно не продлится. Не может она долго видеть Федю каким-то там Мокшафом.

– Ничего ты не знаешь! – зло остановила меня Ольга Марковна. – Он страшный человек. Он колдун.

– Почему колдун?

– А кто же еще, если у него сейчас такая власть над Элеонорой? Еще до Нового года она вдруг стала сама не своя. Она слушалась его как девчонка…

– Значит, ты все знала?! – перебила я ее.

– Что я знала?! Конечно, я ничего не знала. Только то, что у нее кто-то есть и он стал для нее важнее матери. Теперь-то выяснилось, что это был Федька. Что ей говорила я, родная мать, от того она отмахивалась, а этого сморчка слушалась. Ты сама-то его видела? Бес да и только. Маленький, вертлявый, чернявый урод. Как можно прилипнуть к такому без какого-то специального воздействия? Может быть, он ей наркотики подмешивал в чай.

Я опять вспомнила Ларису. Но не говорить же Ольге Марковне, что кроме внешности женщину к мужчине может притянуть что-то другое? Мы с ней о таких вещах никогда не говорили.

– Почему сразу наркотики? Почему не думать, что она и правда в него влюбилась? Говорят же, любовь зла… – попробовала я и вызвала новую волну возмущения.

– Какая любовь?! От любви сияют, а Элька ходила мрачная и злая. Вампир он, этот Федька. Он мне никогда не нравился.

«А кто тебе вообще нравился?!» – взвизгнул во мне мой детский голосок, но я его из себя не выпустила. Не по делу он взвизгнул.

– А «вампир»-то почему?

– Кто же еще?! Он из Элеоноры высосал все, что в ней было хорошего, – сказала мать и спросила: – Что ты собираешься делать дальше?

– Пока не знаю, – ответила я.

– Как не знаешь?! Твоя сестра в опасности, а тебе хоть бы что?! Ты всегда была эгоистка, и здесь ничего не изменилось.

Это я проглотила. Но мать еще и объявила, что немедленно заявит в полицию на Мочкина. Заявит, что он заманил обманом в свою секту ее дочь и держит там против ее воли.

– У тебя есть доказательства? – воззвала я к ее рассудку.

– Неужели я еще об этом буду думать?! Если ты решила сидеть сложа руки, то я сама займусь делом. Дай мне телефоны этой Ларисы и… как его…

Она имела в виду Снегирькова.

– Не дам, – сказала я твердо, а может, еще и резко. Взгляд матери, только что острый, как игла, стал беспомощным. Наверное, так же это было и в полиции, куда она первое время ходила и всякий раз натыкалась на броню равнодушия.

Равнодушной я, конечно же, не была. Мне хотелось бы стать равнодушной к выходке моей сестрицы и предоставить ей отбеситься вдалеке от меня, но беспокойство матери за Эльку отдавалось во мне гулким эхом, выходившим из темных глубин моего «я». Все-таки сестра. А вдруг и правда все не так безобидно и Элеонора сейчас в беде? Сестер в беде не оставляют. Сестер вызволяют из беды.

Эти говорящие кирпичики были заложены моей матерью-каменщицей в фундамент моей ментальности. Их было оттуда не вынуть. Впрочем, такого желания у меня и не появлялось, даже когда я была настроена на голос своего рассудка. Почему-то даже мой рассудок не спорил с этими воззваниями, раздававшимися и по делу, и нет. Я пообещала матери подумать о своих дальнейших действиях и ушла.

* * *

Перед тем как спуститься в метро, я остановилась и достала из сумки мобильник. Было уже около одиннадцати часов. Андрей в это время должен быть на ногах. Я стала набирать его номер, но остановилась. Не то у меня было настроение, чтобы говорить с Андреем о новом раскладе обстоятельств, в которых сейчас находится Элеонора. Мне надо было как-то отвлечься от разговора с матерью, который продолжал звучать в моей голове. Я вспомнила о Веронике и решила позвонить ей. Формальный повод у меня имелся: мы должны были встретиться для интервью, на которое Семшалина согласилась при нашей первой встрече.

Вероника была дома. Особого желания принять меня прямо сейчас у нее не обнаружилось, но я проявила настойчивость, и она пошла мне навстречу.

Жила Вероника в Бескудниково. Отдаленный район, обычная квартира. Так оно теперь и бывает с бывшими звездами, которые не хотят сниматься бабушками в сериалах.

* * *

Актеры не только имеют выразительные лица, у них еще развивается способность читать лица других.

Взгляд Вероники задержался на моем лице, когда она открыла мне дверь.

– Что-то случилось? – спросила она, впуская меня в квартиру.

Все то, что я в метро так решительно задвинула в затылок, теперь снова выступило вперед. А то, что я заготовила для разговора с Вероникой, куда-то делось. Вот и потек из моих уст рассказ о немыслимом Элином выкидоне, перевесившем в один раз все мои собственные прошлые бзики, вместе взятые.

Веронике я назвала случившееся с Элеонорой по-другому: «затмение сознания». Получалось, можно сказать, прилично. Затмение – нормальное явление. Нет ничего позорного в затмении солнца и луны, и с сознанием такое бывает. Оно тоже становится темнее, видимость ухудшается, и человек может оказаться из-за плохой видимости не в том месте, куда ему надо, – например, в «Лагере внутренней трансформации» под Пензой. В таком ключе я поведала Веронике о возможном тайном отъезде Эли к ее бывшему партнеру, ставшему теперь гуру, в противоположном от Сочи направлении.

– Гуру? – настороженно переспросила Вероника. – Это что, секта?

В своем рассказе я умышленно не употребляла это слово. Но самого Федора из ехидства назвала «гуру». Теперь я об этом пожалела.

– Да вряд ли это секта, – возразила я и стала зачем-то рассказывать о двух «колесницах», о которых услышала от Снегирькова, как о чем-то смешном. При этом обронила что-то о тантре.

– Тантра сейчас как эпидемия чумы, – подхватила Вероника. – Это уже который случай! И первыми падают самые слабые. Духовно слабые…

Вероника перевела сначала свой взгляд на верхнюю раму окна, перед которым сидела, а потом куда-то в пол за моей спиной. Возникла пауза, которую я не смогла выдержать.

– Я думаю, у Элеоноры это не надолго, – продолжила я. – Да и никакая это не секта, – стала я зачем-то утешать Веронику, как это делала только что с матерью. А Вероника все сидела, смотрела в пол и молчала.

– Я видела Элеонору в последний раз на ее выступлении в «Ангро», – наконец заговорила она. – Мне тогда показалось, что с ней что-то происходит. Я знала, что пение в ресторанах уже давно стало вашей сестре поперек горла, а вот ее концерты у Андрея были для нее всегда совсем другим. Всякий раз как премьера. У Андрюши ведь собирается публика, которая ей интересна. Но в тот раз я в ней этого интереса не увидела. Она его словно потеряла. Это было заметно и по ее пению. И вот ведь что оказалось… Господи, и зачем ей это?!

Про потерю Элиного интереса к выступлениям в «Ангро» я уже слышала от Андрея. Не зная, что сказать, я повторила:

– Вот я и говорю, у нее в голове затмение…

– Вы называете это «затмение»?! Она же бросила свою мать на произвол судьбы! – воскликнула Вероника.

Увидев мое замешательство, она себя поправила:

– Ах, что я говорю, простите! Ведь ваша мама не одна. У нее есть еще вы.

Вероника не могла знать, что я была не в счет. Мне же незачем было открывать ей глаза на особенность нашей семьи. И снова возникла пауза.

– Секта – это всегда плохо… – вернулась к прежней теме Семшалина.

– Но я не говорила, что это секта, – вмешалась я.

– Как не говорили? Вы же сказали, что Федор и его люди откололись от какой-то там тантрической традиции. Именно так и возникают секты. Пусть эта традиция тантрическая, но она все же традиция. В традициях вырабатывается система обороны от самодуров и выскочек. К несчастью, в наше время трудно помешать выскочкам создавать секты и заманивать в них слабые души.

И она о том же, что и Ольга Марковна. Она, дивная и мудрая Вероника, от которой я ждала услышать что-то освежающее. Я почувствовала досаду. Конечно, я и сама так вначале реагировала, да и теперь иногда пугалась, если какая-то подробность о Федоре меня озадачивала, но мне было незачем вбирать в себя еще и чужие испуги.

У меня совсем испортилось настроение. Об интервью я теперь не могла и думать. Я посмотрела на часы и сказала Веронике, что мне пора идти. Она отнеслась к этой банальной отговорке спокойно. Мы договорились, что займемся интервью в следующий раз.

* * *

Опять была среда, наш с Киром день. Я не ждала, что он мне позвонит. Я даже этого и не хотела. В обеденное время, которое мы с ним по средам обычно проводили вместе, я ехала от Вероники домой. Есть не хотелось. Ко мне вообще больше не приходил аппетит.

Мой организм разладился. Не только он. Разладилась и моя простая налаженная жизнь, которая началась у меня после увольнения из «Нашей газеты». Мои будни освободились от прежней нервотрепки, спешки, ненужных людей, конфликтов, трепа и тусовок. Когда у меня все это было, я считала свою жизнь яркой, красочной, сочной и завидной. А когда у меня всего этого не стало, то начала смотреть на свое недавнее прошлое другими глазами.

В перетрясках глаза открываются шире и иначе видишь прежние ценности. Но это каверзный фактор, чреватый внутренними конфликтами. Когда переоцениваешь ценности, надо сразу же что-то делать с результатом. Такое желание есть всегда, но и всегда что-то мешает перейти к делу. Мне тогда помогло одно происшествие.

Как-то раз, ночью, веселая после возлияний на дне рождения одного своего знакомого, я совершила неудачный маневр при парковке. Цена ремонта моего «вольво» оказалась заоблачной, и я рассталась с ним. Новый «вольво» мне было не потянуть, а пересаживаться на что-то подешевле помешало воспаленное после моего вылета из «Нашей газеты» самолюбие. Я решила пока подождать с собственным средством передвижения и перешла на пользование общественным транспортом.

Поначалу это было сродни самоистязанию, но я выдержала все муки. В своем решении пока не покупать машину я видела больше смысла, чем в позорном восседании за рулем драндулета типа подержанной «шкоды». А потом я привыкла к метро и автобусам и даже стала ценить спокойствие, которого не знала, передвигаясь по Москве на своем любимом «вольво». Это акулам пера, гоняющимся за своими рыбешками, требуются собственные колеса, но не переводчице, работающей в нотариальной конторе у метро. Свое авто мне стало просто-напросто не нужно. И, сделав такой вывод, я спросила себя: «А что мне сейчас вообще нужно?»

Этот вопрос оказался в тот момент неимоверно трудным. Проще было разобраться с тем, что мне было не нужно, и я этим занялась. Я увлеклась избавлением от ненужного. Начала я с залежей в своих шкафах. Удавалось не все. Я хотела выбросить одним махом все свои туфли на шпильках, но не решилась расстаться с двумя самыми любимыми парами. Я положила их в коробку и спрятала на антресоли.

Отказ от следования дресс-коду в каждой жизненной ситуации, который прежде казался мне чем-то важным, был самым легким актом самоосвобождения от балласта, оставшегося от прошлой жизни. Гораздо труднее было со смартфоном. По идее, я должна была выбросить и его, учитывая мою постыдную привязанность к этому аппарату. Постыдной она была потому, что я, как собачонка, привыкла немедленно отзываться на каждый его зов и сигнал. После периода известной всем наркоманам «ломки» была решена и эта проблема: смартфон я при себе оставила, но стала держать его, за редким исключением, в «режиме полета».

Полная последовательность и бесповоротность в решениях – не мое качество характера. Когда-то я считала это своим недостатком, теперь же признала своей особенностью. Я отказалась от самоанализа в черно-белом раскладе. И тем самым, как я думаю, добилась большего со своей переоценкой ценностей.

Устроившись на работу в «Дубраву», я перестала вращаться среди хипстеров, но кое с кем из них какое-то время пересекалась. Как-то раз один из них, узнав о переменах в моей жизни, воскликнул: «Да ты теперь дауншифтер!» Иначе говоря, фрик, вздумавший опроститься. Хипстеры не могут без этикеток, это их литература, искусство, философия и геометрия. Но я все же на того хлыща здорово разозлилась. Хочешь быть собой и жить своей жизнью, а тут подворачивается какой-то шалопай и пришлепывает к твоему лбу наклейку. Но еще больше меня стали раздражать шалопаи в соцсетях. В результате я ушла и оттуда.

Так называемый «большой мир» интересовал меня все меньше и меньше. У меня был свой мир. В нем не стало ничего лишнего. И никого лишнего. Уже скоро мой круг общения сузился до минимума. Еще не до абсолютного минимума, когда общаешься лишь с одним человеком. У меня были двое близких – Кир и Валя. По-настоящему близких. Они постоянно присутствовали и в моей жизни, и в моих мыслях.

А теперь все снова изменилось.

На работе я все чаще отсутствовала и видела Валю лишь от случая к случаю. Уже второй раз упразднилась по обоюдному умолчанию наша с Киром еженедельная встреча. О Кире я перестала даже думать. Я думала теперь об Эле, чего прежде не делала. Я начала опять думать о матери, уже давно выпавшей из моих мыслей.

И мое гнездо, которым я очень дорожила, уже не имело для меня прежнего значения. Все чаще я замечала, что ехать домой мне не хочется. Всегда хотелось, а теперь не всегда. И все труднее становилось понять себя в этих новых обстоятельствах.

26

Когда жизненная колея теряет свою определенность, можно оказаться где угодно. От Вероники я собиралась вернуться домой, а в результате оказалась в «Ангро». Мне надо было позвонить Грохову, но я предпочла телефонному разговору личную встречу. Когда звонишь, не знаешь, на какой волне застанешь своего собеседника. Другое дело, когда он у тебя на глазах и понимаешь, что имеет смысл говорить ему в данный момент, а что – нет.

Бармен сказал мне, что Андрей у себя в кабинете, и я прошла туда.

– О! – отреагировал он на мое появление. Потом последовала его обычная приветливая улыбка, и она меня воодушевила.

– Похоже, ты был прав. Эля уехала не в Сочи, – сказала я ему без обиняков.

– А куда?

Я начала рассказывать ему все по порядку. Почти сразу Андрей встал со стула и отошел от меня к окну. Он стоял ко мне спиной, и я не могла видеть то, что мне хотелось: как менялось выражение его лица. Наверное, он потому и отошел от меня, чтобы я его лица не видела.

– Так что это были не уроки пения, а распевание мантр. Учитель же этого пения – Федор Мочкин. Он сейчас зовется Мокшафом. Чувак увлекся тантрическим буддизмом, представляешь? Это такая хитрая смесь буддизма и тантризма. Сначала у него была так называемая «Школа перемен» с этими самыми «уроками пения». Потом он придумал «Общество лазурной колесницы». Довольно странная организация, я даже думала, что это секта. У них есть летняя резиденция под Пензой под названием «Лагерь внутренней трансформации», или «Трасформатор», как его еще называют. И там же вместе с Мочкиным, по всем признакам, находится Элеонора. Эти распевания мантр их плотно сблизили. Они оставались в контакте после переезда Федора в «Трансформатор». Элеонора также общалась с ним по скайпу прямо перед отъездом.

Андрей все еще никак не реагировал, и я на всякий случай спросила, слышит ли он меня.

– Я все услышал, – подтвердил он не оборачиваясь. – Я в процессе переваривания.

Он продолжал молчать. Я ждала.

Наконец Андрей вернулся на место, и больше не было актера-чародея. Был мрачный человек средних лет, думавший о своем.

– Ты знаешь координаты этого «Трансформатора»? – спросил он бесстрастно.

– У «Трансформатора» есть свой представитель в Москве. Точнее, представительница. И ты ее знаешь.

В его глазах впервые мелькнуло нечто подобное любопытству.

– Таня, что ли?

– Она.

– Я тебе говорил, с этой жиличкой что-то не так.

Он смотрел на меня, а продолжал думать о своем.

– На сайте «Трансформатора» в качестве контактного телефона указан ее мобильный номер. Мы оба уже пытались выйти на Элеонору через эту девицу, и ничего не вышло. Я думаю, искать контакт с Элей надо как-то иначе, – сказала я.

– А адрес этого заведения там есть?

– Адрес на сайте не указан, как и номер стационарного телефона.

Андрей продолжал смотреть мимо меня и молчал.

– Ты собираешься что-то предпринять?

Он не отвечал. Я повторила свой вопрос и наконец услышала:

– Я собираюсь поехать и вытащить Элеонору из этого дерьма.

– Правда?! – вырвалось у меня. Это был всплеск эйфории. Я больше не один в поле воин!

Грохов оставался хмурым.

– Ты молодец!.. – воскликнула я.

– А ты?

Эйфория пропала. Вместо нее возникло чувство, будто я попалась на чем-то постыдном. Действительно, почему я сама не еду к своей сестре, чтобы во всем разобраться?

Уже от одной этой мысли у меня сжалась диафрагма, которую еще называют солнечным сплетением. Что-то в этом сплетении дернулось, натянулось и так и осталось. Так это у меня бывает, когда нужно делать то, что мне претит. Последнее время этого было много. «Теперь еще и ехать в этот гребаный “Трансформатор”?!» – возмутились во мне сразу несколько внутренних голосов.

– Ехать-то туда зачем? Достаточно будет позвонить, – сказала я.

Его взгляд обдал меня холодом.

– Что-то не так? – спросила я. Тоже холодно.

– Ну чего ты…

Прозвучало грубое слово. Вслед за тем я получила подробное описание особенностей моей личности. Оно подействовало на меня, как удар под дых. Когда получаешь под дых, то пропадает голос. И потому тирада Грохова могла свободно излиться до последнего звука.

Мое молчание спасло положение. После обличения почти сразу же последовало «прости». От этого слова у меня потекли слезы. Тираду я выдержать смогла, а «прости» – нет.

Потом Андрей что-то еще мне говорил, и это были слова-компрессы, предназначенные для ушибленных мест.

Когда же инцидент был исчерпан, Грохов спросил:

– А почему ты думала, что у Федора секта?

– Его «Общество лазурной колесницы» откололось от организации ламы, у которого он учился, и теоретически получается, что…

Он меня перебил.

– Да брось ты эти теории. Что это за тусняк на практике?

– Трудно сказать. Я знаю лишь, что Федор врет своей родительнице, что уехал на гастроли и, похоже, подбил Элеонору соврать нашей матери про Сочи. Так что конспиративность у них – как в сектах…

– Тоже мне, сенсация, – опять перебил меня Андрей. – Ну, врут они своим мамашам или кому-то еще. Ну, ошалели от восточной туфты и верят в брехню о каких-то «колесницах». И сразу – секта? Да таких лохов сейчас пруд пруди…

Это было то, что я хотела услышать. Однако обнаруживалась одна неувязка, и я спросила:

– Зачем же тогда ехать спасать Элю, если все безобидно?

Он на это хмыкнул и произнес:

– Спасать – это, конечно, сильно сказано. Но выяснить, что и как на месте – самое лучшее. Мало ли.

– Мало ли?! Значит, ты не уверен, что все безобидно?

– А откуда брать уверенность в таких делах? Одним словом, надо ехать к Элеоноре и, в конце концов, узнать от нее самой, почему она не дает о себе знать. Я был в Пензенской области. Часов семь ехать на поезде. Ну ты как, поедешь со мной?

Я поперхнулась от неожиданности. И возмутилась. Мы же оставили эту тему, а он вдруг снова. Но не успела я и рта открыть, как услышала:

– Расслабься. Я просто подумал, что ты это теперь захотела, но не решаешься сказать. А так-то мне одному будет только лучше. – И он мне подмигнул, как его персонаж-водопроводчик обманутому мужу в фильме, где они с Элеонорой снимались вместе.

27

Андрей позвонил мне на следующий день с новостью: он записался на ретрит в «Трансформаторе» и будет там через неделю с небольшим.

– Это самое простое. Приеду туда на законных основаниях и вплотную пообщаюсь с Элеонорой.

После нашего вчерашнего разговора он посетил сайт «Лагеря внутренней трансформации», увидел такой шанс и тут же отправил мэйл с просьбой включить его в следующую группу. Сегодня пришел позитивный ответ.

* * *

Потекли дни. Когда чего-то долго ждешь, хотя бы раз спросишь себя, а не теряешь ли напрасно время. Этот вопрос мучил меня ежедневно. А вдруг Элеонора все же не с Федором? Или была у него, а теперь где-то еще? И там – в беде? А я перестала ее искать. И матери еще сказала, что Андрей поедет к ней и, возможно, привезет ее в Москву. Вводное слово «возможно» плохо запоминается. Мать сейчас надеется на хеппи-энд, доверясь мне, а я… Я по-прежнему барахтаюсь в неизвестности с соломинкой в руках.

Раз, когда я подъезжала к станции метро «Таганская», вспомнился мой визит к Софье Ивановне, матери Феди, которая жила в этом районе. И подумалось: «А ведь она знает о своем сыне, да и об Эле, больше, чем рассказала мне в прошлый раз. Вдруг она при новой встрече выдаст мне еще кое-что?»

Хотя у меня не было желания снова идти к Софье Ивановне после проигранного противоборства из-за нового мобильного номера Федора, я все же заставила себя выйти на «Таганской». Будь что будет.

Я так обычно не делала – всегда шла с планом в голове, куда бы ни отправлялась. Но в этот раз я пустила все на самотек. Шанс, что из такой затеи что-то получится, был так ничтожен, что не хотелось напрягаться на поиск адекватной причины моего визита.

* * *

Я позвонила в дверь квартиры, где жила Федина мать, и сразу же услышала ее шаги.

– Кто это? – спросила она из-за двери.

– Я пришла от Феди, Софья Ивановна, – сказала я первое попавшееся, что пришло в голову. Дверь открылась.

Увидев меня, Софья Ивановна озадачилась.

– Так это вы… – разочарованно произнесла она.

– Вы не рады? – еще больше обнаглела я.

Тут, как ни странно, взгляд Софьи Ивановны словно по команде стал радостным.

– Ну как не рада? Конечно, рада. Так вы, значит, к нему съездили. Как он? Да что мы стоим в дверях, заходите.

Посторонившись, Софья Ивановна дала мне войти в квартиру и закрыла за мной дверь. Мы прошли в ее комнату и устроились на тех же местах друг напротив друга.

Это, конечно же, аморально, когда полная ожиданий мать, которую ты только что обманом расположила к себе, сидит перед тобой вся внимание, а у тебя не появляется и тени чувства вины перед ней. Должна признаться, что этические соображения меня тогда не одолевали. Наверное, свою роль сыграла и глухота Софьи Ивановны к безнадежности, с которой я пришла к ней в прошлый раз.

Вглядевшись в меня, Софья Ивановна почувствовала, что что-то не так. Ее брови сдвинулись, губы сжались.

– Что-то случилась?

– Да нет, ничего не случилось. Кроме того, что я вам соврала. Я не была у Феди. Но к Феде через несколько дней поедет мой друг. Так что если вы что-то хотите передать своему сыну, то это можно будет сделать через него.

Софья Ивановна добродушно улыбнулась.

– Что соврала, это, конечно, плохо. Ну, да ладно. А передавать Феде ничего не надо. Он ведь у себя на родине, и у него все есть.

Добродушие Софьи Ивановны мне нравилось, оно сейчас – большая редкость, хотя безмерность ее патриотизма меня несколько смутила. «Что ж, наше старшее поколение – наивный народ, бывает и не такое», – подумала я.

Оправдания моего вранья Софье Ивановне не требовались, но как-то так получилось, что я все же стала оправдываться.

– Для себя я не стала бы врать. Я это делаю для матери, нашей с Элей матери. Она боится за Элю.

– Я ей сочувствую. За дочь всегда больше боишься, чем за сына.

– Значит, вы за своего сына все же немножко боитесь?

Она удивилась моему вопросу:

– Да нет. Почему бы я стала за него бояться?

– Софья Ивановна, а вы его хорошо понимаете?

Она скрестила руки на груди, посмотрела в пол, потом прямо на меня и сказала сухо:

– Конечно, хорошо.

– Вы уверены?

Ее взгляд заострился, и добродушие в нем пропало. Так смотрят, когда ожидают подвоха.

– Ты пришла-то ко мне зачем?

– Я не понимаю свою сестру. А точнее, ее отношения с Федей. Он, похоже, теперь имеет сильное влияние на Элю, а в чем здесь дело, мне не ясно.

– А с чего ты решила, что он имеет на нее сильное влияние? Все наоборот. Это она в их выступлениях главная.

– Я имею в виду не выступления. Я имею в виду «Общество лазурной колесницы».

На лице Софьи Ивановны отпечаталось недоумение.

– Вы разве не знаете, что в конце прошлого года Федор ушел от своего ламы? Да, он сейчас в Пензенской области, но не на гастролях. Он там с другой целью, – сказала я.

Взгляд Софьи Ивановны заострился еще больше, но при этом я уловила в ее глазах растерянность.

– Да откуда ты это все взяла?! – возмутилась она.

Было ясно, что она ничего не слышала об «Обществе лазурной колесницы». Мое ли это было дело посвящать ее в неизвестную ей сторону жизни сына? Надо было кончать этот бестолковый разговор.

– Да, верно, он там не только на гастролях. Он хочет лучше узнать свою родину… – начала опять обескураженная Софья Ивановна.

– Что вы все о родине? – не выдержала я. – Родина – она везде. Москва даже – сердце нашей Родины, как в песнях поется…

– Родина наших предков – Мордовия, – услышала тут я.

Я не знала, что мне делать с этим сообщением.

– Но вы же мне сами сказали, что Федор сейчас где-то под Пензой.

– Верно, под Пензой. Пензенская область рядом с Мордовией, иль ты не знала? Там уже давно живут наши родичи.

Увидев мое замешательство, Софья Ивановна расплылась в улыбке.

– А этих твоих «обществ колесниц» там нет, ты что-то напутала, моя дорогая. Да и Федя никогда ни с какими обществами не свяжется.

Прозвучало это добродушно, но у меня уже не было доверия к добродушию Софьи Ивановны.

– Между прочим, он сейчас не Федя, а Мокшаф, – сказала я.

Софья Ивановна сначала опешила, а потом засмеялась.

– Мокшаф?! Это же надо такое придумать! Он дурачится, голубка. Он же артист, а они все дурачатся.

– Да нет, Софья Ивановна, Федор не дурачится. Он съездил в Индию, наслышался там о мокше и назвался Мокшафом. Потому что «мокша» – это по-русски «свобода», а…

– Ну что ты несешь?! – перебила меня она. – Какая еще – свобода?! Мокшаф – это потому, что он мокшанин, да и еще по фамилии Мокшин. Настоящая фамилия его предков со стороны отца – Мокшины. Мочкины они стали потом, когда мокшанам пришлось скрываться.

Заметив мое недоумение, Софья Ивановна стала мне объяснять что к чему.

– Мокша – это речка в Мордовии. Потому и мокшане. Федор – чистый мокшанин. И мои предки, и предки его покойного отца – все стопроцентные мокшане. Страшные гонения были на мокшан в прошлом, моя дорогая, и потому и я, и Федя родились в Москве, а не у себя на родине.

Они с мужем скрывали от сына его мокшанские корни, продолжала рассказывать мне Софья Ивановна, но лет пять назад Федя случайно о них узнал и очень ими заинтересовался. Съездил в деревню под Пензой, где жила часть выжившей родни его отца, стал общаться со своими мокшанскими родственниками. Кто-то из них и устроил ему гастроли.

Мне стало не по себе от этих подробностей. Известные мне факты, касавшиеся жизненного пути Федора Мочкина, вдруг сдвинулись со своих мест и соединились друг с другом в новую картинку, как это происходит в детской трубке-калейдоскопе. Федор стал совершенно непонятным. Если он мокшанин и занят своими мокшанскими делами, то при чем тут «Трансформатор», ретриты, «Общество лазурной колесницы», тантра, ламы, Индия и прочее? Я не знала, что мне с этим делать. А главное, из этой картинки выпала Эля. И ее было туда не вставить. Так, может, Элеонора сейчас вовсе не с Федей?

Я посмотрела на Софью Ивановну. Усмешка, с которой она за мной наблюдала, мне не понравилась. Делать мне у нее больше было нечего. Я попрощалась с ней и ушла.

* * *

Выйдя на улицу, я позвонила Грохову. Услышав от меня о Федоре и мокшанах, он спросил:

– Ну и что?

– Как это ну и что? Это меняет дело.

– Да брось ты, ничего это не меняет.

– А как ты тогда соединишь любовь Федора к своим мокшанским корням и его буддийский «Трансформатор»?

– Мне-то зачем это соединять? Федор сам соединил одно с другим. Потому и сидит со своими мокшанскими корнями в своем «Трансформаторе». Сейчас время такое – брать все отовсюду, соединять и кайфовать.

– А Элеонора? Почему она тогда с ним?

– Хватит этих «почему», – разозлился он. – Все эти «почему» найдут свои «потому» в «Трансформаторе».

Я с ним согласилась.

28

Я вернулась на работу. В мое отсутствие накапливались дела. Они залеживались и становились срочными. Я переключилась на переводы и была рада, что ничего другого от меня больше не требовалось. Стали спокойнее и мои контакты с Ольгой Марковной. Она была готова ждать результатов поездки Грохова в «Трансформатор» и ничего не предпринимать со своей стороны. Я замечала у нее все больше доверия к тому, что я ей говорила, а как-то даже поймала на себе ее теплый взгляд. Впрочем, это могло мне показаться. Что не менялось, так это тишина, повисшая между Киром и мной после моего монолога о странности наших отношений.

Такой человек, как Кир, однажды отвернувшись, мог уже больше никогда к тебе не повернуться. Мне же не хотелось его окликать. Ужас одиночества мне был чужд. Одиночество – это нормально. У него есть также плюсы, и я научилась ими пользоваться. А минусы я научилась выносить.

* * *

Как и полагалось, Андрей оплатил свой ретрит заранее и получил информацию об отъезде группы. Она отправлялась в субботу утром поездом с Казанского вокзала. Каждый из участников был обязан позаботиться сам о билете на указанный рейс до станции Суржин. На этой станции у входа в здание вокзала члены группы собирались вместе.

Сопровождать группу до места назначения должна была сама Таня. Она выезжала тем же поездом, что и ее подопечные, но отдельно от них. К своим обязанностям Таня приступала после сбора группы в Суржине. Там ее должен был ждать автобус, чтобы доставить в «Трансформатор».

– Выходит, в Суржине ты снова встретишься с Таней. А что, если она тебя узнает? – спросила я Андрея, который рассказал мне обо всем этом по телефону.

– Узнает меня как звезду?

– Узнает тебя как Сашу с гитарой.

– То есть ты хочешь спросить, не растеряюсь ли я, если она так бредово обознается? Нет, моя дорогая, я не растеряюсь. Я ей это прямо так и скажу.

Каждому члену группы полагалось иметь на себе или при себе вещь лазурного цвета: майку, рубашку, шарф, сумку или что-то еще. Не иначе как потому, что ретриты организовывало «Общество лазурной колесницы». При этом другие пассажиры не должны были догадаться, что в поезде едет группа, собравшаяся для духовной практики. Такая осторожность была необходима, потому что везде есть люди, которые могли бы отнестись к такой группе настороженно или даже агрессивно. Потому участники ретрита и сама Таня ехали в Суржин отдельно друг от друга. Если какие-то члены группы случайно оказывались в одном и том же вагоне на соседних местах, то они не должны были вступать в разговор друг с другом. Только в Суржине кончалось это конспиративное положение.

– Раз конспирация, то зачем эта затея с «лазурью»? – озадачилась я

– А вот слушай.

И он зачитал мне из полученной от Тани «Памятки для ретритера» следующее: «Цель ретрита – внутренняя трансформация. Она должна начинаться с того момента, когда ретритер вышел из дома, чтобы отправиться в Лагерь. Лазурь в его одежде или каком-то аксессуаре помогает ему это осознать. Кроме того, лазурная деталь – еще и опознавательный признак для других членов группы. Поскольку многие ретритеры не знают друг друга, то таким образом они могут видеть своих на вокзале, в поезде и на станции. Это будет важной поддержкой для души, готовящейся к трансформации».

– У тебя уже приготовлена своя «лазурь»? – спросила я.

– Мне и готовить ее не надо. Как я понял, опознавательной лазурью могут служить вещи всех оттенков синего. Синих маек у меня полно.

Андрей дал слово, что позвонит мне из «Трансформатора» при первой же возможности.

– Будь эти дни постоянно онлайн, мало ли что, – сказал он под конец.

Я пообещала ему больше не отключать свой мобильник. Так что на следующий день, когда нежданно-негаданно случилось это «мало ли что», Андрей смог мне сразу же об этом сообщить.

* * *

Он позвонил где-то часов в пять, когда я еще была в «Дубраве». Утром Веронике стало плохо с сердцем, вызывали «скорую». Такое бывало и раньше, но этот приступ оказался сильнее других. В больницу Вероника ехать отказалась, и было решено, что она проведет несколько дней в постельном режиме у Андрея. Он уже перевез мать к себе. Короче говоря, ехать завтра в «Трансформатор» Грохов не мог.

– Значит, все откладывается до следующего ретрита? – спросила я. – Он когда?

– Через две недели. Но тогда у меня будут другие дела, и вырваться из Москвы я уже не смогу. Свой план с внедрением в «Трансформатор» я должен теперь убрать в архив.

Андрей отключился, а я так и осталась сидеть с трубкой в руке.

* * *

Мне, конечно же, было жалко Веронику, но Эля… но мать… Не будет выхода из тупика, в который зашли поиски Элеоноры. Меня ждало теперь оглушительное разочарование Ольги Марковны, которую мне будет нечем утешить.

В ход этих мыслей вмешалась Валя. Она тоже была на работе и слышала мои реплики в разговоре с Андреем.

– Что произошло? – спросила она. Я ввела Валю в курс дела.

– Ну и бог с ним. Не получилось, и не надо, – сказала я под конец. – Нужно будет придумать что-то еще.

– Зачем что-то придумывать? Поезжай туда сама и все выясни. О чем тут думать?

Валя сказала это так искренне и так естественно, что у меня в голове стало тихо. Словно я услышала что-то новое, и оно все расставило по своим местам. Словно мне самой никогда не приходило в голову, что кому, как не мне, надо ехать в этот чертов «Трансформатор», раз моя сестра непонятно почему не дает о себе знать.

Я всякий раз бежала от этой мысли, потому что видела себя беспомощно барахтающейся в мутной воде на глазах у Элеоноры. Для меня все эти майндфулнессы, погружения в себя, поиски своего истинного «я» всегда были ловлей солнечных зайчиков в мутной воде. А мутная вода вызывает у меня брезгливость. Я ни за что не стану купаться в мутной воде. Но вот я услышала Валино «о чем тут думать», и меня, что называется, проняло. И в самом деле, о чем тут думать? Как хорошо, что вдруг поблизости раздаются чьи-то простые слова, которые могут пронять.

* * *

Валя предложила мне взять отпуск на две недели, чтобы спокойно решить все проблемы, но от этого я отказалась. Я думала, что смогу уложиться в несколько дней: один день на дорогу в «Трансформатор», другой – на то, чтобы встретиться с Элеонорой, третий – на возвращение домой. Поскольку в эти три дня входили суббота и воскресенье, то мое отсутствие мало сказывалось на работе.

Я пообещала Вале снова приступить к своим обязанностям не позже среды, но на всякий случай передала ей заказ на перевод, который нельзя было откладывать. А потом я позвонила Андрею и попросила переслать мне электронной почтой «Памятку для ретритера» и другую информацию, которую ему прислала Таня. Он не удивился, узнав, что вместо него в «Трансформатор» поеду я. И в самом деле, чему тут удивляться? Это нормальное решение. А то, что я не вызвалась это сделать раньше, уже не имело значения.

Андрей пообещал договориться с Таней, чтобы она заменила его имя в списке отъезжающих моим и моей же считала его плату за ретрит. Я уже собралась отсоединиться, как он спросил:

– А лазурь-то у тебя найдется?

О лазури я забыла. И ее у меня не было – синий цвет я никогда не любила.

– Обойдусь без лазури.

– Ты-то обойдешься, но у других это вызовет лишние вопросы. Заедешь ко мне, я дам тебе лучшую из моих синих маек. Да и обсудить еще надо кое-что.

Я записала его адрес.

* * *

Купив через интернет билет на поезд, которым отъезжала группа, я отправилась к Грохову.

Он открыл мне дверь и провел меня на кухню.

– Ты уже сообщил Тане, что не сможешь выехать на ретрит?

– Еще нет. Я дам ей знать о нашей рокировке завтра утром, в последний момент. И сообщу по электронной почте, чтобы не возникал вопрос о том, можно это или нельзя.

– Но ведь надо ей все объяснить.

– Ничего объяснять я ей не буду. Группа собирается вместе только в Суржине. Твое появление в ней вместо меня сразу же станет свершившимся фактом.

– А ты не думаешь, что она просто не посадит меня в автобус без предварительного согласования?

– Зачем ей этот переполох? Не бери в голову, все устаканится само собой.

– Ну а если она узнает во мне жену гитариста Саши?

– Не узнает. Внешность у тебя, к счастью, неприметная, чего ты боишься? – успокоил он меня со своей самой обворожительной улыбкой.

– Чего я боюсь? Я боюсь вопросов, на которые не найду ответа.

– У Тани? Вопросы? На которые ты – ТЫ! – не найдешь ответа? Ты это о чем?! Таня – это флажок: ее назначение – собрать в Суржине очередную лазурную группу и доставить ее в «Трансформатор». Только это. Поверь, ей все до фени.

– А вопросы при регистрации в «Трансформаторе»?

– И что, ты не найдешь что соврать?! Ты же работала в «Нашей газете».

И мы закрыли эту тему.

– Как Вероника? – спросила я. – К ней можно?

Андрей встал со стула и попросил меня подождать, а сам направился в соседнюю комнату.

Это была небольшая двухкомнатная квартира в кирпичном доме из тех, которые в прежние времена считались «хорошими». Жить в кирпичном, а не блочном доме было тогда солиднее. Но в планировке квартир там выразилась та же философия жизни, что и в сооружениях, которые «хорошими домами» не назывались: тесные прихожие, маленькие кухни, две комнаты на площади нормальной одной или три на площади нормальных двух.

Я вообще-то не ожидала найти Андрея в такой квартире. Но еще больше меня удивил интерьер его жилища. В нем не было ничего с отпечатком творческой личности хозяина. Разве что беспорядок, но и он не выглядел художественным. Душа Грохова жила не здесь, а в «Ангро».

– Вероника тебя ждет, – объявил Андрей, вернувшись от больной. Он звал свою мать по имени. Так это у них установилось еще в детстве.

И я пошла к Веронике.

* * *

В постели у окна я увидела незнакомого старика. Удивление, отпечатавшееся на моем лице, вызвало у него улыбку. Эта волшебная улыбка преобразила «старика» в Семшалину.

– Маша, это я, – подтвердила Вероника и рукой позвала меня к себе. В своем замешательстве я еще оставалась стоять в дверях.

Семшалина нисколько не стеснялась своего настоящего облика, и это вызывало уважение. Отправляясь туда, где могли находиться ее поклонники, она делала необходимое, чтобы выглядеть той Вероникой, которую они знали. Последнее время для этого требовалось надевать парик и искусно накладывать грим. Вероника Семшалина была очень хорошим гримером, и еще она умела очень хорошо играть. Поклонники получали медленно и красиво старевшего кумира, не подозревая о настоящей степени увядания боготворимой ими актрисы.

У Вероники, которую я теперь увидела, были коротко стриженные седые волосы и бурая пористая кожа, попорченная актерским гримом. Но глаза и улыбка делали и то и другое второстепенными деталями. Улыбка, сходя с губ, оставалась у нее в глазах. У ее сына бывали часто смеющиеся глаза без смеха, у самой Вероники – улыбающиеся без улыбки.

– Прости, что так получилось, – сказала она.

Меня тронуло ее «ты».

– Разве вы виноваты? – дежурно отреагировала я.

– Но тебе ведь от этого не легче, моя милая. И дальше тебе будет нелегко. Как ты себе представляешь свою встречу с Элеонорой?

– Пока никак. Я все еще не могу связать Элю с таким местом, как «Трансформатор», – призналась я.

Вероника помрачнела.

– Не понимаю эту востокоманию, – сказала она, глядя куда-то мимо меня. – Зачем она? Вот люди ходят в церковь. Такое я понимаю. Это свое. На христианстве произросла наша культура. Но все эти будды, кришны, йоги… Это же чужое. Зачем брать чужое, когда есть свое?

Вспомнился отец Никодим с его золотыми куполами. Это «мое»? Вспомнилась церковная служба, на которой я раз оказалась после своего краха в «Нашей газете». Та церковь была в Москве известна, и ее настоятель – тоже. Его лицо было добрым, голос – теплым, и это располагало. Но слушать его проповеди я долго не могла. «Замаливать грехи» – это не мое. И «рабой Божьей» я себя не воспринимала. «Чужое» может быть и в «нашем». Когда я сказала это Веронике, она только заметила:

– Ты не одна, кто так думает. Это говорит в нас наша гордыня. Другими словами, наше безбрежное «я». Надо просто ходить на службы и пробовать молиться. Это берега, которые нам нужны. Проверено на себе.

Напрасно она мне это говорила. Ничто во мне не двинулось в ответ. Храмовые моления для меня всегда были чужими, «наши» это храмы или «не наши». Я перевела разговор на Элю, и Семшалина опять вспомнила о ее выступлении в «Ангро».

– Прежде твоя сестра сияла там, как невеста. А прошлой зимой это сияние пропало, – говорила Вероника, похоже, забыв, что уже рассказывала мне о потухшей Эле. – Я все знаю о сестрах, у самой две: одна старшая, другая младшая. Так вот, у нас в семье дети получали подарки по старшинству, но гости этого не знали, и бывало так, что кто-то приходил с подарками и раздавал их, начиная с моей младшей сестры. И тогда у нее были такие же счастливые глаза, как у Эли, когда она начинала у Андрея. А на ее последнем выступлении в «Ангро» у Элеоноры в глазах мелькало другое. Так смотрела моя старшая сестра на младшую, когда та ревела из-за сломанной игрушки или радовалась кулечку с леденцами. Понимаешь, о чем я?

В прошлый раз она мне это не рассказывала. Тогда она остановилась на потухшем взгляде.

– Вы это, наверное, о чувстве превосходства?

– Что-то в этом роде, – уклончиво сказала Вероника.

«Чувство превосходства» и Элька. Опять я слышала рассказ о моей сестрице, который казался мне невероятным. И меня снова поразило, как по-разному она виделась тем, кто ее знал.

Когда мы прощались, Семшалина попросила:

– Позвони мне после того, как встретишься с Элей. Обещаешь?

Я пообещала.

* * *

День кончался. Мне надо было еще заехать к Ольге Марковне, и я собралась уходить. Когда я прощалась с Андреем, он мне сообщил:

– Сегодня, в конце дня, я собирался навестить Ларису в ее буддийском храме. Хочешь наведаться к ней вместо меня? Там у них будут в девять вечера фильм показывать. Ты еще успеешь.

Я ничего не поняла.

– Какая Лариса? Какой храм?

– Ну как какая? Твоя парикмахерша. Ты сама дала мне ее координаты. Вспомнила? Я тоже загорелся желанием с ней встретиться. И она на сегодня назначила мне свидание в своем уютном храме. Романтично, правда?

– Ты хочешь сказать, что у нее не только своя парикмахерская, но и свой буддийский храм?

– Ну, с храмом я немного преувеличил, это всего лишь буддийский центр, и она сегодня вечером там дежурит.

Ну а что удивляться, Снегирьков же мне говорил о дружбе Ларисы с ламой. Дружба не знает границ.

– Мне сейчас не до фильмов, – сказала я.

– Напрасно ты так. Фильм там будет захватывающий, о тантре. Захватывающий и полезный. Я тебе сейчас дам адресок.

Ехать опять к Ларисе? Я и думать об этом не хотела. Но Андрей уже протягивал мне свою бумажку с адресом, и я ее взяла. Это был, конечно же, центр московского отделения «Общества бриллиантовой колесницы».

Я сунула бумажку Андрея в карман и тотчас же о ней забыла. В голове было другое. Но разговор о Ларисе рикошетом выбил из моей памяти воспоминание о моей встрече с генералом Снегирьковым. А точнее, о его просьбе сообщить ему, если я надумаю съездить в «Трансформатор». Ему нужно было передать письмо своей жене Тамаре. По дороге к метро я позвонила Максиму Глебовичу и сказала, что он может привезти его мне домой завтра утром, перед моим отъездом на вокзал.

29

Мне оставалось последнее: сообщить матери об изменившемся положении вещей и моем отъезде в «Трансформатор». Это мероприятие требовало дополнительного напряжения всех моих лучших качеств, и я с ним тянула. Была даже мысль ограничиться телефонным разговором с Ольгой Марковной, но вдохновить себя на него оказалось не легче.

Я была сейчас отважной старшей сестрой, все бросившей ради младшей. Такой меня видели Валя, Вероника и Андрей. Я читала у них в глазах восхищение, я слышала от них хорошие слова. Когда же я думала о предстоящем разговоре с матерью, моя отвага бледнела, редела и норовила исчезнуть. Этого мне было совсем не надо. Я держалась сейчас на своей отваге. Она разгоняла сомнения в верности принятого мною решения, она давала мне энергию. Я съела только бутерброд в обед и весь день что-то делала, а энергия была. Стоило мне представить разочарование матери из-за новости, что спасать ее любимую дочь отправляется нелюбимая и других спасателей не ожидается, как энергия пропадала. Она будет разочарована. Одно дело – ловкий Андрей, другое – я.

Я говорила себе: «Тебе в этом году сорок, а ты реагируешь на мать, как школьница, получившая двойку. Что тебе сейчас ее разочарование? Тем более что она теперь для тебя Ольга Марковна». Не помогало.

* * *

Мать встретила меня в халате, надетом на ночную рубашку, пуговицы не застегнуты. В глазах страх. Мой поздний приход она восприняла как знак плохой новости.

Первым делом я сказала ей, что все идет хорошо. Мать было двинулась к гостиной, рассчитывая, что я последую за ней, но я ее остановила.

– Я не могу сегодня долго разговаривать. Мне надо еще собрать вещи. Андрей ехать с группой не может. У его матери вчера был сердечный приступ, и он пока должен быть с ней. Вместо него к Эле поеду я. Я позвоню тебе от нее, как только с ней встречусь.

Сначала мать оставалась неподвижной. Неподвижным был и ее взгляд, направленный на меня. Прочесть его было невозможно. Если она в те мгновения что-то и думала, то ее мысли были далеко и ничем себя не выдавали. Я ждала бури после затишья. Я привыкла, что Ольга Марковна всегда усматривает в моих словах и действиях что-то возмутительное.

Мать опустила глаза, и я увидела, что у нее по щекам потекли слезы. Я спокойно ждала, что последует дальше. Раз слезы, то будут, скорее всего, упреки. Мать всегда находила для них повод. «Ну, Ольга Марковна, давай не тяни», – мысленно внушала я ей в надежде, что это как-то поможет сократить длительность данной сцены.

Не поднимая глаз, мать вдруг шагнула ко мне и молча встала передо мной. Глаза по-прежнему опущены, новых слез видно не было. Теперь я уже не знала, чего мне от нее ожидать. Мне стало беспокойно, и я не смогла выдержать зависшую между нами тишину.

– Ну я пошла, – сказала я, едва узнавая собственный голос. Уж очень по-детски он прозвучал.

– Девочка моя, – пробормотала вдруг мать и обняла меня.

Сначала я это поняла, как оплакивание Эли и непроизвольный поиск сочувствия у первого попавшегося, а им сейчас была я. Мать меня обняла, а я стояла как столб.

– Я с тобой всегда была несправедлива, я это знаю… – услышала я и наконец поняла, что это касалось меня.

* * *

Все, что было дальше, я оставляю только для себя. Не так уж много у меня с матерью было моментов такой близости, как тот. Тем более что чувства, взлетевшие в тот вечер у нее и у меня, не могли повлиять на дальнейший ход событий.

Часть 2

Удивления

1

Поезд шел до Суржина шесть с половиной часов. Я провела их как во сне. В моем вагоне не находилось никого, в чьем бы облачении была «лазурь». Установив это обстоятельство, я больше не обращала внимания на других пассажиров и даже не запомнила, кто сидел со мной рядом. У разносчицы с тележкой я купила кофе в пластиковом стаканчике, и он заменил мне обед. Есть опять не хотелось.

Моя диафрагма была сдавлена с утра тревогой. У горизонта мне снова замерещилась некая неприятная шатия-братия. Не зловещая или убогая секта, как в кино, а с виду безобидная и даже где-то курьезная компания, но не менее паскудная. Эдакое замороченное куцей «эзотерикой» стадо бедолаг, которые воображают себя птицами-фениксами, когда получают пряники от своего шибанутого вожака. Сказались, наверное, многочисленные разоблачения в прессе артелей «личностного роста», где лидер – вполне приятный человек, но у него имеются подлые кардиналы с кнутом. Мне виделось, как такой кардинал мурыжит меня перед шеренгой ретритеров, и все это происходит на глазах у Элеоноры. И что на меня нашло?

Я практически не видела, где ехала. По мере приближения к Суржину мне становилось все муторнее. Это бабочки без проблем вылетают из кокона, когда приходит время. Для них, бабочек, вылет из кокона не иначе как желанный момент. У меня же все было по-другому. Вот-вот должен был треснуть и расколоться кокон конспирации, уберегавший меня от неприятных неожиданностей, и мне, без крыльев и без радости в глазах, предстояло предстать перед счастливыми ретритерами, которых ждала скорая встреча с их любимым Мокшафом. Что мне говорить при первом знакомстве с ними? Или в автобусе, если кто-то из них подсядет ко мне и станет расспрашивать о том, как я узнала о Мокшафе, почему решила к нему ехать и т. д. и т. п.? Что мне тогда делать с моими безрадостными глазами?

Я видела Таню мельком на Казанском вокзале. Наши взгляды случайно встретились, и мне показалось, что она, вопреки мнению Андрея об особенностях ее личности, меня узнала. Так что возможен был еще и неприятный разговор с Таней.

* * *

Поезд подъехал к Суржину и остановился. Мимо меня стали продвигаться к выходу пассажиры со своими чемоданами и баулами. Я дождалась, пока в тамбуре никого больше не осталось, сняла рюкзак с багажной полки и вышла из вагона.

Несколько поодаль от входа в здание вокзала толпились люди. Мне бросилась в глаза «лазурь» в их одеянии. У одних были рубашки, майки или летние куртки синих тонов, у других – брюки или юбки, у третьих – шарфы или косынки. Направляясь к ним, я увидела и Таню. Как раз в тот момент она отделилась от группы и пошла к входу на вокзал с мобильником, прижатым к уху.

Когда я подошла к ретритерам, никто не обратил на меня внимания. По раздававшимся то там то здесь репликам я поняла, что нас должен был встречать на перроне шофер автобуса, но его не оказалось. Приятно удивило, что нас было много – человек тридцать, как я прикинула на глаз. Чем больше людей, тем легче среди них затеряться. Я как раз боялась, что группа будет человек в десять и каждый станет предметом любопытства всех других.

Таня скоро вернулась и сообщила, что у нашего автобуса что-то сломалось и сейчас эта проблема решается. В результате нам предстояло час-полтора ждать отправления в «Трансформатор». Кто-то стал возмущаться, но Таня пресекла обсуждение этого вопроса, сказав, что ретрит начался еще в поезде и каждый должен теперь тренироваться в переключении внимания с внешних обстоятельств на свое «внутреннее пространство».

Скоро Таня опять направилась в здание вокзала, а группа тихо и спокойно осталась ее ждать. Если бы я не знала, что это был за коллектив, то, проходя мимо, решила бы, что собрались студенты, отправлявшиеся на турбазу. За исключением пяти-шести парней, моими одногруппниками оказались чистенькие девочки без косметики или с ее минимумом, большинство из которых были хорошенькие, стройные и воспитанные. Какофонии голосов после вразумления Тани не стало. Если кто-то к кому-то обращался, то говорил тихо и коротко.

Однако уже скоро группа стала терять свою компактность: кто-то пошел в здание вокзала, кто-то отошел в сторону. Мысль, что я вдруг окажусь в какой-то кучке и не смогу оставаться в стороне, взвинтила мои нервы. Недолго думая, я отошла от группы и направилась в конец перрона, где находился еще один выход в город. Мне пришла в голову идея прогуляться где-нибудь рядом с вокзалом. Рюкзак был легким, он мне не мешал.

Я застегнула на все пуговицы жакет поверх моей ярко-синей майки, заимствованной у Андрея, и моя «лазурь» стала невидимой. Затем я достала из рюкзака шарфик неуставной расцветки и повязала его на голову, как платок. Ну и еще надела темные очки. Одна конспирация кончалась, другая начиналась. Я полюбила конспирацию. Конспирация – это спокойно и удобно.

2

Та часть Суржина, в которой я оказалась, была похожа на поселки-скороспелки 50-х годов прошлого века. Трехэтажные дома-коробки вперемешку с деревянными бараками, разбитый асфальт, сарайчики из всего, что народ тащит со свалок, – разноформатных досок, кусков фанеры, листов железа. Я пошла куда глаза глядят и добралась таким образом до квартала, где был новострой 1960–70-х годов, похожий на московские хрущобы.

У одного из подъездов сидел на корточках мужчина-азиат средних лет. Он, не отрываясь, смотрел на меня. Прямой, ничего не выражающий взгляд. Между нами было метров пятнадцать. В Москве такое расстояние стало бы препятствием для завязывания разговора с незнакомым человеком. Здесь же об этом думали иначе.

– Чего ищете? – крикнул мне мужчина.

Этот вопрос меня озадачил. И в самом деле, чего я здесь искала? Я решила в свою очередь озадачить моего внезапного собеседника.

– А вы сами как думаете? – спросила его я.

В лице мужчины ничего не изменилось. Он продолжал смотреть на меня и молчал. Я на всякий случай приостановилась, а вдруг он сейчас и правда размышляет над моим вопросом. Эта немая сцена продолжалась с минуту. В тот момент, когда я вознамерилась двинуться дальше, мужчина встал и вошел в подъезд, у которого сидел. А я пошла дальше.

До сих пор я отчетливо вижу эту сцену. И до сих пор не очень понимаю почему. Может быть, эта картинка приклеилась к мысли, доминировавшей по дороге в «Лагерь внутренней трансформации», что это последний день нормальной жизни? Мне не нравилось уже одно это слово – «лагерь». Вспоминался летний детский лагерь, в которой меня раз отправила мать. Огороженная территория, за которую нельзя было выходить, строгий режим, «линейки», обязательные коллективные мероприятия. Короче говоря, ограничение свободы. Вот и было у меня чувство, что я скоро потеряю свою свободу. Не полностью потеряю – так я не думала, потеряю что-то от нее. Но для меня и мелочь была не мелочь, если это касалось моей личной свободы.

* * *

Был еще один хорошо запомнившийся эпизод в моем бродяжничестве по Суржину. За хрущобами стояли два восьмиэтажных дома – местные небоскребы, между ними находилась детская площадка с песочницей и качелями, по бокам – лавочки с зеленой облезлой краской. Из чьей-то кухни пахло жареным, где-то через открытое окно звучало радио, где-то раздавались голоса. Это место напомнило мне двор, где я играла в детстве. И что-то во мне шевельнулось.

На детской площадке никого не было. Я подошла к одной из лавочек, села на нее и почувствовала себя спокойнее. Это был мир, похожий на тот, откуда я приехала. В памяти всплыли несколько хороших моментов из моего детства и моя молодая мать, которую я еще очень любила. Но стоило мне о ней подумать, как я вспомнила о своем обещании позвонить ей, когда приеду в «Трансформатор». Из-за задержки с автобусом я могла оказаться там поздно и пришла к мысли, что лучше будет позвонить ей прямо сейчас. Мне даже этого хотелось. И набрала ее номер.

Разговор с самого начала пошел бестолково. Я зачем-то стала распространяться о дворе, где теперь сидела, и моих воспоминаниях о детстве. Матери это оказалось неинтересно. Она перебила меня, возвращая к «Трансформатору», и стала расспрашивать, что я услышала о нем в поезде и что за люди оказались в моей группе. Я сказала, что это в основном девочки-студентки и все выглядит нормально. Она же решила, что я ее успокаиваю, и злилась на меня.

Короче говоря, Ольга Марковна была снова во мне разочарована. Свои разочарования она никогда не скрывала. Я отрезвела. Суржинский двор выглядел теперь стандартным, как миллионы дворов у многоквартирных домов советского времени, и мне стало в нем тоскливо. Разговор с матерью получался не таким, как я ожидала после нашего с ней сближения. Иначе говоря, он был таким, будто между нами вчера и не произошло никакого сближения.

Сославшись на плохую слышимость, что было неправдой, я сказала Ольге Марковне, что вряд ли смогу позвонить ей из «Трансформатора», где связь наверняка будет еще хуже, и наш следующий разговор, скорее всего, состоится лишь после моего возвращения в Москву, а это будет в среду, а то и в четверг. Затем я попрощалась с матерью и пошла дальше куда глаза глядят. Внутри непогодило, и прежде чем снова присоединиться к группе, надо было успокоиться.

Я вернулась на вокзал ко времени, когда ожидался автобус, но ретритеров там не обнаружила. Неужели моя группа уже уехала? У меня имелся мобильный телефон Тани. Я позвонила ей и услышала, что автобус прислали раньше и они только что выехали за пределы Суржина. О том, чтобы вернуться за мной, не могло быть и речи. К тому же Таня не понимала, кто я такая. Тут выяснилось, что никаких сообщений по электронной почте она от Грохова не получала. То, что Андрей не приехал, обнаружилось при перекличке в автобусе. Узнав от меня, что вместо него на ретрит еду я, Таня, ни о чем не спрашивая, приняла это к сведению. Она сказала мне, чтобы я нашла машину до поселка Вымпел и оттуда ей позвонила.

На вокзале мне сообщили, что отсюда до Вымпела ходит автобус. Общественный транспорт привлекал меня больше, чем путешествие на попутках, и я отправилась на автобусную остановку рядом с привокзальной площадью. Однако из расписания следовало, что следующий рейс будет только через два часа. Значит, все же придется ловить машину. Я решила, что лучше всего это будет делать как раз здесь, на остановке, и взялась за дело. Но машин проезжало слишком мало, а те, что останавливались, были мне не по пути.

В результате я поехала в Вымпел на автобусе. Он удивил меня своим видом – таких допотопных транспортных средств я уже давно не встречала. Окна были настолько грязные, что через них практически ничего нельзя было разглядеть. За полтора часа покачивания под шум мотора я отупела, и мне стало все равно, куда и зачем я ехала. Потом я еще не меньше часа просидела на безлюдной площади у автобусной станции Вымпела в ожидании высланной за мной машины. Наконец ко мне подъехал серебристый микроавтобус с затемненными окнами и эмблемой Мерседес-Бенца на капоте. Пожилой шофер, как потом оказалось, один из охранников «Трансформатора», выглядел добродушно, и мое напряженное солнечное сплетение чуть расслабилось.

3

Когда я добралась до «Лагеря внутренней трансформации», было уже около полуночи. Микроавтобус остановился у въезда на территорию, огороженную высоким забором. Ворота остались закрытыми, а дверь, что была сбоку от них, распахнулась настежь. Я увидела мужчину неспортивной внешности в куртке-пуховике нараспашку. Он был худой и длинный, в очках, надо лбом залысины, на устах улыбка. Этот человек открыл дверь микроавтобуса, у которой я сидела, и спросил тихим голосом:

– Как доехала?

– Хорошо, – ответила я. Вроде бы я не напрягала свои голосовые связки, но в тишине, в которую я вошла, это прозвучало, как крик. Мужчина приложил палец к губам и прошептал:

– Все спят. Иди за мной.

Я вышла из автобуса и надела свой рюкзак, думая, что мы отправимся куда-то в глубь территории «Трансформатора». Но пунктом назначения оказался дом, стоявший за воротами. Там горел свет. Мой провожатый вошел в дом и придержал дверь для меня и для пожилого шофера, который присоединился ко мне.

Просторная комната была освещена двумя свечами: одна – на кухонном столике, стоявшем у раковины, другая – на большом прямоугольном столе в центре помещения, где лежали аккуратные стопы каких-то бумаг и печатной продукции. Улыбчивый мужчина сел на один из стульев, стоявших у стола, и пригласил меня жестом сесть рядом, что я и сделала.

– Меня зовут Арджуна, – представился он.

– Какое у вас редкое имя, – сказала я.

– Не у вас, а у тебя, – поправил он меня. – Мы здесь обращаемся друг к другу на «ты».

Арджуна указал рукой на шофера, который стоял теперь у кухонного столика и кипятил воду.

– А это Дмитрий Дмитриевич, или просто дядя Митя.

Дядя Митя обернулся и улыбнулся мне в знак состоявшегося знакомства. Заварив себе чай в стакане, он с ним в руке прошел к двери на противоположной стороне от входа с табличкой «Служебная часть» и скрылся за ней.

Арджуна предложил чай и мне.

– А не лучше будет, если я сразу пойду в свою комнату? – спросила я. – Уже поздно.

Арджуна засмеялся.

– Ее тебе еще надо будет получить. Вот пройдешь завтра регистрацию, и будет у тебя своя комната. А сегодня тебе придется ночевать в нашей комнате отдыха.

Этот дом называли в «Трансформаторе» «сторожкой», а Арджуна и дядя Митя были охранниками. Им еще приходилось привозить и отвозить гостей, а также принимать и выдавать их багаж в камере хранения, вход в которую находился на другой стороне домика. По ночам они бодрствовали по очереди, и в ту ночь дежурил Арджуна.

– Вот уж никогда не подумала бы, что ты и дядя Митя – охранники, – сказала я.

– Каков объект, таковы и охранники.

– Что ты имеешь в виду?

– Здесь от охранников многого не требуется. Ограждение территории максимально надежное, сигнальная система – самая современная. Охранники должны быть просто начеку, и то только периодически – например, в такой день, как сегодня. Когда проходит заезд или отъезд ретритеров, мы на месте вдвоем. Мало ли что может случиться. А так бы дядя Митя пошел спать к себе в Вымпел. Он местный, в отличие от меня.

Арджуна сообщил мне также, что моя группа прибыла в «Трансформатор» лишь с небольшим опозданием, после чего разместилась, поужинала и встретилась с Малгеру.

– Малгеру – это кто?

– Гид нашего лагеря.

– Гид? – удивилась я. – Лагерь такой большой, что нужен гид?

– Гид в переносном смысле, – уточнил Арджуна.

– А я думала, что это Мокшаф.

– Мокшаф – учитель.

– А зачем нужен гид, если есть учитель?

– Это ты скоро сама поймешь, – сказал Арджуна и пошел к кухонному столу, где стоял термопот и было все необходимое для чая.

Я получила от Арджуны зеленый чай, который он сде-лал и себе. Ничего к чаю мне предложено не было, хотя я бы не отказалась. Я весь день ничего не ела и сейчас, когда у меня спало внутреннее напряжение, стала чувствовать голод.

– Откуда у тебя такое имя? – поинтересовалась я у Арджуны.

– Все понятно, – усмехнулся он, – Бхагавад Гиту ты не читала.

– А надо?

– Ну, не то что бы надо, но не помешало бы. Все-таки это одна из главных книг мировой культуры. Арджуна – ее главный герой. Он не хотел ни с кем воевать, но воевать было надо. Бог Кришна его вразумил, что одно дело – хотеть, другое дело – надо.

– Это тебя родители назвали Арджуной?

– Нет, это имя я выбрал себе сам. А потом Мокшаф, по моей просьбе, ритуально его за мной закрепил.

– Я думала, что гуру обычно сами дают имена своим последователям.

– Мокшаф – необычный гуру.

– В каком смысле?

– Ты уже второй раз спрашиваешь о вещах, в которых надо разбираться самой, – сказал Арджуна с назидательной интонацией, которая мне не понравилась.

– Вообще-то я приехала сюда из-за Мокшафа, потому и спрашиваю. Мне очень надо с ним поговорить, – парировала я.

– Тебе повезло, что ты успела записаться к нему. Очередь теперь уже растянулась на полтора месяца.

– Да у меня всего один вопрос. Я просто подойду к нему при первой возможности и спрошу.

Арджуна смотрел на меня изучающе.

– Я что-то не то сказала?

– Я было подумал, что ты шутишь. Выходит, ты не записалась к Мокшафу? И, может быть, еще и не знаешь, что у него сейчас свой ретрит, и он вообще не появляется в нижнем лагере?

Я оторопела.

– Какой еще «нижний лагерь»? Я вообще-то ехала в «Лагерь внутренней трансформации». Разве я не там?

– Там ты, там. «Лагерь внутренней трансформации» состоит из двух частей: нижний лагерь и верхний лагерь. Ретриты проходят в нижнем лагере. Там мы с тобой сейчас и находимся.

Мне стало неспокойно. Получалось, Федора здесь нет, а значит, здесь нет и Элеоноры.

– А где находится верхний лагерь? – спросила я.

Арджуна посмотрел на меня изучающе, и мне стало еще неспокойнее. Почему он медлит с ответом? Может быть, это закрытая территория?

– На сайте «Лагеря внутренней трансформации» ничего нет о ретрите Мокшафа, – сказала я в свое оправдание.

Арджуна усмехнулся и возразил:

– О ретрите Мокшафа там как раз есть.

Неужели я это просмотрела? Такое могло быть. Мое знакомство с сайтом «Трансформатора» было шапочным.

– Да, глупо получилось, – признала я.

– Прими это, как есть, и отдай себя полностью ретриту, – сказал на это Арджуна.

– Ты, наверное, был в прошлом учителем, – не сдержалась я.

– Значит, это все еще заметно, – произнес он добродушно. – А я думал, что уже изжил из себя все остатки прошлой жизни.

Я увидела новую возможность вернуть наш разговор к Мокшафу и спросила Арджуну, как он с ним познакомился. И Арджуна охотно рассказал мне об этом во всех подробностях.

В прежней жизни он работал учителем литературы в каком-то городке под Екатеринбургом. Лет пять назад его работа ему опротивела. Новые поколения школьников совершенно не интересовала русская классика, и Арджуне надоело терпеть свои поражения в борьбе против их смартфонов, приколов и равнодушия к поискам смысла жизни в прошлые времена, которые, по их убеждению, не имели к ним никакого отношения. Он уволился и первым делом решил отдохнуть где-нибудь у теплого моря. В местном туристическом бюро ему посоветовали ставший популярным в России индийский штат Гоа на побережье Аравийского моря, и он туда отправился.

Сначала Арджуна просто купался и загорал, а потом стал интересоваться самим Гоа. Лет 30–40 назад здесь обитали хиппи из Америки и Европы, которые бросили все у себя на родине, чтобы учиться в Индии просто и радостно жить под руководством местных гуру. Кто-то из тех хиппи-ветеранов еще бродил по Гоа привидением прошлой эпохи, кто-то стал сам учителем жизни. У Арджуны возникло жгучее любопытство к этим людям. С одним из них он познакомился и стал ходить к нему на так называемые «вокшопы самопознания», которые тот старый хиппи давал приезжим. Там Арджуна и познакомился с Мокшафом.

Я удивилась: а зачем «вокшопы самопознания» были нужны Мокшафу?

– Мокшафа привел туда его собственный духовный путь. Это было еще до его реализации, – ответил Арджуна и тут же спросил меня о моем «пути к Мокшафу».

К этому вопросу я приготовилась заранее. Арджуна услышал от меня, что я оказалась здесь случайно. У меня есть одноклассник и друг, которого зовут Андрей, и изначально это он, а не я решил отправиться на ретрит, стала я объяснять улыбчивому охраннику. Но прямо перед отъездом у матери Андрея случился сердечный приступ, и оставить ее одну он не мог. Поэтому на ретрит приехала я. А приехала я, потому что не раз слышала от Андрея о Мокшафе, и мне тоже захотелось с ним встретиться, чтобы лучше разобраться в своей жизни. И вот когда внезапно представилась такая возможность, я за нее ухватилось, и теперь я здесь.

– А как узнал о Мокшафе твой Андрей? – допытывался Арджуна.

У меня был заготовлен ответ и на этот вопрос. Этот вопрос я даже очень хотела.

– У Андрея есть коллега, которая давно знает Мокшафа. Она должна сейчас находиться здесь. Ее зовут Элеонора. Знаешь такую?

Арджуна ответил не сразу. Мне подумалось, что он опять насторожился.

– Нет, – наконец отреагировал он.

Я почувствовала, что Арджуна близок к тому, чтобы закончить наш разговор, и пошла напролом. Такой шанс, как в данный момент, мне мог завтра не представиться.

– Скажи, а верхний лагерь далеко от нижнего?

– Зачем тебе это? – еще больше ощетинился он.

– А вдруг Элеонора живет там. Когда ты сказал мне о записи к Мокшафу, я подумала о ней. Она ведь может помочь мне встретиться с Мокшафом…

– Ты знаешь, сколько сюда приезжает таких, как ты? – перебил меня Арджуна. – Для того и составляются списки. И никакие Элеоноры тебе не помогут.

– Ну, может быть, тогда ты мне поможешь? Ты ведь, наверное, знаешь, как можно будет добавить меня к списку записавшихся к Мокшафу. Вдруг такая возможность появится уже завтра…

Тут последовал взрыв, которого я подспудно ожидала.

– Здесь это так не делается! – рявкнул Арджуна. – Неужели все еще не понятно?

Да, я была готова к такому рыку учителя с расшатанными нервами, но все же осела и сжалась. Как ни готовься, а к чужой ярости на сто процентов не подготовишься. И это спасло положение.

– Ну, не обижайся, – сказал Арджуна в прежней ровной тональности. – Мне уже осточертело всем объяснять, что обходных путей к Мокшафу нет.

Он взял мой пустой стакан и пошел с ним к чайнику. Я получила все тот же зеленый чай. Теперь он был холодной. Я сделала глоток и поставила стакан на стол.

– Мокшаф теперь записывает на видео свои даршаны, и их транслируют для ретритеров вечерами. Так что ты его услышишь, и каждый из его даршанов поможет тебе разобраться в своей жизни, – утешал меня Арджуна.

– Даршаны – это что?

– Это встреча с учителем для получения от него знания и напутствия. Как раз то, что тебе сейчас надо.

Я только вяло кивнула Арджуне и перевела взгляд в сторону. Он же продолжал назидать.

– Все, что для тебя в твоей жизненной фазе нужно и полезно, само произойдет во время твоего ретрита и произойдет лучшим образом. Мокшаф будет участвовать в этом процессе, будь уверена. Его личное присутствие при этом не обязательно. Он будет подспудно работать с тобой, когда ты спишь, медитируешь, ешь или делаешь что-то там еще. Так работают со своими последователями все гуру.

Разговор с Арджуной потерял для меня всякий смысл. И я, сославшись на усталость, попросила его проводить меня в комнату отдыха.

* * *

Нормально спать я в ту ночь не могла. В голове штормило от впечатлений и поташнивало от смутных беспокойств, которые они вызывали. Больше всего было тревожно из-за того, что обнаружился некий «верхний лагерь». И Арджуна не захотел о нем говорить. Меня также озадачивала его реакция на мой вопрос, знает ли он Элеонору. Его «нет» прозвучало резко, и не сразу. Уж не знает ли он Элю на самом деле? Или что-то о ней – то, что нельзя «выносить из избы»? Одно за другим полезли в голову всякие предположения, в том числе и это: а вдруг здесь с Элей произошел несчастный случай со смертельным исходом, и они это скрывают?

Страхи размножаются, как бактерии, и я, как могла, им сопротивлялась. Лучше всего против них действовал анализ фактов. Положение вещей на данный момент выглядело так: Федор сейчас находится на территории, называемой «верхним лагерем», и попасть к нему туда можно только по предварительной записи. Я к нему не записалась и, по правилам, встретиться с ним не смогу. Арджуна сказал, что не знает Элеонору, но это не внушает доверия. Хотя и не опровергает, что она находится здесь. Вот и все, что можно было сказать с достаточной определенностью.

Я подумала, а почему бы завтра утром просто-напросто не спросить об Элеоноре в секретариате? Она моя сестра, и я приехала с ней повидаться, это обычное дело. Но потом я все же решила этого не делать. Элеонора – подруга Мокшафа. И так просто мне о ней в секретариате ничего не расскажут. К тому же я сказала Арджуне другое. Я сказала, что Элеонора – бывшая коллега моего одноклассника, и я хочу с ее помощью попасть к Мокшафу без предварительной записи. Арджуна может передать это в секретариат до того, как я там появлюсь.

Где находится верхний лагерь, можно узнать и от ретритеров, подумала я. Это же не военная тайна. Схожу туда, найду Элеонору и скажу ей, чтобы она тут же в моем присутствии позвонила матери. Вот и все, и ничего другого затевать не надо.

Я решила во что бы то ни стало провернуть это дело за один день. А в секретариат вообще не ходить. Регистрация, получение комнаты – это лишнее. Завтра я уже поеду обратно в Москву.

4

Не знаю, сколько в общей сложности я проспала в свою первую ночь в «Трансформаторе». Мой сон был прерывистый. Просыпаясь, я смотрела на часы. Последний раз это было около пяти утра. А где-то около восьми меня разбудила Таня. Она пришла в «сторожку» удостовериться, что я добралась до места, и отвести меня в секретариат для регистрации.

Появление Тани было внезапным, и я не успела вспомнить, что решила вчера не регистрироваться. Я подумала об этом, лишь когда собирала свои вещи в комнате отдыха. Уложив все в рюкзак, я пошла к Тане. Она ждала меня в комнате, где я сидела вчера с Арджуной. Никого из охранников в ней теперь не было.

Стоило мне появиться в дверях, как Таня поднялась со своего места и направилась к выходу, рассчитывая, что я последую за ней. Я остановила ее и сказала, что мне будет удобнее пойти в секретариат позже, и что смогу найти его сама.

– Теб-бя там ждут сейчас, – сказала Таня.

Было бы странно продолжать сопротивляться. Я смирилась. Ну и зарегистрируюсь, подумала я. Что это меняет?

Мы с Таней вышли на дорогу, которая вела от ворот «Трансформатора» в глубь его территории. Ее называли здесь «магистралью». Справа от нее была зеленая зона, а слева стояли двумя рядами простые, но добротные двухэтажные жилые корпуса бывшего детского санатория. Они выглядели свежеотремонтированными, у каждого из них был свой цвет. Я видела всюду подстриженные газоны и цветочные клумбы. На «магистрали», где могли ездить только служебные машины, был новый асфальт, на отходящих от нее в разные стороны пешеходных дорожках лежал гравий. Все здесь было теперь приспособлено для взрослых, привыкших к чистоте и комфорту.

По дороге в секретариат я задумалась о своем вчерашнем плане. Уклонение от регистрации показалось мне теперь глупым. Ведь я могла не уложиться за один день с осуществлением своих намерений, и тогда спальное место будет мне как нельзя кстати. Мало ли какие непредвиденные обстоятельства могут задержать меня в «Трансформаторе», с этим нельзя не считаться.

* * *

Мы с Таней дошли до здания, похожего на типовой советский дом культуры. На треугольном фронтоне портика с колоннами был растянут баннер с вопросом, который приостановил ход моих мыслей: «Змея или веревка?»

– А при чем тут змея и веревка? – невольно спросила я Таню. Она уже открыла передо мной входную дверь и ждала, когда я в нее войду. Увидев ее недоумение, я указала рукой на баннер.

– Это Шанкара, – сказала она и сразу вслед за этим сообщила, что спешит на поезд и дальше со мной не пойдет. Мне нужно было пройти по коридору к первой двери слева, с табличкой «Приемная».

Войдя в холл, я встретилась взглядом с Федором, который смотрел на меня со своего портрета на стене. Здесь он выглядел более демонически, чем на своем фото в профиль, выбранном для сайта «Трансформатора». Пышная шевелюра, борода, в глазах – нечто среднее между приветствием и вызовом на поединок. Это был не Федя из моих воспоминаний, это был Мокшаф.

В приемной стояли четыре письменных стола с компьютерами. За одним из них сидела женщина лет 40 в скромном синем платье. Она приветливо посмотрела на меня и указала мне жестом на стул напротив себя.

Эту женщину звали Галина. Узнав, что я пришла на регистрацию, она дала мне анкету для заполнения.

Большинство вопросов в этой анкете были те же, что и в формулярах гостиниц. Я заполняла ее, сидя напротив Галины за ее столом, а она дружелюбно следила за моей работой. Последним был вопрос: «Что ты ждешь от ретрита?» Я решила его пропустить, но Галина этого не допустила.

– Каждая графа должна быть заполнена. Так что же ты ждешь от ретрита? – спросила она меня.

Недолго думая, я написала: «Встретиться с Мокшафом» и вручила ей свою анкету. Никак не реагируя на эту запись, Галина убрала мою анкету в ящик своего стола и приступила к рассказу о правилах, которые действовали во время ретрита.

Если регистрация в «Трансформаторе», которой я в Москве больше всего боялась, оказалась беспроблемной, то некоторые установки, обязательные к исполнению с завтрашнего дня, меня озадачили. Особенно «режим полного безмолвия».

О том, что во время ретрита соблюдается тишина, я прочитала на сайте, но я не могла и думать, что все будет так серьезно. Десять дней из четырнадцати все участники ретрита могли подавать свой голос только в крайних случаях – например, если им требовалась медицинская помощь или в их жилом корпусе потек водопровод. Но даже в таких случаях запрещалось говорить об этом с другими участниками ретрита – все надо было решать только с работниками секретариата.

Эта новость меня сначала напрягла, а потом я подумала: а мне-то что? Когда начнется это их «полное безмолвие», меня здесь не будет.

– О задачах ретрита у тебя еще будет разговор с Парджамой. Она у нас главный гид ретритеров, – сказала в заключение Галина.

Еще один гид. Это меня позабавило – ну прямо, экскурсионное бюро. Но вслед за этим обнаружилось еще одно удручающее предписание, которое к тому же вступало в силу уже сегодня: ретритеры должны были сдать в камеру хранения не только лишние вещи, но и мобильник, а также кошелек. Сделать это надо было еще до обеда. После сдачи вещей каждый ретритер получал багажный талон, и только при его предъявлении мог сегодня получить в кантине обед.

– Про мобильник я не знала, – попыталась возразить я. – У меня мама сейчас болеет, и я обещала ей звонить из лагеря. Нельзя сделать для меня исключение?

– Нельзя, – мягко, не сказать ласково, ответила Галина. – Ретрит не имеет смысла, если в голове останутся посторонние мысли. Отсюда правило: на время ретрита оборвать все связи с внешним миром. Это всего десять дней. Позвони маме, пока у тебя еще есть телефон, и объясни ей все это. Она поймет.

Галина выдвинула верхний ящик своего стола, и я увидела там стопки ксерокопий. Она достала оттуда план территории «Трансформатора», положила его передо мной и объяснила, как мне добраться из секретариата в сиреневый корпус, куда она меня поместила.

Сиреневый цвет я люблю, и сиреневое здание, которое я увидела по дороге в секретариат, мне запомнилось. Так что на плане «Трансформатора» мое внимание заняло ни его местоположение, а большой овал с буквами ВЛ, который я там увидела.

– А что означает «ВЛ»? – спросила я Галину.

– Верхний лагерь, – ответила мне она в той же тональности.

У меня перехватило дыхание. Верхний лагерь был рядом! И я теперь знала, как его найти! Неужели все может быть так просто?

В большой овал с буквами «ВЛ» был вставлен маленький, с буквой «П». Я спросила и о нем. Оказалось, что он обозначает переход из одного лагеря в другой.

– Верхний лагерь – это потому что он расположен где-то высоко? – спросила я.

– Он расположен на склоне холма.

– А ты могла бы поселить меня там? – спросила я на голубом глазу.

Она ответила улыбкой на мой вопрос, словно он был шуткой, и продолжила свой «урок географии».

– Все ретритеры у нас размещаются в нижнем лагере. Здесь же проходит и программа ретрита, – сказала Галина. Она показала мне на плане местонахождение «шатра», как здесь называли большую круглую палатку для медитаций.

– Кто хочет, может медитировать и индивидуально, где-нибудь на свежем воздухе. Это разрешается делать в любом месте на территории нижнего лагеря в стороне от дорожек и построек, – добавила Галина и обратила мое внимание на конференц-зал, где проводилась вечерняя часть программы, в том числе видеодаршаны Мокшафа. В пристройке к этому зданию находились фитнес-центр с тренажерами и помещение для занятий йогой.

Галина передала мне план «Трансформатора», а затем достала из ящика с ксерокопиями «Распорядок дня во время ретрита» и, положив его передо мной, стала объяснять мне, что и как. Оказалось, что во время ретрита подъем будет в 5:30, за полчаса до начала первой медитации в шатре. По дороге в шатер можно будет зайти в кантину и выпить травяной чай. Завтрак после подъема не полагался, он был в девять утра, после второй медитации.

Ужин устраивался здесь рано, в пять часов, как это принято в буддийских монастырях. Но сегодня он начинался на два часа позже, поскольку к нему было приурочено специальное мероприятие, предупредила меня Галина. Затем она выдала мне брошюрку под названием «Лексикон понятий, которые надо знать каждому ретритеру» и карту-ключ для электронного замка моей комнаты.

– Это одноместная комната? – спросила я с надеждой.

– Все комнаты для ретритеров на четверых, – сообщила Галина.

Чего я очень не любила, так это жить с кем-то в одной комнате.

– А есть еще и одноместные комнаты? Если надо, я доплачу.

– Все комнаты для ретритеров на четверых, – повторила Галина все с той же приятной улыбкой и встала со стула. – Ну а теперь я отведу тебя к Парджаме.

* * *

Мы вышли из приемной и отправились в конец коридора, где находилась комната гида ретритеров. Парджамы на месте не было. Я должна была ждать, когда она вернется к себе и пригласит меня на собеседование. Рядом с ее комнатой находился маленький холл. Там стояли столик с разложенной на нем печатной продукцией и два кресла. Я села в одно из них и от нечего делать взяла в руки буклет «Лагеря внутренней трансформации», развернула его и стала разглядывать фотографии. Вот группа на медитации: все сидят на полу с закрытыми глазами, с раздвинутыми в стороны ногами; вот все танцуют у костра; вот кантина, а вот здание секретариата с баннером «Змея или веревка?». Из текста под его фотографией я узнала, как понимать этот вопрос и кто такой Шанкара:

«Одна из самых вредных иллюзий, с которыми мы, того не замечая, живем, – это убежденность в своей безошибочности в те моменты, когда мы совершаем ошибки. Это хорошо разъяснил в свое время индийский философ Шанкара с помощью веревки. Ее, брошенную на дороге, почти всякий принимал на расстоянии за змею».

Это была интересная тема, но думать о ней не хотелось. Я отложила буклет «Трансформатора» и взяла со стола флайер, где на русском и английском языках рекламировалась минеральная вода «Перезвон». Эта вода добывалась из местного источника под названием «Перезвонный» и, как было там написано, «славилась своим чудодейственным влиянием на обмен веществ». Потому в советское время поблизости от источника был построен санаторий для детей с нарушениями в работе желудочно-кишечного тракта. В перестройку санаторий перестал работать, скважина засорилась, и об этой уникальной воде все забыли. Но год назад холдинг «Мегатрансформация» очистил скважину и с успехом восстановил производство и продажу воды «Перезвон».

Внизу была информация о холдинге «Мегатрансформация» с фотографией и краткой биографией его директора Виктора Суворова. 33 года, выпускник Академии внешней торговли, что предполагало определенное социальное происхождение. Своим мотто Суворов взял слова Мокшафа: «Любите трудности, но не создавайте их». Нос у этого Суворова был орлиный, взгляд пронзительный. Так вот откуда взялись средства на благоустройство «Трансформатора».

* * *

Парджама появилась, когда я уже просмотрела всю печатную продукцию, лежавшую на столе, и отдыхала от нее с закрытыми глазами. Я открыла их, услышав ее шаги. Мимо меня, прямо глядя перед собой, прошла полная женщина с бумагами в руке. Она была в широком одеянии чистого лазурного цвета и с нежно-голубым шарфом на шее. На ее голове в стиле тюрбана был завязан другой шарф, темно-синий. Парджама прошла к своей двери, открыла ее картой и скрылась за ней.

Я не была уверена, увидела ли меня гид ретритеров, и уже собралась идти стучаться в ее дверь, как она открыла ее сама и пригласила меня войти. Это была красавица в возрасте того же типа, что и Лариса: круглое лицо, широко расставленные глаза, короткий нос, на губах – типичная улыбка самоуверенных женщин – руководительниц среднего звена.

Я последовала за Парджамой к столу и села напротив нее. Перед ней лежали бумаги, с которыми она пришла. Сверху лежала моя анкета. Парджама взяла ее в руки и стала изучать. Мне показалось, что изучение затянулось. Внезапно она посмотрела на меня, словно у нее возникла какая-то неожиданная мысль, а потом опять перевела взгляд на что-то в моей анкете и спросила:

– Ты сообщаешь, что приехала сюда, чтобы встретиться с Мокшафом. Для чего?

– А что, это так уж и странно?

– Да нет, почему же. Чего-чего, а этого здесь хотят все, – сказала Парджама с усмешкой, которую можно было понимать как угодно. А потом вдруг спросила:

– У тебя ведь вообще нет опыта медитации, верно?

– Ну почему же. Я медитировала дома и…

Она меня перебила:

– Врать здесь не нужно. Мы принимаем всех такими, какие они есть. Раз тебе захотелось испытать на себе наскоком, что значит медитировать по 10 часов в день, пожалуйста. Если, конечно, это единственная причина, почему ты здесь.

Я насторожилась: уж не рассказал ли ей обо мне Арджуна?

– Опыт медитации – не единственное, что дает своим гостям «Лагерь внутренней трансформации», – продолжала Парджама. – Одновременно происходит оздоровление организма. Здесь у нас чистый воздух, сбалансированное питание, биопродукты, наша замечательная родниковая вода.

Услышав это, я успокоилась. Не стала бы такая пафосная женщина распространяться об оздоровлении, если бы узнала от Арджуны, что я всеми правдами и неправдами хочу попасть к Мокшафу.

– Да-да, ваша вода «Перезвон». Я прочитала о ней в буклете. Кстати, в английском тексте есть ошибки.

– Ты уверена? – лучезарно улыбнулась Парджама, будто я сообщила хорошую новость.

Я сказала ей, что занимаюсь английскими переводами.

– Вот оно что… – И опять мне послышалась какая-то двусмысленность. Чему было удивляться, если у меня в графе «профессия» было написано «переводчица».

– Скажи, а какое у тебя первое впечатление о нашем лагере? – спросила Парджама.

– В целом хорошее. Все благоустроено. Удивило, правда, что при этом все комнаты на четверых.

– Это для тебя проблема?

– Не совсем, конечно. Могу пожить и в такой комнате.

– Это необязательно. Можно будет устроить комнату на двоих. Я сейчас пойду узнаю, какие возможности существуют в данный момент, а ты подожди меня в холле, – сказала Парджама и встала со стула.

– Да это совсем не нужно, – запротестовала я, но она, не обращая на меня внимание, пошла к выходу. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Когда мы вышли в коридор, я спросила:

– А нельзя получить комнату в верхнем лагере?

Мне показалось, что Парджама посмотрела на меня благосклонно. Я обрадовалась, что теперь будет решена и проблема с верхним лагерем, но услышала:

– Нельзя.

Парджама отправилась в другой конец коридора, где находились приемная секретариата и выход из здания, а я села в то же кресло, которое оставила пятнадцать минут назад.

Меня удивило поведение этой величавой женщины. Только я сказала о своем неудовольствии из-за четырехместных комнат для ретритеров, как она вскочила и бросилась искать для меня комнату на двоих. В чем дело?

Парджама вернулась где-то через полчаса и прямо в холле сообщила, что мне дадут другую комнату. Я должна была идти обратно в приемную секретариата и поменять там у сотрудницы по имени Надежда полученную карту-ключ на новую. Ничего не добавив к этой новости, Парджама пошла к себе. Наша встреча была закончена.

Когда я вернулась в приемную секретариата, Галины на месте не было. У ее стола сидела девушка в спортивном костюме лавандового цвета и, похоже, ждала ее возвращения. Я замешкалась у двери, и эта девушка стала бесцеремонно меня разглядывать. Надежда сидела за соседним столом. Я получила у нее новую карту и отправилась в желтый корпус, куда меня теперь поселили.

5

Моя комната находилась на первом этаже в конце коридора. Когда я постучала в дверь, то услышала внутри быстрые шаги. А когда дверь распахнулась, увидела свою соседку Нюту: рослую, русоволосую, зеленоглазую и приятную во всех отношениях студентку из Перми. Естественная улыбка или очень на нее похожая. Открытый взгляд.

Прежде чем пропустить меня в комнату, Нюта сказала:

– Верхнюю одежду и обувь мы оставляем в коридоре. В комнатах можно находиться только в носках или босиком.

В школе Нюта наверняка была отличницей и любила все объяснять своим незадачливым одноклассникам. Она произносила слова, я бы сказала, с излишней отчетливостью и перебарщивала с паузами между отдельными фразами, отчего они звучали как сентенции.

Справа от входной двери была прибита вешалка, под ней стояли сабо. Я добавила к ним свои ботинки и вошла в комнату.

Там стояли четыре койки, по две у каждой стены. К чему тогда был этот маскарад с поиском двухместной комнаты, удивилась я. Но не подала виду. Только одна кровать, справа у окна, была пока занята. Я указала на нее и спросила:

– Ты спишь там?

Нюта кивнула. Бросилась в глаза фотография Мокшафа на стене у изголовья ее ложа.

– Ну, тогда я буду спать здесь, – сказала я, садясь на кровать с той же стороны, но у двери.

– А я всегда выбираю место у окна, – сказала Нюта.

– Я обычно тоже. Но в этот раз пусть месту у окна обрадуется кто-то из наших новых соседок.

– У нас не будет никаких новых соседок. Это двухместная комната, – сообщила Нюта.

Вот все и прояснилось: в корпусах для ретритеров и правда все комнаты были четырехместными, но это не мешало им по случаю становиться двухместными, а в особых случаях – и одноместными.

– Мне вообще-то обещали, что в этой комнате буду только я. Это связано с моим процессом восстановления. Но секретариат оставил за собой право подселять ко мне в отдельных случаях кого-то из ретритеров, – объясняла мне Нюта.

Она относилась к «старожилам». В «Трансформатор» приезжали не только на ретриты, но и для того, чтобы пожить здесь какое-то время. Таких обитателей называли «старожилами» независимо от того, сколько времени они здесь проживали.

– Процесс восстановления с помощью медитации? – полюбопытствовала я.

– Не только.

Я услышала от Нюты, что она страдает перфекционизмом. Он довел ее до нервного срыва в последнюю сессию. В результате ей пришлось взять академический отпуск, и вот она теперь в «Трансформаторе». Работает с успехом над собой по индивидуальной программе внутреннего развития, составленной с учетом ее нервного истощения, и по мере возможностей помогает работникам секретариата в бытовых и организационных вопросах. Если ей кого-то подселяли, то она, как и все старожилы, должна была становиться для своей соседки «пунктом помощи». Эта подробность меня заинтересовала.

– В каком смысле «пунктом помощи»? – спросила я.

– Мы должны поддерживать ретритеров в соблюдении «режима полного безмолвия». Заботиться, чтобы они не поддавались старой привычке болтать языком, когда становится тошно. Ну и помогать им с решением мелких бытовых проблем, которые мешают проводить ретрит.

– Ну а если будут проблемы с медитацией?

– С такими проблемами надо обращаться к Парджаме. Она поможет разобраться, что в твоем индивидуальном процессе проблема, а что – нормальное явление, – разъясняла Нюта с ученической серьезностью.

Раздался гонг, возвещавший о начале завтрака. Нюта вызвалась ждать меня, пока я переоденусь и приведу себя в порядок, чтобы потом вместе отправиться в кантину.

* * *

Кантина размещалась в здании того же типа, что и спальные корпуса, только одноэтажном. Над входной дверью висел портрет Мокшафа, приветствовавшего всех входящих по-индийски: голова приклонена к сложенным вместе ладоням, улыбка на губах, выглядевшая смущенной. Здесь в нем было еще много от Феди, и я невольно ему улыбнулась, а Нюта поприветствовала его так же, как это делал он.

Мы прошли в зал, где стояли в два ряда обеденные столы, на шесть мест с одной стороны, на десять – с другой. На раздаче уже никого не было. Мы с Нютой взяли подносы и двинулись вдоль стеллажей, выбирая для себя из того, что осталось.

Нюта наполняла свой поднос быстро и скоро от меня оторвалась. Пока я выбирала, что взять, ко мне присоединилась девушка, в которой я узнала ту, что разглядывала меня в приемной секретариата. Она со мной заговорила.

– Круассанов уже нет. А сыр остался только российский.

– Но обилие булочек поражает, – поддержала я разговор.

– Это обилие напоследок. С завтрашнего дня его больше не будет. Когда начинается ретрит, начинается и пост. Я Агата, а ты?

– Мария, – назвалась я.

– Моя лучшая подруга тоже Маша, – сказала она.

Потом мы вместе остановились у бака с горячей водой.

– А где кофе? – спросила я Агату.

– Кофе здесь не бывает.

Агата приехала сюда на ретрит во второй раз и знала все порядки. Когда мы с ней вместе подошли к столу, где уже устроилась Нюта, оказалось, что девушки знакомы друг с другом: они были вместе на одном из первых ретритов, организованных в «Трансформаторе».

– Я теперь старожил, – сообщила Нюта Агате.

– Ты же тогда вроде уехала одновременно со мной и не собиралась больше приезжать сюда на ретриты.

– Уехала, а потом вернулась на проживание.

– И довольна?

– Очень.

– А я вот не очень. В прошлый раз я получила комнату на двоих, а теперь мне в ней отказали, как я ни просила.

Я вспомнила об услужливости Парджамы и опять озадачилась: так в чем же дело?

Агата спросила Нюту:

– У тебя в комнате сколько человек?

– Я в такой же комнате, как и все, – сказала Нюта и перевела разговор на другое. – А как тебе все остальное? Я помню, в прошлый раз ты была от всего в восторге.

– Была. Потому и приехала. Но в «Трансформаторе» многое изменилось. Мокшаф-то теперь не дает вечерние даршаны.

– Будут его видеодаршаны. В каждый новый заезд делаются новые записи.

– Это что, по-твоему, одно и то же?

– Ну, конечно, не совсем одно и то же. Поэтому будут еще даршаны Малгеру.

– Видела я вчера Малгеру. Это явно нереализованная личность.

– Как ты так можешь говорить? Откуда тебе это знать?

– Да все просто. У реализованных – особое излучение. А у Малгеру нет его.

– У тебя в этот раз деструктивный настрой. Ты собираешься что-то с ним делать? – спросила Нюта.

– Ну, начинается…

Агата встала, взяла в руки свой поднос и пересела за другой стол, в стороне от нашего.

Нюта расстроилась. Щеки ее покраснели, губы сжались. Она сидела с минуту с опущенными глазами и потом сказала:

– Не понимаю, зачем давать волю своему негативу. И вредить другим.

Я выразила ей сочувствие и спросила, что значит «реализованный».

На лице у Нюты отпечатался риторический вопрос «Ну как можно этого не знать?», но она его не озвучила, а вместо этого объяснила, что реализация – это полное и устойчивое просветление, а оно – главная жизненная цель для каждого буддиста.

– Просветление – это что-то вроде озарения?

Нюта растерянно заморгала, не зная, что ответить, а потом сказала:

– О таком сравнении я не слышала. Я слышала другое. Просветление похоже на пробуждение от сна со сновидениями. Это когда у тебя открываются глаза и ты видишь все, как оно есть в действительности. Все, что непросветленный человек думает о реальности, большей частью так же далеко от действительности, как сновидения.

В качестве примера реализованной личности, которую она знает лично, Нюта назвала Мокшафа.

– А Магару? Он, по-твоему, тоже реализованный?

– Во-первых, не Магару, а Малгеру, – поправила меня Нюта. – Во-вторых, это не он, а она. А в-третьих, у нас здесь не обсуждают руководителей лагеря.

– Она?! Малгеру – это женщина?

Что все думают, когда слышат о появлении рядом с лидером женщины? Вот и я это подумала. Выходит, теперь у Мокшафа новый «дуэт» – дуэт с Малгеру. А что Элеонора? Да и здесь ли она сейчас?

Взгляд Нюты стал напряженнее.

– Ну да, женщина. Что-то не так?

– Да нет, все так, все хорошо. Я просто соображаю. И давно Мокшаф поставил вместо себя эту Ма… Мале…

– Малгеру, – помогла мне Нюта с этим трудным именем. – Ты все неверно понимаешь. Он не поставил Малгеру вместо себя. Учитель здесь был и остался Мокшаф. Что изменилось – это то, что он не появляется перед ретритерами на вечерних даршанах физически, а записывает для них свои учительские наставления на видео. А Малгеру – гид. Мокшаф назначил ее для живого контакта с ретритерами. Чтобы она отвечала на их вопросы, если они будут возникать.

– Но ты мне говорила, что на такие вопросы во время ретрита отвечает Парджама.

– Парджама отвечает на практические вопросы, касающиеся проведения ретрита, а Малгеру – представительница Мокшафа. Она передает ретритерам его указания для личностного роста во время ретрита и отвечает на их вопросы о духовном учении.

Услышав о «духовном учении» Мокшафа, я насторожилась.

– А я не знала, что у него есть свое духовное учение.

– Сам он свои взгляды так не называет, но те, кто с ними знакомится, могут увидеть в них определенную систему, – сказала Нюта.

Тут к нам подошла девушка с раздачи и сказала, что столовая закрывается. Агата уже успела уйти. Мы с Нютой были последние.

6

Нюта пошла обратно в наш желтый корпус одна. Я сказала ей, что хочу прогуляться, и отправилась по направлению к переходу в верхний лагерь. У меня были с собой план «Трансформатора» и мобильник. Ничего другого для встречи с Элеонорой мне было не надо.

Конечно, если эта встреча состоится. Возможно, пара «Федор и Элеонора» больше не существует. Мокшаф мог теперь сблизиться с Малгеру, и Элеонора уехала из «Трансформатора». И если это так, то я пойду к Федору, что мне еще остается? Узнаю, где он поселился в верхнем лагере, нагряну к нему и заставлю его рассказать все, что он знает об Элеоноре. Мне по фигу, что у него ретрит. У меня пропала сестра, и я делаю все, чтобы ее найти. С таким настроем я шла по тропинке, которая должна была привести меня к месту назначения.

Скоро я увидела нескольких простых деревянных построек. Это должна была быть хозяйственная часть «Трансформатора», за которой находился переход в верхний лагерь. Там же находился медпункт, размещавшийся в небольшом здании с красным крестом над входной дверью. Дальше стояли только деревья.

Пройдя по дорожке еще метров 100, я увидела высокий забор и нечто похожее на еще более высокие ворота. Когда я подошла ближе, то обнаружила, что это не ворота, а фасад овального сооружения со стеклянной крышей и двустворчатой дверью. Это и должен был быть переход из одного лагеря в другой, обозначенный на плане «Трансформатора» овалом с буквой «П».

Только во мне шевельнусь какое-то беспокойное чувство в ответ на увиденное, как я услышала за спиной голоса, мужской и женский. Эти двое шли по той же дорожке. Я быстро сошла с нее и спряталась за деревья. Оттуда можно было незаметно за ними наблюдать.

Пара подошла к овальному зданию и остановилась у двери. Она раздвинулась и задвинулась дважды, перед каждым из них отдельно. Это была электронная пропускная система. Я опешила. Зачем она? Мне увиделось что-то пугающее в этом едва ли не трехметровом заборе и проходной, похожей на бастион. Вместе с тем я поняла, что в верхний лагерь мне так просто не попасть. Переход я нашла, но войти в верхний лагерь не смогу. Электронную пропускную систему не уговоришь дать тебе пройти, не попросишь позвать к тебе человека, которого ищешь.

Я все же подошла к входу в переход, а вдруг там есть что-то вроде домофона. Не было там этого. Раздвижные створки реагировали только на электронные пропуска.

Над моей головой висела камера наблюдения, и мне стало неуютно от мысли, что кто-то может сейчас меня разглядывать. Я отправилась обратно к жилым корпусам. Шла и думала, зачем нужны такой забор и такая проходная.

Я не хотела видеть в ограждении верхнего лагеря что-то зловещее. Мало ли таких же заборов в Подмосковье, например вокруг богатых дачных поселков, говорила я себе. Их ставят ведь не обязательно только вокруг тюрем и психбольниц. Но мне все равно было тревожно. Ведь не без причины этот забор был таким высоким. Что за жизнь шла за ним? И как в ней участвует Эля, если она там? Только дай волю таким вопросам – и хоть снова начинай с нуля.

* * *

Когда я вернулась в свою комнату, Нюты там не было. На кровати лежал мой рюкзак. Мне захотелось заглянуть в печатную продукцию, которую я захватила из секретариата. Я стала выкладывать ее из рюкзака на кровать и вдруг увидела среди своих вещей конверт с письмом генерала Снегирькова для его жены Тамары.

Матвей Глебович привез мне этот конверт прямо перед моим отъездом на вокзал. Сунув его тогда в рюкзак, я потом совершенно о нем забыла. Теперь же, взяв конверт в руки, я обрадовалась ему как счастливому лотерейному билету. Ведь Тамара была помощницей Мокшафа и, по всей вероятности, тоже жила в верхнем лагере! Я обещала Снегирькову передать его послание ей прямо в руки. Это обещание открывало для меня путь в верхний лагерь.

Я собралась было идти в секретариат за пропуском, но быстро одумалась. Раз трафик между нижним и верхнем лагерями находится под столь основательным контролем, то в секретариате вряд ли выдают пропуска по первому требованию. Наверняка были нахальные ретритеры, которые пытались проникнуть в дом Мокшафа, и теперь там нервно относятся к каждой незнакомой личности, намыливающейся в верхний лагерь. Пропуска, надо думать, выдаются по специальному разрешению. Меня озарило: Парджама! Вот кто может мне с этим помочь! И я пошла к Парджаме.

* * *

Комната гида ретритеров в здании секретариата оказалась закрытой. В упрямой уверенности, что Парджама вот-вот объявится, я села все в то же кресло у столика с буклетами и стала ее ждать.

Но время шло, а Парджамы все не было. В результате я не выдержала и отправилась в приемную секретариата. Там я застала только какую-то девушку с голубым тюрбаном. От нее я узнала, что Парджамы сегодня в сектерариате больше не будет.

Где сейчас находится Парджама, девушка не знала. Не знала она и Тамару Снегирькову. А когда я попросила ее проверить, числится ли эта особа среди работников «Трансформатора», то услышала от нее, что с такой просьбой надо обращаться только к гиду ретритеров. Оказалось, что такая возможность у меня сегодня еще появится. В четыре часа Парджама должна была выступать перед ретритерами в шатре.

Я посмотрела на часы. Было около одиннадцати. Через час начинался обед. Что я до него еще могла предпринять, было неясно. А почему бы не спросить о Тамаре Нюту? И я отправилась обратно в свой желтый корпус.

* * *

Нюта сидела на своей кровати и делала записи в тетради. Мой рассказ о письме для Тамары превратил ее приветливую улыбку в напряженную. В нижнем лагере Нюта Тамару не встречала, а в верхнем она, по ее словам, никогда не была. «Эти два лагеря живут каждый своей жизнью», – сказала Нюта и вслед за этим переключилась на мои вещи, которые я выложила на свою кровать перед уходом в секретариат.

– Ты, наверное, думаешь, что оставить у себя, а что сдать в камеру хранения? – спросила Нюта.

О камере хранения я вообще не думала.

– У меня мало вещей. Только самое необходимое. Так что в камеру хранения мне нести нечего, – сказала я.

– Как нечего? А мобильник? А кошелек?

О необходимости сдать мобильник и кошелек мне уже говорили в секретариате, но ко мне, как я считала, это не имело никакого отношения. Если оставить и то и другое при себе, кто об этом узнает? Не будут же здесь меня обыскивать.

– Ты знаешь, что я сделаю? Я просто отключу мобильник и положу его в тумбочку, – сказала я Нюте. – Он мне нужен, чтобы звонить домой. Обещаю, что буду это делать, только когда тебя не будет в комнате.

Улыбка Нюты осела, в глазах появилось беспокойство.

– Но так нельзя.

И она стала мне во всех подробностях объяснять правило «минимального вещизма», как его здесь называли. Каждый новоприбывший мог оставить при себе только одну смену белья и пару предметов личной гигиены. Теплые вещи тоже разрешались, но это должен был быть абсолютный минимум. Такое правило, как и все другие, имело воспитательное значение, объяснила Нюта. Следуя ему, человек, с одной стороны, освобождался от привязанности к своим вещам, с другой – начинал ценить те из них, которые имел. И прежде всего каждый ретритер обязательно должен был отказываться от вещей, которые могли отвлекать его от главного во время ретрита – как, например, мобильник и деньги.

– А кошелек-то зачем сдавать? – спросила я. – Разве поблизости есть магазины?

– Торгуют не только магазины.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась я.

– Я пошутила, – сказала Нюта и заговорила о другом.

– Молодец, что взяла блокнот, – похвалила меня она. Среди моих вещей, которые я выложила из рюкзака, был и он. – Я тоже без блокнота никуда. На ретрите он особенно нужен. Когда голова очищается от ментального мусора, возникают интересные мысли, и жаль их случайно потерять.

Я вернула ее от интересных мыслей к мобильнику.

– Ну а если вдруг возникнут форс-мажорные обстоятельства и надо будет позвонить домой? Что тогда?

– Например?

– Например, больная мама.

– Если мама серьезно больна, то приезжать, наверное, не стоило бы, – неожиданно жестко отреагировала Нюта. – Сдавать мобильники и кошельки обязательно всем, это здесь не обсуждается. Те, кто от этого отказывается, будут вызваны в секретариат для объяснения.

Отнести вещи в камеру хранения надо было еще до обеда, то есть прямо сейчас. Что делать? Моя соседка была настроена воинственно, конфликтовать с ней было бы неразумно.

– Да ты ни о чем не беспокойся, – сказала Нюта, не спускавшая с меня глаз. – Если будет надо, то охранники выдадут вещи в любой момент. Кто-то из них всегда находится на дежурстве. Так что при форс-мажоре сможешь забрать свой багаж даже ночью. Позвони маме по дороге в камеру хранения и все ей объясни.

И в самом деле, чего беспокоиться? Охранники здесь не качки с бычьим взглядом, а обычные и даже симпатичные люди. И правила здесь понятные, если учесть цель ретрита. Да и зачем мне мобильник? Я вчера из Суржина предупредила мать, что в следующий раз позвоню ей, лишь как получится, и это будет, вероятно, уже из Москвы. Было бы, конечно, сподручно взять свой мобильник на встречу с Элеонорой, чтобы заставить ее при мне позвонить матери, если она будет сопротивляться. Но это можно устроить как-то иначе.

Я посмотрела на свое имущество, лежавшее передо мной на кровати. Куда что деть? Каждый ретритер располагал лишь небольшой тумбочкой для мелких вещей и белья.

– Что-то из одежды ты можешь положить под матрас, – надоумила меня Нюта.

Для туалетных принадлежностей был предусмотрен мешочек с написанными на нем номерами комнаты и кровати. Его можно было затянуть шнурком и повесить на крючок у раковины в общей туалетной комнате своего этажа. Верхнюю одежду оставляли на вешалке в коридоре – у каждой комнаты была своя. Под ней ставили обувь. И когда я распределила свои вещи, как здесь полагалось, то оказалось, что каждая из них смогла получить свое место.

– У меня все еще тяжелый осадок после встречи с Агатой, – поделилась со мной Нюта после того, как я разобралась со своим имуществом. – В прошлый раз она была настроена даже позитивнее меня. Я тогда куксилась, она же горела энтузиазмом и не обращала внимания на мелочи. Сейчас же все наоборот.

Я увидела свой шанс.

– Но ее недовольство отсутствием живых даршанов с Мокшафом – не мелочь, – осторожно заметила я. – Я ведь тоже здесь из-за Мокшафа и понимаю Агату. Да и вообще, разве гуру не должен быть доступен для живого общения?

– Ну, во-первых, не гуру, а ментор. Мокшаф хочет, чтобы ретритеры называли его ментором.

И хотя это была любопытная деталь, я решила на нее не отвлекаться и прямо вести Нюту за собой к сути дела.

– Гуру или ментор, это дела не меняет. У меня к Мокшафу очень важный вопрос, а он недоступен.

– О чем твой вопрос? – поинтересовалась Нюта.

– Мой вопрос именно к нему самому. Я не могу задать его никому другому. Я бросила все, чтобы можно было поговорить с Мокшафом. Меня никто не предупредил, что личная встреча с ним будет невозможна без предварительной записи.

Мое признание смутило Нюту. Ее улыбка стала напряженнее.

– Ты не могла бы мне помочь встретиться с Мокшафом? – спросила я.

Нюта заморгала чаще и машинально прикусила губу.

– Я попробую, – наконец сказала она.

Я похвалила себя за оперативность. Было бы наивно слишком надеяться на Тамару и ничего не предпринимать. Каждый шанс должен быть использован. Выйти на Мокшафа – это выйти на Элю.

7

Я пошла в камеру хранения с пустым рюкзаком. Его нельзя было оставлять в комнате даже без вещей. Подойдя к «сторожке», я свернула на тропинку, которая вела к входу в камеру хранения, находившемуся на другой стороне здания. Дверь оказалась на замке. Я нажала кнопку звонка и скоро увидела Арджуну, который направлялся ко мне. Он выглядел недовольным. Что ж, вечером человек один, утром – другой.

– Камера хранения открыта до 11:45, – буркнул Арджуна, открывая для меня дверь. Было 11:50.

Мы спустились в подвальное помещение, где на стеллажах лежали вещи ретритеров. После того как я добавила к ним свой рюкзак, Арджуна сказал:

– Иди за мной.

Мы прошли в глубь помещения, где находился сейф для ценных вещей. Там стоял стол, на котором среди прочего лежал картонный ящик с бандерольными конвертами. Арджуна сел на единственный стул, стоявший у стола, взял из ящика такой конверт, написал на нем мое имя и потребовал мой мобильник и кошелек.

– Ну а кошелек-то зачем сдавать? – спросила я. Еще оставался в памяти странный ответ Нюты на этот вопрос. Мне стало интересно, как отреагирует Арджуна.

– Чтобы не портить забор, – ответил он.

– В каком смысле?

– В прямом. Чтобы не захотелось проломить забор и бежать в сельмаг.

– А что, были такие случаи?

Арджуна ухмыльнулся и произнес:

– Человек плохо выносит ограничения.

– Но ведь всегда можно спрятать деньги под матрасом. Какой смысл требовать от ретритеров сдавать кошелек? – не понимала я.

– Смысл – в отношении к правилам и способности выдерживать дисциплину. Неужели не ясно? Одно дело, когда на что-то нет правила, другое – когда оно есть и ты его нарушаешь.

Сдав вещи, я пошла в кантину.

* * *

Обед уже начался. Я получила на раздаче грибной суп и картофельный салат с оливками, добавила к нему еще свежий салат и остановилась со своим подносом перед рядами столов, выбирая для себя место. Тут я услышала свое имя и посмотрела в сторону, откуда раздался голос, показавшийся мне знакомым. Это была Агата. Привстав со своего стула, она зазывающе махала мне рукой. Я пошла к ее столу. Один стул оставался свободным, и я на него села.

На меня были устремлены пять пар глаз. Я назвалась, другие тоже.

– Вы, наверное, приехали вместе? – спросила я Агату.

– Не вместе, но из одного города, – ответила она.

Этим городом была Самара.

– Не все здесь из Самары, – сказала женщина моего возраста. Агата и трое других были двадцатилетние, как большинство ретритеров. – Я из Екатеринбурга. А ты, наверное, из Москвы?

– Почему ты так думаешь?

– А она не думает, а слышит, – бодро вступил в разговор крепко сколоченный парень, круглоглазый и курносый. Знатока московского выговора звали Леша, его двоих ровесников, которые уделяли внимание большей частью друг другу, – Рома и Римма, а мою ровесницу – Инесса.

На стене, прямо над нашим столом, висел портрет полуобнаженного индийца с седой короткой бородкой, кривовато сидевшего в позе лотоса. Взгляд у него был добрый.

– Это кто? – спросила я Агату.

– Не знаю. Здесь собраны портреты духовных учителей мира. Значит, он кто-то из них.

– Это Рамана Махарши, легендарный учитель адвайты веданты, – пояснила мне Инесса. – Известен тем, что сформулировал главный вопрос каждого человека.

– И что это за вопрос? – поинтересовалась я.

– «Кто я?».

Это был тот вопрос, который я часто задавала себе и сама, не нуждаясь в помощи мудрецов. Так что Рамана с этим вопросом в моем случае, можно сказать, опоздал. И я сказала Инессе что-то в этом духе.

– Ты и ответ уже знаешь? – вмешалась вдруг Римма.

– В главных чертах, конечно, да, – подтвердила я, приветливо улыбнувшись этой девчуге.

– Смотря что считать главными чертами, – жестко парировала девчуга и переключилась на Рому.

А Инесса сказала:

– Рамана Махарши мыслит в понятиях своей традиции. В адвайте веданте личность что-то вроде луковицы. И чтобы разобраться в себе, надо отрывать ее листья один за одним.

– Но тогда же ничего не останется, – заметила я.

– Вот в этом и дело. Я читала…

– Еще не устала от чтения, начитанная ты наша? – перебил Инессу Леша. И обратился ко мне:

– Мой тебе совет: сравнивай себя не с луковицей, а с тюльпаном. И лепестков меньше, и когда их все оторвешь, останется самое прикольное: тычинки и пестики!

– Еще не устал от приколов, бугагашник? – бросила ему Инесса.

Я спросила ее, что такое адвайта веданта. Оказалось, что это учение об иллюзорности наших представлений о себе и мире. Вспомнились Шанкара и растяжка на фасаде секретариата.

– И Шанкара имеет отношение к адвайте веданте?

– Он ее основоположник.

– Тогда почему его здесь цитируют? Это ведь буддийский лагерь. Зачем смешивать одно с другим? – удивилась я.

– Чтобы возникало что-то новое, – произнесла Инесса. Возразить было нечем. А сама эта мысль даже понравилась.

Позже, когда пришлось к слову, я рассказала этой компании о своей прогулке, во время которой обнаружила гигантский забор верхнего лагеря.

– Я смотрела на него и думала: зачем он нужен?

По выражениям лиц я поняла, что этот вопрос озадачивал только меня. Ответ пришел от Риммы.

– В верхнем лагере живут резиденты. Они тренируют внутренние фиксации. Хороший забор для этого нужен позарез. Чтоб никакой овощ вдруг не наехал.

Вот те да. Внутренние фиксации.

– Фиксации на чем? – спросила я.

– Мало ли на чем, – с чарующей улыбкой ответила Римма.

– Ну, например?

– Например, на чакрах…

– Эй-эй, сбавь обороты, – остановил ее Рома. А меня спросил:

– А ты теперь спросишь, что такое чакра? Первый раз в первый класс?

У Ромы была тоже чарующая улыбка. Эта парочка хорошо смотрелась. Она – рыжеволосая дева с желтыми кошачьими глазами, он – синеглазый кудрявый брюнет. Оба холеные и беззаботные. Зачем они здесь?

– Все верно, – сказал Леша. – Местный народ аж таки сгорает от любопытства, что тут такое происходит.

– Да брось, – вмешалась Агата. – Никто из местных не станет наезжать на «Трансформатор», пока здесь дядя Митя. Его в Вымпеле уважают. У него там полпоселка родня.

– Кстати, дядя Митя, – стал рассказывать Леша. – Я вот был утром в медпункте, голова болела, и тут он подваливает, в руках коробка. Медсестренка Ирочка у него эту коробку взяла, ничего не спрашивая. Не прошло и пяти минут, как в медпункт заявляется Малгеру. И Ирочка ей эту коробку передает. И опять ни слова. Усекли?

Агата ухмыльнулась. А Инесса спросила Лешу:

– И что из этого?

– Не бери в голову, – сказала ей Агата и встала со стула. Вместе с ней поднялись и другие. Забрав со стола свою посуду, они пошли к выходу из кантины.

Дядя Митя… Передавал какую-то коробку через медсестру Малгеру… И правда, что из этого? Тут подумалось, что с дядей Митей тоже можно что-то попробовать, если ничего не получится с Тамарой и Нютой. А может, подъехать к дяде Мите уже сейчас? Он проще всех других. Но эту мысль я сразу отсекла: действовать наобум я больше не хотела.

* * *

На выходе из кантины я столкнулась Нютой, и мы вместе пошли в наш желтый корпус. По дороге я ее спросила, что такое «чакры». Оказалось, что это невидимые центры энергии в человеческом теле, существование которых признается почти всеми восточными традициями вопреки скепсису биологов. Нюта тоже верила, что это не коллективная фантазия народов Азии, а реальность, которую отвергают в наших университетах. Я была сейчас среди верующих.

В «Трансформаторе» начинался «тихий час». Нюта сообщила, что придет и завалится спать. Ночь у меня была короткая, отдых был нужен и мне. Так что, когда мы вернулись к себе, я тоже легла в постель, но заснуть не смогла. Голова снова и снова автоматически прокручивала последние события, что мне сейчас было совершенно не нужно.

Если бы я находилась дома, то взяла бы книгу. Я так обычно делаю, чтобы оторваться от назойливых мыслей. Книг у меня здесь не было, и я взяла в руки полученный в секретариате «Лексикон понятий», чтобы разобраться с «реализацией». Эта «нереализованная» Малгеру, которая теперь помогала Мокшафу, могла как-то влиять на положение Элеоноры в «Трансформаторе». Я нашла в «Лексиконе» слово РЕАЛИЗАЦИЯ и прочитала, что под ним понимают в «Трансформаторе»:

«Одни говорят о реализации, другие – о просветлении, и считается, что это одно и то же. По существу, это так. Мысль о необходимости просветления исходит от мысли о мраке незнания, в котором рождается и живет человек. Мир он еще как-то познает, но познать самого себя ему гораздо труднее. Буддизм этому учит и ведет человека к просветлению. И вот цель достигнута, а что дальше? Если дело этим и кончается, то ничего. Свет имеет способность слабеть и гаснуть. И потому мы здесь предпочитаем называть нашу главную цель реализацией. Это название предполагает действия. Собственные действия после просветления».

Действия были не названы, и это разочаровывало. Я вернулась на первую страницу, где был рассказ Мокшафа о Будде, взятый из одного его даршана. Там разъяснялась суть просветления:

«Вы знаете, как Будда пришел к просветлению? Сидя под деревом. Он, тогда еще Сиддхарти Гаутама, сидел под ним и наблюдал за своими мыслями и чувствами, которые порождали всевозможные крикливые желания. В результате он обнаружил, что ни одно из этих желаний не стоило того, чтобы вскочить с места и броситься его исполнять. Но никчемность своих хотений он смог обнаружить как раз потому, что на них не реагировал. Перестав реагировать на свои желания, Будда увидел, что стал меньше страдать. И понял почему. Причина большинства страданий – наши глупые, вредные, невозможные, бредовые, туфтовые желания, этот балласт, груз, хрень и лабуда. Они исходят из иллюзий и фантазий нашего глупого и заносчивого эго. Это одна из четырех благородных истин, к которым пришел Будда. И это отправной пункт правильного отношения к себе. Без этого – никуда».

Я увидела ниже заголовок БУДДИЗМ 100.0. О таком буддизме я не слышала. В качестве разъяснения опять же приводились слова Мокшафа:

«Буддизм – это не кастрюля с крышкой, какими стали некоторые буддийские традиции, – это лаборатория без стен. Войти в буддизм и экспериментировать, как это делал в свое время сам Будда, можно с любого края. И потому существует много версий буддизма, уж не меньше 99. Здесь вы будете иметь дело с нашей версией, это буддизм 100.0. По сути, это буддизм самого Будды без поздних вбросов на его территорию плюс лучшее из других традиций плюс личная свобода всех, кого интересует буддизм, что-то брать из него, а что-то – нет».

* * *

Прочитанное привело меня в некоторую растерянность. Вроде бы все в порядке, в «Трансформаторе» практиковался «буддизм самого Будды», а Будда всегда представлялся мне самым безобидным среди духовных пастырей народных масс. Но тут была еще «личная свобода что-то брать из буддизма, а что-то – нет». Это тоже замечательно, но только если такую свободу получаешь ты сам, а не какой-то козел Вася. Козлов в огород не пускают. И потому, из-за козлов, «буддизм 100.0» виделся мне очередной утопией. «Ну утопия, и что?» – спрашивала я себя. Но само это слово наводило на мысли об утопленниках, которых засосало болото.

«Лексикон» лишь добавил жужжания в моей голове, и я спрятала его в тумбочку. Будда наблюдал за своими мыслями, но я не могла. Они меня раздражали и злили, они меня изводили, я из-за них страдала.

То, что из-за собственных мыслей можно страдать, – это в буддизме было верно. Но была непонятна закономерность этого страдания. Ведь что происходит, рассуждала я: я хочу заснуть, а моя голова мне это не дает. Голова моя, но меня она почему-то не слушается. Все эти мысли об Элеоноре, а теперь еще и о буддизме – мои, и в то же время они мне не нужны. Зачем они появляются, если они мне не нужны? Вспомнился вопрос Раманы Махарши «Кто я?». Теперь он уже не выглядел дурацким.

8

Инструктаж Парджамы должен был проходить в шатре. Я пришла туда заблаговременно и увидела там опередивших меня ретритеров. Одни сидели на полу, подложив под себя одеяла из своей комнаты, у других были свои специальные подушки для медитации, взятые из дома. Купол этой круглой белой палатки поддерживали столбы, и я устроилась у одного из них. Прислонившись к нему спиной, я вытянула ноги, вдохнула полной грудью и стала смотреть на деревья, стоявшие за палаткой. Ее стенки были подняты, и со всех сторон открывался для обозрения внешний мир. Оттуда в шатер проникали солнечные лучи и птичий гомон. Никто не говорил в полный голос. Сюда входили без обуви и передвигались тихо.

Напротив входа находился подиум, накрытый белым ворсистым ковром, на нем – низкое деревянное кресло с плоской подушкой в васильковом чехле на сиденье. Это кресло со своей высокой причудливой спинкой было бы похоже на трон, если бы не его необычно короткие ножки. Коротким был и штатив микрофона, установленного перед креслом.

Появился парень в синем одеянии и стал опускать стенки палатки. Потом он зажег толстые белые и голубые свечи, поставленные вперемешку по краям подиума, и исчез. Зазвучала медленная музыка неизвестного мне происхождения, и появилась Парджама, одетая в том же стиле, что и утром, только теперь ее одеяние было полностью светло-голубым. Как бы светлее или просто добрее стал ее взгляд, которым она оглядела своих подопечных. Затем гид ретритеров села по-турецки на «трон» и заговорила.

Почти все, что говорила Парджама, влетало мне в одно ухо и вылетало из другого, пока не прозвучала главная новость: уроков тантры в этот раз не будет. В шатре поднялся гул. Парджама спокойно дождалась, когда он стих, и объяснила почему:

– Я сегодня спросила одного из вас, зачем ему тантра. Этот ретритер не стал кривить душой. «Для шикарного секса», – сказал он. Дорогие мои, тантра для шикарного секса – все равно что гиперзвуковой самолет для прогулки. Вы только начинаете учиться на пилотов. Вам нужны простые учебно-тренировочные самолеты. Сексуальное соединение энергий – не то топливо, которое им подходит. Мы давно собирались убрать из программы уроки тантры, и вот сегодня такое решение принято. Принято самим Мокшафом.

Похоже, авторитет Мокшафа был здесь абсолютной величиной, и дальнейшие разъяснения Парджамы, касавшиеся программы ретрита, были выслушаны безропотно. Последующие десять дней эти крикливые птенцы должны были осваивать только буддийскую випассана медитацию, и при этом не в ее упрощенной форме, известной как модная майндфулнесс тренировка, а в изначальном формате и с распорядком дня, которому следуют буддийские монахи.

Запрещалось всякое общение друг с другом, даже передача друг другу записок. С завтрашнего дня одна часть всех помещений отводилась мужчинам, другая – женщинам. Тем, кто приехал сюда с другом или подругой, было предписано об этом забыть. Пока идет ретрит, они должны будут избегать встречаться друг с другом даже взглядами. При этом женскому полу запрещалось ходить с распущенными волосами, обнаженными руками и ногами, а также пользоваться косметикой.

Я оглядела ретритеров и увидела несколько веселых лиц. Наверное, предстоявшие им монастырские будни были для них тоже приколом. Я бы так и назвала это поколение – «прикольщиками». Для меня же все эти новости означали только одно: я должна сегодня сделать максимум возможного. И прежде всего во что бы то ни стало встретиться с Тамарой. Она знает все о верхнем лагере и его обитателях. Выйду на Тамару через Парджаму, а через Тамару – на Элеонору. Какой бы овцой ни была Тамара, она поможет. У меня письмо от ее генерала, я недавно с ним встречалась. Наверняка ей захочется что-то узнать о муже. Ну а потом я спрошу ее о своей сестре. Все будет симметрично и просто. И незачем было больше ломать себе голову.

* * *

Когда инструктаж был закончен и все еще оставались на местах, я поднялась и стала пробираться к Парджаме, а когда она пошла к отдельному выходу, устремилась к ней наперерез и окликнула ее. Между нами было всего несколько метров, и Парджама не могла меня не услышать, но она не отреагировала. Мне удалось остановить ее после того, как мы обе вышли из палатки. По ее лицу было видно, что она разозлилась, хотя и не выразила это на словах – просто стояла передо мной, ожидая, что я скажу.

– Я должна передать письмо одному из резидентов, – сказала я. – Раньше ее звали Тамарой Семеновной Снегирьковой. Ты ведь ее знаешь?

Глаза Парджамы округлели, брови приподнялись.

– От кого это письмо?

– От ее мужа. Где мне ее найти?

– Так, значит, ты приехала сюда от моего мужа! – удивленно воскликнула Парджама.

Я тоже удивилась.

– Это письмо не для тебя, а для Снегирьковой. Возможно, ее здесь зовут как-то по-другому… – сказала я Пард-жаме.

– Ее зовут здесь Парджама, – перебила меня она. – Ну, давай письмо.

Я не знала, что делать. Это что, юмор? Но Парджама не смеялась. Передо мной стояла дородная немолодая женщина в странном одеянии, которое не вязалось с ее темным взглядом.

– Ну где письмо-то? – заторопила меня Парджама, и я достала из кармана послание Снегирькова. Передавая его, я сказала:

– Максим Глебович хотел, чтобы его жена прочитала это письмо при мне и передала через меня свой ответ.

Парджама прошла к стоявшему рядом дереву, прислонилась к нему, разорвала конверт и достала оттуда письмо. Прочитав его, она перевела взгляд на меня. Я подошла к ней.

– Ты знаешь, что в письме? – спросила она с усмешкой.

– Нет.

– Муж хочет получить от меня письменное согласие на развод, – сообщила мне она, словно это было так же обычно, как передать привет.

Желание Снегирькова меня нисколько не удивило. Да и спокойствие Парджамы тоже. Их отношения мне вообще были до фонаря. Я могла думать только о своем. Тамара оказалась начальницей, и эта начальница сейчас стояла передо мной. Но стояла передо мной не в подходящий момент, чтобы заговорить об Элеоноре. Парджама была занята в данный момент собственными проблемами. Как я полезу к ней со своим личным?! Я вообще плохо ориентировалась в ситуациях, когда надо тянуть одеяло на себя.

– Тебе еще, наверное, надо все обдумать? – начала я.

– Да что тут обдумывать. Я с этим человеком соединена навсегда. Если он решил со мной развестись, препятствовать ему я не буду. Но и помогать я ему не буду. Ну ладно, иди.

Я почувствовала, что мой шанс ускользает.

– А ответное письмо? Я должна привезти Максиму Глебовичу от тебя ответное письмо, – напомнила я.

– Никто никому ничего не должен, моя милая. Мой ответ ты услышала. Вот и передай его ему устно.

Она мне улыбнулась и шагнула к тропинке.

– У меня есть еще и личная просьба. Я… – крикнула я Парджаме вслед.

– Не сейчас, – бросила мне она и, не оборачиваясь, пошла дальше.

* * *

Оторопев от произошедшего, я стояла соляным столбом, как жена Лота, хотя и не оглядывалась, как она, назад, а смотрела только вперед. Но куда-то идти я тоже не могла. Мне сначала надо было соединить Тамару с Парджамой, перестать чувствовать себя дурой и снова поверить, что я могу хорошо использовать подворачивающиеся мне шансы и строить планы, которые работают.

Я почувствовала усталость. Я устала от себя. Я устала от людей. Я устала от «Трансформатора». Усталость удваивалась всякий раз, если думалось, что сегодня я вряд ли смогу чего-то добиться и все затянется. От этой мысли у меня даже сдавливало дыхание. Неопределенность развития событий тяготила меня больше всего остального.

Скоро уже начинался ужин, и мне, несмотря на пережитое «землетрясение», хотелось есть. Я решила сначала поужинать, а потом уже где-нибудь от всего отдохнуть. Впрочем, выбирать не приходилось. Я могла уединиться только в своей комнате. Если поужинать быстро и опередить Нюту, я смогу побыть там одна, соображала я.

Подумав об опережении Нюты, я вспомнила ее обещание помочь мне встретиться с Мокшафом. Это меня чуть взбодрило.

9

В столовой у раздачи было всего несколько человек, среди них – никого из моих знакомых. Никто на меня не смотрел, никто со мной не заговаривал. Я была этому рада.

Был выбор из двух блюд: овощной плов или свекольный гратен. Я выбрала плов и отправилась к первому ряду у входа, где еще никто не сидел. Ретритеры собирались на ужин не спеша. А большинство тех, кто уже взял еду и сидел за столом, не начинали есть. Что-то ожидалось.

На каждом столе стояла двухлитровая бутылка минеральной воды «Перезвон», но стаканов не было. Бутылка была из синего пластика, этикетка – нежно-голубая, пробка – фиолетовая. Я хотела было открыть ее и сделать пару глотков из горлышка, но на всякий случай посмотрела по сторонам: никто этого не делал. И я не стала.

Когда я уже съела половину своего плова, поток ретритеров, входивших в кантину, резко увеличился, и послышалась неизвестная мне песня в исполнении какой-то поп-группы:

Шел в пустыне знойной человек однажды,

Он под желтым небом умирал от жажды…

Часть ретритеров, и те, кто стоял в очереди к раздаче, и те, кто уже сидел за столом, стали подпевать солисту, кто – с чувством, кто – задумчиво, с закрытыми глазами. Что это? Зачем это? Корпоратив какой-то.

А воды все нету, а жара все суше,

Высыхают реки, умирают души…

Все это было даже хорошо. «Трансформатор» с его «буддизмом 100.0» стал для меня таким же масскультом, как и эта песня, которой подпевали ретритеры. И подумалось, что верхний лагерь, хоть и окружен китайской стеной, должен быть так же банален, как и нижний. И что я зациклилась на его заборище?! Сейчас заборищами обносят и детские сады – время такое. Время заборищ. Верхний лагерь и нижний лагерь – один бизнес. За ним – банальный холдинг «Мегатрансформация» со своим высокоприбыльным «перезвонным» бизнесом. Кто не знает, что на минералках можно заработать так же густо, как на водке?

Я поверила в это еще больше, когда появился Виктор Суворов, директор «Мегатрансформации», коренастый, коротко стриженный парень с барственным взором, вполне себе нормальный мажор. Да, на нем лазурная шелковая рубашка и фиолетовая бабочка, и что? Это никак не меняет главное: он типичный папенькин сынок. Для него «лазурь» всего лишь опознавательный цвет его холдинга.

Когда полководец «Мегатрансформации» встал перед залом, уже все ретритеры получили свой ужин, а песня о человеке, умиравшем от жажды, кончилась. Появились девушки с подносами, где стояли стеклянные бокалы, украшенные витиеватой надписью «Перезвон», и зазвучала другая песня, в этот раз мне знакомая. Ее всюду заводили несколько лет назад.

«Где-то есть на свете тихая река…» – задушевно пел приятный баритон. Девушки расставляли бокалы на столы, за которыми сидели ретритеры, а они теперь пели вместе с баритоном: «Но дорога к той реке так нелегка…»

Когда песня была спета и в зале стало тихо, Суворов заговорил. Он понес какую-то хрень о символике воды для ретритеров, в том смысле, что «тихая река» – это то, что мы будем здесь искать в наших душах. Оказалось, что эту песню здесь всегда запускают перед началом ретрита, поскольку в ее словах содержатся «целевые установки для продуктивного ретрита». Славу богу, он произнес это с улыбкой. Под конец Виктор призвал наполнить бокалы «Перезвоном».

Ретритеры стали оживленно открывать бутылки и наливать воду себе и своим соседям. За моим столом теперь уже сидела стайка опоздавших девушек. Одна из них сдвинула наши бокалы вместе, другая их наполнила и раздала компании. Получила бокал с «Перезвоном» и я.

Никто не стал сразу же пить. Все сидели со своими наполненными водой бокалами в руке и смотрели на Виктора, который тоже держал в руке бокал с «Перезвоном». Он поднял его вверх и провозгласил:

– За наш ретрит! И за Мокшафа, который тоже стал ретритером!

Ретритерам понравилась параллель между ними и Мокшафом. Зал наполнился одобрительным гулом. Виктор сделал несколько глотков, после чего поставил свой бокал на ближайший стол и ушел, а ужин пошел своим чередом.

Мои соседки принялась обсуждать директора «Мегатрансформации». Одна из них мало что знала о нем. Вместе с ней я узнала, что Виктор Суворов сейчас живет в Москве, а раньше жил в Пензе. Его отец – шишка в администрации пензенского губернатора, и потому Виктору было легко не только выиграть тендер на реконструкцию санатория, но и поменять его назначение: изначально здесь предполагалось открыть пансионат, а открыли «Лагерь внутренних перемен», как захотелось Суворову-младшему. Потом разговор зашел об «энергетике» Виктора. Часть девушек знала его по московским пати.

– Что-то он сегодня сам не свой, – заметила одна из них. Другие ей вторили:

– Ну да, как в воду опущенный.

– Но не в свою воду, ха-ха!

– Может, его кто-то прижал? Или кинул?

10

Нюта появилась в нашей комнате после ужина вслед за мной. Она бухнулась на свою кровать и воскликнула:

– Ух! Надо расслабиться.

Я тоже легла и закрыла глаза.

Предстоял видеодаршан Мокшафа. Я на него не собиралась, а вот Нюта не станет его пропускать, решила я. Полежу немного и куда-нибудь схожу. Вернусь, когда Нюта уйдет на даршан. Тогда я смогу наконец остаться одна и хорошо обдумать, что делать дальше. Но вместо этого я незаметно, прямо по вертикали, провалилась в сон.

Меня разбудила Нюта:

– Вставай, а то опоздаем на даршан.

Не говорить же Нюте, которую я попросила устроить мне встречу с Мокшафом, что мне по фигу его даршан. И мы с ней вместе отправились в конференц-зал.

* * *

Видеозапись даршана была сделана неподвижной камерой, направленной прямо на лицо Федора. На нем было темно-фиолетовое одеяние без рукавов, нечто вроде накидки. Он сидел с закрытыми глазами на полу, скрестив ноги. Помещение, где он находился, выглядело пустым. Когда началась съемка, Мочкин минуты две оставался неподвижным, и все это время в конференц-зале была мертвая тишина.

Когда Федор открыл глаза и заговорил, то показался мне усталым. И его усталость странным образом расположила меня к нему. Я, конечно же, не забыла, что вижу человека, который был ответствен за проблемы с моей сестрой, но как бы опустила свой меч.

– Когда вы говорите «я», что вы имеете в виду? – спросил с экрана Федор.

Этот вопрос прозвучал для меня как публичное разоблачение. Словно Мокшаф задал его лично мне, потому что я здесь вру о себе и скрываю, кем прихожусь Элеоноре. Но мне вовремя вспомнился главный вопрос Раманы Махарши, которым здесь все были озабочены, дело было, конечно же, в нем. Я и сама пережевывала его во время тихого часа. Ну а ретритеры должны были жевать этот вопрос днем и ночью, за этим они сюда и приехали.

– «Я» – это не монолит, – продолжал Мокшаф в назидательном стиле, делая паузы чуть ли не после каждой фразы. – Каждый буддист знает притчу о коляске, конях, кучере и путешественнике. Поскольку среди вас не все буддисты, я расскажу ее.

Путешественнику надо попасть в некий пункт назначения. Он садится в коляску и говорит кучеру, куда ехать.

Окажется он там или нет – зависит от того, как его понял кучер. И нет ли у кучера каких-то других целей, кроме как доставить путешественника к месту назначения.

Что бы ни было в намерениях у кучера, он сможет отправиться в путь, только если его будут слушаться лошади.

Лошади привезут коляску с путешественником туда, куда их направит кучер, только если они правильно запряжены.

Если коляска отцепится от лошадей, то останется на дороге, и путешественник – тоже.

Коляска – это наше тело, кони – чувства и мысли, кучер – наше эго. Ну а кто тогда у нас путешественник? И куда ему надо?

* * *

Должна признаться, что эта притча меня впечатлила. Я даже простила Федору его назидательность, которую плохо переносила. Впрочем, назидательность Мокшафа отличала мягкость, что тоже было похвально. И вопрос о путешественнике прозвучал как надо. Хороший это был вопрос. Что в нас, если не эго, должно определять, куда нам надо? И зачем?

* * *

Когда мы с Нютой вернулись в нашу комнату, она села на кровать и заговорила:

– Вот что значит настоящая реализация. Никто не даст тебе столько, сколько дает реализованный учитель. Ведь я знаю эту притчу, но вот ее рассказал Мокшаф, и все осветилось словно в первый раз.

А потом я вдруг услышала:

– Ты знаешь, Маша, я подумала о твоей просьбе. И поняла, что не смогу тебе помочь.

До меня не сразу дошло, о чем это она.

– Ты думаешь о том, о чем нельзя думать, – говорила Нюта со своей ученической серьезностью. – Видеодаршаны Мокшафа дают так много. Зачем хотеть еще больше?

Только тут я догадалась, что она имела в виду мою просьбу помочь мне встретиться с Мокшафом. В тот момент мне было уже все равно. «Кони» устали, «кучер» задремал. А «путешественник», должно быть, заснул как сурок.

– Я могу помочь тебе в другом, – продолжала Нюта. – Если какой-то видеодаршан тебя так встряхнет, что ты не сможешь спать, ты всегда можешь меня разбудить.

– Но ведь с завтрашнего дня нельзя будет разговаривать, – напомнила я.

– А мы будем делать это шепотом, – сказала на это Нюта со своей милой девичьей улыбкой.

11

Я проснулась еще до подъема. Мысль, что я смогу первой принять душ, сразу же подняла меня на ноги. У меня вошло в привычку начинать трудные дни с горячего душа, а потом резко переключать его на холодный. Это для меня все равно что надеть военные доспехи. Такой метод подействовал и в «Лагере внутренней трансформации». Не помешало даже то, что я сократила свою водную процедуру до минуты.

Начинавшийся день должен был быть моим последним в «Трансформаторе». План был четок и прост: после завтрака, когда откроется секретариат, я пойду к Парджаме и добьюсь, чтобы она сегодня же устроила мне встречу с Элеонорой. Если я увижусь со своей сестрицей еще до обеда, то сразу после него поеду домой. Если смогу с ней встретиться только после обеда, то, может быть, останусь в «Трансформаторе» до завтрашнего утра.

Когда я одевалась, пришла мысль начать день, как и все ретритеры, с медитации в шатре. Да и что еще было здесь делать в шесть утра? Разве что бродить по нижнему лагерю. Палатка привлекала меня больше.

* * *

В шатер я пришла первой и устроилась на том же месте у столба, где сидела вчера во время инструктажа Парджамы. Тогда она объяснила новичкам, как они должны будут медитировать. В сущности, так же, как и Будда: надо закрыть глаза и наблюдать за своими мыслями, как за рыбками в аквариуме.

В этот раз я взяла с собой одеяло. Положив его на пол, я села на него и закрыла глаза.

Есть я и есть мои мысли, которые почему-то меня не слушаются. Как такое возможно, я тщетно пробовала доискаться вчера на тихом часе. Этот парадокс я взялась изучать и сейчас. Он меня интересовал, и медитация, как считают буддисты, – лучший способ в нем разобраться.

Наблюдение за мыслями для новичков бывает трудно, и если ничего не получается, то можно сначала потренироваться на дыхании, учила вчера Парджама. А чтобы легче было удерживать внимание на вдохах и выдохах, надо их считать.

Это я и стала делать. Но уже на втором вдохе я забыла про выдох, унесенная потоком ментального мусора, кружившегося в моей голове. В нем были ошметки воспоминаний, чьи-то слова из моих недавних разговоров, внезапные идейки. Они заглатывали мое внимание и умыкали меня в дальнюю даль. Когда я это замечала, то раз за разом, как полагалось, переключалась на дыхание. Скоро мне это надоело, и я открыла глаза.

Между тем палатка наполнялась ретритерами. И вот раздался гонг, означавший начало первой сессии, с 6:15 до 7:30. Вслед за тем мягкий мужской голос, нечто среднее между тенором и баритоном, три раза протяжно пропел «Аум». Я машинально огляделась. В шатре находились только ретритеры. Это была аудиозапись.

Стало тихо. Как и все вокруг, я закрыла глаза и с новой силой взялась за подсчет своих вдохов и выдохов. Теоретически все было верно: фокус на дыхании мог обеспечить отстраненность от назойливых мыслей. Замечать их было даже нужно, а вот реагировать на них – ни в коем случае. В этом и была фишка: если не реагировать на назойливые мысли, то они как вспыхнут, так и погаснут. Я часто страдала от всякой липкой хрени в голове, и освоить такой прием было бы неплохо. Но у меня снова ничего не получалось. Мои назойливые мысли могли впиваться в меня, даже когда я еще была занята своим дыханием.

Время от времени я открывала глаза и оглядывала своих соседей. Мне было любопытно, чего же добьются они. Неужели тихо просидят целый час, как это требовалось? Неужели никто уже в первые десять минут не встанет и не уйдет с этого поля боя? И кто это будет? Дезертиры бывают на всех войнах. Но все оставались на своих местах.

Большинство из того, что шебуршало, кружилось и металось в моей голове, было отходами прежних размышлений. Я не успела заметить, как в центре этой вакханалии оказался мой план на этот день, и он стал терять свою четкость. В него потихоньку втемяшивались мысли, от которых мне становилось душно. Особенно чувствительны были сомнения в моих возможностях чего-то добиться от моей замороченной сестрицы – другой мне она больше не представлялась.

Моя сестра всегда была с ветром в голове, натура у нее такая. Что-то вдуть ей в голову ничего не стоит. Да, Федор не похож на злодея, а Виктор – всего лишь заурядный мажор, но это не исключает наличие в «Трансформаторе» какого-то серого кардинала. Эта мысль, терзавшая меня еще в поезде, вновь захватила меня. Секта не секта, но в тусовках, как эта, такие фигуры обозначаются сразу. Федор в настоящее время сросся с Малгеру, а моя сестрица, возможно, втюрилась в кардинала. Он, изворотливый и подлый демагог, вертит теперь Элькой, как хочет, а она его слушает с открытым ртом и не перечит. Разве такого быть не может? Вполне может.

Потом мне вспомнились коробки, которые дядя Митя возит в медпункт, и ухмылка Агаты. И меня охватили новые страхи и тревоги. В верхнем лагере для этих чертовых «фиксаций», наверное, пользуются травками, и Элька на них подсела. А может, это даже что-то крепче травок – на изолированных территориях бывает и не такое. Чего вообще НЕ бывает на изолированных территориях?! И что я смогу сделать?!

Я почувствовала себя идиоткой. Моя самооценка прогибалась еще и оттого, что все мои последние планы оказывались наивными. Только подумать, я рассчитывала, что смогу встретиться с Элеонорой еще вчера! Я все время воображала себе черт знает что. А если у меня что-то сразу получалось, я становилась слишком оптимистичной…

Из пут этих мыслей меня освободила боль. Заболели ноги, не привыкшие к сидению по-турецки. Я их вытянула и открыла глаза.

* * *

Как только в моих ногах восстановилось нормальное кровообращение, я поднялась и пробралась между коленками правоверных ретритеров к выходу. Холодный утренний воздух освежил меня. Куда идти? Больше всего хотелось вернуться в комнату. У меня, слава богу, была здесь комната, где можно было уединиться.

О Нюте я и не подумала – казалось само собой разумеющимся, что она сейчас находилась в шатре. А Нюта оказалась в комнате. Она сидела на кровати и делала записи в толстой тетради. Мое появление ее удивило не меньше, чем меня ее присутствие.

– Ты разве не на медитации? – невольно спросила я.

– Медитации по расписанию обязательны только для ретритеров. У меня свое расписание. А ты почему здесь? Что-то случилось?

– Я больше не могла сидеть. Ноги затекли.

– Нужно было прерваться, а потом продолжить. Надо развивать терпение.

В этот момент у меня не нашлось чувства юмора. Не знаю, что именно отпечаталось на моем лице, но Нюта ретировалась.

– Ну, да ладно, что теперь об этом говорить. Отдыхай, а потом мы вместе пойдем на завтрак, – сказала Нюта со смущенной улыбкой.

Мне хотелось послать ее куда подальше, но я сдержалась. Не стоило портить с Нютой отношения. Она могла мне быть еще нужна.

12

На территории «Трансформатора» все оставалось прежним, но это был словно другой лагерь. Люди, которые мне попадались по дороге в столовую, ни на кого не смотрели. Их лица выглядели напряженными. Кое-кто нес на губах улыбку, но это теперь была редкость.

И та же атмосфера обнаружилась потом в кантине. Каждый из ретритеров словно никого рядом не видел. Все смотрели себе в тарелку или поверх голов других ретритеров. Так это полагалось. Своих вчерашних знакомых я увидела в разных местах кантины. Инесса выглядела сонной, Агата – замкнутой, Леша – джихадистом в молитве перед совершением теракта. Врозь были, понятное дело, и Римма с Ромой: он сидел в мужской части кантины, она – в женской.

Наскоро позавтракав, я отправилась к Парджаме. Постучав в ее дверь, я, не дожидаясь разрешения, открыла ее и вошла в комнату. Там я застала Парджаму в разговоре с Галиной. Мне незачем было церемониться, и я обратилась к Парджаме:

– Я сказала тебе вчера, что у меня к тебе неотложное дело, но ты не стала меня слушать. Поговорим тогда сегодня?

Обе женщины смотрели на меня как завороженные. Затем Галина перевела взгляд на Парджаму, и та, не спуская с меня глаз, попросила:

– Побудь в холле, пока я не закончу с Галиной.

Но Галина простодушно ей возразила:

– Да я тебе уже все рассказала. Я пойду.

С этими словами она поднялась со стула и вышла из комнаты.

Когда мы остались вдвоем, Парджама усмехнулась, качнула головой из стороны в сторону и сказала:

– Ну, рассказывай о своем деле. Только прямо и коротко.

Так я и сделала. Я сказала, что у меня есть сестра. Она, как мы все думаем, должна быть в «Трансформаторе». И я здесь потому, что мне с ней срочно надо встретиться.

У Парджамы сдвинулись брови. Она меня не понимала. И это было не притворство.

– Ты приехала сюда с сестрой? – спросила она.

– Все по-другому. Она приехала сюда раньше и, наверное, живет в верхнем лагере.

– Как зовут твою сестру?

– Эля.

Глаза Парджамы выдали ее: она знала, о ком я. И все же спросила:

– А фамилия?

Я назвала. Теперь взгляд Парджамы словно провалился внутрь. Она все так же смотрела на меня, но в ее глазах пропало какое-либо выражение. Эля здесь, теперь уже можно больше не сомневаться, мгновенно заключила я.

– Что именно тебе надо от нее? – наконец произнесла Парджама, и это прозвучало как косвенное подтверждение моего вывода.

Я решила, что наступил тот момент, когда надо рассказать ей все в подробностях. Но только я начала о том, как мне позвонила мать и я узнала от нее, что Эля куда-то уехала, как Парджама меня перебила:

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Взгляд у нее стал холодным. Так ведут себя начальники, чтобы осадить назойливых просителей.

– Мать сходит с ума. Она уже заявляла в полицию…

– И что?

Наверное, я была уже тысячная родственница, которая пугала ее полицией. Глупо было, конечно, это делать – все знают, что полиция в таких случаях напрягаться не будет. Я и сама говорила это матери.

– Не будем о полиции. Будем о матери. Она сходит с ума от неизвестности. Ей всего-то только надо знать, что с ее дочерью все в порядке.

– Так и скажи ей это.

Тут у меня сдали нервы.

– Ты и правда ничего не понимаешь?! Будь человеком, устрой мне встречу с Элеонорой!

– Об этом не может быть и речи.

– Почему?

– Что за глупый вопрос!

Я не стала спрашивать, почему такой нормальный вопрос оказался глупым, я просто понизила планку.

– Скажи тогда Эле, чтобы она позвонила матери. Ну, пожалуйста. Только это, – взмолилась я.

И тут она сжалилась:

– Я передам ей твою просьбу, иди уж.

– Мне нужен ее ответ, – не отступала я.

– А вот это я не гарантирую.

– Я не уеду отсюда, пока не получу ответ от Элеоноры, – заявила я Парджаме.

– Иди уж, наконец, – только и сказала она.

Прозвучало это вроде добродушно. Я ушла.

* * *

Я шла от Парджамы летящей походкой. Наконец-то у меня что-то получилось. Вполне возможно, что Парджама передаст Элеоноре мою просьбу уже сегодня. Когда Элька услышит о моем приезде, то, конечно же, захочет со мной увидеться и отправится искать меня в нижнем лагере. Проще всего ей будет найти меня в кантине. Туда она и придет в обед или ужин.

* * *

На меня нашло умиротворение. Я перестала гнобить себя и ругать «Трансформатор». Когда раздался гонг, зовущий на очередную медитацию, я вместе со всеми снова отправилась в шатер и осталась там до обеда. Мне даже полюбилось находиться среди тихих, замкнутых на себя ретритеров. И мне нравилось время от времени так же, как и они, полностью замыкаться на себя. Не обращать внимания на других, ничему не придавать значения, интересоваться только особенностями собственного дыхания. Мне стало удаваться все дольше, ни о чем не думая, наблюдать за изменениями в своих вдохах и выдохах, следить за их глубиной, отмечать всякие мелкие ощущения в теле. Меня соблазняла цель: научиться отключаться от ненужных мне тревог и сомнений. И я, как спортсмен, ценила всякое микроскопическое улучшение предыдущего результата.

И вот настал обед. Я села со своим супом у входа в кантину, чтобы лучше видеть всех входящих. Элеоноры среди них так и не обнаружилось. Конечно, должен был быть еще ужин. Но уверенности в своих ожиданиях у меня после обеда поубавилось.

По мере того как время шло к ужину, я все больше склонялась к мысли, что высматривать в кантине мне надо не Элю, а кого-то от нее. Если бы мой приезд по-настоящему что-то значил для Элеоноры, она бы меня уже нашла. Ждать надо не ее, а посыльного с ее запиской. Или с запиской от Парджамы, если моя сестрица не соизволит вступить со мной в контакт. Парджама слышала от меня, что без ответа я не уеду, и ответ она мне, можно сказать, пообещала. Не важно, от кого будет записка, важно, что у меня наконец будет синица в руке, а не теперешний журавль в небе. И можно будет со спокойной душой ехать домой.

И лишь только на ужине я допетрила, что возникла глупейшая хронологическая нестыковка. Когда я угрожала Парджаме, что не уеду из «Трансформатора» без ответа от Элеоноры, я имела в виду, что не уеду, как собиралась, сегодня или завтра. Парджама же могла понять, что я не уеду без реакции своей сестрицы после окончания ретрита. А раз так, то зачем ей было спешить? Она могла просто ждать удобного случая, чтобы передать Элеоноре мою просьбу.

Как и следовало ожидать, во время ужина меня никто не искал. Сдавая посуду, я сказала себе: «Ничего страшного, дорогая, всего не предусмотришь. Завтра утром схожу опять к Парджаме и исправлю положение. Ехать на станцию в Суржин сегодня все равно поздно».

После ужина была по расписанию мантра-медитация в шатре. Мне была нужна встряска, и я подумала, а почему бы нет? Все лучше, чем сидеть в комнате или шататься по лагерю. И я отправилась из кантины в шатер. Там я прошла к своему излюбленному месту, села на пол, закрыла глаза и стала дожидаться начала распеваний.

И вот раздался гонг, за ним, как обычно, последовало трехкратное «Аум», произнесенное баритоном. А потом вдруг зазвучал чистый женский голос. Я вздрогнула от неожиданности и одновременно почувствовала в глазах слезы. Дыхание у меня перехватило, щеки загорелись. Я узнала голос Элеоноры. Она пела «Аум» вместе с еще какими-то словами на непонятном мне языке. Пела красиво, но ее пение отдавалось во мне болью.

Переждав, пока кончатся слезы, я поднялась с места и стала продвигаться к выходу. А когда вышла из шатра, какое-то время ходила по территории нижнего лагеря. Хотелось двигаться.

Какой вывод можно было сделать из того, что записанные мантры были исполнены Элеонорой? Только то, что она поет мантры не только для себя, но и для ретритеров. Помогает работе «Трансформатора». Она певица, почему бы нет. Это был новый, но мало что значащий факт.

Что меня удивляло, так это мои слезы. Я не знала, как их понимать, но и не чувствовала потребности в этом копаться. Просто произошло что-то странное, и от этого пока было неловко. Ходьба помогает разгонять облака внутри себя. Вот я и ходила. Скоро я почувствовала усталость и одновременно сонливость. Ноги сами повели меня к моему желтому корпусу.

Нюты не было. Я легла на свою кровать и больше не старалась проглотить ком в горле, который так там и остался. Я услышала снова, теперь в себе, голос Элеоноры, чисто и аккуратно поющий «Аум», и меня сотрясли рыдания, которым я теперь могла дать волю. Когда они стихли, стихло и у меня в голове. Мое дыхание стало ровным, и я не заметила, как заснула.

13

Утром мне было неловко перед собой после вчерашних рыданий, но голова работала хорошо, и это было главное. Мне была нужна Парджама, и после завтрака, когда открывался секретариат, я пошла к ней. Но оказалось, что гид ретритеров будет позже, а когда именно – неизвестно.

Я забрала в шатре свое одеяло и отправилась к местечку, которое приметила во время вчерашних хождений по нижнему лагерю. Оно было довольно укромным и находилось метрах в двадцати от перехода в верхний лагерь. Там у одного из деревьев я расстелила одеяло и села на него.

Я хотела увидеть Парджаму, когда она будет выходить из перехода. Рано или поздно она должна была отправиться из верхнего лагеря в нижний. Чтобы перехватить ее, я готова была ждать ее появления хоть весь день. Никто не удивился бы, увидев меня здесь: и другие пользовались разрешением медитировать на свежем воздухе в любом месте на территории нижнего лагеря.

Ждать пришлось довольно долго. Мне уже осточертело это сидение, но я оставалась на месте. Других вариантов у меня не было. Время от времени я видела кого-то входящим или выходящим из перехода, в том числе и Нюту. Значит, она мне врала, что никогда не была в верхнем лагере, отметила я. Но отметила механически, мне было не до Нюты.

Раз от разу я вставала и ходила вокруг своего дерева, разминая затекшие мышцы ног. Однако сдерживать желание встать и уйти становилось все труднее. Именно в один из таких кризисов Парджама и вышла из перехода.

Оставив свои вещи под деревом, я пошла ей наперерез и остановила ее на дорожке, которая вела в секретариат. Поблизости никого не было, и говорить можно было спокойно. Впрочем, я была на нервах и говорить спокойно не могла.

– К чему этот десант? Я бы сама тебя нашла, – опередила меня Парджама.

– Значит, Эля мне ответила? – обрадовалась я.

– Да-да, ответила, – подтвердила Парджама. – Она сказала, чтобы ты, когда вернешься домой, передала матери, что с ней все хорошо.

Я насторожилась. Первым делом я почувствовала подвох. Эля ли это передала? Или Парджама сама говорила сейчас за Элю? Я никогда не чувствовала полного доверия к этой беспардонной женщине. Уже в самой метаморфозе Тамары в Парджаму было для меня что-то пугающее, какая-то бездонность.

– Что значит «передать матери»? И это все, что она сказала?!

– Ну да. Это все, что твоя сестра сочла нужным сказать.

– Нужным – для кого?! – возмутилась я. – Матери нужно другое. Я тебе уже говорила: она теряет голову от неизвестности, и это не преувеличение. Будь человеком. Попроси Элю по меньшей мере написать записку для матери. Хватило бы нескольких слов. Мать увидит ее почерк и оставит ее в покое, обещаю.

Парджама ухмыльнулась, и я опять сказала:

– Пока я не получу записку от Эли, я отсюда не уеду. Я здесь не для ретрита. И я не уеду отсюда с пустыми руками.

Мой голос под конец дрогнул, и прозвучало это вряд ли убедительно. Мне стало неловко за себя.

– Я попробую, – сказала Парджама. Мне показалось, что она и правда мне сейчас сочувствует. – Но при условии, что ты больше не будешь меня подкарауливать. Если что-то будет для тебя от твоей сестры, ты это от меня узнаешь.

И, не дожидаясь моей реакции, Парджама пошла дальше.

* * *

Что мне было теперь делать? После встречи с Парджамой я знала только одно: сегодня я уже из «Трансформатора» не уеду. И завтра, скорее всего, тоже. Я и думать не могла, что мне надо будет вернуться в Москву ни с чем. Сам собой напросился еще один вывод: мне не надо больше рассчитывать на Парджаму.

Действительно ли она говорила обо мне с моей сестрицей или нет, передаст ли она теперь Элеоноре мою просьбу написать матери записку или не станет этого делать – все это неважно. Рассчитывать на нее я больше не буду. Если она еще что-то сделает – и хорошо. Если ничего не сделает – и черт с ней. Мне надо теперь искать другой выход на Элеонору. И я была полна решимости его искать, пока не найду.

* * *

Я пошла сначала в кантину выпить стакан ромашкового чая. Считается, что он повышает настроение. Я в это особо не верила, но допустить такое могла. Тем более что в шаговой доступности не было ничего другого, что бы с большей вероятностью могло меня подвозбудить. Бак, наполненный ромашковым чаем, стоял в кантине целый день, и ретритеры могли его пить, когда им вздумается.

Рядом с баком висела магнитно-маркерная доска для объявлений. Там был прикреплен график работ для ретритеров, которые должны были время от времени помогать в посудомоечной или с уборкой помещений. Я увидела, что мыть посуду сегодня после обеда вызвалась Агата. Ее имя было в этой графе единственным. Недолго думая, я взяла маркер и вписала рядом свое имя. С Агатой можно что-то попробовать. Что именно, будет видно. Хотя разговаривать друг с другом и нельзя, она явно не из тех, кто серьезно относится к запретам.

* * *

Посуду в «Трансформаторе» мыли вручную. «Это идеальное занятие для тренировки осознанности действий», – сказала сотрудница кантины, объяснившая нам наши задачи. Мы были втроем. Кроме Агаты и меня на работу в посудомоечную записался в последний момент еще и какой-то парень. Его сразу отправили в другой отсек для мытья кастрюль. Мы же с Агатой должны были заниматься посудой, использованной ретритерами.

– Как ты? – спросила я шепотом Агату при первом удобном случае.

– Да ничего, – так же шепотом отозвалась она. – А ты?

– Не очень. Я думаю, випассана медитация – это не мое.

– Да ты что, випассана – это топ! – заверила меня Агата. – А трудно тебе с ней, потому что нет отдушин. Все фортки теперь вдруг заколотили, хоть сдохни.

– Какие «фортки?» – не поняла я. В нашем отсеке никого, кроме нас, не было, и можно было продолжать общаться.

– Сейчас в программе, кроме медитаций, только хатха-йога. А вот весной все было иначе. Можно было позаниматься и кундалини йогой, и чакра-денсем, и тантрой.

Я увидела свой шанс.

– Правда? Как жаль! – воскликнула я. – Тантра меня очень интересует.

Агата посмотрела на меня с теплотой.

– Как ты думаешь, можно будет договориться с кем-то из верхнего лагеря об индивидуальных уроках тантры? – спросила я.

Агата прыснула:

– Ты что, совершенно ничего не знаешь о верхнем лагере?

– Что-то, конечно, знаю, но мало.

– Я так и поняла. У ретритеров нет никакого общения с резидентами верхнего лагеря. Вход нам туда закрыт, а оттуда к нам регулярно приходят только Парджама и Малгеру.

– Неужели больше никто оттуда не выходит? – спросила я.

– Выходить-то они, может, и выходят, но ретрите-рам к ним обращаться запрещено. А обратишься – никто из резидентов не станет реагировать. Малгеру предупреждала.

– Ну и дела! Что ж все так строго-то?

– А что ты, собственно говоря, ждешь от резидентов? Да, среди них есть продвинутые фигуры, но это еще не значит, что они продвинут и тебя.

Агата была разочарована в «Трансформаторе». Утром у нее состоялась встреча с Мокшафом, на которую она записалась еще месяц назад. Это был пустой номер, как она выразилась. Мокшаф был словно не Мокшаф, сидел вялый, всего-то и произнес за пятнадцать минут пару ничего не значащих слов.

– Нечто в этом роде я слышала вчера и о Суворове, – сказала я.

– Ты это о чем?

– О том, что он тоже был вялый.

– Да какое тут может быть сравнение?! – возмутилась Агата. – Суворов – это пузырь, по мне, он хоть лопни. Чего ты пришиваешь его к Мокшафу? Мокшаф реализованный, такого другого еще поискать надо.

– В каком смысле «реализованный»? Ты же только что сказала, что твоя встреча с ним была пустым номером.

– А ты скучная, – капризно ответила Агата и скорчила уродливую гримасу. Странная она была какая-то в этот раз. Больше мы не говорили.

* * *

Время между обедом и ужином прошло у меня совсем впустую. Надо ли говорить, сколько раз на меня находило отчаяние. Не умею я пробивать стены, рыть туннели и строить мосты из всего, что попадает под руку, не тот характер. А раз так, что я, спрашивается, тогда вообще здесь делаю? Этот вопрос возникал у меня постоянно, и ответа на него так и не было.

Я вообще не умею ничего строить, и особенно – отношения. Тем более в непонятных и совершенно чуждых мне обстоятельствах.

Перед ужином я, не найдя ничего лучшего, опять сидела у дерева поблизости от перехода. И снова видела Нюту. «А она ведь готовый мост или туннель в верхний лагерь», – подумала я, но эту мысль не подхватила. Я уже обращалась к Нюте за помощью, и она мне отказала. К тому же все говорило о том, что моя соседка – стукачка. Так что я просто вяло отметила очередной поход Нюты в верхний лагерь. В этот раз она задержалась там дольше. Выходящей из перехода я ее до ужина не увидела и на ужине тоже не заметила.

* * *

Видеодаршан Мокшафа был в этот раз о медитации в каждый момент, с открытыми глазами, и везде, где находишься.

– Мы слишком заняты прошлыми событиями и из-за этого мало живем в настоящем, – говорил он. – А прошлое – это всего-навсего набор фантомов в нашей голове. Будьте с ними начеку! У прошлого только то значение, которое оно получает от нас всякий раз, когда мы на него оглядываемся. Если мы не будем оглядываться на прошлое, оно потеряет смысл. Прошлое уйдет тогда от нас вместе со временем, в котором оно имело свое место. И там же останутся все проблемы, которые, как мы думаем, оно нам оставило. Оно же оставило нам только воспоминания. Мы можем в каждый новый момент начать жить по-новому.

* * *

Я не стала слушать дальше и ушла. В этих словах была своя мудрость, но я ею не прониклась. Если в первый даршан на меня нашло умиротворение, то в этот раз все во мне стало на дыбы. Заартачились те самые кони, о которых Федор говорил в прошлый раз. Они не поверили ему, что если отвернуться от леса, где сидят волки, то не будет ни леса, на волков. Так говорить о прошлом может только тот, кому оно не оставило ран. У кого мама – Софья Ивановна, и она до сих пор встречает свое великовозрастное чадо с его любимыми кушаньями.

И опять возник вопрос: что я здесь делаю? Главное уже известно: Элеонора нашлась, и с ней, по всем признакам, все в порядке. Матери не хватает доказательств? Пусть тогда она сама сюда едет и добивается встречи со своим «эльфиком». Так она любила называть Элеонору в детстве. А меня звала только Машей.

Перед тем как отправиться в свой спальный корпус, я прогулялась по территории нижнего лагеря. Злость мешает спать, и я хотела ее развеять. И тут мне вдруг пришла замечательная идея: я сама напишу записку Элеоноре. Расскажу ей, почему я к ней приехала, и потребую от нее связаться с матерью. Положение таково, что она просто обязана дать ей о себе знать. Обязана без всяких «но». Вот то, что я еще могу сделать для Ольги Марковны. И это единственно возможное в данных обстоятельствах. Это даже максимум возможного. Как я передам записку? Найду как. Это в тысячу раз проще, чем пройти в верхний лагерь. Передам Элеоноре записку, и можно будет ехать домой со спокойной совестью.

Я решила написать Элеоноре прямо сейчас и отправилась к себе в желтый корпус.

* * *

Когда я вошла в комнату, Нюта стелила себе постель. Встретившись со мной взглядом, она мне приветливо улыбнулась. Чересчур приветливо, как мне показалось.

Я села на свою кровать, достала блокнот с ручкой и только сосредоточилась на записке, как передо мной возникла Нюта. Она присела на корточки передо мной и прошептала у моего уха:

– Я все же решила помочь тебе встретиться с Мокшафом.

От неожиданности я не сразу поняла смысл этих простых слов.

– Завтра подходит моя очередь на индивидуальный даршан. Я ее тебе уступаю, – объяснила Нюта. Она смотрела на меня своими чистыми, ясными, не сказать детскими, глазами, но я им уже не доверяла. Да и как такое возможно – прийти к гуру на даршан вместо кого-то другого?! Я подумала, что здесь какой-то подвох. И спросила Нюту:

– Но кто же меня пропустит к Мокшафу, если на даршан записана ты?

– Я это улажу, – заверила меня она.

– Как?

– Я знаю как.

– А Мокшаф? Я думаю, тебе нужно будет его разрешение на замену. Вдруг он не разрешит?

– Все не так. Мокшафу вообще нет дела, кто к нему придет на даршан. Все идет по списку, который составляют в секретариате. Я знаю, где лежат списки. Я просто добавлю тебя к себе в мою аудиенцию. Они устраиваются необязательно для одного человека. Можно прийти вдвоем или даже втроем, особенно когда это касается отношений друг с другом. Ты пойдешь, конечно, одна. У меня в этот день будет «насморк». С признаками болезни посещать Мокшафа строго запрещено. Мы здесь бережем его здоровье как самое дорогое. Так что ты сможешь поговорить с ним наедине.

– Ну а вдруг обман обнаружится? Тебе не попадет?

– Если обнаружится, то попадет. Могут домой отправить. Но ничего не обнаружится. Я все устрою так, чтобы в секретариате никто ничего не заметил.

Ну а что, разве такое невозможно? Вполне возможно. Я не хотела больше думать о подвохе. И о записке тоже. Записка теперь потеряла свою актуальность. Сначала – Федор.

14

Я должна была быть в секретариате в 10:40. Там меня ждала Надежда, одна из помощниц Галины, от которой я два дня назад получила «комнату на двоих». Она привела меня в переход.

За входной дверью находился небольшой холл, где все было лазурное: и стены с потолком, и пол, и дверь напротив входа, и даже стулья. Четыре стула, которые стояли по два с каждой стороны от той двери, были здесь единственной мебелью. Меня качнуло, когда я сделала первый шаг, – наверное, эта сплошная лазурь как-то подействовала на вестибулярный аппарат. Входная дверь за нами автоматически закрылась.

Я не получала от Надежды никаких инструкций. Мы пришли сюда молча и так же молча сидели на лазурных стульях по разные стороны от двери в следующее помещение. Натиск лазури со всех сторон заставил меня вспомнить об «Обществе лазурной колесницы», и я удивилась тому, что я здесь о нем еще ничего не слышала. Но теперь это было неважно.

Прошло несколько минут, и раздался гулкий звук. Надежда встала, открыла дверь, у которой мы ожидали вызова, и пригласила меня жестом войти в нее. Сама она осталась в холле.

Я оказалась в полутемном помещении, где пахло чем-то пряным. Стояла тишина. Прямо передо мной была темно-синяя перегородка. Темно-синим было здесь и все другое: стены, потолок, пол. Я обошла перегородку и оказалась в зале, где из мебели было только такое же, как в шатре, кресло с высокой спинкой. Оно стояло у стены напротив меня.

В кресле находилась неподвижная фигура в накидке с капюшоном, спущенным на лоб. Перед этой фигурой на полу горела толстая короткая свеча, рядом со свечой поблескивала небольшая металлическая чаша с чем-то похожим на пестик.

С первого взгляда было неясно, вижу я живого человека или какую-то инсталляцию. Я подошла ближе. Перед креслом лежал ковер, на нем – круглая подушка для медитации. Я остановилась рядом с ней.

Это, конечно же, был Федор. Когда я к нему приблизилась, он сдвинул со лба капюшон. Наши глаза встретились. Его мягкий взгляд несколько сбил мое напряжение. Я вошла в темно-синий зал сжатая, как пружина. Пружина чуть разжалась.

Мокшаф указал мне жестом на подушку. Я села и сказала:

– Ну, здравствуй, Федор.

Его губы чуть двинулись, и только. Он смотрел на меня и молчал.

– Ты узнаешь меня? – спросила я.

Федор продолжал молчать. Его щеки выглядели ввалившимися, а кожа неровной. На фотографиях и видеозаписях это было не видно.

– Я Маша, сестра Эли, – сказала на всякий случай я. Он мог и правда меня не узнать.

– Как проходит твой ретрит? – наконец заговорил он. Его голос был тихим. Почти шепот. Его губы, после того как пришли в движение, уже не сдвинулись друг с другом до конца нашей встречи. На них осталась то ли улыбка, то ли усмешка.

– Я здесь не для ретрита. Мне надо встретиться с Элеонорой.

– Раз ты здесь, испробуй пользу ретрита. Это поможет тебе понять свою сестру.

Значит, он меня узнал. Он мог даже слышать о моем приезде от Эли.

– Я хочу сначала понять, почему она не дает нам о себе знать.

– И я о том же.

Я внутренне отпрянула от него, словно натолкнулась на стену.

– Она скоро даст о себе знать, – вдруг сказал Федор.

Я давно хотела это услышать. И вот теперь, услышав, почему-то растерялась. Куда-то делись заготовленные мною вопросы. Я даже не спросила Федора, когда это будет. Вместо этого я попросила:

– Расскажи мне об Эле.

Федор заговорил. Он говорил плавно, с укачивавшей меня монотонностью и время от времени вставлял паузы, как он это делал на видеодаршанах.

– Мне сейчас вспоминается одна история.

На краю поля стоял клен. Сильное, гордое дерево, у которого всего было вдоволь – и пространства, и солнца, и влаги.

Поле принадлежало местному крестьянину. Клен наблюдал, как тот вспахивал землю, сеял, собирал урожай. У крестьянина была своя жизнь, у клена – своя.

Но как-то раз клен увидел, как крестьянин направляется к нему с топором, и решил, что сейчас ему будет конец.

Но когда крестьянин подошел к клену, он выбрал у него лишь одну из ветвей и отрубил только ее.

Через какое-то время крестьянин снова пришел к клену, в этот раз с короткой палкой в руке. Для чего крестьянину нужен топор, клен знал, а вот зачем ему эта палка – нет.

Крестьянин сел под кленом, прислонился спиной к его стволу и начал говорить. Он благодарил клен за флейту, которую сделал из его ветви. Он рассказал, как восхищается ее чистым и нежным звучанием. И как он счастлив, что может теперь на ней играть.

Но клен так ничего и не понимал. Он не забыл об отрубленной ветви и не ожидал от крестьянина ничего хорошего.

Так это было, пока крестьянин не заиграл на флейте. Когда клен услышал флейту, он все понял. Ведь флейтой была его ветвь.

* * *

Я все это прослушала, как завороженная. Я обмякла и растворилась в этом темно-синем пространстве. Есть выражение «внушать доверие». Похоже, это был тот случай, когда такое происходит в прямом смысле. Моя бдительность не давала о себе знать. Рассказав о клене и крестьянине, Федор сидел молча с закрытыми глазами, а я так же безмолвно ждала, что будет дальше.

Не знаю, сколько продолжалась эта немая сцена. У меня пропали не только мысли, но и чувство времени. Наконец Федор открыл глаза и резким движением натянул на голову капюшон. Его рука двинулась к пестику. Я догадалась, что последует дальше, и отрезвела.

– Ну а теперь расскажи хоть что-то об Элеоноре!

Я не думала кричать, но это был крик.

Федор уже держал в руке пестик. Я не могла видеть его глаза из-за капюшона, но чувствовала, что он смотрит на меня. Он смотрел на меня и молчал, но теперь я из-за его молчания все больше нервничала.

– Я только что это сделал, – произнес наконец он и ударил чашу пестиком.

Раздался тот же гулкий звук, что и перед началом нашей встречи. Федор поднялся со своего места.

– Это такая шутка? – попробовала я его остановить. В тот же момент я услышала за спиной шаги и невольно оглянулась. В комнату вошла Надежда. Когда я перевела взгляд на Федора, он уже открывал едва заметную узкую дверь, что была в стене за креслом. В следующее мгновение он за ней исчез.

Я осталась сидеть. Ко мне подошла Надежда и сказала приглушенным голосом:

– Даршан закончен.

Я встала и пошла к выходу, Надежда – за мной.

* * *

Когда мы с Надеждой вышли из перехода, она неожиданно обняла меня. Ее улыбка была радостной, словно не я, а она удостоилась даршана Мокшафа. У меня же было другое состояние. Мои надбровья отяжелели, а глаза стали уже. Возможно, это был эффект солнечного света. Мне стало душно от объятия Надежды, и я отпрянула от нее. Она посмотрела на меня изучающе:

– Головокружение?

– Все это как-то странно.

– Ты о чем?

– О даршане. Спрашиваешь одно, в ответ другое.

Надежда снова обрадовалась.

– Это не странно, это нормально. Так оно чаще всего и бывает на даршанах. Получаешь не прямые ответы, а иносказательные.

Надо же, иносказательные ответы. Ну прямо праздник красноречия, слушай и кайфуй! Я едва удержалась, чтобы не выругаться. Куда делось мое недавнее благодушие? Где оно, мое умиротворение? Я опять была сама собой, недоверчивой и злой. Какой еще быть, если тобой повертели и отшвырнули?

15

От перехода отходило несколько дорожек. Надежда пошла по направлению к секретариату, а я – в другую сторону. Мне было все равно, куда идти. В голове теперь завис темный и густой туман. Часто возникал вопрос: что это было? Я не понимала своей расслабленности на встрече с Федором. Что меня заворожило? Его голос? Синева? Везде был только синий цвет, кроме его лица. Даже накидка на Федоре была темно-синяя. Такая одноцветность может действовать на нервы.

А его рассказ… Зачем он? Какой-то клен, какой-то крестьянин… Ну да, иносказание. Он что, не понял, что мне нужно совсем другое?

В какой-то момент пришла ясная, как математическая формула, мысль: я здесь ничего не добьюсь. Мне здесь даже не узнать, действительно ли Элеонора уклоняется от встречи со мной или же мой приезд в «Трансформатор» от нее скрывают – теперь я стала думать уже и об этом. Как бы то ни было, Элеонора должна знать, в каком состоянии сейчас находится ее мать. И задуматься наконец о своей ответственности.

Я вернулась к прежнему решению: написать Элеоноре. И написать не записку, как собиралась прежде, а письмо, где выскажу ей все наболевшее. С доставкой мне поможет дядя Митя. Перед отъездом я получу обратно свой кошелек и заплачу ему, а уж он за деньги найдет способ, как передать Элеоноре мое послание. Дядя Митя – простой человек, от дополнительного заработка он не откажется.

* * *

Я пошла в свой корпус за блокнотом. Нюты в комнате не было. До обеда оставалось еще какое-то время, и я решила сразу же заняться письмом. Но так и не смогла его начать до гонга. Начало всякого письма задает его тон, я же даже не смогла выбрать верное обращение к Элеоноре. «Дорогая Эля»? Слишком тепло. «Здравствуй, Элеонора»? Слишком холодно. «Привет, сестра»? Так я это не чувствовала. «Сестрицей» я ее еще могла назвать, но написать «сестра» рука не поворачивалась.

Аппетита не было, и я решила ради письма пропустить обед. Но верные слова так и не приходили. Тогда я, взяв с собой блокнот, пошла на свежий воздух. Рядом со спальными корпусами находилась «лемниската», в просторечье – «восьмерка». Так здесь называли маршрут для медитативного хода, который был похож на цифру 8. «Лемниската» является символом бесконечности, и потому был выбран именно ее извив.

Шел обед, и на «восьмерке» никого не было. Я прошлась по ней до первой тропинки, которая отходила в сторону, и свернула на нее. Недалеко от меня послышался женский голос. Он показался мне знакомым. Было похоже, что эта женщина говорила по телефону. Я направилась к ней.

Это была Инесса. Услышав мои шаги, она оборвала разговор. Когда же она меня увидела, то с облегчением вздохнула.

– Ты меня только не выдавай, ладно?

– Как тебе удалось оставить при себе мобильник?

– А я взяла с собой два телефона. Один сдала, другой спрятала в вещах, которые взяла с собой в комнату, – объяснила Инесса. – У меня особые обстоятельства.

И у нее, значит, тоже.

Оказалось, что Инесса оставила своего девятилетнего сына с дедом. Это было в первый раз, и она беспокоилась. Я вспомнила о матери. Мое возвращение домой снова и снова откладывалось, и было бы неплохо на всякий случай дать о себе знать.

Услышав от меня, что мне тоже надо было бы позвонить домой, Инесса с готовностью протянула мне свой телефон. Я набрала номер матери, но она не взяла трубку. «Значит, Ольга Марковна куда-то ушла», – подумала я. Мне увиделся в этом хороший знак: она возвращается к жизни.

Я отдала Инессе телефон и вернулась на «восьмерку». Мне лучше думается, когда я хожу. Пару раз я прерывала свое хождение и устраивалась в стороне от «лемнискаты», чтобы снова начать послание к Элеоноре. С его первым абзацем я билась вплоть до «тихого часа», а полностью оно было готово лишь в конце дня. Я осталась довольна результатом. Письмо получилось таким, как мне хотелось.

16

Я проснулась еще в пять утра и в шесть часов была на ногах. Захотелось прогуляться, но моросило, и я пошла в шатер на медитацию. Куда еще было идти?

Вроде бы думать теперь было не о чем – письмо написано, и я знала, что стану делать дальше. Но голову было не остановить. То одна мыслишка, то другая проносились в ней со скоростью ветра, и, как это бывает в ветреный день, поднимался вверх всякий мусор: клочки каких-то воспоминаний, ошметки прежних соображений, эмоциональные отходы предыдущих дней, остатки обид и разочарований в самой себе. До завтрака я так и не досидела.

План на сегодняшний день был прост. Дождаться, когда откроется секретариат, отправиться туда, чтобы выписаться, – это было нужно для получения багажа, и из секретариата прямиком двинуть в камеру хранения. Сегодня должен был дежурить дядя Митя. После того как он выдаст мне мои вещи, я собиралась договориться с ним о доставке моего письма Элеоноре и трансфере в Суржин.

Мне еще предстояло сообщить о своем отъезде Нюте. И заодно как-то загладить мое вчерашнее поведение. Нюта, естественно, поинтересовалась, как прошел даршан Мокшафа, но я была вчера не в настроении и отшила ее, что было, конечно же, свинством. До завтрака еще оставалось время, и я отправилась из шатра в свой спальный корпус, надеясь, что застану там свою соседку. А заодно и заберу свое послание Элеоноре, которое я вчера спрятала под матрас. Оно должно было быть со мной, когда я приду в камеру хранения.

* * *

Нюты в комнате не оказалось. Я достала свое письмо, и мне захотелось его перечитать. Уже с первых строк мне стало не по себе. Это был какой-то жалкий лепет. Как я не увидела это вчера?! Когда же я дошла до описания своего опыта медитации, то больше не смогла выдержать собственные бредни и скомкала исписанный мною листок. А потом сидела в полной прострации и смотрела в стену.

Переварив свое эпистолярное фиаско, я решила написать Элеоноре новое послание. Я не должна уехать отсюда, не оставив для нее адекватное письмо, где было бы все, как надо. Иначе я не могла бы себя уважать. Мне стало все равно, сколько времени займет поиск нужных слов. Это должно быть письмо, за которое меня будет уважать также и Элеонора, ее уважение ко мне было мне не менее важно. Вполне возможно, что она его потеряла, раз игнорирует мой приезд. Я уже не думала, что ее здесь кто-то может удерживать от встречи со мной.

В комнату в любой момент могла вернуться Нюта, и теперь это было бы очень некстати. Из моих излюбленных мест, где можно было спокойно побыть с собой, я выбрала возвышение рядом с овальной проходной в верхний лагерь, откуда было видно, кто оттуда выходит или туда направляется. Там я и обосновалась со своим блокнотом, сев спиной к переходу. Он меня сейчас не интересовал. Мне просто нравилось здесь сидеть.

Перед глазами была дорожка, которая шла сюда от «магистрали». Я машинально смотрела на тех, кто на ней появлялся, и через какое-то время увидела Арджуну. Он шагал быстро и выглядел напряженным, словно что-то случилось. Выходит, сегодня дежурил он, а не дядя Митя, как я ожидала. Впрочем, это уже не имело значения. Мое новое послание к Элеоноре не складывалось, и я не думала, что поеду домой сегодня.

Но переключиться с Арджуны на свое письмо мне не удавалось. Я почувствовала смутное беспокойство и стала следить за передвижением этого уже не симпатичного мне охранника.

Арджуна вошел в переход, а я стала ждать, когда он оттуда выйдет. Вышел он уже скоро и пошел обратно опять же с повышенной скоростью. Это бросалось в глаза, поскольку в лагере полагалось ходить медленно. Мысль, что что-то случилось, уже не оставляла меня. К ней еще добавилась другая: это имеет отношение ко мне. У меня не было повода так думать, но тревога из-за этой мысли не пропадала.

Конечно же, я стала гадать, что могло случиться, и была этим занята, пока на дорожке снова не появился Арджуна. За ним кто-то шел. В следующее мгновение я невольно вскочила со своего места: это был Андрей Грохов.

Я едва не бросилась к Андрею. Моя первая мысль была: он ищет меня! Но остановил вопрос: а зачем он тогда идет к переходу? А точнее, зачем его ведет туда Арджуна?

Уж не направлялся ли Андрей к Эле?

Он мог добиться встречи с ней. Я не смогла, а он вот смог. Разве это исключено? Арджуна сначала сходил за разрешением, получил его и теперь ведет Грохова к Элеоноре. К кому же еще? Разве что к Федору. Ну и пусть это будет всего лишь Федор, тоже неплохо. Грохов может добиться от него больше, чем я. Андрей изобретательней. Он хорошо импровизирует. Я восторженно перечисляла таланты Андрея, которых не имела сама, и нисколько не страдала от самоуничижения. Мне замерещился конец моих мытарств, и я не хотела думать ни о чем другом.

* * *

И вот дверь снова раздвинулась. Первым вышел Арджуна. Когда я увидела Грохова, сердце екнуло. У человеческого тела свой язык. Плечи и наклон головы Андрея сообщили мне, что хороших новостей нет. Стало беспокойно. И так беспокойно, что сидеть я больше не могла.

Я спустилась на дорожку и окликнула Андрея. Между нами было метров десять. Грохов обернулся, и одновременно с ним обернулся Арджуна.

Андрей мне словно не удивился. Он смотрел на меня выжидающе, лицо напряженное. И такой же взгляд был у Арджуны. Я приближалась к ним, глядя только на Грохова, а когда подошла близко, то услышала сердитый шепот Арджуны:

– В лагере режим молчания.

Я сказала ему, не приглушая голоса:

– Нам с Андреем надо поговорить. Оставь нас.

Арджуна нервно заморгал и прошептал:

– Иди за нами.

И мы пошли дальше – Арджуна и Андрей впереди, я за ними. Так мы дошли до домика охранников и затем вошли в него.

Как только за нами захлопнулась дверь, Андрей спросил Арджуну:

– А где Дмитрий?

Значит, сегодня, как я и думала, дежурил дядя Митя. Но почему тогда в «сторожке» еще и Арджуна? Наверное, это из-за Грохова. Его приезд и требование встречи с Элеонорой привели дядю Митю в растерянность. Он не знал, что делать, и вызвал Арджуну, заключила я. И все встало на свои места.

– Сейчас посмотрю, – ответил Арджуна и скрылся за внутренней дверью.

Андрей стоял ко мне спиной, ожидая возвращения Арджуны, а моего присутствия словно не замечал. Я связала его поведение с его подавленным состоянием и решила начать разговор с чего-то нейтрального.

– Как ты сюда добрался, Андрей? – спросила я.

Он повернулся ко мне. Что у него было в глазах: разочарование, злость, боль, обида? Там могло быть все что угодно, кроме радости.

В этот момент открылась внутренняя дверь, и мы увидели дядю Митю. Он подошел к нам, и Андрей сообщил ему:

– Другое место для парковки не понадобится. Я уезжаю прямо сейчас.

Значит, он приехал на своей машине. Дядя Митя мельком взглянул на меня и сказал Андрею:

– Ну бывай тогда. Дверь я тебе сейчас открою.

Он имел в виду дверь для пешеходов сбоку от ворот.

– Подожди пока с дверью, – попросила я дядю Митю. – Мы с Андреем еще должны поговорить.

Дядя Митя вопросительно посмотрел на Грохова, и тот кивнул ему в знак согласия.

– Ты особо не задерживайся. Долго оставлять машину у ворот нельзя, – посоветовал дядя Митя и ушел.

* * *

Мы с Андреем вышли из домика. Я повела его по дорожке вдоль забора, где было спокойное место с лавочкой. Но сидеть Андрей не захотел.

– Лучше постоим, – сказал он.

Я видела, что у него не было желания говорить. Но оставить меня ни с чем он тоже не мог и начал свой рассказ, не дожидаясь моих вопросов. Из него следовало, что Грохов счел своим долгом отправиться в «Трансформатор», как только Веронике стало лучше. Он должен был сам увидеть Элеонору. Но, увидев ее, он ее не узнал.

Я его радостно перебила:

– Значит, ты смог встретиться с Элей!

Он удивился:

– Ну да. Я за тем и приехал.

– А я вот все еще не могу ее увидеть. Как тебе это удалось?

Он проигнорировал мой вопрос и стал рассказывать о встрече с Элеонорой. Мне показалось, что ему и самому это было нужно. Хотя бы чтобы сбросить с себя то, с чем он от нее ушел.

Андрея особенно поразило Элино выражение лица. Оно было настолько другим, что его обдало ужасом. Он так и выразился: «обдало ужасом». Это были не ее глаза. Это были даже не глаза какой-то другой женщины. Это были глаза птицы – круглые, плоские, пустые, бессмысленные. И, так же как у птицы, они не моргали.

– Говорить с этой птицей мне было не о чем. А точнее, не хотелось. Она мне просто была не интересна, – сказал Грохов.

Я понимала, это была его эмоциональная реакция на изменившуюся Элеонору. А скорее всего, на ее равнодушие к нему. Отчего человек становится птицей с пустыми глазами? Как раз от равнодушия. И потому в рассказе Андрея об Элеоноре все было, конечно же, преувеличено. Но как ни посмотри, моя сестрица здесь сильно изменилась, и снова возникал вопрос: все ли с ней здесь хорошо?

– А может, это наркотики? – на всякий случай спросила я.

– Да какие там наркотики, – отмахнулся Андрей.

– Ты вообще не стал с ней говорить? – уточнила я.

– Почему же, у нас был обмен вопросами-ответами. Мои вопросы, ее ответы. А потом я ушел.

– Ну а что сказала она о себе?

Андрей ухмыльнулся.

– То же, что я и сам увидел: она стала другой. И что мне делать здесь нечего.

Грохов хотел сразу же вернуться в Москву. Услышав от него «ну, мне пора», я каким-то чудом вспомнила о матери и попросила у него мобильник. Все снова осложнилось. Мое возвращение в Москву сегодня-завтра было теперь под вопросом, и Ольга Марковна должна была знать, что я задерживаюсь.

Мне и в этот раз не удалось дозвониться до матери. Тогда я попросила Андрея позвонить ей по дороге и сказать, что он видел сегодня Элеонору и меня. И что все хорошо.

– И потом до самой Москвы отвечать на ее вопросы? Я знаю Ольгу Марковну.

– Скажешь ей тогда, что ты за рулем и должен говорить коротко. А подробности она услышит от меня. Я на днях вернусь домой и все ей расскажу.

– Ну а зачем мне ей тогда звонить?

– Мать наверняка сейчас сходит с ума, а мне самой связаться с ней отсюда практически невозможно. Я должна была сдать свой мобильник…

Он меня не дослушал.

– Ладно, позвоню, – бросил он и пошел прочь.

* * *

Андрея Грохова больше не интересовали ни Эля, ни я. Да и что ему я. Я интересовала-то его всегда только как сестра женщины, которую он любил. Ну и, может быть, у него еще был прилив симпатии ко мне, когда я вызвалась поехать к Эле вместо него. Теперь он увидел, что нет больше той Элеоноры, которую мы с ним хотели спасти. Где прилив, там и отлив. Я превратилась из отважной старшей сестры в дуру, которая здесь непонятно что делала. Грохов даже не спросил, как я. Надо ли мне что. Не хочу ли я поехать обратно в Москву прямо сейчас вместе с ним. Я вспомнила о Веронике. Господи, что же ей предстояло услышать о нас с Элей? Мне стало совсем тошно.

Я нуждалась в передышке. Сначала она, а потом уже можно будет думать, что делать дальше. Положение вещей опять изменилось. Старый план теперь не годился.

17

Новый план сложился у меня после того, как я тысячу раз прокрутила в голове последние события и сделала три вывода. Это произошло перед обедом.

Вывод первый: Эля стала другой, но не известно, в каком смысле и в какой мере. Грохов не эксперт-аналитик. Он назвал Элеонору «птицей с пустыми глазами», потому что стал зол на нее. Пустые – это когда ты в чьих-то глазах не видишь того, что хочешь видеть. Например, радости при виде тебя. Грохов разозлился на Элеонору, и это значит, что она не стала овцой. На овец не злятся. А раз так, то ее спасение отменяется раз и навсегда.

Как изменилась Эля на самом деле, осталось неизвестным, и пусть. Она жива и здорова, она здесь по своей воле, и это главное. Главное и для меня, и для матери. К тому же в положении вещей произошел важный сдвиг: теперь был человек, который увидел Элеонору живой и невредимой. И он заявил об этом прямо, а не через какую-то хитроумную притчу. Для матери это важно. И это был второй вывод. Пусть не я увидела Элю, а Грохов, что из того? Мать знает Андрея, и знает его еще с тех времен, когда ее любимая дочь вместе с ним снялась в своем единственном фильме. А если ей нужны будут подробности, я прибавлю что-то от себя для ее успокоения.

Ну а раз теперь все так, почему тогда не отправиться домой прямо сейчас? Чего еще ждать? Устраивать доставку письма Элеоноре больше не нужно, потому что само это письмо уже больше не нужно. Зачем оно? Стало ясно, почему Элеонора не думает о матери. Она превратилась в «птицу с пустыми глазами». Конечно, я сформулирую это для Ольги Марковны как-то иначе, по дороге в Москву у меня будет достаточно времени все хорошо обдумать. Короче говоря, я сегодня же еду домой. Это был третий вывод, такой же логичный, как и два других.

* * *

Я подумала, что успею еще в секретариат, чтобы сообщить о своем отъезде и получить бумажку для камеры хранения. Но не хватило буквально минуты. Я уже подходила к зданию с растяжкой «Змея или веревка?», когда раздался гонг на обед. Это означало, что секретариат закрылся и отъезд придется отложить до завтра.

Я отправилась на обед, встала в очередь к раздаче. И тут мне все стало противно: и сама кантина, и ее запахи, и мудрецы, смотревшие на меня со стен, и ретритеры, которые, как полагалось, смотрели прямо перед собой или в пол, потому что должны были избегать встречаться друг с другом взглядом. Я вышла из очереди и ушла, не пообедав. Есть мне не хотелось.

* * *

Из кантины я побрела куда глаза глядят. Необходимость болтаться здесь до завтрашнего дня действовала на меня угнетающе, но это был не единственный фактор, влиявший на мое настроение. Был еще какой-то очаг беспокойства, который я не могла выявить. Я его заметила еще тогда, когда собиралась идти в секретариат. Что-то во мне сопротивлялось оставить все так, как это было сейчас, и вернуться в Москву. Во мне всегда что-то чему-то сопротивлялось, и я не придала значение тому смутному беспокойству. Оно должно было скоро пройти, как я знала по опыту. Но мое беспокойство не проходило.

И наконец, настал момент, когда я поняла свое сопротивление: я должна увидеть своими глазами, как изменилась Элеонора. В кого именно она превратилась. Зачем мне это было необходимо, я не понимала. Я понимала лишь то, что теперь, после Андрея, мне уже обязательно надо встретиться с Элеонорой. Надо мне самой. Тем более что это, как оказалось, возможно. Андрей добился встречи с ней, а я – нет?! Вот этот риторический вопрос и не отпускал меня.

Я снова увидела эту картинку: по дорожке к переходу идет напряженный Арджуна, за ним своей вольной поступью шествует Андрей. Значит, это Арджуна помог Грохову встретиться с Элеонорой. А почему бы мне опять не обратиться к Арджуне? Что мне терять? Андрею же он помог. Может быть, этот неврастеник станет теперь ко мне отзывчивей? Есть еще и дядя Митя, он сейчас тоже в лагере. Если откажется Арджуна, то можно будет как-то задействовать дядю Митю.

Поскольку еще продолжался обед, к охранникам никто не придет. Значит, можно будет спокойно с ними поговорить. Это обстоятельство меня воодушевило, и я пошла в «сторожку».

* * *

В приемной находился только Арджуна. Он отвернулся от компьютера, за которым сидел, и посмотрел на меня вопросительно.

– У меня к тебе дело, – сказала я.

Арджуна приложил палец к губам, не иначе как напоминая мне о «режиме полного безмолвия», и снова повернулся к монитору. Это был плохой знак.

– Дядя Митя все еще здесь? – спросила я.

Арджуна не двинулся. Тогда я повторила свой вопрос, в этот раз громче.

Арджуна встал и подошел ко мне.

– Ты замолчишь, наконец? – прошипел он мне в лицо. Наверное, это был просто раздраженный шепот, но мне стало не по себе.

– Арджуна, это важно, выслушай меня, пожалуйста… – начала я и тут увидела в его глазах неприкрытую злость. Он шагнул в сторону, зашел мне за спину, охватил мои предплечья, развернул меня лицом к двери и повел к ней. Я попробовала вырваться, но не смогла – он только приложил еще больше усилий, чтобы выдворить меня из приемной. И все это делалось молча. У двери Арджуна меня отпустил.

Открыв ее передо мной, он театрально указал мне рукой на выход, а потом приложил ее к своей груди. Этакий гротескный жест сердечного прощания.

* * *

Выйдя из «сторожки», я направилась к дорожке, шедшей вдоль забора, сделала по ней несколько шагов и остановилась. В груди клокотало, лицо горело, в горле щемило. Я прислонилась спиной к дереву, которое оказалось рядом, и закрыла глаза.

– Он больной человек, он псих, он инвалид, – говорила я себе. – Что взять с инвалида?!

Более-менее успокоившись, я стала соображать. Сегодня почему-то дежурит Арджуна, а его напарник, по всей вероятности, оказался в лагере случайно. Значит, дядя Митя будет дежурным завтра. Когда он после завтрака сменит Арджуну, я приду к нему и попрошу его устроить мне встречу с моей сестрой.

Вместе с тем я решила на всякий случай заготовить новое послание к Элеоноре. Если дядя Митя не сможет мне помочь с ней увидеться, тогда я попрошу его передать ей мое письмо. Уж это-то он сможет. Заставить себя смириться и уехать с пустыми руками я по-прежнему не могла. А так хоть что-то. Да и делать было больше нечего.

В этот раз мое письмо Элеоноре было готово быстро. Я начала его с короткого сожаления о том, что мы не встретились, описала состояние здоровья нашей матери и попросила Элеонору дать ей о себе знать хотя бы новой эсэмэской. Мне слабо верилось, что это сработает. Я просто хотела уехать из «Трансформатора» с чувством, что сделала все возможное.

Когда раздался гонг, возвещавший начало ужина, я отправилась в кантину. Завтрак и обед я пропустила, и мне хотелось есть. После ужина по расписанию должен был быть живой даршан Малгеру. Мне было любопытно ее увидеть, и я из кантины отправилась в конференц-зал. Но там на входной двери было прикреплено объявление о замене Малгеру дополнительным видеодаршаном Мокшафа. Сообщалось, что будет показана запись его самого первого выступления в «Трансформаторе». Ну что ж, тогда это. Надо было как-то убить время до отбоя.

* * *

– Когда я учился в школе, у нас были уроки пения. Я их ненавидел и чаще всего пропускал, – начал рассказ Федор.

…Однажды учитель пения вызвал меня на разговор из-за моих прогулов. Когда я сказал ему, что у меня нет голоса, он спросил:

– А что я слышу сейчас?

Я подумал, что он хочет меня убедить в том, что научиться петь может каждый.

Наверное, он прав, но это ничего не меняет. Я не хочу учиться петь.

И я ему так и сказал:

– Зачем мне петь?!

– Этого ты знать не можешь, пока не освободишь свой голос, – произнес он.

– От чего его освобождать? – спросил я.

– От мысли о ненужности пения.

Учитель пения предложил мне провести эксперимент.

Он сказал, что мы сейчас начнем петь вместе, ни о чем не договариваясь, как придется и что придется.

Я сначала жался и мялся, он же, не обращая на меня внимания, стал вытворять своим голосом все, что заблагорассудится. Он дурачился с удовольствием, и это сдвинуло меня с мертвой точки. Я тоже начал дурачиться.

Временами я удивлялся тому, что могу делать со своим голосом.

Удивление многого стоит…

* * *

В сущности, это был хороший перекрой воспоминания в притчу. Но опять, как и в прошлый раз, взбунтовались мои кони-чувства. Взбученные удивлениями этого дня, они встали на дыбы и не пропустили в меня посыл, вложенный Мокшафом в эту историю.

А этот посыл все же как-то проник в мою память, что тоже вызывает удивление. Спустя годы мне вдруг вспомнилось: «Удивление многого стоит». И вспомнилось в один дорогой для меня момент. О нем я еще расскажу.

18

На следующий день во время завтрака ко мне подошла Надежда и шепнула мне в ухо, что через час я должна быть в секретариате. Я спросила, что случилось, но ответа не получила.

Когда я пришла в секретариат, меня там встретила все та же Надежда. Она сказала мне, чтобы я следовала за ней. Мы отправились вместе к выходу из здания и потом пошли в сторону верхнего лагеря. У меня екнуло: неужели? На следующем перекрестке Надежда повернула в сторону перехода. Теперь я уже совсем поверила, что она ведет меня к Эле, к кому же еще? Значит, Парджама сдержала свое обещание. А я уже перестала о ней думать. Вот так сюрприз.

Надежда открыла дверь перехода, и мы вошли в лазурный холл. Когда мы уселись на те же стулья, что и в прошлый раз, она мне сообщила:

– Малгеру вызвала тебя на даршан. Выброси все из головы и жди гонг в медитативном настрое.

Я была, конечно, разочарована, но одновременно и заинтригована. Малгеру! Вызвала меня! На даршан! Зачем?

Уж не обязана ли я этим сюрпризом Нюте? Я ведь спрашивала ее, как попасть на даршан к Малгеру. Неужели это сработало? Но почему вдруг сегодня? И почему мне Нюта ничего не сказала? Впрочем, вчера вечером мы не видели друг друга, потому что я пошла спать, когда моей соседки не было. А сегодня утром я проснулась до подъема и ушла из комнаты, когда Нюта еще спала.

Гонг раздался минут через десять. Надежда вскочила и открыла для меня дверь зала. Я вошла туда. Было так же полутемно, как при встрече с Федором. Но в этот раз кресло пустовало. Недолго думая, я опустилась на подушку, лежащую на полу напротив него, и стала ждать.

Минуты через три из-за перегородки вышла женщина в такой же темно-синей накидке до пят с капюшоном, какая была на Федоре. Как и у него, верхнюю часть ее лица скрывал низко надвинутый капюшон. Я могла видеть только ее рот и подбородок. Подбородок с ямочкой, рот со вздернутой нижней губой. Эля?! Эля вместо Малгеру!

Женщина опустилась на сиденье напротив меня и первым делом стала расправлять складки на своей накидке, а потом сняла капюшон. Я не поняла, кого я вижу.

Эта женщина могла быть Элей, но могла и не быть ею. Черты лица были Элины, но их острота – не ее. Цвет и разрез глаз – ее, а их выражение – не ее. А главное, у этой Эли-не-Эли не было роскошных светло-русых волос моей сестры. Ее голова была обрита. Где прежде были волосы, теперь виднелась щетина в несколько миллиметров. Светлая щетина.

Можно сказать, передо мной сидел изуродованный клон Эли. И чем больше я в него вглядывалась, тем меньше оставалось сомнений, что это она сама. Я поняла, почему теперешняя Элеонора ужаснула Андрея. Она ужаснула и меня.

Мешки под глазами. Неподвижный взгляд. Я стала искать в ней прежнее. И нашла: широко расставленные глаза, четкий аккуратный нос, высокие изящные скулы, витиевато изогнутая линия губ. Косметики на ее лице не было, как и в юности. То, что оно с возрастом постарело, я ожидала. Но у нее еще и потускнели глаза. Потускнели и стали меньше.

– Ты хотела со мной говорить. Говори.

Это прозвучал голос Элеоноры. Голос, который пел в шатре мантры. Я услышала его живым, и у меня опять перехватило дыхание, а к глазам, как и в прошлый раз, подступили слезы.

Какого-то определенного чувства или ощущения, которое могло бы вызвать слезы и в этот раз, у меня вроде не было. Я не похолодела, и меня не бросило в жар от ее голоса. Только что-то внутри кольнуло. Мгновенная, чисто физическая реакция, и все.

Я машинально сощурила глаза, чтобы из них что-то не потекло. Такая Эля не должна была это видеть.

– Дай мне перевести дух. Я вообще-то думала, что буду говорить с Малгеру, – сказала я ей.

– Ты и говоришь с Малгеру.

Я опешила. Эля – Малгеру? Эля – Малгеру! Эля – Малгеру. Эти два слова зазвучали у меня в голове с тремя разными интонациями – вопросительной, восклицательной и утвердительной.

– Так в чем же дело? – поторопила меня Малгеру, она же Элеонора. Я всеми силами старалась закрепить в своем сознании, что передо мной сидит моя сестра.

– Мы думали, ты попала в беду, – сказала я.

– Почему?

– Потому что ты пропала.

– Раз пропала, значит, в беде?

Ее голос зазвучал резко. Мне стало больно. Боль меня встряхнула.

– Нельзя бросать близких, – сказала я. Это было из «пакета бесспорных истин», заготовленных мною для моей «одураченной сестры».

Элеонора-Малгеру усмехнулась и спросила:

– Когда ты пришла к этому выводу?

– При чем тут я?

Она хмыкнула. И в самом деле, не мне было это говорить.

– Почему ты ничего не объяснила матери?

– Она бы ничего не поняла.

– А вдруг? Почему было не попробовать? – не отступала я.

– Потому что это я жила с матерью всю свою жизнь, а не ты. И я знаю, что у нее может быть «вдруг», а что – нет.

Она произносила слова отчетливо и бесстрастно, как диктор. Прежняя Эля, Эля-актриса, любила играть интонациями. Она говорила о чем-то веселом трагически, о скучном – восторженно, о каких-то мелочах – патетически. Игра ради самой игры. Эля-Малгеру была диктором. Во всяком случае, такой она была со мной. А еще точнее, такой я ее воспринимала.

– Ты бы видела, что с ней стало, – сказала я.

В Малгеру ничто не двинулось.

– Почему ты здесь? – спросила она.

– Я же сказала, мать…

– Потому что любишь мать?

– Это нечестно, Эля.

– Или, может, потому что любишь меня?

– Да что ты все любишь и любишь. В каком смысле – любишь?

– В единственном. Ты ведь любишь свою свободу, верно?

– Да, люблю. И что?

– Тогда ты знаешь, что такое любить.

Сказав это, Малгеру встала с кресла и сказала:

– Вот мы во всем и разобрались.

Я вскипела:

– Мы вообще ни в чем не разобрались!

Не обращая на меня внимания, она двинулась к двери, через которую вошла, и скрылась за ней.

19

Я была в шоке. Соображать я не соображала, но ходить могла. Надежда, как и в прошлый раз, вывела меня из перехода и после неудачной попытки заговорить со мной оставила меня стоять у его входа. А потом ноги сами повели меня в мой желтый корпус.

По дороге я задалась вопросом, зачем я туда иду. Ах да, я собиралась после встречи с Элеонорой ехать домой. Все верно, мне надо вернуться в свою комнату и собрать вещи. А потом я пойду в камеру хранения за кошельком и мобильником. Тут я вспомнила, что без справки из секретариата мне их не отдадут. Я должна сначала выписаться в секретариате, получить справку для камеры хранения и уже после этого идти туда за вещами. Значит, мне надо сейчас топать в секретариат, пока он не закрылся. Я развернулась и пошла туда.

Однако на подходе к секретариату вдруг возник вопрос: а к чему эта спешка с отъездом? Это что – побег? Я села на первую попавшуюся скамейку и закрыла глаза. Смешно получилось, искала-искала свою сестрицу, а как нашла, так бросилась бежать. Но смеяться не хотелось. Я опять не знала, куда мне идти и что делать.

После увольнения из газеты, когда мне никого не хотелось видеть, я стала привыкать говорить с собой. Я говорила с собой вслух, и это помогало. Бывало, что я быстрее понимала, что мне делать. Но где я могла говорить вслух с собой здесь? Я вспомнила о месте, где звонила Инесса, и пошла туда с надеждой, что там сейчас никого нет. Так это и было.

Я уселась у забора и прислушалась к звукам, раздававшимся вокруг меня. Было тихо. Прочистив горло, я обратилась к себе.

– Дорогая моя, все получилось иначе, чем тебе думалось. Но ведь получилось! Ты нашла Элеонору. Ты с ней встретилась и поговорила! Цель достигнута, радуйся. Радости нет? Так бывает. Да и при чем тут твоя радость? Ты искала Элеонору не ради радости. Ты искала ее ради матери.

Сказанное вслух воспринимаешь иначе, чем мысль в голове. Мать. Стоило мне произнести это слово, как моя диафрагма сжалась.

Я увидела себя перед дверью ее квартиры. Вот я звоню и слышу ее шаги. Она открывает, и я вижу в ее глазах страх – она всегда думает о худшем. Я вхожу в квартиру, снимаю обувь. Она еще в коридоре начинает меня расспрашивать об Эле. Андрей сообщил Ольге Марковне, что ее дочурка нашлась и что подробности она услышит от меня. Эти подробности ей не терпится узнать. А терпения у нее всегда не хватало. И довольствоваться малым она никогда не умела. Так что она будет меня долго расспрашивать обо всем на свете. Почему Элеонора оказалась в «Трансформаторе», что она там делает, как она выглядит, почему – ПОЧЕМУ?! – она не звонит домой?!

В какой момент изменится выражение ее лица? Какая подробность сдунет с него радость от того, что Элеонора жива и здорова, и опять проступят расправившиеся было морщины? Морщины неудовольствия на лбу, морщины разочарования у глаз, морщины досады на переносице и над верхней губой. Все эти морщины, от которых сморщивалось мое детское сердечко. Я до сих пор не могла их спокойно видеть.

Я хотела снова увидеть свою мать довольной, уверенной, острой, цепкой, энергичной, стервозной – да, и стервозной. Пусть будет опять и это. Но только не сломанной, какой она стала после отъезда Элеоноры. И было больно от предчувствия, что я опять увижу ее такой.

Что стояло за этим желанием? Я не знала. Может быть, опять мой эгоизм. Раз с матерью все станет нормально, то я смогу вернуться обратно в мою жизнь. Разве не этого я хотела прежде всего? Этого тоже. Но не только этого. Я хотела и того и другого. И чтобы мать стала прежней, и чтобы я вернулась в свою жизнь. Я свою жизнь, можно сказать, потеряла. Это было бы ненормально не хотеть ее вернуть…

Ну хорошо, пусть это эгоизм, но кому от него плохо? И какого черта я сейчас вдруг стала оправдываться сама перед собой?..

Однако была нестыковка: как Ольга Марковна может стать такой, какой была, когда ее любимая дочь стала другой? Она ведь любит прежнюю Элеонору…

«Не говори ей, что ее Эльфик стала “другой”», – сказала я себе. Это пугает. Говорить надо, что она живет по-другому. Не сразу, но рано или поздно мать с этим смирится. С этим ей будет легче смириться, чем с новостью, что ее любимая дочь взяла и изменилась до неузнаваемости.

Этот важный нюанс я нащупала, можно сказать, вслепую и очень ему обрадовалась. Он помогал ответить и на вопрос, почему Элеонора не звонит домой. Я могла бы тогда сказать Ольге Марковне, что ее дочурка не знает, как объяснить ей перемены в своей жизни, и все откладывает это на потом. Прежняя Эля так и поступала в подобных случаях. А сейчас она еще и боится, что мать ее не поймет и воспримет ее теперешнюю жизнь как личную трагедию, хотя никакой трагедии нет и быть не может. Просто в «Трансформаторе» существуют строгие правила. Такие же строгие, как в монастыре. Говорить по телефону там не разрешается. Монахини ведь тоже не звонят домой. Можно будет еще добавить, что это временно.

Такой расклад не исключал даже, что Элеонора по-прежнему любит свою мать. Говорить это прямо я не собиралась, но дверь для такого заключения оставалась открытой. Для любящей матери это будет важно.

Ах, уж эта ее любовь… У меня с детства остались мозоли в ушах от ее заявлений, что она любит свою Эльку-Эльфика больше всего на свете. Что осталось бы от ее любви, если бы я выдала ей честный рассказ о моей встрече с Малгеру? Но за этим вопросом виднелись непроглядные дебри, и мне становилось неспокойно.

Спокойно мне вообще не становилось, но при этом не хотелось двигаться. Раздался гонг, означавший начало обеда и вместе с тем конец приема в секретариате. Я отметила это бесстрастно. Меня больше не заводила мысль об отъезде из «Трансформатора» уже сегодня. Но на апатию мое состояние похоже не было. Это было похоже на растерянность, а почему она меня так сильно одолела, что больше не хотелось возвращаться в Москву, долго оставалось непонятно.

Потом раздался гонг, возвещавший конец обеда. Я встала и пошла в кантину. Еще была возможность выпить там перед тихим часом горячего ромашкового чая. Сама бы я эту жидкость чаем не назвала, но в тот момент и такой напиток был мне кстати. Я чувствовала жажду, и мне хотелось горячего.

И когда я шла в кантину, мне внезапно увиделся корень своей растерянности: Элеонора так беспардонно отпихнула меня от себя, так грубо пнула мое чувство собственного достоинства, что на нем осталась вмятина, и я с этой вмятиной не могла возвращаться в свою прежнюю жизнь.

В следующую минуту я уже думала о новом письме к ней. Я должна была высказать ей то, что не получилось при встрече. Последнее слово должно быть мое, а не ее. Впереди был тихий час. Нюта будет, как обычно, спать два часа, и я, выпив чаю, смогу заняться новым, уже третьим по счету, письмом к Элеоноре.

20

В кантине я увидела Инессу. Несмотря на закончившийся обед, она сидела в одиночестве за одним из последних столов, спиной к входу. Я узнала ее по броскому сиреневому цвету ее рубашки, в которой она была и вчера. Налив себе чаю, я пошла к ее столу и села напротив. Мы обменялись взглядами. Ее взгляд был колючим, а глаза красными. Что-то произошло.

Мое появление словно подтолкнуло ее, и Инесса стала собирать свои тарелки, после чего пошла их сдавать. Когда она потом подалась к выходу, я встала из-за стола и направилась туда же.

Выйдя из кантины, я нагнала Инессу и спросила, что случилось.

Она только махнула рукой.

– Сын?

Инесса кивнула. Ее щека дернулась, и по ней потек ручеек. Когда мы сошли с дорожки и нашли укромное место, я услышала подробности.

Оказалось, что Сережа – так зовут мальчика – сегодня утром, перед школой, поссорился с дедом. У деда потом было неспокойно на душе, и он пошел к внуку в большую перемену, чтобы восстановить взаимопонимание, но оказалось, что того в школе нет. От Сережи до сих пор ничего не слышно. Его мобильник отключен, лучший друг, которому уже позвонила Инесса, ничего о ее сыне не знает. А у деда теперь плохо с сердцем, оно у него больное.

– Что ты собираешься делать? – спросила я.

– Ехать домой, конечно. Но я не могу до завтра получить вещи из камеры хранения. Сначала надо выписаться в секретариате, а туда я опоздала буквально на пять минут, они уже закрылись.

– И ничего нельзя сделать?

– Арджуна сказал, что надо ждать до завтра.

– А разве сегодня дежурит он? Сегодня должен быть дядя Митя, – удивилась я.

– Дядю Митю я сегодня вообще не видела, – сказала Инесса.

Я не могла спокойно видеть ее опущенные глаза.

– Пойдем попробуем еще раз вместе, – предложила я.

* * *

В приемной вместе с Арджуной оказался теперь и дядя Митя. Он сидел за письменным столом спиной к нам и что-то искал в бумагах. А Арджуна, увидев нас в дверях, подошел к нам.

– Выдай Инессе вещи, Арджуна. Она не может ждать до завтра. У нее особые обстоятельства, – произнесла я в полный голос, рассчитывая на то, что дядя Митя обернется и примет участие в разговоре. Но тот никак не отреагировал.

– Я слышу от тебя об «особых обстоятельствах» уже в четвертый или пятый раз. Открою тебе секрет: все новые обстоятельства сначала кажутся особыми, – сказал Арджуна.

Инесса опустилась на стул, рядом с которым стояла, и беспомощно посмотрела на меня.

– Кончай демагогию, Арджуна. У Инессы сын ушел из дома. Это действительно особые обстоятельства.

– Я это уже слышал. Но на данный момент можно только сказать, что он не пошел в школу. Наверное, он просто прогуливает занятия и к вечеру вернется домой. Вы обе сейчас реагируете не на реальность, а на свои страхи. Нет причин для паники, надо просто выждать. О нем есть кому позаботиться.

– Выждать – это как?! – резко спросила Инесса. Ее глаза были опять мокрые.

– Продолжать ретрит. Медитировать. В твоей ситуации я советую тебе делать это в шатре, вместе с другими ретритерами. И обязательно пойти на занятие йоги перед ужином…

– Ты это серьезно? – не выдержала я.

– Да, вполне серьезно, – подтвердил Арджуна. – Медитацией и йогой можно заниматься в любых обстоятельствах, в том числе и особых.

В этот момент дядя Митя встал со стула и с листом бумаги подошел к Инессе.

– Вот, пиши здесь заявление, что просишь выдать свой багаж в связи со срочным отъездом из лагеря по семейным обстоятельствам и что никаких претензий к администрации не имеешь. Как напишешь, оставь свое заявление здесь на столе, а сама иди в свою комнату за вещами. Когда вернешься, я отведу тебя в камеру хранения, – сказал он Инессе.

Она растерянно перевела взгляд на Арджуну. Тот молча глядел в пол, его брови сдвинуты, губы сжаты.

– А потом? – оторопело спросила дядю Митю Инесса.

– А потом я отвезу тебя в Суржин. Ты еще успеешь на вечерний поезд.

Инесса стала писать заявление, а дядя Митя ушел в служебную часть. Вслед за ним туда пошел и Арджуна. Я ожидала услышать их голоса за закрытой дверью, но там оставалось тихо.

* * *

Арджуна вернулся в приемную, когда Инесса уже ушла за вещами и я была там одна. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Инесса попросила меня ее подождать, – объяснила я.

– Ну так жди ее за дверью.

Я вышла из «сторожки» и осталась стоять у входа в ожидании Инессы. Что же получается? Сегодня дежурит этот козел, но дядя Митя вмешивается в его конфликт с Инессой, а тот хоть бы что. Выходит, главный в «сторожке» – дядя Митя? Впрочем, все это было теперь не важно. Важно было лишь то, что дядя Митя может сам принимать решения, и завтра, когда домой поеду я, в домике охранников будет он. Завтра-то он наверняка будет дежурить.

* * *

Получив свои вещи, Инесса сказала мне, что у нее ко мне просьба. Она достала из сумки кошелек, вынула оттуда несколько сотенных банкнот и протянула мне.

– Передай, пожалуйста, эти деньги Агате.

– Что ей сказать?

– Ничего. Только передай. Она все знает.

Мы простились, и я пошла в свою комнату. Нюта, как я и ожидала, уже спала. Я взяла блокнот и стала думать о своем «последнем слове».

21

Агату я нашла на ужине. Она ела, сосредоточенно глядя в тарелку, как это полагалось во время ретрита. На сдаче использованной посуды я шепнула ей, что буду ждать ее рядом с кантиной.

Агата подошла ко мне с неестественной улыбкой. Ее взгляд был блуждающим.

– С тобой все хорошо? – спросила я ее.

– Со мной все замечательно! – воскликнула она, не приглушив голоса. Я приложила палец к губам. Она в ответ сдавленно хихикнула и внезапно помрачнела. «Неужели?» – подумала я.

Мне пришлось писать статью о московских хиппи, и я с ними общалась. Накурившись, они смотрели и хихикали так же, как Агата. Но где на территории «Трансформатора» можно было незаметно курить «травку» с ее фимиамом?

Я передала Агате деньги от Инессы. Она их пересчитала и посмотрела на меня удивленно.

– И это все?

– Конечно, все.

– А где сама Инесса?

– Она уехала.

– Ну правильно, нажралась моей халвы нашармачка и смылась. Халявщица пафосная…

Я сразу поняла, о какой халве идет речь. И у московских хиппи были популярны сладости с продуктами конопли и других галлюциногенов. Ждать эффекта от них приходилось дольше, но поймать на их употреблении было практически невозможно – они коноплей не пахли.

– Я думала, с такой халвой здесь строго.

– Ты и правда девочка?

Агата громко рассмеялась, забыв о «режиме безмолвия». Я ей напомнила об этом, и она перешла на шепот.

– С мини-трансами здесь еще тот мутяк. В верхнем лагере – свобода экспериментов, а здесь, внизу, муштра! Свобода должна быть везде, правильно я говорю?

– Мини-транс в каком смысле?

– В смысле мини-трансформатор. Ты где находишься? В «Трансформаторе». Усекла фишку?

И, взмахнув руками, как крыльями, Агата пошла от меня прочь.

«Может, эти “эксперименты” и объясняют скорость Элиной “трансформации”, – подумала я и тут же себя осадила. – Эли больше нет. С экспериментами или без них Эля превратилась в Малгеру. Теперь есть Малгеру, а Эля пропала бесследно и навсегда». И я направилась в свою комнату дописывать новое письмо новой Элеоноре.

* * *

Последнее время Нюта мало бывала в нашей с ней комнате, и я надеялась, что и в этот раз буду там одна. Но, открыв дверь, я встретилась взглядом со своей соседкой. В моем облике ее что-то насторожило.

– Все в порядке? – спросила она.

Я должна была сообщить ей о своем отъезде, но это был неподходящий момент для разговора о завершении моего ретрита. Я ответила, что все хорошо, и перевела разговор на Малгеру.

– Я видела ее сегодня. Она мне не понравилась.

Недоумение, сначала появившееся на лице Нюты, перешло в возмущение.

– Как ты странно выражаешься. Что значит «не понравилась»?! Она здесь не для того, чтобы нравиться.

– А для чего она здесь?

Нюта вперила в меня взор.

– Кстати, мне сказали, что резиденты верхнего лагеря употребляют наркотики.

В глазах Нюты мелькнул ужас.

– Кто сказал?

– Неважно. Это правда?

– Конечно нет! – с негодованием воскликнула Нюта.

Я не придавала значения ее реакции, но ее негодование было мне приятно. И в самом деле, мало ли что трезвонят девицы, перебравшие «микротрансов».

– Расскажи, что тебе известно о Малгеру. А потом о ней расскажу тебе я, – сказала я Нюте.

Это предложение ее испугало.

– Нет-нет, мне этого не надо.

С того момента она перестала обращать на меня внимание. А когда пошла на видеодаршан Мокшафа, не позвала меня, как обычно, с собой.

22

На следующий день после завтрака я отправилась в секретариат, чтобы сообщить о своем отъезде и получить выписку для получения вещей из камеры хранения. Письмо Элеоноре, которое я дописала вчера вечером, уже лежало в самодельном конверте, который я собиралась передать дяде Мите.

На подходе к зданию с колоннами и растяжкой с вопросом Шанкары я увидела Парджаму, которая оттуда выходила. Заметив меня, она задержалась, а когда я к ней подошла, спросила, как дела.

Ее взгляд, изучавший меня, показался мне слишком цепким. Она должна была знать и о приезде Андрея, и о моей встрече с Элеонорой, но, похоже, станет опять притворяться, что ни о чем не ведает. Я проигнорировала ее вопрос и спросила:

– Ты можешь мне объяснить, как люди становятся другими? Да еще настолько другими, что близкие их не узнают?

Она взяла меня под руку и повела за здание секретариата, где находилось что-то вроде скверика с одной-единственной скамейкой. Мы на ней устроились, и Парджама заговорила:

– Бывает и наоборот: можно не быть самим собой, а потом стать. А близкие… Близкие часто этого не хотят. Никто нам так не мешает быть собой, как близкие. Наши близкие – враги наши.

– Это сказал, надо думать, Шанкара? Или, может быть, Мокшаф?

– Да нет, это сказал Иисус Христос.

– Иисус Христос говорил как раз о любви к ближним.

– Вот такой парадокс.

Судя по ее насмешливому взгляду, ей лично этот парадокс не мешал.

– Да уж, парадоксов в жизни полно, – сказала я. – Среди них есть смешные. Вот такой, например: ты была знакома с Малгеру еще в Москве, а о моей сестре Элеоноре ничего не слышала.

Она отвела от меня свой взгляд, направила его куда-то вдаль, помедлила и потом рассказала мне, как все было.

Оказалось, что в нашу первую встречу Парджама узнала во мне журналистку, которая разоблачила одного почтенного батюшку. Она видела меня в популярном телевизионном ток-шоу, где меня представили как «акулу пера». Так что, когда я пришла к ней после регистрации на собеседование, она знала, с кем имеет дело. И решила, что я сюда приехала с журналистским заданием. Она не могла знать, что я уже ушла из журналистики.

Парджама сразу же сообщила Малгеру, что один из ретритеров – скандальная журналистка Мария Игнатова, но та не подала и виду, что я ее сестра. Если Малгеру потом спрашивала обо мне, то называла меня «та журналистка». И потому что я была в их разговорах «та журналистка», Парджаме было понятно, зачем Малгеру распорядилась не упускать меня из виду и сообщать ей обо всем подозрительном в моем поведении, что и делала моя соседка Нюта. Тем же занимались и другие старожилы, которых поселяли в жилые корпуса ретритеров, что было, разумеется, для пользы самих ретритеров, как разъяснила мне Парджама.

– Но ведь когда я просила тебя помочь мне встретиться с сестрой, я назвала ее Элеонорой, а это прежнее имя Малгеру, и оно должно было быть тебе известно, – напомнила я ей.

– Все верно. Я передала это Малгеру, а она в ответ возмутилась: «Надо же так врать!» И сказала мне, чтобы я не подавала виду, что мы с ней знаем о твоем вранье. Ты должна была думать, что мы не против помочь тебе встретиться с твоей так называемой сестрой. Откуда мне было знать, кто из вас двоих мне врет на самом деле. У вас с Малгеру еще и разные фамилии.

– И от кого ты узнала, кто из нас говорил правду?

Парджама посмотрела на меня с неудовольствием, словно я лезла к ней с какой-то ерундой. Вместе с тем ее взгляд наводил на мысль, что в ее отношениях с моей сестрицей не все было гладко.

– Малгеру вызвала тебя к себе, ничего мне не сказав. Она не стала бы этого делать с какой-то там скандальной журналисткой.

– Но это не доказывает, что я ее сестра.

– Это доказывает, что она мне что-то недоговаривала.

– И ты тогда поверила, что я ее сестра?

– А мне все равно, кто ты. А вот то, что Малгеру что-то умалчивает, мне не все равно.

У Парджамы зло сверкнули глаза и дернулась щека. Она встала и пошла от меня прочь.

– Счастливо оставаться, Тамара, – сказала я тихо ей вслед, в уверенности, что она меня не услышит. Но она услышала, остановилась и обернулась на меня с вопросительным взглядом.

– Я возвращаюсь в Москву. Пойду сейчас выписываться, – сообщила я Парджаме.

– Что ж, этого и следовало ожидать, – сухо отреагировала она. – Но сегодня не получится.

Меня царапнуло нехорошее предчувствие. Я поднялась с лавочки и подошла к ней.

– Что не получится? – спросила я.

– Оформить тебя сегодня не получится. Меня не будет в лагере до вечера.

Оказалось, что Парджаме куда-то надо было ехать, а без нее меня выписать не могли. Если кто-то хотел преждевременно закончить свой ретрит, гид ретритеров должна была дать на это добро.

– Ну ты же можешь дать мне свое добро прямо сейчас, – сказала я.

– Я уже ушла из секретариата. Жди до завтра, – бросила она мне и пошла дальше.

* * *

В этот раз я быстро освоилась с изменившимся положением вещей. Я знала, что мне делать: в секретариат я теперь не пойду. После обеда, когда он закроется, я пойду к дяде Мите и скажу ему, что опоздала оформить свой отъезд. Я скажу ему также, что Парджама в курсе дела и ничего не имеет против. И тогда дядя Митя поможет мне уехать из «Трансформатора», как помог Инессе. Я решила дальше иметь дело только с ним.

С этим планом я отправилась обратно в свою комнату и по дороге думала, как я скажу Нюте о своем отъезде. Поразмыслив, я решила сделать это коротко и в последний момент. Узнав о моем намерении обойти секретариат, она могла бы поднять кипеж. Лучше было не рисковать. Я решила посвятить Нюту в свои планы, когда обо всем договорюсь с дядей Митей и приду забрать вещи из нашей комнаты. Вдаваться в подробности я не стану. Сошлюсь на спешку и попрощаюсь с ней по-деловому. Да, она славная девчуга, но стукачка. С ней можно не церемониться.

* * *

Я, как могла, коротала время до обеда, и когда раздался гонг, пошла в кантину. Поедая овощной суп с перловкой, который был здесь едва не каждый день, я принялась было по уже сложившейся привычке разыскивать среди сидевших за столами ретритеров знакомые лица, но заметила, что они мне больше не интересны. Еще совсем недавно мне было любопытно, что в этот раз отпечаталось на лице Леши, как выглядит Римма, поглядывает ли на нее опять из мужского ряда Рома, который всегда усаживался в кантине поблизости от своей подруги, и как посмотрит на меня Агата, когда поймает на себе мой взгляд, – она часто строила мне в ответ гримасы. Сейчас же я чувствовала безразличие к своим знакомцам. Я словно уже стала внутренне отъезжать и от них, и от «Трансформатора» в целом, как от промежуточной станции на своем пути дальше.

* * *

После обеда я отправилась к дяде Мите. Дверь в дом охранников была закрыта. Я заглянула в окно: в приемной было пусто.

Начинался тихий час, и ретриторам строго запрещалось мелькать на территории лагеря. Я решила переждать это время в своей комнате. Но и после тихого часа в «сторожке» никого не оказалось. Уж не уехал ли дядя Митя с Парджамой? Спросить было некого.

Я пошла в шатер посидеть на медитации. Просто чтобы переждать там полчаса и опять наведаться к дяде Мите, благо приходить на медитацию и уходить с нее разрешалось в любой момент. Випассана пару раз хорошо на меня подействовала, вдруг так будет и сейчас. Да и просто посидеть в тишине среди молчаливых людей было бы только приятно.

Место у столба, где я обычно медитировала, было свободным. Я прошла к нему и села на пол. Уже в первую минуту стало ясно, что мои мысли обо всем, что происходило со мной в последние дни, намного сильнее моего намерения переключить внимание на дыхание, как я собиралась. Часто вспоминался мой разговор с Малгеру. И эти ее вопросы: «Почему ты здесь? Потому что любишь мать? Или, может, потому что любишь меня?» Нечестные вопросы, верно я ей это сказала. Она ведь знала, что я не любила нашу мать. И ее саму… ну скажем, не совсем любила… А саму себя? Разве я любила саму себя? Что, если я вообще не могу никого любить?!

Впрочем, сказать о матери, что я ее совершенно не любила, это перебор. Точнее будет сказать, что я ее тоже не совсем любила…

Ну, не совсем любила, и что? Я не знала никого, кто бы любил своих близких «совсем», без примесей. Что вообще существует в чистом виде, без примесей? Вот есть дистиллированная вода, но пить ее и поливать ею цветы не рекомендуется…

А вообще, зачем я оправдываюсь? Кто это от меня требует?..

Хочется, чтобы были близкие, и хочется от них бежать. Донимает свой эгоизм, и донимает эгоизм близких. Разве это только у меня?! Это так у всех!

Сколько же вранья зависло вокруг любви…

Да и вообще, что называть любовью? И зачем все эти разговоры о ней, если каждый подразумевает свое? Вот я люблю свою личную свободу. Себя не люблю, а свою свободу – люблю. Для Ольги Марковны любовь к своей свободе – это эгоизм, а для меня – воздух, без которого я задохнусь…

За вопросами о любви темнели непроходимые дебри, и забираться туда я не хотела. Я пришла сюда не за этим. Я пришла не думать, а побыть в тишине.

Но что толку от внешней тишины, когда бурлит в голове?! И я ушла из шатра.

23

На подходе к домику охранников я увидела выходившего оттуда дядю Митю и перехватила его. Он куда-то спешил и говорить со мной не мог.

– Зайди позже, – бросил он мне на ходу.

Я пошла в свою комнату. Нюта уже куда-то ушла, и я стала собирать свои вещи, которые находились в разных местах. Упаковать их было не во что – мой рюкзак лежал в камере хранения. Чтобы эта куча не маячила перед глазами Нюты, когда она вернется, я сняла с подушки наволочку и спрятала все туда, а узел положила под кровать. Потом я опять пошла к дяде Мите.

* * *

Я потянула дверь «сторожки» на себя, и она поддалась. Распахнув ее, я остолбенела: в приемной, напротив меня, стоял не дядя Митя, как я ожидала, а человек, похожий на Кира. Сердце екнуло из-за этой схожести, мозг же не смог оценить происходящее – он впал в ступор.

Настоящий Кир остался в моей прошлой жизни, которая была на другой планете, а с нее он не мог бы сюда добраться. И потому я видела перед собой какого-то неизвестного мне мужчину, внешне похожего на Кира, – такой у меня была первая реакция.

– Так быстро?! – воскликнул этот мужчина и двинулся ко мне. В его глазах мелькнуло радостное удивление, которое я так хорошо знала и любила. Вот тогда мне и стало ясно, что передо мной настоящий Кир.

Но способность говорить ко мне еще не вернулась. Я только и могла что смотреть на него во все глаза.

– Как ты? – спросил Кир. Не дождавшись ответа, он охватил мои плечи и легонько меня встряхнул. Это помогло.

– Дай мне прийти в себя, – попросила я.

Тогда Кир обнял меня крепче. Меня бросило в дрожь. Чтобы он ее не заметил, я от него отпрянула.

Кир вгляделся в меня и спросил:

– Что-то не так?

– Да нет, все хорошо. Но очень неожиданно, – сказала я.

– А разве Дмитрий тебе не сказал, что я здесь?

Оказалось, что Кир приехал в лагерь лишь минут пятнадцать назад. Дядя Митя уже был в «сторожке». Узнав от Кира, кто ему здесь нужен, он пошел меня искать.

Теперь я уже могла соображать и тотчас же соединила приезд Кира с Чагурой. С чем еще его было связать? Я была в этом так уверена, что не хотела думать о чем-то другом. Все легко и просто складывалось в достоверную картинку. Когда я звонила Киру со своими признаниями, он промолчал. Теперь же он наконец решил на них отозваться и сделать это в обстоятельствах, похожих на те, что были в Чагуре. Наша неделя в Чагуре значила для него не меньше, чем для меня, он сам мне об этом говорил.

Представив себе положение вещей в таком раскладе, я обрадовалась внезапному появлению Кира. Когда он это увидел, у него в глазах мелькнула растерянность.

– У меня для тебя плохие новости, – сказал Кир.

Оказалось, что моя мать сейчас в больнице. Несколько дней назад с ней в метро произошел несчастный слу-чай. Кто-то по неосторожности толкнул ее при выходе из вагона. Мать упала и ударилась головой. У нее сотрясение мозга.

– Это сравнительно легкое сотрясение, – заверил меня Кир.

– Кто сказал, что сравнительно легкое? – спросила я

– Ее лечащий врач. Я говорил с ним. Он даже готов ее на днях выписать, если будет кому ее забрать.

Так вот почему я не могла до нее дозвониться.

– И забрать чем раньше, тем лучше, – добавил Кир. – После сотрясения мозга Ольге Марковне было бы хорошо видеть рядом родные лица.

Тут до меня дошла суть дела. В данный момент у моей матери было только одно родное лицо – мое. И никого, кроме меня, кто бы мог забрать ее из больницы.

Кир смотрел на меня выжидающе. А я задалась вопросом: откуда он все это знал? Он даже не был знаком с Ольгой Марковной.

– Зачем ты искал мою мать? – спросила я.

Кир искал не Ольгу Марковну, а меня. Искал, когда я уже была в «Трансформаторе». Ну а поскольку он не мог до меня дозвониться, то позвонил Вале. Она ему и сообщила, где я сейчас нахожусь. И что я уехала в «Транформатор» внезапно, вместо Андрея Грохова, который собирался отправиться туда сам, но в последний момент не смог. Валя также посоветовала Киру поговорить с Андреем, который знал о моей поездке в «Трансформатор» больше, чем она. А найти Грохова можно в его ресторане, который, как Валя слышала от меня, находится у метро «Баррикадная».

Когда Кир приехал в «Ангро» и стал расспрашивать Андрея о «Трансформаторе» и обо мне, тот вспомнил, что так и не позвонил по моей просьбе Ольге Марковне. Грохов попросил это сделать Кира. Он предвидел, что Ольга Марковна станет выпытывать у него подробности о его встрече с Элей, и боялся случайно сказать лишнее. Как объяснил Андрей, Элеонора сейчас находится в сложном положении, и я хотела бы рассказать матери обо всем сама. А пока ей надо лишь сообщить, что ее дочери живы и здоровы. Если Ольге Марковне позвонит якобы от меня неизвестный ей Кир, то тем все и кончится.

Кир получил от Андрея телефон моей матери, но, как и я, до нее не дозвонился. Он позвонил на всякий случай в скорую помощь и там узнал, что Ольга Марковна сейчас находится в больнице. Ну а в больнице ему сказали, что эту пациентку уже надо выписывать, но забрать ее некому. И что ей обязательно будет нужна посторонняя помощь: Ольга Марковна получила еще и травму правой руки. Первое время она не сможет обслуживать себя самостоятельно.

* * *

Появился дядя Митя, который ходил меня разыскивать, и мы переключились на наш отъезд из лагеря. Кир, как и я, приехал на поезде. Он рассчитывал сразу же вместе со мной вернуться в Москву. Если поспешить, то мы могли бы успеть на вечерний поезд.

Дядя Митя вызвался отвезти нас в Вымпел к своему родственнику, который подрабатывал извозом и мог доставить нас в Суржин. И конечно же, я, как и Инесса, тут же получила от него свои вещи из камеры хранения под расписку об отсутствии претензий к администрации «Трансформатора».

Надо было еще забрать шмотки в спальном корпусе, и я пошла туда, а Кир остался меня ждать в «сторожке». По дороге я вспомнила о своем вчерашнем послании Малгеру, и мне стало смешно. Как и предыдущие письма, оно перестало соответствовать ходу событий, когда дело дошло до отправки. Текущим событиям соответствовал лишь вопрос: стоит или не стоит как-то сообщить Малгеру о несчастном случае с нашей матерью? Я подумала и решила, что не стоит. «Нашей матери» больше не существовало. Ольга Марковна теперь стала «моей матерью».

* * *

В комнате была Нюта. Когда я посвятила ее в свои планы, она возмутилась. Мой отъезд из «Трансформатора» Нюта назвала нечестным. «Честный отъезд – это отъезд после хорошего прощания с лагерем и его людьми», – сказала она.

– К чему этот подлый побег, когда можно спокойно и достойно уехать завтра?! – воскликнула Нюта со слезами на глазах.

– Но и ты сама вела себя со мной нечестно, – заметила я. – Вызывала меня на откровения и потом на меня стучала.

Нюта покраснела и взорвалась:

– Стучала? Как ты так можешь?!

Я уже была не рада, что дала волю своему языку. Пришлось выслушать, почему Нюта на это согласилась.

Все было, как рассказала мне Парджама: Нюте сказали, что я хочу уничтожить «Трансформатор» своим ядовитым пером. И она, конечно же, сочла правильным присматривать за мной.

Я не могла не сказать Нюте, что все не так. Само собой, ей потребовались объяснения. А раз речь зашла об истинном положении вещей, то мне еще пришлось рассказать Нюте о моей сестре, ставшей Малгеру, моей матери, ее несчастном случае и наконец о Кире, который привез эту новость и теперь ждал меня в «сторожке».

Я не забыла о том, что нам с Киром надо спешить на вечерний поезд, но оставить в растрепанных чувствах горемыку, которая восстанавливалась после нервного срыва из-за своего перфекционизма, я тоже не могла. В результате Нюта смирилась с моим отъездом без «хорошего прощания» с «Трансформатором». Наше же прощание друг с другом получилось хорошим.

Мой акт доброй воли потом сказался на последующем ходе событий. Пока я говорила с Нютой, куда-то ушел дядя Митя, и пришлось ждать, когда он вернется. В результате мы с Киром приехали в Вымпел позже, чем планировалось. Ну а поскольку родственник дяди Мити, который должен был доставить нас в Суржин, не мог выехать с нами туда сразу же, то на вечерний поезд в Москву мы с Киром опоздали.

24

В гостиницу мы не пошли. Ночь обещала быть теплой, и в ожидании утреннего поезда мы с Киром бродили по Суржину, время от времени отдыхая на лавочках. Мы были на улицах этого городка единственными, кто не спал.

Я рассказала Киру о своей встрече с Элеонорой, которая теперь стала Малгеру, и передала ему наш с ней разговор.

Выслушав меня, он спросил о другом:

– Ты застряла в «Трансформаторе» только из-за своей сестры или было что-то еще?

– Странный вопрос. Неужели ты думаешь, что я хотела там что-то для себя?

– Может быть, ты этого и не хотела, но что-то в их лирике тебя задело.

– Например?

– Например, другое отношение к себе. Их вера, что с собой можно что-то делать, что-то в себе менять. По-моему, и ты этого хочешь, но не знаешь как. А они там это знают. Во всяком случае, для самих себя.

– Ничего подобного и в помине не было, – сказала я, хотя подобное в помине было. Но я хотела сначала понять сама, что во мне перекликалось с «лирикой», которую я услышала в «Лагере внутренней трансформации».

* * *

В ту ночь мы могли наконец спокойно поговорить о зависшей между нами пустоте.

– Пустота или тишина? – спросил Кир.

Он был прав: это как посмотреть.

Мне самой не требовалось что-то менять в наших отношениях. Но оказалось, что это было нужно Киру.

– Есть форма отношений, и есть формула. Формулы – не мое, – сказал он.

Кир не желал, как прежде, съезжаться друг с другом «системно», то есть по определенным дням раз в неделю. Он не хотел формальных обязательств и каких-либо «формул».

– Тебе это надо, быть со мной только потому, что настал вторник или среда? – спросил он меня.

– В каком смысле «только потому»?

– Только потому, что мы так договорились.

– Я ничего не имею против договоренностей.

– Даже тогда, когда ты хочешь что-то другое?

Это был коварный вопрос. Тут меня осенило.

– Это ты все говоришь из-за моего последнего звонка, когда я рассказала тебе о Грохове?

– Нет, конечно. Я хорошо тебя тогда понял.

– Но не отреагировал.

– Я сделал вывод.

– Можно узнать какой?

– Что не потерял для тебя значение, раз ты мне все рассказала как есть, – сказал Кир и сделал попытку перевести разговор на другое. Но я не отступила.

– Зачем тебе это «значение», если я увлеклась другим?

– Ну хотя бы потому, что ты вошла в мое житье-бытье, и я не хочу, чтобы ты из него вышла.

Он сказал это, уже прикрывшись своей кривоватой улыбкой. Она у него появлялась вместе с намерением выйти из темы. Долгое выяснение отношений ему всегда пре-тило. А долгим оно становилось для него уже через пять минут.

– А ты уверен, что так будет для тебя всегда? – спросила я.

– Какая тут может быть уверенность? – спросил он в ответ.

Я и сама была не уверена в себе.

– Иногда я думаю, что с нами что-то не так, – сказала я.

– С нами все так, как надо. Особенно если учесть, что нам обоим нужно больше воздуха, чем полагается по нормативам.

– И воздуха нам всегда не хватает, – добавила я ему в тон.

– Зачем нам «формулы»? – спросил Кир. – Давай теперь жить вольно.

– Я не останусь с тобой, если у тебя появится другая. Я моногам.

– Насколько ты в этом уверена?

– На 99,99 %.

– Недостаточно, чтобы называться моногамом, – сказал Кир.

– Мы уже перешли на юмор? А я думала, что сообщила тебе кое-что важное.

– Юмор важному никогда еще не мешал, – парировал он. – Кстати, я тоже моногам. И тоже на 99,99 %.

На этом «полустанке» мы вышли из темы.

* * *

У нас с Киром с самого начала были специфические отношения. Таких отношений до него я не знала и долгое время их не совсем понимала. Как и то, зачем мне этот человек.

Мы встретились, когда для меня лакмусовой бумажкой отношений было прикосновение. Если оно обжигает, значит, я врезалась. Прикосновения Кира меня не обжигали. Они были мне приятны, они что-то во мне слегка заводили, и только. Но я их хотела и без ожогов. Ожогов с ним я вообще не хотела.

До того как у нас появилась «формула встреч», Кир мог пропадать и даже не звонил. Меня это не напрягало. Откуда-то бралась уверенность, что все хорошо. Но меня озадачивало, что я по нему не скучала, как это было у меня в таких случаях с другими. При этом я думала, что такой казус, как у нас, любовью не назовешь. Что у нас просто какая-то странная дружба. Хотя если разобраться, то почему странная? Есть ли у дружбы границы? То, что наша дружба включала в себя телесную близость, в моих понятиях, ничего не меняло.

Мне нравилась его внешность. На таких, как он, поджарых, пропорциональных, светловолосых, я всегда обращала внимание. У него еще обнаружилось несколько улыбок, а не одна на все случаи жизни. Это меня тоже привлекало. И еще он никогда ничего ни от кого не ожидал. С ним можно было быть собой без опасения в чем-то его разочаровать. Я лучше переносила собственные разочарования в людях, чем их разочарования во мне. Но это, пожалуй, и все, что мне нравилось в Кире без всяких «но».

Того, что мне в нем нравилось с «но», было больше. Он охотно помогал другим, но хотел сам решать, когда это требуется, и не любил, когда кто-то требовал от него помощи сам. А требование могло ему слышаться и в просьбе. Он никогда не притворялся, и мне это в нем особенно нравилось, но поэтому он мог прямо сказать буквально все, не считаясь с болью, которую может вызвать у другого такая прямота. На него можно было положиться в серьезных проблемах, но он не хотел напрягаться по мелочам. Он ненавидел нытье, жалобы и возмущения и реагировал подчас бессердечно на потребность кого-то другого в сочувствии. Он часто говорил, что никто никому ничего не должен, слишком часто, в моем понимании. Но мне нравилось, что такой установке он всегда следовал сам.

Мне было с Киром легко, мне было с ним интересно, мне было с ним свободно. И я тоже не хотела, чтобы он вышел из моего житья-бытья. Мне даже очень нравилось, что наши отношения не поддавались определению. Но мне хотелось еще иметь неизменное чувство, что у меня «кто-то есть», а с Киром такое чувство было переменным. И иногда я чувствовала себя рядом с ним свободной в каком-то ущербном смысле.

Получалось, что я любила свою свободу, но в отношениях с человеком, который ее никак не ущемлял, была словно чем-то обделена. Похоже, это давал о себе знать застрявший в моих глубинах комок детских обид на всех тех, кто не хотел прижать меня к своей теплой груди, когда я подбегала. Мне, как ребенку, временами неистово хотелось тепла. Если я не получала его в тот момент, когда искала, то могла превратиться в фурию, как это бывает с нариками без вожделенной дозы.

С этим надо было что-то делать. И я согласилась на отношения без формул. Но договорилась с Киром, что первое время мы будем чередовать «системные» периоды с вольными.

С этим планом мы вернулись в Москву под вечер следующего дня. Когда мы с ним начнем, зависело от состояния здоровья моей матери. Следующим утром я собиралась к ней в больницу.

Часть 3

Испытания

1

В палате было четыре кровати, и на одной из них, справа от окна, я увидела мать. Она лежала на спине, голова чуть повернута к стене. Похоже, она спала. Кроме нее в палате была толстушка средних лет, сидевшая на кровати слева от двери. Она оторвалась от книги и вопросительно посмотрела на меня.

– Я к Ольге Марковне, – сказала я.

– Ну наконец-то, – отреагировала она, продолжая смотреть на меня с тем же выражением лица. – Вы кто ей будете?

– Дочь.

– А она сказала, что бездетная, – услышала я от нее.

Интонация толстушки мне не понравилась. Я молча прошла к матери и села на стул у ее кровати. Мать не замечала моего появления.

– Да вы ее разбудите. Ей вообще не надо спать днем. Так она ночью опять не даст никому спать. Мы с ней замучились, – услышала я тот же голос.

Я обернулась к женщине с книгой.

– В каком смысле – замучились?

– А в таком: кричит она по ночам.

– Кричит от боли?

– Да какой боли?! Кричит, потому что тошно ей. То стонет, то воет, то рыдает.

Меня бросило в краску. Я повернулась к матери так, чтобы эта женщина не видела моего лица. Когда нервы чуть расслабились, я оставила мать и пошла искать ее лечащего врача.

* * *

Молоденький доктор Артемушка Дмитрич, как его здесь звали, посмотрел на меня строго, но сообщил хорошую новость:

– С вашей мамой на данный момент ничего страшного. Вы можете забрать ее домой прямо сейчас.

Сказав это, он посмотрел на часы.

– Прямо сейчас все же не получится, уже поздновато, – поправил он себя, – а вот завтра забирайте. Первое время ей, конечно, потребуется помощь. У нее был сильный ушиб правого плечевого сустава, и она пока не может пользоваться правой рукой. Теперь она должна учиться работать левой. Ну и еще лодыжка. Она ее подвернула и теперь хромает. Но это пройдет. Считайте, что ваша мама легко отделалась.

Когда дошла очередь до подробностей, то оказалось, что у матери не все так уж хорошо. Плач и стоны, о которых я стала расспрашивать, возможно, были связаны с сотрясением мозга. Изменение поведения – одно из его последствий. И в самом мозге, и везде в организме могут возникнуть подспудные цепные реакции, которые не всегда прямо пропорциональны степени сотрясения. «Подспудные», именно так выразился Артемушка Дмитрич, и от этого слова мне стало как-то зябко.

– Время покажет, – сказал лечащий врач Ольги Марковны и дал мне понять, что у него еще много других больных.

* * *

Я вернулась в палату. Теперь там все были на месте. Начинался обед, и каждая из женщин сидела на своей койке за прикроватным столиком в ожидании раздатчицы. Только Ольга Марковна лежала. Я подошла к ней. Она по-прежнему спала.

– Да разбудите же ее наконец, – опять сказала любительница чтения, а я это опять проигнорировала. Сев на стул у кровати матери, я тоже стала ждать, когда начнут раздавать обед.

Все три женщины принялись мне рассказывать об их проблемах с «бабушкой», как они называли Ольгу Марковну, и что-то от меня требовать. А затем на меня посыпались их советы. Один из них был такой:

– Обязательно сходите с мамой в психдиспансер, пусть ее там понаблюдают.

Этот совет показался мне особенно дурацким.

* * *

В палату вошла раздатчица обеда, и внимание женщин переключилось на еду. Я положила руку на здоровое плечо матери и стала потихоньку ее тормошить. Она открыла глаза и повернула голову в мою сторону. Взгляд сердитый, лицо какое-то маленькое – наверное, потому что оно похудело и еще больше сморщилось.

– Это ты?! – то ли спросила, то ли воскликнула она.

– Я только что вернулась от Эли, – сказала я.

Мать смотрела на меня неподвижно, словно не понимая.

– Смотри, что со мной стало. Вся поломалась, вся рассыпалась, – жалобно сказала она. На последнем слове ее голова, которую она приподняла, бухнулась в подушку. Глаза у Ольги Марковны закрылись, и она опять провалилась в сон.

Около меня появилась раздатчица со своей тележкой. Я выдвинула столик, вмонтированный в кровать Ольги Марковны, и раздатчица поставила на него тарелку с супом и все остальное.

– Суп не надо, – сказала я. – Он остынет.

Все женщины, находившиеся в палате, возмутились. А раздатчица, не обращая на меня внимания, растормошила Ольгу Марковну, помогла ей подняться, подложила ей под спину подушку и заставила есть, вопреки ее сопротивлению. Я смотрела на это со смешанными чувствами. Обращение с Ольгой Марковной, как с капризным ребенком, меня возмутило, но мать стала есть, и это было хорошо.

Одна из соседок объяснила:

– Это у нее из-за двух уколов, которые ей вчера всадили.

– Каких двух уколов? – спросила я.

– Со снотворным. Таблетки, которые здесь всем дают, на вашу маму не подействовали, и сестра сделала ей сначала один укол, потом второй.

Пока мать ела суп, неловко орудуя ложкой в левой руке, я рассказывала ей об Эле. Она, к моему удивлению, на мой рассказ никак не реагировала, а если я ее спрашивала «ты меня слышишь?» или «понимаешь?», лишь кивала мне, не отводя глаз от тарелки. Доев суп, она опять легла, отвернулась к стене и сразу же заснула.

2

На следующий день утром я поехала забирать мать из больницы. В этот раз она сидела на своей кровати лицом к входу в палату. Когда я открыла дверь, наши взгляды встретились.

– Наконец-то! – возмущенно воскликнула Ольга Марковна. Толстушка, любительница чтения, теперь лежала, отвернувшись к стене, две другие соседки снова отсутствовали.

Я подошла к матери и спросила, как она.

– Ужасно. Во сколько будет машина?

– Подожди с машиной. Сначала надо получить бумаги…

– Что их получать? Их уже принесли. – Мать кивнула в сторону своей тумбочки, и я увидела на ней большой белый конверт, на котором была написана ее фамилия. – Получить надо только мою одежду и обувь. А все больничное сдать. Но это минутное дело. А вот машину надо будет ждать долго, если ты ее не заказала.

– Да не будем мы ее ждать. Такси приедет сразу. Вызову его, и через десять минут оно будет здесь.

– Какое еще такси?! – негодующе вскрикнула мать. – Здесь отвозят домой бесплатно на больничных машинах. Ты как была недотепа, так и осталась!

Свое разочарование во мне мать высказала громко. Толстушка резко поднялась с постели и, бросив на нас злой взгляд, вышла из палаты. Так я лишилась статуса «замечательной дочери», полученного от Ольги Марковны всего лишь чуть больше недели назад, когда пришла с ней прощаться перед своим отъездом в «Трансформатор».

* * *

К матери домой мы отправились все же на такси. Больничный транспорт в тот день было не получить, да нам он и не особо был нужен. Мать могла передвигаться с помощью палки, которую я, по совету врача Артемушки Дмитрича, ей привезла. Ее правая рука покоилась в так называемой косынке, и она, набираясь опыта, все лучше обходилась только левой рукой.

В такси Ольга Марковна непременно хотела сидеть рядом с шофером, чтобы показывать ему дорогу. То, что он пользовался навигатором, она игнорировала. Когда указания этого устройства не совпадали с ее собственными, она ругала бедного парня, который был еще к тому же явно «кавказской национальности», и он слышал от нее без конца, что должен лучше учить русский язык и купить себе наконец карту Москвы. Таксист переносил это молча, лишь говоря ей время от времени, что все будет хорошо. Молчала и я. Если мать входила в раж, ее было не остановить – уж это я хорошо знала.

Когда мы добрались до квартиры, я помогла Ольге Марковне решить всякие мелкие бытовые проблемы, возникшие из-за ее теперешней ограниченной мобильности, сходила в магазин за продуктами и приготовила обед. Самой мне есть не хотелось, но мать настояла, и мы пообедали вместе. Потом я предложила ей лечь отдохнуть, а сама собралась уходить.

– Ты что же, оставишь меня одну в таком состоянии?! – возмутилась Ольга Марковна.

Я стала говорить о работе и тысяче других дел, которые ждали меня после приезда, но мать не захотела меня слушать.

– Иди, если совесть позволяет.

С этими словами она отвела взгляд и больше уже на меня не смотрела. Я пообещала ей позвонить вечером и ушла.

* * *

От Ольги Марковны я поехала на работу. Мы с Валей успели поговорить по телефону в день моего возвращения в Москву, и она уже знала мои новости. Я тогда пообещала ей, что сегодня полностью вернусь к своим обязанностям, и меня теперь мучило, что это, скорее всего, будет невозможно.

Увидев меня, Валя сама поняла, что есть проблемы. Мне пришлось рассказать ей о своей озабоченности состоянием матери после ее выписки из больницы. Я теперь должна была быть готова выезжать к Ольге Марковне по ее вызову, и это, как я предчувствовала, могло быть часто.

– Ну, тогда работай первое время только дома, – сказала Валя. – Да и как иначе? Мама, конечно, должна быть сейчас на первом месте. А почему бы тебе к ней не переехать на неделю-другую?

Чувствительный для меня вопрос. Его позывные сигналы я услышала вчера в больнице, когда Артемушка Дмитрич сказал, что я могу «забрать маму домой». Мне послышался в этих словах гул приближавшегося смерча, который вот-вот поломает последнее из того, на что я еще опиралась в моей жизни.

– Конечно, перееду, если будет нужно, – сказала я.

– После больницы это всегда бывает нужно, – заверила меня Валя. – Тут лучше перебрать с помощью, чем недобрать.

– Моя мать не любит, когда ей помогают.

Во взгляде Вали появилось напряжение, которое я отмечала у нее, когда возникала какая-то трудность. Мы оставили эту тему.

* * *

Вернувшись домой, я сначала позвонила Киру.

– Что мне делать с матерью? Может быть, переехать к ней? – спросила я после рассказа о последних событиях.

– Ты видишь в этом необходимость?

– Ну, необходимости, по-моему, нет…

– Ольга Марковна тебя об этом попросила?

– Так прямо не попросила, но было что-то вроде намека.

– Ну если тебе это ничего не стоит, то переезжай.

Этого я от Кира не ожидала. Я связалась с ним перед тем, как позвонить матери, чтобы крепче утвердиться в своем намерении не менять местожительство. Ольга Марковна была в состоянии себя обслуживать, я это увидела, когда мы вернулись из больницы. Я могла бы просто оставаться ее подспорьем.

– Мне это как раз много стоит. У меня с матерью сложные отношения, ты же знаешь…

– Ну, тогда не переезжай, – сказал Кир. Он не мог вжиться в мои внутренние терзания. Он их не знал да и не хотел знать. Внутренние терзания он презирал.

* * *

Поговорив с Киром, я стала опять думать, что мне делать. Если я перееду к матери, то уже скоро начнутся наши столкновения. У меня не хватит с ней терпения. С терпением у меня вообще плохо. Я хочу помогать матери, это да, но помогать ей понадобится долго. Лучше быть в состоянии помогать ей сколько нужно, чем начать все делать на максимуме и сорваться в первые же дни совместной жизни. Напрашивался вывод: мне незачем переезжать к матери прямо сейчас, когда она может практически все сама. И когда я себя в этом окончательно убедила, то позвонила Ольге Марковне.

Она не брала трубку. Я знала, что она, в ее состоянии, может быть только дома, и набрала ее номер еще раз. Только с третьего раза в трубке раздался ее голос. В первое мгновение я усомнилась, что это была она. Голос был слабенький, почти детский.

– Ты как? – спросила я.

– Плохо.

– Что именно плохо? Рука? Голова? Нога?

– Все плохо, – совсем тихо проговорила мать и всхлипнула.

Я приехала к матери и осталась у нее ночевать. А на следующий день я поехала домой, чтобы взять для себя все необходимое. Мать засияла, когда я сказала ей, что поживу у нее, пока она не окрепнет.

3

Когда я с дорожными сумками в обеих руках подошла к двери квартиры, которая когда-то была и моей, то подумала, что надо было сразу же взять у матери ключ. Тем более что она ходила теперь медленно. На мой первый звонок в дверь реакции не было. Я позвонила опять, потом еще раз, и наконец дверь открылась. Передо мной стояла совсем другая Ольга Марковна. Та, что открыла мне дверь прошлым вечером, была с заплаканным лицом и вызвала во мне разлив жалости. Теперь же у матери был злой взгляд, и жалость к ней у меня пропала.

– Трезвонить-то зачем?! Нельзя было подождать? – отчитала она меня прямо в дверях.

– Дай мне тогда сразу ключ. Тогда этой проблемы не будет.

– Зачем это еще? Нет у меня лишних ключей.

– Дай мне тогда свой, я прямо сейчас пойду и сделаю копию.

– Этого еще не хватало. Я своих ключей никому не даю. И не хочу, чтобы кто-то делал их копии, – заявила мать, так и не сдвинувшись с места. Она стояла за входной дверью, я – перед ней.

– Может быть, тогда мне лучше не переезжать к тебе? – спросила я.

– Может, и лучше, – язвительно сказала Ольга Марковна и закрыла дверь перед моим носом.

Я отправилась обратно домой. Сумки были нетяжелые. С практической точки зрения – ничего страшного. Я, конечно же, была зла на мать, но, с другой стороны, я могла теперь со спокойной душой оставаться у себя.

Не прошло и часа после того как я приехала домой, как позвонила мать. Опять плач. И просьба вернуться к ней. Я могла сделать тысячу копий с ее ключей – только бы вернулась и осталась у нее. Сумки я, к счастью, еще не разобрала. Вызвав такси, я снова отправилась к Ольге Марковне. И у меня началась другая жизнь.

* * *

Разговор с матерью о внезапных изменениях ее настроения возник сам собой, когда я во второй раз предстала перед ней со своими сумками. Она начала его сама прямо в коридоре, как только за мной захлопнулась входная дверь.

– Не знаю, что со мной происходит. Как накатит какая-то злоба, я сама не своя. Ты уж не обижайся, ладно? – попросила она.

Было заметно, что она и сама страдала от этих накатов. Я предложила ей купить для нее что-то успокоительное, но она отказалась.

– Я против самолечения. В аптеке впихнут то, что им надо продать, можно только себе навредить. Такие лекарства должен выписывать врач.

Но идти в поликлинику она отказалась.

– Вызови врача на дом. Скажи, что я не могу ходить.

Я так и сделала. Участковая врачиха, которая пришла по моему вызову на следующий день, нас, конечно же, отругала: ходить Ольга Марковна как-никак могла. Наше «злоупотребление помощью на дому» сделало ее несговорчивой, и дело кончилось тем, что она направила мать в психдиспансер.

– У вас сотрясение мозга. Мозг не в моей компетенции. В психоневрологическом диспансере вам и выпишут все, что нужно для вашего мозга, – сказала она Ольге Марковне.

– Меня? В психдиспансер? Да вы что?! – возмутилась мать. И тем только укоротила визит своего участкового врача.

Психдиспансеры всегда были для матери заведениями с плохой репутацией. Приемные пункты шизофреников, не более того. Она не верила мне, что так это, наверное, и было в советское время, но сейчас психоневрологические диспансеры – просто отдельные поликлиники для всего того, что связано с психикой. Туда ходят, например, за справкой о состоянии психического здоровья для получения водительских прав или при приеме на работу, убеждала я ее. Там также дают консультации, когда возникают депрессивные настроения или стресс. И наконец мать согласилась со мной, что необходимость в успокоительных средствах в данный момент перевешивает все остальное.

– Только при условии, что они меня не возьмут к себе на учет. Всех, кто на учете в психдиспансере, могут в любой момент увезти в дурдом.

Я пообещала ей, решив, что это мелочь, о которой мать потом забудет.

* * *

Мне понравилась женщина-психиатр, к которой мы попали на прием. Ее звали Ада Петровна. Она умела терпеливо слушать, выдерживала верные паузы в верные моменты и располагала к себе спокойной уверенностью в себе и своем деле.

У Ады Петровны было еще и доброе сердце. Я почувствовала это в первые минуты ее разговора с матерью. Ее реплики звучали сочувственно, в них было простое человеческое участие, а не только профессиональная эмпатия врача – такое, во всяком случае, возникало впечатление. В Аде Петровне не было ничего от той иерархической культуры медицинского обслуживания, которое у нас распространено: врач где-то сверху, а пациент – снизу. Да и мать это, похоже, чувствовала: она ничему не сопротивлялась, на вопросы отвечала старательно, чуть ли не как школьница, и даже иногда улыбалась, что в последнее время стало большой редкостью.

Расспрашивая Ольгу Марковну, Ада Петровна заполняла анкету, что означало постановку на учет. Но мать это тогда не сообразила. Она была увлечена разговором с симпатичной собеседницей, интересующейся ее чувствами. Говорить о таких вещах, и говорить спокойно, с целью самоисследования, Ольге Марковне было несвойственно, но вот она неожиданно для себя это испробовала, и ей понравился такой акт самопознания.

Мы ушли из психдиспансера с тремя рецептами и отправились с ними в аптеку, находившуюся поблизости. Лекарства оказались там в наличии, и мы их сразу же получили. Это были успокоительные таблетки, пилюли для укрепления нервной системы и снотворные. И я и мать вернулись домой с чувством, что все у нас получилось как нельзя лучше. Ольга Марковна мне так это прямо и сказала по дороге, и я ее поддержала.

Но дома все пошло наперекосяк, а вечером и вообще произошла катастрофа. Новые лекарства мать не успокоили. Ее разочарование в них взвинтило ее до предела, и снотворное ей с первой таблетки тоже не помогло. Подействовала, и то с замедлением, лишь вторая таблетка.

4

Ольге Марковне не стало лучше от лекарств и на следующий день. Я отправилась к Аде Петровне опять, в этот раз одна. Мать вообще отказалась выходить из дома. Во время завтрака она разозлилась на свою левую руку, которая все делала не так хорошо, как правая. А когда встала из-за стола, то в ярости отбросила от себя оставленную рядом со стулом палку и шагнула без нее. К счастью, я успела ее подхватить, иначе бы она упала. До кровати Ольга Марковна дошла уже с палкой. И потом хотела только лежать.

* * *

Мне пришлось долго ждать, пока подошла моя очередь на прием к нашему психиатру. В тот день был наплыв посетителей, которые пришли в психдиспансер за справками. Очередь шла то быстро, то с промедлениями и наконец дошла до меня.

Ада Петровна доброжелательно выслушала меня и задумалась. Перед ней лежала учетная карта матери, но она заглянула туда лишь на секунду – свой вчерашний разговор с Ольгой Марковной она помнила еще хорошо.

– Ваша мама удивила меня своей полной готовностью делать все необходимое, чтобы избавиться от своего психического расстройства. Обычно эта готовность лишь частичная, а то и вообще отсутствует. Родственники приводят больных чаще всего по собственной инициативе, а те сами своих дисфункций не сознают или принимают их за что-то другое. Приходят к нам, поддавшись уговорам близких, а должной мотивации у них нет.

– А что, у моей матери настоящее психическое расстройство?

– Что значит «настоящее»?

– Ну, такое, с каким берут в психбольницы, – сказала я.

– В этом смысле оно настоящее.

Вчера о диагнозе речь не заходила. Я спросила, поставлен ли он.

– Да, я поставила предварительный диагноз. И вам как дочери я могу его сообщить.

Она произнесла три слова, которых я прежде никогда не слышала. А потом по моей просьбе перевела их на обычный язык как посттравматический поведенческий синдром, вызванный сотрясением мозга.

– У вашей мамы могут возникать иррациональные неконтролируемые страхи и болезненная подозрительность. Мы сможем это устранить, подобрав верное лекарство и установив его точное дозирование. Вот этим я и стану заниматься с вашей помощью.

От меня требовалось при необходимости покупать для матери новые лекарства, давать их ей по предписанию и сообщать о неожиданных эффектах, вызывающих у меня беспокойство.

– Ваша мама живет с вами? – спросила меня Ада Петровна.

– Вообще-то она живет одна.

– Это плохо, – сказала Ада и изучающе посмотрела на меня.

– Но сейчас с ней нахожусь я. Я буду у нее жить, пока ей не станет лучше.

– А вот это хорошо. Ей, с ее теперешним эмоциональным состоянием, не следует быть одной. Обращайтесь, если будут проблемы.

* * *

Ольга Марковна встретила меня радостно.

– Ты вернулась!

– Ну, конечно, вернулась. Я же ходила в диспансер за новым лекарством для тебя.

Я рассказала ей, что каждый реагирует на психотропные средства по-своему, и поэтому первое время мы будем пробовать разные лекарства, чтобы найти подходящее. Она слушала меня с детской доверчивостью и была рада тому, что все хотят ей помочь – и Ада Петровна, и производители лекарств, изобретающие все новые и новые средства, и аптеки, обеспечивающие больных всем самым лучшим, и я, ее дочь, на которую она может положиться. Я перестала быть эгоисткой и получала от нее только похвалу, которая временами становилась безмерной. Это был тревожный сигнал: если маятник ее внутренних состояний залетал слишком высоко в зону позитива, то в любой момент он мог сорваться и полететь так же далеко в другую сторону. Качание этого маятника стало определять мою новую жизнь.

* * *

Уже скоро были подобраны и подходящие для матери лекарства, и их дозирование. Да и не так уж много препаратов существовало от ее расстройства. Те же, на которых остановилась ее психиатр, ей так или иначе помогали, что уже было хорошо – ведь есть несчастные, кому уже ничто не поможет, как мне однажды сказала Ада Петровна.

Но срывы продолжались. После них у нас с Ольгой Марковной, как правило, наступало хорошее время. Мать становилась со мной доброй и сговорчивой, охотно говорила о своей жизни и даже начинала интересоваться чем-то другим. Или кем-то.

Об Элеоноре она речи не заводила. Меня это озадачивало, и раз я все же позвонила Аде Петровне, чтобы поговорить с ней о внезапной потере интереса Ольги Марковны к ее прежде горячо любимой младшей дочери.

– А где сейчас ваша сестра? – спросила она.

– Она уехала и отношения с нами сейчас не поддерживает.

Узнав, что у Ольги Марковны и Элеоноры был конфликт, Ада Петровна сказала:

– Я думаю, что поведение вашей сестры ее глубоко ранило. В таких случаях человек обычно или мстит за обиду, или избегает своих обидчиков. Ваша мама, конечно же, не стала думать о мести. Матерям несвойственно мстить своим детям.

Избегать своих обидчиков… Похоже, это было и про меня. Когда я переехала к матери, встал вопрос: где я поселюсь? По логике вещей я должна была бы занять свою комнату. Точнее, нашу с Элей комнату. Но стоило мне об этом подумать, как меня обдавало духотой. Я не только не хотела там жить, я не хотела даже туда заходить.

Я поселилась в гостиной. Там стоял диван, и я могла на нем спать. Мать не возражала. Я сказала ей, что в гостиной мне будет просторнее – «девичья», как папа называл комнату своих дочерей, была самой маленькой в нашей трехкомнатной квартире. Я и в самом деле уже отвыкла от тесных комнатенок. Кроме того, мой переезд к матери был временный и не на долго, как я тогда думала. Но если честно, перевешивало обстоятельство, что эту комнату всегда называла «своей» и Элеонора, а когда я ушла из дома, то она стала только ее.

Поселившись в гостиной, я так и не стала заходить в «девичью». И что примечательно, туда не заходила и мать. Этой комнаты в квартире словно не было.

5

Когда у нас с матерью наступало хорошее время, добрела не только она, но и я сама. И однажды в такой период я вспомнила о Матвее Глебовиче Снегирькове. Я не то чтобы о нем забыла, у меня просто первое время после переезда к матери не было ни времени, ни энергии заниматься чем-то другим, кроме как ее делами, ну и по мере возможностей еще и переводами. Валя стала давать мне теперь только несрочные заказы, но это не значило, что их можно было откладывать на неопределенное время. Так что очередь до Снегирькова все не доходила.

Был хороший день, мы с матерью пообедали, и я помогла ей лечь отдохнуть. Она могла уже обойтись и без помощи, но ей нравилось, когда я укрывала ее в постели одеялом, и я это делала. Когда она заснула, а я стала мыть посуду, то в очередной раз подумала о Матвее Глебовиче и решила наконец позвонить ему.

Его номера в моем мобильнике не оказалось. Я вспомнила, что звонила Снегирькову всего один раз, и это было с моего домашнего телефона. Лариса записала мне его координаты на листке, а куда потом делся этот листок, я уже не знала. Но я еще знала, где живет Матвей Глебович. И я отправилась к нему.

* * *

Снегирьков отнесся к моему визиту невозмутимо. Он провел меня в гостиную и указал на тот же стул за обеденным столом, где я сидела в прошлый раз. Я стала рассказывать ему в подробностях о своей встрече с его женой, ее новом облике, новом имени и положении в «Трансформаторе». Он выслушал все это бесстрастно, уставившись в стол. Когда речь дошла до письма и Матвей Глебович услышал от меня, что Парджама не захотела ничего писать ему в ответ, он отвел взгляд в сторону, шумно выдохнул и бросил в пространство:

– Я так и знал.

Какое-то время мы молчали. Потом Снегирьков посмотрел на меня и сказал с болью:

– Хоть бы что-то объяснила. А то и этим меня не удостоила.

– Она просила вам передать, что не станет вам препятствовать. Но помогать вам она не хочет, потому что сама она соединена с вами навсегда.

Тут Снегирьков вскинул на меня взгляд. Он был поражен.

– Так и сказала? – спросил он.

– Ну, может, не совсем такими словами, но по смыслу – так.

– А «соединена навсегда» – это ее слова или ваши?

– Эти слова ее.

Снегирьков перевел от меня взгляд в стол, и на его губах появилось нечто вроде улыбки. Мне стало от нее неловко. Это как если ты заходишь к кому-то в комнату, а он переодевается.

– Ну я пойду, – сказала я.

– Ах да, конечно, – рассеянно отреагировал Матвей Глебович и встал, чтобы проводить меня до двери.

* * *

В метро, по дороге к матери, мои мысли перескочили с отношений супругов Снегирьковых, оказавшихся далеко не заурядными, на Кира, а точнее, на наши с ним отношения. Тоже далеко не заурядные.

После моего переезда к Ольге Марковне мы с Киром общались только по телефону. Сначала чуть ли не ежедневно. В основном звонил он. Всякий раз Кир спрашивал, как идут дела. Но уже скоро я заметила, что его не интересовали подробности о моей изменившейся жизни. Стоило мне ими увлечься, как он в первый удобный момент переводил разговор на другое. Я стала лаконичнее. И суше. А наши телефонные разговоры становились все короче. И все реже.

Он хотел мне помогать. В первые дни Кир часто спрашивал, мог ли он быть мне чем-то полезен, но я всегда отказывалась. И Кир перестал предлагать мне свою помощь. Помогать мне – означало помогать матери, а она этого не любила. Мою помощь она из необходимости принимала, от других же ее не хотела. В результате все, что ей было нужно, для нее делала только я. И Кир незаметно отодвинулся в сторону. Меня это напрягало? Да нет, наша новая взаимоудаленность друг от друга сложилась по вполне понятным причинам. Я говорила себе, что это временно. А время шло.

* * *

По утрам я помогала матери встать с постели и одеться. Вечерами я помогала ей забраться в ванну и на всякий случай оставалась рядом. Я готовила для нас с ней завтрак, обед и ужин. Я ходила за покупками и лекарствами. Я убирала в квартире, искала в шкафах по ее просьбе вещи, листала для нее, когда ныло перетруженное запястье ее левой руки, рекламные буклеты из ее почтового ящика – она привыкла их просматривать. Были еще сотни других ежедневностей, которые мать не могла выполнять одной рукой, когда ею еще надо было держать палку, ручку, ложку, расческу и т. д. и т. п.

Время от времени я думала нанять домработницу, которая помогала бы мне также и с уходом за Ольгой Марковной. Но было бы мне спокойно на душе, если бы я заставила мать терпеть рядом с собой чужого человека? Да и с моим теперешним заработком я не могла бы платить за профессиональную помощь, другой же я не хотела. Были, конечно, еще и деньги, оставленные для матери Элеонорой, но я не желала ими пользоваться. В результате я отказалась от мысли о какой-либо поддержке со стороны.

Мать не только не хотела присутствия посторонних у себя дома. Она не хотела также делить меня с посторонними. Вечером, после приема снотворного, возвращая мне стакан с остатком воды, она всегда спрашивала: «Ты будешь дома?» и ждала от меня «да». Сказать «нет» означило бы согласие на дебаты о необходимости моего присутствия в квартире, даже когда Ольга Марковна спит, и в итоге не дать сработать снотворному.

У нас бывали дискуссии на эту тему и в дневное время. Мать часто упрекала меня, что я только и жду момента, чтобы от нее сбежать. Через какое-то время мне все же удалось с ней раз и навсегда договориться, что, когда она заснет, я буду без предупреждений выходить из дома подышать свежим воздухом. Если же мне надо будет куда-то уехать на весь вечер, я обязательно расскажу ей, куда и зачем. Мать уверяла меня, что сойдет с ума, если вдруг проснется и, полусонная, начнет меня звать, а дома пусто.

Если бы мне после дневного марафона с Ольгой Марковной захотелось выбраться из дома на весь вечер, то я бы поехала только к Киру или куда-то вместе с ним. Рассказывать матери о Кире я не желала. В результате я общалась с ним лишь по телефону. И только тогда, когда не валилась с ног от усталости, а такое в первое время было редко.

6

И у Ольги Марковны, кроме меня, не было другого живого общения. Ей никто не звонил, к ней никто не приходил. Соседи по лестничной площадке, с которыми у нее в прошлом были контакты, переехали, и теперь в трех квартирах рядом с нашей жили люди, которых мать не знала даже по имени. Я спросила ее раз о тете Нине, ее старой подруге, которую знала и сама. «Нет у меня никаких подруг», – резко ответила она.

О родственниках я и не спрашивала. Родственники имелись только у отца, мать же была единственной, кто чудом уцелел в бомбежку, в которую погибла вся ее семья. Она попала в детский дом и выросла там. А поскольку Ольга Марковна этого стеснялась, то сделала все возможное, чтобы никто из ее детдомовского детства не смог отыскать ее в ее взрослой жизни. Я, конечно же, и раньше знала, что она избегает встреч со своими «однокорытниками», как она называла тех, с кем вместе выросла, но не думала, что у нее, кроме собственных детей, никого нет.

Я ушла из дому, когда Ольга Марковна собиралась на пенсию. Как одиноко она жила, перестав работать, я узнала только сейчас. Шестнадцать лет у нее была только Элеонора. Теперь у нее была только я. И потому я очень удивилась, когда в ее квартире вдруг зазвонил телефон.

* * *

Это было после обеда, когда мать спала у себя в комнате. Я спешно взяла трубку. Мысли, что это могла быть Элеонора, у меня не было, но она могла появиться у матери, и я хотела это предотвратить. Ольга Марковна никогда не умела спокойно переносить свои разочарования, а сейчас особенно. А то, что ее ждало бы разочарование, я была уверена, поскольку пообщалась с Малгеру.

– Это Эля? – услышала я немолодой женский голос, который показался мне знакомым.

– Ее нет. А кто ее спрашивает?

– А ее мама дома? – продолжала спрашивать женщина, не пожелав назваться.

– Она сейчас не может подойти. С кем я говорю?

– Вы сами-то кто? Уж не сестра ли Эли?

И тут я поняла, кто звонит: это была Софья Ивановна, мать Федора.

– Как вы меня нашли? – вырвалось у меня.

– А я искала не вас. Я искала Элю. Я подумала, вдруг она уже вернулась в Москву. Я хотела ее спросить о Феде… Вас зовут… Дашей?

– Машей.

– Простите, Маша. У меня плохо с памятью. Значит, с мамой сейчас вы. Как она?

Софья Ивановна посочувствовала, узнав от меня о несчастном случае с Ольгой Марковной, и заговорила о другом.

– Вы мне говорили, что кто-то из ваших знакомых собирался поехать к Феде, чтобы поработать с ним на его гастролях. Он еще в Москве или уже у Феденьки?

Я вспомнила байку, которую рассказала Софье Ивановне в одну из наших встреч. Чего я только тогда не делала, чтобы получить от нее телефон ее сына и хоть что-то узнать об Элеоноре, но все было напрасно. Это воспоминание убило возникшее было сочувствие к Софье Ивановне, признавшейся мне, что Федор ей уже давно не звонит.

Не церемонясь с ней, я сказала Софье Ивановне, что тот мой знакомый передумал ехать к Федору и что я встретилась с ее сыном сама. Ну а поскольку она сразу же захотела узнать от меня подробности, я ей их безжалостно выдала.

То, что гастроли ее сына в Поволжье – вранье, я сказала ей еще в прошлый раз. Теперь же я подтвердила фактами, что Федор в настоящее время с головой погружен в восточную мистику и совершенно не интересуется своими мокшанскими корнями.

– Феденька мне этого не говорил.

– Тогда он вам многое не говорит.

– Сколько надо, столько и говорит, – вдруг осадила она меня.

– А вот то, что он теперь не музыкант, а гуру, он вам не сказал. Это, по-вашему, нормально?

– Гуру так гуру. Он никогда ничего плохого не сделает.

– Но вы ведь о нем беспокоитесь, верно?

– Меня беспокоит только Федино здоровье. У Феденьки всегда было слабое здоровье, – скороговоркой ответила она. Но безграничные материнские заботы о здоровье своих великовозрастных детей не то, что могло меня тронуть в тот момент. Я была тогда мстительна.

– Он теперь не Феденька, а гуру Мокшаф, с длинными волосами и бородой… – перебила я Софью Ивановну.

– Длинные волосы и борода у Феди были и в Москве, – в свою очередь перебила меня она. Но это прозвучало так беспомощно, что моя воинственность сразу пропала. Стать добрее я не успела: Софья Ивановна повесила трубку. А я почувствовала себя дрянью.

Я тотчас перезвонила Софье Ивановне, но она не взяла трубку. Потом я набрала ее номер еще пару раз, но она по-прежнему не отзывалась. Софья Ивановна не хотела больше со мной говорить. А я не могла все так оставить.

Тут проснулась мать. Я помогла ей встать и одеться, очистила для нее яблоко от кожуры и разрезала его на дольки, как ей это нравилось, сделала для нее чай и поставила на стол вазочку с ее любимым печеньем. А потом сообщила ей, что мне надо съездить на работу. Было невозможно предугадать, как Ольга Марковна отнеслась бы к истинной причине моего отсутствия, и я решила не рисковать. Из-за все еще остававшейся подозрительности ее реакция могла быть неадекватной.

Услышав, что я вернусь часа через полтора, мать нахмурилась, но сказала «ладно». И я поехала к матери Федора.

7

Я позвонила Софье Ивановне в домофон и, когда она откликнулась, принесла ей свои извинения. Выслушав их, она мне открыла.

Потом мы опять сидели у нее на кухне. Сидели недолго. Я заметила, что мои добавления к тому, что я ей уже рассказала о теперешней жизни ее сына, оставляли ее равнодушной. Я решила закруглиться и поинтересовалась, что она еще хочет услышать. Софья Ивановна лишь спросила, где находится «Трансформатор». Узнав, что он недалеко от городка Суржина, она заметила с чуть заметной улыбкой:

– Прямо у мокшанской земли.

Я поняла, что ей от меня больше ничего не надо, и ушла.

* * *

У метро было кафе с открытой террасой. Там сидело несколько человек, почти все с бокалом пива. Я пиво обычно не пью, но в тот момент соблазнилась. Села за свободный столик, заказала бутылочку бельгийского «Хугардена», любимого напитка шефа моей редакции в «Нашей газете». Это была всего лишь случайная ассоциация, никакой ностальгии. День был жаркий, народ вокруг – беззаботный, и мне не хотелось ничего другого, как посидеть в тени, потягивая пиво.

Пиво сразу же сделало мое тело тяжелее, а голову легче. Мне стало хорошо. Я даже вознамерилась заказать еще одну бутылочку, но взяла себя в руки, расплатилась с официанткой и пошла в метро.

* * *

Вернувшись домой, я застала Ольгу Марковну в гостиной. Она сидела на диване и смотрела прямо перед собой. Когда я вошла в комнату, мать не повернулась ко мне, и это был плохой знак. Я внутренне настроилась на ее отповедь и встала перед ней. Но и тогда она не посмотрела на меня.

– Что случилось? – спросила я. Она продолжала неподвижно сидеть, глядя в одну точку.

– Ну скажи же, наконец, что случилось? – опять спросила я и опустилась перед ней на корточки. Тут только она перевела свой взгляд на меня и, чеканя слова, произнесла:

– Ты сказала, что вернешься через полтора часа. Уже прошло два часа. Я извелась. Я начала думать, что с тобой что-то случилось. Как ты так можешь? Ты даже не позвонила мне и не предупредила, что задерживаешься.

Она сидела вся сжавшись, сухонькая, маленькая, и во мне тоже все сжалось. Я села рядом с ней на диван, взяла ее левую руку, покоившуюся на колене, в свою и стала говорить, что она напрасно волновалась. Но мать вдруг отпрянула от меня и выкрикнула:

– Ты выпила!

Это она уловила запах пива.

Теперь она вперила в меня свой взгляд. Ее глаза сузились, лицо покраснело.

– Значит, и ты прикладываешься, как он! Вот ведь что!

Я знала, что имею дело с больным человеком и надо реагировать иначе, чем в разговоре со здоровыми людьми, но не знала как. Я просто оторопело сидела рядом с ней на диване, теперь на расстоянии, а она, не встречая отпора, изливала на меня свою горечь и отчаяние из-за никчемности ее близких, и особенно моей, приговаривая «это его наследственность».

– Ты знаешь, что папа умер? – спросила я, когда услышала это в очередной раз.

Мать замерла, и я поняла, что она это не знает. Возникла немая сцена, ни она, ни я не двигались. Вдруг я увидела слезу, выкатившуюся из ее правого глаза. В нем появился блеск, левый же глаз у матери оставался матовым, без всякого выражения. Я почувствовала ее боль и одновременно подступавшие к моим глазам слезы. В следующий момент я поняла, что в боли, которую я видела у матери, не было печали.

– Значит, он для тебя «папа», а я для тебя «мать»! – выкрикнула она в ярости. – Я ведь слышу, как ты говоришь обо мне другим: моя мать то, моя мать се! Никогда не скажешь «мама»! Всегда только «мать»! Не нравлюсь я тебе, да? Не такая я, какой тебе хочется, так ведь? А ты вот поживи с пьяницей, как я, и посмотри, что станет с тобой самой. Не умер твой папа! Он сдох! Пьяницы сдыхают, а не умирают!

Мать стала задыхаться, и я побежала на кухню за водой.

Она выпила полный стакан и попросила еще один. А когда выпила до дна и тот, пошла в свою комнату. Я проводила ее до постели и хотела уложить, как обычно, но в этот раз она отказалась от моей помощи.

* * *

Ночью я проснулась от ее крика.

– Не притворяйся! Я знаю, ты не спишь! Ну ты и дрянь! Я схожу с ума, а ты притворяешься, что спишь!

Она стояла рядом с диваном, на котором я спала. Я лежала лицом к стене и не могла ее видеть. А когда я повернулась к ней, то вскрикнула от неожиданности. Всклоченные волосы, искаженное яростью лицо, полуосвещенное светом из открытой двери в коридор, темные глазницы.

– Поклянись мне своей собственной жизнью, – теперь уже торжественно заговорила она, – поклянись мне, что никогда не похоронишь меня рядом со своим отцом. Ни рядом с его могилой, ни на том кладбище, где его закопали. Никогда! Клянись.

– И как я должна клясться?

– Так, как я тебе сказала. Повторяй за мной. Клянусь собственной жизнью…

Дальше были в точности те слова, которые она только что от меня потребовала. Я заставила себя повторить их вслед за ней. «Больной человек, пусть будет, как она хочет», – говорила я себе. После моей «клятвы» мать успокоилась и пошла спать.

8

Я не видела своего отца мертвым. Я его не хоронила, не устраивала по нему поминки. В последний год своей жизни он снова запил и пил по-черному. Я перестала видеть его трезвым, когда приходила к нему. И стала приходить все реже.

В тот раз на звонок в дверь мне открыла баба Ляля, его соседка по квартире. Это была женщина с золотым сердцем, как она говорила сама, и грозным сопрано, как говорил о ней папа.

– А вашего папаши здесь больше нет, – сказала она. – Отгулял он тут у нас. Теперь с бесами гуляет.

Так я узнала о смерти своего отца.

Никто не стал меня разыскивать, когда папа заснул и не проснулся. Районная управа позаботилась, чтобы его похоронили на участке одного из кладбищ, предназначенном для бомжей и безродных. Когда я об этом узнала, меня одолело беспокойство, и оно не проходило. Я съездила на то кладбище, увидела холмик с дощечкой, где были написаны его фамилия и дата смерти, и мне стало совсем не по себе.

Я не из тех, кто ходит на могилы к родственникам. Я из тех, кто задается вопросом, зачем все эти могилы, если в наше время они так мало значат для живых. Так это было и для меня самой. Останки моего отца под холмиком на участке для невостребованных трупов моим отцом не были. Мой отец жил во мне, как жил. И не только в клетках моего тела, но и в моих мыслях. Тем не менее возникшее во мне беспокойство стало мешать моим внутренним диалогам с отцом, к которым я давно привыкла.

Мне сказали на кладбище, что я сама могу позаботиться о кресте и даже перезахоронить папу «нормально», если захочу.

Что мне было в его «нормальной могиле», на которую меня там подбивали? Но я успокоилась только тогда, когда выбрала место, которое мне понравилось, перезахоронила туда папу и оформила с администраций кладбища договор об уходе за его новой могилой. Сама я там больше не появлялась. Но теперь могла говорить с отцом, как прежде. Вот ведь как бывает.

* * *

Иногда мне становилось так тяжело с матерью, что я бежала от нее. Выходила на улицу, шла по ней до перекрестка, сворачивала там направо, потом двигалась до следующего перекрестка и снова поворачивала направо, чтобы дальше выйти на свою улицу с другой стороны от нашего дома. На это хождение по кругу, а точнее – по квадрату, уходило полчаса. Иногда, чтобы успокоиться, одного квадрата было недостаточно, и я выхаживала два.

Во время такого хождения было важно оторваться от мыслей о матери. Я заставляла себя разглядывать прохожих, проезжавшие мимо машины, деревья. И такое переключение внимания на внешний мир мне помогало. Раз я испробовала «медитативную ходьбу», которой научилась в «Трансформаторе». Оказалось, что она может на меня хорошо действовать и в Москве. В результате я стала практиковать ее во время своих побегов из дома все чаще. Сидеть и медитировать в квартире у матери я не могла, другое дело – ходить с фокусом внимания на собственном дыхании или на ощущениях в ступнях при каждом отдельном шаге. Это освобождало меня от мыслей, которых я не хотела.

Первое время мать злилась на меня из-за моих побегов, но потом согласилась со мной, что ходьба – более умный способ для снятия нервного напряжения, чем крик. Так что, когда я возвращалась к ней обратно, корка у ее обиды на меня становилась тоньше и обычно давала трещину при первом же акте доброй воли с моей стороны.

9

Раз произошел конфликт, который довел меня до слез, и после него Ольга Марковна загорелась желанием испечь мне пирожки с морковью, которые я любила в детстве. Я как раз собиралась в супермаркет, и она попросила меня купить муку и дрожжи.

– А это зачем? – спросила я.

– Узнаешь в обед, – ответила она.

– Если это для блинов, лучше будет купить блинную муку. Дрожжи тогда не нужны.

– Нет, это не для блинов, – сказала Ольга Марковна и хитро улыбнулась.

«Пирожки», – догадалась я. И невольно перевела взгляд на ее правую руку. Ольга Марковна уже не носила ее в косынке, но могла ею не все. Мать вспомнила о своей теперешней инвалидности, и ее взгляд погас.

– Надо же, я совсем забыла… – пробормотала она и стала смотреть в пол.

– Да бог с ними, с пирожками! Я их уже не люблю.

Она сморщилась, как от неприятного звука.

– Ну зачем ты это говоришь!

Конечно, я соврала.

– Ты любила пирожки с морковью не меньше меня, – добавила мать, не поднимая глаз. – Когда что-то любишь в детстве, это не пропадает.

Я и забыла, что эти пирожки мы любили вместе. А маленькая Элька их не жаловала.

– Я бы испекла их сама. Но я никогда еще ничего не пекла. И тесто я делать не умею, – сказала я.

От этих слов мать воспряла духом.

– Я тебя научу! У тебя все получится! – стала убеждать она меня.

И я научилась от нее в тот раз месить тесто, лепить эти ее пирожки и жарить их сразу на нескольких сковородках. Изначально это было для меня актом самопожертвования, а потом суета с пирожками стала даже нравиться. Мать же была рада меня учить. Она вообще это любила – всех всему учить. В тот раз мне это на нервы не действовало.

* * *

Правая рука Ольги Марковны действовала все лучше, и она уже почти не хромала. Что касается ее физического восстановления, то многое стало быстро меняться к лучшему. Но я все еще должна была оставаться жить у матери: у нее по-прежнему были проблемы с головой, а некоторые из них даже стали обостряться.

Ольга Марковна все чаще путалась в словах и употребляла их как-то по-своему. Говорила, например, «я сейчас возвышенная», имея в виду, что она в данный момент выше всяких мелких забот или обид. Ее память слабела с пугающей скоростью, и начали появляться странности мышления. Раз она стала меня уверять, что я ее младшая дочь. Когда же я спросила, а кто тогда ее старшая дочь, то услышала, что она так и не родилась.

Психиатр Ада Петровна говорила, что такое бывает после сотрясения мозга, и не видела оснований назначить МРТ. Можно было сделать это исследование за свой счет, что я и предложила Ольге Марковне, но она наотрез отказалась. Мать когда-то увидела по телевизору капсулу, в которую задвигается пациент при МРТ, и уже одно воспоминание об этом вызывало у нее удушье.

После больницы мать вообще отказывалась от всех исследований и посещений медицинских учреждений. «Я не хочу продлевать свою жизнь, и никто меня не заставит», – говорила она. Ада Петровна, расположившая ее к себе с первого раза, была и оставалась единственным исключением. Мать получала от своего симпатичного психиатра все новые рецепты на лекарства, которые делали ее спокойнее, и ничего другого не хотела.

10

Со временем я могла неплохо справляться с нашими конфликтами и стала свободнее, когда хотела отлучиться по своим делам. Но это была не та свобода, к которой я привыкла. Я все же должна была многое делать с оглядкой на мать. Уехать куда-то на выходные было по-прежнему невозможно. Ольге Марковне иногда бывало страшно по ночам, и, внезапно проснувшись, она звала меня. Раз мне очень хотелось спать, и я долго к ней не подходила. Думала, может, она сама справится. Но она уже скоро совершенно вышла из равновесия, и я с трудом ее потом успокоила.

Некоторые особенности характера Ольги Марковны, которые я плохо переносила, в ее новом состоянии усилились. В том числе и эта: давать поучительные советы. В юные годы я от них отмахивалась, теперь же они могли довести меня до белого каления.

Чаще всего это были короткие поучения: ложись раньше спать, будь разборчивее со знакомыми, купи себе витамины, проверь свое зрение и т. д. и т. п. Первые дни я просила ее перестать мне советовать в спокойном тоне. Это не действовало. Наставления продолжали сыпаться, одни и те же советы повторялись много раз. Я начала взрываться, наши конфликты участились. Главное, я не понимала, почему она не кончает со своими советами, хотя и видит, что они мне не нужны.

– Потому что это нужно ей самой, – сказала мне Вероника, когда я в один из своих тяжелых дней рассказала ей об этой проблеме. Она мне тогда помогла понять суть дела.

А дело было в том, что моя мать со свойственным ей ожесточением сопротивлялась своей никчемности. С исчезновением Элеоноры она чувствовала себя совершенно никому не нужной и потому хваталась за каждую возможность показать, что она еще может что-то значить. Так она вела себя и со мной. Да, она не думала о том, что нужно мне, этого она и раньше не умела. Но и я, получилось, не думала о том, что нужно ей, кроме очевидной помощи в быту. Счет стал 1:1.

Ее властность выглядела теперь жалкой воинственностью, и я готова была реагировать на нее иначе, чем в юности, но мешала досада. Досада обволакивала мое сердце, и его ничто не задевало. Но иногда эта досада улетучивалась, и я могла сочувствовать матери даже до слез. Эти слезы я ей, конечно же, не давала увидеть.

Я в тот раз спросила Веронику:

– Ну а мне-то что делать с ее советами, если они выводят меня из себя?

– Опережайте свое раздражение словом «спасибо». Дарите маме свою благодарность, – ответила она. Прозвучало это в моих ушах пафосно и вызвало у меня ту же реакцию, как на кислые яблоки. Хотя это был, в сущности, очень даже неплохой совет.

– Как мне подарить то, чего у меня нет? – спросила я Веронику.

– Ну так сыграйте свою благодарность.

– Играть я не умею.

– Сыграть благодарность – самое простое из всего, что можно сыграть.

И я согласилась с Вероникой. Но уж чего я не умела, так это играть со своей матерью.

11

Вероника… После «Трансформатора» я с ней долго не общалась. Она просила меня позвонить ей после встречи с Элеонорой и рассказать, как все было. Я ей это пообещала, но обещание не сдержала. Во мне зависла обида на Андрея, и ее тень упала на его мать.

К тому же мне не хотелось больше говорить об Элеоноре. Да и что существенного я могла бы ей рассказать после того, что она наверняка уже услышала от своего сына? Я ушла от Элеоноры с набором тех же чувств, что и он. А все другое, что осталось у меня от той встречи, я хотела оставить только для себя.

И вот как-то раз мы с матерью смотрели вместе по телевизору старый советский фильм с участием Вероники Семшалиной. Мать ушла с головой в этот фильм – там было все, что ей всегда нравилось: споры главных героев о чести и бесчестии, красавец лейтенант, который всегда на высоте, и, наконец, ее любимая актриса. А я снова вспомнила о своем невыполненном обещании Веронике. Обида на Андрея у меня к этому времени уже угасла и больше не была помехой, но мешало другое: мне стало неловко звонить Семшалиной из-за долгого молчания.

После просмотра фильма мы с матерью поужинали, и она, почувствовав усталость, пошла спать. Была суббота, а значит, в «Ангро» кто-то выступал, и среди публики могла быть Семшалина. Как только я об этом подумала, так сразу же почувствовала прилив энергии. Удостоверившись, что мать спит, я переоделась и отправилась в «Ангро». Я могла уже вполне спокойно оставлять мать дома по вечерам. Ольга Марковна принимала более сильные снотворные, и можно было рассчитывать, что она не проснется в первые три-четыре часа.

* * *

Выступала молоденькая певица. Ее нежный девичий голосок и песенка оставили меня равнодушной, чего нельзя было сказать об Андрее. Он сидел поблизости от певицы и аккомпанирующих ей двух гитаристов и не спускал с нее глаз, а когда она кончила свою песенку, стал ей воодушевленно аплодировать. «Новая пассия», – подумала я.

Ну а что я хотела? Чтобы он продолжал страдать из-за Элеоноры? Да нет, этого я не хотела.

Чуть в стороне от Грохова я обнаружила Веронику.

– Маша! Как я рада тебя видеть! – воскликнула она, когда я предстала перед ней, и пригласила сесть за ее столик.

– Как тебе Симочка? – поинтересовалась она, имея в виду певицу.

– Да никак, – ответила я.

– Андрей считает ее своим новым открытием.

Зазвучала очередная песенка, а после нее начался перерыв. Певица Симочка и Андрей сразу же вместе ушли в служебную часть. И это было хорошо: я могла поговорить с Вероникой наедине.

– Вы уже, конечно, знаете от Андрея, что произошло с Элеонорой, – начала я.

– Он мне только сказал, что она очень изменилась. И что с ней все в порядке. Рассказывать в подробностях о своей встрече с Эленькой он не захотел.

Это ее «Эленька» меня задело. Не стало Эленьки, появилась Симочка, жизнь идет. Похоже, Вероника только тут и увидела, что я была не такой веселой, как все вокруг.

– Так что же все-таки произошло с Элеонорой? – спросила она, теперь вся внимание.

Я увидела, что она действительно хотела это знать. Но что я могла ей рассказать? И сколько? Она почувствовала мою растерянность.

– Прости за настырность, – смутилась она.

Меня это тронуло.

– Элеонора сейчас другой человек – сказала я. – И настолько другой, что мне даже странно говорить о ней, как об Элеоноре. Хотя я поэтому и искала вас. Я ведь обещала вам…

– Ах, неважно, – перебила она меня. – Обещание было тогда, когда ты еще не видела свою сестру. У меня тоже было такое: вдруг тот, кого знаешь, становится совершенно другим. Один мой друг перенес инсульт и стал как малый ребенок. Когда я увидела его в больнице, то онемела от ужаса. Но ничего, потом я привыкла к этой метаморфозе и стала узнавать в том «ребенке» чаровника, с которым не раз играла. И ты привыкнешь к новой Эле.

Она действительно ничего не знала. Мы сидели в кафе, где все пили, ели и смеялись. Посвящать ее в новую жизнь Элеоноры мне хотелось все меньше.

– Да-да, – согласилась я с ней, и Вероника перевела разговор на меня. Я сказала, что живу сейчас с матерью.

– Вам Эля о ней что-нибудь рассказывала? – поинтересовалась я. Оказалось, что нет.

– Как мама? – спросила Вероника.

– Да так, по-разному, – уклончиво ответила я. На лице у Вероники появилось беспокойство. Оно было таким искренним, что я ей все выложила как есть.

– Что для тебя сейчас особенно трудно? – спросила она, когда я кончила свой рассказ об Ольге Марковне.

Тут я и рассказала ей о ее наставлениях и поучениях, а она мне – о благодарности как подарке. А сказала она так, потому что до сих пор терзалась, что сама не сделала нечто важное для своей матери. Правда, это было совсем другое.

– Когда мама была близка к тому, чтобы оставить наш мир, с ней была рядом только сиделка, которую мы для нее наняли, – рассказала мне Вероника. – Я находилась на съемках, моя старшая сестра была за границей, младшая уехала в отпуск. Сиделка смогла дозвониться только до меня, когда мама стала, как выразилась эта женщина, капризничать. У мамы вдруг возникло желание, чтобы ее дочери стали теперь читать ей перед сном. От сиделки она этого не хотела, каждый вечер это должен был быть кто-то из ее детей. Мама просила вызвать к себе то одну из нас, то другую, то третью. Такое вот у нее появилось странное желание. Ну а поскольку она временами становилась чумной от лекарств, то все уже перестали воспринимать всерьез ее странные желания. Так это было и с ее последним желанием. Я тогда была не так далеко от Москвы и могла бы приехать, но не приехала. Знать бы, что это мамино желание было последним… Но этим себя не утешишь. Надо было просто дать ей то, что она просила.

– Не знаю, могу ли я это – что-то дать, не думая, надо это или не надо, – сказала я.

– Ты можешь, – сказала Вероника.

Так часто говорят тем, кто на исходе сил. Это как похлопывание по плечу. Похлопывания по плечу я не люблю. «Неужели я стала такой жалкой» – подумала я. Ну и что? Я почувствовала, что мне все равно, кто и как меня видит, в том числе и Вероника. И мне понравилось это ее «просто дать».

К нам подошли Андрей и Симочка, которая должна была снова выступать. Вероника переключила свое внимание на них, и я ушла.

12

Когда я ехала в метро обратно к матери, то задалась вопросом: а разве Кир еще не вернулся? Последний раз он звонил мне месяц назад. Он тогда был занят подготовкой к двухнедельному свадебному проекту. Сначала это должна была быть съемка на бракосочетании, потом фоторепортаж из свадебного путешествия по Перу. Кир уже должен был быть в Москве. Он обещал позвонить мне сразу же, как вернется, но от него до сих пор ничего не было слышно. Может быть, что-то случилось?

Мне стало беспокойно от этого вопроса. Я вышла из вагона на следующей же станции, села там на скамью и набрала номер Кира.

Включился автоответчик, и я услышала его голос. Звучал знакомый мне текст о его отсутствии, а меня обдало теплой волной. После приглашения оставить свое сообщение я попросила Кира дать мне о себе знать. А потом села на следующий поезд.

Когда я добралась до своей станции и поднималась на эскалаторе к выходу из метро, мой мобильник зазвонил. «Кир!» – обрадовалась я. Но оказалось, что это была реклама. Я разозлилась и отключила свой телефон. Было уже поздно, и раз Кир сразу мне не перезвонил, то сделает это только завтра.

* * *

Ну а следующий день выдался у меня суматошный, и я забыла включить мобильник. Это обнаружилось лишь в понедельник днем, когда я заехала к Вале. Оказалось, что она искала меня утром по срочному делу, но не смогла связаться.

Когда я включила свой мобильник, то увидела, что вчера мне звонили и Кир, и Вероника. Они оба оставили сообщения на автоответчике. Я прослушала их, когда шла из «Дубравы» к метро. Первым был Кир:

– Маша, у меня все нормально. Решу одну личную проблему и позвоню тебе. Пока.

Мне стало душно от этих слов. Я тотчас перезвонила Киру. Снова был автоответчик, и я сдалась.

Вероника тоже была краткой. Ей надо было мне что-то сказать, и она просила ей перезвонить, что я и сделала.

– Было бы удобнее, если бы ты ко мне заехала, – сказала Вероника. Я пообещала быть у нее уже сегодня вечером, когда мать ляжет спать.

* * *

Я приехала к Веронике, и она рассказала мне, что после нашей встречи в «Ангро» у нее был разговор с Андреем об Элеоноре. В этот раз он рассказал ей больше. И прежде всего о ее новой роли – роли жрицы, как он выразился.

– Он увидел в ее поведении актерскую игру? – спросила я.

– Что-то в этом роде. Во всяком случае, так я его поняла.

– Не думаю, что это игра. Это у нее всерьез.

– Ты уверена?

– Нет, конечно. Но еще меньше я уверена, что это всего лишь игра.

– О! – тихо и коротко воскликнула Вероника и отвела от меня взгляд.

– Да и зачем ей было играть передо мной?!

– Ну, мало ли какие у нее могли быть цели… Например, чтобы ты потеряла свой пыл вернуть ее домой и побыстрее уехала обратно, – сказала Вероника.

– И вы думаете, что она ради этого даже побрила голову?

– Но не ради же просветления под руководством гуру, который был ее партнером в ресторанной халтуре! Ты же сама знаешь, что она Федора прежде ни во что не ставила.

Меня удивило, что всегда сдержанная Вероника говорила теперь в таких выражениях о моей сестре и любимой женщине своего сына. Конечно, теперь уже бывшей любимой женщине, но все же… Ее деликатность я как раз очень ценила.

Она увидела мою растерянность.

– Извини за резкость. Просто когда Андрей вернулся от твоей сестры, на нем лица не было. Мне все еще больно за него, – сказала Вероника.

– К счастью, теперь у него есть Симочка, – отомстила я.

Вероника отреагировала на мою месть своей обычной мягкой полуулыбкой и спросила:

– Ты собираешься еще что-то предпринять, чтобы помочь сестре?

– Вы имеете в виду, чтобы вернуть ее в прежнюю жизнь? А чем она была так хороша, ее прежняя жизнь?

– Ну, это все же лучше, чем зайти в тупик и там остаться. Главное сейчас для Элеоноры – выйти из тупика.

– Я не знаю, в тупике она, или… – начала я и запнулась. Если это не тупик, то что это? Как определить теперешнее внутреннее состояние Элеоноры? С чем его сравнить?

Вероника смотрела на меня выжидающе, и я попробовала ей объяснить, почему мне сейчас сложно говорить об Элеоноре.

– Я попыталась ее понять и пришла к выводу, что у меня это не получится, если я буду исходить из своих воспоминаний о ней в детстве и юности. Я думаю, что вообще должна перестать относиться к ней как к младшей сестре и не считать себя во всем впереди нее. Ведь по внутренним параметрам все может быть теперь как раз наоборот…

– И у тебя есть причины так думать? – спросила Вероника.

– Она пошла дальше меня в своем желании изменить собственную жизнь. По-моему, это говорит о многом. О чем, пока сказать не могу…

Вероника коснулась моей руки, словно предупреждая, что скажет что-то неприятное, но необходимое.

– Но ведь твоя сестра попала в секту, – напомнила она мне.

– Андрей рассказал вам что-нибудь о «Трансформаторе»? – спросила я.

– Только то, что это закрытая территория и он чудом смог туда попасть.

– Это не совсем так. Там просто устанавливается особый порядок во время ретритов. Он нужен, чтобы ретритерам ничего не мешало.

– Ретриты – это что?

– Это периоды уединения для медитаций. Они проводятся в «Трансформаторе» по правилам буддийских монастырей… – начала было я, но Вероника замахала на меня руками.

– Не надо, не надо. Я и знать об этом не хочу. Секты остаются сектами, Восток – Востоком. Какая же это дурацкая мода – подражать Востоку. Надо держаться своих традиций. И тогда не будет ни бритых голов, ни брошенных матерей. Могу себе представить, как вашей маме сейчас тяжело. Она ведь очень любит Элеонору.

– Ничего, она справится, – сказала я, надеясь, что на этом мы остановимся. Этот разговор мне не нравился. Но Вероника стала расспрашивать меня о душевных переживаниях Ольги Марковны. Как потом оказалось, ради этого она и позвала меня к себе.

– Твоя мама верующая? – спросила вдруг Семшалина.

– Нет, – с уверенностью ответила я.

– Я хочу тебе кое-что предложить, – сказала Вероника. – Только ты не пугайся, ладно?

Я пообещала.

– Давай я схожу разок с твоей мамой в церковь. Я думаю, это то, что ей сейчас больше всего нужно.

Предложение Вероники привело меня в недоумение, и она это заметила.

– Я вижу, что ты о таком и не думала. А я испытала на себе, как помогает разговор со священником, когда тебе трудно. В моем храме служит замечательный батюшка, отец Евгений. Давай устроим твоей маме разговор с ним. Пока только просто разговор. Я попрошу отца Евгения поговорить с ней, а ты уговоришь ее с ним встретиться, хорошо?

– Не думаю, что это получится. Моя мать росла в детдоме и наверняка некрещеная.

– Неважно. Я и сама была некрещеная. А вот поговорила с отцом Евгением пару раз и приобщилась к церкви. И с твоей мамой может так случиться. Это будет для нее самое лучшее.

Мне стало неловко. Ну почему даже такие мудрые женщины, как Вероника, так по-детски верят в «самое лучшее» для всех? Понятно, она хочет помочь, но… Тут мне вдруг пришла в голову мысль, показавшаяся гениальной. И я предложила Веронике другое:

– У матери через неделю день рождения. Вы ее любимая актриса, и она будет счастлива, если вы ей позвоните и поздравите.

Вероника согласилась. Но добавила к этому свое:

– Если будет к месту, я сама ей тогда предложу поговорить с отцом Евгением.

13

В свой день рождения Ольга Марковна проснулась раньше меня. Когда я встала и вышла в коридор, то услышала ее голос на кухне. Было похоже, что она была зла на весь белый свет. Я решила пока подождать с поздравлениями и пошла принимать душ. Когда же я вышла из ванной, матери дома не оказалось. Теперь она стала ходить в магазин сама, и я подумала, что она ушла за покупками.

Ольги Марковны долго не было, а когда она вернулась, то я не увидела у нее в руках ни продуктовой сумки, ни магазинных пакетов. А в ее взгляде не мелькнуло и фотона приветливости при встрече со мной в коридоре. Она мельком посмотрела на меня, переобулась в домашние тапочки и сразу же пошла на кухню. Я подождала, оставаясь в коридоре, позовет ли она меня к себе. Но этого не последовало, и я сама пошла к ней.

Увидев меня, мать напряглась. Ее взгляд пробуравил меня насквозь, но я уже перестала на такое реагировать. В руках Ольга Марковна держала кастрюлю, и я подумала, что она собирается варить себе перловку, которую часто ела на завтрак.

Шагнув к ней, я увидела в кастрюле множество стеклянных осколков. Один из них был довольно большой, и я узнала в нем часть ее любимого хрустального стакана, который она очень берегла и потому редко им пользовалась. Значит, она утром разбила этот стакан, а осколки собрала в подвернувшуюся под руку кастрюлю. Но не успела я открыть рот, чтобы на это отреагировать, как мать закричала на меня:

– Что ты все ходишь за мной?! Оставь меня наконец в покое!

И я отправилась обратно в гостиную, чтобы вернуться к переводу, которым тогда занималась. Прошло какое-то время, и в гостиную вошла Ольга Марковна. Ее взгляд заметно подобрел. В руках у нее был склеенный стакан.

– Вот, смотри, как получилось, – сказала она с гордостью. – По-моему, хорошо. Трещин почти не видно.

– Да, неплохо, – сдержанно отреагировала я. Бывали случаи, когда мать что-то хвалила притворно, чтобы испытать меня на честность, и если я ей поддакивала, то обличала меня в лицемерии.

– Ну не обижайся на меня, – сказала она. – Я была зла на себя. Этот стакан всю жизнь со мной. Его нельзя разбивать, а я разбила. И клей у меня еще засох. Пришлось идти за клеем. Но в нашем чертовом районе разве найдешь клей для стекла! Пришлось ехать на рынок. Пока автобус ждала, пока на рынке палатку с хозтоварами нашла, день и прошел.

И только я собралась ей сказать, что ее день рождения еще только начался, и поздравить ее с ним, как в коридоре зазвонил телефон. Мать осторожно поставила свой драгоценный стакан на стол и пошла взять трубку.

Я слышала через оставшуюся открытой дверь, что и как она говорила.

Сначала недоверчиво:

– Да, это я.

Потом растерянно:

– Здравствуйте.

Вероника! Это должна быть она, кто же еще? Так оно и оказалось.

Затем, по всей вероятности, последовало поздравление Вероники с днем рождения, и в коридоре стало тихо. А потом я услышала голос матери, который бесстрастно произнес только одно слово:

– Спасибо.

Вслед за этим она положила трубку.

Когда Ольга Марковна вернулась ко мне в гостиную, ее лицо снова было злое.

– Это ты подстроила?! Как ты могла!

Сначала я решила, что звонила все же не Вероника. Не могла связать с ней реакцию матери на этот звонок.

– Что это было? Опять какая-то реклама? – спросила я первое, что пришло в голову.

– Не притворяйся! Ты знаешь, кто это был! Это ведь ты дала мой телефон Семшалиной? Не отпирайся теперь!

Я и не собиралась отпираться, я опешила. Чего-чего, а такой реакции на звонок Вероники я никак не ожидала. Может, она сразу стала говорить о церкви?

– Да, я дала ей твой телефон, – сказала я. – Она захотела поздравить тебя, когда услышала от меня о твоем дне рождения. Я хорошо знакома с Вероникой Семшалиной и недавно была у нее в гостях…

– Почему же ты мне никогда не говорила, что знакома с нею?! – перебила меня Ольга Марковна.

– Да просто не пришлось к слову. Так вот, когда я у нее была, Вероника узнала, что я сейчас живу у тебя…

– Опять врешь! – с растущей яростью продолжала разоблачать меня мать. – Ты ее купила. Ты думаешь, я не знаю, что сейчас можно все купить? Да об этом пишут во всех газетах! Хочешь – Пугачева придет к тебе петь на день рождения или похороны, хочешь – Малахов, только заплати. Сколько ты ей заплатила, говори!

У матери сморщилось лицо. Мне показалось, что сейчас будут слезы, но она сдержалась и сказала с болью:

– Я тебе не старуха у разбитого корыта, чтобы утешать меня Семшалиной! Да как ты могла меня так унизить!

– Но ты же ее любишь. Вот недавно с удовольствием смотрела ее в фильме…

– В фильме – да. Но мне не надо, чтобы кто-то вытаскивал ее для меня из фильма и заставлял ее желать мне здоровья. У меня со здоровьем все нормально.

Я еще попыталась ее переубедить. Я сказала матери, что мое знакомство с Семшалиной – чистая правда и что я ее не стала бы никогда покупать, а Вероника не стала бы продаваться. Я сказала ей также, что Вероника Семшалина – мать хозяина кафе, где по выходным пела Элеонора. Лучше бы я этого не говорила.

– Ну и дочери у меня, – упавшим голосом произнесла Ольга Марковна. – Одна все врет, другая все скрывает…

С этими словами она двинулась к выходу. Я попробовала ее остановить, но она, не обращая на меня внимания, ушла к себе в комнату и закрылась там от меня.

* * *

Я не стала ничего предпринимать и вернулась к переводу. Но перевод не пошел. Создавшееся положение усугубляло еще и то, что у матери был день рождения, и оставить все так я не могла.

Сегодня у нас должен был быть праздник, я по этому случаю собиралась печь на обед ее пирожки с морковью, а потом отправиться вместе с ней, куда она захочет. А что теперь? В шкафу все еще лежал шелковый шарф ее любимого малинового цвета, который я собиралась ей подарить, но после провала сюрприза с Вероникой я была не уверена и в шарфе.

Ольга Марковна сама все поставила на место. Пробыв какое-то время в уединении, она снова пришла ко мне в гостиную.

– Не вздумай сама поздравлять меня с днем рождения. Свои дни рождения я больше не праздную. И ваши – тоже. Праздновать надо, когда есть что праздновать.

– И пирожки есть не будешь, если я их испеку?

Она подобрела у меня на глазах.

– Пирожки – это другое. Пирожки пеки!

* * *

Мои пирожки она похвалила, а потом предложила:

– Давай съездим на Ленинские горы. Посмотрим на Москву.

И перед ужином мы съездили на такси на Воробьевы горы, которые мать по-прежнему называла Ленинскими.

На Москву мы посмотрели мельком, а потом мать повернулась лицом к университету, стоявшему во весь свой огромный рост прямо перед смотровой площадкой, и оглушила меня своим признанием:

– Вот он, тот дворец, в который меня не пустили. Вместо него был детдом, а из детдома дорогу во дворцы было не найти. А как я хотела… Ты об этом знать не могла, но тоже хотела попасть в этот дворец. И попала. Это у тебя от меня. Твоя сестрица не захотела, как я ее ни подталкивала, а тебя и подталкивать было не надо. Я думала, что это она похожа на меня, а на меня похожа ты. Вот ведь как получилось…

Я растерялась.

– Ты забыла, я училась не здесь, а в инязе, – сказала я.

Она повернула ко мне и всмотрелась в мои глаза. Потом сказала:

– Не важно.

Моя поправка испортила ей настроение. Вид у нее стал усталый. Мы поехали домой и наскоро поужинали. А потом Ольга Марковна пошла спать.

14

Уже скоро был еще один день рождения. Мой. Мне стукнуло сорок.

Утром, когда мы с матерью начинали этот день, она вела себя со мной, как всегда. Но чаще, чем обычно, останавливала на мне свой взгляд, и в ее глазах появлялось что-то вроде меланхолии. Это привело меня к мысли, что она не забыла о моем дне рождения, но не знает, что должна делать. Шестнадцать предыдущих празднований она пропустила, и ей что-то мешает меня поздравить. Сделать это с учетом перерыва требует искусства общения, которым она не владеет.

Вот так это мне увиделось. И я решила ей помочь.

– Поздравляю тебя с твоим первенцем, – сказала я, когда она кончила с завтраком.

– Издеваешься?

– Нет. Во многих культурах принято поздравлять с днем рождения не только именинника, но и его родителей…

– Сорокалетие не празднуют! – заявила она мне гневно, одновременно вставая со стула. – Или тебе мало плохого?!

После завтрака Ольга Марковна любила полежать, и я было собралась проводить ее до постели, но она зло выкрикнула:

– Не ходи за мной!

Ольга Марковна ушла, а я осталась на кухне убирать со стола.

О суевериях, связанных с сорокалетием, я слышала. Но не думала, что мать может относиться к ним серьезно. Я решила, что она просто не знала, как ей реагировать на мой юбилей. Хотя Ольга Марковна и говорила, что дни рождения ей стали по барабану, но могла мучиться мыслью, что я в свое сорокалетие ничего не предпринимаю только из-за нее. Иными словами, мое вынужденное проживание у нее лишило меня моего праздника. Чувство вины вызывает боль.

Во всяком страдании, если не лежишь плашмя, есть что-то агрессивное, ничего особенного. Так я говорила себе, пытаясь поднять настроение. Ну, сегодня мой день рождения, ну, круглая дата, и что? Мелочь, да и только, после июньского землетрясения в моей жизни. Но настроение у меня было все же испорчено, и мне надо было что-то с этим делать. Вымыв посуду, я выпила еще одну чашку кофе и взбодрилась. Во всяком случае, этого было достаточно, чтобы взяться за перевод, которым я занималась в последние дни.

* * *

День шел дальше, как и все другие, пока прямо перед обедом не позвонил Олег, мой бывший муж. Это была неожиданность. Расставшись, мы практически не общались друг с другом.

Он поздравил меня, а я его.

Олег, как и Валя, был моим однокашником. Я училась с ним даже в одной группе. Уже на первом курсе он пришел в институт с тортом в день моего рождения, но оказалось, вовсе не для того, чтобы порадовать меня. Это был и его день рождения. То, что мы с ним родились в тот же год и в тот же день, нас тогда и сблизило.

– А что, если я прямо сейчас заявлюсь к тебе с букетом и тортом? Как ты на это смотришь? – спросил Олег, в настоящее время образцовый семьянин и отец троих детей.

– С ужасом.

Я рассказала Олегу о своих жизненных обстоятельствах и предложила ему чай с тортом в кулинарии-кафе за углом. Мы могли бы там посидеть, пока у Ольги Марковны будет сиеста после обеда. Так и договорились.

Положив трубку, я почувствовала прилив сил. Какая линия энергопередачи во мне заработала? Причин для предвкушения чего-то замечательного в чаепитии с Олегом у меня не было, а радостное возбуждение после его звонка осталось вплоть до нашей с ним встречи.

Наверное, во мне непроизвольно шевельнулась часть меня, которая в настоящее время была задвинута в угол. Олег – это почтальон из моего прошлого, когда я была яркой и рисковой. Мы с ним расстались друзьями, и остатки меня того времени, когда мы с ним жили вместе, беспрепятственно ожили во мне и подзарядили меня теперешнюю. А может быть, все дело было в неожиданности его звонка. Приятных неожиданностей мне последнее время не хватало.

Я увидела Ольгу Марковна снова лишь в обед. До него она из своей комнаты не выходила. Когда я сварила суп и позвала ее, мать сразу появилась на кухне, где мы всегда ели. Она стала теперь молчаливой и податливой. Я не сказала ей об Олеге, побоявшись снова испортить ей настроение. Услышав, что я собираюсь прогуляться, когда она пойдет к себе отдыхать, Ольга Марковна даже как бы обрадовалась.

* * *

Когда я вернулась после встречи с Олегом, мать еще была в постели, но уже не спала. Она просто тихо лежала с закрытыми глазами. Меня это озадачило: уж не тишина ли это перед штормом. Но шторма не последовало. День и дальше пошел спокойно.

Мне было хорошо с матерью как никогда. Она вдруг стала относиться ко мне с пониманием моих лучших намерений во всем, что я для нее делала, даже если это у меня плохо получалось. А после ужина сама вызвалась пораньше пойти спать. Да еще предложила не оставаться с ней дома вечером:

– Сходи куда-нибудь, развлекись.

Я никуда не пошла. Вернувшись от матери в гостиную, я выключила свет и легла на диван. Ничего не хотелось делать. Мысли вернулись к Олегу. Он располнел, у него появились залысины, и это почему-то меня задело. Я словно увидела воочию, что сорок лет – это много. Как ни посмотри, это половина жизни, а то и больше половины. И это относится не только к Олегу, но и ко мне лично. От этих мыслей сдавило грудь.

А потом позвонил Кир. Я, конечно же, заметила, что от него весь день ничего не было слышно. Я думала, что его молчание связано с той «личной проблемой», из-за которой он уже так долго ничего не дает о себе знать.

Поздравив меня, Кир сказал, что хочет вручить мне свой подарок.

– Какого габарита твой подарок?

– Уместится в кармане.

– Уж не кольцо ли? – спросила я с подстебом.

– Да бог с тобой.

– Тогда я предлагаю тебе вместе сделать мой квадрат. Если захочешь, даже два. Да и три можно.

Он знал, что я называю «квадратом». И согласился.

* * *

Во время первого квадрата Кир рассказывал мне один за другим смешные казусы во время свадебного путешествия в Перу, где работал, а затем и на свадьбах, на которых фотографировал потом, а я все ждала, когда же он перейдет к этой своей «личной проблеме». И вот мы снова вернулись к моему дому, а речь о нем так и не зашла.

– Еще один квадрат? – спросила я Кира. Он кивнул в знак согласия и поинтересовался моими новостями. Я тогда поведала ему о своем чаепитии с Олегом. Это мог быть короткий рассказ, но он как-то незаметно растянулся и полностью занял собой наш второй квадрат.

Кир знал об Олеге лишь то, что он мой экс, и я боялась, что без моих разъяснений он не поймет всех сложностей моих отношений с бывшим мужем, который вдруг сегодня объявился. В результате я выдала Киру массу подробностей, которые были, в сущности, лишними. Лишними для Кира. Для меня же они были важными. Как, например, тот факт, что Олег знал, как он мало для меня значил, но все же шесть лет ждал, что все изменится. А когда он, наконец, ушел к женщине, готовой оценить его в полной мере, то мне стало больно.

Все было непросто, повторяла я раз за разом, чтобы оправдать уместность моих воспоминаний об Олеге. И добавляла к ним все новые подробности. В том числе тот факт, что после развода Олег без раздумий оставил мне свою квартиру. Эту однушку купили ему родители после того, как он поступил в иняз.

Олег был единственный из моих знакомых, у кого было свое жилье, и после роковой ссоры с матерью я поехала к нему. Он был для меня «тосконос», как я с юным задором именовала людей, нагонявших на меня тоску. Я же ему, похоже, нравилась и могла рассчитывать, что он меня, ставшую бездомной, охотно приютит. И не ошиблась. Сначала мы с Олегом жили вместе как соседи, а потом срослись. Ну а поскольку мать Олега плохо переносила мое проживание в квартире ее сына, мы взяли и расписались. Когда же у него появилась другая, мы с ним развелись.

Под конец я сообщила, что у Олега сейчас трое детей, и уже хотела было перейти на свою грусть по поводу середины жизни, но не успела: мы снова дошли до моего дома, и Кир остановился. Он выглядел усталым, и тут я осознала, что он за весь наш второй квадрат не проронил ни слова.

– Прости, что заговорилась. Рта не дала тебе открыть.

– Все нормально. Я и хотел узнать твои новости. Да и твой рассказ был интересный, – сказал он со своей кривоватой улыбкой.

– А что твоя личная проблема? Ты ее решил? Давай добавим к нашим двум квадратам третий, и ты мне все расскажешь, хорошо?

– Прости, не получится.

С этими словами он достал из кармана коробочку, где была флешка.

– Здесь праздничный концерт для тебя. Я собрал его из своей любимой музыки. И, чмокнув меня в лоб, он ушел.

* * *

Вернувшись к себе, я вставила флешку Кира в своей лэптоп и слушала его концерт часов до трех. Там звучал Малер, которого он высоко ценил, и вместе с ним Шуберт, Лист, Рахманинов, Пярт, а между ними время от времени пел Леонард Коэн, которого Кир очень любил. Это был замечательный подарок. Но радоваться ему мешала неясность. Что сейчас происходило между Киром и мною, стало еще непонятнее. При этом я по-прежнему чувствовала, что не было ничего страшного. Уж во всяком случае, не настолько страшного, чтобы об этом беспокоиться.

15

Связано ли было одно с другим, не знаю, но сразу после моего дня рождения здоровье матери начало заметно слабеть. Она стала уставать все быстрее, а ее голова работала все хуже. Я не сразу поняла, что происходящие перемены необратимы. У нее становилось все меньше желаний, она все чаще равнодушно относилась к тому, что ее прежде радовало или злило. Это разливавшееся вширь безразличие стало настораживать меня больше всего остального. Я позвонила Аде Петровне, и она сама вызвалась посетить Ольгу Марковну на дому.

Когда Ада Петровна пришла к матери, а та ее не узнала, я поняла, что все серьезно. Уклончивые ответы нашего симпатичного психиатра на мои вопросы после осмотра Ольги Марковны только утвердили меня в этом выводе.

* * *

Я все собиралась позвонить Веронике Семшалиной и извиниться за дурацкое положение, в которое она попала из-за моей затеи с поздравлением Ольги Марковны, но так и не собралась. Вероника позвонила мне сама. Я услышала ее мягкий чистый голос, и откуда-то взялись силы, чтобы проговорить с ней чуть ли не целый час сразу же после моего дневного марафона. Мать спала, и такая возможность у меня была.

Мои извинения Веронике были не нужны.

– Я же понимаю, что твоей маме сейчас плохо.

Я объяснила ей в деликатных выражениях, что Ольга Марковна не первый раз реагировала неадекватно. И что это было из-за меня. Мать вбила себе в голову, что я купила звонок ее любимой актрисы, и обиделась на меня за это унижение.

– Я понимаю твою маму, – сказала Вероника. – Было задето ее чувство собственного достоинства.

Я также рассказала Веронике, что в тот же день произошло еще кое-что, что не дает мне покоя. Когда мы с матерью стояли у здания МГУ, она призналась мне, что хотела там учиться, но не смогла. Вместо нее там училась я, и она этому рада. Но в действительности все было не так. Я училась в инязе, так что сказала ей об этом. Моя поправка ее задела, и как-то так получилось, что с того момента она стала угасать. Теперь я думаю, что мне было лучше не влезать со своим инязом.

– А что она ответила, когда ты ее поправила? – спросила Вероника.

– Что это не важно.

– Так оно и было, я думаю.

– Но почему же у нее после моей поправки изменилось настроение и она захотела обратно домой? Пожаловалась, что вдруг устала. И эта ее усталость у нее с тех пор не проходит.

– Не думаю, что это из-за твоих слов. Не такие это сильные слова, чтобы влиять на здоровье. Не вини себя. Все наверняка серьезнее и глубже.

– Сегодня она не захотела есть. Не знаю, что с этим делать.

Вероника отреагировала не сразу.

– Не заставляй ее, – наконец произнесла она.

– Но как же не заставлять? У нее тогда вообще не будет сил.

Вероника опять сначала молчала, а потом ответила:

– Я представила себя на месте твоей мамы. Скажу тебе прямо, я бы не хотела, чтобы меня заставляли есть, когда я стану угасать… Я думаю, что, если близкий человек угасает, не надо чиркать спичками. Надо просто быть с ним рядом. А если в нем опять вспыхнет желание жить, тогда, конечно же, и хорошо кормить, и все остальное.

* * *

Ада Петровна выписала матери новое, более сильное лекарство, но оно вызывало у нее галлюцинации и бредовые состояния, так что пришлось вернуться к прежним средствам лечения. Они помогали Ольге Марковне все меньше, и настал день, когда она окончательно отказалась есть. В ответ на мой протест она только сказала, что так будет лучше, и потом уже никак не реагировала на мои увещевания. В этот день я решила связаться с Элеонорой.

Я набрала контактный номер «Лагеря внутренней трансформации», ожидая, что услышу голос Тани, но отозвалась другая девушка. Она не могла мне помочь выйти на прямой контакт с Малгеру. Я получила от нее стационарный номер секретариата, которого на сайте «Трансформатора» по-прежнему не было, и заверение, что мне там обязательно помогут.

Мне повезло, к телефону подошла Галина. Прошло уже несколько месяцев после моей поездки в «Трансформатор», но она меня сразу вспомнила. Я прямо сказала Галине, зачем я ищу Малгеру, и она пообещала передать ей, что состояние здоровья ее матери стало критическим.

Прошло несколько дней, и мне пришла эсэмэска со скрытого номера. Текст был такой: «Это, конечно, плохая новость. Но приехать сейчас я не могу. Не ищи со мной новых контактов, у меня все равно не будет возможности выехать в Москву в ближайшее время».

Ни обращения, ни подписи.

Я получила эсэмэс от Малгеру, а не от моей сестры. Малгеру и я были чужими людьми.

16

Ольга Марковна угасала медленно. Теперь она вставала с постели только по необходимости. Из лекарств принимала лишь снотворные и болеутоляющие. Когда она перестала есть, ее начали мучить боли в животе, и она из-за этого согласилась на простоквашу и сухари. Но и их ела совсем мало.

Ее любимым занятием стало лежать с закрытыми глазами. Она перестала чем-то интересоваться, в том числе своими любимыми телевизионными программами, хотя я и переставила в ее комнату телевизор, прежде стоявший в гостиной.

И вот наступило утро, когда Ольга Марковна не проснулась. Ее безжизненное тело ужаснуло меня, потому что выглядело муляжом. Это было тело моей матери, в котором не было ее самой.

Надо было заниматься похоронами, и это отодвинуло в тень значение происшедшего. Если бы кто-то спросил меня, что я чувствую, то, отвечая на вопрос, я и сама бы это узнала. Но рядом не оказалось никого, кто бы мог со мной об этом поговорить.

У меня имелся опыт перезахоронения, но похороны – это другое. Я никогда еще никого из близких не хоронила и не знала, что и как надо делать. Помог рассказ Вероники о похоронах ее матери. И особенно ее выражение: «похоронить достойно». «Это важно, когда хоронишь родителей достойно, какими бы они ни были», – произнесла она в тот раз, когда рассказывала мне о смерти своей матери. И я задалась целью организовать достойные похороны моей матери. Она была теперь моя, а не наша с Элей. Эли теперь не стало.

Я не должна была хоронить мать там, где был похоронен отец, это был исходный пункт. В поиске информации о московских кладбищах в интернете я оказалась на «Форуме скорбящих». Там были хорошие отзывы о кладбище на юго-западе Москвы, и я отправилась туда.

В здании, где располагалась администрация, было и бюро ритуальных услуг, которое тоже хвалили на «Форуме скорбящих». Я первым делом зашла туда. Из похоронных агентов был на месте лишь седой мужчина, назвавшийся Родионом Сергеевичем. Он напомнил мне дядю Митю и этим вызвал у меня доверие. В результате я согласилась на его предложение передать ему дальнейшие заботы и хлопоты.

Мне нужна была помощь. И помочь мне было некому. К Киру я обращаться не стала – была задета, что после моего дня рождения он снова пропал. Он даже не отозвался, когда я через несколько дней после нашей последней встречи тщетно попыталась связаться с ним и попросила его через его автоответчик перезвонить. Значит, помогать будет Родион Сергеевич.

Мы стали листать его каталог с похоронными принадлежностями, и я выбирала то, что выглядело строго и качественно. Родион Сергеевич называл мне цены. Они меня ужасали, но не останавливали.

– Вы будете хоронить свою маму по церковному обряду? – спросил он.

– Нет-нет, не по церковному, а… обычно. – Я не знала, как назвать похороны без отпевания в церкви. Светские? И что это тогда значит? Родион Сергеевич объяснил мне, что тогда прощание с покойными обычно проходит в морге, там есть для этого отдельное помещение.

Уже одна мысль о прощании с матерью в морге, где теперь было ее тело, сжала меня и даже оскорбила. Родион Сергеевич говорил о возможностях сделать это прощание, как он выразился, «ритуальнее», но при этом он назвал эту часть похорон «прощанием с телом», и я поняла: в морге это так и будет, только прощание с телом, что бы он ни предлагал.

У меня не было намерения прощаться с безжизненным телом моей матери, ее в нем уже не было. И что тогда делать? Тут мне вспомнилось, что однажды, ругая церковь, она сказала: «Единственное, что церковь хорошо делает, – это отпевание мертвых».

– Я все же хочу, чтобы было отпевание, – сказала я Родиону Сергеевичу.

– Ваша мама крещеная? – спросил он, пытливо в меня вглядываясь.

– А при чем тут это?

– Церковь отпевает только крещеных, и я уже сталкивался с недоразумениями, которые из-за этого возникали. Так как, будет отпевание?

– Так или иначе будет, – заявила я.

– Вы должны заказать его сами, – сказал Родион Сергеевич.

Он посоветовал мне сразу же, как мы закончим, отправиться в кладбищенский храм, чтобы это сделать. Я так и поступила.

* * *

В храме было пусто в тот момент, когда я туда зашла. Насупленная тетенька в церковном киоске, где продавались иконы, книги и свечи, а также принимались заказы на ритуальные услуги, первым делом выдала мне черный шарфик.

– Покройтесь. С непокрытой головой женщинам тут нельзя.

Я покорно водрузила шарфик на голову и сказала, зачем пришла.

– Мама крещеная?

– Да, – подтвердила я не моргнув глазом.

– Какое отпевание будете заказывать – по расписанию или отдельно?

По расписанию означало в определенные часы, одновременно с другими покойными. И опять меня овеяло холодом, как это было с идеей прощания с матерью в морге.

– Я хочу заказать индивидуальное отпевание, – ответила я.

– Значит, отдельное, – поправила меня тетенька и потом спросила: – Какой крест носила ваша мама?

– Православный, – решительно заявила я, думая, что это был вопрос на засыпку.

– Я имею в виду, золотой или какой еще?

– А что, надо золотой? – Этот вопрос вырвался у меня непроизвольно, она же еще больше насупилась.

– Как раз и не надо. Мы не можем запретить погребение с золотыми крестами, но не советуем. Сейчас участились случаи осквернения могил и выемки из них золота.

– Значит, теперь хоронят без крестиков? – на всякий случай решила уточнить я.

– Ну как же без крестиков! Наш батюшка просит хоронить с простыми крестиками, чтобы не привлекать к могилам воров. Возьмите этот, а мамин крестик храните дома, для себя.

Крестик, который она мне протянула, был жестяной и стоил копейки.

* * *

Достойные похороны – это, конечно же, и уведомление о них всех, кто знал покойного. Я нашла телефонную книжку Ольги Марковны, чтобы позвонить ее знакомым. Там обнаружилась масса телефонов. Все они были стационарные и, за малым исключением, семизначные, как это было когда-то. Я испробовала все номера под буквой «А», добавляя к ним то один, то другой код Москвы, но дозвонилась только до мужчины, известного моей матери по имени-отчеству, он же ее не помнил.

Тогда я изменила свой план. Я послала по электронной почте объявление о похоронах Ольги Марковны в «Российскую газету», которую ее поколение получало бесплатно и так или иначе читало. Затем я отпечатала это объявление в двух экземплярах. Один из них я прикрепила на доску объявлений районного отделения Союза пенсионеров, в мероприятиях которого Ольга Марковна когда-то активно участвовала, другой наклеила на почтовый ящик матери на первом этаже ее дома.

После этого я составила список из трех человек, кому имело смысл лично сообщить о ее кончине. Это была прежде всего ее подруга Нина Семеновна, которую я знала сама и звала тетей Ниной. К ней я добавила подругу Элеоноры Аню, потому что она с детства была вхожа в наш дом, и своего двоюродного брата Никиту, единственного из родни отца, кого жаловала мать.

Ну а потом я послала сообщение о похоронах Ольги Марковны Малгеру на электронный адрес «Трансформатора». Пусть знает, что ее мать умерла. И делает с этим что хочет.

* * *

Был еще один человек, кому я собиралась позвонить: Вероника. Этот звонок я оставила напоследок как самый легкий. Новость была плохой, но Вероника умела находить нужные слова в трудных ситуациях, а я хотела их услышать. К тому же я думала, что моя мать стала Веронике не безразлична, и решила позвать ее на похороны.

– Я тронута, что ты подумала обо мне, – сказала Вероника. – Я, конечно же, приеду. Где будет сбор?

Я сказала, что все соберутся перед отпеванием на площади у кладбищенского храма.

– Перед отпеванием? – переспросила с удивлением она. – Твоя мама все-таки крещеная?

Я стала что-то мямлить в том смысле, что она могла быть крещеной, но никому об этом не говорила, такое бывает. И что я купила вчера для нее крестик в кладбищенском храме.

– Тебя там разве не спросили, крещеная ли твоя мама?

– Да, спросили. И я это подтвердила.

– Ты можешь это предположить, но не подтвердить. Ты меня прости, Маша, но я на отпевание не приду. Так это не делается.

* * *

Мне было потом муторно. Ну, не придет Вероника, и что? Для кого я устраиваю эти похороны? Для матери. Что ей присутствие Семшалиной на ее похоронах? Она и при жизни не захотела с ней встречаться. А церковное отпевание для нее что-то значило. Вот и будет ей не Семшалина, а церковное отпевание. И я перестала думать о Веронике.

17

На площади у кладбищенского храма собрались все те, кому я лично сообщила о похоронах Ольги Марковны: тетя Нина, Аня и мой двоюродный брат Никита. С Никитой пришли его отец и брат, то есть мой дядя и другой двоюродный брат, которых я плохо знала. Их неожиданное появление на похоронах Ольги Марковны, ни разу не сказавшей о них доброго слова, меня тронуло. Была там еще и тетя Зося, работавшая уборщицей в районном отделении Союза пенсионеров. Только она и отреагировала на мое объявление о похоронах матери.

Родион Сергеевич тоже ждал меня у храма, куда должны были привезти из морга тело Ольги Марковны. Я с утра напилась настойки валерианы и пустырника, которую всю жизнь в трудные минуты принимала моя мать, чтобы спокойнее относиться к неожиданностям.

«Форум скорби» был полон рассказов о муках родственников в день похорон из-за бесчисленных недоразумений и халатности работников сферы ритуальных услуг, но меня это, к счастью, миновало. Ритуальное бюро Родиона Сергеевича там не зря хвалили, все было организовано образцово. Катафалк подъехал к храму без опоздания, и шесть мужчин в черном с профессиональной печалью на лицах и оттренированной синхронностью движений пронесли мимо нас гроб к входу в храм.

А потом мы всемером стояли в ряд со своими зажженными свечками в руках в трех метрах от открытого гроба, где из-за многослойного белого кружевного убранства едва было видно лицо Ольги Марковны. В храме были только мы, высокий молодой священник с густыми длинными кудрями и жиденькой бородкой и двое певчих, старик и юноша. Полумрак храма, распевание непонятных мне псалмов, чередующееся с зачитыванием таких же непонятных мне текстов из лежащей перед священником толстой книги, оторвали меня от прошлых и предстоявших забот. Я стала парить вместе с храмом и всеми, кто там был, над миром, в котором жила. Был ли умиротворяющий эффект происходящего так силен или я была слаба и могла поддаваться всякому влиянию, трудно сказать, да и какая разница. Я стала «возвышенной», как бы сказала Ольга Марковна.

Когда отпевание кончилось, настало время прощания с матерью. Из интернета мне было известно, что у покойных на лбу венец, а в руках – бумажная иконка, и тот, кто с ними прощается, должен поцеловать и то и другое, а потом задуть свою свечку. Но я нигде не читала о том, что в гробу покойные выглядят иначе, чем в день смерти. Когда я увидела лицо моей матери после косметической обработки, у меня защемило в груди. Оно стало совсем чужим. Я думала, что самым трудным будет целование, но видеть ее изменившееся лицо было гораздо труднее. Но мне, славу богу, все удалось, и я даже, как полагается, в нужный момент задула свою свечку.

* * *

На выходе из храма меня ждал сюрприз: я увидела Веронику.

– Удивлена? – спросила она, после чего обняла меня со словами соболезнования.

– И да и нет, – ответила я.

– Хороший ответ, – похвалила она, и к нашему разговору об отпевании мы больше не возвращались. То, что она пришла после него, а я была этому только рада, сказало главное мне о ней, а ей обо мне.

Так что при погребении Ольги Марковны мы были ввосьмером, а потом все вместе поминали ее у нее дома. Ели ее любимую еду, о которой я позаботилась днем раньше, и пили привезенную тетей Ниной вишневую наливку.

– Я ее делаю сама, – сказала она. – Мы всегда ее вместе пили, когда твоя мама приезжала ко мне. Она очень любила мою наливку.

А я думала, что моя мать ненавидела алкоголь. Слишком буквально поняла ее частые заявления, что она эту гадость в рот не берет. Было еще и много другого, что я узнала о моей матери на поминках, когда все раскраснелись от частых тостов и разговорились.

Аня вспомнила, как Ольга Марковна помогала ей больше всех других, когда родилась ее дочка Светик. Даже больше Элеоноры. Опорой моя мать была и для своей подруги Нины, и для племянника Никиты.

А тетя Зося сказала:

– Я ее очень уважала. Она всегда со мной здоровалась и всегда была в чистой обуви.

* * *

Следующий день был 31 декабря. Я провела его дома, в полном душевном опустошении, которое надо было ожидать. В холодильнике лежали остатки вчерашних угощений, но есть не хотелось. Оставалось и немного водки. Я ее допила, чтобы вызвать аппетит. Но появился не он, а мысли о Кире. Мы встречали Новый год вместе с тех пор, как познакомились.

На сентиментальной волне я набрала его номер, и снова был автоответчик. Я только поздравила Кира с Новым годом. Услышав, как звучит мой голос, я не стала распространяться дальше. Кир не любил, когда из-за перебора горячительного зелья мой голос становился низким, а интонации странными.

Пока я еще бодрствовала, Кир не перезвонил. Ну а утром это уже было неважно.

18

После новогодних праздников я явилась на работу. Валя расспросила меня о похоронах и потом сказала:

– Хорошо ты похоронила свою маму, молодец.

Тут у меня вырвалось:

– Ты всегда называешь свою мать мамой?

Она не поняла вопроса.

– А как же еще?

– Мать.

– Ну, мама – теплое слово, а мать – холодное, – произнесла Валя, и я заметила в ее взгляде недоумение.

– Мама звучит по-детски. Тебе эта детскость не мешает?

– Мне – нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да так.

Валя смотрела на меня вопросительно.

– Мать – это автономная личность, мама – собственность ребенка, – сказала я. – Это разные величины, понимаешь? Ольга Марковна была для меня матерью, а не мамой.

Мне хотелось, чтобы Валя меня поняла. Но в ее взгляде появилась растерянность, и она молчала.

– Тебе это странно? – спросила я, хотя мне хотелось крикнуть: ну почему всем всегда странно, если у другого что-то не так, как у них?!

– Да нет, так тоже бывает… – пробормотала Валя.

После короткого молчания она спросила:

– Ты сейчас где обитаешь?

– По-прежнему в своем бывшем гнезде, – ответила я. – Я там вообще останусь. Свою квартиру я только что сдала.

– А как Кир? – спросила Валя.

– Понятия не имею. Кир меня бросил.

Я сказала это не всерьез, но сама же содрогнулась от собственной бравады.

– Ну и дурак, – в тон мне отреагировала Валя.

– Ну и дурак, – повторила я за ней смеясь.

Мне не хотелось возвращаться к прежнему рабочему графику, и я спросила Валю, могла бы я теперь работать дома два дня в неделю вместо одного, и она не стала возражать. Ничего другого я и не ждала. Правда, мне показалось, что она чуть замешкалась с ответом, но не стала придавать этому значения.

* * *

По дороге из «Дубравы» в метро я едва не загрызла себя насмерть за свою балладу о «маме»-«матери» – какого черта я пристала к бедной Вале с этой далекой от нее темой? И не стоило юморить о Кире, который меня «бросил», – зачем было ерничать? Когда же весь пар из меня вышел, я уже спокойно задалась вопросом: а может, Кир и правда меня бросил? Разве такое невозможно?

Я стала вспоминать, когда он сообщил мне о своей «личной проблеме». Это должно было быть где-то в сентябре-октябре, а сейчас январь. Получалось, что уже прошло почти четыре месяца. Все это время мы практически не общались, а мне было хоть бы что. Конечно, я была вся в хлопотах и заботах о матери, но все же…

А что думать о его появлении в мой день рождения? Был только обмен нашими новостями, и вслед за этим он снова исчез. Ни ответа на мой звонок через несколько дней после наших двух «квадратов», ни реакции на мое поздравление с Новым годом. Это ненормально даже при нашей необязательности по отношению друг к другу. Так что же происходит?

На подходе к метро мне стало совершенно ясно, что я должна это знать. И я поехала к Киру домой. Было 3 часа, среда, в прошлом – наш день.

* * *

Я услышала голос Кира в домофоне и назвалась.

– Ты? – удивился Кир и открыл для меня дверь подъезда. Поднимаясь по лестнице на его четвертый этаж, я считала ступеньки, чтобы сбить свое напряжение.

На последнем пролете я увидела Кира в дверях его квартиры. Он был небритый, в трениках и свитере. Значит, у него свободный день и он один. Большего мне в тот момент было не надо, и я разжалась.

Подойдя к Киру, я вгляделась в его глаза и поняла, что все осталось, как было. Я обняла его, а он в ответ рывком прижал меня к себе. Так мы вернулись в жизнь друг друга.

* * *

Это были два дня полной анархии, как мы это любили. Мы делали только то, что хотели, и много говорили друг с другом. Один из разговоров я все еще помню слово в слово.

– Что у тебя была за личная проблема? – спросила я.

– Ничего не хотелось.

– Это было связано со мной?

– Немного. Но больше со мной.

– А сейчас?

– И сейчас такое накатывает.

Я спросила его, будет ли он и впредь пропадать в таких случаях.

– Только если ты опять закроешь дверь, – сказал он.

– Опять закрою дверь? – поразилась я. – Когда такое было?

Оказалось, что так он это воспринимал в те моменты, когда хотел мне в чем-то помочь с моей матерью, а я говорила «не надо».

– Но мне тогда и правда была не нужна помощь. Было бы лучше, если бы я была беспомощной? – спросила я.

– Нет, конечно.

– Тогда чего ты хотел? – не понимала я.

– Участвовать. Помогать – это еще и участвовать, не знала?

Я и в самом деле об этом никогда не думала. И тем более тогда. Тогда я думала совсем о другом.

– Я не хотела, чтобы ты видел мои отношения с матерью, – сказала я. – Что я ее… ну, в общем, что я ее не любила, как полагается любить матерей…

– Как полагается любить?! – насмешливо переспросил Кир. – Я не ослышался?

Я поняла, что этим «полагается» выдала себя. Теперь стало явным, что я не вольная птица в небе, а всего лишь курица, ищущая зерна чуть в стороне от курятника, и Кир это увидел. К счастью, он увидел и другое.

– Почему же ты тогда была с ней рядом день и ночь? – спросил он.

– Потому что это было надо.

– Тебя кто-то заставлял?

– Нет конечно.

– Сама себя заставляла?

– Нет, все было само собой, – сказала я. – Ну что за допрос?!

– Не допрос, а исследование, – спокойно возразил Кир. – Я знаю, ты любишь говорить с собой. Но наверное, рано соскакиваешь со своих вечных тем вроде этой и не касаешься дна. А теперь скажи: ты могла бы не помогать своей матери?

– Ну конечно нет.

– Значит, ты хотела ей помогать?

– Да, хотела.

– А почему хотела?

– Не знаю. Это сложно.

– Вот и я о том же. Любила или не любила, не вопрос. Это всегда не «или», а «и», – сказал Кир.

Я тогда осталась у него до субботы. Он потом отправился на очередную свадьбу, а я домой. И опять наши два житья-бытья соединились в вольном порядке, без формальных договоренностей и обещаний на будущее.

19

Я сначала не поняла, что произошло. Первые признаки этого неожиданного события были похожи на последствия гриппа, который я подхватила в феврале. Уже перевалило за середину марта, а у меня еще время от времени возникали разные недомогания, такое после гриппа бывает. Но когда к ним добавилась тошнота, которая появлялась без всякой причины, я подумала о другой возможной причине моего неприятного самочувствия и сходила в аптеку за тестом на беременность. Результат оказался положительным.

Я не собиралась иметь детей. И вот теперь у меня был ребенок. Пока только во мне. Я не могла его видеть, я не знала, мальчик это или девочка, но это никак не воздействовало на начавшийся процесс усвоения свалившейся на меня новости. Я все же сделала на всякий случай повторный тест. Он подтвердил первый, и я стала думать, как сообщить Киру о случившемся.

Мы никогда не говорили о детях. Было само собой разумеющимся, что дети не имеют к нам никакого отношения. Мы делали для этого все необходимое и не думали о «вдруг». И вот это «вдруг» случилось. Не должно было случиться, а случилось.

Вопрос о ребенке вставал передо мной лишь тогда, когда я жила с Олегом. Это был его вопрос, но не мой. Я детей не хотела, и в результате Олег теперь был с другой.

Нельзя сказать, что я не любила детей или была к ним равнодушна. Не то и не другое. Детям просто не было места в жизни, которую я вела. В день своего сорокалетия, уязвленная поведением Кира, я сказала себе: как хорошо, что у нас с ним нет детей. Кир – отец, а я – мать? Да не дай Бог.

А Бог дал.

Мои мысли встали в ряд, как солдаты на перекличке. И одно за другим прозвучали следующие бесспорные умозаключения:

«Раз ребенок уже появился, то он родится.

А раз он родится, то будет присутствовать в моей жизни и войдет со своей судьбой в мою.

Никаких дилемм нет и быть не может.

А Кир как хочет.

Я должна ему сообщить, что жду ребенка, и только».

Я тут же позвонила Киру и спросила его, можем ли мы сейчас увидеться. Он предложил вместе пообедать в одном из кафе, где мы часто бывали.

* * *

Кир пришел раньше меня и уже сидел за одним из столиков. Я подошла к нему, села напротив и сказала:

– У меня новость. Я беременна.

Его взгляд сначала замер, а потом метнулся от меня куда-то вдаль. Он закусил нижнюю губу, качнул головой из стороны в сторону, засмеялся и сквозь смех воскликнул:

– Как такое может быть?!

– Значит, ты рад? – спросила я, мстя за его смех.

Тут он посерьезнел и стал смотреть на меня в раздумье. Молчание затянулось, и я подвела итог:

– Значит, нет.

– И да и нет, – поправил меня он. А потом взял мои руки в свои, поцеловал их и спросил:

– Ты думаешь, что с этим справишься?

Ты. С этим. Справишься… Значит, тема у нас такая.

– Справлюсь, – ответила я, освободив свои руки, и отвела от него взгляд.

– А я вот в себе не уверен, – начал он. – В том смысле, что я с этим…

– Что значит – с этим? – перебила я его.

– Я хочу сказать, что не знаю, справлюсь ли я с собой и с ребенком. Но… – он замешкался и наконец произнес: – Пусть будет как будет! Как тебе такая формулировка?

Это было то, что мне хотелось от него услышать.

– А ты не мог сказать так сразу?

– Не мог. Этот вывод должен был созреть.

Подошел официант, и мы заказали обед. Когда он ушел, я спросила Кира:

– Почему мы должны вдруг не справиться?

– Потому что мы оба эгоцентрики. Будет борьба с собой и друг с другом.

– Бороться с тобой я не собираюсь, – сказала я. – Значит, борьбы друг с другом не будет. А борьба с собой может пойти нам обоим на пользу.

– Если мы ее выдержим, – выдал он с усмешкой.

– Ты боишься за себя?

– Больше за тебя.

– А я больше за тебя. Ты ведь всегда не хотел детей.

– Ну во-первых, и ты их всегда не хотела. А во-вторых, сейчас это уже не актуально, – сказал Кир.

Он видел наше положение так же, как я: ребенок у нас уже был.

Осенью должен был появиться человек, в котором мы соединимся и останемся жить как одно целое даже тогда, когда нас не будет. Я балдела от этой мысли. О трудностях думать не хотелось.

* * *

После затянувшегося обеда с Киром я решила сообщить свою новость Вале. Хотя это был мой домашний день, я не стала откладывать разговор до завтра. Было обстоятельство, которое меня беспокоило.

На прошлой неделе наш нотариус сообщил Вале, что растет число заказов на срочный перевод документов, и выразил желание, чтобы мы обе присутствовали в «Дубраве» ежедневно. Валя не могла проигнорировать его желание, и это означало, что мои два домашних дня оказались под вопросом. Мне это очень не понравилось.

– Ты помнишь Тамару Клонкину? – спросила тогда Валя.

С ее помощью я вспомнила, что речь идет об одной из наших однокурсниц в инязе. Недавно Тамара звонила Вале и сказала, что ищет сейчас работу.

Я поняла, куда Валя клонит, и почувствовала беспокойство.

– Ты хочешь заменить меня Тамарой? – спросила я ее тогда без обиняков.

– Только настолько, насколько ты захочешь сама, – ответила она, и ее интонация меня несколько успокоила.

Валя думала договориться с Тамарой, чтобы та работала вместо меня в «Дубраве» в мои домашние дни. Но такой выход из положения меня не обрадовал. Валя и Тамара учились в одной группе, они были чуть ли не подругами, и мне стало тревожно от мысли, что эта однокурсница потеснит меня, отчего мои отношения с Валей изменятся.

Присутствие и живое общение много значат. Если я буду работать с Валей три дня, а Тамара два, то мы скоро станем для нее равнозначными партнерами, особенно если Тамара в свои два дня проявит больше интереса к работе, чем я в свои три.

Как бы то ни было, такой расклад неизбежно повлиял бы на мое положение в «Дубраве». Другое дело, если Тамара будет там лишь один день, а я четыре. И я сказала Вале, что могу довольствоваться одним домашним днем, как это было раньше. Только пусть им опять будет среда. Несмотря на то что этот день недели, как оказалось, был для Тамары неудобен, Валя все же смогла с ней договориться так, как я ее попросила.

И вот теперь я должна была сообщить Вале, что я долгое время не смогу быть в нашем трио второй скрипкой. И возможно, уже никогда ею не буду, потому что у меня опять меняются жизненные обстоятельства. Мне было перед ней очень неловко.

* * *

Все получилось лучше, чем я думала. Услышав мою новость, Валя обрадовалась:

– Ну наконец-то!

А потом спросила:

– Что вы с Киром решили? Будете теперь съезжаться?

– Это сложный вопрос, – сказала я. – И у меня, и у Кира мало места для троих.

– Но у тебя же есть еще мамина квартира. Насколько я знаю, там найдется место и вам, и ребенку.

– Это только если не вернется Элеонора. Она ведь там прописана.

– А она вернется?

– Понятия не имею. Со всем этим еще надо будет разобраться.

И мы с Валей перешли к деловой части.

Она опять во всем шла мне навстречу, а если я слишком много брала на себя, деликатно мне об этом говорила. В результате было решено, что Валя сегодня же позвонит Тамаре и предложит ей новый договор. А я буду впредь работать в «Дубраве» только два дня. Домашних дней у меня станет тогда три.

20

Уже скоро меня стало тошнить целыми днями. Я хандрила, и всем со мной стало трудно. Валя меня тихо терпела. Теперь она в проблемных ситуациях опиралась на Тамару, и это меня вполне устраивало. Когда тошнит, не хочется никого видеть и ни с кем разговаривать. Валя это понимала. С Киром все было сложнее.

Кир чувствовал себя обязанным чаще оставаться у меня, чем было прежде. Когда он бывал у меня, то всегда предлагал мне что-то делать. Но если меня изматывала тошнота, я воспринимала его предложения как натиск и принуждение. Мне хотелось уединиться и лежать в постели. А когда я чувствовала себя лучше, то мне, как правило, нечего было рассказать.

Кир сначала терпел мою вспыльчивость, но уже скоро она стала его раздражать. Особенно когда тошнота уже перестала меня мучить, а я все равно раз за разом впадала в хандру. Наши разговоры все чаще становились нервными. Кир как мог сдерживался, но я чувствовала, что еще немного, и мы уже по-настоящему столкнемся лбами. В начале июня, когда он завел разговор о детской, это и произошло.

В конце этого месяца истекал срок принятия наследства, и, поскольку от Элеоноры по-прежнему ничего не было слышно, квартира нашей матери переходила мне. Осенью в этой квартире должна была поселиться Василиска. Мы с Киром уже знали, что у нас родится дочка, и выбрали ей это имя. А также решили отремонтировать комнату Ольги Марковны и переделать ее в детскую. Уже давно было пора с этим начать, и Кир был прав, когда заговорил со мной о своем плане ремонтных работ. Но мне снова нездоровилось, и я на него сорвалась.

– Ты уже никогда не будешь владеть собой? – спросил он меня.

– Да, никогда! – зло выкрикнула я. А потом разразилась рыданиями. Моя беременность проходила все еще тяжело, и это был приступ отчаяния.

– Ну прости, – сказал он. И глаза у него были такими грустными, что у меня после приступа рыданий еще долго тихо текли слезы. Я оплакивала то, что со мной стало.

Я действительно больше не владела собой. Ведь если бы я собой владела, то не допустила бы свои срывы и грустные глаза человека, который был для меня самым дорогим. Но даже если бы это был не Кир, а кто-то другой, отсутствие самообладания – позор.

Я решила взяться за свою хандру. «Ведь существуют же, черт возьми, какие-то средства воздействия на собственную раздражительность», – сказала я себе. И нашлись приемы, которые могли мне помочь. С растущим успехом я заставляла себя перед каждой ответной репликой, даже когда я себя хорошо чувствовала, делать глубокий вдох, и он тормозил мои первые реакции. Я стала учиться говорить медленнее, что тоже замедляло и разряжало эмоциональные импульсы. Когда я собиралась сказать о том, что мне не нравилось, то соединяла с силой большой палец левой руки с мизинцем так, чтобы ноготь одного впился в подушечку другого. Физическая боль не давала разжечься раздражению. Этот трюк был идеей Кира. Я сама попросила его посоветовать мне какое-нибудь вспомогательное средство, чтобы сделать его причастным к моим экспериментам. Он ведь хотел быть причастным.

* * *

У Кира были свои трудности. Он становился нервозным в ситуациях, когда должен был делать то, что не хотел. Так бывало часто в его отношениях с близкими. Он не только не любил формулы, но и ненавидел какие бы то ни было обязательства, наложенные на него со стороны. Он вообще не переносил слова «должен» в свой адрес и называл эту особенность своей личности «социальной клаустрофобией».

Я знала, что такое клаустрофобия. Она была у одной из моих одноклассниц, о чем я узнала, когда она раз пришла ко мне домой. Я провела ее в свою комнату и закрыла за нами дверь, а та девочка вдруг запаниковала. Она не могла находиться в каком-либо замкнутом пространстве. Особенно это было для нее трудно в маленьких комнатах, где закрыты и окно, и дверь. Так что я могла себе представить, что чувствовал Кир, когда ощущал свои отношения со мной замкнутыми. При этом он хотел причастности.

Я поняла, что его чувства ко мне всегда будут приходить из поля напряжения между этими двумя полюсами: бегством от замкнутости и стремлением к причастности. И сказала себе, что он такой. Он так устроен. Его «социальная клаустрофобия» действует мне на нервы, но без нее это будет не Кир. А я хочу, чтобы со мной рядом был Кир со всеми своими особенностями. Со мной и с Василиской. И если что-то в Кире перенапрягает мои нервы, то я найду способ, как их расслабить.

21

В середине лета я чувствовала себя на подъеме сил, и как раз тогда Кир получил предложение от одного из своих клиентов сделать фотографии для проспекта о туристических достопримечательностях Карелии. Он сказал мне, что на этот проект ему потребуется месяц-полтора, и его, понятное дело, все это время не будет в Москве.

Меня обдало холодом. Он подул на меня из двери, которая открылась перед Киром, и откуда на него самого веяло только свежестью. Такие фотопроекты он давно хотел. Свадьбы и крестины ему осточертели. Для меня же это означало слишком долгую разлуку. Я не хотела разлуки.

Он это увидел и сказал:

– Поедем со мной. Необязательно на все полтора месяца. Будешь ездить со мной по Карелии столько, сколько захочешь. Хочешь – день, хочешь – пару недель.

Ничто этому не препятствовало. Я чувствовала себя хорошо. И работа меня не держала: переводов последнее время было не так много. Но просто ездить по Карелии, ничего не делая, было не для меня, и я отказалась.

– Ну почему ничего не делая? – возразил Кир. – Ты можешь, например, написать тексты для этого проспекта. Мне предлагали это делать самому, но я отказался. Если я предложу тебя, да еще скажу, что автор будет вместе со мной на фотосъемках, издательство наверняка захочет с тобой сотрудничать.

И мы вместе съездили в Карелию. Проспект получился отличный. В ближайшее время нам был обещан новый заказ. Дверь, открывшаяся для Кира, открылась и для меня. Был разговор о серийных брошюрах и даже о книгах-путеводителях. Но прошло два месяца, а продолжения отношений с нашим издательством не последовало. Вместе с тем прошло и время, когда я была в хорошей форме. Я быстро теряла свою подвижность и любопытство к внешнему миру. И начала даже радоваться, что наше издательство к нам больше не обращается.

Я привыкла спать после обеда и все реже выходила из дома, а Кир вернулся к фоторепортажам о семейных событиях. Он стал опять много работать, и мы были все реже вместе. У Кира росло число заказов, у меня – потребность в уединении.

* * *

Начался сентябрь. Я лежала в постели после дневного сна и вдруг услышала, как открылась входная дверь. Это неожиданно пришел Кир.

Он вошел ко мне, пододвинул стул к кровати, сел на него и стал как-то слишком подробно расспрашивать меня о самочувствии. Я поняла, что это неспроста.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Есть такое. Не знаю, как тебе об этом сказать, – ответил он.

– Скажи просто и по существу.

– Если по существу, то я получил интересное предложение. Мне предложили сделать фотографии для книги об Алтае. Авторы, парень и девушка, задумали ее написать как рассказ о своем собственном путешествии и позвали меня с собой.

«Эта парочка хотела того же, чего и мы», – подумала я без горечи или зависти, но от этой новости у меня перехватило дыхание. Мы с Киром ни о чем не договаривались, но я почему-то жила с уверенностью, что раз роды уже скоро, то Кир никуда из Москвы не уедет. Мы наконец обустроим детскую и вместе будем ждать рождения Василиски. Это мыслилось мне само собой разумеющимся. Выходит, что я ошибалась. Нет ничего само собой разумеющегося.

– Ты уже принял это предложение? – спросила я.

– Я сказал, что готов их выручить. Понимаешь, с ребятами должен был ехать другой фотограф, но он вчера сломал ногу.

Я молчала, и Кир продолжил:

– Мой ответ им был нужен сразу, и я согласился с ними ехать, но это ничего не значит. Если ты хочешь, чтобы я остался в Москве, я останусь. Позвоню ребятам прямо сейчас и откажусь, никаких проблем.

Мне ли не знать, как нужен ему был такой проект. Мне ли мешать ему ухватиться за шанс, которого он ждал.

– Когда отъезд? – спросила я.

– Послезавтра.

Значит, и детскую мне придется обустраивать одной. Почему-то это обстоятельство стало для меня чувствительнее всего остального. «Ничего страшного, – успокаивала я себя, – куплю все, что нужно, через интернет».

– Прости, что так получилось, – сказал Кир.

– Все нормально, – заверила его я. – А когда обратно?

Кир собирался вернуться перед предполагаемой датой родов. Он сказал мне, что его ничто не остановит приехать и раньше, если потребуется.

– Ты и правда не проклинаешь меня за этот загибон? – спросил он меня.

– Ну что ты, я рада за тебя, – ответила я. И это было правдой.

Мы хорошо простились. То есть с чувством уверенности, что все будет хорошо. Хотя Кир не любил переключений на личные дела, когда работал, он сам вызвался мне «позванивать» с учетом теперешних обстоятельств. Я от этого отказалась, но инициатива Кира была мне приятна. По его требованию я поклялась ему звонить сама всякий раз, когда он будет мне нужен.

22

Когда через пять дней после отъезда Кира я услышала звонок в дверь квартиры, то подумала о нем. Он мог за чем-то вернуться. Больше звонить в мою дверь было некому. Кир так делал: дверь подъезда открывал, пользуясь кодом, а в дверь квартиры звонил, хотя у него был свой ключ. Ему иногда хотелось, чтобы я распахнула перед ним дверь и обрадовалась.

Представляя себе за дверью Кира, я пошла ее открывать, даже не посмотрев в глазок.

А за дверью стояла Элеонора.

– Значит, ты теперь живешь здесь, – бесстрастно сказала она и задержала свой взгляд на моем животе. Мне стало неловко и за мое присутствие в этой квартире, и за то, что я недавно поменяла замок.

– Как видишь.

– Я могу войти?

– Зачем спрашивать? Это и твоя квартира. Я поменяла замок, потому что раз ушла без ключей и не могла войти.

* * *

Она опять была другая. Ее волосы отросли, во взгляде пропала прежняя жесткость. Одета она была теперь в серенькую куртку и широкие черные брюки, которые обращали на себя внимание лишь тем, что были мятые. Мятым выглядел и ее желтый шарф на шее. И никакой лазури.

Я посторонилась, и Элеонора вошла в квартиру. Она сняла сандалии и направилась к двери своей комнаты. Я не успела ее предупредить, что там теперь обосновалась я. Она открыла дверь, увидела другую кровать, а также мои вещи и замялась. Потом Элеонора сняла свой рюкзак и, поставив его на пол у входа, отправилась на кухню. Я услышала из коридора, где так и осталась стоять, как потекла вода из крана. Это вывело меня из оцепенения, и я пошла к ней.

* * *

Элеонора стояла у окна спиной ко мне со стаканом в руке. Я села за стол и стала ждать, когда она обратит на меня внимание.

Поставив пустой стакан в раковину, Элеонора села напротив меня и спросила:

– Ты живешь здесь одна или с кем-то?

Я подумала и решила, что верным ответом будет «одна». В свою очередь я спросила, временно ли она в Москве или приехала насовсем.

– Как получится, – ответила она с заминкой.

– А «Трансформатор»?

– А «Трансформатор» не приехал.

Она холодно ухмыльнулась, и я снова увидела перед собой Малгеру, явившуюся теперь ко мне в другом одеянии. Эта особа не вызывала у меня добрых чувств. Да и занимала меня в тот момент не столько она, сколько последствия ее появления.

Безусловно, я имела такое же право жить в квартире матери, как и Элеонора. И я собиралась это делать, поскольку она больше подходила для жизни с ребенком, чем моя однушка. Но приезд моей сестрицы разбивал это намерение вдребезги. Дело осложняло еще и то, что свою однушку я уже сдала в аренду. Это было, конечно же, поправимо, но не сразу.

Элеонора снова посмотрела на мой живот и спросила:

– Мальчик или девочка?

– Девочка.

– И как ты ее назовешь?

– Василиса.

– Красивое имечко.

В ее взгляде появилась теплота, но лед между нами не тронулся. Она это увидела и встала со стула.

– Я возьму себе мамину комнату. Возражений нет?

– Конечно нет. Но она сейчас пустая. Всю мебель из нее мы выбросили перед ремонтом…

– Мы?! – перебила она меня.

– Я имею в виду отца Василисы. Он живет отдельно. А отремонтированная комната стала бы детской. Но это теперь не имеет значения. Я вернусь в свою квартиру. Сейчас там живут люди, но я с ними все улажу.

У Малгеру потускнели глаза, и я опять увидела Элеонору. Она подумала и сказала:

– Пусть все останется так, как ты задумала. Я найду для себя другое место.

Я, конечно же, почувствовала облегчение. И надо было по меньшей мере поблагодарить Элеонору за готовность взять на себя все тяготы создавшегося положения, но у меня не повернулся язык.

– Ну, если только на время. В ближайшем будущем я перееду обратно к себе, – сказала я.

Мы с Элеонорой вернулись в прихожую, и она стала надевать свой рюкзак. Он был явно тяжелый. Водворяя его на спину, она неловко качнулась в сторону и потеряла равновесие. Я ее подхватила, и наши взгляды встретились.

Как распознаешь одиночество в глазах другого человека? Может быть, по напряжению век? Я увидела, что у Элеоноры сузились глаза, и у меня заныло в груди.

– Тебе есть куда идти?

– Найду.

Когда она уже открывала входную дверь, я сказала:

– Раскладушка все еще лежит в антресоли. И постельное белье на том же месте.

Она на пару мгновений замерла, а потом захлопнула дверь и развернулась ко мне.

– В холодильнике полно еды. Бери там все, что захочешь, – добавила я.

Ее губы дрогнули – наверное, это была улыбка. Я пошла в гостиную за запасным ключом от квартиры. Передав его Элеоноре, я отправилась к себе, в бывшую «девичью».

* * *

Я лежала в постели и прислушивалась, что происходило за дверью. Сначала Элеонора зашла в гостиную, и в квартире какое-то время было тихо. Потом началось движение. По раздававшемуся шуму я определяла, что она делала. Вот она принесла из кухни в коридор табурет, вот достала из антресоли раскладушку и отнесла ее в детскую, теперь ставшую ее комнатой. Какое-то время было тихо, а потом Элеонора стала ходить туда-обратно в гостиную, перенося оттуда какие-то вещи. Затем она пошла на кухню и, должно быть, что-то перекусила. Ну а вслед за этим куда-то ушла.

Звуки, связанные с ее присутствием, завораживали меня. Я не хотела общаться с Элеонорой, но мне нравилось слышать ее за своей дверью. Когда же в квартиру вернулась тишина, я будто провалилась в пустоту, и мне стало неуютно.

Чуть позже я заглянула в будущую детскую. Кроме раскладушки в ней теперь стояли два стула из гостиной. На спинке одного из них висела одежда Эдеоноры, которую она достала из рюкзака. В ее ворохе я увидела темно-синий балахон Малгеру. На другой стул были выложены мелкие вещи.

Когда Элеонора вернулась, было поздно. Я уже легла в постель, но не могла заснуть. Мне было слышно, как она ходила по квартире, но это мне нисколько не докучало. Наоборот, звуки ее передвижений меня приятно убаюкали, и я не заметила, как заснула.

* * *

В последующие дни мы мало виделись друг с другом. Элеонора уезжала из дома еще до того, как я просыпалась, и когда возвращалась, то уединялась у себя в комнате. Если я бывала в гостиной или кухне, она туда не заходила. Она явно не искала общения со мной, и меня это вполне устраивало.

При наших случайных встречах в квартире мы ограничивались дежурными приветствиями. Как-то раз Элеонора мне непринужденно улыбнулась. Я не хотела придавать этому значения, но мой панцирь все же дал трещину. При следующей встрече я задержала на ней взгляд, и у нее вырвался смешок, который был мне хорошо известен. Вскоре после этого Элеонора вернулась домой раньше обычного и постучала в мою дверь. Услышав мое «да», она вошла ко мне и сказала:

– Давай поговорим.

– Ну, давай.

Элеонора взяла стул, стоявший у двери, перенесла его ближе ко мне, села на него и без предисловий предложила мне взять в мое полное распоряжение квартиру матери, она же сама могла бы тогда жить в моей однушке. Я бы и сама ей это предложила, но у нас стали не те отношения, чтобы просить ее уступить мне большую квартиру, а самой поселиться в меньшей. Надо ли говорить, как я была рада ее предложению.

– Мои жильцы уже начали искать другую жилплощадь, – сказала я. – Можно надеяться, что моя квартира освободится уже скоро.

– Я не тороплюсь.

– Так или иначе, они должны съехать до рождения Василисы.

– Тебе будет кому помочь с обустройством детской после моего переезда? – спросила она.

– Помощь мне не потребуется, я справлюсь сама, – ответила я.

– Если что, можешь рассчитывать на меня, – сказала Элеонора.

Я кивнула, ожидая, что сейчас она перейдет к главному. Думала, что эта договоренность о квартирах – прелюдия перед разговором о произошедших событиях. Но она встала и пошла к двери.

Оставшись одна, я вдруг занервничала. Я уже привыкла к контакту с Элеонорой на уровне обмена приветствиями и нашим мимолетным, ни к чему не обязывающим встречам в коридоре или на кухне. Мы жили рядом как соседи, все было просто и ясно. И вот теперь наши отношения потеряли и простоту, и ясность.

Поскольку Элеонора отдавала мне квартиру большей площади, я чувствовала себя перед ней в долгу, и мне это мешало. Но еще больше мне мешало, что я на это охотно пошла. Великодушие Элеоноры в квартирном вопросе не уравновешивало ее чудовищное, ненавистное мне бессердечие по отношению к нашей матери. Я не могла и не хотела с ним примириться.

При этом возник вопрос: мы будем меняться квартирами навсегда или это лишь на какое-то время? Такой важный вопрос нельзя было оставлять в тумане. Элеонора, как я слышала через дверь, была на кухне, и я отправилась к ней.

* * *

Она собиралась пить чай.

– Нам нужно еще кое-что обсудить, – сказала я. – Можно это прямо сейчас?

– Можно, – ответила она и улыбнулась.

Что-то двинулось во мне из-за этой улыбки, и мои мысли перескочили с квартирного вопроса на мою болевую точку.

– Почему ты была такой жестокой с матерью? – спросила я.

– Какой ответ ты хочешь – короткий или подробный?

– Каким бы он ни был. Я хочу тебя понять.

– Иногда все можно понять с одного слова, а иногда и тысячи слов мало, – сказала она, и была права. – Сколько ты готова слушать?

– Сколько потребуется.

– Давай я сначала отвечу тебе коротко. У меня на руках был другой больной, и я не могла его оставить.

Это была неожиданная причина, но она не сбила меня с толку, и я спросила о том, что меня больше всего возмущало:

– И что, ты разве не могла сообщить об этом матери?

– Не могла.

Мы молча смотрели друг на друга. Смотрели, можно сказать, довольно спокойно, если принимать во внимание обстоятельства. Без подробностей все же было не обойтись.

– Кто был тот больной, которого ты не могла оставить? – спросила я, хотя уже догадывалась, о ком шла речь.

– Федор, – все так же невозмутимо сказала она. Можно было подумать, что Федор тогда простудился.

– Что с ним случилось? – спросила я.

Она назвала болезнь, от которой умирают. А дальше последовали подробности, которые требовали новых подробностей.

* * *

Наш первый разговор длился несколько часов, пока мы обе не выдохлись. В последующие дни к нему добавлялись все новые порции. В результате сложилась подробная история событий, где были ответы на многие вопросы, которыми я задавалась во время поиска своей пропавшей сестры.

Элеонора больше рассказывала мне о Федоре, чем о себе. Сначала я сопротивлялась, но потом поняла, что в этом был резон. Она вошла в поток жизни Федора, и этот поток унес ее далеко от ее будней и вместе с тем от ее близких, в том числе от меня. Так что, рассказывая о Мочкине, Элеонора, в сущности, рассказывала и о себе. Его поиск смысла своей жизни стал началом перемен в ее собственной. Отсюда ее желание излагать произошедшее шире, чем побег из серых будней в красочную тусовку. Для них обоих все было намного серьезнее: они пошли на разрыв с образом жизни, делающим ее бессмысленной.

Я думаю, что и мне не обойтись здесь без биографии Федора, если я хочу не только изложить ход событий, ворвавшихся вдруг и в мою жизнь, но и осмыслить их суть. А это как раз и было моей целью, когда решила о них написать. Рассказ моей сестры о преобразовании застенчивого мальчика Феди в учителя жизни Мокшафа я передам своими словами и добавлю к нему диалоги, которые возникали между нами, когда я что-то не понимала в утверждениях Элеоноры или сомневалась в их соответствии действительности.

Часть 4

Ответы

1

Федор Мочкин родился в Москве, когда она еще являлась столицей страны под названием СССР. Его родители были инженеры – так в этой стране назывались технари, подобно тому как люди, пишущие что-то литературное, назывались в ней литераторами. Инженеры Мочкины ничего не изобретали. Они трудились на одной из московских ТЭЦ на мелких должностях и жили как все.

Их же сын Федя оказался музыкантом-самородком. Еще в раннем детстве он начал выстукивать ложкой что-то ритмическое на всем, что ему попадалось, и его мама, Софья Ивановна, поняла, что ребенка надо учить музыке. Но пианино она купила напрасно. Играл на нем Федя только по принуждению. И так же, по принуждению, ходил после школы на уроки музыки.

Однако музыкальная школа, куда Федю отдали родители, подготовила его к самостоятельному освоению инструментов, которые были ему по душе. Это восхищало его отца, и он покупал для сына на скудные семейные сбережения все музыкальные инструменты, которых тому хотелось. Еще до окончания общеобразовательной школы Федор мог неплохо играть на гитаре, баяне, флейте, банджо и ударных установках. Но жить отцу было суждено недолго, и еще подростком Федя остался вдвоем с матерью.

Семья Феди имела одну особенность: у его родителей почему-то не было родственников. Друзей у них тоже не было, и, оставшись одни, мать с сыном продолжали жить уединенно. Никто из них из-за этого не страдал. Федя любил не только музыку, но и книги. Если он не играл, то читал. Софья Ивановна одно время даже думала, что ее сын станет ученым, но потом должна была признать, что в раскладе его душевных привязанностей перевешивала все же музыка.

Федя вырос и стал искать музыкальную группу, где бы он мог играть. Помог знакомый парень из соседнего двора, с которым Федя учился в одной школе, Боря Кафтанов. Он тоже играл на гитаре и недавно вошел в группу «Мы». А эта группа как раз искала бас-гитариста. Чтобы попасть в нее, Федя в быстром темпе освоил бас-гитару.

Солисткой группы «Мы» была там подруга ударника Эля Белугина. Федя влюбился в нее с первого взгляда, но виду не подавал. Ударник был тоже музыкант-виртуоз, и к тому же красавец. Эля от него млела, и Федя довольствовался возможностью просто быть с ней рядом, а свои мечтания о ней он держал в тайне.

* * *

«Я» красавца-ударника было большим и однажды поломалось. Случилось это в тот период, когда группа, завоевав популярность, стала ее терять. Возлюбленный Элеоноры, ум и душа группы, подсел сначала на «травку», а потом уже и на «герыча», отчего крупно тронулся умом. Он попал в психбольницу, а группа «Мы» распалась. Музыканты, прежде друзья, разошлись в разные стороны и перестали общаться друг с другом.

Федя, как и все другие, стал искать, куда ему приткнуться, и тут позвонила Эля. Со своим возлюбленным-наркоманом Элеонора к тому времени рассталась. Она решила петь одна и искала гитариста-аккомпаниатора. Эля предложила Феде стать ее партнером. Он, конечно же, сразу согласился. Так возник дуэт «Оказия». Федор стал не только аккомпанировать Элеоноре, но и подпевать ей, он неплохо умел и это.

Сначала они думали о фолк-роке, но что-то им помешало развернуться в этом жанре, и дуэт стал «поп-сатирическим». Их репертуар состоял из пародий на популярные песни. Этот выбор пришелся по вкусу в ресторанах. Начали с тех заведений, где когда-то выступала группа «Мы». Затем дуэт «Оказия» стали приглашать другие рестораны, а потом для них открылась возможность выступать на корпоративах.

У Элеоноры и Федора появились деньги, и не стало забот о будущем: успех «Оказии» казался устойчивым. Но востребованность их дуэта для них самих мало что значила: и для Эли, и для Феди это была халтура. Каждый из них всегда видел свое будущее на других площадках и в другом окружении. Но время шло, и все оставалось, как было. Эля находила противовес халтуре в приключенческой личной жизни. У Феди же была только «Оказия», и он первый стал задыхаться в тупике, куда его завел шоу-бизнес.

2

В это время к нему вдруг нагрянул неизвестный родственник, дядя Гриша. Это был двоюродный брат его отца, а ему – двоюродный дядя. Софья Ивановна была тогда в санатории, и Федя предложил дяде Грише остановиться в ее комнате.

Полторы недели, которые они провели вместе, перевернули представление Мочкина о своей личности. В его биографию вошло неизвестное ему прежде прошлое его семьи и рода. Оказалось, что он не русский, а мокшанин. О такой национальности Федор даже и не слышал. Мокшане – это малый народ финно-угорской группы, живущий в Поволжье, который вместе с другим народом, эрзянами, называют мордвой.

О Мордовии Федя слышал. Ее население представлялось ему чуть ли не пещерным. У него, как и у многих москвичей, было что-то вроде великоросского синдрома. И потому Федора ужаснуло, что он и сам мордвин.

Заметив это, дядя Гриша открыл Феде глаза на то, что культура малых народов стала теперь вызывать интерес у русских интеллигентов и даже входить в моду. Он также услышал от своего родственника, что мокшанами были такие люди, как царский адмирал граф Мордвинов и писатель Василий Шукшин. В результате Федор изменил отношение к своим мокшанским корням.

Было еще одно обстоятельство, повлиявшее на ход дальнейших событий. Оказалось, что дядя Гриша приехал не просто для знакомства со своим московским племянником. У него был запущенный рак, и он готовился к завершению своей жизненной миссии. А своей миссией он считал возвращение мокшан к религии предков – мокшень кой, у которой имелся свой пантеон богов, а также собственные святыни, ритуалы и праздники.

Дед дяди Гриши и прадед Феди были братьями. Оба они являлись жрецами мокшень кой и руководили молениями. При советской власти многие мокшанские священнослужители, в том числе и эти двое, были репрессированы, а потерявшая почти всех своих жрецов мокшень кой пришла в упадок. Но поскольку религия мокшан, как и многие другие национальные традиции на территории СССР, все же как-то существовала в подполье, не все было потеряно, и дядя Гриша почувствовал призвание принять участие в ее возрождении. Он стал жрецом, как и его дед, и много сделал для восстановления молений и празднований в большом мокшанском селении Бабурдино, где жил.

Дядя Гриша получил посвящение в сакральные предания и практики мокшень кой от одного из прежде подпольных жрецов и теперь хотел передать по эстафете свои знания, а также свою миссию кому-нибудь из родственников. Братьев и сыновей у него не было, и потому он стал разыскивать племянников.

Федя пока был единственным, на кого ему удалось выйти какими-то окольными путями. Прямых путей не было. После ареста братьев-жрецов их семьи и родственники покинули мокшанскую землю и рассеялись по разным областям России во избежание преследования уже их самих. По той же причине они не поддерживали связи друг с другом. В те годы аресты бывали массовыми.

Чтобы уберечь детей и внуков от проблем в будущем, прабабушка Феди даже поменяла фамилию себе и своим несовершеннолетним детям: они были Мокшины, а стали Мочкины. И первым делом дядя Гриша предложил Феде восстановить его настоящую фамилию, как это уже сделал он сам.

Это предложение вызвало у Федора смешанные чувства. Ему с детства не нравилось быть Мочкиным. В школе его дразнили «мочкой». Эта неблагозвучная фамилия плохо подходила и для шоу-бизнеса. «Мокшин» звучало намного лучше. Однако, взяв такую фамилию, он выставил бы напоказ свои мокшанские корни, а к этому Федя был не готов.

Дядя Гриша не до конца его убедил, что малые народы сейчас в моде. Он видел, как их представителям жилось в Москве. Кто-то взлетал, но большинство собирали крошки на тех площадках, где им удавалось зацепиться. Так что стать мокшанином было для Федора рискованно. Но отбросить такую перспективу он тоже не хотел. Его жизнь зашла в тупик, а рассказы дяди Гриши о мокшанах подвели его к двери, за которой был новый мир с новыми перспективами.

Федор решил сначала расспросить о мокшанах свою мать. По мнению дяди Гриши, у нее тоже должны были быть мокшанские корни. Так оно и оказалось. Когда Софья Ивановна вернулась из санатория, то подтвердила, что ее дед и бабка и правда были мокшанами. Родные места они покинули еще в революцию 1917 года и обосновались в Москве. Переезд их спас. Вся их родня, которая осталась в Мордовии, погибла от голода, начавшегося в Поволжье после Гражданской войны.

В отличие от дяди Гриши, Софья Ивановна была равнодушна к своим мокшанским корням. Но ей нравилось, что они стали что-то значить для ее сына, и она поддержала его намерение съездить разок на свою малую родину. Когда же Софья Ивановна услышала от сына, что тот думает взять теперь свою настоящую фамилию, то посоветовала ему с этим не спешить. «Съезди сначала к дяде Грише», – сказала она Феде, и он ее послушался.

* * *

Федор отправился на родину уже скоро и вернулся оттуда с саженцем березы в бочонке. Мокшане обожествляют деревья, и береза относится к самым почитаемым из них. Федя попал как раз на празднование, посвященное Белой березе, и когда односельчане запели на молебне священные гимны, в него словно вошел поток энергии. Внутренний резонанс вызвала у него и красивая традиция зажигать на большие праздники огромную свечу. Она была в человеческий рост и толщиной чуть ли не в полметра.

Мочкин вернулся в Москву полный сил, но приложить их ему было негде, кроме как в шоу-бизнесе. Там он растрачиваться не хотел и решил искать для себя что-то другое, о чем сообщил своей партнерше. Она подняла его на смех, услышав о причине этого намерения. Эля не смогла понять, что поездка Федора на его мокшанскую родину изменила его. Мочкин был разочарован ее реакцией. С того момента Элеонора стала терять для него свое прежнее значение. Но и это она не поняла.

* * *

Встряска, испытанная Федором в родных местах его предков, еще не успела сказаться на его жизни, как ему снова надо было туда ехать. Когда дядя Гриша приехал в Москву, он чувствовал себя хорошо, но не прошло и месяца, как Федору пришло по электронной почте сообщение от его новообретенной троюродной сестры, дочери дяди Гриши, что ее отец внезапно скончался. Она сообщила ему также, когда будут похороны, и Федор на них поехал.

Похоронный обряд у мокшан очень сложный и разветвленный. По желанию покойного, он был проведен по древним традициям мокшень кой. Культ предков силен в этой религии, а связанные с ним ритуальные действия весьма своеобразны. Федор был совершенно не готов увидеть и испытать то, что ему пришлось. Как, например, подвешивание тела его дяди, завернутого в луб, на одну из берез в священной роще перед его захоронением на сельском кладбище. В тот момент он был еще и взвинчен надрывными причитаниями плакальщиц, которыми сопровождалось движение похоронной процессии от дома дяди Гриши к священной роще.

Похоронный обряд Мочкин все же выдержал до конца, но потом при первой же возможности уехал из Бабурдино. Он стал чувствовать себя там чужим. Федор вдруг увидел, что жизнь его родственников, их будни, праздники и устремления были далеки от его собственных. Но в Москву вернулся не сразу. Лететь ему надо было из Пензы, и Федор решил задержаться в этом городе на пару дней, пока не ослабнет его разочарование.

3

В маленькой дешевой гостинице, где он остановился, дежурил ночами студент по имени Виктор. Он так и назвался при знакомстве: Виктор, а не Витя, и Федор, который представился Федей, подумал, что это непростой парень. Так оно и оказалось: ночной портье Виктор Суворов был местным мажором. После ссоры с отцом, крупной фигурой в администрации губернатора, он перешел на самообеспечение. Теперь он снимал комнату и жил на деньги, которые зарабатывал в гостинице. Такая перемена образа жизни ему подходила: Суворов-младший стал недавно буддистом.

Обо всем этом Федор узнал уже в свою первую ночь в пензенской гостинице. У него разболелась голова, и он спустился со своего этажа к дежурному в надежде найти у него болеутоляющее. Лекарств у Виктора не оказалось, но он проявил участие и позвонил одному из своих друзей с просьбой привезти из дома в гостиницу парацетамол.

Пока ждали лекарство, говорили о жизни и о себе. Виктор был разговорчив, а Федору было интересно его слушать, так что после доставки парацетамола их разговор продолжился. Слово за слово, они проговорили до утра. Федор узнал многое о ночном портье своей гостиницы. В том числе и то, что Виктор теперь учился жить у калмыцкого ламы Уджарпы, который обосновался в районном центре Электростан под Пензой.

Буддизм Федора никогда не интересовал. Даже тот факт, что боготворимый им Борис Гребенщиков стал буддистом, не повлиял на его равнодушие к этой религии. До мокшень кой он вообще держался в стороне от взглядов на жизнь, будто бы проникающих за горизонт. Федор просто не верил, что возможно видеть то, что не может быть видно, о чем и сказал Виктору. «Буддисты смотрят не за горизонт, а всматриваются в себя», – ответил тот. Этот студент понравился Федору, и он не стал его останавливать, когда тот принялся ему рассказывать о буддизме и своем учителе, ламе Уджарпе.

В Электростане имелось крупное предприятие по производству электронных компонентов со своим научно-исследовательским институтом. Именно там Уджарпа и открыл главный центр основанного им «Общества бриллиантовой колесницы». Ее название было прямо связано с Ваджраяна традицией буддизма, соединившей учение Будды с тантрами – тайными священными текстами о внутреннем освобождении человека от всего, что мешает ему жить. Такое счастье в буддизме называют нирваной, и оно достигается через просветление разума. «Мы думаем, что у нас светлые головы, – говорил Виктор Федору, – а для буддистов они темные, и светлыми могут стать, только если по-настоящему познаешь себя и поработаешь над собой. Тантризм – это собрание эзотерических практик для такой цели».

Федор также услышал от Виктора, что «ваджраяна» в дословном переводе с санскрита означает «алмазная колесница». Эта традиция обещает своим последователям самый быстрый путь к просветлению и нирване. Уджарпа назвал эту колесницу «бриллиантовой», потому что не хотел, чтобы его разъяснение целей и средств тантрического буддизма путали с «алмазным путем» популярного в России ламы-норвежца Оле Нидала или, того хуже, как-то соединяли с романом писателя Акунина, который называется «Алмазная колесница», хотя и не имеет ничего общего с древней Ваджраяной.

Узурпация слова «алмазный» этими двумя деятелями, один из которых был для Уджарпы выскочкой, а другой – пустомелей, досаждала калмыцкому ламе, и он нашел этому прилагательному подходящую замену: «колесницу» Ваджраяны он назвал «бриллиантовой». Это слово, по его мнению, подходило даже больше сути Ваджраяны как духовной традиции. Бриллиант – ограненный алмаз, а в тантрическом буддизме о том и речь: о необходимости заниматься огранкой разума, от чего он станет светиться и играть оттенками.

Выбор места для главного центра «Общества бриллиантовой колесницы» был верный: электронщики уже скоро проявили любопытство к четырем благородным истинам Будды, о которых им рассказывал на своих лекциях лама Уджарпа. А кое-кто из них не остался равнодушным и к семинарам тантры, которые устраивались в выходные. Молва об этих своеобразных семинарах скоро дошла до Пензы, и оттуда для знакомства с тантрой стали приезжать студенты. Заинтересовался тантрой и Виктор. На сайте «Общества бриллиантовой колесницы» было заявлено, что благодаря духовным практикам тантры можно «осуществить прорыв через кокон, который сплетает вокруг себя из своих иллюзий и страхов наше маленькое трусливое «я».

Виктор знал, как упоительны бывают такие прорывы. Он испытывал их много раз с помощью травок и кокаина, но должен был отказаться от этих средств. Его организм опасно реагировал на наркотики. Раза два Виктор чуть не отдал концы. Обнаружив безвредный способ раскрывать свои крылья, Суворов-младший решил его освоить.

Однако оказалось, что обещанным прорывам предшествуют нудные медитации, без которых не построить собственную «бриллиантовую колесницу». Такое строительство идет медленно, потому что ему препятствуют посторонние мысли и чувства. Чувства сравнивают в буддизме с дикими конями. Они не только мешают человеку сооружать «колесницу», но и не дадут ему так просто запрячь себя в нее. А без «коней» «колесница» останется стоять на месте.

Уджарпа, сын коневода, учил подопечных укрощать свои чувства. Чтобы лучше понять процесс укрощения как таковой, он посоветовал своим ученикам поработать на его конном заводе в Калмыкии, который перешел к нему от отца. Виктор последовал этому совету. Несколько недель, которые он провел в коневодческом хозяйстве своего учителя, очень помогли ему обуздывать свои желания и недовольства.

Вернувшись из Калмыкии, Виктор принялся медитировать не только в центре, но и дома. Так его родители узнали, что их сын стал буддистом. Отец сразу же поставил ему ультиматум: или он кончает с этой причудой, которая позорит семью, или уходит с глаз долой. Суворов-младший выбрал второе и лишился не только крыши над головой, но и средств к существованию. Однако ссора с отцом только способствовала его погружению в буддизм. Ради этого он отказался не только от прежних благ, но и от общения со своими друзьями-мажорами.

* * *

Слушая Виктора, Федор представлял себе несущиеся над земной поверхностью бриллиантовые колесницы, которые сверкали и играли всеми цветами радуги. На ней стояли люди, руки которых были отведены назад, как крылья при парении. Этот красивый образ задел Федора. Он увидел и себя среди этих людей на колесницах.

До недавнего времени Федор держался в стороне не только от тех, кто нашел Бога, но и от тех, кто искал его или хотел его заменить чем-то другим. С этой позиции его сдвинуло знакомство с мокшень кой. В религии своих предков, которая, как он стал думать, плохо соединялась с реалиями его повседневной жизни, он теперь разочаровался, но остался с мыслью, что духовные учения способны расширить кругозор. И когда дружелюбный Виктор предложил ему съездить вместе с ним в Элекростан к ламе Уджарпе, Федор не стал отказываться. В Пензе ему делать было нечего, а в Москву он не спешил. Не стал он отказываться и от аудиенции у ламы Уджарпы, которую вызвался ему устроить его новый друг.

4

Встреча с Уджарпой стала новым поворотным пунктом в биографии Мочкина. Лама открыл Федору глаза на собственную ответственность за свои разочарования, поскольку они не что иное, как лопание иллюзий, которые человек сам же себе и создает. «А как избавиться от иллюзий, тебя лучшим образом научит буддизм», – просветил его калмыцкий учитель жизни. Федор также получил от него тайную мантру для медитаций.

Эта мантра, как сказал лама, предназначена только для него одного, и он должен держать ее в секрете от других. Уджарпа также объяснил Федору, как ему надо будет медитировать. Ну а поскольку Мочкин не очень-то понимал его инструкции, лама заставил его петь свою мантру вместе с ним, глядя в глаза друг другу. Иногда во время пения Уджарпа начинал дурачиться и требовал того же от Мочкина, чтобы тот разжался. Затем Федор не меньше получаса должен был петь один. И все это время лама сидел с ним рядом, а временами и подпевал. Скоро Федор уже ничему не сопротивлялся. На него нашла прежде не известная ему безмятежность.

* * *

Когда возвращались в Пензу, Виктор расспрашивал Федора об аудиенции у Уджарпы. Он хотел знать во всех подробностях, что его друг испытал, медитируя вместе с ламой. Выслушав рассказ Мочкина, Виктор сказал: «Ты легко открываешься духовным практикам. Мало кто чувствует эффект медитации уже с первого раза». Федор был польщен. Он также рассказал другу о еще одном важном инциденте во время аудиенции у Уджарпы. Лама спросил его, что он делает в этих краях, и Федор поведал ему о своих мокшанских корнях. «Мокша в твоей биографии не народ, из которого ты вышел, – сказал ему Уджарпа. – Мокша – это жизненная цель буддистов, и она должна стать твоей. В переводе на русский это слово означает “освобождение”. Освобождение от всего, что мешает жить».

У Федора захватило дух, когда он услышал о буддийской мокше, которая оказалась созвучной его национальной принадлежности. Мочкину увиделось провидение, подталкивающее его к соединению в своей жизни одного с другим. Его жизнь внезапно приобрела высший смысл, которого ей не хватало.

Вечером, когда Виктор заступил на дежурство в гостинице, они с Федором опять проговорили чуть ли не всю ночь о Ваджраяне. Теперь уже большей частью о духовных практиках этой традиции, с помощью которых человек может себя переделать. Такая цель была для Федора заманчивой. Но для ее достижения требовался учитель. Ваджраяну так и называют: «гуру-йога». «Попросись к ламе в ученики, он тебя возьмет», – сказал Виктор. И на следующий день Федор снова отправился в Электростан, откуда вернулся учеником Уджарпы. А потом ночным поездом отправился домой.

* * *

Федор приехал обратно в Москву жизнерадостным. Он обрел новый путь в своей жизни, провожатого и друга-попутчика. Матери он об этом не рассказывал. На ее расспросы о похоронах дяди Гриши Федор реагировал сдержанно, а затем сказал, что рассказывать подробности не хочет, поскольку ему еще нужно все как следует осмыслить. Софья Ивановна поверила, что ее сын серьезно занят своими мокшанскими корнями, и больше не стала докучать ему вопросами. А Федор как решил ничего не говорить матери о знакомстве с Виктором и ламой Уджарпой, так и сделал.

Уже вскоре после своей поездки на похороны дяди Гриши Федор стал жить отдельно от Софьи Ивановны. Распевать мантры дома он не мог и потому снял себе квартиру, придумав для матери подходящую причину.

В результате жизнь Федора полностью вышла из поля зрения Софьи Ивановны. Когда он отправлялся в Электростан на семинары или ретриты, то говорил матери, что у него на малой родине начинаются очередные концерты, которые организуют для него его друзья-мокшане. Когда же пришло время переезжать на постоянное жительство в «Трансформатор», Федор объявил Софье Ивановне, что в этот раз к концертам должна добавиться работа над новым циклом песен, которую он хочет совместить с отдыхом в пансионате после гастролей. Этот пансионат находится поблизости от мокшанских земель, под Пензой, объяснил он Софье Ивановне, и там он пробудет столько, сколько потребуется. А сколько потребуется – сказать заранее нельзя. И Софья Ивановна ему поверила.

* * *

– Не понимаю, неужели нельзя было рассказать матери о своем увлечении буддизмом? – спросила я. Элеонора сама предложила мне сразу реагировать, если мне будет что-то неясно.

– Буддизм мог бы ее испугать.

– Мокшанское язычество ее не испугало, а буддизм бы испугал?

– Мокшень кой для Софьи Ивановны – набор народных обычаев и праздников, – стала объяснять Элеонора. – Это культура ее предков, а значит, ничего страшного. Чужая же религия – это мрак. Федор ожидал, что мать именно так будет реагировать на перемены в его жизни, и не хотел этого.

– А дурачить собственную мать – не мрак?

– Он ее не дурачил, а оберегал от ненужных страхов за него. У Софьи Ивановны слабое здоровье.

Элеонора сама подошла к минному полю, которого мы обе до сих пор избегали.

– Как и у Ольги Марковны, – бросила я камушек в сторону мин. Элеонора поняла это не сразу.

– Ты о чем? – спросила она.

– О слабом здоровье твоей матери.

– Когда Федору стало плохо и я должна была к нему ехать, ее здоровью можно было только позавидовать, – начала она оправдываться, но мне это было совершенно не нужно.

– А что-то придумать, чтобы мать без тебя могла спокойно жить, ты не могла? – спросила я.

– Я думала, что вернусь через месяц. Но все пошло иначе. Я еще расскажу об этом…

И она перевела разговор на Виктора. Я не стала возражать. Мне и самой было любопытно узнать, как этот ночной портье смог преобразиться в директора холдинга «Метатранформация», который стал спонсором «Общества лазурной колесницы» и «Трансформатора».

5

Виктор помирился с отцом уже вскоре после того, как познакомился с Федором. Суворов-старший, чтобы отвадить сына от его «калмыка» (иначе он ламу Уджарпу называть не хотел), предложил ему перевестись на учебу в Москву, и не куда-нибудь, а в «Плешку», знаменитый Экономический университет имени Плеханова. Виктор хотел это прежде и сам, но его родитель предпочитал держать единственное чадо под своим присмотром и в столичной жизни ему отказывал. Теперь же отец сам проявил желание отправить Виктора в Москву и ждал от него восторженной благодарности. Однако тот ответил своему папаше, что должен подумать.

Суворов-старший увидел в реакции сына уязвленное самолюбие, но это было другое. Виктор теперь должен был на все, что собирался делать, получать разрешение от своего гуру, ламы Уджарпы, который готовил его к первой инициации и испытывал на верность и послушание.

* * *

Уджарпа воспринял возможный переезд Виктора в столицу как хорошую новость. После знакомства с москвичом Федором Мочкиным у него появилась идея открыть московский центр «Общества бриллиантовой колесницы». Ее воплощение упиралось в финансирование. Виктор мог бы о нем позаботиться с помощью денег отца. Половины ежемесячного денежного перечисления, которое Суворов-старший пообещал Суворову-младшему, хватило бы и на аренду помещения для московского центра Уджарпы, и на оплату поездок ламы из Пензы в столицу. Для самого же Виктора это означало, что у него будет возможность общаться со своим учителем и в Москве.

Суворов-старший, конечно же, ничего не должен был знать о таких расходах. Поскольку Виктор пообещал отцу порвать отношения со «своим калмыком», то руководителем московского центра «Общества бриллиантовой колесницы» стал Федор. Его главной обязанностью было прикрывать Виктора всякий раз, когда в Пензе станут возникать подозрения насчет продолжения его отношений с ламой. За спиной Федора общение Виктора с его гуру проходило бы незаметно для посторонних. Приезжать в столицу Уджарпа собирался часто. Он хотел не только встречаться с учениками, но и проводить там семинары для изголодавшихся по духовной пище москвичей.

И вот в Москве открылся культурный центр под названием «Бриллиантовая колесница». Федор хотя и считался его директором, но должен был принимать даже самые мелкие решения только после согласования с ламой. Его это вполне устраивало. Он тоже стал учеником Уджарпы и вслед за Виктором готовился принять первую инициацию. Путь к просветлению и жизни без страданий, говорил ему лама, начинается с освобождения от диктата собственного эго через безусловное послушание своему учителю, или гуру. Так это установлено в Ваджраяна-традиции буддизма.

Подготовка к первой инициации давалась и Виктору, и Федору с большим трудом. Причем Федору было много труднее, чем Виктору. Он даже хотел порвать отношения с ламой. Гуру в Ваджраяне должен постоянно испытывать послушание своих учеников на прочность. Такие испытания для европейца часто выглядят издевательством.

* * *

– Что же, мажор Виктор переносил издевательства легче, чем бедолага-гитарист? – удивилась я.

– Выходит так, – спокойно согласилась Элеонора.

– Почему?

– Это не тот случай, когда биография имеет большое значение.

– И что же у Федора вышло с инициацией? – спросила я.

– Он ее получил.

– То есть издевательства он в результате выдержал.

– Все было по-другому, – сказала Элеонора. – Лама дал Федору испытание, которому он не стал сопротивляться. Я думаю, Уджарпа не хотел терять Федора.

* * *

В тот период, когда Федор собрался порвать отношения с ламой Уджарпой, у того в Москве появилась новая пациентка, Лариса Заборова, сестра одного из депутатов Мосгордумы. Уджарпа не только вел семинары в своем московском центре, но и проводил исцеления. Перед тем как стать ламой, он был у себя в Калмыкии энергосенсом, то есть, как он объяснял, целителем, восстанавливающим энергетическое поле своих пациентов.

Энергосенс – это придумал он сам, чтобы отделить себя от экстрасенсов. Он ездил в Индию, где учился у бежавших туда тибетцев их древним целительным практикам, а у индийских йогов – воздействию на генераторы жизненной энергии в человеческом теле, так называемые чакры. С высоты своих знаний и умений Уджарпа смотрел на экстрасенсов с их сверхъестественными способностями как на оборзевших жуликов и не хотел, чтобы его смешивали с ними.

Уджарпа вообще презирал разглагольствования о «сверхъестественном». Он говорил о себе, что умеет естественным способом активировать свои чакры и этой энергией заряжать у своих пациентов их больные органы. Такое лечение он считал не менее научно обоснованным, чем российскую государственную медицину. Оно восходило к знаниям народов Азии о жизненной энергии и доказало свою эффективность на практике.

Один из пензенских блогеров, интересовавшийся тибетским буддизмом, зажигательно рассказал своим подписчикам об энергосенсе из Калмыкии, и Уджарпа стал в Пензе известным врачевателем. А потом к нему стали приезжать жители других городов. Одни из них хотели у него лечиться, другие – учиться жить.

Лариса не интересовалась ламой Уджарпой как учителем жизни – такой учитель был ей не нужен. Ее мучила депрессия, которая временами становилась невыносимой. В один из таких периодов она услышала о калмыцком врачевателе, который как раз снова приехал в Москву, и пришла к нему на прием в культурный центр «Бриллиантовая колесница».

6

Депрессию Ларисы Уджарпа связал с закрытостью сердечной чакры и через рукоположение открыл эту чакру уже в их первую встречу. Примененная энергосенсом процедура несколько смутила Ларису, но результат был для нее важнее средств его достижения: она снова почувствовала в себе энергию.

Под конец встречи лама ей поклонился, сложив ладони, и что-то сказал на своем языке. Оказалось, что он увидел в ней внезапное проявление дакини. Лариса расчувствовалась до слез.

Дакини в переводе на русский язык означает «небесная танцовщица», объяснял лама Ларисе. В традиции Ваджраяны такие танцовщицы являются еще и носительницами тайных знаний. Они возникают перед своими избранниками как видение во сне или в медитации, но также дают себя увидеть в обычных женщинах. Если такая женщина сознает, что в ней воплотилась одна из «небесных танцовщиц» и дает этой дакини через себя вести ее избранника к просветлению, то ее тоже называют дакиней.

Рассказав о небесных танцовщицах, Уджарпа вызвался помочь Ларисе, как он выразился, «познать в себе дакини и сотрудничать с ней». Такое познание возможно только при открытых чакрах. Проблема в том, что они, открывшись, потом легко опять закрываются. Лариса могла бы их всегда, когда надо, открывать сама, если бы освоила тайные практики исконной тантры, сохранившиеся в тибетской ветви Ваджраяна-традиции. Стоило ей этого захотеть, и Уджарпа взял бы на себя ее обучение эксклюзивным тантрическим методам собственного энергоснабжения, поскольку обнаружил в ней способность становиться дакини. И Лариса захотела.

* * *

Для практических занятий Уджарпа выделил ей постоянного партнера: Федора Мочкина. Таким образом хитроумный лама одним выстрелом обеспечил себе две добычи: он заполучил полезную ему Ларису и удержал при себе нужного ему ученика, который терял интерес к Ваджраяне.

Уджарпа сказал Федору, что если он освоит несколько тайных практик тантры, то это станет его последним испытанием перед инициацией, к которой тот все никак не мог подготовиться. Мочкин согласился, и тогда Уджарпа познакомил с ним Ларису.

Федор не понравился Ларисе, и она попросила ламу дать ей другого партнера, но тот сказал: «Дакини работают со всеми, даже со стариками и инвалидами. Они работают, понимаешь? То же требуется и от женщины, через которую они работают».

Лама поставил Ларисе условие: если она хочет учиться у него перевоплощаться в дакини, то должна беспрекословно согласиться на партнера, которого он для нее выбрал. Ее отказ от Мочкина, как она призналась, был связан с его неприглядной внешностью, но внешность в тантре не имеет значения, сказал ей Уджарпа. Сами дакини тоже бывают всякими, одни – красотки, другие – страшилища. Их украшения – кости, черепа и тому подобное, что задумано в помощь тем, кто обольщается внешней красотой.

Лариса согласилась исполнить вместе с Федором на пробу ритуал Панча-таттва, где совершаются пять подношений друг другу: вина, мяса, рыбы, зерен и собственного тела. Как и ожидал Уджарпа, после Панча-таттвы ее отношение к Федору изменилось. В результате эти двое стали тантрическими партнерами.

* * *

– Прости меня, но сама Лариса рассказывала мне о своих отношениях с Федором совсем в других выражениях, – вставила я. – Она называла себя не дакиней, а «жизнерадостной женщиной» с соответствующим интересом к мужчинам. «Дакиньство» в ее откровениях и не мелькало. Да и Федор…

– Она сформулировала это в выражениях, которые были тебе понятнее, – перебила меня Элеонора. Ее взгляд стал колючим, и я почувствовала, что мне не стоило влезать со своими суждениями в ее рассказ о ней самой и Федоре. Однако ее выпад меня задел, и я не могла это так оставить.

– Видишь ли, я способна понимать такие вещи во всех выражениях, – сказала я, – но то, что для одних «тантрический секс», для других…

Элеонора снова не дала мне договорить:

– Для каких «других»? Для тех, кто что-то там где-то слышал? Ты разглагольствуешь о том, что можно знать только по себе…

– Я лишь пересказала то, что услышала от Ларисы.

– А можно больше не пересказывать Ларису? – резко спросила Элеонора. – Ты, кстати, верно сказала, что она занималась «дакиньством». «Дакиньством», а не тантрой.

* * *

Позже оказалось, что, готовя своих учеников к «прорывам», лама Уджарпа слишком много импровизировал и часто давал им духовные практики, для которых они еще не созрели. Проблемы начались со стартом групповых вокшопов тантры в московском центре. Лама думал, что духовная «тантра правой руки» без ритуалов с совокуплением, одобренная в тибетских монастырях, вызовет лишь скуку у развращенной московской богемы, которую привел к нему Федор. Уджарпа решил дать испробовать этой публике «тантру левой руки», где в ритуалах практикуется секс. Он освоил эти ритуалы в молодости, когда только начинал искать свое духовное пристанище в Индии.

Так что сначала тантра подавалась в «Бриллиантовой колеснице» как «сумасшедшая мудрость», и осваивали ее там чаще всего в чем мать родила. Эта «мудрость» бывала в отдельных случаях чересчур сумасшедшей, и раз одна из известных актрис, пришедшая на вокшоп тантры под руководством ламы Уджарпы, пожаловалась своему важному покровителю в Московской мэрии на насильственные действия в отношении себя, после чего центр едва не закрыли. Дело удалось замять, но с большим трудом. В результате лама решил перейти на «тантру правой руки» и благочинные тренинги в одежде.

7

После первой инициации лама Уджарпа дал Федору новое имя. В «Обществе бриллиантовой колесницы» его стали теперь называть Гецул Мо. Гецул в тибетском буддизме – это несколько продвинутый монах, который может давать инструкции светским неучам, а Мо – первые две буквы фамилии Федора. «Короткие имена – концентраты энергии», – сказал лама, заметив недовольство своего ученика. Федору и в самом деле не нравилось это нетрадиционное да еще и какое-то куцее имя. Да и «гецулом» его можно было назвать только с подмигиванием, как это и сделал Уджарпа, давая ему такое имя. Но Мочкин все же стал носить полученное от гуру имя и потом с ним смирился.

Прошло какое-то время, и лама Уджарпа заговорил о второй инициации Федора. Но у того уже совсем пропало прежнее рвение. Испытания перед первой инициацией оставили неприятный осадок, и Мочкин больше не чувствовал доверия к своему гуру.

Приезды Уджарпы в Москву стали Федора даже тяготить. Однако в промежутках между ними ему нравилось обмениваться опытом восхождения на высоты буддизма с некоторыми членами «Общества бриллиантовой колесницы», которых он ласково называл своими «попутчиками».

Общение с «попутчиками» давало Федору то, чего ему не хватало в тусовках с его коллегами-музыкантами. В «Бриллиантовой колеснице» говорили о темах, которые в его обычном окружении принято было игнорировать, например, о самопознании. Федор настолько запутался в себе перед знакомством с ламой, что не знал, кто он и что он. Теперь же он мог находиться среди людей, которые так же, как и он, хотели как минимум разобраться в себе. И был какой-никакой учитель, который им в этом помогал. Уджарпа нравился Федору все меньше, но Мочкин оставался благодарен своему ламе за многое, что тот ему дал, в том числе и за новую мантру, которую получил от него вместе со своим новым именем.

Дав Федору эту мантру, Уджарпа сказал, что она из разряда самых сильных. Такие мантры, по правилам, после первой инициации не дают, но для Гецула Мо лама решил сделать исключение. Это обстоятельство заинтриговало Федора, и он загорелся желанием испытать полученную от учителя мантру на своих ежедневных медитациях.

То ли это было из-за ореола ее «особой силы», то ли благодаря его собственному усердию, но мантра и в самом деле временами что-то с ним делала. Она состояла из трех комбинаций звуков, которые не имели смыслового значения. Повторяя ее снова и снова, Федор чувствовал все чаще, что эта мантра в нем как бы пульсирует и ее пульсирование его убаюкивает. Но сонливости при этом не было. Было другое: чувство бесформенности и потеря внутреннего содержания. Федор ощущал себя чистым полем. Оно не заполнялось случайными мыслями или воспоминаниями, как это обычно бывает, когда сидишь с закрытыми глазами, и ему становилось хорошо как никогда.

* * *

Уже скоро лама стал все решительнее подталкивать Мочкина к следующим посвящениям. Он обязал Федора приезжать к нему в Электростан на ретриты, проводившиеся по правилам тибетских монастырей. Эти ретриты были предназначены только для его учеников. Они должны были вместе петь мантры, делать простирания и слушать чтение тантрических текстов на тибетском языке.

Уже первый ретрит такого содержания вызвал у Федора внутреннее сопротивление, а со второго ретрита он вообще решил уехать, не доведя его до конца. Когда он сообщил об этом ламе, тот пришел в ярость, но Федор не позволил своему учителю отчитывать себя в присутствии других учеников, и в результате продолжение его ученичества у Уджарпы стало невозможным. Лама тут же отстранил Мочкина от руководства московским центром своей организации и запретил появляться ему на глаза, пока тот не раскается в своем поведении.

Вернувшись в Москву, Федор рассказал Виктору и другим членам «Общества бриллиантовой колесницы» о конфликте с ламой и своем намерении выйти из его организации. Кто-то из «попутчиков» предложил Мочкину основать свое собственное общество. Другие, в том числе и Виктор, это предложение поддержали.

Такая идея понравилась и самому Федору. А вот Ларисе – нет. «Кто лама Уджарпа и кто ты? Подумай!» – одернула она Федора, и тот озадачился. И в самом деле, что он о себе возомнил? И стоило ли ему рвать отношения со своим ламой?

Вопрос «кто я?» и привел Мочкина в восточную мистику, где он относится к главным. И кое-что для себя Федор уже уяснил. А вот над вопросом, кто такой Уджарпа как личность и как учитель жизни, он еще не задумывался.

А вопрос этот был важный. Ответ на него помог бы ему лучше понять, нужен ли ему такой гуру и дальше. Если Уджарпа действительно добрался на «бриллиантовой колеснице» до высот тантрического буддизма и смотрит теперь на Федора оттуда, а значит, видит то, что ему самому не видно, то это одна ситуация. Если же его уверенность в своем превосходстве над учениками исходит у него из самомнения, а его эксперименты над подопечными далеки от истинной Ваджраяны, которую он на деле и сам еще недостаточно освоил, – то это совсем другая ситуация. И чтобы в этом разобраться, Федор решил познакомиться с ламой Нгавангулом, учителем своего гуру, о котором тот любил рассказывать.

Искать Нгавангула надо было в Дхарамсале на севере Индии, где тибетские переселенцы строили свои монастыри с XVIII века. Там же находилась главная резиденция Далай-ламы, самого главного из лам, покинувшего свою родину после того, как Тибет стал частью Китая.

* * *

Федор задумал отправиться в Индию по туристической визе, как делали многие, и пробыть там месяц, а то и два. Элеонора возмутилась, когда услышала об этом плане. Замышляя это путешествие, Федор не подумал о последствиях своего столь долгого отсутствия для «Оказии». Из-за его ретритов в Электростане они с Элеонорой стали выступать все меньше и, соответственно, все меньше зарабатывать. Такое положение вещей его партнерше не нравилось, но она терпела. Услышав же об Индии, Элеонора пришла в отчаяние. И тогда Федор предложил ей превратить дуэт «Оказия» в одноименную группу. Он знал, как это можно устроить, и убедил Элю, что это хороший вариант.

К тому времени уже не стало ударника группы «Мы», в которого была влюблена Элеонора. Он не смог победить «герыча» и умер от передозировки. Другие музыканты так и остались не у дел. Они поддерживали связь друг с другом, а также с Федором, и тот знал, что только свистни, и каждый из них будет рядом. Теперь возник как раз такой случай.

Первым делом Федор пригласил в «Оказию» Бориса Кафтанова, который в свое время привел его в группу «Мы». Кафтанов, как и Мочкин, был хорошим гитаристом, да к тому же, в отличие от других, еще как-то где-то выступал. Он смог заменить Федора сразу же, а это означало, что тот имел возможность уже в ближайшее время отправиться в Индию. Договорились, что в отсутствие Мочкина Борис введет в группу и других музыкантов группы «Мы» и они будут выступать с Элеонорой в переменном составе.

* * *

Главной целью поездки Федора в Индию было найти ламу Нгавангула и расспросить его об Уджарпе. Потом к ней добавилось другое намерение. Мочкин решил рассказать Нгавангулу о своем расхождении с Уджарпой не как о личном конфликте, а как о столкновении разных взглядов на приобщение к буддизму далеких от него людей. Он также собирался сообщить Нгавангулу о своем плане вместе с друзьями основать в Москве свой центр Ваджраяны. В этом центре знакомство с тантрическим буддизмом будет проходить в уравновешенном формате подготовительного курса, а не в свойственном Уджарпе сумасбродном стиле.

При благосклонной реакции Нгавангула Федор намеревался предложить ему взять на себя покровительство нового центра. Это была стратегическая идея Виктора, который тоже разочаровался в Уджарпе. Суворов-младший был готов оставить властолюбивого калмыцкого ламу и финансировать центр, задуманный его другом. Если удастся заполучить покровителем этого проекта ламу Нгавангула, то войны с Уджарпой не будет, рассуждал Виктор, – не станет же тот относиться враждебно к людям, которых опекает его собственный учитель.

8

Оказавшись в Дхарамсале, Федор встретил одного из русских буддистов, назвавшегося Арджуной. Через него он нашел Нгавангула, который жил в одном из поселков в 20 километрах от резиденции Далай-ламы. Особо известным этот гуру не был, но он приобрел множество учеников из России. После распада СССР в Индию хлынул поток россиян, возжелавших приобщиться к восточной мудрости, и Нгавангул как-то оказался на их пути.

Когда Федор пришел к учителю Уджарпы, то первым делом поинтересовался у него, как хорошо он помнит своего ученика из Калмыкии. Оказалось, что учеников из Калмыкии у Нгавангула никогда не было. А ведь Уджарпа говорил, что свой титул и имя он получил именно от известного гуру Нгавангула. И потому он не из тех самозванцев, которые сами себя называют ламами, тогда как такой статус в буддизме могут дать только другие ламы. Он особенно ценится, если получен от кого-то из известных гуру. Теперь же обнаружилось, что лама Нгавангул не такой уж и известный, а главное – он не знает никакого Уджарпы из Калмыкии. Получалось, что Уджарпа – такой же самозванец и обманщик, как и те российские ламы, на которых он всегда нападал.

А вот сам Нгавангул увиделся Мочкину настоящим учителем жизни. Федор стал приходить к нему, чтобы поговорить уже о себе и своем жизненном пути. Беседы с этим гуру открыли ему глаза на свою личность намного шире, чем за весь период его ученичества у Уджарпы. Недолго думая, он попросил у Нгавангула взять его к себе в ученики, но получил отказ по той простой причине, что у него уже был гуру. А такая формальность, как оказалось, в Ваджраяне имеет большое значение. То, что Уджарпа оказался самозванцем, для ламы Нгавангула дела не меняло: своим учеником он Мочкина так и не взял.

* * *

Нгавангул предложил Федору просто приезжать к нему на аудиенции. Хотя это было намного меньше того, что хотел Федор, он вернулся в Москву окрыленный. И сказал Виктору, что готов к тому, чтобы открыть в Москве свой центр. Когда же тот спросил, станет ли Нгавангул покровительствовать этому проекту, Федор признался, что совершенно забыл спросить его об этом. Виктор был разочарован, но Мочкин заверил его, что они смогут обойтись и без лам.

После встречи с Нгавангулом Федор почувствовал в себе новые силы. Он также понял, к чему хочет их приложить. Они с Виктором откроют школу для всех, кто намеревается изменить себя и свою жизнь самостоятельно и готов испробовать для этой цели духовные практики буддизма. Такие практики будут отделены от религиозных ритуалов.

– Это будет буддизм самого Будды, очищенный от примесей разных времен и народов. И в этом смысле обновленный, – сказал Федор.

– Буддизм 2.0, – подхватил Суворов-младший.

– Ну, тогда уж буддизм 100.0, если учесть, сколько его уже очищали и обновляли в прошлом, – поправил друга Мочкин и предложил назвать новый центр «Школа перемен».

– «Школа перемен» под руководством Гецула Мо, – уточнил Виктор. – Так мы ее будем рекламировать.

Это уточнение Федору не понравилось. Он не желал ничего рекламировать. У него было намерение привлечь к этому проекту пока только своих единомышленников в «Обществе бриллиантовой колесницы», готовых пойти за ним.

И носить свое буддийское имя Федор больше не хотел. Оно потеряло для него всякое значение после того, как он разуверился в честности ламы Уджарпы. Но на этом пункте Виктор настоял. Это было нужно, чтобы придать вес их проекту в ближайшем будущем, когда «Школа перемен» будет уже открыта для всех. Да, вначале ее программа будет испробована на своих, но и их такая формулировка лучше настроит на верный тон. Одно дело – медитации с гитаристом Федором Мочкиным, другое – с учителем по имени Гецул Мо, получившим необходимые инициации и побывавшим у известного в России ламы Нгавангула в Индии. И Федор не стал спорить.

Вскоре после этого Федор зашел в «Бриллиантовую колесницу», чтобы пообщаться со своими «попутчиками», но случайно застал там только новых учеников своего бывшего гуру. Узнав, что он побывал в Дхарамсале, они стали расспрашивать Мочкина о подробностях и услышали от него, что лама Нгавангул слышать не слышал об Уджарпе. И пошла по столице молва о калмыцком псевдо-ламе, дурачащем москвичей, которая, конечно же, скоро дошла и до него самого.

Разъяренный Уджарпа приехал в Москву, распорядился срочно организовать собрание московских членов «Общества бриллиантовой колесницы» и на этом собрании заявил, что произошло недоразумение. Он объяснил, что его учитель Нгавангул Ринпоче известен своим самопожертвованием в отношениях с учениками и ожидает от них того же. Если они не приезжают к нему хотя бы раз в год, он на них очень обижается. Вот уже много лет у Уджарпы свои ученики, и он тоже жертвует им все свое время и энергию, из-за чего уже не имеет возможности часто ездить в Индию. И он не единственный, на кого Нгавангул из-за этого в обиде. И о каждом таком далеком от него ученике этот уважаемый лама говорит одно и то же: нет у меня такого ученика.

«Это нельзя понимать буквально», – заявил на собрании Уджарпа. Он был и остался учеником ламы Нгавангула, потому что учился у него и принял от него все необходимые посвящения. Те же, кто считает его, посвященного ламу, самозванцем или даже только допускает это, будут исключены из «Общества бриллиантовой колесницы», после чего станут изгоями для всех буддийских организаций, действующих в России. Уджарпа пообещал лично позаботиться о том, чтобы никто из российских лам не захотел больше иметь с ними дело. А злостные клеветники получат еще и его духовное проклятие.

Это экстренное собрание привело к окончательному расколу между ламой Уджарпой и сторонниками Федора. Вместе с Мочкиным из «Общества бриллиантовой колесницы» ушли многие его коллеги из шоу-бизнеса, которых он туда привел. А с Уджарпой остались большей частью те, кто стал ходить на мероприятия центра «Бриллиантовая колесница» уже после того, как калмыцкий учитель жизни вызвал к себе интерес и в Москве.

Лариса даже не колебалась, с кем ей быть. Ей были хорошо известны внутренние метания ее партнера по тантре, и она предпочла остаться под крылом монолитного Уджарпы. Чтобы еще больше привязать к себе эту ценную женщину – сестру депутата и успешную «бизнесвумен» с деньгами и связями, он поставил ее на место Федора во главе своего московского центра.

9

Между тем Виктор снял помещение для «Школы перемен» и объявил о ее скором открытии всем, кто примкнул к Гецулу Мо. Он также сообщил об этом своим друзьям в «Плешке», где он теперь учился. Реакции его однокашников на эту новость его озадачили. Выбранный Федором профиль «Школы перемен» заинтересовал мало кого из будущих экономистов, хотя перспективы личностного роста были им вовсе не чужды. Ваджраяна – традиция буддизма, названная духовной основой этого проекта, вызывала у них лишь поверхностное любопытство, и то только потому, что была тантрической. Динамичная тантра с интригующей перспективой освоить тантрический секс теперь пользовалась спросом в Москве, чего нельзя было сказать об освоении заунывных мантр и тоскливом высиживании медитаций, с которых должно было начинаться освоение «буддизма 100.0» в школе Гецула Мо.

Своей незадачей Виктор поделился с Федором. Тот ни за что не хотел отступать от выбранной им программы занятий, но согласился назвать их подготовительными для освоения истинной тантры. Он сказал Виктору, что надо будет поставить ударение на слове «истинная»: все другое, что преподают в Москве под названием «тантра», – ее пустые суррогаты. Тантра требует основательной подготовки, а ею тантристы-скороспелки не занимаются. Когда же дело дойдет до тантры, он пригласит в «Школу перемен» самого известного российского тантриста, живущего теперь в Германии.

Такая установка Виктору понравилась. И она сработала. На открытии «Школы перемен» собралось полно народу. Многие записались и на занятия, которые первое время должны были проводиться по вечерам в актовом зале одной из общеобразовательных школ на Филях. Но не прошло и месяца после их старта, как начался отток учащихся. Им быстро надоели скучные и изнурительные медитации, а с откладыванием зажигательных тантрических практик на неопределенное время они так и не смирились. Уже скоро на занятия стали приходить только 10–12 человек.

Сложившееся положение Федора не расстраивало, а вот в понимании Суворова-младшего это был провал. Он признавал по-прежнему важность затеянного ими дела, а безразличие Гецула Мо к триумфам только укрепляло его веру в своего друга, но что-то делать без уверенности в успехе он не мог и не хотел. К тому же неудача со «Школой перемен» совпала с личной драмой в жизни Виктора.

У него появилась подружка по имени Таня. Эту девицу, которая нигде не училась и не работала, а только прожигала жизнь, он выделял среди других. Она не вешалась ему на шею, и это ему нравилось. Ему также нравилось, что Таня была бесшабашна и ничего не просила. Требовала – это да, и требовала часто не по праву, но просить – никогда. Виктор становился с ней опрометчивым и дерзким. Этого ему и раньше хотелось, но мешали встроенные родителями тормоза. Когда же Суворов-младший бывал с Таней, они его не могли сдерживать.

И вот раз ночью они мчались на «бентли» Виктора (ну как обойтись без «бентли» пензенскому мажору в Москве, буддист он или нет!) и налетели на бетонную тумбу у поворота. Виктор отделался малой кровью, а вот Таня поплатилась лицевыми травмами и потерей глаза. Верная своим жизненным правилам, она своего друга ни в чем не винила – не забывала, что сама хотела, чтобы он разогнался по полной. Виктор с помощью денег отца взял на себя все расходы на ее восстановление и как мог поддерживал ее в беде. В результате ДТП сблизило его со своенравной Таней еще больше.

Раз Суворов-младший поделился с Таней своими опасениями за будущее «Школы перемен». Их разговор случайно переключился на загородные ретриты. К ним проявляли интерес пресыщенные гедонизмом мажоры, и особенно мажорки, увлеченные личностным ростом. Таня сказала, что если бы не ее программа реабилитации после ДТП, она и сама бы отправилась куда-нибудь на ретрит, чтобы отойти и от московских стрессов, и от постоянных стычек с родителями, с которыми она все еще жила. И тогда Виктора озарила идея нового проекта в дополнение к «Школе перемен» – летнего лагеря для ретритов.

Он знал, где можно будет разместить такой лагерь. Отец приобрел для него в качестве подарка на двадцатилетие бывший детский санаторий у источника «Перезвонный» под Пензой, откуда прежде добывалась минеральная вода «Перезвон». Папа хотел дать своему единственному сыну возможность еще студентом начать там свой бизнес.

Такому подарку Виктор был рад несмотря на то что после перестройки эта здравница закрылась, ее территория пришла в запустение, а водная скважина засорилась и больше не эксплуатировалась. Он загорелся идеей восстановить производство «Перезвона», а потом открыть на месте детского санатория оздоровительный пансионат для взрослых. Такой план Суворову-старшему понравился, и он пообещал своему отпрыску позаботиться о средствах для его осуществления из областного бюджета. Однако потом Виктор встретил ламу Уджарпу. Буддизм стал охлаждать его интерес к материальным ценностям, и уже скоро он перестал думать о своих планах с минеральной водой.

Его могущественный родитель взялся за дело сам. Он уладил все вопросы с финансированием задуманного сыном проекта и, чтобы не потерять уже выделенные на него деньги из областного бюджета, решил начать с реконструкции завода по производству «Перезвона».

В тот год, когда Виктор получил диплом, а Федор поехал в Индию, водная скважина была очищена и подготовлена для эксплуатации. На месте старых заводских построек появились новые водосборные сооружения и производственные корпуса для подготовки воды к употреблению. Многое изменилось и на территории бывшего детского санатория, предназначенной для оздоровительного пансионата. Кое-какие здания, как, например, большая часть жилых корпусов, получили капитальный ремонт по европейским стандартам, другие же постройки советских времен были заменены новыми.

Пока Суворов-младший следовал установленным для него Уджарпой правилам жизни, эта собственность для него мало что значила. Но когда он оставил своего гуру и загорелся идеей летнего лагеря «Школы перемен», его отношение к папиному подарку изменилось. Как нельзя кстати реконструкция уже находилась в своей завершающей фазе: оставалось произвести лишь кое-какие доделки. Виктор решил немедленно поговорить с отцом о своих теперешних намерениях и отправился в Пензу.

10

Суворов-старший был рад и не рад узнать о новой мечте сына. Рад, потому что мальчик наконец хочет заняться делом, а не рад, потому что он теперь думал о каком-то несолидном заведении. Одно дело – оздоровительный пансионат, который мог бы способствовать внедрению на рынок безалкогольных напитков уже подзабытой россиянами минералки советских времен, другое – сомнительный по всем параметрам летний лагерь какой-то там «Школы перемен».

Суворов-старший смотрел на вещи иначе, чем его сын. Но Виктору тем не менее удалось переубедить отца. Он заверил своего родителя, что формат пансионатов устарел и что у платежеспособных слоев населения больших городов иное отношение к отдыху и оздоровлению, которое включает в себя наряду с приятными развлечениями и что-то для личностного роста – например, тренировки осознанности по методу майндфулнесс, уроки йоги, занятия медитацией и тому подобное. Люди, добившиеся благосостояния, – а это именно та целевая группа, для которой будут устраиваться ретриты, – хотят, чтобы их отдых приносил больше пользы.

Мать Виктора, обычно поддерживавшая отца, в этот раз встала на сторону сына – она была больше, чем ее муж, осведомлена о тренде, о котором говорил Суворов-младший, и даже сама ходила на занятия йогой. В результате Суворов-старший уступил своему чаду. Заручившись согласием отца на открытие летнего лагеря «Школы перемен» и приняв его предложение взять на себя рекламу «Перезвона», Виктор вернулся обратно в Москву.

* * *

А Федор тем временем думал о следующей поездке в Индию и новой встрече с ламой Нгавангулом. Ему захотелось пригласить его на открытие летнего лагеря и попросить провести по этому случаю свой первый семинар в России. Как раз тогда Элеоноре потребовалось спросить Федора что-то об одном из прошлых клиентов «Оказии», и она позвонила своему бывшему партнеру.

Дело у Элеоноры к Федору было пустяковое, и они уже скоро перешли на личное. Узнав, что Мочкин снова поедет в Индию, Элеонора стала его расспрашивать, зачем ему это. Буддизм ее партнера и все, что из этого следовало, она всегда расценивала как заскок. Ей стало в этот раз интересно, почему этот заскок Федору не только не надоел, но и остался важнее музыки и всего другого. Мочкин предложил ей прийти к нему в «Школу перемен», чтобы самой увидеть, чем он сейчас живет. И она пришла.

* * *

Тут Элеонора замолчала.

– И что случилось? – подтолкнула я ее к продолжению.

Элеонора заговорила не сразу. То, что случилось, и правда было трудно объяснить. Я это сознавала и была терпеливой, когда она не находила нужные слова и наступали паузы.

– Когда я пришла к нему в школу первый раз, был один момент, – начала Элеонора. – Мы всей группой запели мантру «Аум», и Федор вдруг закашлялся. Группа стала ждать, когда пройдет его кашель. Все сидели и смотрели на Федора, я тоже. И тут мелькнула его смущенная усмешка, которую я хорошо знала. Она была в тот момент… какая-то не совсем такая… Федор всегда чувствовал себя виноватым из-за своей нескладности. Он и правда часто делал что-то не то и всякий раз терялся… Так вот, этой его дурацкой виноватости у него больше не было. Вроде бы мелочь, но меня это зацепило… А когда он сложил у груди ладони и слегка нам поклонился, это вообще был уже не Федя Мочкин. А кто – не ясно… Меня к нему потянуло, я стала ходить на занятия. Мне нравилось видеть его таким, каким он был в этой своей «Школе перемен». В общем, мне было там хорошо, что тут объяснять?

Она хотела на этом остановиться, но я почувствовала, что она что-то недоговаривает.

– «Хорошо» и только? И этого достаточно, чтобы окунуться в восточный оккультизм?! Ты стала распевать «Аум» даже дома.

– Это я делала для Федора. Всякий раз в начале занятия он всех спрашивал, занимались ли мы дома. Не хотелось говорить ему «нет». Если кто-то это говорил, он огорчался.

– Ну, соврала бы.

– Врать ему мне тоже не хотелось.

– Но матери ты врала, – напомнила я.

– Это другое. Иначе можно было бы свихнуться от ее страхов и переживаний.

– Ну и не пела бы тогда свои мантры, когда мать бывала дома. Или пела бы их вперемешку с песнями из своего репертуара.

– Мать всегда была дома. А вперемешку с попсой мантры не поют.

Я услышала раздражение в ее голосе, но это меня не остановило. Я была уверена, что мы наконец подошли к тому, что она недоговаривала.

– Ты же сказала, что пела дома мантры только для того, чтобы не обижать Федора, – заметила я.

Она изучающе всмотрелась в меня, словно раздумывала: говорить или не говорить? И сказала:

– Вначале так и было, но потом… Звуки действуют на физическое состояние, иногда действуют странно… во всяком случае, на меня… Раз я была у Федора. Он предложил мне спеть «Аум» вдвоем, и мы спели… Не знаю, что на меня нашло… Это было похоже на экстаз…

Вслед за этим, без перехода, она сообщила:

– В тот вечер Федор рассказал мне о тантре. Из-за конфликта со своим ламой он потерял партнершу и предложил мне ее заменить. Я согласилась.

– А это-то тебе было зачем? – вырвалось у меня.

Она усмехнулась и отвела от меня взгляд. Ответа я не получила.

11

Встреча с ламой Нгавангулом во второй приезд Федора в Индию имела много общего со вторым любовным свиданием: летишь на него на крыльях первого, но все уже не то, что в прошлый раз. Крылья теряют свою упругость, сжимаются, опускаются.

Нгавангул едва узнал Федора, когда тот явился к нему на ежедневный публичный даршан. А когда Мочкин после даршана попросил ламу об аудиенции, то получил отказ. Нгавангул заявил Федору, что он должен сначала походить на общие даршаны и уже потом думать о личной встрече.

Мочкин сделал так, как ему было сказано, но и после трех публичных даршанов Нгавангул отказал ему в аудиенции. Федор добился своего лишь с третьего раза и тогда узнал, в чем было дело. Оказалось, что Нгавангул тоже стал испытывать его на прочность, как делал в свое время Уджарпа.

В тибетском буддизме учитель постоянно испытывает своих учеников. Федор не был учеником ламы Нгавангула, но по-другому этот учитель жизни вести себя не мог. К тому же для ламы всякий, кто к нему обращается, уже где-то ученик.

Чувство собственного достоинства в тибетском буддизме – одно из проявлений эго, а эго надо уметь устранять на пути к просветлению. Новички это не умеют, их «высшее начало», до которого они должны в себе добраться, срослось с эго, и гуру, как хирург, может отрезать в них одно от другого. Все, что неудобно, унизительно, обидно, больно, идет начинающему буддисту на пользу, и учитель это обеспечивает. Для выполнения такой задачи гуру должен восседать на троне, а тот, кто пришел к нему на аудиенцию, сидеть у его ног. Так Нгавангул объяснил Федору свое поведение.

Федору совершенно не хотелось тех же испытаний, через которые он уже прошел в ученичестве у Уджарпы. Когда он сказал об этом Нгавангулу, тот сказал: «Ну тогда не ходи ко мне».

Разочаровавшись в Нгавангуле, Федор неприкаянно бродил по Дхарамсале и думал о создавшемся положении. Возвращаться в Москву с пустыми руками он не хотел, а что делать – не знал. Но почему-то был уверен, что здесь, в Дхарамсале, произойдет то, что выведет его из тупика, в котором он оказался. Таким событием стала встреча с Роем, старым хиппи из Австралии, живущим в Индии уже больше 40 лет.

Рой тоже увлекался тибетским буддизмом и прикрепился в свое время к знаменитому в его юности ламе, которого уже не было в живых. «К счастью, я вовремя себя спас», – сказал он Федору. Его спасение было в определении верного расстояния, на котором Рой стал держаться от лам. Он признавал, что у них есть чему учиться, но не желал иметь дело с их авторитарными педагогическими методами, да и религиозность, которую они привнесли в буддизм из своей культуры, ему мешала. Федор был счастлив встретить единомышленника.

– Многие из лам – хорошие люди, – говорил Рой Федору. – И они часто видят суть вещей глубже, чем мы, эгоцентрики из нашего «свободного мира», льнущие к ним из-за терзаний со своим раздутым эго. Учиться у лам – неплохое желание, хотя и наивное, потому что мало кто из них понимает, как надо к нам относиться, чтобы наше желание вкладывать силы и время в личностный рост стало плодотворным. Большинство лам даже не видят, что их феодальный буддизм нам не очень-то подходит. И что мы как-то иначе должны обращаться со своим эго, чем тибетцы. Уж во всяком случае, не обесценивать его до нуля. Но поскольку эгоцентрики летят со всех сторон к ламам, а не ламы к ним, то все происходит так, как привыкли ламы. Они же привыкли восседать на своих тронах и оттуда давать всем указания, которые не обсуждаются. И никакого уважения к личности тех, кого они учат. Личность человека для лам – европейская выдумка и хрень.

Сам Рой вначале заставлял себя быть послушным своему учителю, но скоро понял, что в поучениях лам имеются две составляющие: древняя буддийская мудрость, выводящая человека из зоны его страданий, и присущий каждому из лам свой человеческий фактор. Он не желал иметь дело с этим фактором. Ему было наплевать на утверждение всех бодхисатв, что лучший путь к просветлению и непреходящей радости жизни – это путь, указанный учителем. Рой остался верен себе и пошел своим путем. Автономия была для этого анархиста важнее всего.

В буддизме также считается, что настоящее просветление может прийти к любому, даже к тем, кто ничего для этого не делает. Так что Рой был убежден, что буддизм и анархизм соединимы. Во всяком случае, сам он смог соединить одно с другим. Когда Федор об этом услышал, то захотел узнать все подробности: его собственный анархизм был дорог и ему.

* * *

Случайно разговорившись в одной из чайных Дхарамсалы, Рой и Федор стали неразлучными. Федор хотел слушать Роя, а Рой – рассказывать ему о себе. Они общались ежедневно в течение трех недель, которые оставались до возвращения Федора в Москву. Встречались они все в той же чайной. Там их раз увидел Арджуна, который в прошлый раз помог Федору найти Нгавангула. Он подсел к ним и принял участие в их разговоре о необходимости специфического подхода к буддизму выходцев из европейской цивилизации.

Арджуна как раз раздумывал о том, стоит ли ему идти в ученики к Нгавангулу. Взгляды Роя на ламаизм подтолкнули его к отказу от этой мысли. Он был бы не прочь учиться жизни у этого австралийца, но старый хиппи не желал быть чьим-то гуру. Он был лишь готов общаться с Арджуной по случаю, и только.

Мочкина Рой подпускал к себе все ближе и давал ему все больше. Он также помог Федору определиться, как ему теперь называться: Мокшин, Мочкин, Гецул Мо или еще как-то? «Возьми имя, на которое сможет отзываться твой внутренний голос», – сказал Рой. Однако было обстоятельство, с которым Федор должен был считаться: он все еще хотел придерживаться Ваджраяна-традиции, и его пугало столь вольное отношение к первой инициации и полученному от его гуру имени. Рой ему на это сказал:

– Человек-гуру нужен лишь для того, чтобы подвести подопечного к его внутреннему гуру. Считай, что Уджарпа это сделал и ты сейчас находишься рядом с гуру, который ждет тебя внутри тебя самого.

Через несколько дней после этого разговора Федор стоял на остановке и ждал автобус. Улица была тихая, машин проезжало мало, и когда на нее свернул автобус, Федор стал следить за его приближением. Был солнечный день. Когда автобус подъезжал к остановке, луч солнца резко блеснул на его переднем стекле и ослепил Федора. Он зажмурился и одновременно почувствовал в груди невыносимый жар. Открыв глаза шире и ничего не увидев, Мочкин успел только подумать, что ослеп, и вслед за этим потерял сознание.

* * *

Когда Федор пришел в себя, то увидел, что остался один на той остановке и сидел теперь на земле – видимо, осел и остался в этом положении. Он попытался встать, но не смог, потому что не чувствовал веса своего тела. Тела словно не было: он его видел, но по ощущению это была не плоть, а воздух.

Однако уже скоро у Федора заныла нога. Это означало, что физические ощущения к нему вернулись. Вернулась и энергия. Он не только смог встать – у него вдруг обнаружилось столько энергии, что хотелось прыгать.

Прыгать Федор не стал. Он побежал домой со скоростью спринтера, медленнее бежать он просто не мог. Только когда он добежал до дома, его энергетический тонус стал опять обычным. Но необычным оставалось его восприятие вещей. И прежде всего их цвета. Его зачаровала небесная лазурь. Когда он добрался до гостиницы, то сел на лавочку у входа, чтобы смотреть только на небо. Он, не отрываясь, смотрел в небо, пока оно не стало просто голубым. Тогда и другие краски стали обыкновенными.

Вместе с изменениями в восприятии цвета изменилось его жизнеощущение. Пока небо оставалось лазурным, у него не было ни забот, ни тревог, ни вопросов. Федору стало хорошо с собой как никогда. Еще утром он был беспокойным, много тревожился и суетился, теперь же он словно окунулся в прохладную и чистую воду, и ее поток понес его. Он стал внезапно другим. Перемены самоощущения бывали у Федора и раньше, но эта не вписывалась в их ряд хотя бы уже потому, что была молниеносной и мощной. Одно дело – сильный ветер, другое – смерч.

Впрочем, сравнение со смерчем было верно только частично. Смерч все ломает и улетает. То, что произошло с Мочкином, не только что-то в нем сломало, но и положило начало пока еще непонятному ему внутреннему процессу. Во время осмысления этого события к Федору пришло и его новое имя: Мокшаф.

12

О том, что с ним произошло, Федор рассказал Рою и Арджуне. Он иронически назвал случившееся «солнечным ударом», чтобы предвосхитить возможные шутки и насмешки с их стороны. Но и тот и другой в своей первой реакции были далеки от юмора, хотя и восприняли «солнечный удар» своего приятеля по-разному. По-разному они стали относиться к Федору и потом.

Арджуна не мог да и не хотел сдерживать свой восторг. Он видел произошедшее с Федором не иначе как внезапным просветлением и был вне себя от доступности такого опыта жизни без ритуальных посвящений, многолетнего ученичества у лам и изнурительных медитаций. Федор стал ему так же интересен, как Рой. Ну а поскольку Мочкин еще и был доступнее Роя, то Арджуна после этого начал искать с ним встречи ежедневно. Услышав от Федора о его новом имени, он первым стал называть его только Мокшафом. А когда Мокшаф сообщил ему о своем скором возвращении в Москву, Арджуна захотел к нему присоединиться.

Рой, в свою очередь, выслушал рассказ Федора о его «солнечном ударе» спокойно и сказал, что знает такое состояние по себе. Как-то называть произошедшее с Федором австралиец отказался. Он пригласил Мочкина зайти к нему вечером, что было в первый раз – они всегда встречались только в их кафе. И когда Федор к нему пришел, Рой познакомил его со своим «инструментарием», которым пользовался после того, как впервые и сам, по его словам, коснулся «запредельного».

Когда Федор спросил старого хиппи, что именно он имеет в виду под «запредельным», тот ответил:

– Понимай это буквально.

Рой не любил ни пояснять, ни дополнять уже сказанное и при этом еще мало говорил. Он говорил только то, что хотел сказать сам в данный момент, а кто его слушал, должен был узнавать или угадывать в его высказываниях свое. Так Рой привык.

«Запредельное» в буквальном смысле означает то, что находится за пределом чего-то. Например, за пределом обычного понимания вещей. Это слово в таком простом и аккуратном смысле пришлось Федору по душе, и он сам стал им пользоваться. И потом тоже, как Рой, отказывался называть конкретнее то, чего коснулся за пределами своего обычного понимания. «Анализировать неуловимое – никчемная суета, которая мешает его чувствовать», – говорил ему австралиец. Мочкин испытал на себе, что чувствовать неуловимое – уже радость. Несказанная радость.

Свой «инструментарий» Рой собрал из разных традиций буддизма, но и не только. Он сначала думал всего лишь рассказать Федору о возможностях, которые существуют для закрепления внутренних перемен, наступающих при соприкосновении с «запредельным», но Федор хотел большего. Инструментарий, которым пользовался Рой, был ему, ставшему Мокшафом, теперь нужен больше всего другого.

Федор упросил своего друга, принципиально не желавшего кого-то чему-то учить, сделать для него исключение. В результате Рой разрешил Мочкину пожить у себя несколько дней.

* * *

Ученичество Федора у Роя было удивительно плодотворным, что отметил и сам Рой. Это как в известной притче о семенах, которые попадают в разные места: на скале или на песке они не всходят, на суглинке иногда прорастают, на пашне легко дают ростки, а на черноземе еще и растут быстро. Осваивая «инструментарий» Роя, Федор учился воздействовать на свои внутренние ресурсы, и быстро переходил от простого к сложному и очень сложному. За десять дней, проведенных Федором в домике австралийца, его шевелюра стала длиннее чуть ли не вдвое, что было тоже довольно необычно: так быстро его волосы прежде не росли.

Это-то первым делом и отметили его друзья, когда он вернулся в Москву. Но пересмешничать, как обычно, они по этому поводу не стали. Они вообще вдруг стали иначе реагировать на Федора, и произошло это само собой.

После первой индийской эпопеи Мочкина его друзья-буддисты ему тоже удивлялись, но общались с ним запросто, подчас панибратски: он все еще был один из них, хотя и добился большего в восхождении к высотам, которые манили и их. Теперь же они стали с ним сдержаннее. Похоже, они чувствовали, что Мочкин больше не один из них, что он уже находился за перевалом, к которому они только еще подходили. После того как они все вместе оставили «Общество бриллиантовой колесницы» и ламу Уджарпу, лидерство Федора было, по сути, формальным, после же его второй индийской эпопеи оно стихийно стало настоящим.

Произвело впечатление и то, что Федор своевольно изменил свое буддийское имя. Он сказал всем, кто знал его как Гецула Мо, что стал теперь Мокшафом. Вместе с другими его начали так называть Виктор и Элеонора.

13

За месяц, проведенный Федором в Индии, оздоровительный пансионат под Пензой был преобразован в «Лагерь внутренней трансформации», или «Трансформатор» – так теперь решили окрестить летнюю резиденцию «Школы перемен». Много для этого преобразования и не требовалось: практически все, что предназначалось для пансионата, подходило и для «Трансформатора» – ведь его целевой группой мыслилась та же благополучная и платежеспособная публика с запросами высшего порядка, которая при этом не желала испытывать материальные лишения.

Оставался нерешенный вопрос об использовании построек на вершине холма, составлявшего часть территории. На этом участке стояли в прошлом домики для проживания медперсонала детского санатория с их семьями, а также небольшая гостиница для родителей, которые могли бы какое-то время находиться поблизости от своих чад. При первой реконструкции, когда замышлялся оздоровительный пансионат, эти постройки были снесены, и вместо них на холме появились благоустроенные бунгало для VIP-клиентов со своим фитнес-центром и клубом. Виктор хотел услышать мнение Федора о том, как можно было бы использовать эти помещения во время программ «Лагеря внутренней трансформации». Но у Федора возник в Индии новый план, для которого эта часть территории подходила как нельзя лучше.

Федор вознамерился собрать в «Трансформаторе» группу единомышленников для работы над формой и содержанием буддизма 100.0, ради которого и была затеяна «Школа перемен», – буддизма самого Будды, истолкованного в понятиях, которые соединятся с современной ментальностью. Там не будет ни оккультной необузданности Индии, ни феодальной ментальности Тибета, ни примесей из национальных культур народов Поволжья и Сибири, считающих буддизм своей исторической религией, но утративших, по мнению Федора, его изначальную духовную суть.

При разработке буддизма 100.0 Мочкин собирался использовать кое-какие мысли Роя. Его австралийский друг, например, думал, что Будда был часто слишком лаконичен и его взгляды на духовное просветление человечества нельзя назвать исчерпывающими. И потому имеет смысл искать полезное и в других духовных учениях, например, в адвайта веданте. Старый хиппи очень уважал знаменитых ведантистов Шанкару и Раману Махарши. При этом Рой считал, что Восток напрасно не придает должного значения индивидуальным особенностям человека.

– В наше время это серьезный недостаток, – говорил Федор Виктору. – И поэтому надо будет прибавить к суждениям и инструментарию традиционного буддизма кое-что из современной психологии и психотерапии.

Определить, какие именно добавления сделают буддизм самого Будды более востребованным для личностного роста в XXI веке, и будет задачей рабочей группы, которую замыслил Федор. Он предложил поселить ее членов в бунгало на холме и называть эту территорию «верхний лагерь». Там заработает «экспериментальная лаборатория», где, отталкиваясь от буддизма самого Будды, будут создаваться новые концепции и методики индивидуального духовного развития. Этот проект Федор предложил так и назвать: «Верхний лагерь».

Виктор был в восторге от такого дополнения к ретритам.

– А что будем делать со стеной и проходной? – спросил он.

Оказалось, что VIP-территория пансионата была отгорожена высоким забором не только от внешнего мира, но и от основной части лагеря, и вход туда предполагался по электронным пропускам.

– И хорошо, – сказал Федор.

Он хотел, чтобы все так и оставалось. Проект «Верхний лагерь» требовал максимальной тишины и покоя. А любопытных болванов и навязчивых нахалов можно было ожидать и среди ретритеров. Никто в «Трансформаторе», кроме Федора и Виктора, не должен был что-то знать о проекте «Верхний лагерь», пока работа над ним не будет успешно закончена.

* * *

– Неужели он думал, что такая сборная солянка еще никому не приходила в голову? – удивилась я.

– Вот забавно, и я так сказала Федору, когда он посвятил меня в свой замысел, – ответила Элеонора.

– И что он?

– Он меня спросил, а почему тогда создаются все новые сплавы, хотя их уже и так много. И почему они получаются лучше старых, хотя и создаются из тех же веществ.

– Ну и что за «сплав» получился в верхнем лагере?

– До этого дело не дошло. Рабочая группа вообще мало что успела.

– Кто в нее входил?

– А почему тебе это интересно? – спросила она колко.

– Ну, раз новые сплавы из тех же веществ могут получаться лучше старых, то все дело в тех, кто их создает.

– Федор обещал участникам рабочей группы нигде и никогда не называть их имена, если проект не удастся. Он также просил этого не делать меня и Виктора, – сказала Элеонора.

– Выходит, проект не удался, – заключила я. – И поче-му же?

– Потому что остался не завершен.

14

О «солнечном ударе» и «прорывах» у Роя Федор рассказал только Виктору. Тот был потрясен тем, что произошло с его другом в Индии, но присущей ему деловой смекалки не потерял. Виктор сказал Федору, что эти события закрепляют за Мокшафом репутацию просветленного гуру. И что о его «прорывах» должны знать все. Но Федор решительно был против. Он не хотел этикеток «просветленный» и «гуру».

В этот раз Виктор уступил Федору не во всем и не сразу. После долгой дискуссии они договорились, что слова «гуру» в «Трансформаторе» будут избегать, а вместо «просветленный» говорить «реализованный».

Когда же Виктор услышал, что Мокшаф намерен остричь свои чудесные волосы, то потребовал этого не делать.

– Если у нас все будет, как везде, интерес к себе нам не удержать, – убеждал Суворов-младший своего друга. – Чтобы буддизм 100.0 не стал кислятиной, от которой все будут воротить нос, нужно добавить к его концепции что-то хайповое. У тебя был твой «солнечный удар», ты все еще трепещешь от своих «прорывов», а что будет ретритерам, кроме мозолей на жопе? Тем более если это будут новички. Ясно, что без мозолей не обойтись, но не то сейчас время, чтобы жить без хайпов. Я же не прошу тебя делать стойку на одном ухе. Я прошу дать увидеть новичкам хоть какие-то опознавательные знаки «запредельного». Если кто-то глотнул нездешнего воздуха, то это должно быть видно. Иначе «запредельное» – пустая хрень.

Об «опознавательных знаках» между Виктором и Федором был потом отдельный спор. В конце концов они договорились, что Федор оставит свои волосы длинными, как того хотел Виктор. Он также станет носить одежду по аналогу монашеских облачений и во время своих даршанов говорить иногда что-то ошеломляющее или загадочное, как подобает тем, кто не от мира сего, но это лишь первое время, пока «Трансформатор» не будет крепко стоять на ногах.

Решили также основать «Общество лазурной колесницы», которое стояло бы за проектом «Верхний лагерь» и за «Лагерем внутренней трансформации». Это выглядело бы солиднее, чем привязывание обоих проектов к московской «Школе перемен», у которой к тому же из-за переезда Федора в «Трансформатор» было теперь неопределенное будущее.

«Общество лазурной колесницы», конечно же, должен был возглавлять Мокшаф. Его название намекало и на духовную связь этой организации с Ваджраяной, и на лазурь, которую Федор увидел в Индии и решил стать Мокшафом.

* * *

Виктор уехал в «Трансформатор» еще в середине декабря, чтобы лично следить за подготовкой к его открытию в январе, как ему того хотелось. Федор отправился туда позже и взял с собой Арджуну, который продолжал поддерживать с ним отношения в Москве, и узнав о «Трансформаторе», вызвался ему там помогать. Мочкин предпочел бы, чтобы Арджуна заменил его в московской «Школе перемен», поскольку взял на себя обязательство вести там занятия вплоть до лета, но тот от его предложения решительно отказался.

Со «Школой перемен» все устроилось по-другому. Когда Федор объявил своим ученицам, что после Нового года занятий больше не будет, то присутствовавшая среди них Элеонора, к его удивлению, предложила группе проводить медитации самостоятельно. Их практика была простой, и ученицы Мокшафа уже могли и без него делать все как надо.

Группа поддержала Элеонору. Решили, что медитации будут продолжаться, пока не закончится срок уже оплаченной аренды зала.

* * *

Завершив в Москве все дела, Федор отправился в «Трансформатор». Свою квартиру он, по просьбе Виктора, оставил Тане, которую уже совершенно задолбали ее родители. Ей нужно было жилье только на время реабилитации. После ее завершения Таня тоже собиралась перебраться в «Трансформатор». Этот проект ей нравился, она даже вызвалась помогать Виктору чем сможет из Москвы.

Приехав в «Трансформатор», Мочкин занялся там вплотную проектом «Верхний лагерь». Надо было окончательно сформулировать его цели и задачи, разработать программу действий на всех этапах, а также сформировать рабочую группу.

Поскольку Федор мало кого знал за пределами Ваджраяна-сообщества, то поиск нужных людей взял на себя Виктор. Через свои контакты и интернет он пришел к выбору десяти кандидатов для участия в проекте «Верхний лагерь». Они были далеко не самыми известными личностями на ярмарке духовных учений и методик личностного роста. Медийных буддистов с собственными порталами в Рунете и каналами в ютубе Федор просил вообще не приглашать. Он хотел работать вместе лишь с теми, кто пользовался уважением в узких кругах серьезных последователей тех или иных буддийских традиций и собой в соцсетях не торговал.

Такие люди среди российских буддистов были найдены. Пригласили также знатока адвайты веданты и психолога, специализирующегося на методиках личностного роста. Весной могли приехать только четверо членов сформированной рабочей группы, остальные должны были к ним присоединиться в начале осени.

15

Элеонора ничего не знала о проекте «Верхний лагерь». Федор рассказывал ей только о ретритах в «Трансформаторе», которые набирали популярность у публики, увлекавшейся личностным ростом и самооздоровлением. Оздоровления хотелось и ей. Москва ее порядком измотала, и «Трансформатор» стал ей видеться островом безмятежности в стороне от бушующей и клокочущей московской жизни. Она бы двинулась туда не раздумывая, если бы не мать, у которой никого, кроме нее, не было. Из разговоров со мной Эля знала, что у меня и в мыслях не было что-то предпринимать для нормализации отношений с Ольгой Марковной, так что на меня она не рассчитывала. Федор не раз советовал Элеоноре рассказать матери о своей потребности в новой жизни. Но она не верила, что из этого получится что-то хорошее.

«Оказия» в новом составе стала мало выступать, и Элеонора находилась дома больше, чем ей бы хотелось. Когда подвернулся случай поработать в гостинице «Бивак», она им воспользовалась. Элеонора была готова стать там барменшей, а потом и горничной, только чтобы меньше бывать дома. Ее привлекало и то, что в «Биваке» она могла ночевать. Это давало ей возможность отдыхать от матери, а матери – привыкать обходиться без нее. Но долго это продолжаться не могло. Элеонора не переставала мечтать о поездке к Федору в «Трансформатор». Она думала поехать туда как бы в отпуск, ну а дальше – как получится.

* * *

А в это время Федор все больше увлекался проектом «Верхний лагерь». Его контакт с ретритерами ограничился вечерними выступлениями перед ними. В особых случаях он давал индивидуальные даршаны. Чаще всего это были аудиенции по просьбе Виктора, который хотел кому-то угодить.

Для ретритеров верхний лагерь был всего лишь местом проживания Мокшафа и его ближайших помощников – таких, как, например, Парджама. Она появилась в «Трансформаторе» вскоре после Федора. Приезд такой помощницы был для Мочкина очень кстати: в нижнем лагере появились свои резиденты – так называемые «старожилы», и их число росло.

Большинство старожилов сначала побывали в «Трансформаторе» на одном из ретритов, а потом захотели пожить там какое-то время из-за стресса или личных проблем. Виктор придумал, как сделать так, чтобы это устроило и их, и «Трансформатор». Формула была, в сущности, простой: желающие стать старожилами должны были помогать администрации в организационно-хозяйственных делах, которых становилось все больше из-за увеличения потока ретритеров. Чтобы удержать подольше наиболее полезных старожилов, Виктор договорился с Мокшафом, что они смогут регулярно получать от него индивидуальные даршаны.

Старожилы имели больше причин проявлять любопытство к верхнему лагерю, чем ретритеры. Мокшаф предложил говорить им, что эта территория имеет специальное назначение. Она предназначена для длительных ретритов продвинутых эзотериков, где они осваивают эксклюзивные духовные практики ваджраяны. Поэтому верхний лагерь закрыт для посторонних.

Все это происходило вне ведения Элеоноры. Она жила своей московской жизнью в ожидании «летнего отпуска». И вдруг в конце апреля ей от Федора пришла эсэмэска: «Срочно приезжай».

* * *

– Вот я и поехала к нему, – Элеонора молча смотрела в пол.

– А мать? – не церемонясь спросила я.

– То, что я придумала для нее, ты знаешь.

Меня задела бесстрастность, с которой она это сказала.

– Решение проблемы из разряда «хуже не придумаешь», – отреагировала я.

Она усмехнулась и посмотрела на меня. В ее взгляде появилась ирония.

– Ну почему же. Получилось как нельзя лучше. Я имею в виду мою замену. Я, конечно же, не могла знать, что ты станешь так выкладываться, но была уверена, что моя старшая сестра обязательно подставит нашей матери свое плечо.

– А то, что мать может сломаться, тебе в голову не приходило?

Она помрачнела.

– Я думала, она на меня так же разозлится, как тогда на тебя, и выбросит из своей жизни. Я сделала все, чтобы она на меня разозлилась.

– Зачем сравнивать себя со мной? Она ведь тебя любила, а меня – нет.

– Я знаю, что ты так думала, – ответила она с усмешкой.

– А разве все было не так?

– Все было сложнее.

Это я и сама теперь знала. Можно было не спрашивать.

– Ну хорошо, – сказала я, – пришла эсэмэска от Федора «Срочно приезжай». И что, надо было сорваться с места и мчаться к нему, как по свистку? Да мало ли почему он тебя позвал!

– Это могло быть только по абсолютной необходимости.

16

В декабре, когда Федор был еще в Москве, его свалил грипп. Он не придал этому большого значения, была как раз очередная эпидемия. Но сразу после новогоднего праздника, когда Мочкин был один в своей съемной квартире, ему стало совсем плохо, и, боясь потерять сознание, он позвонил в «скорую». У Федора хватило сил, чтобы потом добраться до входной двери. Приоткрыв ее, он сел на пол рядом и уже тогда полностью отключился.

Федор пришел в себя в больнице. Он пробыл там несколько дней. Элеонора узнала о случившемся, только когда он вернулся домой и вышел на связь. Он сказал ей, что перенес острое воспаление легких из-за гриппа, поэтому должен задержаться в Москве. Элеонора хотела к нему приехать, но Федор отказался ее принять из-за опасности заражения. И сколько она его ни убеждала, что в этой фазе грипп не заразен, он стоял на своем.

Когда они наконец увиделись, Мочкин выглядел все еще плохо. Он заметно похудел, а его кожа стала жухлой и отдавала желтизной. Но Федор уверял Элеонору, что окреп и теперь готовится к отъезду в «Трансформатор». Она поверила, что все так и есть.

Когда они виделись в Москве в последний раз, Федор выглядел уже намного лучше. Зашла речь о поддержании их контакта. И тогда Мочкин сказал Элеоноре, что они станут теперь выходить на связь друг с другом только по абсолютной необходимости. В «Трансформаторе» должен соблюдаться офлайн-режим, и нарушать его он не может. Эля спросила, что означает «абсолютная необходимость». Федор объяснил это так: «Ну мало ли, вдруг я недоболел и опять свалюсь, а заменить меня в организационных делах будет некому. Если это случится, я пришлю тебе эсэмэску».

* * *

Когда Элеонора приехала в «Трансформатор», у Федора было такое же жухлое желтоватое лицо, как и после возвращения из больницы, но его глаза сияли. Он вызвал ее своей эсэмэской, потому что из-за все ухудшавшегося самочувствия стал думать о своем скором конце. Но на днях ему стало лучше.

– Помог новый пранический привет от Наропы, – сказал, смеясь, Федор.

Прана в буддизме – животворная энергия Вселенной. Наропа – буддийский учитель, тантрик и йогин древних времен, известный своим учением о воздействии праны на физическое и духовное состояние человека. Федор воспользовался двумя его медитациями для восстановления здоровья, о которых узнал от Роя, и они теперь спасли его.

Назвать эффект тех медитаций спасением не было преувеличением. Элеонора узнала, что проблемы Федора со здоровьем в последнее время были связаны вовсе не с гриппом. Это был гепатит В, который Мочкин подхватил в Индии. Федор и сам сначала об этом не знал. Гепатит был у него обнаружен, когда он лежал в больнице. Там же, в больнице, он получил первый «привет от Наропы».

Согласно медицинским прогнозам, острая форма этой болезни в лучшем случае переходит в хроническую. Избавиться от вируса гепатита В невозможно, поскольку лечебных средств против него не существует. Рано или поздно у больных возникает цирроз печени, и наступает смерть. А тогда, в больнице, у Федора уже через неделю вирус в крови не обнаружился. И тот же результат был отмечен при контрольном анализе.

При выписке лечащий врач предупредил Федора, что его вирус не мог исчезнуть – его просто по каким-то причинам стало вдруг трудно выявить. «Вирусы вообще так же непонятны, как и природа света», – сказал он. Федор не хотел разделять такой взгляд на положение вещей. Узнав в больнице о поставленном ему диагнозе, он стал насыщать свое тело праной с использованием методов Наропы и был уверен, что уничтожил в себе вирус гепатита с их помощью.

И тем же способом он стал бороться с новым ухудшением здоровья, которое наступило в первой половине апреля. Но в этот раз результат был другой. С каждым днем ему становилось все хуже. Как он ни старался, болезнь было не остановить, и в момент крайнего отчаяния он вызвал к себе Элеонору. Хотел, чтобы она была рядом, когда он должен будет оставить этот мир. А на следующий день его организм неожиданно пошел на поправку. «Привет от Наропы» все же пришел, но с опозданием.

* * *

– Выходит, врач в больнице был прав? Вирус никуда не делся? – спросила я.

– Как оказалось летом, да.

– Летом?

– В апреле анализ крови не делали. Федор не хотел думать о гепатите. Что с ним было, стало неважно. Медицинские показатели, диагнозы, заключения врачей он воспринимал как пустой звук. Значение имела только эффективность духовных практик, которыми он мог пользоваться.

Меня это возмутило.

– Как так можно – «не хотел думать»?! Федор мог заразить других.

– Гепатит В передается с кровью, и опасность заражения ограничена. Мерами предосторожности ее даже можно свести к нулю, – сказала Элеонора. Она нисколько не сомневалась в том, что это все так.

– Ты серьезно?! Больных гепатитом В изолируют. В больницах их держат в инфекционных отделениях со специальным карантином и…

– Я еще раз тебе говорю, – раздраженно перебила меня Элеонора, – гепатит В передается только с кровью, как ВИЧ. А ВИЧ-инфицированных, между прочим, никто не изолирует.

– А больных гепатитом В – да! Я представляю, какой бы был кипеж в семьях ретритеров, если бы там узнали о гепатите Мокшафа.

– Я не для того тебе рассказываю эту историю, чтобы ты, как учительница, указала мне в ней красным карандашом ошибки и поставила оценку. Тем более что оценку себе я уже поставила сама. Это двойка. Успокоилась?

Элеонору бросило в краску, ее голос сорвался, и я пожалела, что нажала на ее больное место.

– Прости, я была шокирована.

– Ретритеры находились в нижнем лагере и никак не могли заразиться от Федора, – сказала Элеонора. – Риск был только у резидентов верхнего лагеря, и то микроскопический. Кстати, все они потом, по предложению Виктора, сделали анализ крови, и вирус у них не обнаружился. Это я говорю, чтобы ты лучше поняла, как все было.

– И ты сделала анализ крови? – спросила я.

– И я. Даже два раза. Со мной тоже все в порядке. Федор никого в лагере не заразил.

– А как он сам заразился?

– Предположительно, у татуировщика в Дхарамсале. После «солнечного удара» ему вздумалось сделать татуировку. Вот и приобрел вместе с солнышком над своим солнечным сплетением вирус гепатита В. Ну а дальше все пошло так, как пошло. То все ясно, то ничего не ясно.

– Ты, конечно, тоже была шокирована, когда узнала о гепатите?

– Гораздо больше меня поразили «приветы от Наропы».

Это откровение подействовало на меня как триггер.

– Поразили, говоришь. Значит, ты поверила, что эти чудесные приветы срабатывали.

– Ты это к чему? – насторожилась она.

– К тому, что тебе тогда можно было не оставаться в «Трансформаторе» после твоего так называемого отпуска. Ты могла вернуться в Москву и нормально решить все вопросы с матерью.

– Я так и собиралась сделать, но появились новые препятствия.

17

Элеонора поселилась в бунгало Федора в верхнем лагере и практически не принимала участия в жизни нижнего лагеря. Ей надо было помогать Федору в новом деле – делать видеозаписи его даршанов, предназначенных для ретритеров.

Обострение гепатита в апреле, из-за которого Федор вызвал к себе Элеонору, случилось у него прямо перед очередным ретритом. Проводить свои вечерние выступления он не мог, и тогда Виктор вспомнил о видеозаписях его даршанов, сделанных зимой одним из старожилов. Апрельским ретритерам, с которыми Мокшаф не мог общаться, сказали, что он неожиданно начал свой собственный ретрит и распорядился, чтобы им показали видеозаписи его лучших даршанов последнего времени.

Гуру присущи неожиданные поступки, и ропота не было. Но после того ретрита кто-то из его участников назвал у себя в Фейсбуке замену живых даршанов Мокшафа видеозаписями «подсовыванием секонд-хенда при цене за новый товар». Виктор с трудом добился удаления этой записи. Чтобы подобное не повторялось, он предложил Федору сделать для возможных форс-мажорных обстоятельств запас видеозаписей, которые можно будет выдавать за свежие даршаны для тех, кто будет их смотреть.

Элеонора умела работать с видеокамерой, и они с Федором сразу же приступили к делу. К середине мая сложился основательный набор видеодаршанов на разные темы. И тогда же в «Трансформаторе» появилась «четверка» – так потом стали называть первых четырех участников проекта «Верхний лагерь».

* * *

В «четверку» входил Юрий, пожилой дзэн-буддист, проживавший в небольшой буддийской коммуне в Саянах. Мнение этого человека обо всем, что касалось проекта «Верхний лагерь», стало для Мокшафа важнее всех других соображений.

Юрий долго жил за границей и много путешествовал. Его семья эмигрировала в советские времена из Литвы в Израиль, когда он был подростком. Мать Юрия была еврейка, отец – литовец. Обосновавшись в Тель-Авиве, эта пестрая семья распалась на три отдельные жизни.

Один из израильских друзей Юрия, разочаровавшись в иудаизме, прочитал книгу популярного тогда духовного учителя Кришнамурти и решил отправиться на его летний семинар в швейцарском городке Саанен. Юрий от нечего делать присоединился к нему. В огромную палатку, где проходил семинар, вмещалось несколько сотен человек, которые с помощью Кришнамурти хотели разобраться в себе. Юрий первый раз оказался среди людей, собравшихся для такой цели. Общаясь с ними, он понял, что разобраться в себе – это самое главное.

Плохо было лишь то, что пестрая публика, собравшаяся вокруг Кришнамурти, могла общаться друг с другом только во время его семинаров, а потом это неформальное сообщество неизбежно должно было рассыпаться. Раз Юрий сказал об этом в одной из компаний, к которой прибился в Саанене, и услышал, что в Индии есть поселение под названием Ауровиль, где живут духовные искатели со всего мира, и там принимают гостей. После Кришнамурти Юрий отправился туда.

В Ауровиле Юрию понравилось. Он прожил там несколько лет и о многом узнал, в том числе о дзэн-буддизме. Юрий стал практиковать дзадзэн, следуя инструкциям ауровильца, который провел несколько лет в одном из японских дзэн-монастырей. А главное, у него в Ауровиле расширился духовный кругозор. Он обнаружил, как много мудрости собрано в разных духовных традициях, и ее в наше время можно свободно оттуда брать, как пчела берет пыльцу из разных цветов.

Но потом его любопытная и мятежная душа снова позвала его в путь. По натуре Юрий был кочевником, и после Ауровиля он еще много раз переезжал с одного места на другое, пока не осел в Саянах. Там и нашло его приглашение Мокшафа принять участие в проекте «Верхний лагерь». Оно пришло к Юрию как нельзя кстати. Он как раз стал чувствовать, что ему опять пора двинуться дальше, но еще не знал куда. Намерения Мокшафа с его проектом «Верхний лагерь» хорошо совпадали с мыслями Юрия о современном подходе к традициям. Он, не раздумывая, отправился в «Трансформатор» и впоследствии немало повлиял на судьбу проекта «Верхний лагерь». Да и не только на это.

18

Мокшаф все больше увлекался работой с «четверкой», а к своему участию в жизни нижнего лагеря все больше охладевал. Его вечерние выступления перед ретритерами стали его тяготить. После интенсивных обсуждений вопросов, касавшихся проекта «Верхний лагерь», он был настроен на покой. Уже скоро Мокшаф попросил Виктора перейти на видеодаршаны в программе ретритов на постоянной основе, а живое общение с ним самим ограничить минимальным количеством индивидуальных даршанов по предварительной записи.

Хотя Виктор на это согласился, он был обеспокоен будущим «Трансформатора». Характер ретритов в нижнем лагере все еще предопределялся особенностями Ваджраяна-традиции, в приобщении к которой центральное место отводится гуру. На сайте «Трансформатора» было объявлено: «Наши ретриты славятся живым общением с учителем, получившим посвящение в духовные практики Ваджраяны и випассаны в Индии».

Виктор чувствовал, что придуманные им с Федором хитрости могут помочь только временно, если ими пользоваться в меру, а по-настоящему спасти положение может лишь появление в «Трансформаторе» еще одного наставника-буддиста для работы с ретритерами. Конечно же, Федор понимал это тоже, но думал о другом решении проблемы. После работы с Элеонорой над видеодаршанами он увидел, что она сможет помочь им и с ретритами. Этими мыслями он поделился с Виктором.

Тот остолбенел, когда услышал от Федора, что Элеонора могла бы постепенно заменить его в общении с ретритерами, и сразу же стал возражать. Она не была даже буддисткой – кто примет ее всерьез? «Элеонора – актриса, и она может сыграть наставника-буддиста», – сказал на это Федор. Режиссуру он брал на себя. В сложившейся ситуации им прежде всего требовался человек, которому можно было бы доверить правду о том, что стоит за «личными ретритами» Мокшафа, и Элеонора была идеальным кандидатом. Виктор согласился с Мочкиным.

* * *

Элеонора тоже оторопела, когда Федор попросил ее о помощи с ретритерами. Он сказал ей, что многого здесь не требуется. Ретритеры, как правило, мало что знают о буддизме и могут довольствоваться элементарными объяснениями «благородных истин» Будды. Если подавать им основы буддизма с должной дозой юмора и прибавить к азам несколько остроумных притч, которых в буддизме хватает, то появление в нижнем лагере такого инструктора, как она, будет принято положительно. В программе ретрита можно будет тогда ограничиться самой простой формой медитации – випассаной. По мнению Федора, научиться давать инструкции по медитированию в этой традиции Элеонора могла бы за один день, там нет ничего сложного. И что особенно важно, живое общение с ней восполнило бы недостаток живого общения с Мокшафом.

* * *

Похоже, тут Элеоноре вспомнилось что-то личное, и она ушла в себя.

– И долго он тебя уговаривал? – спросила я, не дождавшись продолжения.

– Уговаривать и не потребовалось, – сказала она с ухмылкой. – Какая безработная актриса не захочет сыграть столь редкую и интересную роль?

– И ты сразу же забыла о Москве, верно?

– Ничего я не забыла. В конце мая, когда кончался мой отпуск, я собиралась съездить в Москву на насколько дней. Показаться матери на глаза. Сходить на день рождения Светика. Но уже скоро я перестала быть Элеонорой, и ехать в Москву было тогда… скажем, ни к чему. Москвой пришлось пожертвовать.

– И матерью тоже. И Светиком, – добавила я.

– Все так, – спокойно подтвердила она.

* * *

Элеонора уже кое-чему научилась в «Школе перемен». В «Трансформаторе» от нее требовалось намного больше, но начинала она там все же не с нуля. Сначала Федор даже хотел, чтобы она приступила к делу уже в следующий заезд ретритеров, но потом усомнился, что ей хватит терпения в общении с избалованным и своенравным молодняком, составлявшим большинство участников ретритов. Мочкин пришел к мысли, что гораздо лучше нянчиться с ретритерами могла бы Парджама, которая не раз жаловалась ему на скуку выпавшей ей канцелярской работы, а Малгеру хорошо подошла бы роль его представителя в нижнем лагере.

Поскольку Виктор счел стратегически неверным закреплять за Элеонорой такой статус, Мокшаф предложил называть ее «гидом нижнего лагеря», а Парджаму – «гидом ретритеров». Сам же он хотел теперь называться «ментором». Это нравилось ему больше, чем слышать в свой адрес «гуру» или «учитель», как его здесь чаще всего величали.

Федор также попросил Виктора вывести из оборота название «Общество лазурной колесницы».

– Я не вижу его связи с задачами «Верхнего лагеря», – сказал он. – Этот старый замысел будет путаться в ногах у наших новых планов. Зачем нам, как прежде, противопоставлять себя Уджарпе? У нас теперь дела поважнее. К тому же наша лазурная колесница уже давно стоит на месте. Если она тихо исчезнет, никто и не заметит. Особенно когда заявит о себе буддизм 100.0.

– А как быть тогда с «лазурью», ставшей опознавательным цветом? – спросил Виктор.

– А никак. «Лазурь» может быть лазурью и без «колесницы».

* * *

Малгеру должна была приветствовать от имени Мокшафа каждый новый заезд ретритеров и знакомить их с полученными от него установками для медитаций в первую неделю ретрита. Перед началом второй недели она передавала им новое задание «ментора», а на закрытии ретрита – его напутствие. Были заготовлены ее ответы на возможные каверзные вопросы ретритеров и отработаны до совершенства ее реакции в разных сложных ситуациях. Федор стал называть Элеонору только Малгеру, и того же потребовал от Виктора и Парджамы, знавших ее настоящее имя. А она все чаще именовала его Мокшафом, даже когда они были вдвоем.

К концу мая Элеонора уже основательно вжилась в свою роль. Перевоплощение в Малгеру изменило ее экспрессии и стиль поведения. Взгляд Элеоноры потерял прежнюю подвижность, а ее склонность к жестикуляции практически исчезла вообще. Ее голос зазвучал ниже, интонации стали более плавными, мимика – более сдержанной. Позы и телесные движения Малгеру должна была отличать величавость, ее речи – бесстрастность. «Ментор» был доволен: метаморфоза Элеоноры оказалась значительнее, чем он ожидал.

* * *

С актерами такое бывает: вживаясь в какую-то дорогую им роль, они с трудом из нее выходят. Бывает, что роль что-то меняет и в них самих, и это остается надолго. Так получилось и с Элеонорой. Ей понравилось быть Малгеру и все меньше хотелось быть Элеонорой. Мокшаф это поощрял.

28 мая, когда в Малгеру еще что-то оставалось от Элеоноры, она вспомнила о своей крестнице и послала ей эсэмэску. Поскольку читать ее послание Светику должна была Аня, она добавила к нему привет своей матери. Можно было не сомневаться, что Аня обязательно передаст его Ольге Марковне, и Элеонора-Малгеру решила, что необходимое сделано: она подала матери признак жизни. Организовывать что-то еще для ее спокойствия представлялось ей ненужным – она уже была больше Малгеру, чем Элеонора, и стала думать о таких вещах иначе, чем прежде.

* * *

А в июне началось новое ухудшение состояния Федора.

19

В этот раз его свалила лихорадка с высокой температурой. «Это повторный грипп», – сказал он Малгеру. Воспользовавшись его планшетом, она нашла в интернете информацию о гепатите В и на всякий случай стала принимать меры предосторожности. О гепатите они друг с другом больше не говорили. Федор теперь утверждал, что в апреле у него все же был грипп. А свой гепатит он победил еще в Москве.

Только Элеонора и Виктор знали, что в январе Федор попал в больницу и у него был обнаружен вирусный гепатит. Они оба хотя и верили во «внутренние ресурсы» Мокшафа, все же не исключали, что под его «гриппом» скрывается очередная агрессия вируса гепатита В. Встал вопрос, нужно ли им быть открытыми в этом вопросе с Парджамой, которую все чаще приводили в недоумение повторявшиеся недомогания Федора. Взвесив «за» и «против», оба сочли это ненужным.

* * *

– А она ведь догадывалась, что ей не все говорят, – вставила я.

– Знаю. Но иначе было нельзя, – жестко сказала Элеонора. Ее интонация напомнила мне наш с ней разговор в «Трансформаторе».

– И со мной иначе было нельзя?

Она не сразу поняла, о чем я. А когда это до нее дошло, то рассмеялась:

– С тобой тем более.

Но для меня эта тема оставалась серьезной.

– Почему было не передать со мной записку? Разве трудно было написать матери: «Со мной все хорошо, не волнуйся. Твоя Эля»?

– Не только трудно. Невозможно.

– Почему невозможно?

– Потому что я тогда была не Эля. Я должна была быть Малгеру. И мне надо было, чтобы ты уехала. Быть Малгеру в твоем присутствии – лишняя нагрузка. А я из-за болезни Мокшафа и так уже была на пределе.

– Но ты была поразительно железной, когда вызвала меня к себе.

– Потому такой и была.

– И по той же причине разработала хитроумный план мероприятий, чтобы вытолкнуть меня из «Трансформатора»? Парджама мне о нем говорила.

Элеонора сначала оторопела, а потом рассмеялась и сказала:

– Значит, ты все знаешь. Ну и хорошо, это сэкономит нам время. Ты, кстати, здорово напугала Парджаму. Она даже тантру из программы ретрита на всякий случай убрала.

– Это она устроила мне даршан Мокшафа? Или ты?

– Я. Через Парджаму. Чтобы он дал тебе понять, что со мной все хорошо. Я надеялась, что ты тогда уедешь. Но не получилось.

– Мокшаф как-то уж слишком хитро сказал мне, что с тобой все хорошо.

– Это потому, что он не умеет водить за нос.

– В отличие от тебя, – не удержалась я. А когда поймала ее взгляд, где была боль, раскаялась.

– Прости, наш разговор в «Трансформаторе» меня сильно задел.

– Я это уже поняла.

– Кстати, ты тогда метко высказалась обо мне, помнишь? Я это без иронии. Все было верно.

Но она этого уже не помнила.

20

Мокшаф так и не выздоравливал до конца, но мог делать все то, в чем был незаменим, и прежде всего вести проект «Верхний лагерь». Он так же, когда сносно себя чувствовал, давал индивидуальные даршаны ретритерам. «А раз так, – сказал Виктор Элеоноре, – то периодические проблемы со здоровьем можно считать личным делом Федора». В свои же личные дела Мокшаф, как и все, не обязан был посвящать других.

То же самое Виктор сказал впоследствии и Мочкину, когда тот стал тяготиться необходимостью как-то объяснять «четверке», почему он время от времени пропадает. «На это могут быть разные причины, и совсем не обязательно всякий раз ссылаться на нездоровье», – заявил Виктор своему другу. И Федор согласился, что не стоит держать на виду его проблемы со здоровьем, поскольку они могут вызвать беспокойство за судьбу проекта у его партнеров.

* * *

В начале осени к «четверке» добавились двое буддистов, ведантист и психолог. Она превратилась в «восьмерку», которая сразу же приступила к полной программе задуманных экспериментов. При их обсуждении нередко возникали конфликты, и надо было искать компромиссы, которые всех бы удовлетворяли, что отнимало время и нарушало рабочий график.

В таких обстоятельствах было не так уж трудно скрывать нездоровье Мокшафа. Когда болезнь его одолевала, он отключался от проекта, чтобы «глубже проникнуть в суть той или иной проблемы» или чтобы «проводить собственные эксперименты». Члены «восьмерки» относились к этому с уважением. С теми же целями иногда отключались от совместной работы и они сами.

Даже проницательный Юрий не допускал, что причины уединения Мокшафа могут быть иными. Они сдружились, и Юрий доверял своему новому другу так же, как себе. Но было обстоятельство, которое вызывало у него вопросы: ему был непонятен статус Малгеру. То, что она подруга Мокшафа, было ясно, но почему она еще и стала его представителем в нижнем лагере?

Юрий чувствовал, что это какой-то фейк. Еще больше ему не нравилось, что сам Мокшаф или принимал, или выдавал лицедейство Малгеру за чистую монету. Но поскольку эта странность не имела прямого отношения к проекту «Верхний лагерь», Юрий до поры до времени никак на нее не реагировал. Так продолжалось до конца октября, когда Мокшаф ушел в очередной «ретрит».

В этот раз Мокшаф пропал не на несколько дней, как это обычно бывало, а не давал о себе знать больше недели. Один из членов «восьмерки» в присутствии Юрия выразил недовольство участившимся отсутствием автора проекта в обсуждениях тех или иных вопросов, а другой, то ли в шутку, то ли всерьез, сказал, что тот скоро поставит над ними Малгеру, и данная проблема будет решена. Этот разговор застрял у Юрия в голове, как заноза, и он отправился в тот же день к Мокшафу, несмотря на существовавшее в верхнем лагере правило не наведываться к тем, кто брал время для себя.

* * *

Когда Юрий постучал в дверь, Федор не мог ему не открыть. А когда открыл, то понял по изменившемуся выражению лица своего друга, что тот увидел в его внешности неладное. Продолжать скрывать от него свою болезнь Федор счел теперь невозможным. К тому же он уже начал сомневаться, что скоро одолеет свой недуг.

Так что Федор выложил Юрию все начистоту.

Поскольку он начал с Индии, то его рассказ продолжался долго, и все это время Юрий неподвижно сидел перед ним, глядя в пол. Он не задавал вопросов, только слушал. Когда же Федор закончил, Юрий встал и пошел к двери, так и не сказав ни слова. Федор его окликнул, но тот, никак не реагируя, открыл входную дверь и скрылся за ней.

Молчаливый уход друга причинил Федору боль. Было ясно, что Юрий не примет за должное сложившееся положение вещей. И вряд ли простит его за сокрытие истинных причин его «ретритов».

* * *

Незадолго до этого инцидента Виктор уговорил Мокшафа сдать кровь на анализ. С октября он не мог избавиться от головных болей, тошноты, головокружений, внезапных экзем и других недомоганий. У него также участились мышечные судороги. Надо было наконец разобраться, что с ним происходит.

Кровь у Мокшафа взяла Ирочка, медсестра из нижнего лагеря, а анализ был проведен в частном порядке одним из врачей Суржинской районной больницы, который стал для руководства «Трансформатора» «домашним доктором». В результате в крови Федора снова были обнаружены антигены вируса гепатита В. Их количество говорило о высокой степени поражения печени.

«Вирус гепатита В – главный патогенный фактор в организме этого больного, но не единственный», – сказал врач Виктору. Из-за поражения печени организм Федора все хуже справляется со всякой заразой и токсинами, которые поступают из внешней среды. Для полной картины требовалось провести дополнительные исследования в стационаре, чтобы потом целенаправленно воздействовать на патогенные процессы соответствующими медицинскими средствами.

Но об этом не могло быть и речи. Федор хотел воздействовать на патогенные процессы в своем теле методами из «инструментария Роя», которыми привык пользоваться, а если чем и лечиться, то только травами. Виктор знал, кто им может помочь с такими лекарствами, и организовал их доставку в «Трансформатор».

Элеонора возмутилась, когда узнала, что дядя Митя по поручению Виктора привозит в лагерь травяные смеси, которыми в этих местах лечили печень от алкогольных отравлений. Их надо было заваривать как чай и пить по принципу «чем больше, тем лучше». Элеонора не доверяла народной медицине. К тому же «печеночный чай», как его называли местные жители, пах коноплей. Федор сначала от него веселел, а потом становился квелым.

Апатия одолевала Мочкина последнее время и без того. Сказывались его обеспокоенность результатом нового анализа крови и разочарование в своих «внутренних ресурсах». Если мобилизуешь против болезни свой энергетический потенциал, то потом его нужно восполнять, а для этого хорошо иметь здоровое тело. Конечно, Федор умел заряжаться праной и при недомоганиях, но только лишь пока они оставались сравнительно легкими. При резких обострениях это у него не получалось, и тогда недуг беспрепятственно прогрессировал и разрушал его организм.

С «печеночным чаем» Федор мог на время забывать о своем бессилии перед вирусами. Но Элеонора была права, когда говорила об угнетающем воздействии этого зелья на его психику, которое длилось гораздо дольше возбуждающего, и в свой последний «ретрит» Федор решил отказаться от «печеночного чая». В результате уже ничто на часок-другой не разгоняло тучи, зависавшие над его переносицей, где, как думают на Востоке, расположена чакра аджна, снабжающая человеческий ум праной. Взгляд Мокшафа стал темным, что делало более заметной желтоватость его кожи. Таким и увидел его Юрий, когда тот распахнул перед ним дверь своего бунгало. Внешний вид руководителя проекта «Верхний лагерь» никак не вязался с концентрациями сознания на высшем праническом уровне.

21

Оставшись один после молчаливого ухода Юрия, Федор все же надеялся, что тот не оттолкнет его от себя окончательно. Что другу просто требуется время, чтобы вместить в себя его признание. Но долго ждать Федор не мог, и уже часа через два он отправился к дзэн-буддисту.

Входная дверь бунгало Юрия была не захлопнута, и Федор услышал за ней голоса. Он остановился на пороге и стал прислушиваться к доносившемуся до него разговору. Говорили о нем. Многого Федор не услышал: Юрий скоро заметил его через окно.

Федор вошел в дом и увидел рядом со своим другом другого члена «восьмерки». Тот был явно смущен его неожиданным появлением. Наспех поприветствовав Федора сложенными у груди ладонями, он направился к выходу.

Взгляд, который Юрий бросил на Федора, не предвещал хорошего. Когда Федор начал говорить, дзэн-буддист остановил его жестом и заговорил сам. Он сообщил Федору о своем решении больше не участвовать в работе проекта и уже сегодня покинуть лагерь. Беспорядок в его бунгало говорил о том, что он уже начал собирать свои вещи.

Юрий также разрывал личные отношения с Федором. Он не желал иметь дело ни с кем, кто считает возможным допускать ложь, фальсификации, умалчивание правды и манипуляции в духовных делах. Федору было нечего на это сказать, и он ушел от своего, теперь уже бывшего, друга.

* * *

Где-то через час, после того как Федор вернулся от Юрия, к нему зашел Виктор. Узнав о случившемся, а главное, о том, что Юрий, возможно, уже начал открывать их тайну другим, он тотчас же отправился в бунгало дзэн-буддиста. А тот уже собрал свой рюкзак и вот-вот должен был покинуть «Трансформатор».

Виктор не стал останавливать Юрия. Суворов-младший напомнил ему, что тот, как и все члены «восьмерки», дал подписку о неразглашении всего, что касается работы над проектом «Верхний лагерь». В случае нарушения этого обязательства ему грозит выплата значительной компенсации за деловой и моральный ущерб. Юрий в ответ сказал, что единственное, что он теперь собирается сделать, – это забыть о «Верхнем лагере», Мокшафе и самом Викторе.

После отъезда Юрия Виктор собрал теперь уже «семерку», сообщил ее членам о болезни Мокшафа и предложил им в тот же день сдать кровь для проведения теста на гепатит. Результат анализа оказался у всех отрицательный. Однако, несмотря на хорошую новость, никто не желал и думать о продолжении работы над проектом. Сразу же после теста все члены «семерки» покинули «Трансформатор».

Виктор напомнил, конечно, и им об их подписке о неразглашении какой бы то ни было информации о «Верхнем лагере». Не особенно доверяя этим людям, он предложил им соблазнительное денежное вознаграждение, если они подпишут заготовленное им заявление рабочей группы о прекращении ее существования в связи с завершением подготовки проекта. Там имелась приписка об отсутствии каких-либо опасностей для здоровья членов данной группы во время их пребывания в «Трансформаторе». Все семеро взяли деньги и подписали это заявление.

* * *

После бесславного финала проекта «Верхний лагерь» плечи у Федора повисли, а его голова все чаще была опущенной. Он ходил все медленнее, все реже выходил из дома и навсегда отменил индивидуальные даршаны для ретритеров. Его теперь никто не видел, кроме Элеоноры, Виктора и Парджамы.

Теперь Мокшаф ушел в ретрит по-настоящему. К внешней самоизоляции добавилась еще и внутренняя. При встречах со своими тремя друзьями он больше не смотрел им в глаза. Взгляд Мокшафа стал бесстрастным и всегда устремлялся или в собственные глубины, или в какую-то даль за пределами видимости.

* * *

– О чем ты говорила с Федором в тот период?

– Только о текущих делах.

– А о том, что произошло? Неужели вы об этом не говорили?

– А что об этом говорить? Когда члены рабочей группы уехали из лагеря, Федор сказал, что и сам бы так поступил на их месте. Нельзя врать в делах, которые требуют веры. Он сделал ошибку, и она была неисправима.

– Ошибки можно еще и прощать, – заметила я.

– Я ему это говорила. Он сказал, что вранье не простил бы и сам. Все другое – да, а вранье – нет.

– Почему так безапелляционно? Бывают же случаи, когда правду сказать нельзя.

– Но не в духовной жизни, – резко возразила Элеонора.

– И ты так думала?

– Тогда – нет. Теперь – да.

– Что изменилось? – спросила я.

– Наступила на те же грабли.

22

Когда Федор замкнулся в себе после закрытия проекта «Верхний лагерь», Элеонора стала думать, что жизнь потеряла для него смысл. Но он через какое-то время вдруг воспрял, правда, только внутренне. Его физическое состояние продолжало ухудшаться, в то время как глаза у него снова засияли, а на губах опять начала появляться его притягательная мягкая улыбка.

Ходить Федору становилось все труднее. Инвалидное кресло было бы для него хорошим подспорьем, но он его не хотел. С какого-то момента Федор мог передвигаться вне дома только с чьей-то поддержкой. Когда он выходил на прогулку по территории верхнего лагеря, рядом с ним была Элеонора. Но потом появился еще один человек, кто стал с ним гулять, – его мать.

Софью Ивановну все же обеспокоил мой рассказ о ее сыне во время нашей последней встречи, и в результате она решила отправиться к Федору, чтобы все увидеть своими глазами. Это было вскоре после того, как Мокшаф вышел из депрессии после краха главного дела своей жизни.

* * *

Софья Ивановна застала сына на исходе физических сил, но жизнерадостным, а Элеонору – изнуренной и мрачной. В бунгало Федора имелась комната, которой они не пользовались. Софья Ивановна, никого ни о чем не спрашивая, поселилась там и взяла на себя полный уход за сыном.

Мать была с Федором до конца его дней, которых оставалось не так уж много. Она практически вытеснила Элеонору из его жизни. Это было и хорошо и плохо. Хорошо, потому что Эля уже тоже была на исходе сил, плохо – потому что она и Федор оказались на расстоянии друг от друга, а этого они не хотели.

Но было невозможно даже хоть немного отодвинуть Софью Ивановну от Федора: он был для нее никакой не Мокшаф со своей отдельной жизнью и далекими от нее потребностями, а только всего лишь умирающий неженатый сын. А рядом с умирающим неженатым сыном в ее понятии должна быть мать. Как выразилась Элеонора, этот жизненный принцип врос в Софью Ивановну с некоторой кривизной и занял в ее образе мыслей больше места, чем подобает, как это бывает с зубом мудрости. Когда такой зуб растет в полости рта криво, он давит на соседний зуб и может вызывать воспаление десны.

Физическая нагрузка, связанная с уходом за тяжелобольными, подчас доводила Элеонору до изнурения, но ей было чаще хорошо с Федором, чем трудно. Она бы предпочла все так и оставить и добилась бы своего, несмотря на сопротивление Софьи Ивановны, если бы не одно обстоятельство, связанное с ней самой: она привязалась к «печеночному чаю».

После того как Элеонора убедила Федора отказаться от этого чая, оставалась часть его запаса, стаканов на десять. Этот остаток она на всякий случай спрятала у себя, а потом как-то раз в момент усталости взяла и заварила «печеночный чай» для себя. Знала о том, что он может взбадривать, и решила попробовать. Ну а поскольку эффект этого конопляного зелья Элеоноре понравился, ее любопытство к нему одним разом не ограничилось. Десяти одурманивающих чаепитий хватило с излишком, чтобы плотно к ним привязаться.

Так что дядя Митя потом стал снабжать этим популярным народным средством уже Элеонору. Ей, конечно, тоже пришлось иметь дело с неприятным побочным эффектом, из-за которого страдал Федор, – возникновением депрессивного состояния в промежутках между чаепитиями. А потом у нее еще стала болеть голова.

Элеонора понимала, что с «печеночным чаем» ей надо было кончать, но на это ей не хватало воли. Да и заботы о Мокшафе не оставляли сил для борьбы с собой. К тому же «печеночный чай» помогал ей легче переключаться с ухода за Федором на ретритеров, с которыми ей все еще приходилось иметь дело. Она привыкла принимать это снадобье перед каждым из своих выходов к ним в конференц-зал, чтобы прийти в соответствующее настроение, что означало почувствовать себя энергичной и бесшабашной.

Приезд Софьи Ивановны и ее участие в уходе за Федором дали Эле возможность наконец-то взяться за себя, но она так и не переходила от намерения к делу. В этом состоянии ее и застало мое сообщение о еще одной драме – той, что разыгрывалась в Москве: угасании нашей с нею матери.

Ей не хотелось верить, что все так серьезно, и она не верила. Она думала, что я предпринимаю еще одну попытку вызволить ее из «Трансформатора» и оторвать от Федора. Но если бы она и поверила в приближавшийся конец Ольги Марковны, она все равно не поехала бы к ней по той простой причине, что считала невозможным предстать перед ней «наркоманкой». У нее не было никакого сомнения, что мать с ее острым глазом неминуемо бы разоблачила ее в каннабисной зависимости и прогнала бы от себя прочь. Потому Эля и ответила на мое послание отказом, не допускавшим возражений.

Вскоре после этого Элеоноре удалось покончить со своей привязанностью к «печеночному чаю». К депрессии и головной боли добавилась кожная сыпь, и мучения из-за зуда стали подспорьем для расставания с этим зельем.

* * *

Когда Элеонора перестала пить «печеночный чай», ее здоровье начало восстанавливаться. А Федору становилось все хуже. Он перестал вставать с постели и отказывался от еды.

Мокшаф решил больше не сопротивляться капитуляции своего тела перед вирусом гепатита В и был готов оставить его. С его верой в бессмертие духа это не имело для него трагического значения. Он был не пораженная инфекцией биомасса, а воплотившееся в ней дуновение животворного духа.

Когда биомасса теряет свою жизнеспособность, дух из нее исходит и воссоединяется с потоком, от которого временно отклонился, верил Федор. Это он, животворный дух, был ядром его личности, откуда приходили в его сознание интуитивные прозрения и гениальные мысли. А что тело? Всего лишь временная оболочка. С мыслью о реинкарнации Федор так до конца и не сжился, но перспективу бесплотного существования после смерти не исключал. И смерть вызывала у него даже любопытство.

* * *

И вот когда счет пошел на дни, пришла моя телеграмма о кончине матери.

Ехать на похороны Элеонора считала ни к чему. «Похороны – всего лишь ритуал, и их значение было не сравнить с последними днями рядом с Федором», – сказала мне она. И это действительно были его последние дни: не прошло и недели, как Мокшафа не стало.

* * *

– Ты была у Федора в тот момент, когда он умер?

Она сказала «нет» и отвела взгляд.

– Почему? – не отступила я.

– Потому что тогда рядом с Мокшафом была Софья Ивановна. Мы с ней сидели у него по очереди. Никто из нас не мог знать заранее, когда у Мокшафа перестанет биться сердце.

– Почему ты сейчас говоришь Мокшаф, а не Федор?

– Потому что когда я пришла к нему, а он, прямой и спокойный лежал на кровати, то я увидела Мокшафа, а не Федора. Федор уже оставил это тело, а Мокшаф – еще не совсем.

У Элеоноры заблестели глаза, и она, хотя я ее больше ни о чем не спрашивала, стала мне рассказывать, как сидела у кровати, на которой лежал Мокшаф, взяв его уже ледяную руку в свою. Словно речь шла не о смерти близкого человека, а о чуде его выздоровления. Словно не было утраты и пустоты из-за нее.

– А так оно и было, – сказала на это Элеонора.

– Но его же не стало.

– Не для меня.

23

Преображение Федора в Мокшафа, его значение для нее самой, его «миссия» – все это было для Элеоноры серьезно. Я видела Федора, когда он стал Мокшафом, и могла себе что-то представить в ее отношении к нему. Но не больше того. Эля была права, когда говорила: «Если что-то не испытаешь сам, до конца не поймешь». Об этом она сначала забыла. А потом, похоже, вспомнила и оборвала свой рассказ.

Продолжение того разговора состоялось несколько дней спустя. Все началось с другой темы. А потом мы случайно вернулись к периоду, когда Федор переживал крах проекта «Верхний лагерь». Элеонора говорила об этом неохотно, и многое оставалось непонятным. Я не могла себе представить, что кто-то способен вдруг перестать страдать из-за фиаско с делом своей жизни и чуть ли не радоваться разбитому корыту.

– А зачем страдать из-за разбитого корыта? – спросила Элеонора.

– Вопрос хороший, но не волшебный. Можно им задаться сто раз и все равно страдать, – сказала я.

– Ты права, – согласилась Элеонора. – Было еще кое-что. Мокшаф понял, что у него не та миссия, о которой он думал.

* * *

Федору открылось, что не осуществление уникального проекта «Верхний лагерь», а неудача с ним лежала в основе его миссии. Испытать крах со своим замыслом, осознать его как крах своих иллюзий, стряхнуть с себя их ошметки и идти дальше – вот что он должен был сделать. И это было поважнее проектов вроде «Верхнего лагеря». Мир спасут не они, и тем более не красота, как сказанул когда-то другой Федор – нелюбимый Мочкиным Достоевский, а изменение отношения к поражениям. Страдания из-за них одних убивают, других делают агрессивными и мстительными. Отсюда много зла. Каждый человек за свою жизнь переживает сотни больших и малых поражений. Можно представить, сколько всего он рушит и ломает от отчаяния. И из-за этого еще больше страдает, а также заставляет страдать других.

Чтобы иначе относиться к поражениям, требуются личные примеры. Как можно больше личных примеров. Вот и Федор Мочкин был рожден, чтобы стать личным примером. Пример для идеалистов, ослепленных своим идеалом и споткнувшихся о первый же камень преткновения. Пример для тех, кто коснулся «запредельного» и возомнил, что парит над землей. Такие птицы всегда падают, и чем выше они взлетают, тем больнее станет их падение. Но оно всегда будет иметь ценность, если упавший встанет и посмеется над собой, вместо того чтобы обозлиться и всю оставшуюся жизнь мстить тем, кто посмеет смеяться над ним. Так он все вдруг увидел.

* * *

– Это не тот случай, когда видишь то, что хочешь видеть? – спросила я.

– Но то же самое можно сказать и о твоем недоверии.

– А как ты сама восприняла конец «Верхнего лагеря»?

– Так же, как и Мокшаф.

– Насколько я знаю, ты Федора раньше ни во что не ставила. А потом он стал Мокшаф, и ты… – начала я, но Элеонора меня перебила.

– Я сама не все понимаю, – сказала она, в моем восприятии, как-то чересчур хладнокровно, и это меня почему-то ужалило.

– И несмотря на это стала Малгеру, – заметила я, передразнивая ее невозмутимость.

Элеоноре это не понравилось. Ее взгляд стал колючим, и она раздраженно бросила:

– Я хотела помочь Мокшафу, тебе это все еще не понятно?

– Мокшафу или Федору? – спросила я.

– Что за дурацкий вопрос?!

– Вовсе не дурацкий. Помочь Федору – это одно, Мокшафу – это другое. Так для кого ты стала Малгеру – для Федора или для Мокшафа?

Она подумала и ответила:

– В конечном счете для себя. – И бесстрастно добавила: – Это было моей ошибкой.

24

Когда Федор самоустранился, Виктор пришел к Элеоноре и заявил, что настает время Малгеру. До этого момента она была дополнением к Мокшафу, теперь же положение изменилось. Показ видеодаршанов Мокшафа будет продолжаться, но как духовный лидер он отойдет в тень. «На свету отныне будет другая фигура, и она уже заготовлена», – сказал Виктор. Он имел в виду Малгеру.

Суворов-младший считал, что Элеонора с успехом сыграла роль «гида нижнего лагеря». Она эффектно выглядела и могла нескучно излагать азы буддизма. Она научилась в сложных обстоятельствах выезжать на сумасбродных импровизациях. Ей неплохо удавалось выдавать свои фарсы за высший духовный пилотаж, без которого, как считается, не совершить прорыв через стереотипы мышления к высшим истинам.

– Никто не требует от тебя заменить Мокшафа как «учителя жизни», – говорил Виктор. – Ты останешься «гидом нижнего лагеря», изменятся лишь твои полномочия и роль в «Трансформаторе». «Гид» – необычный статус, и критериев продвинутости для гидов не существует. Чего бояться?

Элеонора и не боялась. Она не могла себе уяснить, чего именно ожидает от нее Виктор. По всей вероятности, он и сам этого не знал. Похоже, ему просто надо было иметь в «Трансформаторе» колоритную личность для живого общения с ретритерами в дополнение к прозаичной Парджаме. А раз так, то для нее открывалась возможность играть Малгеру, как она хочет. Эта роль ей все больше нравилась, и Элеонора приняла предложение Виктора.

* * *

Мокшаф слабел и не мог поддерживать Элеонору на новом этапе ее перевоплощения в Малгеру. Анализировать ее удачи и промахи в выступлениях перед ретритерами стало некому. Она начала делать слишком большие ставки на свою эксцентричность, чему способствовал «печеночный чай». А потом, когда она от этого стимулятора отказалась, ее фишкой стала «отрешенность» наподобие состояния самоуглубления, в котором она часто видела Мокшафа. Чего-чего, а имитировать она умела. Однако это оказался неверный ход, поскольку спрос на ретриты в «Трансформаторе» стал падать.

Ей хотелось думать, что это временно, такое бывало и раньше. Но Виктор относился к этому иначе. Он увидел, что просчитался с Элеонорой. Допустить такое снижение выручки Суворов-младший не мог и решил сдавать в аренду помещения нижнего лагеря. Сначала только для майндфулнесс-групп, а потом для проведения тренингов йоги, вокшопов для «стимулирования чакр», «кундалини дансингов», «диалогов с природой» и другой модной работы над собой, чтобы стать счастливее.

* * *

Уже скоро Виктор сделал для себя важный деловой вывод: аренда помещений «Трансформатора» – лучший выход из сложившегося положения. Но Мокшаф чувствовал отвращение к ярмарке методик счастья и не хотел открывать для нее двери «Трансформатора». К такому бизнесу Федор относился как к купле-продажи новых иллюзий.

«Мы здесь как раз для того, чтобы противопоставить этой хрени путь к настоящей внутренней трансформации», – убеждал Федор своего друга. Но вот Мокшафа не стало, и двери «Трансформатора» открылись для «хрени». Элеонора попыталась было воспрепятствовать новому бизнес-плану Виктора, но он ее спросил: «Неужели ты думаешь, что мы удержимся на плаву только за счет твоего стеба?» Ей было нечего на это ответить.

25

После того как «Трансформатор» начал сдавать свою территорию разномастным руководителям групп личностного роста, верхний лагерь стал VIP-анклавом, как это и мыслилось, когда перестраивали детский санаторий в пансионат. Участники мероприятий могли теперь по коммерческим расценкам снимать там бунгало. Комбинировать личностный рост с комфортабельным уединением нравилось многим, ну а публика собиралась большей частью такая, которая привыкла останавливаться только в пятизвездочных отелях.

Когда в верхний лагерь хлынули богатенькие хипстеры, Виктор купил себе виллу в сосновом бору недалеко от «Вымпела», которую как раз выставили на продажу. Его бунгало перешло в арендный фонд, и он стал редко наведываться в «Трансформатор». Да и в своем новом жилище Виктор бывал нечасто. Его основным местожительством снова стала Москва. Суворов-младший переключился на дела холдинга «Метатрансформация», и уже скоро руководство «Лагерем внутренней трансформации» перешло к Парджаме.

И когда это произошло, Элеонора услышала от Парджамы, что они с Виктором больше не видят ее в своих новых планах с «Трансформатором».

* * *

– А потом Парджама предложила мне взять тайм-аут. И вот я здесь, – как-то слишком лучезарно закончила Элеонора.

– Как так не видят тебя в новых планах?! Ты же Малгеру, подруга Мокшафа…

Она меня перебила:

– Это не имеет теперь значения.

– Но не для тебя же!

– И для меня не имеет, – сказала она жестко.

– Не могу поверить.

– А это так. Я больше не хочу быть Малгеру. Хочешь знать почему? Потому что у меня нет своих внутренних ресурсов, чтобы занять место Мокшафа. Имитировать их невозможно. Каждый может чувствовать, имеешь ты их или нет.

– А разве сразу это было не ясно? – вырвалось у меня.

Потемневший взгляд Элеоноры дал мне понять, что об этом было лучше не спрашивать, и я пожалела, что распустила язык. Но Элеонора все же ответила на мой вопрос:

– Сразу – нет. Мокшаф думал, что у нас в «Трансформаторе» может все получиться так, как в Ауровиле. И я хотела так думать.

Об Ауровиле, месте встречи духовных искателей со всего мира, Мокшаф услышал от Юрия, который там побывал. Идея такой коммуны возникла у подруги-француженки индийского философа и йога Шри Ауробиндо. Эта женщина из артистической тусовки Парижа оставила Францию и поселилась в ашраме своего друга на юге Индии. После смерти Ауробиндо она возглавила этот ашрам, а потом еще и основала Ауровиль под эгидой ЮНЕСКО.

– К ней первое время никто серьезно не относился, – рассказывала Элеонора, – и тем более никто не думал, что она со временем займет место Ауробиндо. Но это произошло. Место, на котором она оказалась, заставило ее уважать. Такое бывает: другое место – другой человек. Сначала другой в глазах своего окружения, потом – в своих собственных, или наоборот. Мокшаф думал, что и у нас все может так получиться. Он придумал Малгеру. «Сначала это будет актерская роль, – сказал он мне, – потом – жизненная». И первое время все шло хорошо. Но не стало Мокшафа, и обнаружилось, что мне так же далеко до Малгеру, как «Трансформатору» до Ауровиля… Кстати, мы с Мокшафом думали как-нибудь туда съездить. Ему было интересно, что стало с Ауровилем сейчас. Да и мне тоже.

– Уж не собираешься ли ты теперь туда? – поинтересовалась я.

– У меня разные планы.

Говорить ей об этом явно не хотелось.

– Значит, Москва – еще не окончательный выбор для тайм-аута? – спросила я.

– Еще нет.

26

Между тем мне надо было думать о Василиске. Приближался день ее появления на свет. Вот-вот должен был вернуться с Алтая Кир.

Мои жильцы быстро нашли новую квартиру, и Элеонора могла туда переехать. Но она не хотела этого делать, пока не приедет Кир. Я это оценила. У родовых схваток свой расчет. Я предвкушала всякие неожиданности, и по мере приближения родов мне становилось все тревожнее.

К планам Элеоноры на будущее мы не возвращались. И прошлое больше не вспоминали. Да и видеться мы стали меньше – она целыми днями пропадала, устраивая свои дела.

* * *

И вот от Кира пришла эсэмэска, что он будет в Москве через четыре дня. Только я переслала его сообщение Элеоноре, как раздался звонок в дверь. Я никого не ждала. Первая мысль: Кир. Он нарочно сообщил мне другую дату приезда, чтобы увидеть мое перекошенное от удивления лицо.

С этой мыслью я подошла к глазку. За дверью стоял человек в полицейской форме. Участковый, как оказалось. Я подумала, что он пришел к соседям. Их нет дома, и он хочет что-то о них спросить.

Открыв дверь, я увидела на лице участкового чуть ли не радость.

– Элеонора Алексеевна Белугина? – спросил он меня.

– Нет, я ее сестра.

– Элеонора Алексеевна тоже дома?

– Ее нет.

– А где она?

Я спросила, в чем дело, но участковый уклонился от ответа. Он хотел увидеть мои документы. Его только что назначили на этот участок, и он еще никого не знал, объяснил он мне.

Я посторонилась и дала ему пройти в квартиру. Он ждал меня в прихожей, пока я искала свой паспорт. Затем, изучив мои паспортные данные, он заявил, что ему надо задать мне несколько вопросов.

– О чем?

– О вашей сестре, Элеоноре Алексеевне, – сказал он, не собираясь возвращать мой паспорт. – Мы могли бы сесть и поговорить?

Я провела его на кухню, предложила стул, села напротив него сама.

Первым делом участковый стал переписывать себе из паспорта мои данные, в том числе и адрес моей прежней квартиры, где я была все еще зарегистрирована. Закончив с этим, он стал меня спрашивать, почему я живу здесь, а не по месту прописки. Затем переключился на Элеонору. Но мне уже хватило его расспросов обо мне без разъяснения их причины, и я отказалась говорить об Эле, пока он не скажет мне, в чем дело. И пока не вернет мне наконец мой паспорт. Этот въедливый парень лет двадцати пяти с бегающим взглядом мне все больше не нравился.

– Вашу сестру разыскивает РУВД города Суржина Пензенской области, – наконец, сообщил он и отдал мне паспорт.

Мне стало не по себе от этой новости. Закололо под ложечкой, и я накренилась набок. Участковый испугался и стал похож на растерянного подростка. «Все в порядке?» – спрашивал он меня при всяком новом подозрительном движении или вздохе, явно не имея никакого опыта с беременными. При этом он меня утешал, что нет ничего страшного. РУВД Суржина расследует какое-то местное дело, и Элеонора их интересует как свидетельница. А сам он должен только удостовериться, проживает ли она по месту прописки.

Я на всякий случай сказала, что не знаю, где сейчас обитает моя сестра. «У нас с ней конфликт, и мы не поддерживаем отношений», – заявила ему я.

С этим участковый и ушел. А я стала звонить Элеоноре.

Когда она услышала, что ее разыскивают по запросу из Суржина, то, как мне показалось, не удивилась. Произошла лишь заминка. Похоже, Эля стала о чем-то думать.

– Что тебя беспокоит? – спросила я.

– Да ничего. Все нормально, – сказала она. И предупредила, что вернется поздно.

27

Элеонора появилась дома, когда за окнами стало темно и тихо. Увидев ее, я поняла, что не все нормально.

– Возникла одна неприятность, но тебе в нее вникать незачем, – сказала Эля, когда я стала ее расспрашивать. И сначала она не хотела ничего объяснять.

Но без объяснений не обошлось.

Положение Элеоноры было сложным. Она хотела о нем умолчать, надеясь уехать из Москвы еще до того, как ее здесь станут искать, и не успела. Оперативность полиции в Суржине превзошла ее ожидания. Там велось расследование о распространении наркотиков в Суржинском районе, одним из главных фигурантов которого была племянница дяди Мити Ирочка, работавшая в медпункте «Трансформатора». А Элеонора стала одним из главных свидетелей.

– Это все из-за твоей любви к «печеночному чаю»? – спросила я.

– Не только.

Я услышала от Элеоноры, что семейный клан дяди Мити славился своими травниками. Они издавна и лечили лекарственными растениями, и продавали лекарственные смеси от разных болезней. Лечением в настоящее время уже никто не занимался, а вот торговля стала активной как никогда.

Дядя Митя держался в стороне от родового бизнеса, пока к нему не обратился Виктор за «печеночным чаем» для Мокшафа. И возможно, на этом бы все и закончилось, если бы «печеночным чаем» не заинтересовалась Элеонора. Дверь «Трансформатора» открылась для каннабиса шире.

Дядя Митя передавал коробки с травами через медпункт, а его смышленая племянница начала потихоньку придерживать для себя часть их содержимого, чтобы по случаю предлагать ретритерам «детокс для очищения организма», как Ирочка переименовала «печеночный чай». Уже скоро она стала без ведома дяди Мити делать свои заказы у семейных травников. К «детоксу» добавились чаи с более высокой долей каннабиса. В них также были какие-то другие возбуждающие добавки. Кто-то из ретриреров рассказал Ирочке о чакрах, и она стала предлагать эти чаи как «стимуляторы чакр». В ее «магазинчике» появилась еще и «антистрессовая халва», где также содержался каннабис.

Когда дядя Митя узнал о делишках своей племянницы, то сначала хотел их пресечь, но она предложила ему впредь делиться своей выручкой, и он не устоял. Неприятностей можно было не ожидать: все районные начальники, которые могли бы помешать бизнесу его семейного клана, были куплены, а глава «Трансформатора», Суворов-младший, сам просил его о доставке «печеночного чая».

Когда Виктор переехал на свою виллу и стал редко появляться в «Трансформаторе», торговля «уникальными местными травяными чаями» и «антистрессовой халвой» в нижнем лагере пошла еще активнее. Ирочка называла свой товар БАДами, ретритеры – «мини-трансами». И все шло своим чередом, пока одному из ретритеров не стало плохо от какого-то «мини-транса». К несчастью, он оказался московским мажором.

Парню потребовалась серьезная медпомощь, а Ирочка не смогла оказать ее, как нужно. У него возникли осложнения, которые лечились уже в Москве. Грозная мать того мажора подала в прокуратуру жалобу на администрацию «Трансформатора», и началось расследование.

– Ты и правда имеешь какое-то отношение к бизнесу Ирочки? – спросила я.

– Конечно нет. Но возникли всякие домыслы и мифы, и я там везде стала главным персонажем.

– И кто мифотворцы?

– Семья Ирочки. Чтобы ее выгородить, они меня оговаривают, и полиция хочет повесить на меня все что только можно. Сюжет приблизительно такой: я жила с Мокшафом. У Мокшафа был гепатит В, а я это ото всех скрывала. Мокшафу были нужны лекарства, но я ему их не давала. Вместо этого я держала его на наркотиках, которые употребляла сама. По этой причине я заставляла Ирочку снабжать меня этим чертовым «печеночным чаем» с высоким содержанием каннабиса…

Чем больше я узнавала подробностей, тем сумрачней становилась картина.

– Ты общалась со следователем? – спросила я.

– Пока нет. Но ко мне в «Трансформатор» приезжал дознаватель из Суржина. Разговора с ним мне хватило, чтобы сделать выводы.

– А что дядя Митя?

– Да ничего. Он шофер, его дело маленькое. Так оно и было на самом деле. А сама Ирочка заблаговременно смылась.

– Но ведь есть же еще Суворов-младший. Что же он? – поинтересовалась я.

– А Виктор сейчас в стороне, ведь он передал руководство «Трансформатором» Парджаме.

– Значит, неприятности теперь и у Парджамы?

– Когда карусель закрутилась, она, как и Ирочка, сразу же свалила. Теперь где-то отсиживается.

– А кто же тогда теперь руководит «Трансформатором»?

– «Трансформатора» больше нет. Его территория готовится теперь к открытию пансионата «Перезвон» с новым профилем и новым руководством.

У меня в голове еще оставалось ее вранье про тайм-аут, и оно мешало мне переваривать все эти новости. Услышав от меня об этой проблеме, Элеонора спросила:

– Это для тебя сейчас самое важное?

– Я не знаю, что сейчас для меня самое важное, – отреагировала я. Это был честный ответ.

– Я бы тебе все это рассказала позже, когда не нужно будет думать о твоих нервах, – сказала Эля. – А сейчас давай о другом. Я приехала забрать свои вещи и проститься. Оставаться в Москве мне теперь не стоит.

Я так и думала.

– Куда ты теперь поедешь? – спросила я.

– К одному хорошему человеку.

– И где обитает этот хороший человек?

– Там, где не спрашивают паспорт.

– А подробнее?

– Далеко от Москвы. Я пришлю тебе оттуда эсэмэску, – пообещала Эля. И пошла собирать вещи.

28

Ожидая ее в гостиной, я слушала раздававшиеся за стеной шаги и стуки. Один раз Элеоноре кто-то позвонил, раза два что-то упало. Под этот аккомпанемент кружились воспоминания. Я увидела ее надоедавшим мне ребенком, так неистово хотевшим со мной играть, потом юной девой во взрослом платье, шедшей рядом со мной в центре Москвы и млевшей от восхищенных мужских взглядов, потом счастливой студенткой ВГИКа, получившей свою первую роль. Я представила, как разбивались вдребезги одно за другим ее ожидания, как она от безысходности впрыгнула в «лазурную колесницу» Федора, как увидела в нем Мокшафа, а он в ней – Малгеру, как зажглись ее новые грезы… И вот теперь снова рюкзак за спиной и ночной поезд.

Меня бросило в жар от жалости к ней, как это случалось в детстве. В этот момент Элеонора вошла в гостиную. Увидев меня красной, она встревожилась. А когда я сказала ей, в чем дело, усмехнулась и спросила:

– А вдруг все не так?

Я проводила ее до выхода, озадаченная ее вопросом больше, чем мыслью, что нам сейчас надо будет прощаться.

– Ну пока, – сказала Эля, открыв дверь, как если бы должна была уже скоро вернуться. Я замешкалась, все еще не успевая полностью переключиться на ее отъезд, а она, не дожидаясь, пока я ей что-то скажу, махнула мне на прощание рукой и ушла.

Когда я вслед за Элеонорой вышла за дверь, она уже спускалась по лестнице. Я увидела только ее спину и рюкзак. Через несколько мгновений Эля исчезла из моего поля зрения.

А я осталась с ее вопросом: а вдруг все не так?

И в самом деле, почему все должно быть так, как мне представилось? Да, ее ожидания снова разбились вдребезги, но не она сама. Она даже стала сильнее. Ей интересно жить. Чего я ее жалею? И сколько уже раз я думала об Элеоноре одно, а было другое?

* * *

Первая эсэмэска от Элеоноры пришла в одну из моих бессонных ночей после рождения Василиски. Текст такой: «Заехала к ю задержусь у него». Номер отправителя скрыт.

Я стала расшифровывать это сообщение. Если «к ю», а не «в ю» или «на ю», то «ю» – человек. Если «у него», то это мужчина.

Элеонора и сказала, что отправляется к «одному хорошему человеку». Если она обозначила его имя, то я этого человека должна знать. Единственный «ю», о ком я от нее слышала, – это Юрий, бывший главный партнер Мокшафа в проекте «Верхний лагерь». Значит, она у этого хорошего человека.

Я знала от Эли, что она чувствовала себя виноватой перед Юрием. Его сомнения в Малгеру злили ее, и, наверное, это выходило на поверхность. А когда она сама в себе усомнилась, то стала иначе воспринимать и свои трения с Юрием. Что-то в этом роде я от нее слышала, когда она рассказывала мне о событиях в «Трансформаторе».

В следующей эсэмэске был красивый горный пейзаж. Я поискала его аналоги в интернете и пришла к выводу, что это должны быть Саяны. Последним пристанищем Юрия была как раз буддийская коммуна в одной из заброшенных деревень недалеко от Саяно-Шушенского заповедника.

Эсэмэски, которые потом приходили от Элеоноры, так или иначе подтверждали эту догадку. Время от времени в них мелькало слово «мы». Значит, рядом с ней, по всем признакам, по-прежнему находился Юрий. Как я думаю, она не стала бы писать «мы», если бы это был кто-то еще, о ком я ничего не знаю. Хотя, конечно, возможны неожиданности. Приедет и расскажет. Я верю, что она приедет. И что с ней действительно все хорошо.

Вместо эпилога

Говорят, что первый год жизни ребенка – самый трудный период для его родителей. Но для ребенка этот период еще труднее. Отделившись от матери, он обнаруживает свое одиночество. В его генетическом пакете неимоверное количество врожденных качеств, но среди них нет предрасположенности к одиночеству.

Пуповина перерезана, а память о симбиозе с матерью остается. Потому всякое дитя так исступленно и отчаянно требует от матери единства, утраченного при рождении, в том числе – единства желаний, и не чувствует своего одиночества только тогда, когда она делает то, что ему надо.

У меня накоплен обширный опыт одиночества, и, когда придет время, я поделюсь им с Василиской. Но у меня мало навыков соединения одиночества с потребностью в любви. Я рано научилась задвигать ее в дальний угол и закрывать на нее глаза. А как сильна и огромна в своем естественном состоянии эта потребность, мне дает увидеть Василиска.

* * *

Я слышала о любви так много хрени, что перестала относиться серьезно к словам о ней. Мне чаще всего приходилось иметь дело с любовью в виде гремучей смеси, а я хотела, долго того не сознавая, тихой любви. И теплой, а не горячей. В сущности, такой, какой она была ко мне у моего отца. Он рано выпал из моей жизни, и его ровная, надежная любовь лишь запала в меня, но не проросла.

Но узнавать ее я могла. Она несколько лет поблескивала в глазах Олега, и потому я хотела быть с ним, хотя сама его не любила. Я улавливала ее в реакциях Кира, когда мне бывало плохо и я вела себя безобразно, а он все же оставался рядом. И в отношении ко мне Вали и Вероники она мягко просвечивала, эта тихая любовь.

Иногда мне вспоминаются мои слезы в тот момент, когда из аудиоустановки в шатре «Трансформатора» внезапно раздалось пение мантр моей, как я думала, замороченной сестры. Иной раз вдруг всплывает в памяти мое прощание с матерью перед отъездом в «Трансформатор». Долгое время мне было неловко возвращаться к этим двум эпизодам из моего поиска Элеоноры. А теперь мое смущение пропало, и оба воспоминания стали драгоценными.

Считается, что лучшим образом познаешь себя в неожиданных переменах жизненных обстоятельств. То есть когда сложившиеся привычки и устоявшиеся навыки в решении проблем становятся бесполезными и нужно реагировать на все по-новому. Я сейчас как раз в таком положении. Оказалось, что у меня есть и «второе дыхание», и способность передвигать себя из центра Вселенной чуть в сторону. А вместе с ней – способность соединять свои чувства с чувствами других в одно целое. Если не умеешь делать такое с детства, то лучше всех тебя научит этому твой ребенок. Хотя было бы точнее сказать, задействует в тебе это умение. Я думаю, что оно врожденное, но проявляется лишь в той мере, в какой востребовано.

* * *

К тому времени, когда пропала Элеонора, я с успехом завершила свое избавление от ненужного в собственной жизни. Выбрасывать из нее стало больше нечего. Того, что еще оставалось, было так мало, что меня временами охватывала тревога. Что это? Очищенное от хлама пространство, в котором я могла бы вольно порхать, или обездвиживающая пустота, ибо зачем двигаться в пустоте, где ничего нет? Оба восприятия чередовались у меня друг с другом. И при этом росли в своей численности периоды тоски и апатии. А теперь я спрашиваю себя, не осталось ли после расчищения завалов только главное? То, без чего меня бы не было? Не было бы такой, какой я родилась, какой должна быть. И оно, главное, сейчас на виду, а я его не узнаю. Только предполагаю, что это может быть оно.

Как-то странно еще думать, что просто делать то, что надо делать и от чего жизнь может в данный момент лучшим образом идти дальше, и есть главное. И что умение действовать с этой позиции приносит радость на более долгое время, чем осуществление какого-то жгучего желания, ради которого надо лезть из кожи. И что чувства, которые остаются, будь они даже малозаметные, больше дают, чем бурные, яркие, но кратковременные. Такие мысли только еще начали приходить мне в голову, и их подтверждений пока недостаточно.

* * *

Среди того, что я выбросила, не было ничего, что имело бы смысл, не зависящий от обстоятельств. Если у меня сейчас что-то вызывает вопросы, я не хочу искать ответов в прошлом. У меня теперь установка: все искать в настоящем. А то, что может быть полезно из прошлого опыта, даст о себе знать само. Думать о будущем я тоже не хочу. Будущее даже не призрачно. Это призрачны наши ожидания будущего, а будущего просто еще нет.

Есть только настоящее, то место, где находишься, те события, что происходят с тобой и вокруг тебя, и ты сам. Еще недавно я бы усмотрела в таких взглядах близорукость и назвала бы их недалекими, теперь же предпочитаю удерживать фокус на том, что есть, и не предаваться фантазиям о том, что могло бы быть, если бы не то или не другое. В моих теперешних обстоятельствах я уже успела убедиться, как много дает эта установка, когда становится главной.

* * *

В полтора года Василиска еще бегала на четвереньках. Была весна, и тополя за окном стояли в пуху. И вот как-то раз эта сорвиголова вдруг остановилась и стала смотреть на пушинки, которые залетали в комнату через открытое окно. Одна за другой, они пролетели перед ней и затем плавно приземлялись, а она глядела на них с открытым от удивления ртом. Потом Василиска подняла одну из пушинок с пола и долго ее разглядывала, как диковинку, переводя время от времени на меня свой восторженный взгляд.

И так же было с пустой пластмассовой бутылочкой из-под воды, фантиком от конфеты или луковичной шелухой. Как-то раз мне вспомнилось: удивление многого стоит.

Это были слова Федора. Я услышала их на видеодаршане, где он рассказывал о своих уроках пения. И о своем удивлении собственным голосом, когда он преодолел страх опозориться перед учителем. Тот видеодаршан я смотрела прямо перед моей встречей с Элеонорой. С Элеонорой, ставшей Малгеру. Ее удивительное преобразование меня испугало. Испуг не оставил места для удивления, и рассказ Федора не смог это предотвратить. Но остался в памяти и вдруг ожил. Тем и хороши такие рассказы, что могут вдруг ожить и расширить кругозор, суженный под давлением обстоятельств в настоящий момент.

Мне и сейчас интересны эксперименты, на которые пошел Федор, а вслед за ним и моя сестра. Я по-прежнему люблю слушать рассказы о путешествиях, уводящих далеко от дома, и поразительных открытиях. Мой теперешний горизонт теряет тогда свою отчетливость, и я вижу за ним необъятное пространство. Я хочу путешествовать и сама, но не сейчас. Сейчас мне надо быть дома. Быть дома в широком смысле, когда дом – это и жилище, и отношения с близкими, и обязанности, и соединенная с этим внутренняя жизнь. Иными словами, быть собой во всей полноте.

Знать, что за горизонтом есть безмерный простор, мне пока достаточно. Я пришла к выводу, что пока я не оценю в полной мере то, что имею, мне никуда не надо отправляться.

«Ты меня пугаешь», – одно время говорил мне Кир, когда слышал от меня такие мысли. А потом привык к переменам во мне и перестал пугаться. В конце концов он принял эти перемены за должное.

Родительские заботы и хлопоты время от времени становятся Киру невмоготу, и тогда он берется за какой-то внеплановый проект или просто пару дней бивакует у себя. Я на него не обижаюсь. Я хочу справляться с нагрузками материнства сама. Хорошо, когда Кир помогает. Не страшно, если не может.

* * *

Мы с Киром знаем на Оке песчаную косу, на которой обычно бывает мало людей. Ну а если приехать в это место рано, то там вообще никого нет. Несколько дней назад на рассвете мы отправились туда в первый раз с Василиской.

Когда мы подъехали к косе вплотную и остановились, Кир высвободил Василиску из ее автостульчика и поставил на песок. Она тут же побежала. Пробежав пару метров, Василиска остановилась, огляделась, взвизгнула и опять побежала, и бежала уже больше не останавливаясь, пока не упала. Ее плача мы не услышали. Быстро поднявшись, наша дочь бросилась бежать дальше, забыв о нас.

Я подумала: «Вот и она открыла для себя простор». Радость этого открытия теперь навсегда отпечатается в ее памяти. И будет оттуда подавать ей позывные сигналы всю ее жизнь.

Content

Алла Авилова
Исчезнувшая сестра

Часть 1 Потрясения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть 2 Удивления

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть 3 Испытания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть 4 Ответы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Вместо эпилога