Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант

Век Людовика XIV

История европейской цивилизации во времена Паскаля, Мольера, Кромвеля, Мильтона, Петра Великого, Ньютона и Спинозы: 1648–1715 гг.

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

КНИГА I. ФРАНЦУЗСКИЙ ЗЕНИТ 1643–1715

ГЛАВА I. Восход солнца 1643–84

I. МАЗАРИН И ФРОНДА: 1643–61 ГГ

Почему с 1643 года Франция почти гипнотически господствовала над Западной Европой, в политике до 1763 года, в языке, литературе и искусстве до 1815 года? Со времен Августа ни одна монархия не была так украшена великими писателями, художниками, скульпторами и архитекторами, не вызывала такого восхищения и подражания в манерах, моде, идеях и искусстве, как правительство Людовика XIV с 1643 по 1715 год. Иностранцы приезжали в Париж как в школу, где им прививали все телесные и душевные качества. Тысячи итальянцев, немцев, даже англичан предпочитали Париж своим родным местам.

Одной из причин французского господства была рабочая сила. В 1660 году население Франции составляло 20 000 000 человек, в то время как в Испании и Англии проживало по 5 000 000 человек, в Италии — 6 000 000, в Голландской республике — 2 000 000. Священная Римская империя, включавшая Германию, Австрию, Богемию и Венгрию, насчитывала около 21 000 000 человек; но это была империя только по названию, недавно обедневшая в результате Тридцатилетней войны и разделенная на четыре сотни ревностно «суверенных» государств, почти все маленькие и слабые, каждое со своим правителем, армией, валютой и законами, и ни одно не имело более 2 000 000 жителей. После 1660 года Франция представляла собой географически компактную нацию, объединенную под властью одного сильного центрального правительства; таким образом, болезненное акушерство Ришелье способствовало рождению le grand siècle.

В долгой дуэли между Габсбургами и французскими королями Бурбоны выиграли там, где проиграли Валуа. Десятилетие за десятилетием часть империи отходила к Франции, а габсбургская Испания сдала свою гордость и лидерство по Рокруа (1643) и Пиренейскому миру (1659). После этого французское государство стало сильнейшим в христианстве, уверенным в своих природных ресурсах, умении и преданности своего народа, стратегии своих генералов, судьбе своего короля. Немаловажным было и то, что этому юноше предстояло править почти три четверти века, дополнив единство правления и политики единством расы и земли. Теперь в течение пятидесяти лет Франция будет поддерживать и импортировать гениев науки и литературы, строить колоссальные дворцы, оснащать огромные армии, пугать и вдохновлять полмира. Это должна была быть картина почти беспрецедентной славы, написанная всеми формами и красками искусства и кровью людей.

Когда Людовик XIV в возрасте пяти лет взошел на трон (1643), Франция еще не была объединена, и завершить работу Ришелье должен был другой кардинал. В Италии Жюль Мазарин был Гилио Мазарини, родившимся в Абруцци из бедной сицилийской семьи, получившим образование у иезуитов в Риме, служившим папе в качестве дипломатического агента и внезапно привлекшим внимание Европы тем, что в критический момент договорился о прекращении Мантуанской войны (1630). Посланный папским нунцием в Париж, он связал свою судьбу с властным гением Ришелье, который наградил его верность кардинальской шапкой. Когда Ришелье услышал призыв к смерти, он «заверил короля, что не знает никого более способного, чем Мазарин, занять его место». 1 Людовик XIII последовал совету.

После смерти этого послушного государя (1643) Мазарин оставался на втором плане, пока королева-мать Анна Австрийская брала регентство для своего сына, а Луи де Конде и Гастон д'Орлеан, принцы крови, маневрировали, чтобы стать силой, стоящей за троном. Они так и не простили ей, что она обошла их стороной и назначила своим главным министром красивого итальянца, которому сейчас сорок один год. На следующий день после его назначения Париж огласила весть об эпохальной победе при Рокруа; правление Мазарина началось благоприятно и было подкреплено многочисленными успехами в дипломатии и войне. Его выбор политики, генералов и переговорщиков доказал его ум. Именно под его руководством Вестфальский мир (1648) подтвердил господство Франции, завоеванное ее оружием.

Не обладая единством и силой воли Ришелье, Мазарин должен был полагаться на терпение, хитрость и обаяние. Его недостатком было иностранное происхождение. Он уверял Францию, что хотя язык у него итальянский, сердце у него французское, но ему так и не поверили; голова у него была итальянская, а сердце — свое. Мы не знаем, сколько его он отдал королеве; он ревностно служил ей и своему честолюбию, завоевал ее расположение, а возможно, и любовь. Он знал, что его и ее безопасность заключается в продолжении политики Ришелье по укреплению власти монархии в борьбе с феодалами. Чтобы свить гнездо на случай падения, он накапливал богатства со всей жадностью бедняка, которого помнили или боялись; а Франция, которая начинала восхищаться мерой, осуждала его как парвеню. Она возмущалась его итальянским акцентом, его дорогими родственниками, особенно племянницами, красота которых требовала пышного убранства. Кардинал де Рец, сам не являвшийся грандом добродетели, презирал его как «гнусную душу… законченного плута… злодейское сердце»; 2 Но де Рец, побежденный Мазарином, был не в состоянии быть справедливым. Если хитроумный министр собирал богатства без достоинства, то тратил их со вкусом, наполняя свои комнаты книгами и предметами искусства, которые впоследствии завещал Франции. Его обходительность радовала дам и приводила в замешательство мужчин. Рассудительная мадам де Моттевиль описывала его как «полного мягкости и далекого от суровости» Ришелье. 3 Он с готовностью прощал оппозицию и с готовностью забывал о выгоде. Все сходились во мнении, что он неустанно трудился над управлением Францией, но даже его трудолюбие могло оскорбить, так как иногда он оставлял титулованных гостей в ожидании в прихожей. Он считал, что все развращены, и был нечувствителен к порядочности. Его личная мораль была достаточно приличной, если отбросить сплетни о том, что он завел любовницу своей королевы. Многих при дворе шокировало его скептическое отношение к религии, 4 поскольку такая непочтительность была еще не в моде; они приписывали его религиозную терпимость отсутствию религиозных убеждений. 5 Одним из первых его действий было подтверждение Нантского эдикта. Он позволил гугенотам спокойно проводить свои синоды, и во время его правления ни один француз не подвергся религиозным преследованиям со стороны центрального правительства.

Удивительно, как долго он удерживал власть, несмотря на свою непопулярность. Крестьяне ненавидели его, потому что их тяготили налоги, с помощью которых он вел войну. Купцы ненавидели его за то, что его поборы вредили торговле. Дворяне ненавидели его за то, что он не соглашался с ними относительно достоинств феодализма. Парменты ненавидели его за то, что он ставил себя и короля выше закона. Королева усугубила его непопулярность, запретив критиковать его правление. Она поддерживала его, потому что ей противостояли две группы, видевшие в младенчестве короля и предполагаемой слабости женщины возможность получить власть: дворяне, надеявшиеся восстановить свои прежние феодальные привилегии за счет монархии, и парлементы, стремившиеся превратить правительство в олигархию юристов. Против этих двух сил — старой аристократии меча (noblesse d'épée) и молодой аристократии магистратов (noblesse de robe) — Анна искала защиту в тонкой, гибкой настойчивости Мазарина. Его враги предприняли две жестокие попытки сместить его и управлять ею; они и составили Фронду.

Парижский парламент положил начало первой Фронде (1648–49), стремясь повторить во Франции движение, которое в Англии только что возвысило парламент над королем в качестве источника и судьи закона. Парижский Парламент был, ниже короля, верховным судом Франции; по традиции ни один закон или налог не получал общественного признания, пока эти магистраты (почти все юристы) не регистрировали закон или налог. Ришелье сократил или проигнорировал эти полномочия; теперь Парламент был полон решимости утвердить их. Он считал, что пришло время сделать французскую монархию конституционной, подчиняющейся воле народа, выраженной каким-либо представительным собранием. Двенадцать парламентов Франции, однако, не были законодательными палатами, избранными нацией, как парламент Англии; это были судебные и административные органы, члены которых унаследовали свои места или магистратуры от своих отцов или назначались королем. Успех первой Фронды должен был превратить французское правительство в аристократию юристов. Генеральные штаты, состоящие из делегатов от трех сословий — дворянства, духовенства и остального народа, — могли бы превратиться в представительное собрание, проверяющее монархию; но Генеральные штаты могли быть созваны только королем; ни один король не созывал их с 1614 года, и никто не созывал до 1789 года; отсюда и революция.

Парижский парламент стал косвенно и на мгновение представительным, когда его члены осмелились говорить от имени нации. Так, Омер Талон в начале 1648 года осудил налоги, которые при Ришелье и Мазарине привели к обнищанию народа:

Вот уже десять лет Франция находится в состоянии разорения. Крестьяне вынуждены спать на соломе, потому что их имущество продано для уплаты налогов. Чтобы позволить некоторым людям жить в роскоши в Париже, бесчисленное множество невинных людей вынуждены выживать на самом скудном хлебе… не владея ничем, кроме своих душ, и то лишь потому, что никто не придумал, как выставить их на продажу». 6

12 июля Парламент, собравшийся во Дворце правосудия вместе с другими судами Парижа, обратился к королю и его матери с несколькими требованиями, которые должны были показаться им революционными. Все личные налоги должны были быть снижены на четверть; никакие новые налоги не должны были взиматься без свободного согласия Парламента; королевские комиссары (интенданты), которые управляли провинциями через головы местных губернаторов и магистратов, должны были быть уволены; ни один человек не должен был содержаться в тюрьме более двадцати четырех часов, не будучи доставленным к соответствующим судьям. Если бы эти требования были удовлетворены, они превратили бы французское правительство в конституционную монархию и позволили бы Франции обогнать Англию в политическом развитии.

Королева-мать была сильнее укоренена в прошлом, чем в видении будущего. Она никогда не сталкивалась ни с какой другой формой правления, кроме абсолютной монархии; такая передача королевской власти, как предлагалась сейчас, должна была, по ее мнению, непоправимо расколоть устоявшуюся форму правления, подорвать ее психологическую опору в традициях и обычаях и рано или поздно обрушить ее в хаос суверенной толпы. И каким позором было бы передать своему сыну не ту власть, которой обладал его отец (или Ришелье)! Это было бы нарушением долга и осуждением ее на суде истории». Мазарин согласился с ней, видя свое собственное угасание в этих наглых требованиях педантов закона. 26 августа он приказал арестовать Пьера Брусселя и других лидеров Парламента. Но престарелый Бруссель стал популярен благодаря своему лозунгу «Pas d'impostes» — «Никаких налогов». Перед Пале-Роялем собралась толпа, требовавшая его освобождения. Рогатки или катапульты, которые многие из толпы несли с собой, дали им название frondeurs, метатели, и дали имя восстанию. Жан Франсуа Поль де Гонди, впоследствии де Рец, коадъютор и будущий преемник архиепископа Парижского, посоветовал королеве отпустить Брусселя. Когда она отказалась, он в гневе удалился и помог поднять народ против правительства. Тем временем он тянул провода, пытаясь получить кардинальскую шляпу, и ухаживал за тремя любовницами.

27 августа члены Парламента в количестве 160 человек пробились к королевскому дворцу через толпы и баррикады. Их подстегивали крики «Vive le roi! À mort Mazarin!». Осторожный министр решил, что настало время для благоразумия, а не для храбрости; он посоветовал королеве отдать приказ об освобождении Брусселя. Она согласилась; затем, разгневанная этой уступкой толпе, удалилась с мальчиком-королем в предместье Рюэль. Мазарин временно удовлетворил требования Парламента, но медлил с их исполнением. Баррикады остались на улицах; когда королева осмелилась вернуться в Париж, толпа выкрикивала в ее адрес свои презрительные замечания, а она выслушивала шутки по поводу ее отношений с Мазарином. 6 января 1649 года она снова бежала из города, на этот раз вместе с королевской семьей и двором в Сен-Жермен, где шелк спал на соломе, а королева заложила свои драгоценности, чтобы купить еду. Молодой король так и не простил эту толпу, так и не полюбил свою столицу.

8 января Парламент, охваченный мятежом, издал декрет, объявляющий Мазарина вне закона и призывающий всех добрых французов разыскивать его как преступника. Другой декрет предписывал конфисковать все королевские средства и использовать их для общей обороны. Многие дворяне видели в восстании шанс склонить Парламент к восстановлению феодальных привилегий; возможно, они также опасались, что восстание выйдет из-под контроля без родовитого руководства. К восстанию присоединились такие крупные лорды, как герцоги де Лонгвиль, де Бофор, де Буйон, даже принц де Конти королевской крови Бурбонов, который привел с собой солдат, средства и романтику. Герцогиня де Буйон и герцогиня де Лонгевиль — прекрасные, несмотря на оспу, — вместе с детьми приехали жить в Отель де Виль в качестве добровольных заложников, гарантирующих верность своих мужей парламенту и народу. В то время как Париж превратился в вооруженный лагерь, титулованные дамы танцевали в ратуше, а герцогиня де Лонгвиль поддерживала связь с принцем де Марсильяком, который еще не был герцогом де Ларошфуко и не был еще циником. 28 января герцогиня подняла боевой дух восстания, родив Марсильяку сына. 7 Многие фрондеры связали себя рыцарскими узами служения с высокородными дамами, которые покупали их кровь со снисходительной улыбкой.

Ситуацию для королевы спасла вражда между принцем де Конти и его старшим братом Людовиком II де Бурбоном, принцем де Конде — «Великим Конде», который привел французское оружие к победе при Рокруа и Ленсе. Отвернувшись от восстания юристов и населения, он предложил свои услуги королеве и королю. Она с радостью поручила ему возглавить армию против мятежного Парижа — против его брата, против его сестры герцогини де Лонгевиль — и вывезти королевскую семью в безопасное место, в Пале-Рояль. Конде собрал войска, осадил Париж, захватил укрепленный форпост Шарантон. Восставшие дворяне обратились за помощью к Испании и Империи. Это было ошибкой: патриотические чувства в парламенте и народе были сильнее сословных. Большинство членов Парламента отказались аннулировать труды и победы Ришелье, восстановив господство Габсбургов над Францией; они начали понимать, что их самих используют как пешки в попытке восстановить феодализм, который снова разделит Францию на регионы, независимые друг от друга и коллективно бессильные. В порыве смирения они отправили депутацию к приближенной королеве; они предложили свою покорность и заявили, что всегда любили ее. Она объявила всеобщую амнистию всем, кто сложит оружие. Парламент распустил свои войска и объявил народу, что повиновение королю — это порядок дня. Баррикады были убраны; Анна, Людовик и Мазарин вернулись в королевскую резиденцию (28 августа 1649 года); двор собрался вновь, и мятежные дворяне присоединились к нему, как будто произошла всего лишь пустяковая неприятность. Все было прощено, ничто не было забыто. Первая Фронда была закончена.

Был и второй вариант. Конде считал, что его заслуги дают ему право подчинять Мазарина. Они поссорились; Конде заигрывал с недовольными дворянами; Мазарин, в самый смелый момент, заключил Конде, Конти и Лонгевиля в тюрьму в Венсене (18 января 1650 года). Госпожа де Лонгевиль поспешила в Нормандию, подняла там мятеж, перешла в Испанские Нидерланды и склонила Тюренна к измене; великий генерал согласился возглавить испанскую армию против Мазарина. «Все партии, — писал Вольтер, — вступали в столкновения друг с другом, заключали договоры и поочередно предавали друг друга. Не было ни одного человека, который бы не менял часто сторону». 8 «Каждое утро мы были готовы по десять раз перерезать друг другу глотки», — вспоминал де Рец; 9 Сам он едва не был убит Ларошфуко. Все, однако, исповедовали верность королю, который, должно быть, недоумевал, что это за монархия, развалившаяся на куски в его руках.

Королевские войска маневром заставили Бордо капитулировать, а Мазарин, играя Марса, повел армию во Фландрию и разбил непобедимого Тюренна. Тем временем де Рец, желая заменить министра и любовника королевы, убедил Парламент возобновить требование о ссылке Мазарина. Потеряв самообладание, кардинал приказал освободить заключенных принцев (13 февраля 1651 года), а затем, опасаясь за свою жизнь, бежал в Брюль, близ Кельна. Конде, жаждавший отомстить министру и королеве, привлек к новому союзу своего брата Конти, сестру Лонгвиль, а также герцогов де Немура и де Ларошфуко. В сентябре они объявили войну, захватили Бордо и вновь превратили его в цитадель восстания. Конде подписал союз с Испанией, вел переговоры с Кромвелем и обещал установить во Франции республику.

8 сентября тринадцатилетний Людовик XIV объявил, что прекращает регентство своей матери и берет власть в свои руки. Чтобы успокоить Парламент, он подтвердил изгнание Мазарина, но в ноябре, набравшись смелости, отозвал министра, который вернулся во Францию во главе армии. Гастон д'Орлеан теперь играл нейтральную роль, но Тюренн перешел на сторону короля. В марте 1652 года Людовик послал Моле, хранителя печатей, потребовать верности города Орлеана. Его магистраты направили Гастону послание, в котором говорилось, что если он или его дочь не приедут, чтобы вдохновить горожан на сопротивление, то они передадут город королю.

В этот момент на сцену выехала одна из самых знаменитых женщин Франции, как еще одна Жанна, спасающая Орлеан. Анна Мария Луиза д'Орлеан стала бунтаркой еще в детстве, когда Ришелье изгнал ее отца. Гастон, брат Людовика XIII, официально назывался «месье»; его жена, Мария де Бурбон, герцогиня де Монпансье, — «мадам»; их дочь — «мадемуазель»; а поскольку она была сильной и высокой, ее стали называть «великой мадемуазель де Монпансье». Поскольку состояние Монпансье было огромным, она росла с двойной гордостью — деньгами и происхождением. «Я из того рода, — говорила она, — который не делает ничего великого и благородного». 10 Она стремилась выйти замуж за Людовика XIV, хотя он был ее кузеном; не получив поддержки, она подняла бунт. Услышав призыв своего города и видя, что ее отец не хочет брать на себя обязательства, она добилась его согласия поехать вместо него. Она давно возмущалась ограничениями, наложенными на ее пол обычаями; особенно она не понимала, почему женщины не должны быть воинами. Теперь она облачилась в доспехи и шлем, собрала вокруг себя несколько высокородных амазонок и небольшой отряд воинов и с радостью повела их в Орлеан. Магистраты отказались принять ее, опасаясь гнева короля. Тогда она приказала нескольким своим людям пробить брешь в стенах; через нее она и две графини вошли внутрь, пока стража дремала или перемигивалась. Как только она оказалась внутри, ее пламенные речи захватили горожан; Моле был отослан без своей награды, а Орлеан поклялся в верности своей новой госпоже.

Вторая Фронда достигла своего апогея у ворот Парижа. Конде подошел с юга, разбил королевскую армию и подошел на расстояние одного туза, чтобы захватить короля, королеву и кардинала, что было бы настоящим шахом. Когда его армия приблизилась к Парижу, жители города, опять же фрондёры, пронесли по улицам святыню покровительницы города Святой Женевьевы в процессии, молясь о победе Конде и свержении Мазарина. Великая Мадемуазель, поспешив из Орлеана в Люксембургский дворец, где ее отец все еще играл с «за» и «против», умоляла его поддержать Конде; он отказался. Тюренн с армией короля подошел и встретил войска Конде за стенами, у Порта Сент-Антуан (ныне площадь Бастилии). Тюренн одерживал победу, когда мадемуазель ворвалась в Бастилию и заставила ее коменданта повернуть пушки на королевские войска. Затем, во имя своего отсутствующего отца, она приказала людям, находящимся в стенах, открыть ворота настолько, чтобы впустить армию Конде и закрыть ворота для армии короля (2 июля 1652 года). Мадемуазель стала героиней дня.

Конде был хозяином Парижа, но против него ополчились. Он не мог платить своим войскам, они начали дезертировать, а народ бунтовал. 4 июля толпа напала на мэрию, требуя выдать им всех сторонников Мазарина; чтобы показать свой нрав, они подожгли здание и убили тридцать горожан. Экономическая деятельность была нарушена, снабжение продовольствием пришло в хаос, каждая вторая семья в Париже боялась голодной смерти. Принадлежащие к сословию люди начали задумываться, не лучше ли королевская автократия или даже правительство Мазарина, чем власть толпы. Мазарин помог, отправившись в добровольное изгнание, оставив фрондеров без объединяющего их дела. Де Рец, получив вожделенную красную шапку, решил, что настало время закрепить свои достижения, и теперь использовал свое влияние, чтобы поощрять лояльность королю.

21 октября королевская семья мирно въехала в Париж. Вид молодого монарха, четырнадцатилетнего, красивого и храброго, очаровал парижан; улицы огласились криками «Vive le roi!». Почти в одночасье общественное волнение улеглось, и порядок был восстановлен не силой, а аурой королевской власти, престижем легитимности, полубессознательной верой народа в божественное право королей. К 6 февраля 1653 года Людовик чувствовал себя достаточно сильным, чтобы снова отозвать Мазарина и восстановить его во всех прежних полномочиях. Вторая Фронда была закончена.

Конде бежал в Бордо, Парламент смиренно подчинился, мятежные дворяне удалились в свои замки. Госпожа де Лонгевиль, более не прекрасная, искала утешения среди монахинь Порт-Рояля. Великую Мадемуазель сослали в одно из ее поместий, где она съела свое сердце, вспоминая приписываемое Мазарину замечание, что канонада из Бастилии убила ее мужа — то есть лишила ее шансов выйти замуж за короля. В возрасте сорока лет она влюбилась в Антуана де Комона, графа де Лазуна, который был намного моложе и ниже ростом; король не дал разрешения на брак; когда они все же предложили пожениться, Людовик заключил его в тюрьму на десять лет (1670–80). Мадемуазель храбро хранила ему верность все это время; когда он был освобожден, она вышла за него замуж и прожила в смятении с ним до самой смерти (1693). Де Рец был арестован, бежал, был помилован, служил королю в качестве дипломата в Риме, удалился в уголок в Лотарингии и написал мемуары, замечательные своим объективным анализом характеров, включая его собственный:

Я не изображал из себя преданного, потому что не был уверен, как долго мне удастся играть в подделку. Почувствовав, что не могу жить без амурных интриг, я завязал роман с мадам де Поммеро, юной кокеткой, у которой было столько искр не только в доме, но и на богослужениях, что видимые дела других были прикрытием моих…. Я пришел к решению продолжать грешить… но я был полон решимости добросовестно исполнять все обязанности моей [религиозной] профессии и прилагать все усилия для спасения других душ, хотя и не заботился о своей собственной». 11

Что касается Мазарина, то он благополучно приземлился на ноги и снова стал хозяином королевства под началом короля, который все еще хотел учиться. На скандал Франции министр заключил договор с протестантской Англией и рецидивистом Кромвелем (1657), который прислал шесть тысяч солдат для борьбы с Конде и испанцами; вместе французы и англичане выиграли «Битву при Дюнах» (13 июня 1658). Десять дней спустя испанцы сдали Дюнкерк; Людовик ввел в него войска, а затем, в соответствии с договором, передал его Англии. Истощенная деньгами и людьми, Испания подписала с Францией Пиренейский мир (7 ноября 1659 года), завершив двадцать три года одной войны и заложив основу для другой. Испания уступила Франции Руссильон, Артуа, Гравелин и Тионвиль и отказалась от всех претензий на Эльзас. Филипп IV выдал свою дочь Марию Терезу замуж за Людовика XIV на условиях, которые впоследствии вовлекли всю Западную Европу в войну за испанское наследство: он обещал в течение восемнадцати месяцев прислать ей приданое в 500 000 крон, но потребовал от нее и Людовика отказа от прав на наследование испанского престола. Испанский король поставил помилование Конде условием заключения мира. Людовик не просто простил импульсивного принца, он восстановил его во всех титулах и владениях и принял при своем дворе.

Пиренейский мир ознаменовал собой выполнение программы Ришелье — ослабление власти Габсбургов и замену Испании Францией в качестве доминирующего государства в Европе. Мазарину принадлежит заслуга триумфального проведения этой политики; хотя он мало кому нравился, его признавали одним из самых способных министров в истории Франции. Но Франция, которая так скоро простила измену Конде, так и не смогла простить жадность Мазарина. На фоне нищеты народа он сколотил состояние, которое Вольтер оценивал в 200 000 000 франков. 12 Он переводил военные ассигнования в свою личную казну, продавал коронные должности ради собственной выгоды, ссужал деньги королю под высокие проценты и подарил одной из своих племянниц ожерелье, которое до сих пор является одним из самых дорогих украшений в мире. 13

Умирая, он посоветовал Людовику быть самому себе главным министром и никогда не передавать важнейшие вопросы политики кому-либо из своих помощников. 14 После его смерти (9 марта 1661 года) Кольбер открыл королю тайник с его кладом. Людовик конфисковал его к общему удовлетворению и стал самым богатым монархом своего времени. Парижские умники провозгласили лекаря Мазарина Генота общественным благодетелем: «Дорогу его чести! Это добрый доктор убил кардинала». 15

II. КОРОЛЬ

Самый знаменитый из французских королей был французом лишь на четверть. Он был наполовину испанцем по матери, Анне Австрийской, и на четверть итальянцем по бабушке, Марии де Медичи. Он с готовностью воспринял итальянское искусство и любовь, а затем испанскую набожность и гордость; в последние годы жизни он гораздо больше походил на своего деда по материнской линии, Филиппа III Испанского, чем на своего деда по отцовской линии, Генриха IV Французского.

При рождении (5 сентября 1638 года) его назвали Дьедонне, Богом данный; возможно, французы не могли поверить, что Людовик XIII действительно достиг родительских прав без божественной помощи. Отчуждение между отцом и матерью, ранняя смерть отца и затянувшиеся беспорядки Фронды негативно сказались на развитии мальчика. В борьбе Анны и Мазарина за сохранение власти Луи часто оставался без внимания; порой, в те не королевские дни, он познал бедность в поношенном платье и скудной пище. Казалось, никто не заботился о его образовании, а когда воспитатели брали его под руку, они старались убедить его, что вся Франция — его вотчина, которой он будет править по божественному праву, не неся никакой ответственности, кроме как перед Богом. Его мать нашла время, чтобы обучить его католической доктрине и набожности, которые вернутся к нему с новой силой, когда страсть угаснет, а слава иссякнет. Сен-Симон уверяет, что Людовика «почти не учили читать и писать, и он оставался настолько невежественным, что самые известные исторические и другие факты были ему совершенно неизвестны». 16-Но это, скорее всего, одно из яростных преувеличений герцога. Конечно, Луи не проявлял особого вкуса к книгам, хотя его покровительство писателям и дружба с Мольером, Буало и Расином свидетельствуют об искренней признательности литературе. Позже он сожалел, что так поздно пришел к изучению истории. «Знание великих событий, происходивших в мире на протяжении многих веков и усвоенных твердыми и деятельными умами, — писал он, — послужит укреплению разума во всех важных рассуждениях». 17 Его мать старалась сформировать в нем не только хорошие манеры, но и чувство чести и рыцарства, и многое из этого осталось в нем, запятнанное безрассудной волей к власти. Он был серьезным и покорным юношей, очевидно, слишком хорошим для управления государством, но Мазарин заявил, что в Людовике «есть все, чтобы сделать четырех королей и благородного человека». 18

7 сентября 1651 года Джон Эвелин из парижской квартиры Томаса Гоббса наблюдал за процессией, провожавшей тринадцатилетнего монарха на церемонию, которая должна была ознаменовать окончание его несовершеннолетия. «Юный Аполлон», — описывал его англичанин. Он почти всю дорогу шел со шляпой в руке, приветствуя дам и аплодирующих, которые наполняли окна своей красотой, а воздух — «Vive le Roi!». 19 Людовик мог бы передать всю полноту власти Мазарину, но он уважал обходительную находчивость своего министра и позволил ему держать бразды правления еще девять лет. Тем не менее, когда кардинал умер, он признался: «Я не знаю, что бы я сделал, если бы он прожил еще долго». 20 После смерти Мазарина главы департаментов явились к Людовику и спросили, к кому отныне им следует обращаться за указаниями. Он ответил с решительной простотой: «Ко мне». 21 С этого дня (9 марта 1661 года) по 1 сентября 1715 года он управлял Францией. Народ плакал от радости, что теперь, впервые за полвека, у него есть действующий король.

Они превозносили его внешность. Увидев его в 1660 году, Жан де Лафонтен, человек, которого нелегко было обмануть, воскликнул: «Как вы думаете, много ли в мире королей с такой прекрасной фигурой и внешностью? Я так не думаю, и когда я вижу его, мне кажется, что я вижу саму Великую Марию собственной персоной». 22 Его рост составлял всего пять футов пять дюймов, но из-за власти он казался выше. Хорошо сложенный, крепкий, хороший наездник и танцор, искусный жонглер и увлекательный рассказчик, он обладал именно тем сочетанием, которое способно вскружить голову женщине и открыть ее сердце. Сен-Симон, который недолюбливал его, писал: «Если бы он был просто частным лицом, он бы создал такой же хаос в своих любовных делах». 23 И этот герцог (который никогда не мог простить Людовику, что тот не позволял герцогам править), признал королевскую учтивость, которая теперь стала школой для двора, через двор — для Франции, а через Францию — для Европы:

Никогда человек не дарил с большей милостью, чем Людовик XIV, и не увеличивал таким образом ценность своих благ. От него никогда не ускользали неблаговидные слова; а если ему приходилось порицать, делать выговор или исправлять, что случалось редко, то почти всегда с добром, никогда, за исключением одного случая…, с гневом или суровостью. Никогда не было человека, который был бы так естественно вежлив. По отношению к женщинам его вежливость не имела аналогов. Он никогда не проходил мимо самой скромной девушки, не приподняв шляпу, даже перед горничными, которых он знал как таковых. Если он приставал к дамам, то не прикрывался, пока не уходил от них. 24

Его ум был не так хорош, как манеры. Он почти сравнялся с Наполеоном в проницательности суждений о людях, но ему не хватало философского интеллекта Цезаря или гуманной и дальновидной государственной мудрости Августа. «У него не было ничего, кроме здравого смысла, — говорил Сент-Бёв, — но он обладал большим его количеством». 25 и, возможно, это лучше, чем интеллект. Послушайте Сен-Симона: «Он был благоразумен, умерен, сдержан, владел своими движениями и языком». 26 «У него была душа больше, чем ум», — говорит Монтескье, 27 а сила внимания и воли в годы его расцвета компенсировала ограниченность его идей. Мы знаем его недостатки главным образом по второму периоду его правления (1683–1715), когда фанатизм сузил его, а успех и лесть испортили его. Тогда мы увидим его тщеславным, как актер, и гордым, как памятник, хотя часть этой гордости, возможно, была напускной, а часть — обусловлена его представлением о своей должности. Если он «играл роль» Великого Монаха, то, возможно, считал это необходимым для техники правления и поддержания порядка; должен был существовать центр власти, и эта власть должна была быть подкреплена помпой и церемониями. «Мне кажется, — говорил он своему сыну, — что мы должны быть одновременно скромны сами и горды тем местом, которое занимаем». 28 Но он редко достигал смирения — разве что однажды, когда не обиделся на то, что Буало поправил его в вопросах литературного вкуса. В своих мемуарах он с большим спокойствием размышлял о собственных достоинствах. Главной из них, по его мнению, была любовь к славе; он «предпочитал всем вещам, — говорил он, — и самой жизни, возвышенную репутацию». 29 Эта любовь к славе стала его заклятым врагом из-за своей чрезмерности. «Пыл, который мы испытываем к la gloire, — писал он, — не относится к тем слабым страстям, которые остывают по мере обладания. Ее благосклонность, которую невозможно получить иначе как с помощью усилий, никогда не вызывает отвращения, и тот, кто может воздержаться от желания получить новые, недостоин всех тех, которые он получил». 30

Пока любовь к славе не погубила его характер и страну, у него была своя доля достойных качеств. Его двор был впечатлен его справедливостью, снисходительностью, щедростью и самообладанием. «В этом отношении, — сказала госпожа де Моттевиль, которая видела его почти ежедневно в этот период, — все предыдущие царствования… должны уступить первенство счастливому началу этого». 31 Приближенные отмечали верность, с которой он, несмотря на множество дел, каждый день по нескольку раз посещал апартаменты матери; позже они увидели его нежность к детям, заботу об их здоровье и воспитании — независимо от того, кто была их мать. Он больше сочувствовал отдельным людям, чем целым народам; он мог развязать войну с несговорчивыми голландцами и приказать опустошить Пфальц, но он скорбел о смерти голландского адмирала де Рюйтера, который наносил поражения французскому флоту; а его жалость к свергнутой королеве и сыну Якова II стоила ему самой страшной из его войн.

Похоже, он всерьез верил, что Бог назначил его править Францией, причем с абсолютной властью. Он, конечно, мог цитировать Писание для своей цели, и Боссюэ с удовольствием показал ему, что и Ветхий, и Новый Завет поддерживают божественное право королей. Мемуары* которые он подготовил для наставления своему сыну, сообщали ему, что «Бог назначает королей единственными хранителями общественного блага» и что они «являются наместниками Бога здесь, внизу». Для надлежащего осуществления своих божественных функций им необходима неограниченная власть; поэтому они должны обладать «полной и свободной свободой распоряжаться всем имуществом, будь то в руках духовенства или мирян». 32 Он не говорил: «Государство — это я», но он верил в это со всей простотой. Народ, похоже, не возмущался этими предположениями, которые Генрих IV сделал популярными в качестве реакции на социальный хаос; он даже смотрел на этого королевского юношу с религиозной преданностью и коллективно гордился его великолепием и властью; единственной альтернативой, которую он знал, была феодальная раздробленность и высокомерие. После тирании Ришелье, беспорядков Фронды и казнокрадства Мазарина средние и низшие классы приветствовали централизованную власть и руководство «законного» правителя, который, казалось, обещал порядок, безопасность и мир.

Он дал волю своему абсолютизму, когда в 1665 году Парижский парламент пожелал обсудить некоторые из его указов. Он выехал из Венсенна в охотничьем костюме, вошел в зал в сапогах, с кнутом в руке и сказал: «Несчастья, к которым привели ваши собрания, хорошо известны. Я приказываю вам разогнать это собрание, собравшееся для обсуждения моих указов. Месье премьер-министр, я запрещаю вам разрешать эти собрания и требовать их от кого бы то ни было». 33 Функции Парламента как высшей судебной инстанции перешли к королевскому Приватному совету, всегда подчинявшемуся королю.

Место дворян в правительстве радикально изменилось. Они обеспечивали нарядность и шик двора и армии, но редко занимали административные должности. Ведущим дворянам было предложено покинуть свои поместья на большую часть года и жить при дворе — большинство из них в своих парижских отелях, или особняках, большая часть — в королевских дворцах в качестве королевских гостей; отсюда и акры апартаментов в Версале. Если они отказывались от приглашения, то не могли рассчитывать на милости от короля. Дворяне были освобождены от налогов, но во время кризиса они должны были спешно возвращаться в свои сельские замки, организовывать и снаряжать своих пажей и вести их в армию. Утомительная придворная жизнь заставляла их жаждать войны. Они были дорогими бездельниками, но их храбрость в бою стала обязательной для их касты. Обычаи и этикет запрещали им заниматься торговлей или финансами, хотя они брали пошлину с проходящих через их земли товаров и свободно брали в долг у банкиров. Их поместья обрабатывались издольщиками (métayers), которые платили им часть урожая и оказывали различные феодальные услуги и повинности. От сеньора ожидали поддержания порядка, справедливости и благотворительности; в некоторых местностях он делал это достаточно хорошо и пользовался уважением крестьян; в других он плохо окупал свои привилегии, а его долгие отлучки при дворе подрывали гуманизирующую близость хозяина и человека. Людовик запретил частные войны феодальных группировок и на время положил конец дуэлям, которые возродились во времена Фронды и стали вдвойне серьезными, поскольку дрались и убивали не только секунданты, но и принципалы, а также обманывали Марса с добычей. Граммон насчитал девятьсот смертей от дуэлей за девять лет (1643–52). 34 Возможно, одной из причин частых войн было желание дать выход, за счет иностранцев, домашней драчливости и гордости.

Для фактического управления правительством Людовик предпочитал тех лидеров среднего класса, которые доказали свои способности своим возвышением, и на которых можно было положиться, чтобы поддержать абсолютизм короля. 35 Управление осуществлялось в основном тремя советами, каждый из которых собирался под председательством короля и служил для подготовки информации и рекомендаций, на которых он основывал свои решения. Государственный совет из четырех или пяти человек собирался три раза в неделю для решения основных вопросов, касающихся действий или политики; Депешский совет управлял делами провинций; Финансовый совет занимался вопросами налогообложения, доходов и расходов. Дополнительные советы занимались вопросами войны, торговли, религии. Местное самоуправление было изъято из рук безответственных дворян и поручено королевским интендантам, а муниципальными выборами манипулировали, чтобы получить мэров, угодных королю. Сегодня мы должны считать такое централизованное правительство деспотичным; так оно и было, но, вероятно, в меньшей степени, чем предшествующее правление муниципальных олигархий или феодалов. Когда в 1665 году в Овернь прибыла королевская комиссия для расследования местных злоупотреблений сеньориальной властью, народ приветствовал это грандиозное расследование (les grands jours d'Auvergne) как свое освобождение от тирании; он был в восторге от того, что великому сеньору отрубили голову за убийство крестьянина, а мелкие дворяне были наказаны за злоупотребления или жестокость. 36 Подобными процедурами монархическое право заменяло феодальное.

Законы были пересмотрены и приведены в порядок и логику, насколько это соответствовало аристократии, и сформированный таким образом Кодекс Людовика (1667–73) управлял Францией до Кодекса Наполеона (1804–10). Новый кодекс превосходил все подобные законы со времен Юстиниана, и он «внес мощный вклад в развитие французской… цивилизации». 37 Для борьбы с преступностью и грязью в Париже была создана система полиции. Марк Рене, маркиз де Вуайе д'Аржансон, прослуживший двадцать один год в должности генерал-лейтенанта полиции, оставил после себя благородный след справедливого и энергичного управления сложным постом. Под его наблюдением парижские улицы были вымощены, умеренно очищены, освещены пятью тысячами фонарей и сделаны вполне безопасными для горожан; в этих вопросах Париж теперь намного опережал любой другой город Европы. Однако кодекс узаконил много варварства и тирании. По всей Франции была раскинута сеть доносчиков, которые шпионили не только за словами, но и за поступками. Произвольные аресты могли осуществляться по секретным приказам короля или его министров. Заключенных могли держать годами без суда и следствия, не сообщая о причине ареста. Кодекс запрещал обвинения в колдовстве и отменял смертную казнь за богохульство, но сохранял применение пыток для получения признаний. За самые разные проступки можно было наказать осуждением на военные галеры — большие низкие корабли, на которых гребли осужденные, прикованные к скамьям. На каждое пятнадцатифутовое весло приходилось по шесть человек, и их заставляли держать темп, задаваемый свистком надсмотрщика. Их тела были обнажены, за исключением набедренной повязки; волосы, бороды и брови были сбриты. Приговоры были длительными и могли быть произвольно продлены за недостаточную покорность; иногда их держали в рабстве годами после истечения срока наказания. Они знали облегчение только тогда, когда в порту, все еще закованные в цепи, могли продавать мелочь или просить милостыню.

Сам Людовик был поставлен над законом и мог назначить любое наказание за что угодно. В 1674 году он издал указ, согласно которому всем проституткам, обнаруженным с солдатами в радиусе пяти миль от Версаля, отрезали носы и уши. 38 Он часто был гуманен, но часто и суров. «Мера суровости, — говорил он своему сыну, — была величайшей добротой, которую я мог оказать своему народу; противоположная политика привела бы к бесконечной череде бед. Ведь как только король ослабевает в том, что он повелел, власть гибнет, а вместе с ней и общественный мир. Все падает на низшие слои населения, угнетаемые тысячами мелких тиранов, а не законным королем». 39

Он добросовестно трудился над тем, что называл le métier de roi. Он требовал частых и подробных отчетов от своих министров и был самым информированным человеком в королевстве. Он не обижался на советы министров, противоречащие его собственным взглядам, и иногда уступал своим советникам. Он поддерживал самые дружеские отношения со своими помощниками, если они помнили, кто является королем. «Продолжайте писать мне все, что придет вам в голову, — сказал он Вобану, — и не унывайте, если я не всегда буду делать то, что вы предлагаете». 40 Он следил за всем — армией, флотом, судами, своим хозяйством, финансами, церковью, драматургией, литературой, искусством; и хотя в первой половине правления ему помогали преданные министры с высокими способностями, основные направления политики и решения, а также объединение всех фаз сложного правительства в единое целое принадлежали ему. Каждый час он был королем.

Это была тяжелая работа. Его ждали на каждом шагу, но он платил за это тем, что за каждым его движением следили. Его вставание с постели и сажание в нее (когда он был без сопровождения) были публичными функциями. После рычага, или официального подъема, он служил мессу, завтракал, шел в зал совета, выходил ближе к часу дня, ел большую трапезу, обычно за одним маленьким столом, но в окружении придворных и слуг. Затем, как правило, прогулка по саду или охота, на которой присутствовали фавориты дня. Вернувшись, он проводил три или четыре часа в совете. С семи до десяти часов вечера он присоединялся к придворным развлечениям — музыке, картам, бильярду, флирту, танцам, приемам, балам. На нескольких этапах этого распорядка дня «каждый говорил с ним, кто хотел». 41 хотя немногие позволяли себе это. «Я предоставил своим подданным, без различия, свободу обращаться ко мне в любое время, лично или через петицию». 42 Около 10 часов вечера король ужинал в штате со своими детьми и внуками, а иногда и с королевой.

Франция с удовлетворением отмечала, как пунктуально, по семь или восемь часов шесть дней в неделю, король занимается государственными делами. «Невероятно, — писал голландский посол, — с какой оперативностью, ясностью, рассудительностью и умом этот молодой принц относится к делам и ускоряет их, которые он сопровождает с большой любезностью к тем, с кем имеет дело, и с большим терпением выслушивает то, что ему говорят, что покоряет все сердца». 43 Он продолжал преданно заниматься административной деятельностью на протяжении пятидесяти четырех лет, даже когда был болен в постели. 44 Он приходил на советы и конференции тщательно подготовленным. Он «никогда не принимал решений по наитию и без консультации». 45 Он выбирал своих помощников с удивительной проницательностью; некоторых из них, например Кольбера, он унаследовал от Мазарина, но у него хватило здравого смысла оставить их при себе, как правило, до самой их смерти. Он оказывал им всяческую любезность и разумное доверие, но при этом следил за ними. «Выбрав своих министров, я взял за правило входить в их кабинеты, когда они меньше всего этого ожидали. Таким образом я узнал тысячи вещей, полезных для определения моего курса». 46

Несмотря на концентрацию власти и управления или благодаря ей, несмотря на то, что все нити правления были втянуты в одну руку, Франция в дни своего восходящего солнца управлялась лучше, чем когда-либо прежде.

III. НИКОЛЯ ФУКЕ: 1615–80

Первой задачей была реорганизация финансов, которые при Мазарине провалились сквозь сито растрат. Николя Фуке, занимавший пост сюринтенданта финансов с 1653 года, управлял налогами и расходами липкими пальцами и властной рукой. Он сократил препятствия для внутренней торговли и стимулировал рост французской торговли за границей; и он покорно делил добычу от своей должности с «фермерами» налогов и с Мазарином. Генеральные фермеры» были капиталистами, которые предоставляли государству крупные суммы, а взамен, за определенную сумму, получали право собирать налоги. Они занимались этим с такой эффективной жестокостью, что были самыми ненавистными людьми в королевстве; двадцать четыре таких человека были казнены во время Французской революции. В сговоре с этими фермерами-генералами Фуке сколотил самое большое частное состояние своего времени.

В 1657 году он нанял архитектора Луи Ле Во, художника Шарля Ле Брюна и пейзажиста Андре Ле Нотра для проектирования, строительства и оформления огромного и великолепного замка Во-ле-Виконт, разбивки садов и украшения их статуями. В проекте одновременно было занято восемнадцать тысяч человек, 47 стоимость — восемнадцать миллионов ливров, 48 и занимал площадь трех деревень. Там Фуке собрал картины, скульптуры, предметы искусства и библиотеку из 27 000 томов, среди которых были Библия, Талмуд и Коран. В эти элегантные комнаты (как нам говорят) «тайно ходили женщины из высшей знати, чтобы составить ему компанию по экстравагантной цене». 49 С таким же вкусом, но за меньшие деньги он приглашал в свой салон таких поэтов, как Корнель, Мольер и Лафонтен.

Людовик завидовал этому великолепию и подозревал его источник. Он попросил Кольбера проверить методы и счета сюринтенданта; Кольбер доложил, что они невероятно коррумпированы. 17 августа 1661 года Фуке пригласил молодого короля на праздник в Во. Шести тысячам гостей подали шесть тысяч тарелок из серебра и золота; Мольер представил в садах свою комедию «Фашо». Этот вечер стоил Фуке 120 000 ливров и его свободы. Людовик чувствовал, что этот человек «ворует не по чину». Ему не нравился девиз «Quo non ascendam?» — «К чему я не могу подняться?», сопровождаемый фигуркой белки, взбирающейся на дерево; и он считал, что на одной из картин Ле Брюна изображена мадемуазель де Ла Вальер, уже ставшая королевской любовницей. Он бы арестовал Фуке на месте, но мать убедила его, что это испортит очаровательный вечер.

Король не торопился с ответом, пока не собрал убедительные доказательства его проделок. 5 сентября он приказал начальнику своих мушкетеров арестовать его. (Этим мушкетером был Шарль де Баатц, сеньор д'Артаньян, герой Дюма-отца). Судебный процесс, затянувшийся на три года, стал самым громким делом в истории царствования. Мадам де Севинье, Лафонтен и другие друзья работали и молились за оправдание Фуке, но бумаги, найденные в его замке, признали его виновным. Суд приговорил его к изгнанию и конфискации имущества; король заменил это пожизненным заключением. Шестнадцать лет некогда жизнерадостный министр томился в крепости Пиньероль (Пинероло) в Пьемонте, утешаемый верным товариществом своей жены. Это был суровый приговор, но он пресекал политическую коррупцию и давал понять, что присвоение государственных средств для частных удовольствий — прерогатива короля.

IV. КОЛЬБЕР ВОССТАНАВЛИВАЕТ ФРАНЦИЮ

«Чтобы присматривать за Фуке, — писал Луи, — я соединил с ним Кольбера в качестве… интенданта, человека, которому я всецело доверял, ибо знал его ум, прилежание и честность». 50 Друзья Фуке считали, что Кольбер преследовал его мстительно; возможно, в этом была замешана какая-то зависть, но во всей Франции той эпохи не было человека, который мог бы соперничать с Кольбером в неустанной преданности общественному благу. Сообщается, что Мазарин, умирая, сказал королю: «Сир, я всем обязан вам; но я отдаю свой долг… тем, что отдал вам Кольбера». 51

Жан Батист Кольбер был сыном суконщика из Реймса и племянником богатого купца. Буржуа по крови и экономист по заразе, он был воспитан в ненависти к путанице и некомпетентности и был приспособлен природой и временем для того, чтобы превратить экономику Франции из крестьянской бесхозяйственности и феодальной раздробленности в единую национальную систему сельского хозяйства, промышленности, торговли и финансов, идущую в ногу с централизованной монархией и обеспечивающую ей материальную основу величия и власти.

Поступив в военное ведомство в качестве мелкого секретаря в возрасте двадцати лет (1639 г.), Кольбер добился известности, был принят на службу к Мазарину и стал успешным управляющим состоянием кардинала. Когда Фуке пал, на Кольбера была возложена ответственная задача по реорганизации финансов страны. В 1664 году его назначили управляющим зданиями, королевскими мануфактурами, торговлей и изящными искусствами; в 1665 году — генеральным контролером финансов; в 1669 году — секретарем военно-морского флота и государственным секретарем по делам королевского двора. Ни один человек при Людовике XIV не поднимался так быстро, не работал так много и не добился так многого. Он запятнал свой взлет кумовством, одарив бесчисленных Кольбертов местом и жалованьем, и сам получал вознаграждение почти пропорционально своей значимости. Он был подвержен тщеславию, настаивая на своем якобы происхождении от шотландских королей. Иногда, торопясь осуществить задуманное, он грубо переступал через существующие законы и обходил оппозицию с помощью превосходного подкупа. По мере роста его власти он становился все более властным и раздражал дворянство, наступая на пальцы, в которых текла голубая кровь. При перестройке французской экономики он использовал те же диктаторские методы, что и Ришелье при перестройке французского государства. Он был не лучше кардинала.

Он начал с изучения способов работы финансистов, которые собирали налоги, снабжали армию оружием, одеждой и продовольствием и выдавали ссуды феодалам или национальной казне. Некоторые из этих банкиров были богаты, как короли; у Сэмюэля Бернара было 33 000 000 ливров. 52 Многие из них приводили в ярость аристократию, вступая в брак с ней, покупая или получая титулы и живя в роскоши, недостижимой для простой родословной. Они взимали до восемнадцати процентов за свои займы в зависимости от неопределенности возврата. По просьбе Кольбера король учредил Палату правосудия для расследования всех финансовых махинаций, совершенных с 1635 года «любым человеком любого качества или состояния». 53 Все фискалы, сборщики налогов и рантье были вызваны в суд, чтобы открыть свои записи и объяснить законность своих доходов. Все должны были показать чистые руки или подвергнуться конфискации и другим наказаниям. Палата рассылала своих агентов по Франции и поощряла доносчиков. Несколько богатых людей были заключены в тюрьму, некоторые отправлены на галеры, некоторые повешены. Высшие классы были шокированы этим «террором Кольбера»; низшие классы аплодировали. В Бургундии денежные люди организовали восстание против министра, но население поднялось против них, и правительству с большим трудом удалось спасти их от народного гнева. Около 150 000 000 франков были возвращены в казну, и страх на целое поколение умерил коррупцию в финансовой сфере. 54

Кольбер прошелся по бюджету с косой экономии. Он уволил половину чиновников в департаменте финансов. Вероятно, по его предложению Людовик упразднил в королевском доме все должности, которые приносили вознаграждение без обязанностей. Двадцать «секретарей короля» были отправлены зарабатывать на хлеб. Число поверенных, сержантов, швейцаров и других мелких чиновников при дворе было резко сокращено. Всем фискальным агентам было приказано вести и представлять точные и понятные отчеты. Кольбер конвертировал старые государственные долги в новые под более низкий процент. Он упростил сбор налогов. Осознав сложность сбора недоимок, он убедил короля отменить все налоги, причитающиеся за 1647–58 годы. Он снизил налоговую ставку в 1661 году и скорбел, когда в 1667 году ему пришлось снова ее повысить, чтобы финансировать «Войну за отказ» и версальские расточительства.

Его главной неудачей было сохранение старой системы налогообложения. Возможно, коренная реконструкция повлекла бы за собой нарушение порядка поступления доходов. Государство финансировалось в основном за счет двух налогов — taille и gabelle. В одних провинциях хвост (отруб) взимался с недвижимого имущества, в других — с доходов. Дворяне и духовенство были освобождены от этого налога, так что он полностью ложился на «третье сословие» — все остальное население. Каждый округ должен был собрать определенную сумму, а главные граждане несли ответственность за сбор этой суммы. Габель был налогом на соль. Правительство обладало монополией на ее продажу и заставляло всех подданных периодически покупать установленное количество по ценам, установленным правительством. К этим основным налогам добавлялись различные мелкие поборы, а также десятина с крестьянской продукции, которую следовало отчислять в пользу церкви. Однако обычно эта десятина была гораздо меньше десятой части, 55 и собиралась с милосердием.

Реформы Кольбера меньше всего затронули сельское хозяйство. Техника обработки почвы была еще настолько примитивной, что не могла поддерживать двадцатимиллионное население, размножающееся без ограничений. Многие пары имели по двадцать детей; население удваивалось бы каждые двадцать лет, если бы не войны, голод, болезни и младенческая смертность. 56 Однако Кольбер, вместо того чтобы стремиться повысить плодородие почвы, предоставил налоговые льготы для ранних браков и вознаграждения для многодетных семей: тысяча ливров для родителей десяти детей, две тысячи ливров для родителей двенадцати. 57 Он протестовал против разрастания монастырей как угрозы для трудовых ресурсов Франции. 58 Тем не менее, рождаемость во Франции в годы его правления снизилась, поскольку война привела к росту налогов и углублению бедности. Но даже при этом война не убивала достаточно людей, чтобы поддерживать баланс между рождаемостью и продовольствием, и мор должен был сотрудничать с войной. Два неурожая подряд могли привести к голоду, поскольку транспорт не был развит настолько, чтобы эффективно поставлять недостатки одного региона за счет излишков другого. Во Франции не было ни одного года без голода. 59 1648–51, 1660–62, 1693–94 и 1709–10 годы были периодами голодного террора, когда в некоторых районах умерло тридцать процентов населения. В 1662 году король импортировал кукурузу, продавал ее по низким ценам или раздавал бедным, а также вернул три миллиона франков причитающихся налогов. 60

Законодательство облегчило некоторые сельские беды. Было запрещено изымать у крестьян скот, телеги и инвентарь за долги, даже за долги перед короной; были созданы конные заводы, где крестьяне могли бесплатно обслуживать своих кобыл; охотникам запрещалось пересекать засеянные поля; освобождались от налогов те, кто возвращал заброшенные земли к обработке. Но эти паллиативы не могли добраться до сути проблемы — дисбаланса между плодородием человека и почвы, а также недостатка механических изобретений. Все крестьянство Европы страдало одинаково, и французские пайсаны, вероятно, были в лучшем положении, чем их собратья в Англии или Германии. 61

Кольбер принес сельское хозяйство в жертву промышленности. Чтобы прокормить растущее население городов и увеличивающуюся армию короля, он не давал цене на зерно расти соразмерно с другими основными продуктами питания. Он считал, что правительство, чтобы быть сильным, должно иметь достаточные доходы и армию крепких солдат, хорошо оснащенных; крестьянство, привыкшее к лишениям, обеспечит крепкую пехоту; растущая промышленность и торговля должны обеспечить богатство и инструменты. Поэтому неизменной целью Кольбера было стимулирование промышленности. Даже торговля должна была быть подчиненной; отечественная промышленность должна была быть защищена тарифами, которые исключали бы опасную конкуренцию из-за рубежа. Продолжая экономическую политику Сюлли и Ришелье, он подчинил все, кроме мелких, предприятия Франции корпоративному государству: каждая отрасль с ее гильдиями, финансами, мастерами, подмастерьями и учениками образовывала корпорацию, регулируемую правительством в вопросах практики, цен, заработной платы и продаж. Он установил высокие стандарты для каждой отрасли, надеясь завоевать иностранные рынки за счет изысканности дизайна и отделки французских изделий. Он и Людовик считали, что аристократический вкус к элегантности поддерживает и улучшает роскошные ремесла; так ювелиры, граверы, краснодеревщики и гобеленовые ткачи нашли работу, стимул и славу.

Кольбер полностью национализировал парижскую фабрику Gobelin, сделав ее образцом методичности и организованности. Он поощрял новые предприятия, освобождая их от налогов, предоставляя государственные займы и снижая процентную ставку до пяти процентов. Он разрешил новым отраслям монополию до тех пор, пока они не будут хорошо налажены. Иностранным ремесленникам предлагалось принести свои навыки во Францию; венецианские стекольщики обосновались в Сен-Гобене; из Швеции были привезены мастера по обработке железа; а голландский протестант, получив свободу вероисповедания и капитал от государства, основал в Аббевиле производство тонкой ткани. К 1669 году во Франции насчитывалось 44 000 ткацких станков; в одном только Туре работало 20 000 ткачей. Франция сажала собственные тутовые деревья и уже славилась своими шелками. По мере того как росли армии Людовика XIV, множились текстильные фабрики, чтобы одеть их. Под влиянием этих стимулов французская промышленность быстро развивалась. Многие из них производили продукцию для национального или международного рынка, а некоторые достигли капиталистической стадии инвестиций, оборудования и управления. Король поддержал индустриализационную миссию Кольбера; он посещал мастерские, разрешил клеймить изысканные изделия королевским гербом, повысил социальный статус бизнесмена и облагодетельствовал великих предпринимателей.

Государство поощряло или обеспечивало научное и техническое образование. Мастерские в Лувре, Тюильри, Гобелене и на морских верфях стали школами для подмастерьев. Предвосхищая «Энциклопедию» Дидро, Кольбер финансировал выпуск энциклопедии искусств и ремесел, а также иллюстрированного описания всех известных машин. 62 Академия наук публиковала трактаты о машинах и механических искусствах; «Journal des savants» фиксировал новые промышленные технологии. Перро, строивший восточный фасад Лувра, восхищался машиной, которая поднимала каменную глыбу весом 100 000 килограммов (1100 тонн). 63 Кольбер, однако, выступал против внедрения машин, которые могли бы лишить работников работы. 64

Горя страстью к порядку и эффективности, он национализировал и почти до удушья расширил регулирование промышленности коммунами или гильдиями. Сотни ордонансов предписывали методы производства, размер, цвет и качество продукции, часы и условия труда. Во всех ратушах были созданы советы для проверки дефектов продукции местных ремесел и фабрик. Образцы некачественной работы выставлялись на всеобщее обозрение с указанием имени рабочего или управляющего. Если нарушитель повторял проступок, его порицали на собрании гильдии; если он провинился в третий раз, его привязывали к столбу для публичного показа и позора. 65 Каждый трудоспособный мужчина был поставлен на работу; сироты были призваны из приютов в промышленность; нищие были взяты с улиц и помещены на фабрики; и Кольбер радостно заметил королю, что теперь даже дети могут зарабатывать что-то в магазинах.

Рабочие были подвержены почти военной дисциплине. Лень, некомпетентность, сквернословие, непристойные разговоры, непослушание, пьянство, посещение кабаков, наложничество, непочтительность в церкви — все это наказывалось работодателем, иногда поркой. Рабочий день был длинным — двенадцать и более часов, с перерывами в тридцать-сорок минут на еду. Заработная плата была низкой и частично выплачивалась товарами по цене работодателя. Вобан подсчитал, что средняя дневная зарплата ремесленников в крупных городах составляла двенадцать су (тридцать центов) в день; однако на су можно было купить фунт хлеба. 66 Правительство сократило число религиозных праздников, освобождавших мужчин от работы; осталось тридцать восемь таких святых дней, так что у людей было девяносто дней отдыха в году. 67 Забастовки были объявлены вне закона, собрания рабочих с целью улучшения условий труда запрещались; в Рошфоре некоторые рабочие были посажены в тюрьму за то, что жаловались на слишком низкую зарплату. Богатство предпринимательского класса росло, доходы государства увеличивались; положение рабочих при Людовике XIV было, вероятно, ниже, чем в Средние века. 68 Франция была дисциплинирована как в промышленности, так и на войне.

И в торговле. Кольбер, как и почти все государственные деятели его времени, считал, что экономика нации должна обеспечивать максимальное богатство и самодостаточность нации; и что, поскольку золото и серебро так ценны как средства обмена, торговля должна регулироваться таким образом, чтобы обеспечить нации «благоприятный торговый баланс» — то есть превышение экспорта над импортом, а значит, приток серебра или золота. Только таким образом Франция, Англия и Соединенные провинции, не имевшие золота на своей земле, могли обеспечивать свои потребности и снабжать свои войска во время войны. Это был «меркантилизм»; и хотя некоторые экономисты высмеивали его, в эпоху частых войн он был и будет востребован. Он применил к нации систему защитных тарифов и правил, которые в Средние века применялись к коммуне; единица защиты выросла, когда государство заменило коммуну в качестве единицы производства и управления. Таким образом, согласно теории Кольбера, заработная плата рабочих должна быть низкой, чтобы их продукция могла конкурировать на внешних рынках и тем самым приносить золото; вознаграждение работодателей должно быть высоким, чтобы стимулировать их к промышленным предприятиям по производству товаров, особенно предметов роскоши, которые не пригодятся в войне, но могут быть экспортированы с небольшими затратами за высокую прибыль; а процентные ставки должны быть низкими, чтобы склонить предпринимателей к заимствованию капитала. Конкурентная природа человека в беззаконных джунглях государств приспособила их националистические экономики к шансам и потребностям войны. Мир — это война другими средствами.

Поэтому функция торговли, по мнению Кольбера (а также Сюлли, Ришелье и Кромвеля), заключалась в экспорте промышленных изделий в обмен на драгоценные металлы или сырье. В 1664 году, а затем в 1667 году он повысил пошлины на импорт, который грозил перебить во Франции продукцию отечественной промышленности, считавшуюся необходимой в условиях войны; а когда такой импорт продолжался, он полностью запретил его. Он установил высокие экспортные пошлины на жизненно важные материалы, но снизил налог на вывоз предметов роскоши.

Тем временем он пытался освободить внутреннюю торговлю от внутренних пошлин. Он обнаружил, что французская торговля забита провинциальными, муниципальными и манориальными барьерами и тарифами. Товары, перевозимые из Парижа в Ла-Манш или из Швейцарии в Париж, платили пошлины в шестнадцати пунктах; из Орлеана в Нант — в двадцати восьми пунктах. Эти пошлины могли иметь смысл, когда из-за транспортных трудностей и возможности феодальных или межобщинных распрей каждый населенный пункт стремился к самодостаточности и старался защитить собственную промышленность. Теперь, когда Франция была политически единой, эти внутренние пошлины стали раздражающим препятствием для национальной экономики. Эдиктом 1664 года Кольбер попытался подавить все внутренние пошлины. Сопротивление было упорным; в половине Франции пошлины сохранялись, некоторые из них — вплоть до революции, незначительной причиной которой они были. Кольбер почти свел на нет свою работу по расширению торговли, издав сложные постановления, которые были направлены на исправление злоупотреблений, но затрудняли торговлю, иногда доводя ее до отчаяния. «Свобода, — говорил он (или один из его критиков), — это душа торговли. Мы должны позволить людям выбирать наиболее удобные пути» (Il faut laissez faire les hommes); 69 Это была фраза, которой суждено было войти в историю.

Он трудился над открытием новых путей внутреннего транспорта. Он создал систему королевских автострад, которые по своему основному назначению были военными, но также служили благом для торговли в целом. Сухопутные путешествия все еще были трудными и медленными; госпоже де Севинье потребовалось восемь дней, чтобы добраться на карете из Парижа до своего поместья в Витре в Бретани. По предложению Пьера Поля де Рике Кольбер направил двенадцать тысяч человек на рытье большого Лангедокского канала длиной 162 мили и высотой до 830 футов над уровнем моря; к 1681 году Средиземное море было соединено Роной, каналом и Гаронной с Бискайским заливом, и торговля Франции могла идти в обход Португалии и Испании.

Кольбер завидовал голландцам, у которых из двадцати тысяч торговых судов на морях было пятнадцать тысяч, а у Франции — всего шестьсот. Он увеличил французский флот с двадцати кораблей до 270; отремонтировал гавани и доки; безжалостно призвал людей на военную службу; организовал или реформировал торговые компании для Вест-Индии, Ост-Индии, Леванта и северных морей. Он предоставил этим компаниям защитные привилегии, но опять же правила, которые он наложил на них, смертельно им мешали. Тем не менее внешняя торговля развивалась; французские товары конкурировали с голландскими и английскими в Карибском бассейне, на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке. Марсель, пришедший в упадок из-за отсутствия французского судоходства, стал крупнейшим портом на Средиземном море. После десяти лет опыта, консультаций и труда Кольбер издал (1681) морской кодекс для французского судоходства и торговли; вскоре его приняли и другие страны. Он организовал страхование коммерческих предприятий за границей. Он санкционировал участие Франции в работорговле, но старался смягчить ее гуманными правилами. 70

Он поощрял исследования и основание колоний, надеясь продавать им промышленные товары за сырье и использовать их в качестве кормушки для торгового флота, который мог бы оказаться полезным в войне. Французские колонисты уже распространялись в Канаде, Западной Африке и Вест-Индии, проникали на Мадагаскар, в Индию и на Цейлон. Курсель и Фронтенак исследовали Великие озера (1671–73 гг.). Кадиллак основал большую французскую колонию на месте нынешнего Детройта. Ла Салль (получив монополию на торговлю рабами во всех регионах, которые он откроет) открыл Миссисипи (1672) и спустился по ней на хрупком судне, достигнув Мексиканского залива после двух месяцев смелого плавания. Он завладел дельтой и назвал ее в честь короля. Теперь Франция контролировала долины рек Святого Лаврентия и Миссисипи через сердце Северной Америки.

В целом — а мы отметили лишь часть деятельности Кольбера, ничего не сказав о его работе для науки, литературы и искусства, — это была одна из самых преданных и всеохватывающих жизней в истории. Со времен Карла Великого ни один ум не переделывал в стольких фазах столь великое государство. Эти правила были неприятны и сделали Кольбера непопулярным, но они создали экономическую форму современной Франции; а Наполеон лишь продолжил и переработал Кольбера в правительстве и кодексе. В течение десяти лет Франция знала такое процветание, какого никогда не знала. Затем недостатки системы и короля привели ее к краху. Кольбер протестовал против расточительности короля и двора и против болезни войны, которая поглощала Францию в старости; однако именно его высокие тарифы, а также любовь Людовика к власти и славе привели к некоторым из этих войн; торговые соперники Франции осуждали закрытие ее портов для своих товаров. Крестьяне и ремесленники несли на себе основную тяжесть реформ Кольбера, и даже бизнесмены, которых они обогащали, обвиняли его в том, что его постановления тормозят развитие; один из них сказал министру: «Вы нашли карету перевернутой с одной стороны, а вы расстроили ее с другой». 71 Когда он, сломленный и побежденный, умер (6 сентября 1683 года), его тело пришлось хоронить ночью, чтобы не подвергать его оскорблениям со стороны людей на улицах. 72

V. НРАВЫ И МОРАЛЬ

Это был век строгих манер и свободных нравов. Одежда была таинством статуса. В средних слоях общества одежда была почти пуритански проста — черный плащ, скромно прикрывающий рубашку, брюки и ноги. Но в элите она была великолепна, причем больше у мужчин, чем у женщин. Шляпы были большими и мягкими, с широким околышем, отделанным золотой тесьмой, с наклоном на одну или три стороны и с плюмажем из перьев, застегнутым на металлическую застежку. Когда Людовик взошел на трон, он — а вскоре и весь двор — отказался от перуков, вошедших в моду при его лысом отце, поскольку волны каштановых волос молодого короля были слишком великолепны, чтобы их скрывать; но когда после 1670 года его волосы начали редеть, он перешел на парики; и вскоре каждая голова, имеющая хоть какое-то притязание, во Франции, Англии или Германии была увенчана заимствованными и напудренными локонами, спадающими до плеч или ниже, и делающими всех мужчин похожими друг на друга, за исключением их сожителей. Бороды брили, усы лелеяли. Перчатки украшали перчатками, а в холодные дни представители обоих полов носили муфты. На смену высокому ершу пришел шелковый кокошник, свободно повязанный на шее. Дублет уступал место длинному жилету с орнаментом; на бедрах красовались кюлоты — брюки, заканчивающиеся у колен и застегивающиеся на пряжки или ленты; эти одежды, за исключением передней части, прикрывались вихревым плащом, рукава которого заканчивались большими манжетами, отделанными кружевом. По закону только дворянам разрешалось украшать свои одежды золотой вышивкой или драгоценными камнями, но состоятельные люди любого сословия обходили этот закон. Чулки обычно были из шелка. Мужские ноги обували в сапоги, даже для танцев.

Платье придворных женщин было свободным и струящимся в соответствии с их нравами. Лифы зашнуровывались, но спереди, как призывал Панург у Рабле, и вздымающиеся груди бросались в глаза. Фартуки и пышные рукава вышли из моды вместе с Ришелье. Халаты были богато расшиты и раскрашены в яркие цвета, очаровательные туфли на высоких каблуках покрывали усталые ноги, а волосы были изысканно украшены лентами, драгоценными камнями, духами и завиты. Первый журнал мод появился в 1672 году.

Манеры были величественными, хотя под пышной шляпой и шлейфом юбки сохранилось немало грубостей. Мужчины плевали на пол и мочились на лестницах Лувра. 73 Юмор мог быть грубым или непристойным. Но разговор был элегантным и вежливым, даже когда речь шла о физиологии и сексе. Мужчины учились у женщин изяществу поведения и речи; они говорили четко и правильно, избегали сентиментальности и педантизма и затрагивали все темы, какими бы глубокими они ни были, с легким весельем духа и фразы. Спорить всерьез было дурным тоном. Застольные манеры улучшались. Король до конца своей жизни ел пальцами, но к тому времени вилки были в общем пользовании. Примерно в 1660 году в моду вошли салфетки, и гостям уже не полагалось вытирать пальцы о скатерть.

В эпоху этикета и протокола общественная мораль не была выдающейся. Благотворительность уменьшалась по мере роста богатства высших классов. Самыми крепкими были нравы в нижних слоях среднего класса, где хорошее поведение было возможно благодаря безопасности и стимулировалось желанием подняться. Во всех классах идеалом был l'honnête homme — не честный человек, а благородный человек, который к хорошему поведению добавлял хорошее воспитание и манеры. Честности почти не ожидалось. Несмотря на постановления Кольбера и королевский шпионаж, продажность чиновников была широко распространена, и ее поощряла продажа правительственных назначений как источник государственных доходов. Преступность прорастала из жадности богатых, нужды бедных и вспышек страсти всех сословий. Так, некоторые высокородные дамы пользовались услугами Катрин Монвуазен или маркизы де Бринвилье, искусных в приготовлении ядов с приторной изощренностью; отравления были настолько популярны, что для их рассмотрения были созданы специальные суды. 74 Катрин Монтвуазен занималась медициной, акушерством и колдовством; она помогала священнику-отступнику совершать «Черную мессу», обращаясь за помощью к сатане; она делала аборты и продавала яды и любовные зелья. Среди ее клиентов были Олимпа Манчини, племянница Мазарина, графиня де Грамон и госпожа де Монтеспан, любовница короля. В 1679 году комиссия расследовала деятельность «Ла Вуазен» и обнаружила доказательства, касающиеся столь многих высокопоставленных членов двора, что Людовик приказал пресечь запись. 75 Ла Вуазен был сожжен заживо (1680).

Частная мораль включала в себя обычные отклонения. По закону гомосексуальность каралась смертью; нация, готовящаяся к войне и платящая за детей, не могла позволить отвлечь сексуальные инстинкты от воспроизводства; но было трудно преследовать такие отклонения, когда родной брат короля был известным извращенцем, недостойным презрения, но выше закона. Любовь между полами принималась как романтическая разрядка, но не как причина для брака; приобретение, защита или передача собственности считались более важными в браке, чем попытка зафиксировать на всю жизнь страсти одного дня. Поскольку большинство браков в аристократии заключались на основе имущественных отношений, французское общество потворствовало наложничеству; почти каждый мужчина, который мог себе это позволить, заводил любовницу; мужчины превозносили свои связи почти так же, как свои сражения; женщина чувствовала себя опустошенной, если никто, кроме мужа, не преследовал ее; а некоторые неверные мужья подмигивали неверным женам. «Есть ли на свете, — спрашивает персонаж Мольера, — другой город, где мужья так терпеливы, как здесь?» 76 Именно в этой циничной атмосфере росли максимы Ларошфуко. Проституцию презирали, если у нее не было манер, но такая женщина, как Нинон де Ленкло, которая позолотила ее литературой и остроумием, могла стать почти такой же знаменитой, как король.

Ее отец был дворянином, вольнодумцем и дуэлянтом. Ее мать была женщиной строгих нравов, но (если верить ее дочери) «без чувств… Она произвела на свет троих детей, почти не замечая этого». 77 Не получив формального образования, Нинон приобрела значительные знания; она научилась говорить по-итальянски и по-испански, возможно, в качестве помощника в международной торговле; она читала Монтеня, Шаррона, даже Декарта, и вслед за отцом ушла в скептицизм. Позже ее рассуждения о религии заставляли мадам де Севинье вздрагивать. 78 «Если человеку нужна религия, чтобы правильно вести себя в этом мире, — говорила Нинон, — это признак того, что у него либо ограниченный ум, либо испорченное сердце». 79 Из этого она могла бы сделать вывод о почти всеобщей необходимости религии; но вместо этого в возрасте пятнадцати лет (1635) она занялась проституцией. «Любовь, — безрассудно заявила она, — это страсть, не влекущая за собой никаких моральных обязательств». 80 Когда Нинон позволила своей распущенности стать слишком заметной, Анна Австрийская приказала заключить ее в монастырь; там, как нам рассказывают, она очаровала монахинь своим остроумием и живостью и наслаждалась своим заключением как отдыхом. В 1657 году она была освобождена по приказу короля.

В ней было так много от куртизанки, что вскоре она привлекла в число своих почитателей многих самых знатных мужчин Франции, включая нескольких членов двора, 81 от композитора Люлли до самого Великого Конде. Она хорошо играла на клавесине и пела; Люлли приходил к ней, чтобы опробовать свои новые арии. В ее списке было три поколения Севинье — муж, сын, внук и внучка любезного автора писем. 82 Мужчины приезжали из других стран, чтобы ухаживать за ней. Ее любовники, по ее словам, «никогда не ссорились из-за меня; они были уверены в моем непостоянстве; каждый ждал своей очереди». 83

В 1657 году она открыла салон, куда приглашала литераторов, музыкантов, художников, политиков или военных, а иногда и их жен; она поразила Париж, продемонстрировав интеллект, равный интеллекту любой женщины и большинства мужчин ее времени; за лицом Венеры они нашли ум Минервы. Сказал суровый судья Сен-Симон:

Ее было полезно принимать, поскольку у нее образовались связи. Там никогда не было ни азартных игр, ни громкого смеха, ни споров, ни разговоров о религии или политике, но много изящного остроумия… [и] новости о галантных поступках, но без скандала. Все было деликатно, легко, размеренно; и она сама поддерживала беседу своим остроумием и большими познаниями». 84

Наконец король сам заинтересовался ею; он попросил госпожу де Ментенон пригласить ее во дворец; из-за занавеса он слушал ее; очарованный, он открылся и представился. Но к этому времени (1677?) она уже стала квазиреспектабельной. Ее простая честность и многочисленные любезности принесли ей яркую известность; люди оставляли ей на хранение крупные суммы и всегда могли рассчитывать вернуть их по своему желанию; а в Париже заметили, что, когда поэт Скаррон был не в силах справиться с параличом, Нинон посещала его почти ежедневно, принося ему деликатесы, которые он не мог себе позволить.

Она пережила почти всех своих друзей, даже нестареющего Сент-Эвремона, чьи письма из Англии были утешением в старости. «Иногда, — писала она ему, — я устаю от постоянного выполнения одних и тех же дел и восхищаюсь швейцарцами, которые бросаются в реку именно по этой причине». 85 Она возмущалась морщинами. «Если уж Богу понадобилось дать женщине морщины, он мог бы хотя бы поместить их на подошвы ее ног». 86 Когда она приближалась к смерти, на восемьдесят пятом году жизни, иезуиты соперничали с янсенистами за честь обратить ее; она милостиво уступила им и умерла в объятиях Церкви (1705). 87 В своем завещании она оставила только десять экю на свои похороны, «чтобы все было как можно проще»; но «я смиренно прошу месье Аруэ, — ее поверенного, — позволить мне оставить его сыну, который учится на иезуитов, тысячу франков на книги». 88 Сын купил книги, прочитал их и стал Вольтером.

Венцом французского общества было то, что сексуальный стимул распространялся и на ум, что женщины были наделены способностью дополнять красоту интеллектом, а мужчины были приручены женщинами к учтивому поведению, хорошему вкусу и отточенной речи; в этом отношении век с 1660 по 1760 год во Франции является зенитом цивилизации. В этом обществе умные женщины были многочисленны доселе; а если они были еще и привлекательны лицом или фигурой, или в заботливости доброты, они становились всепроникающей цивилизующей силой. Салоны учили мужчин быть чувствительными к женской утонченности, а женщин — к мужскому интеллекту. На этих собраниях искусство беседы развивалось до невиданного доселе совершенства — искусство обмена мнениями без преувеличений и враждебности, но с вежливостью, терпимостью, ясностью, живостью и изяществом. Возможно, при Людовике XIV это искусство было более совершенным, чем во времена Вольтера, — не таким блестящим и остроумным, но более содержательным и дружелюбным. «После ужина, — писала госпожа де Севинье своей дочери, — мы отправились поговорить в самый приятный лес на свете; мы пробыли там до шести часов, ведя различные разговоры, столь любезные, столь нежные, столь приятные, столь услужливые… что я тронута ими до глубины души». 89 Многие мужчины приписывали девять десятых своего образования таким беседам и общению. 90

В Голубой комнате отеля Рамбуйе первый из салонов предстал в своем окончательном блеске. Туда пришел Конде, хотя и не блистал; пришли Корнель, Ларошфуко, госпожи де Ла Файетт и де Севинье, герцогиня де Лонгвиль и Великая Мадемуазель. Там прелестные женщины устанавливали законы благопристойного поведения и изысканной речи. Фронда прервала эти собрания, мадам де Рамбуйе переехала в деревню, и, хотя позже ее отель вновь открыл свои двери для гениев Франции, премьера мольеровской «Насмешки прелестниц» (1659) стала смертельным ударом. Первый знаменитый салон закончился со смертью его основательницы в 1665 году.

Традицию продолжили и другие салоны, в домах мадам де Ла Саблиер, де Ламбер и де Скюдери — последняя стала самой известной романисткой эпохи, а первая — женщиной, привлекавшей мужчин красотой, несмотря на любовь к физике, астрономии, математике и философии. В таких салонах и процветали те самые femmes savantes, которые вызвали смех Мольера в 1672 году. Но любая сатира — это полуправда; в моменты философствования Мольер мог бы признать право женщин участвовать в интеллектуальной жизни своего времени. Именно женщины Франции, даже в большей степени, чем ее писатели и художники, являются венцом ее цивилизации и особой славой ее истории.

VI. СУД

Король и двор способствовали цивилизации Франции. В 1664 году двор насчитывал около шестисот человек: королевская семья, высшее дворянство, иностранные посланники и прислуга. В полном составе Версаля он вырос до десяти тысяч душ, 91 Но в это число входили и знатные особы, посещавшие двор время от времени, и вся прислуга, и артисты, и писатели, которых король выделял для награждения. Быть приглашенным ко двору стало страстью, стоящей на третьем месте после голода и секса; даже побыть там один день было незабываемым экстазом, стоившим полжизни сбережений.

Великолепие двора заключалось отчасти в роскошной обстановке апартаментов, отчасти в нарядах придворных, отчасти в пышных развлечениях, отчасти в славе мужчин и красоте женщин, которых влекли туда магниты денег, репутации и власти. Некоторых знатных женщин, таких как госпожи де Севинье и де Ла Файетт, там редко можно было увидеть, поскольку они перешли на сторону Фронды; но их оставалось достаточно, чтобы угодить королю, чрезвычайно чувствительному к женским чарам. На дошедших до нас портретах эти дамы кажутся несколько грузными, переполненными корсажами; но, видимо, мужчины того времени любили теплоту в своих любовных утехах.

Нравы при дворе были благопристойными: супружеские измены, экстравагантность в одежде и азартные игры, страстные интриги за престиж и место — и все это в ритме внешней утонченности, элегантных манер и обязательного веселья. Король ввел моду на дорогие наряды, особенно на приемах послов; так, принимая посланников Сиама, он был одет в мантию, обшитую золотом и украшенную бриллиантами, все это стоило 12 500 000 ливров; 92 Такая демонстрация была частью психологии правления. Дворяне и их дамы тратили половину доходов своих поместий на одежду, лакеев и снаряжение; самые скромные должны были иметь одиннадцать слуг и две кареты; более богатые сановники имели семьдесят пять человек прислуги в своем доме и сорок лошадей в своих конюшнях. 93 Когда прелюбодеяние перестали запрещать, оно утратило свое очарование, и главным развлечением при дворе стала игра в карты. Людовик снова стал лидером, делая большие ставки, подстрекаемый своей любовницей Монтеспан, которая сама проиграла и выиграла четыре миллиона франков за одну ночь игры. 94 Мания распространилась от двора к народу. «Тысячи людей губят себя в азартных играх», — писал Ла Брюйер; «это страшная игра… в которой игрок думает о полном разорении своего противника и охвачен жаждой наживы». 95

Конкуренция за королевскую благосклонность, за выгодное назначение или место в королевской постели порождала атмосферу взаимных подозрений, клеветы и напряженного соперничества. «Каждый раз, когда я занимаю вакантную должность, — говорил Людовик, — я делаю сотню людей недовольными, а одного — неблагодарным». 96 Возникали ссоры за первенство за столом или при посещении короля; даже Сен-Симон беспокоился, чтобы герцог де Люксембург не прошел на пять шагов впереди него в процессии, а Людовику пришлось изгнать трех герцогов со двора, потому что они отказались уступить первенство иностранным принцам. Король придавал большое значение протоколу и хмурился, когда за ужином обнаруживал, что нетитулованная дама сидит выше герцогини. 97 Несомненно, для того чтобы шестьсот эгоистов с бериббонами не топтали друг друга ногами, был необходим определенный порядок, и гости высоко оценивали внешнюю гармонию огромной свиты. Из дворцов, приемов и развлечений короля кодекс этикета, нормы манер и вкуса распространились среди высшего и среднего классов и стали частью европейского наследия.

Чтобы все эти лорды и леди не заскучали до самоубийства, артисты всех мастей устраивали развлечения — турниры, охоту, теннис, бильярд, купания и катания на лодках, ужины, танцы, балы, маскарады, балеты, оперы, концерты, спектакли. Версаль казался раем на земле, когда король вел двор в лодках по каналу, и голоса и инструменты создавали музыку, а факелы помогали луне и звездам освещать сцену. А что может быть более великолепным или более удушающим, чем официальные балы, когда Galerie des Glaces отражала в своих массивных зеркалах грацию и блеск мужчин и женщин в величественных танцах под тысячей огней? В честь рождения Дофина (1662) король устроил балет на площади перед Тюильри, на котором присутствовало пятнадцать тысяч человек. Коммуна 1871 года разрушила дворец, но место того знаменитого праздника до сих пор называется площадью Каррузель.

Луи обожал танцы, называя их «одной из самых прекрасных и важных дисциплин для тренировки тела». 98 и основал в Париже (1661) Королевскую академию танца. Он сам участвовал в балетах, и дворяне последовали его примеру. Композиторы при его дворе были заняты подготовкой музыки для танцев и балетов; там же была разработана танцевальная сюита, которую так искусно использовали Перселл в Англии и Бахи в Германии. Со времен императорского Рима танец не достигал таких изящных и гармоничных форм.

В 1645 году Мазарин привез итальянских певцов, чтобы основать оперу в Париже. Смерть кардинала прервала это начинание, но когда король подрос, он основал Академию оперы (1669) и поручил Пьеру Перрену представить оперы в нескольких городах Франции, начиная с Парижа в 1671 году. Когда Перрен обанкротился из-за чрезмерных расходов на декорации и оборудование, Людовик передал привилегию музыкальной академии Жану Батисту Люлли, который вскоре заставил весь двор танцевать под свои мелодии.

Он тоже был даром Италии. Шевалье де Гиз привез его, семилетнего крестьянского мальчика, из Флоренции во Францию в 1646 году «в подарок» своей племяннице, Великой Мадемуазель, которая дала ему работу помощника на своей кухне (sousmarmiton). Он досаждал своим сослуживцам, занимаясь игрой на скрипке, но Мадемуазель признала его талант и дала ему учителя. Вскоре он уже играл в королевском оркестре из двадцати четырех скрипок. Людовику он понравился, и он поручил ему дирижировать небольшим ансамблем. В этом маленьком струнном оркестре он научился дирижировать и сочинять — танцевальную музыку, песни, скрипичные соло, кантаты, церковную музыку, тридцать балетных сюит, двадцать опер. Он подружился с Мольером, сотрудничал с ним в создании нескольких балетов и сочинял дивертисменты к некоторым пьесам Мольера.

Его успех как придворного соперничал с триумфом как музыканта. В 1672 году, благодаря влиянию госпожи де Монтеспан, ему удалось получить монополию на постановку опер в Париже. Он нашел в лице Филиппа Кино либреттиста, который также был поэтом. Вместе они создали целую серию опер, которые стали революцией во французской музыке. Эти спектакли не только восхищали версальский двор, но и приводили элиту Парижа в театр, построенный для Люлли на улице Сент-Оноре, причем в таком количестве, что улица была заставлена каретами, а зрителям во многих случаях приходилось выходить и идти пешком, часто по грязи, чтобы не пропустить первый акт. Буало не одобрял оперу, считая ее изнуряющей женственностью, 99 Но король выдал хартию Музыкальной академии (1672) и разрешил «джентльменам и леди петь на представлениях упомянутой академии без ущерба для их звания». 100 Людовик возвел Люлли в дворянство в качестве секретаря короля; другие секретари жаловались, что это слишком высокий пост для музыканта, но Людовик сказал Люлли: «Я оказал честь им, а не вам, поставив среди них человека с гением». 101 Все складывалось благополучно до 1687 года; затем, дирижируя, он случайно ударил себя по ноге тростью, которую использовал в качестве жезла; рана, плохо обработанная шарлатаном, превратилась в гангрену, и жизнерадостный композитор умер в возрасте сорока восьми лет. Французская опера до сих пор ощущает его влияние.

Еще одно имя сохранилось в музыке того царствования. Куперены — еще один случай наследственности в искусстве: на протяжении двух столетий они создавали композиторов для Франции и с 1650 по 1826 год управляли большим органом в церкви Сен-Жерве. Франсуа Куперен «ле Гран» занимал этот пост сорок восемь лет; он также был королевским органистом в королевской капелле в Версале и самым знаменитым клавесинистом «великого века». Его сочинения для этого инструмента внимательно изучал Иоганн Себастьян Бах, а его трактат «Искусство касаться клавикорда» (французское название клавикорда) повлиял на «Вольтемперированный клавир» великого немца. Была ли музыка в крови Куперенов или только в доме Куперенов? Вероятно, цивилизацию создает социальная, а не биологическая наследственность.

VII. ЖЕНЩИНЫ КОРОЛЯ

Людовик не был грабителем. Мы всегда должны помнить, что в случае с королями вплоть до нашего века обычай требовал от них жертвовать своими личными предпочтениями, чтобы заключать браки, имеющие определенную политическую ценность для государства. Поэтому общество, а зачастую и церковь, закрывали глаза, когда король искал удовольствия от секса и романтики любви вне брачных уз. Будь на то воля Людовика, он бы начал с брака по любви. Он был глубоко тронут красотой и очарованием Марии Манчини, племянницы Мазарина; он умолял свою мать и кардинала позволить ему жениться на ней (1658); Анна Австрийская упрекала его за то, что он позволяет страсти вмешиваться в политику; и Мазарин с сожалением отослал Марию замуж за Колонну. Затем в течение года тонкий министр тянул провода, чтобы заполучить в невесты Людовику Марию Терезу, дочь Филиппа IV. Что, если в результате какого-то сбоя в мужской линии испанских королей эта инфанта принесет всю Испанию в качестве приданого королю Франции? Итак, в 1660 году, со всей дорогостоящей пышностью, завораживавшей налогоплательщиков, Людовик женился на Марии, им обоим было по двадцать два года.

Мария-Тереза была гордой женщиной, набожной и добродетельной; ее пример и влияние способствовали улучшению нравов при дворе, по крайней мере в ее окружении. Но суровая дисциплина сделала ее мрачной и унылой, а огромный аппетит усиливал ее, как раз когда парижские красавицы засматривались на ее красавца-мужчину. Она родила ему шестерых детей, из которых только один, Дофин, пережил младенчество.* К ее несчастью, именно в год их брака Людовик открыл в своей невестке Генриетте Анне все прелести юной женственности.

Генриетта Анна была дочерью английского короля Карла I. Ее мать, Генриетта Мария (дочь Генриха IV Французского), разделила с мужем трагедию Гражданской войны. Когда армия парламента подошла к штаб-квартире Карла в Оксфорде, английская королева бежала в Эксетер, и там, будучи настолько больной, что ожидала смерти, родила (1644) «прелестную маленькую принцессу». Преследуемая агентами парламента, больная мать снова бежала и тайно добралась до побережья, где голландское судно, едва избежав английских пушек, доставило ее во Францию. Ребенок, оставленный с леди Анной Далкейт, пережил два года укрывательства в Англии, прежде чем ей тоже удалось благополучно перебраться через Ла-Манш. Вскоре ей пришлось испытать на себе все превратности Фронды; в январе 1649 года она вместе с матерью и Анной Австрийской бежала из забаррикадированного Парижа в Сен-Жермен. В том же месяце пришло известие — от нее, несомненно, какое-то время скрывали, — что ее отец был обезглавлен победившими круглоголовыми. После того как Фронда утихла, принцесса Генриетта была воспитана в комфорте и благочестии своей матерью, и обе они дожили до восстановления Карла II на английском троне (1660). Через год, в возрасте шестнадцати лет, она вышла замуж за брата Людовика XIV, «месье» Филиппа герцога д'Орлеана, и стала «мадам».

Месье был маленьким круглолицым мужчиной в туфлях на высоком каблуке, любившим женские украшения и мужские формы; он был храбр, как любой рыцарь в бою, но накрашен, надушен, украшен бериббонами и умопомрачителен, как самая тщеславная женщина в этой тщеславной стране. Для Генриетты было горем и позором, что ее муж предпочитал компанию шевалье де Лотарингии и де Шатильона ее собственной. Почти все остальные влюблялись в нее не столько за ее хрупкую красоту — хотя она считалась самым прекрасным созданием при дворе. 103-но за ее мягкий и добрый дух, почти детскую живость и веселье, свежий весенний ветерок, который она приносила с собой, куда бы ни шла. Расин — один из многих авторов, которых она вдохновляла и которым помогала, — называл ее «арбитром всего прекрасного». 104

Сначала Людовик XIV нашел ее слишком слабой и стройной для своей энергичности и вкуса; но по мере того, как он ощущал douceur et lumière, «сладость и свет». 105 он находил все большее удовольствие в ее присутствии, с удовольствием танцевал с ней, резвился с ней, затевал с ней игры, гулял с ней в парке Фонтенбло или катался на лодке по каналу, пока весь Париж не решил, что она стала его любовницей, и посчитал это справедливой местью «королю Содома». 106 Но, вероятно, Париж ошибся. Людовик любил ее по ту сторону супружеской измены, а она, потратившая всю свою преданность на любовь к своим братьям Карлу и Якову, приняла короля как еще одного брата и взяла на себя миссию связать всех троих союзом или дружбой.

В 1670 году по просьбе Людовика она отправилась в Англию, чтобы убедить Карла присоединиться к Франции против Голландии и даже призвать его провозгласить свою католическую веру. Карл пообещал это в секретном Дуврском договоре (1 июня 1670 года), и Генриетта вернулась во Францию, нагруженная подарками и победами. Через несколько дней после прибытия в свой дворец в Сен-Клу она жестоко заболела. Она думала, что ее отравили, и так считал весь Париж. Король и его королева поспешили к ее постели, вместе с раскаявшимся Месье, Конде, Тюренном, мадам де Ла Файетт и мадемуазель де Монпансье; Боссюэ пришел помолиться с ней. Наконец, 30 июня ее страдания закончились. Вскрытие показало, что она умерла не от яда, а от перитонита. 107 Людовик устроил ей такие похороны, какие обычно устраивали коронованным особам, а над ее останками в Сен-Дени Боссюэ произнес погребальную проповедь, которая донеслась до нас через века.

Именно Генриетта подарила королю первую из его самых публичных любовниц. Луиза де Ла Вальер родилась в Туре в 1644 году и с беспрекословной верой приняла религиозное воспитание, данное ей матерью и дядей-священником, будущим епископом Нантским. Она едва достигла возраста первого причастия, когда умер ее отец. Ее мать снова вышла замуж; новый муж, метрдотель Гастона, герцога Орлеанского, обеспечил Луизе место фрейлины при дочерях герцога; а когда после смерти Гастона женился его племянник и наследник Филипп, он взял Луизу с собой в качестве фрейлины Генриетты (1661). В этом качестве она часто виделась с королем. Она была ослеплена его великолепием, властью и личным обаянием. Как и сотни других женщин, она влюбилась в него, но едва ли мечтала о разговоре с ним.

Ее красота была скорее характером, чем формой. У нее было слабое здоровье, она немного прихрамывала, и, по словам одного критика, у нее «не было груди, о которой можно было бы говорить»; и она была ужасно худой. Но ее хрупкость сама по себе была очарованием, поскольку порождала в ней скромность и мягкость, которые обезоруживали даже женщин. Генриетта, чтобы пресечь сплетни о том, что она сама является королевской любовницей, заставила короля обратить внимание на Луизу. Замысел сработал слишком хорошо; Людовика привлекла эта робкая девушка семнадцати лет, так непохожая на гордых и агрессивных дам, окружавших его при дворе. Однажды, найдя ее одну в садах Фонтенбло, он предложил ей себя, не имея при этом никаких благородных намерений. Она удивила его признанием в любви, но долго сопротивлялась его настойчивым просьбам. Она умоляла его не заставлять ее предавать и Генриетту, и королеву. Тем не менее, к августу 1661 года она стала его любовницей. Все было хорошо, если на то была воля короля.

Тогда король в свою очередь влюбился, и никогда не был так счастлив, как с этой неуверенной птенчихой. Они пикники, как дети, танцы на балах и баловство в балетах; на охоте она теряла свою робость и скакала так стремительно, что, по словам Дуэ д'Энгиена, «даже мужчины не могли с ней». 108 Она не воспользовалась своим триумфом; она отказалась принимать подарки или участвовать в интригах; она осталась скромной в адюльтере. Она стыдилась своего положения и страдала, когда король представил ее королеве. Она родила ему несколько детей; двое умерли рано; третий и четвертый, узаконенные королевским указом, стали конте де Вермандуа и очень красивой мадемуазель де Блуа. Во время этих материнских кризисов она видела более красивые лица, чем ее, привлекавшие взоры короля; к 1667 году он был очарован мадам де Монтеспан, и Луиза начала подумывать о том, чтобы искупить свои грехи, проведя остаток жизни в женском монастыре.

Чувствуя это настроение, Людовик оказывал ей много знаков внимания и думал удержать ее в своем мире, сделав герцогиней. Но между Монтеспан и войной у него оставалось все меньше и меньше времени для нее, а при дворе она не заботилась ни о ком, кроме него. В 1671 году она отказалась от своих мирских владений, надела самое простое платье, какое только смогла найти, зимним утром выскользнула из дворца и бежала в монастырь Сен-Мари-де-Шайо. Людовик послал за ней, признаваясь в своей любви и страданиях, и она, все еще оставаясь девицей, согласилась вернуться ко двору. Она оставалась там еще три года, разрываясь между любовью к неверному королю и стремлением к религиозному очищению и покою; уже втайне она практиковала во дворце аскезы монастырской жизни. Наконец она уговорила короля отпустить ее. Она присоединилась к босоногим монахиням-кармелиткам на улице д'Анфер (1674), стала сестрой Луизой де ла Мисерикорд и прожила там в аскетическом покаянии оставшиеся тридцать шесть лет. «Моя душа так довольна, так спокойна, — говорила она, — что я поклоняюсь благости Божьей». 109

Ее преемница в фаворе у короля не снискала такого всеобщего прощения. Франсуаза Афинаис Рошешуар появилась при дворе в 1661 году, служила королеве в качестве фрейлины и вышла замуж за маркиза де Монтеспан (1663). По словам Вольтера, она была одной из трех самых красивых женщин Франции, а двумя другими были ее сестры. 110 Ее белокурые локоны, усыпанные жемчугом, ее томные гордые глаза, ее чувственные губы и смеющийся рот, ее ласковые руки, ее кожа цвета и текстуры лилий — так описывали ее современники, и так изобразил ее Анри Гаскар на знаменитом портрете. Она была набожна, строго постилась в постные дни, благочестиво и часто посещала церковь. У нее был скверный характер и резкое остроумие, но поначалу это было для нее проблемой.

Мишле цитирует ее слова о том, что она приехала в Париж с намерением схватить короля; 111 Но Сен-Симон сообщает, что когда она увидела, что ускоряет королевский пульс, она умоляла мужа немедленно отвезти ее обратно в Пуату. 112 Он отказался, уверенный в своей власти над нею и любящий ореол двора. Однажды ночью в Компьене она легла спать в комнате, обычно отведенной королю. Некоторое время он пытался спать в соседней комнате; ему было трудно; в конце концов он завладел ее комнатой и ее (1667). Маркиз, узнав об этом, надел одеяние вдовца, задрапировал свою карету в черное и украсил ее углы рогами. Людовик собственной рукой написал акт о разводе маркиза с маркизой, послал ему 100 000 экю и велел покинуть Париж. Придворные, совершенно лишенные морали, улыбались.

В течение семнадцати лет мадам де Монтеспан была хозяйкой королевской постели. Она дала Людовику то, чего не мог дать ему Ла Вальер, — умный разговор и стимулирующую живость. Она хвасталась, что она и скука никогда не могут быть в одном месте в одно и то же время; так оно и было. Она родила королю шестерых детей. Он любил их и был благодарен ей; но не мог устоять перед возможностью время от времени переспать с мадам де Субиз или юной мадемуазель де Скоррайль де Руссиль, которую он сделал герцогиней де Фонтанж. Подобные отклонения заставляли госпожу де Монтеспан обращаться к колдуньям за волшебными снадобьями или другими средствами, чтобы сохранить любовь короля; но история о том, что она планировала отравить его или своих соперниц, скорее всего, была легендой, распространенной ее врагами. 113

Дети стали ее погибелью. Ей нужен был кто-то, кто позаботился бы о них; мадам Скаррон порекомендовали, и она была помолвлена; Людовик, часто навещая свой выводок, заметил, что гувернантка была красива. Мадам Скаррон, урожденная Франсуаза д'Обинье, была внучкой Теодора Агриппы д'Обинье, гугенотского помощника Генриха IV. Она родилась в тюрьме Ниорта в Пуату, где ее отец отбывал одно из многочисленных наказаний за различные преступления, и была крещена как католичка, а воспитывалась среди беспорядка и бедности разделенной семьи. Некоторые протестанты сжалились над ней, накормили ее и так укрепили в реформатской вере, что она отвернулась от католических алтарей. Когда ей было девять лет, родители увезли ее на Мартинику, где она чуть не умерла под суровым натиском матери. Отец умер через год (1645), и вдова с тремя детьми вернулась во Францию. В 1649 году четырнадцатилетняя Франсуаза, снова католичка, была помещена в монастырь и зарабатывала себе на хлеб рутинной работой. Вероятно, мы никогда бы не услышали о ней, если бы она не вышла замуж за Поля Скаррона.

Он был известным писателем, блестящим остроумцем, почти полным калекой, ужасно деформированным. Сын известного адвоката, он рассчитывал на успешную карьеру, но его овдовевший отец женился снова, новая жена отвергла Поля, отец отправил его на пенсию, которой хватало лишь на то, чтобы развлекать Марион Делорм и других ночных дам. Он заразился сифилисом, сдался шарлатану и принимал сильные лекарства, которые разрушали его нервную систему. В конце концов его парализовало настолько, что он не мог пошевелить ничем, кроме рук. Он описал себя:

Читатель… Я собираюсь рассказать тебе как можно подробнее о том, что я из себя представляю. Моя фигура была хорошо сложена, хотя и невелика. Мой недуг укоротил ее на добрый фут. Моя голова довольно велика для моего тела. Лицо у меня полное, а тело — скелетное. Зрение у меня довольно хорошее, но мои глаза выступают, и один из них ниже другого. Мои ноги и бедра образовали сначала тупой, затем прямой и, наконец, острый угол; бедра и туловище образуют еще один; со склоненной на живот головой я неплохо напоминаю букву Z. Мои руки уменьшились так же, как и ноги, а пальцы — так же, как и руки. Короче говоря, я — конденсат человеческих страданий. 114

Он утешал свои страдания, сочиняя пикарески «Роман-комик» (1649), имевшие значительный успех, и ставя фарсы, уморительные по своему юмору и скандальные по своему остроумию. Париж чествовал его за то, что он сохранял веселость во время страданий; Мазарин и Анна Австрийская давали ему пенсии, которых он лишился, поддержав Фронду. Он много зарабатывал, еще больше тратил и постоянно влезал в долги. Опираясь на ящик, из которого высовывались его голова и руки, он с изюминкой и эрудицией председательствовал в одном из знаменитых парижских салонов. Когда его долги умножились, он заставил своих гостей платить за ужин. Но они все равно приходили.

Кто мог выйти замуж за такого человека? В 1652 году шестнадцатилетняя Франсуаза д'Обинье жила со скупой родственницей, которая так не любила ее содержать, что решила отправить Франсуазу обратно в монастырь. Друг представил девушку Скаррону, который принял ее с болезненной милостью. Он предложил ей оплатить питание и проживание в монастыре, освободив ее от принятия обетов; она отказалась. В конце концов он предложил ей выйти замуж, дав понять, что не может претендовать на права мужа. Она приняла его, служила ему сиделкой и секретарем, а также играла роль хозяйки в его салоне, делая вид, что не слышит двусмысленных намеков гостей. Когда она присоединялась к разговору, они удивлялись ее уму. Она придавала собраниям Скаррона респектабельность, достаточную для того, чтобы привлечь госпожу де Скюдери, а иногда и госпожу де Севинье; Нинон, Грамон и Сент-Эвремон уже были ее завсегдатаями. В письмах Нинон есть намек на то, что госпожа Скаррон смягчила этот бесполый брак связью; но Нинон также сообщала, что она «была добродетельна от слабоумия. Я хотела ее вылечить, но она слишком сильно боялась Бога». 115 О ее преданности Скаррону говорил Париж, который бессознательно жаждал примеров порядочности. По мере того как усиливался паралич, даже его пальцы неподвижно застыли; он не мог перевернуть страницу или взять в руки перо. Она читала ему, писала под его диктовку и удовлетворяла все его потребности. Перед смертью (1660) он написал свою эпитафию:

Celui qui ici maintenant dort

Тот, кто лежит здесь

В нем больше жалости, чем желания,

Вызывал скорее жалость, чем зависть,

Он пережил много смертей.

И тысячу раз страдал от смерти.

Прежде чем потерять жизнь.

Прежде чем потерять жизнь.

Проходите, не шумите,

Проходя мимо, не шумите,

Охраняйте себя так, чтобы вы не заблудились;

Следите за тем, чтобы не разбудить его;

Car voici la première nuit

Ибо это первая ночь.

Чтоб нищий Скаррон захворал. 116

Бедный Скаррон спит.

Он не оставил после себя ничего, кроме кредиторов. Вдова Скаррон, еще молодая женщина двадцати пяти лет, снова оказалась брошенной на произвол судьбы. Она обратилась к королеве-матери с просьбой возобновить отмененную пенсию; Анна назначила ей две тысячи ливров в год. Франсуаза сняла комнату в монастыре, жила и одевалась скромно, соглашалась на разные мелкие работы в хороших домах. 117 В 1667 году госпожа де Монтеспан, собиравшаяся рожать, послала к ней эмиссара с просьбой принять и воспитать ожидаемого ребенка. Франсуаза отказалась, но когда Людовик сам поддержал просьбу, она согласилась, и в течение нескольких лет после этого принимала королевских младенцев по мере их появления на свет.

Она научилась любить этих детей, и они смотрели на нее как на мать. Король, который поначалу смеялся над ней как над ханжой, стал восхищаться ею и был тронут ее горем, когда один из детей, несмотря на ее постоянную заботу, умер. «Она умеет любить», — сказал он, — «было бы приятно быть любимым ею». 118 В 1673 году он узаконил детей; госпоже Скаррон больше не нужно было соблюдать тайну; она была допущена ко двору в качестве фрейлины, ожидающей госпожу де Монтеспан. Король подарил ей 200 000 ливров, чтобы поддержать ее новый статус. На эти деньги она купила поместье в Ментеноне, недалеко от Шартра. Она никогда не жила там, но это дало ей новое имя: она стала маркизой де Ментенон.

Это был головокружительный взлет для человека, так недавно лишившегося средств к существованию, и, возможно, на какое-то время он вскружил ей голову. Она взяла на себя смелость посоветовать госпоже де Монтеспан покончить с греховной жизнью; Монтеспан возмутилась этим советом и решила, что Майнтенон замышляет заменить ее. И действительно, к 1675 году Людовик стал все более нетерпимым к истерикам Монтеспан и находил удовольствие в общении с новой маркизой. Возможно, при попустительстве короля епископ Боссюэ предупредил его, что ему будет отказано в пасхальном таинстве, если он не отпустит свою наложницу. Он велел ей покинуть двор. Она так и сделала; Людовик принял причастие и некоторое время оставался в континенте. Госпожа де Ментенон одобрила его поступок, очевидно, без корыстных намерений, 119 Вскоре она уехала с больным герцогом де Мэном (одним из детей Монтеспан), чтобы вылечить мальчика в серных ваннах Барежа в Пиренеях. Людовик отправился на войну. Вернувшись голодным, он оттолкнул Боссюэ и пригласил Монтеспан снова занять ее апартаменты в Версале. Там он упал в ее ждущие объятия, и она снова зачала.

Ментенон, вернувшийся с излеченным герцогом из Пиренеев, был радушно принят королем и его любовницей, но был встревожен, увидев его в полном разгаре нескольких одновременных связей. В 1679 году он положил конец своим прелюбодеяниям с Монтеспан, назначив ее суперинтендантом дома королевы — одно из многих безрассудств, которым он подверг Марию-Терезу. Монтеспан бушевала и плакала, но была утешена большими подарками. Через год Ментенон получила аналогичную должность — хозяйки опочивальни Дофины, жены единственного оставшегося в живых законного ребенка Людовика. Король теперь часто посещал Дофину, чтобы побеседовать с Мейтеноном. Нет сомнений, что он хотел сделать маркизу своей любовницей, но она отказалась. Напротив, она убеждала его отказаться от своих нарушений и вернуться с покаянием к королеве. 120 Он уступил ей и Боссюэ, и в 1681 году, после двадцати лет баловства, стал образцовым мужем. Королева, которая уже давно примирилась с его неверностью и даже с его любовницами, пользовалась королевской благосклонностью всего два года, умерев в 1683 году.

Людовик думал, что Ментенон теперь согласится стать его любовницей, но нашел в ней политическую сдержанность: либо брак, либо ничего. 121 В 1684 году он женился на ней, ему было сорок семь, ей — пятьдесят. Это был морганатический союз, при котором супруга, имеющая более низкий статус, не получала ни нового звания, ни наследственных прав. Советникам короля было трудно отговорить его от предоставления жене полных прав и коронации ее как королевы; они указывали на то, как недовольны будут члены королевской семьи и придворные, увидев, что они делают реверансы гувернантке. Поэтому брак не был обнародован, и есть те, кто считает, что он так и не состоялся. Сен-Симон, всегда приверженец кастовости, считал этот брак «ужасным»; 122 Но это был самый лучший и счастливый союз короля, единственный, чьи клятвы он, похоже, сдержал. Ему потребовалось почти полвека, чтобы понять, что быть любимым стоит моногамии.

VIII. КОРОЛЬ ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ

Благодаря успехам Ришелье и Мазарина Франция стала сильнейшей державой в Европе. Империя была ослаблена истощением и разделением Германии, а также новой опасностью со стороны турок. Испания была ослаблена истощением ее золота и людей в восьмидесятилетней бесплодной войне в Нидерландах. Англия после 1660 года была связана с Францией тайными субсидиями ее королю. Франция тоже была разделена и ослаблена, но к 1667 году раны Фронды затянулись, и Франция стала единым целым. Тем временем были найдены первоклассные люди для восстановления французских армий: Лувуа, гений военной организации и дисциплины, Вобан, гений фортификации, траншейной войны и осады, и два превосходных генерала — Конде и Тюренн. Теперь, казалось молодому и обожаемому королю, настало время для Франции выйти к своим естественным географическим границам — Рейну, Альпам, Пиренеям и морю.

Итак, сначала к Рейну. Его контролировали голландцы; их необходимо покорить, а вскоре после этого вернуть к вере, которая на протяжении тысячи лет была полезным союзником королей. Как только многочисленные устья великой реки окажутся под французским контролем, вся Рейнская область, а, следовательно, и половина немецкой торговли, окажутся во власти Франции. На пути стояли Испанские Нидерланды («Бельгия»), которые необходимо было завоевать. Умирая в 1665 году, Филипп IV оставил Испанские Нидерланды Карлу II, своему сыну от второго брака. Людовик увидел дипломатическую возможность. Он процитировал старый обычай Хайнаута и Брабанта, согласно которому дети от первого брака наследовали в большей степени, чем дети от второго; жена Людовика была дочерью от первого брака Филиппа IV; следовательно, по этому ius devolutionis — праву или закону передачи — Испанские Нидерланды принадлежали Марии-Терезе. Правда, Мария при вступлении в брак отказалась от права наследования, но этот отказ был обусловлен выплатой Испанией Франции ее приданого — 500 000 золотых крон; 123 это приданое не было выплачено; следовательно… Испания опровергла силлогизм, Людовик объявил «Войну за деволюцию». Пусть его собственные мемуары раскроют мотивы королевского шахматиста:

Смерть короля Испании и война англичан с голландцами (1665) предоставили мне сразу два важных повода для войны: один — против Испании для осуществления прав, которые перешли ко мне, другой — против Англии для защиты голландцев. Я с удовольствием рассматривал план этих двух войн как обширное поле, на котором можно было бы отличиться. Многие храбрецы, которых я видел преданными моей службе, казалось, постоянно умоляли меня предоставить им возможность проявить доблесть. Кроме того, поскольку я в любом случае был вынужден содержать большую армию, мне было целесообразнее бросить ее в Низкие страны, чем кормить за свой счет. Под предлогом войны с Англией я распорядился бы своими силами и своей информационной [шпионской] службой, чтобы успешнее начать свое предприятие в Голландии». 124

Таков был королевский взгляд на войну; она могла увеличить территорию страны, безопасность или доходы; она открывала пути к славе и власти; она давала выход боевым порывам; она позволяла дорогостоящей армии питаться чужой пищей; она улучшала положение государства для следующей войны. Что касается человеческих жизней, которые будут потеряны, то мужчины должны умереть в любом случае; как нелепо умирать от какой-то затянувшейся болезни в постели, — что может быть лучше, чем умереть под анестезией битвы, на поле славы и за свое отечество?

24 мая 1667 года французские войска переправились в Испанские Нидерланды. Эффективного сопротивления не последовало; у французов было 55 000, у испанцев — 8000 человек; вскоре король вошел в Шарлеруа, Турень, Куртрей, Дуай, Лилль, словно в триумфальную процессию; Вобан укрепил завоеванные города. Лувуа готовил припасы на каждом шагу, вплоть до серебряного сервиза для офицеров в лагере или окопе. Артуа, Хайнаут, Валлонская Фландрия были присоединены к Франции. Испания обратилась за помощью к императору Леопольду I; Людовик предложил Леопольду разделить с ним Испанскую империю; Леопольд согласился и не оказал Испании никакой помощи. Завоевание Фландрии было настолько легким, что Людовик поспешил захватить и Франш-Конте — область вокруг Безансона, между Бургундией и Швейцарией. Это была зависимая от Испании территория, но в то же время заноза в боку Франции. В феврале 1668 года двадцатитысячная французская армия под предводительством Конде вошла во Франш-Конте; она повсюду одерживала победы, поскольку французские взятки смягчили местных командиров. Людовик сам возглавил осаду Доле; она пала через четыре дня, а через три недели покорилась вся Франш-Конте. Он вернулся в Париж в блеске славы.

Но он перестарался. Соединенные провинции убедили Швецию и Англию присоединиться к ним в Тройственном союзе против Франции (январь 1668 года); все три государства признали, что их политическая и торговая свобода увянет, если власть Франции распространится на Рейн. Людовик понял, что слишком поспешно движется к своей цели. Тайное соглашение с Леопольдом предусматривало, что после смерти Карла II Испанского все Нидерланды и Франш-Конте должны были отойти к Франции; казалось, что через год или около того умрет больной Карл; возможно, для Франции было лучше подождать и позволить плодам мирно упасть ей на колени. Людовик предложил условия Альянсу; его опытные дипломаты работали с Англией и Швецией; по договору Экс-ла-Шапель (2 мая 1668 года) Деволюционная война была закончена. Франция вернула Франш-Конте Испании, но сохранила за собой Шарлеруа, Дуэ, Турнэ, Ауденарде, Лилль, Арментьер и Куртрей. Людовик оставил себе половину трофеев.

В 1672 году он возобновил свой поход к Рейну, и теперь появилась его настоящая цель — не Фландрия, а Голландия. Позже мы увидим эту трагедию с точки зрения голландцев; вкратце, атака дошла почти до Амстердама и Гааги, прежде чем была остановлена открытием дамб. Но Европа снова восстала против новой угрозы балансу сил. В октябре 1672 года император Леопольд объединил Соединенные провинции и Бранденбург в «Великую коалицию»; Испания и Лотарингия вошли в нее в 1673 году; Дания, Пфальц и герцогство Брауншвейг-Люнебург — в 1674 году; и в том же году английский парламент вынудил своего короля-франкофила заключить мир с голландцами.

Людовик мужественно противостоял этому заклятому врагу своей гордости. Несмотря на жалобы Кольбера о том, что он обедняет Францию, он повысил налоги, построил флот и увеличил армию до 180 000 человек. В июне 1674 года он направил одни силы на вторую осаду Безансона; через шесть недель Франш-Конте была вновь завоевана. Тем временем Тюренн в самой блестящей и безжалостной из своих кампаний привел двадцать тысяч солдат к победе над семьюдесятью тысячами императорских войск; чтобы не дать врагу прокормиться, он опустошил Пфальц, Лотарингию и часть Эльзаса; вдоль Рейна возобновилось запустение Тридцатилетней войны. 27 июля 1675 года Тюренн был убит во время разведки под Зульцбахом в Бадене. Людовик похоронил его в Сен-Дени с почти королевскими почестями, понимая, что одна смерть равна дюжине поражений. Великий Конде после кровавых побед в Нидерландах сменил Тюренна и изгнал имперцев из Эльзаса; затем принц, измученный годами страстей и войн, удалился в Шантийи, где занялся философией и управлением. Теперь Людовик возглавил кампанию в Нидерландах; он осадил и захватил Валансьенн, Камбрэ, Сент-Омер, Гент и Ипр (1677–78). Франция признала короля как полководца.

Но истощение его народа становилось невыносимым. В Бордо и Бретани вспыхнули восстания; на юге Франции крестьянство приближалось к голодной смерти; в Дофине население жило на хлебе из желудей и кореньев. 125 Когда голландцы предложили мир, Людовик подписал с ними (11 августа 1678 года) договор о возвращении Соединенным провинциям всех территорий, которые Франция у них отняла, и о снижении тарифов, из-за которых голландские товары не ввозились во Францию. Он компенсировал эти капитуляции тем, что заставил Испанию, которая теперь находилась в состоянии распада, уступить ему Франш-Конте и дюжину городов, которые продвигали северо-восточную границу Франции в Испанские Нидерланды. Договор с императором сохранил за Францией стратегически важные города Брейзах и Фрайбург-им-Брейсгау; Эльзас и Лотарингия остались в руках французов. Неймегенский (1678–79) и Сен-Жермен-ан-Лайе (1679) договоры стали триумфом Объединенных провинций, но не поражением Людовика; он одержал верх над Империей и Испанией, и то тут, то там он достигал вожделенного Рейна.

Несмотря на мир, он поддерживал свою огромную армию, понимая, что действующая армия — это сила в дипломатии. Имея эту силу за спиной и скандально пользуясь тем, что император был занят наступающими турками, он создал в Эльзасе, Франш-Конте и Брейсгау «Палаты воссоединения», чтобы вернуть некоторые пограничные районы, которые ранее принадлежали им; они были заняты французскими войсками, а великий город Страсбург был склонен, благодаря щедрой смазке своих чиновников, признать Людовика своим государем (1681). В том же году аналогичным способом герцог Миланский был вынужден уступить Франции город и крепость Казале, контролировавшие дорогу между Савойей и Миланом.* Когда Испания затянула с передачей нидерландских городов, Людовик снова направил свои армии во Фландрию и Брабант, преодолел сопротивление беспорядочными бомбардировками и по пути поглотил герцогство Люксембург (июнь 1684 года). По Регенсбургскому перемирию (15 августа) эти завоевания были временно признаны Испанией и императором, так как турки осаждали Вену. Заключив союз с курфюрстом Кельнским, Людовик фактически распространил власть Франции на Рейн. Частично галльское стремление достичь естественных границ было реализовано.

Это был зенит Roi Soleil. Со времен Карла Великого Франция не была столь обширной и могущественной. Огромные и дорогостоящие зрелища отмечали успехи Короля-Солнца. Парижский совет официально провозгласил его Людовиком Великим (1680). Ле Брюн изобразил его в виде бога на сводах Версаля, а один теолог утверждал, что победы Людовика доказывают существование Бога. 127 Население, несмотря на свою нищету, идеализировало своего правителя и гордилось его кажущейся непобедимостью. Даже иностранцы восхваляли его, видя в его кампаниях некую географическую логику; философ Лейбниц называл его «тем великим принцем, который является признанной славой нашего времени и по которому будут тщетно тосковать последующие века «128. 128 К северу от Альп и Пиренеев, к западу от Вислы вся образованная Европа заговорила на его языке и стала подражать его двору, его искусствам и его путям. Солнце стояло высоко.

ГЛАВА II. Горнило веры 1643–1715

I. КОРОЛЬ И ЦЕРКОВЬ

Историк, как и журналист, склонен терять обычный фон эпохи на драматическом переднем плане своей картины, поскольку он знает, что его читатели будут наслаждаться исключительным и захотят персонифицировать процессы и события. За правителями, министрами, çourtiers, любовницами и воинами Франции стояли мужчины и женщины, которые боролись за хлеб и приятелей, ругали и любили своих детей, грешили и исповедовались, играли и ссорились, устало шли на работу, тайком в публичные дома, смиренно на молитву. Поиски вечного спасения время от времени прерывали ежедневную борьбу за выживание; мечта о небесах росла по мере того, как угасала жажда жизни; прохладные нефы церквей давали передышку от жара распрей. Чудесные мифы были поэзией народа; месса — утешительной драмой его искупления; и хотя сам священник мог быть жадным мирским человеком, его весть возвышала сердца побежденных бедняков. Церковь по-прежнему соперничала с государством как опора общества и власти, ведь именно благодаря надежде люди терпеливо переносили труд, закон и войну.

Высшее католическое духовенство осознавало свою значимость в чуде порядка и разделяло с дворянством и королем доходы нации и великолепие двора. Епископы и архиепископы общались в изысканной близости с Конде, Монпансье и Севинье; тысячи аббатов, наполовину посвященных, наполовину женатых, флиртовали с женщинами и идеями. В целом, однако, менталитет и мораль католического духовенства — возможно, под влиянием конкуренции со стороны гугенотских священников — были лучше, чем веками ранее. 1

Монастыри не были «рассадниками порока», как их представляли себе мифопоэтики религиозной ненависти. Многие из них были убежищами искреннего, иногда аскетического благочестия, как, например, монастырь кармелиток, в который удалилась Луиза де ла Вальер. Другие служили убежищем для благородных молодых женщин, чьи родители не могли найти для них мужа или приданое, или которые совершили какой-то проступок, или оскорбили какого-то монарха. В таких женских монастырях воспитанницы не считали грехом принять гостя из внешнего мира, потанцевать друг с другом, почитать светскую литературу или скрасить скуку своей жизни игрой в бильярд или карты. Именно реформировав такой монастырь, Жаклин Арно сделала Порт-Рояль самым знаменитым женским монастырем в истории Франции.

О монашеских орденах нельзя говорить так снисходительно: многие из них ослабили свои правила и вели жизнь в праздности, формальной молитве и душегубстве. Арман Жан де Рансе реформировал монастырь Нотр-Дам-де-ла-Траппе в Нормандии и основал строгий орден траппистов, который до сих пор безмолвно существует. Иезуиты все активнее входили в жизнь и историю Франции. В начале семнадцатого века они были под мраком как защитники рецидивистов, в конце — как исповедники и наставники короля. Они были экспертами в области психологии. Когда монахиня Маргарита Мари Алакок, вдохновленная мистическим видением, основала (1675) общество, посвященное публичному поклонению Святому Сердцу Иисуса, иезуиты поощряли это движение как выход и стимул для народного благочестия. В то же время они облегчали жизнь грешникам, признавая естественность греха и развивая науку казуистики как средство смягчения трудностей Десяти заповедей и неврозов раскаяния. Вскоре они стали востребованы в качестве исповедников и приобрели авторитет «директоров совести», особенно среди женщин, которые занимали доминирующее положение во французском обществе и иногда влияли на национальную политику.

Слово «казуистика» не имело в XVII веке того уничижительного оттенка, который придали ему «Провинциальные письма» Паскаля. Как духовник или духовный наставник, каждый священник должен был знать, что считать смертным грехом, что венозным грехом, а что вообще никаким грехом; и он должен был быть готов применить свои знания, приспособить свое суждение, совет и покаяние к особым обстоятельствам кающегося и случая (casus). Раввины подробно разработали это искусство морального различения в юридических разделах Талмуда; современная юриспруденция и психиатрия последовали их примеру. Задолго до создания Общества Иисуса католические богословы составили объемные трактаты по казуистике, чтобы направлять священника в моральной доктрине и исповедальной практике. В каких случаях буква нравственного закона может быть отменена ради его духа или намерения? Когда можно солгать, украсть или убить, или разумно нарушить обещание, или нарушить клятву, или даже отречься от веры?

Некоторые казуисты требовали строгого толкования морального закона и считали, что в долгосрочной перспективе строгость окажется более полезной, чем распущенность. Другие казуисты — в частности, иезуиты Молина, Эскобар, Толедо и Бузенбаум — выступали за смягчение кодекса. Они призывали учитывать человеческую природу, влияние окружающей среды, незнание законов, крайние трудности буквального соблюдения, полубезумие в порывах страсти и любые обстоятельства, препятствующие свободе воли. Чтобы облегчить этот покладистый морализм, иезуиты разработали доктрину пробабилизма — когда любой признанный авторитет в области морального богословия высказывался в пользу определенного мнения, духовник мог по своему усмотрению судить в соответствии с этим мнением, даже если большинство экспертов выступало против него. (Слово probabilis в то время означало «одобряемый», «допускающий одобрение». 2) Более того, говорили некоторые иезуитские казуисты, иногда допустимо лгать или скрывать правду с помощью «мысленной оговорки»; так, захваченный в плен христианин, вынужденный выбирать между магометанством и смертью, мог без греха притвориться, что принимает ислам. Опять же, говорит Эскобар, моральное качество действия заключается не в самом поступке, который сам по себе аморален, а в моральном намерении агента; нет греха, если нет сознательного и добровольного отступления от морального закона.

Большая часть иезуитской казуистики представляла собой разумное и гуманное приспособление средневековых аскетических правил к обществу, открывшему для себя законность удовольствий. Но особенно во Франции и в меньшей степени в Италии иезуиты развили казуистику до такого снисхождения к человеческим слабостям, что такие искренние люди, как Паскаль в Париже и Сарпи в Венеции, а также многие католические богословы, включая нескольких иезуитов, 3 протестовали против того, что казалось им капитуляцией христианства перед грехом. Гугеноты Франции, унаследовавшие строгий кодекс Кальвина, были шокированы компромиссом иезуитов с миром и плотью. Мощное движение внутри самого католицизма — янсенизм — подняло в монастыре Порт-Рояль флаг почти кальвинистской этики в антииезуитской войне, которая будоражила Францию и французскую литературу на протяжении целого столетия. В этой войне участвовал Людовик XIV, поскольку его исповедниками были иезуиты, а его практика не была пуританской. В 1674 году Пьер Ла Шез — «уравновешенный человек, — описывал его Вольтер, — с которым всегда было легко примириться». 4- принял на себя руководство королевской совестью. Он занимал этот пост в течение тридцати двух лет, прощая все, и был любим всеми. «Он был так добр, — говорил Людовик, — что я иногда упрекал его за это». 5 Но своим спокойным и терпеливым поведением он имел большое влияние на короля и помог склонить его, наконец, к моногамии и послушанию папе.

Людовик не всегда был хорошим «папистом». Он был благочестив в своей официальной манере и редко не посещал ежедневную мессу. 6 В своих мемуарах он рассказывал сыну:

Отчасти из благодарности за все полученные мною блага, а отчасти для того, чтобы завоевать расположение моего народа… Я продолжал упражнения в благочестии, в которых меня воспитывала моя мать. И по правде говоря, сын мой, нам не хватает не только благодарности и справедливости, но и благоразумия и здравого смысла, когда мы не почитаем Того, Кому мы всего лишь подпоручики. Наша покорность Ему — это правило и пример того, что нам причитается. 7

Однако это не означало подчинения папству. Людовик унаследовал галликанскую традицию — Прагматическую санкцию Буржа (1438) и Конкордат Франциска I (1516), которые устанавливали право французских королей назначать епископов и аббатов Франции, определять их доходы и назначать все бенефиции в диоцезе в период между смертью епископа и назначением его преемника. Людовик считал, что он является наместником или представителем Бога во Франции, что его подчинение папе (как и божественного наместника) должно ограничиваться вопросами веры и морали, и что французское духовенство должно подчиняться королю во всех вопросах, затрагивающих французское государство.

Часть французского духовенства — ультрамонтаны — отвергла эти претензии и поддержала абсолютную власть папы над королями, соборами и епископскими назначениями; но большинство — галликанцы — отстаивали полную независимость короля в мирских делах, отрицали непогрешимость папы, кроме как в согласии с экуменическим собором, и видели преимущество для французского духовенства в уклонении от господства Рима. Принц де Конде заявил, что, если королю будет угодно перейти в протестантизм, французское духовенство первым последует за ним. 8 В 1663 году Сорбонна — богословский факультет Парижского университета — выпустила Шесть статей, в которых решительно утверждалась позиция галликанцев. Французские парламенты заняли ту же позицию и поддержали Людовика, заявив о своем праве определять, какие папские буллы должны быть опубликованы и приняты во Франции. В 1678 году папа Иннокентий XI выступил против галликанства и отлучил от церкви архиепископа Тулузского за низложение епископа-антигалликанца. Король созвал собрание духовенства, почти все из которого были выбраны им самим. В марте 1682 года она подтвердила Шесть статей Сорбонны и составила для собрания знаменитые Четыре статьи, которые практически отделили французскую церковь от Рима.

1. Папа обладает юрисдикцией в духовных вопросах и не имеет права низлагать князей или освобождать их подданных от повиновения.

2. Вселенские соборы стоят выше Папы по авторитету.

3. Традиционные свободы французской церкви неприкосновенны.

4. Папа непогрешим только в согласии с собором епископов.

Иннокентий объявил решения ассамблеи недействительными и отказал в каноническом учреждении всем новым епископам, одобрившим эти статьи. Поскольку Людовик назначал только таких кандидатов, в 1688 году около тридцати пяти епархий остались без канонических епископов. Но к тому времени возраст и госпожа де Ментенон умиротворили короля, а смерть забрала решительного папу. В 1693 году Людовик разрешил своим кандидатам отречься от статей; папа Иннокентий XII признал королевское право на епископские назначения, и Людовик снова стал Рексом Христианиссимусом, Христианским королем.

II. ПОРТ-КОРОЛЬ: 1204–1626 ГГ

Старая война между церковью и государством была наименьшей из трех религиозных драм, разгоревшихся в это царствование. Куда более глубоким был конфликт между ортодоксальным католицизмом государства и духовенства и почти протестантским католицизмом янсенистов и Пор-Рояля; а самым глубоким и трагическим — уничтожение гугенотов во Франции. Но что такое Порт-Рояль и почему о нем так много говорят в истории Франции? Это был цистерцианский женский монастырь, расположенный примерно в шестнадцати милях от Парижа и в шести милях от Версаля, на низком и болотистом месте, которое госпожа де Севинье назвала «ужасной долиной, как раз тем местом, где можно найти спасение». 9 Основанный около 1204 года, он едва пережил сто превратностей в ходе Столетней войны и Религиозных войн. Дисциплина и число членов упали; и, вероятно, монастырь исчез бы из виду, если бы не попал под власть Жаклин Арно и не привлек к своей защите перо Блеза Паскаля.

Антуан Арно I (1560–1619) вошел в историю своим красноречием и плодовитостью. В 1593 году, после попытки убийства Генриха IV, предпринятой Баррьером, Арно обратился к Парижскому парламенту с возмущенным требованием изгнать иезуитов из Франции. Они так и не простили его и с критикой и зловещими взглядами наблюдали за деятельностью его семьи в Порт-Рояле. Из двадцати или более его детей по крайней мере четверо были вовлечены в историю этого монастыря. Жаклин Арно в возрасте семи лет (1598) стала коадъютанткой настоятельницы Порт-Рояля, а годом позже ее сестра Жанна в возрасте шести лет стала настоятельницей Сен-Сира. Эти назначения были сделаны Генрихом IV и подтверждены папскими буллами, полученными путем фальсификации возраста девочек. 10 Предположительно, отец искал эти места для своих дочерей в качестве альтернативы поиску мужей и приданого для них.

Когда Жаклин, как мадам Анжелика, стала номинальной настоятельницей Порт-Рояля (1602), она нашла среди тринадцати монахинь только самую мягкую дисциплину. Каждая из них имела свое имущество, укладывала волосы, пользовалась косметикой и одевалась по моде того времени. Таинства они принимали нечасто, а за тридцать лет услышали не более семи проповедей. 11 По мере того как она все больше осознавала жизнь, которой ее посвятили родители, молодая настоятельница становилась недовольной и подумывала о бегстве (1607). «Я думала покинуть Порт-Рояль и вернуться в мир, не уведомив ни отца, ни мать, чтобы избежать этого невыносимого ига и выйти замуж». 12 Она заболела, и ее отвезли домой, где мать ухаживала за ней с такой нежностью, что, выздоровев, она вернулась в Порт-Рояль, решив из любви к матери сдержать обет конвентуала. Однако она заказала корсет из китовой кости, чтобы «держать свою фигуру в модных рамках». 13 Она втайне не желала жить религиозной жизнью, пока на Пасху 1608 года, когда в полном разгаре было половое созревание, не услышала проповедь монаха-капуцина о страданиях Христа. «Во время этой проповеди, — рассказывала она позже, — Бог коснулся меня так, что с того момента я нашла себя более счастливой в жизни монахини… и я не знаю, чего бы я не сделала для Бога, если бы Он продолжал движение, которое дала мне Его благодать». 14 Это, говоря ее языком, было «первым делом благодати».

1 ноября того же года очередная проповедь — «второе дело благодати» — заставила ее устыдиться того, что она и ее монахини так небрежно соблюдали обет бедности и уединения. Разрываясь между привязанностью к монахиням и желанием обеспечить соблюдение цистерцианских правил, она впала в меланхолию, занималась аскезой сверх своих сил и слегла в лихорадку. Должно быть, она была очень мила, потому что, когда монахини спросили о причине ее печали, и она открыла им свое желание вернуться к полным правилам своего ордена, они согласились, объединили свою частную собственность и обязались соблюдать вечную бедность.

Следующий шаг, уединение от мира, был более болезненным. Мадам Анжелика запретила монахиням покидать помещение или принимать посетителей — даже ближайших родственников — без особого разрешения, и то только в гостиной. Они жаловались, что это очень тяжело. Чтобы показать им наглядный пример, она решила не видеть своих родителей в следующий их приезд иначе, как через решетку или окно в двери между прихожей и монастырскими комнатами. Когда отец и мать приехали, они были потрясены, обнаружив, что она разговаривает с ними только через это окно. День гише (25 сентября 1609 года) стал знаменитым в литературе о Порт-Рояле.

Гнев отверженной семьи утих, а благочестие госпожи Анжелики (теперь уже восемнадцатилетней) так тронуло их, что один Арно за другим поступал в Порт-Рояль. В 1618 году Анна Эжени, сестра настоятельницы, приняла постриг. Вскоре к ним присоединились другие сестры — Катрин, Мари, Мадлен. В 1629 году их мать, теперь уже вдова, преклонила колени у ног госпожи Анжелики и умоляла принять ее в послушницы. В свое время она приняла обеты и смиренно и счастливо жила под началом своей дочери, которую отныне называла матушкой. Когда она умерла (1641), то благодарила Бога за то, что отдала шести дочерей религиозной жизни. Пять ее внучек впоследствии поступили в Пор-Рояль. Ее сын Робер и три ее внука стали там «одиночками»; ее самый выдающийся сын, Антуан Арно II, член Сорбонны, стал философом и богословом Пор-Рояля. Мы удивляемся такой плодовитости и не можем не уважать такую глубину преданности, верности и веры.*

Шаг за шагом мадам Анжелика возвращала свою паству к полному цистерцианскому распорядку. Монахини, которых теперь насчитывалось тридцать шесть, соблюдали все посты с канонической строгостью, проводили долгие периоды молчания, вставали в два часа ночи для пения заутрени и из своего общего имущества раздавали благотворительность местным беднякам. Из Порт-Рояля реформы распространялись; обученных там монахинь отправляли в монастыри по всей Франции, чтобы подстегнуть их к соблюдению правил. Особенно распущенным был монастырь в Мобюиссоне: Генрих IV использовал его как место для свиданий со своей любовницей Габриэль д'Эстре; настоятельница монастыря была окружена собственными незаконнорожденными дочерьми; монахини свободно выходили из своего дома, чтобы встретиться и потанцевать с монахами соседнего монастыря. 16 В 1618 году начальство попросило госпожу Анжелику заменить настоятельницу монастыря в Мобюиссоне; она пробыла там пять лет; когда она вернулась в Порт-Рояль, тридцать две монахинь Мобюиссона последовали за ней в материнский монастырь реформы.

В 1626 году в Порт-Рояле разразилась эпидемия эпидемии. Посоветовав, что сырой климат там опасен, Анжелика и ее монахини переехали в дом в Париже, где под влиянием янсенизма вступили в свой исторический конфликт с иезуитами и королем. Пустынные и полуразрушенные здания Порт-Рояль-де-Шам — «Поля» — вскоре были заняты солитерами, людьми, которые, не принимая монашеских обетов, хотели вести почти монашескую жизнь. Сюда пришли несколько Арнольдов — Антуан II, его брат Робер Арно д'Андильи, племянники Антуан Лемайстр и Симон Лемайстр де Серикур, внук Исаак Луи де Саси; к ним присоединились некоторые церковники, например Пьер Николь и Антуан Синглин; даже некоторые дворяне — герцог де Люинь и барон де Поншато. Вместе они осушали болота, рыли канавы, ремонтировали здания, ухаживали за садами и огородами. Вместе или по отдельности они занимались аскезой, постились, пели и молились. Они носили крестьянскую одежду, а в самую холодную зиму не давали тепла в своих комнатах. Они изучали Библию и Отцов Церкви, писали набожные и ученые труды, один из которых, L'Art de penser («Искусство мыслить») Николь и младшего Арно, оставался популярным пособием по логике до двадцатого века.

В 1638 году Солитеры открыли petites écoles, «маленькие школы», в которые приглашали избранных детей девяти-десяти лет. Их обучали французскому, латыни, греческому и ортодоксальным аспектам философии Декарта. Они должны были избегать танцев и театра (и то, и другое иезуиты одобряли); они должны были часто молиться, но не святым; в часовне, где они слушали мессу, не было никаких религиозных изображений. В Пор-Рояль-де-Шам и в Пор-Рояль-де-Париж вызов благочестия Арно безнравственности двора стал также вызовом суровой янсенистской теологии и этики иезуитскому смягчению христианства по отношению к природе человека.

III. ЯНСЕНИСТЫ И ИЕЗУИТЫ

Корнелис Янсен был голландцем, родившимся в провинции Утрехт из католической семьи, но тесно связанным с августинским богословием своих соседей-кальвинистов. Когда он поступил в Лувенский католический университет (1602), то оказался в самом разгаре ожесточенных споров между партией иезуитов или схоластов и фракцией, придерживавшейся августинских взглядов Михаила Байуса на предопределение и божественную благодать. Янсен склонялся к августинцам. В промежутке между учебой в бакалавриате и профессорской деятельностью Янсен принял приглашение своего сокурсника Жана Дювержье де Оранна пожить с ним в Байонне. Они изучали святого Павла и святого Августина и согласились, что лучший способ защитить католицизм от голландских кальвинистов и французских гугенотов — это следовать августинскому акценту на благодати и предопределении, а также установить в среде католического духовенства и мирян строгий моральный кодекс, который посрамил бы нынешнюю распущенность двора и монастырей и легкомысленную этику иезуитов.

В 1616 году Янсен, будучи главой общежития голландских студентов в Лувене, напал на иезуитскую теологию свободы воли и проповедовал мистическое пуританство, сходное с пиетизмом, который формировался в Голландии, Англии и Германии. Он продолжил войну в качестве профессора экзегезы Священного Писания в Лувене и епископа Ипра. После смерти (1638) он оставил после себя не вполне законченный трактат «Августин», который вскоре после публикации в 1640 году стал доктринальной платформой Пор-Рояля и центром споров во французском католическом богословии на протяжении почти целого столетия.

Хотя книга заканчивалась реверансом в сторону Римской церкви, кальвинисты Нидерландов превозносили ее как самую суть кальвинизма. 17 Подобно Августину, Лютеру и Кальвину, Янсен полностью принимал предопределение: Бог еще до сотворения мира избрал тех мужчин и женщин, которые должны быть спасены, и определил тех, кто будет проклят; добрые дела людей, хотя и ценные, никогда не смогут заслужить спасение без помощи Божественной благодати; и даже среди хорошего меньшинства лишь немногие будут спасены. Католическая церковь не отреклась прямо от предопределения святого Павла и святого Августина, но она позволила ему уйти на задний план своего учения, как трудно совместимому с той свободой воли, которая казалась логически необходимой для моральной ответственности и идеи греха. Но воля человека не свободна, говорил Янсен; она утратила свою свободу в результате греха Адама; природа человека теперь испорчена невозможностью самоискупления; и только Божья благодать, заработанная смертью Христа, может спасти его. Иезуитская защита свободы воли казалась Янсену преувеличением роли добрых дел в обретении спасения и делала почти излишней искупительную смерть Христа. Кроме того, убеждал он, мы не должны слишком серьезно относиться к логике; разум — это способность, намного уступающая доверчивой, беспрекословной вере, так же как ритуальные обряды — это низшая форма религии по сравнению с непосредственным общением души с Богом.

Эти идеи пришли в Порт-Рояль через Дювержье, который тем временем стал аббатом Сен-Сирана. Увлеченный реформой теологии и морали и заменой внешней религии внутренней набожностью, месье де Сен-Сиран, как его теперь называли, приехал в Париж и вскоре (1636) был принят в качестве духовного руководителя монахинь в Порт-Рояль-де-Париж и одиночек в Порт-Рояль-де-Шамп; это двойное учреждение стало теперь голосом и образцом янсенизма во Франции. Ришелье счел реформатора беспокойным фанатиком и заключил его в тюрьму в Венсене (1638). Сен-Сирана освободили в 1642 году, но через год он умер от апоплексического удара.

Даже из своей тюрьмы он продолжал вдохновлять бесчисленное множество Арнаульдов. Антуан II, «Великий Арно», опубликовал в 1643 году трактат De la Fréquente Communion, в котором продолжил войну своего отца против иезуитов. Он не называл их по имени, но осуждал идею, которую, по его мнению, допускали некоторые исповедники, о том, что повторные грехи могут быть компенсированы частой исповедью и причастием. Иезуиты почувствовали, что нападение предназначалось им, и увеличили счет против Арнольдов. Предвидя неприятности, Антуан уехал из Парижа в Порт-Рояль-на-полях. В 1648 году монахини, напуганные Фрондой, также покинули столицу и вернулись в свой прежний дом. Солитари освободили комнаты и переехали в соседний фермерский дом, Лез Гранж.

Папа Урбан VIII уже осудил (1642) общую доктрину Августина Янсена. В 1649 году профессор Сорбонны попросил факультет осудить семь предложений, которые, по его словам, набирали слишком большую популярность. Вопрос был передан на рассмотрение Иннокентию X, и иезуиты воспользовались случаем, чтобы внушить Папе опасность янсенизма как кальвинистской теологии в католическом обличье. В конце концов они убедили его издать буллу Cum occasione (31 мая 1653 года), в которой осуждались как еретические пять положений, якобы взятых из «Августина»:

1. Существуют божественные предписания, которые добрые люди, хотя и желают, но совершенно не могут исполнить.

2. Ни один человек не может противостоять влиянию Божественной благодати.

3. Для того чтобы сделать человеческие действия достойными или иными, не требуется, чтобы они были освобождены от необходимости, а только свободны от ограничений.

4. Полупелагианская ересь заключалась в том, что человеческая воля была наделена способностью сопротивляться благодати или подчиняться ее влиянию.

5. Тот, кто говорит, что Христос умер или пролил Свою кровь за все человечество, — полупелагианин. 18

Эти предложения не были взяты дословно из «Августина»: они были сформулированы иезуитом как резюме учения этой книги. В качестве резюме они были вполне справедливы, 19 Но янсенисты утверждали, что эти положения как таковые не могут быть найдены у Янсена, хотя Арно лукаво предположил, что все они могут быть найдены у святого Августина. Тем временем книгу, похоже, никто не читал.

Антуан Арно был борцом. Он признавал непогрешимость папы в вопросах веры и морали, но не в вопросах фактов; и, по сути, он отрицал, что Янсен высказал осуждаемые положения. В 1655 году он снова перенес войну на иезуитов, опубликовав два «Письма к герцогу и пэру», в которых нападал на методы иезуитов в исповедальне, как он утверждал. В Сорбонне возникло предложение исключить его. Он подготовил свою защиту и прочитал ее своим друзьям в Порт-Рояле. Она не произвела на них впечатления. Среди них был новый приверженец по имени Блез Паскаль. Обратившись к нему, Арно умолял: «Вы, который молод, почему вы не можете ничего создать?» 20 Паскаль удалился в свою комнату и написал первое из «Провинциальных писем», ставшее классикой литературы и философии Франции. Мы должны внимательно выслушать Паскаля, ведь он был не только величайшим писателем французской прозы, но и самым блестящим защитником религии во всю эпоху Разума.

IV. ПАСКАЛЬ: 1623–62

1. Он сам

Его отец, Этьен Паскаль, был председателем суда помощников в Клермон-Ферране на юге центральной Франции. Его мать умерла через три года после его рождения, оставив старшую сестру Жильберту и младшую Жаклин. Когда Блезу было восемь лет, семья переехала в Париж. Этьен изучал геометрию и физику, причем достаточно успешно, чтобы заручиться дружбой Гассенди, Мерсенна и Декарта. Блез подслушивал некоторые из их встреч и уже в первый период своей жизни стал приверженцем науки. В возрасте одиннадцати лет он написал небольшой трактат о звуках, издаваемых колеблющимися телами. Отец решил, что увлечение мальчика геометрией повредит его остальным занятиям, и на некоторое время запретил ему заниматься математикой. Но однажды (как рассказывает история) Этьен обнаружил его пишущим на стене кусочком угля доказательство того, что три угла треугольника равны двум прямым углам; 21 После этого мальчику разрешили изучать Евклида. До шестнадцати лет он написал трактат о конических сечениях; большая его часть утрачена, но одна теорема стала неизгладимым вкладом в эту науку и до сих пор носит его имя. Декарт, которому показали рукопись, отказался верить, что это сочинение принадлежит не отцу, а сыну.

В том же 1639 году его хорошенькая сестра Жаклин, которой тогда было тринадцать лет, сыграла драматическую роль в жизни семьи. Отец вложил деньги в муниципальные облигации; Ришелье снизил процентную ставку по этим облигациям; Этьен критиковал его; кардинал пригрозил ему арестом; Этьен спрятался в Оверни. Но кардинал любил пьесы и девушек; перед ним поставили «Тираническую любовь» Скюдери с группой девушек, включая Жаклин; он был особенно доволен ее игрой; она воспользовалась случаем, чтобы попросить у него прощения для своего отца; он простил и назначил его интендантом Руана, столицы Нормандии. Туда семья переехала в 1641 году.

Именно там Блез, которому уже исполнилось девятнадцать, создал первую из нескольких вычислительных машин, некоторые из которых до сих пор хранятся в Парижской консерватории искусств и ремесел. Принцип их работы заключался в последовательности колес, каждое из которых было разделено на девять цифр и ноль, каждое из которых поворачивалось на одну десятую оборота за каждый полный оборот колеса, расположенного справа от него, и каждое показывало верхнюю цифру в прорези наверху. Машина могла только складывать и не была коммерчески применима, но она стоит во главе развития, которое сегодня поражает мир. Паскаль послал один из своих компьютеров Кристине Шведской с красноречивым письмом, в котором выражал свое восхищение. Она приглашала его ко двору, но он чувствовал себя слишком слабым для этого героического климата.

Молодого ученого очень заинтересовали опубликованные Торричелли опыты по определению веса атмосферы. Независимо от Торричелли, но, вероятно, по предложению Декарта, 22 Паскалю пришла в голову идея, что ртуть в трубке Торричелли будет подниматься на разную высоту в разных местах в зависимости от изменения атмосферного давления. Он обратился к своему шурину в Оверни с просьбой перенести трубку с ртутью на вершину горы и наблюдать на разных уровнях за разницей в высоте ртути в закрытой части трубки, другой конец которой был открыт для давления атмосферы. Флорин Перье выполнил просьбу: 19 сентября 1648 года вместе с несколькими друзьями он поднялся на гору Пюи-де-Дом, возвышающуюся на пять тысяч футов над городом Клермон-Ферран; там ртуть в трубке поднялась до уровня двадцать три дюйма, тогда как у основания горы она поднялась до двадцати шести дюймов. Этот эксперимент приветствовался во всей Европе как окончательное утверждение принципа и ценности барометра.

Слава Паскаля как ученого принесла ему (1648) побудительный призыв от, азартного игрока, сформулировать математику случайностей. Он принял вызов и вместе с Ферматом разработал исчисление вероятностей, которое теперь так выгодно входит в страховые таблицы болезней и смертности. На этом этапе его роста не было никаких признаков того, что он когда-нибудь перейдет от науки к религии или утратит веру в разум и эксперимент. В течение десяти лет он продолжал работать над научными проблемами, в основном математическими. В 1658 году он анонимно предложил приз за квадратуру циклоиды — кривой, прослеживаемой точкой на окружности, катящейся по прямой линии на плоскости. Решения были предложены Уоллисом, Гюйгенсом, Реном и другими; затем Паскаль под псевдонимом опубликовал свое собственное решение. Последовала полемика, в которой участники, включая Паскаля, вели себя не слишком философски.

Тем временем в его жизни на первый план вышли два основных фактора: болезнь и янсенизм. Уже в восемнадцать лет он страдал от нервного расстройства, которое не оставляло его без боли ни одного дня. В 1647 году приступ паралича настолько вывел его из строя, что он не мог передвигаться без костылей. У него болела голова, кишечник горел, ноги и ступни были постоянно холодными и требовали утомительных средств для циркуляции крови; он носил чулки, смоченные в бренди, чтобы согреть ноги. Отчасти для того, чтобы получить лучшее лечение, он вместе с Жаклин переехал в Париж. Его здоровье улучшилось, но нервная система была повреждена окончательно. Отныне он был подвержен усиливающейся ипохондрии, которая влияла на его характер и философию. Он стал раздражительным, подверженным приступам гордого и властного гнева, и редко улыбался. 23

Его отец всегда был набожным, даже строгим католиком, несмотря на свои научные увлечения, и учил своих детей, что религиозная вера — это их самое ценное достояние, нечто, находящееся далеко за пределами досягаемости или суждения хрупких человеческих способностей к рассуждению. В Руане, когда отец был серьезно ранен, его успешно лечил врач-янсенист; благодаря этому контакту янсенистский оттенок окрасил веру семьи. Когда Блез и Жаклин переехали в столицу, они часто посещали мессу в Порт-Рояль-де-Париж. Жаклин хотела поступить в монастырь в качестве монахини, но ее отец не мог заставить себя отпустить ее из своей повседневной жизни. Он умер в 1651 году, и вскоре после этого Жаклин стала монахиней в Порт-Руаяль-де-Шамп. Ее брат тщетно пытался отговорить ее.

Некоторое время они вели спор о разделе своего наследства. Когда все было улажено, Блез оказался и богат, и свободен — состояние, враждебное святости. Он снял роскошно обставленный дом, укомплектовал его многочисленной прислугой и разъезжал по Парижу в карете, запряженной четверкой или шестеркой лошадей. 24 Временное выздоровление вызвало у него обманчивую эйфорию, которая повернула его от благочестия к удовольствиям. Мы не должны осуждать его за несколько лет, проведенных «в миру» (1648–54), когда он наслаждался обществом парижских умников и игр и красавиц, а в течение некоторого времени увлекался в Оверни дамой, красивой и образованной, «Сафо из сельской местности». 25 Примерно в это время он написал «Discours sur les passions de l'amour» и, по-видимому, подумывал о браке, который позже охарактеризует как «самое низкое из условий жизни, дозволенных христианину». 26 Среди его друзей было несколько либертинов, сочетавших свободные нравы со свободомыслием. Возможно, через них Паскаль заинтересовался Монтенем, чьи «Эссе» теперь глубоко вошли в его жизнь. Их первое влияние, вероятно, склонило его к религиозным сомнениям.

Жаклин, узнав о его новом легкомыслии, упрекала его и молилась за его исправление. Для его эмоциональной натуры было характерно, что несчастный случай подкрепил ее молитвы. Однажды, когда он ехал по Пон-де-Нейи, четыре лошади испугались и перемахнули через парапет в Сену. Карета едва не последовала за ними; к счастью, вожжи порвались, и карета наполовину повисла над краем. Паскаль и его друзья выбрались наружу, но чувствительный философ, напуганный близостью смерти, потерял сознание и пролежал без сознания некоторое время. Придя в себя, он почувствовал, что ему было видение Бога. В экстазе страха, раскаяния и благодарности он записал свое видение на пергаменте, который отныне носил зашитым в подкладку своего пальто:

Год благодати 1654.

Понедельник, 23 ноября… примерно с половины шестого вечера до получаса после полуночи.

Поздний

Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, а не философов и ученых.

Уверенность, уверенность, чувство, радость, покой.

Бог Иисуса Христа…

Его нельзя найти иначе, как через Евангелие.

Величие человеческой души.

Отче, мир никогда не знал Тебя, но я познал Тебя.

Радость, радость, радость, слезы радости.

Боже мой, неужели Ты оставишь меня?.

Иисус Христос

Иисус Христос…

Я был отделен от Него, я бежал от Него, отрекся от Него, распял Его.

Пусть я никогда не разлучаюсь с Ним.

Примирение сладостно и совершенно. 27

Он возобновил свои визиты в Порт-Рояль и к Жаклин, радуя ее сердце своим новым настроением смирения и покаяния. Он слушал проповеди Антуана Синглина. В декабре 1654 года он стал членом общины Порт-Рояля. 28 В январе он долго беседовал там с Сэси, который взялся убедить его в поверхностности науки и бесполезности философии. Арно и Николь обнаружили в новобранце пыл обращения и литературное мастерство, которые показались им провиденциальным инструментом, вложенным в их руки для защиты Порт-Рояля от врагов. Они умоляли его посвятить свое перо ответам иезуитам, которые пытались сделать янсенизм грехом. Он ответил с таким блеском и силой, что Общество Иисуса и по сей день чувствует его укор.

2. Провинциальные письма

23 и 29 января 1656 года Паскаль опубликовал первую и вторую части того, что он назвал «Письма Луи де Монтальта провинциалу своих друзей и РР» (Lettres écrites par Louis de Montalte à un provincial de ses amis, et aux RR. PP. Jésuites, sur la morale et la politique de ces Pères — «Письма, написанные Луи де Монтальтом» (вымышленное имя) «другу-провинциалу и преподобным отцам-иезуитам, об их этике и политике». Схема была хитроумной: она выдавала себя за сообщение парижанина другу в провинции о моральных и теологических проблемах, волновавших тогда интеллектуальные и религиозные круги столицы. Арно и Николь помогали Паскалю с фактами и ссылками; Паскаль, сочетая пыл новообращенного с остроумием и блеском человека из мира, обеспечил стиль, который достиг нового уровня во французской прозе.

Первые письма были направлены на поддержку общественностью янсенистских взглядов на благодать и спасение, которые отстаивал Арно; они были призваны повлиять на Сорбонну против предложения об исключении Арно. Это им не удалось; Арно был торжественно разжалован и исключен (31 января). Неудача побудила Паскаля и Арно напасть на иезуитов как на людей, подрывающих нравственность распущенностью своих исповедников и лазейками в их казуистике. Они исследовали книги Эскобара и других иезуитов и осудили доктрины «вероятностного подхода», «направления намерения» и «мысленной оговорки»; осуждалось даже приспособление иезуитами-миссионерами христианской теологии к китайскому культу предков 29- хотя в них не было прямого обвинения в том, что иезуиты оправдывали средства целями. По мере того как письма продолжались, и Арно раскрывал Паскалю все больше и больше казуистики Эскобара, страсть новообращенного росла. После десятого письма он отказался от фикции парижанина, пишущего провинциалу; теперь он говорил от своего лица и обращался к иезуитам напрямую, с возмущенным красноречием и саркастическим остроумием. Иногда на написание одного письма у него уходило двадцать дней, а затем он спешил отдать его в типографию, чтобы интерес публики не угас. Он дал уникальное извинение за длину письма XVI: «У меня не было времени сделать его короче». 30 В восемнадцатом и последнем письме (24 марта 1657 года) он бросил вызов самому Папе. Александр VII издал (16 октября 1656 года) очередное осуждение янсенизма; Паскаль напомнил своим читателям, что папский суд может ошибиться, как (по его мнению) это произошло в случае с Галилеем. 31 Папа осудил письма (6 сентября 1657 года), но вся образованная Франция их читала.

Были ли они справедливы по отношению к иезуитам? Правильно ли цитируются отрывки из произведений иезуитов? «Совершенно верно, — говорит один ученый рационалист, — что уточняющие фразы иногда были неправильно опущены, несколько фраз были неправильно переведены, а сжатие длинных отрывков в короткие предложения в нескольких случаях имело эффект несправедливости»; но, добавляет он, «эти случаи относительно немногочисленны и несущественны»; 32 и в настоящее время общая точность отрывков признана. 33 Следует, однако, признать, что Паскаль вырвал из контекста наиболее тревожные и сомнительные места некоторых казуистов и привел часть публики к преувеличенному мнению, что эти юристы-богословы замышляют разрушить мораль христианства. Вольтер высоко оценил превосходство «Писем» как литературы, но считал, что «вся книга покоится на ложном основании. Автор искусно приписал всему Обществу экстравагантные идеи нескольких испанских и фламандских иезуитов». 34 от которых отличались многие другие иезуиты. Д'Алембер сожалел, что Паскаль не высмеял и янсенистов, ведь «шокирующая доктрина Янсена и Сен-Сирана давала не меньше поводов для насмешек, чем податливая доктрина Молины, Тамбурина и Васкеса» 35. 35

Влияние «Письма» было огромным. Они не привели к немедленному ослаблению власти иезуитов — конечно, не в отношении короля, — но они настолько пристыдили эксцессы казуистов, что сам Александр VII, продолжая выступать против янсенизма, осудил «лаксизм» и приказал пересмотреть казуистические тексты (1665–66 гг.). 36 Именно «Письма» придали слову «казуистика» оттенок хитроумных тонкостей, защищающих неправильные действия или идеи. Тем временем во французской литературе появился шедевр стиля. Казалось, будто Вольтер жил за столетие до него — ведь здесь были и задорное остроумие, и резкая ирония, и скептический юмор, и страстная инвектива Вольтера, а в поздних письмах — та теплая обида на несправедливость, которая избавила Вольтера от статуса энциклопедии персифляжа. Сам Вольтер назвал «Письма» «лучшей книгой из всех, что были написаны во Франции»; 37 а самый проницательный и разборчивый из всех критиков считал, что Паскаль «изобрел прекрасную прозу во Франции». 38 Боссюэ, когда его спросили, какую книгу он предпочел бы написать, если бы не написал свою собственную, ответил: «Провинциальные письма Паскаля». 39

3. В защиту веры

Паскаль вернулся в Париж в 1656 году, чтобы проконтролировать публикацию «Писем», и прожил там все оставшиеся шесть лет. Он не оставил мир; в год своей смерти он участвовал в организации регулярного автобусного сообщения в столице — зародыша нынешней сети омнибусов. Но произошли два события, которые возродили его благочестие и привели к его кульминационному вкладу в литературу и религию. 15 марта 1657 года иезуиты добились от королевы-матери приказа закрыть школы солитеров и запретить прием новых членов в Порт-Рояль. Приказ был мирно исполнен; детей, среди которых теперь был и Расин, разослали по домам друзей, а учителя с грустью разошлись по домам. Девять дней спустя (дата последнего из «Провинциальных писем») в часовне беспокойного женского монастыря произошло явное чудо. Десятилетняя племянница Паскаля, Маргарита Перье, страдала от болезненного лахримального свища, который источал шумный гной через глаза и нос. Родственник мадам Анжелики подарил Порт-Роялю то, что, по его словам, было шипом из короны, которым мучили Христа. 24 марта монахини в торжественной обстановке и с пением псалмов положили шип на алтарь. Каждая по очереди целовала реликвию, а одна из них, увидев Маргариту среди молящихся, взяла шип и прикоснулась им к больному месту девушки. Вечером Маргарита с удивлением отметила, что глаз больше не болит; ее мать была поражена, не обнаружив никаких признаков свища; вызванный врач сообщил, что выделения и припухлость исчезли. Он, а не монахини, распространил информацию о том, что он назвал чудесным исцелением. Семь других врачей, ранее знавших о свище Маргариты, подписались под заявлением, что, по их мнению, произошло чудо. Епархиальные чиновники провели расследование, пришли к такому же выводу и разрешили провести мессу Te Deum в Порт-Рояле. Толпы верующих пришли посмотреть и поцеловать шип; весь католический Париж признал чудо; королева-мать приказала прекратить все преследования монахинь; солитарки вернулись в Ле-Гранж. (В 1728 году папа Бенедикт XIII сослался на этот случай как на доказательство того, что век чудес не прошел). Паскаль сделал себе гербовую эмблему в виде глаза, окруженного терновым венцом, с надписью Scio cui credidi- «Я знаю, кому я поверил». 40

Теперь он решил написать в качестве своего последнего завещания тщательно продуманную защиту религиозной веры. Все, на что у него хватало сил, — это записывать отдельные мысли и группировать их в примерном, но показательном порядке. Затем (1658) его старые болезни вернулись, причем с такой силой, что он так и не смог придать этим записям последовательность или структурную форму. После его смерти его преданный друг герцог де Роаннез и ученые из Порт-Рояля отредактировали и опубликовали материал под названием Pensées de M. Pascal sur la réligion, et sur quelques autres sujets (1670). Они опасались, что, поскольку Паскаль оставил эти фрагментарные «мысли», они могут привести скорее к скептицизму, чем к благочестию; они скрыли скептические фрагменты и изменили некоторые из остальных, чтобы король или церковь не обиделись; 41 Ведь к тому времени гонения на Пор-Рояля прекратились, и редакторы не хотели возобновления споров. Только в XIX веке «Сочинения» Паскаля были опубликованы в полном и аутентичном тексте.

Если мы рискнем навязать им определенный порядок, то отправной точкой для них станет астрономия Коперника. Слушая Паскаля, мы вновь ощущаем, какой огромный удар наносила коперниканско-галилеевская астрономия по традиционной форме христианства.

Пусть человек созерцает природу во всем ее полном и возвышенном величии; пусть он отбросит от себя ничтожные предметы, которые его окружают; пусть он смотрит на этот пылающий свет, поставленный как вечная лампа, чтобы освещать мир; пусть земля кажется ему лишь точкой в огромном круге, который описывает эта звезда, и пусть он удивляется, что эта огромная окружность сама является лишь пятнышком с точки зрения звезд, которые движутся по небосводу. И если наше зрение остановилось на этом, пусть воображение устремится дальше. Весь этот видимый мир — лишь незаметный элемент в великом лоне природы. Ни одна мысль не может проникнуть так далеко. Это бесконечная сфера, центр которой находится везде, а окружность — нигде. 42 Это самая ощутимая черта всемогущества Бога, так что наше воображение теряет себя в этой мысли.

И Паскаль добавляет в знаменитой строке, характерной для его философской чувствительности: «Вечная тишина этих бесконечных пространств пугает меня». 43

Но есть и другая бесконечность — бесконечно малая, бесконечная теоретическая делимость «неразрезаемого» атома: до какого бы ничтожного минимума мы ни уменьшали что-либо, мы не можем не верить, что и у него есть части, меньшие, чем он сам. Наш разум в недоумении и ужасе колеблется между бесконечно огромным и бесконечно малым.

Тот, кто увидит себя таким, испугается самого себя и, ощутив себя зажатым… между этими двумя безднами — бесконечностью и ничто, — затрепещет… и будет скорее склонен созерцать эти чудеса в тишине, чем самонадеянно исследовать их. Ведь в конце концов, что такое человек в природе? Ничто по отношению к бесконечному, все по отношению к ничто, нечто среднее между ничем и всем. Человек бесконечно далек от постижения крайностей, и конец, и начало, и принцип вещей непобедимо скрыты в непроницаемой тайне; он одинаково неспособен увидеть ничто, из которого он был извлечен, и бесконечность, в которую он вовлечен. 44*

Таким образом, наука — это глупое предположение. Она основана на разуме, который опирается на органы чувств, обманывающие нас сотней способов. Она ограничена узкими рамками, в которых действуют наши органы чувств, и тленной краткостью плоти. Предоставленный самому себе, разум не может понять или предложить прочную основу для морали, семьи или государства, не говоря уже о постижении истинной природы и порядка мира, не говоря уже о постижении Бога. В обычаях, даже в воображении и мифах больше мудрости, чем в разуме, и «самый мудрый разум принимает за свои собственные принципы те, которые воображение человека повсюду необдуманно вводит». 46 Существует два вида мудрости: мудрость простого и «невежественного» народа, который живет мудростью традиции и воображения (ритуала и мифа), и мудрость мудреца, который пробился сквозь науку и философию, чтобы осознать свое невежество. 47 Поэтому «ничто так не соответствует разуму, как отречение от него», а «высмеивать философию — значит быть настоящим философом». 48

Поэтому Паскаль считал неразумным опирать религию на разум, как это пытались сделать даже некоторые янсенисты. Разум не может доказать ни Бога, ни бессмертия; в обоих случаях доказательства слишком противоречивы. Библия также не может служить окончательным основанием веры, поскольку в ней много двусмысленных или неясных мест, а пророчества, которые благочестие толкует как указание на Христа, могли иметь совсем другое значение. 49 Более того, Бог в Библии говорит через образы, буквальный смысл которых вводит в заблуждение, а истинное значение понимают только те, кто благословлен Божественной благодатью. «Мы ничего не поймем в делах Божьих, если не примем за принцип, что Он желает ослепить одних и просветить других». 50 (Здесь Паскаль, похоже, воспринимает буквально историю о том, как Яхве ожесточил сердце фараона).

Везде, где мы полагаемся на разум, мы находим непостижимое. Кто может понять в человеке союз и взаимодействие явно материального тела и явно нематериального разума? «Нет ничего столь немыслимого, как то, что материя должна осознавать себя». 51 Философы, овладевшие своими страстями, говорят: «Какая материя может это сделать?» 52 И природа человека, в которой смешались ангел и животное, 53 повторяет противоречие разума и тела и напоминает нам о химере, которая в греческой мифологии была козой с головой льва и змеиным хвостом.

Что за химера — человек! Новинка, чудовище, хаос, противоречие, вундеркинд! Судья всех вещей и неразумная норма земли; хранилище истины и сточная канава ошибок и сомнений; слава и отбросы вселенной. Кто распутает эту путаницу? 54

Нравственный человек — это загадка. В нем проявляются или скрываются все виды порока. «Человек — это только маскировка, лжец и лицемер, как для себя, так и для других». 55 «Все люди от природы ненавидят друг друга; в мире не может быть четырех друзей». 56 «Как пусто сердце человека и как полно экскрементов!» 57 И какое бездонное, ненасытное тщеславие! «Мы никогда не отправились бы в путешествие по морю, если бы не надеялись потом рассказать об этом. Мы теряем жизнь от радости, когда люди говорят об этом. Даже философы мечтают о поклонниках». 58 И все же величие человека заключается в том, что из своей злобы, ненависти и тщеславия он создал свод законов и морали, чтобы контролировать свое зло, а из своей похоти извлек идеал любви. 59

Страдания человека — еще одна загадка. Почему Вселенная так долго трудилась над созданием вида, столь хрупкого в своем счастье, столь подверженного боли в каждом нерве, горю в каждой любви, смерти в каждой жизни? И все же «величие человека велико в том, что он знает себя несчастным». 60

Человек — всего лишь тростник, самое слабое существо в природе; но он — мыслящий тростник.* Всей вселенной не нужно вооружаться, чтобы сокрушить его; достаточно пара, капли воды, чтобы убить его. Но когда вселенная сокрушит его, человек все равно будет благороднее того, кто его убивает, потому что он знает, что умирает, а о его победе вселенная ничего не знает. 61

Ни одна из этих загадок не находит ответа в разуме. Если мы доверимся только разуму, то обречем себя на пирронизм, который будет сомневаться во всем, кроме боли и смерти, а философия в лучшем случае станет рационализацией поражения. Но мы не можем поверить, что судьба человека такова, какой ее видит разум, — бороться, страдать и умирать, порождая других бороться, страдать и умирать, поколение за поколением, бесцельно, глупо, в смешном и избыточном ничтожестве. В глубине души мы чувствуем, что это не может быть правдой, что было бы величайшим из всех богохульств думать, что жизнь и вселенная не имеют смысла. Бог и смысл жизни должны ощущаться сердцем, а не разумом. «У сердца есть свои причины, которых не знает разум». 62 и мы правильно делаем, что прислушиваемся к своему сердцу, «возлагаем веру на чувство». 63 Ибо всякая вера, даже в практических вопросах, есть форма воли, направление внимания и желания». (Мистический опыт глубже, чем свидетельства органов чувств или доводы разума.

Какой же ответ дает чувство на загадки жизни и мысли? Ответ — религия. Только религия может вернуть смысл жизни и благородство человеку; без нее мы все глубже погружаемся в душевное разочарование и смертную тщету. Религия дает нам Библию; Библия рассказывает нам о грехопадении человека; только первородный грех может объяснить странный союз в человеческой природе ненависти и любви, звериной злобы и нашей жажды искупления и Бога. Если мы позволим себе поверить (каким бы абсурдным это ни казалось философам), что человек начал с божественной благодати, что он лишился ее в результате греха и что он может быть искуплен только божественной благодатью через распятого Христа, то мы обретем душевный покой, который никогда не дается философам. Тот, кто не может верить, проклят, ибо своим неверием он показывает, что Бог не решил дать ему благодать.

Вера — это разумное пари. Если допустить, что вера не может быть доказана, то какой вред вы понесете, если поставите на ее истинность, а она окажется ложной? «Вы должны заключать пари, это необязательно. Давайте взвесим, что мы выиграем и что потеряем, если поставим на то, что Бог существует… Если вы выиграете, вы выиграете все; если вы проиграете, вы не потеряете ничего. Тогда без колебаний ставьте на то, что Он существует». 64 Если поначалу вам трудно поверить, следуйте обычаям и ритуалам Церкви, как если бы вы верили. «Освящайте себя святой водой, совершайте мессы и так далее; простым и естественным путем это заставит вас поверить и отупит вас» (cela vous fera croire, et vous abêtira) — успокоит ваш горделиво-критический интеллект. 65 Ходите на исповедь и причастие; вы найдете в этом облегчение и укрепление. 66

Мы совершаем несправедливость по отношению к этой исторической апологии, позволяя ей закончиться на столь негероической ноте. Мы можем быть уверены, что Паскаль, когда он верил, делал это не как азартный игрок, а как душа, озадаченная и измученная жизнью, смиренно признавая, что его интеллект, блеск которого поражал друзей и врагов, не подходит для Вселенной, и находя в вере единственный способ придать смысл и прощение своей боли. «Паскаль болен, — сказал Сент-Бёв, — и мы должны всегда помнить об этом, читая его». 67 Но Паскаль ответил бы на это: Разве не все мы больны? Пусть тот, кто совершенно счастлив, отвергнет веру. Пусть отвергнет ее тот, кто довольствуется тем, что жизнь не имеет смысла, кроме беспомощной траектории от грязного рождения до мучительной смерти.

Представьте себе несколько человек в цепях, и все они приговорены к смерти; каждый день кого-то из них душат на глазах у остальных; те, кто остался, видят свое состояние в состоянии этих товарищей, смотрят друг на друга с печалью и без надежды, каждый ожидает своей очереди. Такова картина состояния человека. 68

Как мы можем искупить эту непристойную бойню, называемую историей, кроме как веря, с доказательствами или вопреки им, что Бог в конце концов исправит все ошибки?

Паскаль спорил так серьезно, потому что так и не смог оправиться от сомнений, внушенных ему Монтенем, либертенами его «лет в миру» и безжалостным нейтралитетом природы между «злом» и «добром».

Вот что я вижу и что меня беспокоит. Я смотрю по сторонам и везде вижу лишь неясность. Природа не предлагает мне ничего, что не вызывало бы сомнений и тревоги. Если бы я не видел никаких признаков божественного, я бы закрепился в отрицании. Если бы я повсюду видел признаки Творца, я бы мирно почивал в вере. Но, видя слишком много, чтобы отрицать [Его], и слишком мало, чтобы уверить меня, я нахожусь в жалком состоянии и сто раз желал бы, чтобы, если Бог поддерживает природу, она открыла бы Его без двусмысленности». 69

Именно эта глубокая неопределенность, парализующая способность видеть обе стороны, делает Паскаля очаровательным как для верующего, так и для сомневающегося. Этот человек ощутил гневную обиду атеиста на зло и веру верующего в торжество добра; он прошел через интеллектуальные извилины Монтеня и Шаррона к счастливому смирению святого Франциска Ассизского и святого Фомы Кемпийского. Именно этот крик из глубины сомнений, эта отчаянная борьба за веру против смерти делают «Послания» самой красноречивой книгой французской прозы. И снова, в третий раз в XVII веке, философия становится литературой, но не с холодной язвительностью Бэкона, не с вкрадчивой близостью Декарта, а с эмоциональной силой поэта, чувствующего философию, пишущего к собственному сердцу в собственной крови. На вершине классической эпохи возник этот романтический призыв, достаточно сильный, чтобы пережить Буало и Вольтера и быть услышанным через столетие Руссо и Шатобрианом. Здесь, в утро века Разума, в те самые десятилетия, когда жили Хкббс и Спиноза, разум нашел претендента в умирающем человеке.

В последние годы жизни, по словам его сестры мадам Перье, Паскаль страдал от «постоянных и все усиливающихся болезней». 70 Он пришел к мысли, что «болезни — это естественное состояние христиан». 71 Иногда он приветствовал свои боли, считая, что они отвлекают его от искушений. «Час боли, — говорил он, — лучший учитель, чем все философы вместе взятые». 72 Он отказался от всех удовольствий, занялся аскезой, порол себя поясом, утыканным железными шипами. 73 Он упрекал мадам Перье за то, что она позволяла своим детям ласкать ее. Он выступил против брака ее дочери, заявив, что «в глазах Бога брачное состояние не лучше язычества». 74 Он не позволял никому в своем присутствии говорить о женской красоте.

В 1662 году, в качестве одного из многочисленных благотворительных актов, он взял к себе в дом бедную семью. Когда один из детей заболел оспой, Паскаль, вместо того чтобы попросить семью уйти, переехал в дом своей сестры. Вскоре после этого он лег в постель, мучимый коликами. Он составил завещание, оставив почти половину своего состояния бедным. Он исповедовался священнику и принял виатикум. Он умер после сильных судорог, 19 августа 1662 года, на сороковом году жизни. При вскрытии тела было обнаружено, что его желудок и печень больны, а кишечник гангренозен. 75 Его мозг, по словам врачей, «был чрезвычайно обилен, его вещество было твердым и сгущенным», но только один из черепных швов был правильно закрыт, что, возможно, объясняло его ужасные головные боли. На коре головного мозга были две впадины, «такие большие, как будто сделанные пальцами, помещенными в воск». 76 Он был похоронен в церкви своего прихода, Сент-Этьен-дю-Мон.

V. ПОРТ-РОЯЛЬ; 1656–1715 ГГ

Провинциальные письма усилили решимость иезуитов и епископов подавить янсенизм как замаскированный протестантизм. По настоянию французских епископов папа Александр VII издал (6 октября 1656 года) буллу, требующую от всех французских церковников подписаться под следующим формуляром:

Я искренне подчиняюсь конституции папы Иннокентия X от 31 мая 1653 года в соответствии с ее истинным смыслом, который был определен конституцией нашего святого отца, папы Александра VII, от 6 октября 1656 года. И я признаю, что по совести обязан подчиняться этим конституциям; и я осуждаю сердцем и устами доктрину «Пяти предложений» Корнелиса Янсена, содержащуюся в его книге под названием «Августин».

Мазарин воздержался от принудительного подписания этого формуляра, но 13 апреля 1661 года, вскоре после смерти Мазарина, Людовик XIV обнародовал этот приказ. Дружественный епархиальный викарий предварил формуляр примирительным заявлением. В таком виде Арно и Солитеры подписали его и посоветовали монахиням Порт-Рояля сделать то же самое. Мадам Анжелика, прикованная к постели водянкой, отказалась и продолжала упорствовать до самой своей смерти 6 августа 1661 года в возрасте семидесяти лет. Паскаль и его сестра Жаклин, ставшая теперь супретрицей, также отказались. «Поскольку епископы обладают смелостью только девушек, — говорила Жаклин, — девушки должны обладать смелостью епископов». 77 Наконец все оставшиеся в живых монахини подписали договор; но Жаклин, измученная долгим сопротивлением, умерла 4 октября в возрасте тридцати шести лет, а Паскаль последовал за ней через год.

Тем временем король отказался от примирительной преамбулы и настоял на том, чтобы монахини подписали формуляр без каких-либо дополнений или изменений. Тех немногих, кто сделал это, перевели в Порт-Рояль в Париже. Подавляющее большинство монахинь, во главе с мадам Аньес, заявили, что не могут по совести подписать документ, столь противоречащий их убеждениям. В августе 1665 года архиепископ лишил семьдесят монахинь и четырнадцать их сестер-мирянок права принимать таинства и запретил им иметь какие-либо связи с внешним миром. В течение следующих трех лет сочувствующий священник поднимался на стены Порт-Рояль-де-Шамп, чтобы передать виатикум умирающим монахиням. В 1666 году Саси, Леметр и еще трое одиночек были арестованы по приказу короля. Арно, переодетый в парик и шпагу, был укрыт герцогиней де Лонгвиль, которая лично ждала его во время его укрытия. 78 Она и другие титулованные дамы встали на защиту монахинь; они убедили Людовика смягчить наказание, и в 1668 году папа Климент IX издал новую буллу, столь мудрую и двусмысленную, что все стороны могли принять ее. Заключенные были освобождены, рассеянные монахини восстановлены в Порт-Рояль-де-Шамп; вновь зазвонили колокола, молчавшие три года. Арно был дружелюбно принят королем и написал книгу против кальвинистов. Николь, однако, написал еще одну книгу против иезуитов.

Этот «Церковный мир» продлился одиннадцать лет. Затем госпожа де Лонгвиль умерла, и мир умер вместе с ней. Король старел, а его победы превращались в поражения, его религия превратилась в путаницу фанатизма и страха. Неужели Бог наказывает его за терпимость к ереси? Его неприязнь к янсенизму приобрела личный оттенок. Когда месье Фонтпертюи был рекомендован на должность, Людовик отверг его как подозреваемого в янсенизме, но когда его заверили, что этот человек просто атеист, он подтвердил его кандидатуру. 79 Он так и не смог простить монахиням, что они нарушили его приказ подписать неразбавленный формуляр. Чтобы обеспечить скорейшее исчезновение этого очага недовольства, он запретил ему принимать новых членов. Он обратился к Клименту XI с просьбой выступить с недвусмысленным осуждением янсенизма; после двух лет уговоров Папа изрек буллу Vineam Domini (1705). К тому времени в Порт-Рояле оставалось всего двадцать пять монахинь, самой молодой из которых было шестьдесят лет. Король с нетерпением ждал их смерти.

В 1709 году иезуит Мишель Телье в возрасте шестидесяти шести лет сменил Пьера Ла Шеза на посту королевского духовника. Он убеждал Людовика, которому уже исполнился семьдесят один год, что вечная судьба его души зависит от немедленного и полного уничтожения Порт-Рояля. Многие представители светского духовенства, включая Луи Антуана де Ноайля, архиепископа Парижского, протестовали против такой поспешности, но король их переубедил. 29 августа 1709 года аббатство было окружено войсками; монахиням предъявили грамоту, предписывающую разойтись без промедления; им дали пятнадцать минут, чтобы собрать свои вещи. Их крики и слезы ничего не дали. Их погрузили в кареты и разбросали по разным конформистским монастырям на расстоянии от 60 до 150 миль. В 1710 году здания знаменитого женского монастыря были снесены до основания.

Янсенизм выжил, Арно и Николь умерли в изгнании во Фландрии (1694–95), но в 1687 году Паскье Кеснель, священник Парижской оратории, защищал янсенистское богословие в книге «Моральные размышления о Новом Завете» (Réflexions morales sur le Nouveau Testament). Заключенный в тюрьму (1703), он бежал в Амстердам, где основал янсенистскую церковь. Поскольку его книга получила большую поддержку среди французского светского духовенства, Людовик побудил Климента XI издать буллу Unigenitus (8 сентября 1713 года), в которой осуждались 104 положения, приписываемые Кеснелю. Многие французские прелаты возмутились буллой как папским вмешательством в дела Галликанской церкви, и янсенизм слился с возрождением галликанского движения. Когда Людовик XIV умер, янсенистов во Франции было больше, чем когда-либо прежде. 80

Сегодня нам трудно понять, почему нация должна была разделиться, а король так разволноваться из-за заумных проблем божественной благодати, предопределения и свободы воли; мы забываем, что религия тогда была так же важна, как сейчас кажется политика. Янсенизм стал последней попыткой Реформации во Франции и последней вспышкой Средневековья. В исторической перспективе он представляется скорее реакцией, чем продвижением. Но в некоторых аспектах его влияние было прогрессивным. Некоторое время он боролся за свободу вероисповедания, хотя во времена Вольтера мы найдем его более нетерпимым, чем папство. 81 Она сдерживала эксцессы казуистики. Его нравственный пыл был полезным противовесом политике конфессиональной мягкости, которая, возможно, способствовала падению французской морали. Его образовательное влияние было хорошим; малые школы были лучшими для своего времени. Его литературное влияние проявилось не только в Паскале, но и в Корнеле, и ярко в Расине, ученике и историке Порт-Рояля. Его философское влияние было косвенным и непреднамеренным: его концепция Бога, проклявшего на вечные муки большую часть человеческого рода — включая всех некрещеных детей, всех магометан и всех евреев, — возможно, в какой-то мере подтолкнула Вольтера и Дидро к восстанию против всей христианской теологии.

VI. КОРОЛЬ И ГУГЕНОТЫ: 1643–1715 ГГ

Король еще не спас свою душу, ведь во Франции насчитывалось 1 500 000 протестантов. Мазарин продолжил и развил политику Ришелье по защите религиозной свободы гугенотов до тех пор, пока они оставались политически послушными. Кольбер понимал, насколько ценной была их роль в торговле и промышленности Франции. В 1652 году Людовик подтвердил Нантский эдикт (1598) своего деда Генриха IV, а в 1666 году он выразил признательность за верность гугенотов во время Фронды. Но его огорчало, что единство Франции не может быть не только религиозным, но и политическим; около 1670 года он написал зловещий отрывок в своих мемуарах:

Что касается огромного числа моих подданных, исповедующих так называемую реформатскую религию, то это зло… …на которое я смотрю с печалью… Мне кажется, что те, кто хотел прибегнуть к насильственным средствам, не знали природы этого зла, вызванного отчасти теплотой умов, которую нужно оставить и незаметно угасить, вместо того чтобы возбуждать ее заново столь сильными противоречиями. Я полагал, что наилучшим средством для постепенного ослабления гугенотов моего королевства было бы, во-первых, не стеснять их никакими новыми строгостями, заставить соблюдать по отношению к ним то, что они получили от моих предшественников, но не давать им ничего сверх этого и даже ограничить его исполнение самыми узкими пределами, какие только могут позволить справедливость и благопристойность». 82

В этом есть атмосфера искренней нетерпимости. Это взгляд абсолютного короля, который взял у Боссюэ девиз Un roi, une loi, une foi- «Один король, один закон, одна вера». Это уже не терпимость Ришелье, который назначал на должности способных людей любого вероисповедания; Людовик заявляет, что будет назначать на должности только добрых католиков и надеется таким образом способствовать обращению в христианство.

Сама церковь никогда не одобряла веротерпимость, гарантированную Нантским эдиктом. Собрание духовенства в 1655 году призвало к более строгому толкованию эдикта; собрание 1660 года попросило короля закрыть все гугенотские колледжи и больницы, а также исключить гугенотов из государственных должностей; Ассамблея 1670 года рекомендовала считать детей, достигших семилетнего возраста, способными отречься от гугенотской ереси, а тех, кто отрекается, отстранять от родителей; в 1675 году ассамблея потребовала объявить смешанные браки недействительными, а потомство от таких браков — незаконнорожденным. 83 Благочестивые и добросердечные священники, такие как кардинал де Берюлль, утверждали, что насильственное подавление со стороны государства — единственный практический способ борьбы с протестантизмом. 84 Один за другим прелаты убеждали короля в том, что стабильность его правительства зиждется на социальном порядке, который зиждется на морали и который рухнет без поддержки государственной религии. К аргументам присоединились миряне-католики. Магистраты докладывали о неприятных конфликтах между соперничающими конфессиями в городах — нападениях католиков на протестантские церкви, похороны и дома и ответных мерах протестантов.

Людовик, вопреки своей натуре, понемногу поддавался этой кампании. Постоянно нуждаясь в деньгах на войну и элегантность, он обнаружил, что духовенство предлагает ему значительные субсидии при условии принятия их взглядов. Другие факторы подталкивали его в том же направлении. Он побуждал — подкупал — Карла II повернуть Англию к католицизму; как же он мог тем временем допустить протестантизм во Франции? Разве протестанты не согласились с принципом Cuius regio eius religio — религия правителя должна быть обязательной для его подданных — в Аугсбургском мире (1555 г.) и в последующие годы? Разве протестантские правители в Германии и Соединенных провинциях не изгоняли семьи, отвергавшие религию князя?

С самого начала своего активного правления Людовик — или его министры с его согласия — издал ряд указов, направленных на полную отмену эдикта о веротерпимости. В 1661 году он объявил вне закона протестантские богослужения на большей части провинции Гекс, расположенной недалеко от швейцарской границы, на том основании, что Гекс был присоединен к Франции после принятия эдикта; однако в этой провинции насчитывалось семнадцать тысяч протестантов и только четыреста католиков. 85 В 1664 году продвижение по карьерной лестнице в гильдиях было особенно затруднено для всех, кроме католиков. 86 В 1665 году мальчикам четырнадцати и девочкам двенадцати лет было разрешено принять переход в католичество и покинуть своих родителей, которые впоследствии должны были выплачивать им ренту на содержание. 87 В 1666 году гугенотам было запрещено основывать новые колледжи или содержать академии для обучения молодых дворян. В 1669 году эмиграция гугенотов стала караться арестом в случае их поимки и конфискацией имущества; 88 а каждый, кто помогал гугенотам эмигрировать, подлежал пожизненному заключению на галеры. 89 В 1677 году Людовик разрешил учредить «казну обращений», из которой гугенотам, принявшим католическую веру, выдавались суммы в среднем по шесть ливров на голову. Для обеспечения долговечности обращений Людовик издал указ (1679) об изгнании всех новообращенных и конфискации их имущества. 90 Протест курфюрста Бранденбургского, жалобы Кольбера на то, что эти меры угнетают торговлю, и поглощенность короля кампаниями прервали поток запретов. Но примирение с моногамным католицизмом в 1681 году вновь обратило его к священной войне против гугенотов. Теперь он говорил своему помощнику, что чувствует себя «непременно обязанным обратить всех своих подданных и искоренить ересь». 91 В 1682 году он издал — и приказал всем протестантским священникам зачитать своим общинам — обращение, угрожающее гугенотам «злом несравненно более ужасным и смертоносным, чем прежде». 92 В течение следующих трех лет 570 из 815 гугенотских церквей были закрыты, многие снесены, а когда гугеноты попытались поклоняться на месте разрушенных храмов, они были наказаны как бунтовщики против государства.

Тем временем начались драконады. Во Франции существовал старый обычай размещать войска в коммунах или домах и за их счет. Лувуа, военный министр, предложил королю (11 апреля 1681 года) освободить новообращенных в католичество на два года от такого размещения войск. Так и было сделано. Лувуа приказал военным администраторам провинций Пуату и Лимузен разместить своих драгун (конных солдат) среди гугенотов, особенно среди зажиточных людей. В Пуату Марешаль де Марильяк дал понять своим солдатам, что не будет возмущаться апостольским рвением в их обращении с хозяевами-еретиками. Вскоре солдаты стали грабить, избивать, насиловать гугенотов. Узнав об этих бесчинствах, Людовик упрекнул Марийяка, а когда они продолжились, отстранил его от должности. 93 19 мая он приказал приостановить обращение в христианство путем расквартирования и осудил акты насилия, совершенные в некоторых местах против реформаторов. 94 Лувуа уведомил администраторов провинций о том, что они могут продолжать драконнады, но предупредил их, чтобы все сведения об этом были скрыты от короля. Дракониды распространились по значительной части Франции и привели тысячи новообращенных; в некоторых городах и провинциях — Монпелье, Ниме, Беарне — гугеноты отказались от своей кальвинистской веры. Большинство гугенотов, напуганных, притворились новообращенными; но тысячи, пренебрегая законами, бросали свои дома и имущество и бежали за границу или за океан. Людовику доложили, что во Франции осталось очень мало гугенотов и что Нантский эдикт потерял смысл. В 1684 году общее собрание духовенства обратилось к королю с просьбой полностью отменить эдикт и «восстановить в стране царствование Иисуса Христа…было восстановлено во Франции». 95

17 октября 1685 года король отменил Нантский эдикт как ненужный во Франции, почти полностью состоящей из католиков. Отныне все гугенотские богослужения и обучение были запрещены. Все гугенотские монастыри должны были быть разрушены или превращены в католические церкви. Гугенотским священнослужителям предписывалось покинуть Францию в течение четырнадцати дней, но эмиграция других гугенотов была запрещена под страхом пожизненного заключения на галеры. Половина имущества светских эмигрантов отдавалась в залог доносчикам. 96 Все дети, родившиеся во Франции, должны были быть крещены священниками и воспитываться в католической вере. Последний пункт обещал, что немногим оставшимся гугенотам будет позволено мирно жить в определенных городах. В Париже и его пригородах этот пункт был выполнен; гугеноты-торговцы были защищены и успокоены лейтенантом полиции; в Париже и его окрестностях не было драконад; танцы могли продолжаться в Версале, а король мог спать со спокойной совестью. Но во многих провинциях, по настоянию Лувуа, 97 драконады продолжались, а упрямые гугеноты подвергались грабежам и пыткам. Ведущий французский авторитет в области отмены Нантского эдикта отмечает:

Солдатам разрешалось все, кроме убийства. Они заставляли гугенотов танцевать до изнеможения; они кутали их в одеяла; они лили им в горло кипяток…; они били их подошвы ног; они вырывали волосы из бород…; они жгли руки и ноги своих хозяев пламенем свечей…; они заставляли их держать в руках горящий уголь… Они сожгли ноги многих, держа их долго перед большим костром. Они заставляли женщин стоять обнаженными на улице, терпеть насмешки и издевательства прохожих. Они привязали кормящую мать к столбу кровати и не пускали к ней младенца, который плакал, прося ее груди; а когда она открыла рот, чтобы умолять их, они плюнули ей в рот». 98

Этот священный террор 1685 года, по мнению Мишеле, был гораздо хуже революционного террора 1793 года. 99 Около 400 000 «новообращенных» были вынуждены посещать мессу и принимать Евхаристию; немногие, кто выплевывал освященные облатки, выходя из церкви, были приговорены к сожжению заживо. 100 Непокорных мужчин-гугенотов заключали в подземные подземелья или неотапливаемые камеры. Непокорных женщин-гугенотов отправляли в монастыри, где монахини относились к ним неожиданно милосердно. 101

Две провинции сопротивлялись с особой доблестью. О Водуа во французской Дофине и савойском Пьемонте мы услышим позже. В долинах Севеннского хребта в Лангедоке тысячи «обращенных» гугенотов тайно сохраняли свою веру, ожидая времени и случая, чтобы освободить их; а их «пророки», претендующие на божественное вдохновение, уверяли их, что это время уже близко. Когда война за испанское наследство, казалось, поглотила французское оружие, крестьяне сформировали повстанческие отряды «камизардов», которые надели белые рубашки, чтобы их можно было узнать по ночам. В одной из вылазок они убили аббата дю Шайла, который преследовал их с особым рвением. Полк солдат внезапно обрушился на них, истребляя их без разбора, уничтожая их дома и посевы (1702). Остатки ожесточенно сопротивлялись, пока примирительные методы Маршала де Виллара не склонили их к миру.

Из 1 500 000 гугенотов, проживавших во Франции в 1660 году, около 400 000 в течение десятилетия до и после Отмены бежали через охраняемые границы, рискуя жизнью. Тысяча историй о героизме сохранилась в течение столетия с тех отчаянных лет. Протестантские страны приветствовали беглецов. Женева, город с населением в шестнадцать тысяч душ, нашла место для четырех тысяч гугенотов. Карл II и Яков II, несмотря на свой католицизм, оказывали гугенотам материальную помощь, облегчали их вхождение в английскую экономическую и политическую жизнь. Курфюрст Бранденбурга оказал им столь дружеский прием, что к 1697 году более пятой части населения Берлина составляли французы. Голландия открыла свои двери, построила тысячу домов для новоприбывших, ссудила им деньги на открытие бизнеса и гарантировала все права гражданства; голландские католики вместе с протестантами и евреями собирали средства на помощь гугенотам. Благодарные беженцы не только обогатили промышленность и торговлю Соединенных провинций, но и пополнили ряды голландской и английской армий, сражавшихся с Францией. Некоторые из них сопровождали или следовали за Вильгельмом III в Англию, чтобы помочь ему в борьбе с Яковом II; французский кальвинист маршал Шомберг, одержавший победы для Людовика XIV, возглавил английскую армию против французов и погиб при их поражении в битве при Бойне (1690). Повсюду в этих гостеприимных землях гугеноты приносили свои навыки в ремеслах, торговле и финансах; вся протестантская Европа извлекала выгоду из победы католицизма во Франции. Целый квартал Лондона был занят французскими шелкоделами. Изгнанники-гугеноты в Англии стали переводчиками английской мысли во Франции и подготовили завоевание французского разума Бэконом, Ньютоном и Локком.

Меньшинство французских католиков втайне осуждало массовые убийства, учиненные во время Отмены, и оказывало тайную помощь и убежище многим жертвам. Но подавляющее большинство приветствовало уничтожение гугенотов как высшее достижение короля; теперь, говорили они, Франция наконец-то стала католической и единой. Величайшие писатели — Боссюэ, Фенелон, Лафонтен, Ла Брюйер, даже патриарх янсенизма Арнольд — превозносили мужество короля в осуществлении того, что они считали национальной волей. «Ничего не может быть прекраснее, — писала мадам де Севинье, — ни один король не сделал и не сделает ничего более запоминающегося». 102 Сам Людовик был счастлив тем, что, по-видимому, выполнил неприятную, но святую задачу. Сен-Симон говорит:

Он считал, что возобновил дни проповеди апостолов. Епископы писали о нем панегирики, иезуиты заставляли кафедру звучать его похвалами… Он не слышал ничего, кроме восхвалений, в то время как добрые и истинные католики и епископы стонали духом, видя, как православные поступают с заблуждением и еретиками так, как еретические тираны и язычники поступали против истины, исповедников и мучеников. Они не могли вынести этого безмерного лжесвидетельства и святотатства. 103

Сен-Симон и Вобан были одними из немногих французов, кто с самого начала осознал экономические потери Франции из-за оттока стольких трудолюбивых граждан. Кан лишился своих текстильных мануфактур, Лион и Тур — трех четвертей шелковых ткацких станков. Из шестидесяти бумажных фабрик в провинции Ангумуа осталось только шестнадцать; из 109 магазинов в городе Мезьер уцелело восемь; из четырехсот кожевенных заводов в Туре осталось пятьдесят четыре. 104 Такие порты, как Марсель, пришли в упадок из-за потери рынков в странах, которые теперь, благодаря труду и наставлениям гугенотов, производили то, что раньше импортировали из Франции. Великая реконструкция французской экономики, проведенная Кольбером, была частично сведена на нет; отрасли, которые он трудился развивать во Франции, пошли на питание ее конкурентов. Поскольку доходы от промышленности резко сократились, правительство снова попало в руки ростовщиков, от которых его спас Кольбер. Французский флот потерял девять тысяч моряков, армия — шестьсот офицеров и двенадцать тысяч солдат; возможно, это истощение стало причиной поражений, которые едва не погубили Францию в войне за испанское наследство. А воля протестантской Европы объединиться против Франции укреплялась зловещим варварством преследований и мольбами эмигрантов.

Отмена, возможно, была косвенно полезна для искусства, манер и благородства жизни во Франции. Кальвинистский дух, не доверявший украшениям, наскальным изображениям и легкомыслию, препятствовал развитию искусства, элегантности и остроумия; пуританская Франция была бы аномалией и ошибкой. Но Отмена стала катастрофой для французской религии. Бэкон заметил, что зрелище религиозных войн сделало бы Лукреция «в семь раз большим эпикурейцем и атеистом, чем он был»; 105 Что бы он сказал сейчас? Для галльского ума не оставалось места между католицизмом и неверием. Если в Швейцарии, Германии, Голландии и Англии протестантизм служил для выражения бунта против церкви, то во Франции такого средства выражения недовольства не осталось; реакция против романизма сочла более безопасным быть глубоко скептиком, чем открытым протестантом. Французский Ренессанс, не сдерживаемый протестантизмом, после смерти короля перешел непосредственно в Просвещение.

VII. БОССЮЭ: 1627–88

Однако на данный момент французская церковь торжествовала и стояла на вершине великолепия и власти. Нетерпимая в своем корпоративном духе и жестокая в своей власти, она, тем не менее, имела самое образованное сословие в Европе, а ее тираны соперничали с ее святыми. Несколько епископов были гуманитариями, искренне преданными общественному благу, как они его видели; двое из них вошли в литературу Франции почти так же блестяще, как Паскаль, а в свое время и более заметно. Редко кто из французских церковников соперничал с авторитетом Боссюэ или популярностью Фенелона.

Жак Бенинь Боссюэ (второе имя которого больше подходило Фенелону) родился в зажиточной семье видного адвоката и члена Дижонского парламента (1627). Родители посвятили его в священники, в восемь лет постригли в монахи, а в тринадцать сделали каноником в соборе Меца. В пятнадцать лет он был отправлен в Наваррский коллеж в Париже. В шестнадцать лет он был уже настолько красноречив, что голубые в отеле Рамбуйе уговорили его, застенчиво-гордого, прочесть им проповедь в середине салона. Окончив университет с отличием, он вернулся в Мец, был рукоположен и вскоре получил степень доктора богословия. Он был потрясен, обнаружив, что десять тысяч из тридцати тысяч душ Меца — это проклятые Богом протестанты. Он вступил в вежливую полемику с Полем Ферри, лидером гугенотов; он признавал некоторые пороки в католической практике, но утверждал, что раскол — еще большее зло. Он оставался в дружеских отношениях с Ферри в течение двенадцати лет, так же как позже он должен был дружески сотрудничать с Лейбницем в деле воссоединения христианства. Анна Австрийская, услышав его проповедь в Меце, сочла его слишком хорошим для столь неприличного окружения и уговорила короля пригласить его в Париж. Туда он переехал в 1659 году.

Сначала он проповедовал перед простыми слушателями в монастыре Сен-Лазар под эгидой Винсента де Поля. В 1660 году он обратился к модным прихожанам в церкви Ле-Миним, расположенной недалеко от Королевской площади. Его слушал король, который признал в молодом ораторе разумный союз красноречия, ортодоксальности и сильного характера. Он пригласил его читать проповеди в Лувре во время Великого поста 1662 года; тот присутствовал на них с заметным благочестием, за исключением воскресенья, когда он галопом помчался вызволять Луизу де Ла Вальер из монастыря. Присутствие короля побудило Боссюэ очистить свой стиль от провинциальных грубостей, схоластических подмостков и диалектических аргументов; утонченность двора перешла к высшему духовенству и породила век кафедрального красноречия, соперничающего с судебным ораторским искусством Демосфена и Цицерона. В течение следующих восьми лет Боссюэ стал любимым проповедником в придворных капеллах. Он стал наставником совести таких высокородных дам, как Генриетта «мадам» д'Орлеан, мадам де Лонгевиль и мадемуазель де Монпансье. 106 Иногда в своих проповедях он обращался непосредственно к королю, обычно с чрезмерной лестью, а однажды с искренним призывом отказаться от прелюбодеяний и вернуться к жене. На некоторое время он лишился королевской улыбки, но вновь обрел ее, обратив Тюренна. В 1667 году Людовик выбрал его для произнесения заупокойной речи при погребении Анны Австрийской. Два года спустя он проповедовал над останками Генриетты Марии, вдовствующей королевы Англии, а в 1670 году ему выпала меланхоличная задача произнести погребальную проповедь для младшей Генриетты, его любимой кающейся, которая умерла у него на руках в шатком очаровании своей юности.

Эти проповеди над матерью и сестрой английского Карла II являются самыми известными в литературе Франции — ведь еще более знаменитое обращение папы Урбана II, призывающее Европу к Первому крестовому походу (1095), было произнесено на латыни, хотя и на французской земле. Первая из этих погребальных речей началась со смелой и любимой темы Боссюэ: что короли должны учиться на уроках истории и что божественный враг мести накажет их, если они не используют свою власть на благо общества. Но вместо того чтобы увидеть в английском короле Карле I пример такого возмездия, он не нашел в нем никаких недостатков, кроме слишком большой милости, и совсем никаких — в его преданной жене. Он апострофировал умершую королеву как святую, которая трудилась, чтобы сделать своего мужа и Англию католиками. Он подробно остановился на другой дорогой ему теме: бесконечных вариациях протестантизма, и расстройстве нравов, которое возникает в результате нарушения веры; Великое восстание было Божьей карой за отступничество Англии от Рима. Но каким образцовым было поведение королевы после ужасной и преступной казни ее мужа! Она приняла свои горести как искупление и благословение, поблагодарила за них Бога и одиннадцать лет жила в смиренной и терпеливой молитве. Наконец она была вознаграждена; ее сын был восстановлен на троне, и королева-мать могла снова жить во дворцах. Но она предпочла жить в монастыре во Франции, не используя свое новое состояние иначе, как для умножения благотворительности.

Более трогательной и близкой к истории и французским воспоминаниям была проповедь, которую Боссюэ произнес десять месяцев спустя над Генриеттой Анной. Недавно он стал епископом Кондома на юго-западе Франции; для этой проповеди он пришел в церковь аббатства Сен-Дени в полном епископском облачении, перед ним стояли герольды, его венчала митра, а на пальце сверкал большой изумруд, подаренный ему умершей принцессой. Обычно в таких проповедях эмоции оратора сдерживались тем, что он рассуждал о смерти в общих чертах; теперь же речь шла о смерти той, кто еще вчера была радостью короля и сиянием двора; и величественный прелат разрыдался, вспомнив горькую внезапность удара, заставившего всю Францию скорбеть и дивиться путям Божьим. Он описывал Генриетту не с холодной объективностью, а с предубеждением любви — «всегда милую и спокойную, щедрую и благосклонную». 107- и лишь намекнул со сдержанной краткостью, что ее счастье не было соразмерно ее заслугам. На мгновение даже осторожный епископ, столп и хранитель ортодоксии, осмелился спросить Бога, почему на земле процветает столько зла и несправедливости108. 108 Он утешал себя и своих слушателей воспоминаниями о предсмертном благочестии Генриетты, о таинствах, очистивших ее от всех мирских привязанностей; несомненно, столь нежный и очищенный дух заслуживал спасения, и сама благодать Рая!

Именно благодаря редкой ошибке в оценке характера Людовик, тронутый таким красноречием, назначил Боссюэ (1670) воспитателем дофина и доверил ему обучать твердого, отсталого юношу знаниям и характеру, необходимым для управления Францией. Боссюэ преданно отдался этой задаче; он оставил епископство, чтобы быть рядом со своим подопечным и двором, и написал для юного Людовика такие серьезные пособия по всемирной истории, логике, христианской вере, управлению и обязанностям короля, которые должны были сделать из мальчика монстра совершенства и власти.

В одном из этих трактатов, Politique tirée des propres paroles de l'Écriture sainte (1679, 1709) — Politics as Drawn from the Very Words of Holy Scripture — Боссюэ защищал абсолютную монархию и божественное право королей с большим рвением, чем кардинал Беллармин, отстаивающий верховенство пап. Разве не сказано в Ветхом Завете, что «Бог дал каждому народу своего правителя»? 109 А в Новом Завете, со всей авторитетностью святого Павла, что «власть предержащие назначены Богом»? 110 Да, и апостол добавил: «Итак, кто противится власти, тот противится постановлению Божию; а противящиеся получат вечное проклятие». Очевидно, что каждый, кто принимает Библию как Слово Божье, должен почитать царя как Божьего наместника, или, как Исаия назвал Кира, «помазанника Господня». 111 Следовательно, царская персона священна, царская власть божественна и абсолютна, царь ответственен только перед Богом. Но эта ответственность налагает на него суровые обязательства: он должен в каждом слове и поступке повиноваться законам Божьим. К счастью для Людовика, Бог Библии был благосклонен к многоженству.

Для дофина Боссюэ написал (1679) свой знаменитый «Discours sur l'histoire universelle». Обиженный предположением Декарта о том, что все события в объективном мире можно объяснить механически, исходя из законов и устройства природы, если дать им один первоначальный толчок, Боссюэ возразил, что, напротив, каждое важное событие в истории было частью божественного плана, актом Провидения, ведущим к жертве Христа и развитию христианства в расширяющийся Град Божий. Снова принимая Библию за боговдохновенную, он сосредоточил всю историю на карьере ветхозаветных евреев и народов, просвещенных христианством. «Бог использовал ассирийцев и вавилонян, чтобы наказать Свой избранный народ, персов, чтобы восстановить его, Александра, чтобы защитить его, Антиоха, чтобы испытать его, римлян, чтобы сохранить свободу евреев против сирийских царей». Если это кажется глупым, мы должны помнить, что так же считали и авторы Библии, которых Боссюэ уверенно отождествлял с Богом. Поэтому он начал с краткого изложения ветхозаветной истории и выполнил эту задачу со свойственным ему стремлением к порядку, компактности и энергичному красноречию. Хронология была взята из схемы архиепископа Ушера, датирующей сотворение мира 4004 годом до н. э. Боссюэ лишь мимоходом обратил внимание на народы, лежащие за пределами библейской ссылки, но о них он дал синоптические рассказы удивительной проницательности и силы, а также продемонстрировал сочувственное понимание языческих добродетелей и достижений. Во всем калейдоскопе поднимающихся и падающих империй он видел прогресс; в нем, как и в Шарле Перро и других современных защитниках современных и древних, идея прогресса обрела форму и плоть и издалека подготовила Тюрго и Кондорсе. При всех своих недостатках эта книга создала современную философию истории, что является достаточным достижением для одного человека.

Королевский воспитанник Боссюэ не ценил чести, что для его обучения написаны великие книги. Да и дух Боссюэ был слишком серьезным и суровым, чтобы стать вкрадчивым учителем. Он был в своей стихии, когда мягко наставлял Луизу де Ла Вальер на путь ухода из супружеской неверности в женский монастырь. Он произнес проповедь, когда она приняла обеты; и в том же 1675 году он снова выступил с обличением развратного короля. Людовик выслушал его с нетерпением, но восстановил его в епископате в качестве епископа Мо (1681), достаточно близко к Версалю, чтобы Боссюэ мог ощутить пышность и великолепие двора. В течение жизни этого гордого поколения он был авторитетным выразителем и лидером французского духовенства. Для них он составил «Четыре статьи», которые подтвердили «галликанские свободы» французской церкви против папского господства. Боссюэ лишился

Он не был плохим папой. Хотя он настаивал на достоинстве и церемониале епископского сана, он оставался гуманным и добрым и распространил свою мантию на многие разновидности католической веры. Не потворствуя страстям и презрению, которые подточили «Провинциальные письма», он согласился с осуждением излишеств казуистики; в 1700 году он убедил собрание духовенства отречься от 127 предложений, взятых у иезуитских казуистов; он оставался в дружеских отношениях с Арнаульдом и другими янсенистами. Он слыл снисходительным в исповеди и не одобрял аскетизм мирян, но горячо одобрял аскетизм Ране, часто уединялся в Ла-Траппе и временами желал обрести покой в монашеской келье. Однако гламур двора превозмог его стремление к святости и запятнал его богословие амбициями возвыситься в иерархии церкви и государства. «Молитесь за меня, — просил он настоятельницу монастыря в Мо, — чтобы я не любил мир». 112 В последние годы жизни он стал более суровым. Мы должны извинить его за осуждение театра и Мольера в его «Максимах о комедии» (1694), поскольку Мольер показывал религию только в ее пуританских и лицемерных формах, едва ли делая справедливость по отношению к таким людям, как Винсент де Поль.

Боссюэ был более нетерпим в теории, чем на практике. Он считал абсурдным, что любой индивидуальный ум, каким бы блестящим он ни был, должен думать о том, чтобы за одну жизнь приобрести знания и мудрость, позволяющие ему выносить приговор традициям и верованиям семьи, общины, государства и церкви. Здравый смысл заслуживал большего доверия, чем индивидуальные рассуждения; не «здравый смысл» как мысли обычных людей, а как коллективный разум поколений, выработанный многовековым опытом и облеченный в форму обычаев и верований человечества. Какой человек может претендовать на то, чтобы лучше многих других знать потребности человеческой души и ответы на вопросы, на которые не может ответить только знание? Следовательно, человеческий разум нуждается в авторитете, чтобы дать ему мир, а свободная мысль может только разрушить этот мир; человеческое общество нуждается в авторитете, чтобы дать ему мораль, а свободная мысль, ставя под сомнение божественное происхождение морального кодекса, приводит весь моральный порядок в упадок. Следовательно, ересь — это измена обществу и государству, а также Церкви, и «те, кто считает, что князь не должен применять силу в религиозных вопросах… виновны в нечестивом заблуждении». 113 Епископ отдавал предпочтение убеждению, а не силе при обращении еретиков, но защищал силу в качестве последнего средства и приветствовал Отмену как «благочестивый эдикт, который нанесет смертельный удар ереси». В своем округе он проводил указ в жизнь с такой мягкостью, что интендант докладывал: «В епархии Мо ничего нельзя сделать; слабость епископа мешает обращению». 114 Большинство гугенотов в этом районе упорно продолжали придерживаться своей веры.

Он до последнего надеялся, что с помощью аргументов сможет вернуть к старой вере даже Голландию, Германию и Англию, и мы увидим, как он годами ведет переговоры с Лейбницем по поводу плана философа по воссоединению разорванных частей христианства. В 1688 году он написал свой шедевр, «Историю изменений протестантских церквей», которую Бакл оценил как «вероятно, самую грозную работу, когда-либо направленную против протестантизма». 115 Четыре тома отличались кропотливой ученостью; каждая страница была подкреплена ссылками — тип совести, который только начинал формироваться. Епископ сделал попытку быть справедливым. Он признавал церковные злоупотребления, против которых восставал Лютер; он видел много интересного в характере Лютера; но он не мог смириться с веселой грубостью, которая смешивалась в Лютере с патриотическим мужеством и мужским благочестием. Он нарисовал почти любовную картину Меланхтона. Тем не менее он надеялся, показав личные слабости и богословские споры реформаторов, ослабить привязанность их последователей. Он высмеивал идею о том, что каждый человек должен быть волен сам толковать Библию и основывать новую религию на новом прочтении; любой человек, знакомый с человеческой природой, мог предвидеть, что это, если этому не противостоять, приведет к дроблению христианства на множество сект, а морали — к индивидуализму, в котором инстинкты джунглей могут быть сдержаны только бесконечным умножением полиции. От Лютера к Кальвину и Социнусу — от отвержения папства к отвержению Евхаристии и Христа, а затем от унитарианства к атеизму: это были легко нисходящие ступени в распаде веры. От религиозного к социальному бунту, от тезисов Лютера к Крестьянской войне, от Кальвина к Кромвелю, от левеллеров к регоператору: это были скользкие ступени распада общественного порядка и мира. Только религия авторитета могла дать санкцию морали, стабильность государству и силу человеческому духу перед лицом недоумения, утраты и смерти.

Это был мощный аргумент, впечатляющий образованностью и красноречием, содержащий страницы, не превзойденные во французской прозе той эпохи, за исключением полемики и «Пенсеи» Паскаля. Он мог бы иметь больший успех, если бы его обращение к разуму не было заглушено обращением к силе в варварстве Отмены. В протестантских странах появилась сотня опровержений, обличающих притворство разума в человеке, который одобрял разорение, изгнание, конфискацию и рабство на галерах как аргументы в пользу католического христианства. И, — спрашивали возражающие, — разве в католицизме тоже нет разногласий? Какое столетие прошло без раскола в Церкви — римские католики, греческие католики, армянские католики, униаты? Разве не враждовали в тот момент янсенисты из Порт-Рояля со своими собратьями из Общества Иисуса? Разве галликанское духовенство, возглавляемое самим Боссюэ, не вело ожесточенные споры с ультрамонтанами, вплоть до раскола с Римом? Не так ли. Боссюэ боролся с Фенелоном?

VIII. ФЕНЕЛОН: 1651–1715

Благородного происхождения и с тремя именами, Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелон был ортодоксален и честолюбив, епископ и придворный, королевский воспитатель и мастер прозы, но во всем остальном ему было не до Боссюэ. Сен-Симон был впечатлен:

Очень высокий, худой мужчина, хорошо сложенный, бледный, с крупным носом и глазами, в которых вспыхивали огонь и ум. Его физиономия, казалось, состояла из противоречий, но почему-то эти противоречия не были неприятны. Она была серьезной и в то же время галантной, серьезной и в то же время веселой; она в равной степени выражала доктора, епископа и аристократа; и, прежде всего, в его лице, как и в нем самом, чувствовались деликатность, скромность и, в высшей степени, благородство духа. Требовалось усилие, чтобы оторвать взгляд от его лица. 116

Мишле считал его «немолодым человеком с момента своего рождения» (un peu vieux dès sa naissance). 117- «немного старым от рождения» — плодом последнего расцвета стареющего сеньора в Перигоре, который, под стоны своих взрослых сыновей, женился на бедной, но благородной демуазель. Новорожденный сын был лишен средств к существованию, поскольку был посвящен в церковь. Воспитанный матерью, он приобрел почти женское изящество речи и деликатность чувств. Получив хорошее классическое образование от воспитателя и парижских иезуитов, он стал не только священником, но и ученым. Он мог переброситься языческими цитатами с любым еретиком, а писал по-французски нервно, деликатно и изысканно, на другом конце шкалы от мужественного и ротозейного ораторского искусства Боссюэ.

Рукоположенный в двадцать четыре года (1675), он вскоре стал настоятелем монастыря новых католиков, где перед ним стояла трудная задача примирить с римской верой молодых женщин, недавно отделившихся от протестантизма. Они слушали его сначала неохотно, потом смиренно, потом с нежностью, потому что в Фенелона легко было влюбиться, а он был единственным доступным мужчиной. В 1686 году его отправили в регион Ла-Рошель для помощи в обращении гугенотов. Он одобрил Отмену, но осудил насилие и предупредил министров короля, что принудительное обращение будет поверхностным и преходящим. Вернувшись в монастырь в Париже, он опубликовал (1687) «Трактат о воспитании девочек», почти руссоистский в своей поддержке мягких методов. Когда герцог де Бовилье был назначен королем гувернером своего восьмилетнего внука Людовика, герцога Бургундского, он обратился к Фенелону за воспитанием мальчика (1689).

Молодой герцог был гордым, упрямым, вспыльчивым, порой свирепым и жестоким, но обладал блестящим умом и живым остроумием. Фенелон считал, что укротить его может только религия; он привил ему страх и любовь к Богу; в то же время он завоевал уважение своего воспитанника дисциплиной, сдобренной сочувственным пониманием подросткового возраста. Он мечтал реформировать Францию, сформировав из нее будущего короля. Он учил юношу абсурдности войны и необходимости развивать сельское хозяйство, а не отталкивать крестьянство налогами на строительство роскошных городов и финансирование агрессивных войн. В «Диалогах мертвых», которые он написал для своего ученика, он заклеймил как «варварское то правительство, где нет никаких законов, кроме воли одного человека…. Тот, кто правит, должен быть прежде всего послушен закону; в отрыве от закона его личность — ничто». Все войны — это гражданские войны, поскольку все люди — братья; «каждый из них бесконечно больше обязан человеческой расе, которая является великой страной, чем конкретной стране, в которой он родился». 118 Король, не посвященный в эти эзотерические наставления и видя чудесное улучшение характера своего внука, наградил Фенелона архиепископством Камбрейским (1695). Фенелон посрамил многих прелатов тем, что девять месяцев в году жил в своей резиденции. Остальное время он проводил при дворе, стремясь повлиять на политику и время от времени продолжая поучать герцога.

Тем временем он познакомился с женщиной, которая должна была стать его роковой женщиной. Мадам Жанна Мари де Ла Мотт-Гюйон, вышедшая замуж в шестнадцать лет, овдовевшая, красивая и богатая в двадцать восемь, имела у своих ног целый мир ухажеров. Но она получила интенсивное религиозное воспитание как необходимую защиту от честолюбивых мужчин; она не нашла адекватного выхода своему благочестию во внешнем соблюдении католических обрядов; и она чутко прислушивалась к мистикам своего времени, которые предлагали душевный покой не столько через исповедь, причастие и мессу, сколько через погружение в созерцание вездесущего божества, полное и любовное предание себя Богу. В такой божественной любви мирские дела не имели значения; в этом возвышении духа можно было пренебречь всеми религиозными ритуалами и все же достичь небес не только после смерти, но и при жизни. Испанский священник Мигель де Молинос был осужден инквизицией (1687) за проповедь такого «квиетизма» в Италии; но движение распространялось по всей Европе — в «пиетизме» Германии и Нидерландов, среди квакеров и кембриджских платонистов в Англии, среди дэвотов во Франции.

Мадам Гюйон в нескольких книгах изложила свои взгляды с трогательным красноречием. Души, учила она, — это потоки, исходящие от Бога, которые не находят покоя, пока не потеряют себя в Нем, как реки, поглощенные морем. Тогда индивидуальность исчезает; нет больше сознания себя или мира, вообще никакого сознания, только тождество с Богом. В таком состоянии душа непогрешима, она вне добра и зла, добродетели и греха; все, что бы она ни делала, правильно, и никакая сила не может причинить ей вреда. Мадам Гюйон сказала Боссюэ, что она не может просить прощения за свои грехи, потому что в ее мире экстаза нет греха. 119 Некоторые дамы из аристократии видели в этом мистицизме благородную форму благочестия; мадам Гюйон причисляла к своим ученицам мадам де Бовилье, де Шеврез, де Мортемар, даже, в некоторой степени, мадам де Ментенон. Самого Фенелона привлекал этот пленительный союз благочестия, богатства и красоты; его собственный характер представлял собой комплекс мистицизма, честолюбия и сентиментальности. Он уговорил госпожу де Ментенон позволить госпоже Гюйон преподавать в школе, которую тайная жена короля основала в Сен-Сире. Ментенон попросила своего духовника дать ей совет относительно мадам Гюйон; тот посоветовался с Боссюэ, который предложил мистику изложить ему свои доктрины. Она так и сделала. Осторожный епископ увидел в них угрозу для богословия и практики Церкви, поскольку они, казалось, отвергали не только таинства и священника, но и Евангелие и Христа. Он обличил ее, дал ей Евхаристию и попросил покинуть Париж и прекратить преподавание. Сначала она согласилась, потом отказалась. Боссюэ заточил ее в монастырь на восемь лет (1695–1703), после чего ее отпустили с условием, что она будет тихо жить в поместье своего сына под Блуа. Там она и умерла в 1717 году.

Чтобы определить границы допустимого мистицизма, Боссюэ написал «Наставление о молитвенных состояниях» (1696). Он показал копию рукописи Фенелону и попросил его одобрить. Фенелон не согласился и написал противоположную работу, «Объяснение максим святых о внутренней жизни» (1697). Эти две книги, опубликованные почти одновременно, стали предметом широкой дискуссии, столь же оживленной, как и во время ярости вокруг Порт-Рояля. Король, доверяя Боссюэ, снял Фенелона с должности инструктора герцога Бургундского и велел ему остаться в своей епархии в Камбрэ. Подстрекаемый Боссюэ, Людовик потребовал папского осуждения книги Фенелона. Иннокентий XII, помня о галликанстве Боссюэ и ультрамонтанской защите Фенелоном папства, колебался; на него оказали давление; он уступил, но осудил «Максимы» так мягко, как только мог (март 1699 года). Фенелон спокойно подчинился.

В Камбрэ он исполнял свои обязанности с преданностью и совестью, которые снискали ему уважение Франции. Боссюэ и король, возможно, были бы успокоены, если бы в апреле 1699 года один печатник не опубликовал с согласия автора роман, который Фенелон написал для своего королевского воспитанника под безобидным на первый взгляд названием «Сюита из Одиссеи Гомера», известный нам как «Приключения Телемака, сына Улисса». Здесь в стиле плавного изящества и почти женской нежности вкрадчивый учитель вновь излагал свою идеалистическую политическую философию. Ментор, его глашатай, склонив королей к миру, предостерегает их:

Отныне, под разными именами и вождями, вы будете одним народом… Весь род человеческий — одна семья… Все народы — братья… Несчастны нечестивцы, которые ищут жестокой славы в крови своих братьев. Война иногда необходима, но она — позор рода человеческого. Не говорите мне, о цари, что человек должен желать войны, чтобы приобрести славу. Тот, кто предпочитает собственную славу чувствам человечности, — чудовище гордыни, а не человек; он приобретет лишь ложную славу, ибо истинная слава обретается лишь в умеренности и доброте. Люди не должны думать о нем хорошо, раз он так мало думал о них и проливал их кровь ради жестокого тщеславия». 120

Фенелон признавал божественное право королей, но только как власть, данную им Провидением, чтобы сделать людей счастливыми, и как право, ограниченное законами:

Абсолютная власть низводит каждого подданного до состояния раба. Тирану льстят, вплоть до обожания, и все трепещут под его взглядом; но при малейшем дуновении бунта эта чудовищная власть гибнет от собственной чрезмерности. Она не черпает силы в любви народа. 121

В этих смелых строках Людовик XIV увидел описание себя и осуждение своих войн. Друзья Фенелона поспешно исчезли со двора. Типография «Телемак» была арестована, а полиции было приказано конфисковать все экземпляры. Но книга была переиздана в Голландии, и вскоре ее стали читать во всем франкоязычном мире; в течение полутора столетий она была самой читаемой и самой любимой из всех французских книг. 122 Фенелон протестовал, что не имел в виду Людовика в этих критических отрывках; никто ему не поверил. Прошло два года, прежде чем герцог Бургундский осмелился написать своему бывшему учителю; затем король смилостивился и разрешил ему посетить Фенелона в Камбрэ. Архиепископ жил надеждой, что его ученик вскоре унаследует трон и тогда сможет призвать его в качестве своего Ришелье. Но внук умер за три года до короля, а сам Фенелон (7 января 1715 года) опередил Людовика в могиле на девять месяцев.

Боссюэ ушел задолго до них. Он был несчастлив в последние годы жизни; он одержал победу над Фенелоном, ультрамонтанами и мистиками, он видел, как Церковь торжествует над гугенотами; но все эти победы не могли позволить ему выпустить камни из мочевого пузыря. Боли так терзали его, что он с трудом мог занять место, которое так любил занимать в придворных церемониях; бессердечные циники спрашивали, почему он не может уединиться и умереть в Мо. Он видел, как вокруг него разрастается скептицизм, библейская критика, протестантская полемика, нечестиво направленная против него самого; вот, например, Жюрье, изгнанный гугенот, говорит всему миру, что он, Боссюэ, епископ епископов и образ добродетели и честности, — разглагольствующий лжец, живущий с наложницами. 123 Он начал писать новые книги, чтобы покончить с этими мерзкими врагами, но жизнь его иссякала по мере того, как он писал; и 12 апреля 1704 года его мучения прекратились.

На первый взгляд, Боссюэ знаменует собой зенит католицизма в современной Франции. Старая вера, казалось, вернула себе все позиции, утраченные Лютером и Кальвином. Духовенство реформировало свою мораль, Расин посвятил религии свои последние драмы, Паскаль обратил скепсис против скептиков, государство сделалось послушным агентом Церкви, король стал почти иезуитом.

И все же ситуация не была идеальной. Иезуиты все еще находились под облаком, нависшим над ними после «Письма к провинциалу»; янсенизм не был уничтожен; беглецы-гугеноты будоражили пол-Европы против благочестивого короля; Монтеня читали больше, чем Паскаля; Гоббс, Спиноза и Бейль наносили страшные удары по зданию веры. По словам Сент-Винсента де Поля (1648), «некоторые пасторы жалуются, что у них меньше прихожан, чем раньше; в Сен-Сюльписе на три тысячи меньше; пастор Сен-Николас-дю-Шардоне обнаружил, что полторы тысячи его прихожан пропустили пасхальное причастие». 124 В 1686 году Бейль сказал: «Век, в который мы живем, полон вольнодумцев и деистов; люди удивляются их количеству»; 125 «повсюду царит непомерное безразличие к религии»; 126 и он объясняет это войнами и спорами христианства. «Вы должны знать, — сказал Николь, — что великая ересь в мире — это не кальвинизм или лютеранство, а атеизм». 127 Принцесса Палатина в 1699 году сказала: «Сейчас редко можно встретить молодого человека, который не хотел бы быть атеистом». 128 В Париже 1703 года, сообщал Лейбниц, «в моде так называемые esprits forts, и благочестие там превращается в посмешище. При короле благочестивом, суровом и абсолютном, беспорядок в религии вышел за пределы всего, что когда-либо наблюдалось в христианском мире». 129 Среди этих esprits forts — «умов, достаточно сильных», чтобы сомневаться почти во всем, — были Сент-Эвремон, Нинон де Ленкло, эпитомист Гассенди Бернье, герцоги де Невер и де Буйон. Храм, бывший когда-то штаб-квартирой рыцарей-тамплиеров в Париже, стал центром небольшой группы вольнодумцев — Шолье, Сирвьена, Ла Фара и т. д., - которые передали свою непочтительность Регентству. А Фонтенель, несокрушимый почти столетний старец, которому суждено было перебрасываться колкостями с энциклопедистами, уже в 1687 году опубликовал свою «Историю оракулов», лукаво подрывающую чудесную основу христианства. В экстазе своего благочестия Людовик XIV расчистил дорогу для Вольтера.

ГЛАВА III. Король и искусство 1643–1715

I. ОРГАНИЗАЦИЯ ИСКУССТВА

Никогда, ни до, ни после, за исключением, пожалуй, правления Перикла, правительство не стимулировало, не питало и не доминировало над искусством так, как при Людовике XIV. Artes virumque cano.

Тонкий вкус и разумные покупки Ришелье способствовали восстановлению французского искусства после Религиозных войн. Во время регентства Анны Австрийской частные коллекционеры — дворяне и финансисты — начали соперничать друг с другом в приобретении произведений искусства. Пьер Кроза, банкир, имел сто картин Тициана, сто — Веронезе, двести — Рубенса, более ста — Вандика. Фуке, как мы уже видели, собирал картины, статуи и другие предметы искусства в Во, проявляя больше осмотрительности, чем благоразумия. Людовик, уничтожив его, унаследовал его приобретения; со временем несколько других частных коллекций были собраны в Лувре или Версале. Мазарин вложил часть своего клада в искусство, которое в большей степени, чем деньги, способно избежать обесценивания. Его тонкий итальянский вкус участвовал в формировании классических пристрастий короля, и, вероятно, именно он научил Людовика XIV, что накопление, демонстрация и поощрение искусства приносит славу правителю. Эти коллекции послужили образцами и стабилизирующими нормами для художественного образования и развития Франции.

Следующим шагом была организация художников. И здесь Мазарин сыграл ведущую роль. В 1648 году он основал Академию живописи и скульптуры; в 1655 году она получила устав от короля и стала первой в ряду академий, призванных обучать художников и направлять их на службу и украшение государства. Кольбер продолжил дело Мазарина и довел до конца эту централизацию французского искусства. Хотя сам он не претендовал на художественное суждение, он стремился «сделать так, чтобы искусства процветали во Франции лучше, чем где-либо еще». 1 Он начал с того, что купил для короля гобелены Гобеленов (1662). В 1664 году он получил должность суперинтенданта зданий, которая давала ему контроль над архитектурой и сопутствующими искусствами. В том же году он реорганизовал Академию живописи и скульптуры в Королевскую академию изящных искусств. Генрих IV разместил в Лувре гильдию ремесленников для украшения королевских дворцов; Кольбер сделал этих людей ядром Королевской мануфактуры мебели для короны (1667). В 1671 году он основал Королевскую архитектурную академию, где художников побуждали строить и украшать в соответствии с одобренным королем стилем. Во всех этих обществах ремесленники находились под руководством художников, а те — под руководством единой политики и стиля.

Чтобы усилить классический уклон, который французское искусство получило при Франциске I, и очистить его от фламандского влияния, Кольбер и Шарль Ле Брюн основали в Риме Королевскую академию Франции (1666). Студенты, получившие Римскую премию в парижских академиях, были отправлены в Италию и содержались там в течение пяти лет за счет французского правительства. Они должны были вставать в пять утра и уходить в десять вечера; их обучали копированию и подражанию классическим и ренессансным образцам; они должны были создавать «шедевр» (в смысле гильдии) каждые три месяца; когда они возвращались во Францию, государство имело право первого выбора на их услуги.

Результатом такого поощрения и национализации искусства стало впечатляющее, ошеломляющее производство дворцов, церквей, статуй, картин, гобеленов, керамики, медальонов, гравюр и монет, отмеченное гордостью и вкусом — часто с чертами Le Roi Soleil. Это не было подчинением французского искусства Риму, как жаловались некоторые; это было подчинение римского искусства Людовику XIV. Стиль стремился быть классическим, ибо этот стиль соответствовал величию государств и королей. Кольбер вливал французские деньги в Италию, чтобы купить классическое или ренессансное искусство. Делалось все, чтобы перенести славу римских императоров в столицу и короля Франции. Результат поразил весь мир.

Людовик XIV стал величайшим меценатом, которого знала история. Он «оказал искусству большее содействие» (по мнению Вольтера), «чем все его собратья-короли вместе взятые». 2 Разумеется, он был самым открытым коллекционером. Он увеличил количество картин в своих галереях с двухсот до двадцати пятисот; и многие из них были результатом королевских заказов французским художникам. Он купил так много произведений классической скульптуры и скульптуры эпохи Возрождения, что Италия опасалась художественного опустошения, а Папа Римский запретил дальнейший экспорт произведений искусства. Людовик привлекал талантливых людей, таких как Жирардон или Койсевокс, для создания копий статуй, которые он не мог купить; и редко когда копии так соперничали с оригиналами. Дворцы, сады и парки Парижа, Версаля и Марли были наполнены статуями. Самым верным способом добиться расположения короля было подарить ему произведение непревзойденной красоты или признанной репутации; так город Овен подарил ему свою знаменитую Венеру в 1683 году. Людовик не был скупым; каждый год, по оценке Вольтера, он покупал произведения французского искусства на сумму 800 000 ливров и делал из них подарки городам, учреждениям и друзьям, 3 стремясь одновременно поддержать художников и распространить чувство прекрасного и любовь к искусству. Вкус короля был хорошим и принес огромную пользу французскому искусству, но он был узко классическим. Когда ему показали несколько картин младшего Теньера, он приказал: «Уберите эти гротески! Уберите эти грубости!» 4 При нем художники значительно поднялись в доходах и социальном статусе. Он лично оказывал им знаки внимания; когда кто-то пожаловался на дворянские патенты, выданные им художнику Ле Брюну и архитектору Жюлю Хардуэну-Мансару, он с некоторой теплотой ответил: «Я могу сделать двадцать герцогов или пэров за четверть часа, но чтобы сделать Мансара, нужны столетия». 5 Мансар получал восемьдесят тысяч ливров в год; Ле Брюн упивался роскошью своих особняков в Париже, Версале и Монморанси; Ларжильер и Риго получали по шестьсот ливров за портрет. «Ни один достойный художник не остался в нищете». 6

В почитании и поощрении искусства провинции подражали столице, а дворяне следовали примеру короля. В городах появились собственные художественные школы — в Руане, Бове, Блуа, Орлеане, Туре, Лионе, Экс-ан-Провансе, Тулузе, Бордо. Роль дворян как меценатов уменьшалась по мере того, как государство поглощало имеющиеся таланты, но она продолжалась; и воспитанный вкус самой развитой аристократии в Европе способствовал установлению изысканного стиля художественных произведений при Людовике XIV. Мужчины и женщины, рожденные в привилегированном положении и богатстве, воспитанные в духе хороших манер среди красивого окружения и предметов красоты, приобретали стандарты и вкусы от старших и своего окружения; и художники должны были соответствовать этим стандартам и удовлетворять эти вкусы. Так как умеренность, сдержанность, элегантное выражение лица, грациозность движений и отточенность форм были идеалами французской аристократии в эту эпоху, она требовала этих качеств в искусстве; социальная структура благоприятствовала классическому стилю. Искусство извлекло выгоду из этих влияний и контроля, но заплатило за это свою цену. Оно потеряло связь с народом, не могло выразить его так, как голландское и фламандское искусство выражало Нидерланды; оно стало голосом не нации, а класса, государства и короля. Мы не найдем в искусстве этого периода особой теплоты и глубины чувств, ни богатых оттенков и обильной плоти Рубенса, ни глубоких теней, окутывающих раввинов, святых и финансистов Рембрандта; мы не увидим ни крестьян, ни рабочих, ни нищих, а только красивое счастье верхушки мира.

К радости Кольбера и его хозяина, в лице Шарля Ле Брюна они нашли человека, который мог быть одновременно ревностным слугой правительства и доминантой этого классического стиля. В 1666 году по рекомендации Кольбера Ле Брюн стал главным художником короля и директором Академии изящных искусств; через год он возглавил фабрику Гобелена. Ему было поручено руководить обучением и работой художников, чтобы развить в их изделиях гармонию стиля, характерную для царствования. С помощью единомышленников Ле Брюн учредил в Академии (1667) конфереции, или лекции, на которых принципы классического стиля прививались с помощью наставлений, примеров и авторитета. Рафаэль у итальянцев, Пуссен у французов были излюбленными образцами; каждая картина оценивалась по канонам, почерпнутым из их искусства. Ле Брюн и Себастьян Бурдон сформулировали эти правила; они превозносили линию выше цвета, дисциплину выше оригинальности, порядок выше свободы; задача художника состояла не в том, чтобы копировать природу, а в том, чтобы сделать ее прекрасной, не в том, чтобы отразить в зеркале ее беспорядок, несовершенство и чудовищность, а также ее случайную прелесть, а в том, чтобы выбрать те ее черты, которые позволят душе человека выразить свои самые глубокие чувства и самые высокие идеалы. Архитекторы, художники, скульпторы, гончары, мастера по дереву, металлурги, стекольщики, граверы должны были единым гармоничным голосом выразить чаяния Франции и величие короля.

II. АРХИТЕКТУРА

Однако эти французские художники итальянцы вернулись из Рима неосознанно покрытыми барокко. Этот стиль, получивший широкое распространение, уже был описан ранее; его можно резюмировать как замену спокойной простоты классических форм буйством чувств и орнамента. В то время как классический, а точнее, эллинистический идеал был приближен в скульптуре, живописи и литературе этого великого века, архитектура и декор заимствовали изящные и витиеватые стили, которые восторжествовали в Италии после смерти Микеланджело (1564). Строители короля стремились к классике и достигли барокко: в Версале — полного барокко, в фасадах Лувра — удачного синтеза барокко и классики.

Первым архитектурным шедевром царствования стала церковь Валь-де-Гранс в Париже. Анна Австрийская дала обет построить красивую святыню, если Бог и Людовик XIII подарят ей сына. Когда регентша выделила ей средства, она привлекла Франсуа Мансара для разработки планов. Первый камень был заложен Людовиком XIV, которому тогда было семь лет, в 1645 году. Проект Мансара был выполнен Лемерсье в итальянском классическом стиле, с куполом, который до сих пор вызывает восхищение архитекторов. Либерал Бруан построил церковь Сен-Луи-де-Инвалид (1670) для ветеранов, размещенных в гостинице Инвалидов; а в 1676 году Лувуа поручил Жюлю Хардуэну-Мансару (внучатому племяннику Франсуа Мансара) достроить церковь с хорами и куполом. По своей элегантной красоте этот купол является архитектурным шедевром эпохи правления. Хардуэн-Мансар повторил свой триумф, проектируя капеллу в Версале (1699). Здесь и в Инвалидах его работу дополнил роскошным орнаментом его шурин Робер де Котт, который также возвел отель де Виль в Лионе, аббатство Сен-Дени и фасад Сен-Рокка.

Королевская архитектура пришла на смену церковной по мере того, как государство превосходило церковь по богатству и престижу. Теперь проблема заключалась в том, чтобы выразить не набожность, а власть. В удовлетворении этого требования Лувр имел преимущество традиции; многие поколения видели, как он растет, и многие короли отметили его историю. Лемерсье, работая на Мазарина, поднял западный фасад главного крыла и начал строительство северного крыла вдоль нынешней улицы Риволи. Сменивший его Ле Во закончил это крыло, реконструировал фасад южного крыла (выходящего на Сену) и заложил фундамент восточного крыла. На этом этапе Кольбер стал суперинтендантом зданий. Отвергнув планы Ле Во относительно восточного крыла, он задумал продолжить Лувр на запад, пока он не соединится с Тюильри в единый дворец. Он объявил среди архитекторов Франции и Италии конкурс на разработку проекта нового фасада. Чтобы быть уверенным, что получит лучших, он убедил короля послать специальное приглашение Джованни Лоренцо Бернини (1665), в то время признанному принцу европейских художников, приехать в Париж за королевский счет и представить проект. Бернини приехал с большой помпой, разозлил французских художников своим презрением к их работе и разработал массивный, дорогостоящий план, который требовал сноса почти всего существующего Лувра. Кольбер нашел в плане недостатки водопровода и других удобств для жизни; Бернини негодовал, что «месье Кольбер обращается со мной, как с маленьким мальчиком, со всеми его пустыми разговорами о туалетах и подземных каналах». 7 Был достигнут компромисс: король заложил первый камень в фундамент проекта Бернини; затем художник, после шести месяцев пребывания в Париже, был отправлен обратно в Италию с почестями и ливрами, которые он пытался отплатить бюстом Людовика XIV, находящимся сейчас в Версале, и конной статуей Людовика в галерее Боргезе в Риме. От его проекта Лувра отказались; существующее сооружение сохранили, а Шарль Перро получил заказ на строительство восточного фронта. Так появилась знаменитая Луврская колоннада, чьи явные недостатки вызвали шквал критики, 8 но теперь она признана одним из самых великолепных фасадов на земле.

Кольбер надеялся, что король переедет из тесных покоев на Сен-Жермен в отремонтированный Лувр. Но Людовик все еще помнил, что ему и его матери пришлось бежать от парижского народа во время Фронды; он считал, что голос народа — это голос насилия; и он не хотел подвергать себя таким проверкам своего абсолютного правления. К ужасу Кольбера, он решил построить Версаль.

Людовик XIII построил здесь скромный охотничий домик в 1624 году. Андре Ле Нотр увидел в пологом склоне участка и его богатых лесных насаждениях заманчивый шанс для садового искусства. В 1662 году он представил Людовику XIV общий план сада; и если сегодня здания уступают лужайкам и озеру, цветам, кустарникам и разнообразным деревьям, то, возможно, так оно и было задумано Ле Нотром. Это должен был быть не столько шедевр архитектуры, сколько приглашение жить на свежем воздухе, среди природы, укрощенной и улучшенной искусством: вдыхать аромат цветов и деревьев, радовать глаз и осязание классическими скульптурными формами, охотиться в лесу за добычей и женщинами, танцевать и устраивать пикники на траве, кататься на лодках по каналу и озеру, слушать Люлли и Мольера под открытым небом. Это был сад богов, построенный на гроши двадцати миллионов французов, которые редко видели его, но славили славу своего короля. Приятно узнать, что, кроме королевских случаев, парк Версаля был открыт для публики.

Искусство садоводства, как и многое другое, пришло из Италии, принеся с собой сотню приспособлений и сюрпризов: беседки, шпалеры, гроты, пещеры, гротески, цветные камни, птичьи домики, статуи, вазы, ручьи, фонтаны, водопады, даже органы, на которых играет текущая вода. Ле Нотр уже спроектировал сады в Во для Фуке; вскоре он спроектирует сады в Тюильри для королевы, сады в Сен-Клу для мадам Генриетты и сады в Шантильи для Ле Гран Конде. В Версале, начиная с 1662 года, Людовик дал ему карт-бланш, и Кольбер был потрясен расходами на превращение запущенного пустыря в райские уголки. Король влюбился в Ле Нотра, который заботился не о деньгах, а только о красоте, и в котором не было коварства. 9 Он был Буало садов, решившим превратить «беспорядок» природы в порядок, гармонию и разумную, понятную форму. Возможно, он был слишком настойчивым классиком, но его творение и через триста лет остается одной из мекк человечества.

Все еще завидуя Фуке, Людовик пригласил архитектора Во, Ле Во, чтобы тот расширил охотничий домик и превратил его в королевский дворец. Жюль Хардуэн-Мансар взял на себя руководство в 1670 году и начал строительство огромных апартаментов, галерей, приемных, танцевальных залов, караульных и административных помещений, которые сегодня являются Версалем. К 1685 году на предприятии трудились тридцать шесть тысяч человек и шесть тысяч лошадей, иногда работая в ночную и дневную смены. Кольбер давно предупреждал короля, что такая архитектура, добавляемая к войне за войной, разорит казну; но в 1679 году Людовик построил еще один дворец в Марли, чтобы укрыться от толпы в Версале, а в 1687 году он добавил Большой Трианон в качестве убежища для госпожи де Ментенон. Он приказал армии людей, в том числе многим из своих регулярных войск, отвести реку Эвр и провести ее воды через девяносто миль «Майнтенонского акведука», чтобы снабдить озера, ручьи, фонтаны и ванны Версаля; в 1688 году, после огромных расходов, это предприятие было прекращено по призыву войны. В целом Версаль — здания, мебель, украшения, сады и акведуки — к 1690 году обошелся Франции в 200 000 000 франков ($500 000 000?). 10

В архитектурном плане Версаль слишком сложен и бессистемен, чтобы приблизиться к совершенству. Капелла великолепна, но такое вычурное украшение вряд ли сочетается со смирением молитвы. Части дворца прекрасны, а лестницы, ведущие в сады, величественны; но принуждение, возложенное на проектировщиков, оставить охотничий домик нетронутым, лишь добавив крылья и орнамент, испортило облик целого. Иногда разрастающаяся громада оставляет впечатление холодной монотонности и лабиринтного повторения — одна комната за другой на 1320 фронтальных футов. При внутреннем обустройстве, похоже, пренебрегали физиологическим удобством и полагались на удивительную удерживающую силу благородных пузырьков. Чтобы достичь желанной цели, нужно было преодолеть полдюжины комнат; неудивительно, что в таких случаях мы слышим о лестницах и коридорах. Сами комнаты кажутся слишком маленькими для комфорта. Просторна только Большая галерея, протянувшаяся на 320 футов вдоль садового фасада. Здесь декораторы применили все свое мастерство: развесили гобелены Гобелена и Бове, разбросали по стенам скульптуры, с любовью довели до совершенства каждый предмет мебели и отразили все великолепие в огромных зеркалах, которые дали залу второе название — Galerie des Glaces. На потолке Ле Брюн, поднявшись на вершину своего искусства, изобразил через пять лет (1679–84) и мифологические символы триумфы долгого царствования и невольно его трагедию; ведь эти изображенные победы над Испанией, Голландией и Германией должны были пробудить фурий против любящего войны короля.

Людовик жил там, время от времени, с 1671 года, проводя часть своего времени в Марли, Сен-Жермене и Фонтенбло; после 1682 года это был его постоянный дом. Но мы поступаем несправедливо, когда считаем Версаль его резиденцией и местом для игр; сам он занимал лишь небольшую часть строения; в остальных помещениях размещались его жена, дети и внуки, любовницы, иностранные представительства, главные администраторы, двор и вся прислуга, необходимая королевской особе. Несомненно, часть этого великолепия преследовала политическую цель — вызвать благоговение у послов, которые по этой роскоши должны были судить о ресурсах и мощи государства. Они и другие гости были должным образом впечатлены и разнесли по Европе такие сообщения о великолепии Версаля, что он стал предметом зависти и образцом для подражания десятка дворов и дворцов по всему континенту. После окончания царствования великая масса казалась людям наглым символом деспотизма, безрассудным вызовом человеческой гордыни неизменной человеческой судьбе.

III. ДЕКОРАЦИЯ

Даже при папах эпохи Возрождения искусство украшения не знало такого поощрения и демонстрации. Полы, покрытые толстым ковром, декоративные колонны, массивные столы и камины, фарфоровые вазы, серебряные канделябры, хрустальные люстры, мраморные часы, инкрустированные драгоценными камнями, стены, покрытые панелями, фресками, картинами или гобеленами, карнизы с изящной лепкой, Потолки кессонные или расписные — эти и десятки других видов искусства в Версале, Фонтенбло, Марли, Лувре, даже в частных дворцах превращали почти каждую комнату в музей предметов, чарующих глаз и душу таинством совершенства. У Рафаэля и его помощников — Джулио Романо, Перино дель Вага, Джованни да Удине — и Лоджии Ватикана Ле Брюн и его помощники взяли свою палитру богов, богинь, купидонов, трофеев, эмблем, арабесок, гирлянд из цветов и листьев, рогов из плодов земли, чтобы украсить записи королевских триумфов над женщинами и государствами.

В стиле Людовика XIV мебель была пышной и роскошной; здесь классическая простота уступила место барочному орнаменту. Стулья часто были настолько резными, мягкими и петит-пойнтовыми, что отпугивали всех, кроме самых изысканных нижних; с другой стороны, столы могли быть тяжелыми и массивными до кажущейся неподвижности. Письменные столы и «секретеры» отличались элегантностью, приглашая перо сочинять с язвительной точностью Ларошфуко или кипучей живостью мадам де Севинье. Сундуки и шкафы во многих случаях были тщательно вырезаны и/или инкрустированы узорами из металла или драгоценных камней. Андре Шарль Булле, поселившийся в Лувре (1672) в качестве любимого краснодеревщика Людовика XIV, дал название («buhlwork») своему особому искусству инкрустации мебели — предпочтительно из черного дерева — гравированным металлом, черепаховым панцирем, перламутром и т. д., а также цветочными или животными завитками самого изящного дизайна. Один из его инкрустированных шкафов принес 3000 фунтов стерлингов в 1882 году, что, вероятно, равно 50 000 долларов в 1960 году; 11 Булле, однако, умер в крайней бедности на девяностом году жизни (1732). Нам больше по вкусу резные лавочки, которые были установлены в этот период в Нотр-Дам-де-Пари.

Теперь гобелен стал королевским искусством. Не ограничившись передачей фабрик Гобелена и Обюссона под контроль короля, Кольбер убедил его также взять под контроль таписсеров Бове. Гобелены по-прежнему были излюбленным украшением стен и ширм дворцов и замков, а также зрелищ, турниров, государственных церемоний и религиозных праздников. В Бове фламандский художник Адам ван дер Меулен создал выдающуюся серию «Завоевания Людовика Великого», для которой художник готовился, следуя за королем на войну и рисуя или раскрашивая на месте места, крепости и деревни, участвовавшие в походах. На фабрике Гобелена работали восемьсот ремесленников, которые изготавливали не только гобелены, но и тонкий текстиль, изделия из дерева, серебра, моккалы и мраморные маркетри. Здесь под руководством Ле Брюна были сотканы великолепные гобелены по карикатурам на массивные фрески Рафаэля в Станце Ватикана. Не менее известны несколько серий, разработанных самим Ле Брюном: Элементы», «Времена года», «История Александра», «Королевские резиденции» и «История короля». Последняя группа насчитывала от до семнадцати штук и потребовала десяти лет работы. Превосходный образец до сих пор висит в выставочных залах Гобелена — фигуры поразительно индивидуализированы, детали полностью визуализированы, вплоть до пейзажной картины на стене; все в цветных нитях, терпеливо сотканных тонкими руками под усталым взглядом. Редко когда столько человеческого труда было посвящено поклонению одному человеку. Людовик оправдывался, объясняя Кольберу, что эти апофеозы дают работу и доход красильщикам и ткачам, а также служат впечатляющими подарками для смазывания дипломатии.

Под щедрой королевской рукой все мелкие искусства ликовали. Великолепные ковры производились в Ла Савоннери под Парижем. Изысканный фаянс производился в Руане и Мустье, хорошая майолика — в Невере, мягкий фарфор — в Руане и Сен-Клу. К концу XVII века французские мастера, подталкиваемые Кольбером, освоили венецианские секреты литья, прокатки и полировки листового стекла; так были изготовлены огромные и блестящие зеркала Галереи зеркал. 12 Такие ювелиры, как Жюльен Дефонтен и Винсент Пети, были организованы Кольбером и Ле Брюном, получили жилье в Лувре и изготовили для короля и богачей тысячи изделий из серебра и золота — пока Людовик и вельможи не переплавили эти украшения для финансирования войны. Драгоценности, медали, монеты были вырезаны и выгравированы в дизайне, который задал темп всей Европе, кроме Италии. Со времен Ренессанса искусство медальера не достигало такого совершенства, какое появилось благодаря Антуану Бенуасту и Жану Могеру. Не оставив камня на камне, Кольбер основал в 1662 году Академию медалей и надписей, «чтобы сделать деяния короля бессмертными с помощью… медалей, отчеканенных в его честь». 13-Это был способ великого министра привлечь денежное тщеславие к дорогостоящему искусству. В 1667 году в Лувре была основана Школа гравюры, а работы Робера Нантейя, Себастьена Ле Клерка, Робера Боннара и Жана Лепотра с тщательной утонченностью иллюстрировали личности и события царствования. Даже миниатюрная живопись сохранилась, хотя и выбыла из средневекового обихода, в «Ливре дней», подаренном королю его пенсионерами в Инвалидах. Именно малые искусства, прежде всего, демонстрируют вкус и мастерство великого века.

IV. ПОКРАСКА

Две живописные звезды второй величины попадают на внешнюю орбиту этой эпохи: Филипп де Шампейн и Эсташ Ле Сюр. Филипп приехал из Брюсселя в возрасте девятнадцати лет (1621), участвовал в оформлении Люксембургского дворца и создал не только Ришелье в полный рост в Лувре, но и бюст и профиль кардинала в Лондонской национальной галерее. Его сочувственное чутье портретиста позволило ему найти в качестве натурщиков половину лидеров Франции в поколении, сменившем Ришелье: Мазарин, Тюренн, Кольбер, Лемерсье. Еще до приезда во Францию он изобразил Янсена и принял янсенизм; он любил Порт-Рояль и сделал портреты мадам Анжелики, Робера Арно и Сен-Сирана. Для Порт-Рояля он написал свою самую большую картину «Религиозные» (Лувр) — мрачную, но милую мадам Аньес с дочерью-монахиней художника Сюзанной. Диапазон творчества Шампейна был ограничен, но его искусство согревает нас своим чувством и искренностью.

Благодаря родственному, но более ортодоксальному благочестию Эсташ Ле Сюр чувствовал себя неуютно в эпоху, когда в живописи доминировали его соперник Ле Брюн и языческая мифология, посвященная обожествлению не слишком благочестивого короля. Два художника вместе учились у Вуэ, работали в одном подвале, использовали одну и ту же модель и были одинаково высоко оценены Пуссеном во время его визита в Париж. Ле Брюн последовал за Пуссеном в Рим и проникся классическим духом; Ле Сюр привязал себя к Парижу с плодовитой женой и редко выбирался из нищеты. Около 1644 года он написал пять картин, описывающих события из жизни Эроса, для потолка Кабинета любви во дворце своего покровителя Ламбера де Ториньи; в другой комнате отеля Ламбера он выполнил большую фреску «Фаэтон просит направить колесницу Солнца». В 1645 году Ле Сюир попал на дуэль, убил своего человека, спрятался в карфуцианском монастыре и написал там двадцать две картины из жизни святого Бруно, основателя карфуцианского ордена; в них художник достиг своего апогея. В 1776 году серия была куплена у карфузианских монахов за 132 000 ливров; сегодня они занимают специальную комнату в Лувре. Когда Ле Брюн вернулся из Италии (1647), он унес с собой все, и Ле Сюир снова впал в нищету. Он умер в 1655 году, будучи всего тридцати восьми лет от роду.

Шарль Ле Брюн правил искусством в Париже и Версале, потому что обладал способностью координировать и направлять, а также задумывать и исполнять. Сын скульптора, у которого были друзья-художники, он рос в среде, где учился рисовать, как другие дети учатся писать. В пятнадцать лет, не упуская главного шанса, он написал аллегорию жизни и успеха Ришелье; министр клюнул на приманку и поручил ему написать несколько мифологических сюжетов для Кардинальского дворца. Взятый Пуссеном в Рим, он погрузился в мифологию и декорации Рафаэля, Джулио Романо и Пьетро да Кортона. Когда он вновь появился в Париже, его стиль пышных орнаментов был полностью разработан. И здесь Фуке снова дал Людовику фору, пригласив Ле Брюна для дворца в Во. Блеск получившихся фресок, сладострастная грация женских фигур, богатая детализация карнизов и лепнины понравились Мазарину, Кольберу и королю. К 1660 году Ле Брюн писал фрески из карьеры Александра для королевского дворца в Фонтенбло. Людовик, с удовольствием узнавая собственные черты под шлемом Александра, ежедневно приходил посмотреть, как художник работает над «Битвой при Арбеле» и «Семьей Дария у ног Александра» — обе картины сейчас находятся в Лувре. Король наградил его королевским портретом, инкрустированным бриллиантами, сделал его своим премьер-министром и назначил ему пенсию в размере двенадцати тысяч ливров в год.

Ле Брюн не ослабевал в своей деятельности. В 1661 году пожар уничтожил центральную галерею Лувра. Ле Брюн разработал проект реставрации и расписал потолок и карнизы сценами из легенд об Аполлоне; отсюда и название Galerie d'Apollon. Тем временем амбициозный художник изучал архитектуру, скульптуру, работу по металлу, дереву, гобелену и другие виды искусства, которые теперь были призваны украшать дворцы великих. Все эти искусства слились воедино в его разнообразных навыках, так что, казалось, он был создан судьбой для того, чтобы объединить художников Франции в единое целое и создать стиль Луи Кваторза.

Еще до того, как назначить его директором Академии изящных искусств, Людовик предоставил ему свободу рук и кошелек для украшения Версаля. Там он трудился семнадцать лет (1664–81), координируя художественные работы, проектируя Посольскую лестницу и сам расписывая в Залах войны и мира и в Большой галерее двадцать семь фресок, описывающих славу короля от Пиренейского мира (1659) до Неймегенского договора (1679). Среди обилия богов и богинь, облаков и рек, коней и колесниц он показал Людовика в войне и мире: метающего молнии, переправляющегося через Рейн, осаждающего Гент, а также вершащего правосудие и финансы, кормящего бедных во время голода, создающего больницы, питающего искусство. По отдельности эти картины не являются шедеврами; классическая основа перегружена барочным изобилием орнамента; но в совокупности они представляют собой самую блестящую работу, выполненную французскими художниками в эту эпоху. Возвеличивание короля оскорбляет нас, обнаруживая в нем гибрис гордыни, но такое преклонение перед принцами было в манере того времени. Неудивительно, что Людовик, увидев несколько картин Ле Брюна рядом с другими работами Веронезе и Пуссена, сказал своему художнику: «Ваши работы хорошо держатся среди работ великих мастеров; им нужна только смерть их автора, чтобы они стали более ценными. Но мы надеемся, что они не скоро получат это преимущество». 14 Несмотря на все ревности, которыми вскоре был окружен Ле Брюн, король поддерживал его, как поддерживал измученного Мольера. Характерным для Людовика было то, что, когда он находился на административном совещании и ему доложили, что Ле Брюн пришел показать ему свою последнюю работу «Воздвижение креста», 15 он отлучился с заседания, чтобы осмотреть картину и выразить свое удовольствие; затем он пригласил всех участников заседания прийти и присоединиться к нему, чтобы посмотреть картину. 16 Итак, в это царствование правительство и искусство шли рука об руку, и художники делили награды и похвалы с генералами.

Мастерство Ле Брюна, хотя и восходило к итальянскому декору, было чем-то новым; это была декоративная композиция, в которой десятки искусств были объединены в одно эстетическое целое. Когда он попробовал свои силы на отдельных полотнах, он скатился к посредственности. По мере того как победы короля превращались в поражения, а его любовницы уступали место священникам, настроение царствования менялось, и яркие орнаменты Ле Брюна становились неуместными. Когда Лувуа сменил Кольбера на посту суперинтенданта зданий, Ле Брюн потерял роль мастера искусств, хотя и остался президентом Академии. Он умер в 1690 году, символ славы, которая закончилась и ушла.

Многие художники радовались, что освободились от его власти. Особенно возмущался этим господством Пьер Миньяр. Будучи на девять лет старше Ле Брюна, он опередил его как паломник, приехавший с палитрой в Рим; как и Пуссен, он так полюбил Вечный город, что решил прожить там всю оставшуюся жизнь, и так и остался на двадцать два года (1635–57). Его портреты так понравились заказчикам, что, наконец, папа Иннокентий X, который, возможно, был возмущен лицом, которое ему дал Веласкес, сел к Миньяру, который интерпретировал его более дружелюбно. В 1646 году, в возрасте тридцати четырех лет, Миньяр женился на итальянской красавице; но едва он успел обзавестись законными родителями, как получил вызов из Франции, чтобы приехать и служить своему королю. Он поехал неохотно. В Париже он восстал против того, чтобы принимать указания от Ле Брюна, отказался вступить в Академию и с тревогой наблюдал, как младший собирает ленты и золото. Мольер рекомендовал его Кольберу, но министр, вероятно, был прав, отдав предпочтение Ле Брюну; Миньяр не поднялся бы до грандиозного размаха, которого требовал великий век. Однако двадцатилетний Людовик захотел получить свой портрет, чтобы выманить невесту из Испании. Миньяр согласился, Луи и Мария-Тереза были очарованы, а Миньяр стал самым успешным портретистом эпохи. Один за другим он изображал своих современников: Мазарин, Кольбер, де Рец, Декарт, Лафонтен, Мольер, Расин, Боссюэ, Тюренн, Нинон де Ленкло, Луиза де Ла Вальер, госпожи де Монтеспан, де Ментенон, де Ла Файет, де Севинье, а также руки Анны Австрийской, которые считались самыми красивыми в мире. Она вознаградила его заказом украсить свод купола в церкви Валь-де-Гранс; эта фреска стала его шедевром, который Мольер воспел в поэме. Он много раз рисовал короля, наиболее известен его конный портрет в Версале, но лучше всего он получился на прекрасном портрете герцогини Мэн в детстве. После смерти Кольбера Миньяр наконец-то одержал победу над Ле Брюном; он сменил своего соперника на посту придворного художника в 1690 году и был сделан членом Академии королевским указом. Пять лет спустя, продолжая рисовать и сражаться, он умер в возрасте восьмидесяти пяти лет.

Дюжина других художников работали для всепоглощающего короля. Шарль Дюфренуа, Себастьен Бурдон, Ноэль Койпель и его сын Антуан, Жан Франсуа де Труа, Жан Жувене, Жан Батист Сантерр, Александр Франсуа Депортес — они просят перечислить их, как присутствовавших на празднике. Двое других выделяются в конце правления. Николя де Ларжильер вслед за Миньяром стал любимым художником аристократии не только во Франции, но и некоторое время (1674–78) в Англии. Он завоевал сердце Ле Брюна великолепным его портретом, который сейчас висит в Лувре. Его радужные цвета и легкие штрихи иллюстрируют переход от мрачного упадка Людовика XIV к веселому Регентству и Ватто.

Гиацинт Риго был более жестким; он тоже намазывал хлеб маслом на портретах (см. его прекрасного Боссюэ в Лувре), но не лестью. Хотя его доминирующая фигура Людовика XIV, возвышающаяся в конце Большой галереи Лувра, на расстоянии кажется комплиментом, с близкого расстояния мы замечаем жесткие и распухшие черты короля, стоящего на вершине власти и на краю судьбы (1701). Это была самая высокооплачиваемая, как и самая демонстрируемая картина того времени. Людовик дал Риго за нее сорок тысяч франков (100 000 долларов?) — возможно, столько же, сколько он заплатил за потрясающие одеяния, украшающие его тлен.

V. SCULPTURE

Скульпторы в эту эпоху были менее благосклонны и вознаграждены, чем живописцы. Однако именно на античных мраморах Ле Брюн хотел, чтобы формировались все искусства, и огромные суммы и таланты тратились на покупку или копирование тех статуй, которые пережили крушение классического мира. Людовик, конечно, не довольствовался копиями. Помня о римских садах Саллюстия и Адриана, он нанял группу искусных скульпторов, чтобы оживить парк Версаля статуями. Массивные вазы, такие как «Ваза войны» Койсевокса, были установлены в бассейне Нептуна и на террасе; братья Гаспар и Бальтасар де Марси вырезали большой бассейн Вакха; Жан Батист Тюби спроецировал из озера великолепную колесницу Аполлона с богом Солнца, символизирующим короля; а Франсуа Жирардон вырезал в камне таких купающихся нимф, которых не побрезговал бы расписать сам Пракситель.

Жирардон оглянулся на столетие назад, чтобы увидеть, как Приматиччо и Гужон идеализировали женскую форму. Текучая грация эллинского искусства вернулась к нему, возможно, в избытке; не все наши поиски еще нашли таких совершенных женщин, как в его «Изнасиловании Прозерпины». 17 Но он был способен и на более сильные настроения. Для Вандомской площади он выполнил фигуру Людовика XIV, которая сейчас находится в Лувре; а для церкви Сорбонны он вырезал величественную гробницу Ришелье. Ле Брюн очень тепло относился к нему за то, что он так дружелюбно относился к вкусам и целям Академии. Он сменил Ле Брюна на посту главного скульптора короля и возглавил Академию после кончины Миньяра. Родившись за десять лет до Людовика, он пережил его на несколько месяцев и умер в 1715 году в возрасте восьмидесяти семи лет.

Антуан Койсевокс был мягче, чем его имя, и так же любвеобилен, как его герцогиня де Бургун. Он родился в Лионе и уже пробивал себе дорогу в качестве скульптора, когда Ле Брюн позвал его помочь украсить Версаль. Он начал с создания превосходных копий или адаптаций классических статуй. Из античного мрамора на вилле Боргезе он вырезал Нимфу из раковины; из статуи во флорентийском дворце Медичи он сделал Склонившуюся Венеру — обе они сейчас находятся в кошельке Фортунатуса, называемом Лувром. До сих пор в Версале находится его «Кастор и Поллукс», созданный из группы в садах Людовизи в Риме. Вскоре он стал создавать оригинальные произведения значительной силы. Для парка Версаля он вырезал большие фигуры, изображающие реки Гаронну и Дордонь, а для парка Марли — два похожих символа Сены и Марны. Четыре мрамора, сделанные им для Марли, — Флора, Слава, Гамадриада и Меркурий на Пегасе — сейчас находятся в Тюильрийском саду. Из-под его резца вышла большая часть скульптурных украшений в главных залах Версаля.

Там он проработал восемь лет, а на службе у короля — пятьдесят пять. Он сделал двенадцать его статуй; самая известная из них — бюст в Версале. В скульптуре он стал тем же, кем был Миньяр в живописи, — самым популярным портретистом во Франции. Вместо того чтобы ссориться с соперниками, он высекал их в мраморе или отливал в бронзе, обычно не щадя ни их тщеславия, ни их кошелька. Когда ему прислали пятнадцать сотен ливров за бюст Кольбера, он счел себя переплатившим и вернул семьсот. 18 Он оставил достоверные изображения Ле Брюна, Ле Нотра, Арно, Вобана, Мазарина и Боссюэ, а себя — простое изображение честного, грубого, беспокойного лица; 19 Два бюста Великого Конде, один в Лувре, другой в Шантийи, отличаются бескомпромиссной правдивостью и мужественной силой. Совсем в другом стиле выполнена изящная герцогиня Бургундская в образе Дианы, 20 и прекрасный бюст той же принцессы в Версале. Он создал внушительные гробницы для Мазарина, 21 Кольбера, Вобана и Ле Брюна. В его работах чувствуется дух барокко в их драматической эмоциональности и случайных преувеличениях; но в своих лучших проявлениях они хорошо выражают классический идеал короля и двора. Это Расин в мраморе и бронзе.

Вокруг него и Жирардона собралась скульптурная Плеяда: Франсуа Ангуйе и его брат Мишель, Филипп Кофье и его сын Франсуа, Мартин Дежарден, Пьер Легро и Гийом Кусту, чьи «Лошади Марли» до сих пор прыгают в воздух на площади Согласия.

В стороне и вдали от всего этого, бросая вызов мягкому идеализму официальной скульптуры, Пьер Пюже озвучил своим резцом гнев и страдания Франции. Он родился в Марселе (1622) и начал свою художественную карьеру как резчик по дереву; но он мечтал стать, как его кумир Микеланджело, одновременно живописцем, скульптором и архитектором; высший художник, по его мнению, должен владеть всеми этими искусствами. Мечтая об итальянских мастерах, он прошел путь от Марселя до Генуи, от Флоренции до Рима. Он охотно работал под руководством Пьетро да Кортона, украшая дворец Барберини; он впитывал каждый отголосок и отголосок Буонарроти и завидовал разнообразной славе Бернини. Вернувшись в Геную, он выполнил «Святого Себастьяна», который принес ему первую известность. Фуке, снова предтеча Людовика XIV в искусстве, поручил Пюже вырезать Геркулеса. 22 для замка Во. Но Фуке пал, и Пюже поспешил на юг, чтобы прозябать в нищете в Тулоне. Получив задание вырезать Атлантов (каждый — мраморный Атлас) для опоры балкона Дома де Виль, он сделал фигуры по образцу тружеников доков и придал их напряженным мышцам и искаженным болью лицам почти революционный клич — угнетенный пролетариат, поддерживающий мир. Вряд ли это подошло бы для Версаля.

Тем не менее Кольбер, распахнувший объятия для любого таланта, попросил его о статуях, желательно в безобидном мифологическом ключе. Пюже прислал ему три работы, которые сейчас находятся в Лувре: приятный барельеф Александра и Диогена, трудоемкий переделанный Персей и Андромеда и жестокий Мило из Кротоны — могучий вегетарианец, пытающийся освободиться от челюстей и когтей необращенного льва. В 1688 году Пюже посетил Париж, но, обнаружив, что его гордый нрав и гневный резец не вписываются в остроумие и искусство двора, вернулся в Марсель. Там он спроектировал Хоспис де ла Шарите и Галле о Пуассон — во Франции даже рыбный рынок может быть произведением искусства. Его величайшая скульптура, вероятно, была задумана как комментарий к военным подвигам короля: конная статуя Александра, красивого и дебелого, с кинжалом в руке, небрежно попирающего ногами своего коня жертв войны. 23 Пюже избежал формализма, но также и дисциплины Ле Брюна и Версаля; его амбиции соперничать с Бернини и даже Микеланджело привели его к преувеличениям мускулатуры и выражения; см. ужасную голову Медузы в Лувре. Но в целом он был самым сильным скульптором своей страны и своего времени.

Когда великое царствование подошло к концу, а поражения довели Францию до отчаяния, королевская гордость сменилась благочестием, и искусство перешло от великолепия Версаля к смирению «Людовика XIV, стоящего на коленях в Нотр-Даме» Койсевокса — король, которому уже семьдесят семь лет, все еще щеголяет царственными одеждами, но уже смиренно кладет свою корону к ногам Девы. В те последние годы расходы на Версаль и Марли были сдержанными, но хор Нотр-Дама был восстановлен и украшен. Идолопоклонство античного искусства было охлаждено его собственной чрезмерностью; естественное начало посягать на классическое; языческая элегия искусства была завершена отменой Нантского эдикта и возвышением госпожи де Ментенон и Ле Телье над королем. Новые декоративные темы подчеркивали религию, а не славу; Людовик признал Бога.

История искусства при Le Grand Monarque дразнит нас сложными вопросами. Была ли национализация искусства вредом или благом? Отклонило ли влияние Кольбера, Ле Брюна и короля развитие Франции от ее родного и естественного направления в сторону унылого подражания увядшей эллинистической «античности», сбитого с толку барочной проработкой орнамента? Доказали ли эти сорок лет стиля Луи Кваторза, что искусство лучше расцветает при монархии, покровительствующей ему сконцентрированным богатством и направляющей таланты в гармоничное единство? Или при аристократии, сохраняющей, передающей и осторожно изменяющей стандарты совершенства и вкуса, а также предписания порядка и дисциплины? Или при демократии, открывающей дорогу каждому таланту, освобождающей способности от рабства традиции и заставляющей их подчинять и согласовывать свои продукты с суждением народа? Были бы Италия и Франция сегодня излюбленными домами искусства и красоты, если бы их не украшали средства и вкусы церкви, дворян и королей? Было бы возможно великое искусство без концентрации богатства?

Чтобы ответить на эти вопросы скромно и плодотворно, потребуется экуменическая мудрость, и каждый такой ответ должен быть огражден и затуманен различиями и сомнениями. Предположительно, искусство утратило естественность, инициативу и энергию, оказавшись под защитой, руководством и контролем центральной власти. Искусство Людовика XIV было дисциплинированным и академическим, величественным в своем упорядоченном великолепии и непревзойденным в своей художественной отделке; но оно было искалечено в изобретательности властью и лишено того союза с народом, который придал тепло и глубину готическому искусству. Гармония искусств при Людовике была впечатляющей, но она слишком часто звучала одним и тем же аккордом, так что в конце концов стала выражением не эпохи и нации, а только эго и двора. Богатство необходимо для великого искусства, но богатство позорно, а искусство неприятно, когда оно процветает за счет повсеместной бедности и отвратительных суеверий; ведь прекрасное не может долго существовать в отрыве от добра. Аристократия может быть благотворным хранилищем и проводником манер, норм и вкусов, если найти средства, чтобы держать ее открытой для новых талантов и не дать ей стать проводником сословных привилегий и тщеславной роскоши. Демократии тоже могут накапливать богатство и питать его знаниями, письмами, благотворительностью и искусством; их проблемы заключаются во враждебности незрелой свободы к порядку и дисциплине, в запоздалом развитии вкуса в молодых обществах и в склонности ничем не связанных способностей растрачивать себя в причудливых экспериментах, принимающих оригинальность за гений, а новизну за красоту.

В любом случае, мнение аристократии Европы было однозначно в пользу французского искусства. Дворцовая архитектура, классическая скульптура и литературный стиль, барочная отделка мебели и платья распространились из Франции почти на все правящие классы Западной Европы, даже в Италию и Испанию. Дворы Лондона, Брюсселя, Кельна, Майнца, Дрездена, Берлина, Касселя, Гейдельберга, Турина и Мадрида смотрели на Версаль как на образец манер и искусства. Французские архитекторы проектировали дворцы на востоке, в Моравии; Ле Нотр разбивал сады в Виндзоре и Касселе; Рен и другие иностранные архитекторы приезжали в Париж за идеями. Французские скульпторы распространились по всей Европе, пока почти у каждого принца не появилась конная статуя, подобная статуе французского короля. Мифологические аллегории Ле Брюна появились в Швеции, Дании, Испании и Хэмптон-Корте. Иностранные государи умоляли посадить их за Риго или, в случае неудачи, за одного из его учеников. Один из шведских правителей заказал гобелены Бове в память о своих победах. Со времен распространения древней латинской культуры по Западной Европе история не знала столь быстрого и полного культурного завоевания.

ГЛАВА IV. Мольер 1622–73

I. ФРАНЦУЗСКИЙ ТЕАТР

Оставалось, чтобы французская драматургия и поэзия подчинили себе Европу.

Юмор истории распорядился так, что французская литература в эту эпоху должна выйти на сцену; что драма, так долго запрещенная церковью, должна быть поощрена кардиналом Ришелье; что итальянская комедия должна быть импортирована во Францию кардиналом Мазарином; и что Людовик XIV должен унаследовать вкус к театру от этих двух церковников, которые подготовили или сохранили его власть.

Современная драма достигла литературной формы в Италии при высококультурных папах эпохи Возрождения, и Лев X посещал спектакли, не требуя, чтобы они были пригодны для девственниц. Но Реформация и последовавший за ней Тридентский собор положили конец этой церковной снисходительности. По словам Бенедикта XIV, в Италии к драме продолжали относиться терпимо, чтобы избежать большего зла, а в Испании — потому что она служила церкви. Однако во Франции духовенство, потрясенное сексуальной свободой комической сцены, осудило театр как врага общественной морали. Длинная череда епископов и богословов постановила, что актеры отлучены от церкви ipso facto, по самой своей профессии; парижское духовенство, благодаря авторитетному голосу Боссюэ, отказало им в таинствах и погребении в освященной земле, если они не покаются и не откажутся от своего призвания. Не имея возможности добиться священнического сопровождения таинства брака, актеры вынуждены были довольствоваться гражданскими браками, отличавшимися суматошным непостоянством. Французское законодательство также объявило актеров позорными и исключило их из всех почетных профессий. Магистратам было запрещено посещать театральные представления.

Одной из выдающихся особенностей современной истории является то, что театр преодолел это сопротивление. Народная потребность в выдумке, призванной смягчить реальность и отомстить за нее, породила множество фарсов и комедий; а муки моногамии обеспечили особенно платежеспособную аудиторию для драм о законной или незаконной любви. Ришелье, очевидно, согласился со Львом X, что самый простой способ удержать театр в рамках — покровительствовать лучшим, а не осуждать всех подряд; таким образом он мог бы дать толчок общественному вкусу и хлеб для достойных трупп. Обратите внимание на сообщение Вольтера: «С тех пор как кардинал Ришелье ввел при дворе регулярные представления пьес, благодаря которым Париж стал соперником Афин, в нем появилась не только специальная скамья для Академии, среди членов которой было несколько церковников, но и скамья для епископов». 1 В 1641 году, предположительно по просьбе кардинала, Людовик XIII взял под свою защиту группу актеров, известную впоследствии как Королевская труппа или Королевские комедианты, назначил им пенсию в размере двенадцатисот ливров в год, издал эдикт, признающий театр законной формой развлечения, и выразил королевское пожелание, чтобы призвание актера больше не наносило ущерба его социальному положению. 2 Эта труппа основала свой театр в Бургундском доме, получила официальное покровительство Людовика XIV и на протяжении всего его царствования продолжала преуспевать в постановке трагедий.

Чтобы поднять стандарты французской комедии, Мазарин пригласил в Париж итальянских актеров. Одним из них был Тиберио Фиорелли, чье исполнение роли хвастливого шута Скарамуччи сделало его любимцем Парижа и двора. Вероятно, он и его товарищи привили театральную лихорадку Жану Коклену IV и научили его искусству комического театра. 3 После возвращения «Скарамуша» в Италию (1659) Жан Коклен, известный на сцене и в мире как Мольер, стал главным комиком короля, а вскоре, по пристрастному суждению Буало, и величайшим писателем эпохи правления.

II. УЧЕНИЧЕСТВО

На здании на улице Сент-Оноре, 96, в Париже выбита надпись золотыми буквами:

Дом был построен на месте, где

15 января 1622 года

родился Молиар.

_______ «Этот дом был построен на том месте, где 15 января 1622 года родился Мольер». Это был дом Жана Батиста Коклена III, обойщика и декоратора. Его жена Мари Крессе принесла ему в приданое 2200 ливров. Она родила ему шестерых детей, а затем умерла после десяти лет брака. Жан Батист Коклен IV, ее первый ребенок, помнил о ней лишь смутно и никогда не упоминал ее в своих пьесах. Отец женился снова (1633), но, поскольку эта мачеха умерла в 1637 году, именно отец вынес на своих плечах всю тяжесть гениальности сына, руководил его образованием и думал сформировать его карьеру. В 1631 году Жан Коклен III стал valet tapissier de chambre du roi — суперинтендантом королевской обивки, с привилегией делать королевскую кровать и жить в доме короля, с годовым жалованием в триста ливров; скромная сумма, но в год требовалось лишь три месяца работы. Отец купил должность у своего брата и планировал передать ее сыну. В 1637 году Людовик XIII признал Жана Коклена IV законным наследником этой должности, и если бы чаяния отца осуществились, Мольер мог бы быть известен истории — если бы вообще был известен — как человек, застилавший постель короля. Однако дед увлекался театром и время от времени брал мальчика с собой на представления.

Чтобы подготовить его к постели короля, Жана IV отправили в иезуитский Коллеж де Клермон, альма-матер еретиков. Он выучил латынь, с удовольствием читал Теренция и, несомненно, проявлял интерес к драмам, которые ставили иезуиты, чтобы обучить своих учеников латыни, литературе и речи. По словам Вольтера, Жан также получал наставления от философа Гассенди, который был нанят в качестве репетитора для богатого одноклассника; в любом случае Жан узнал много об Эпикуре и перевел значительную часть эпикурейского эпоса Лукреция «De rerum natura». (Некоторые строки в «Мизантропе 4 являются почти переводом отрывка из Лукреция. 5) Вероятно, Жан, еще не закончив свою молодость, потерял веру. 6

После пяти лет обучения в колледже Жан изучал право; судя по всему, он недолго практиковал в судах. В течение нескольких месяцев он следовал профессии своего отца (1642). В том же году он познакомился с Мадлен Бежар, в то время двадцатичетырехлетней красавицей. Пятью годами ранее она была любовницей графа де Модена; он милостиво признал ребенка, которого она ему родила, и позволил своему сыну выступить крестным отцом на крестинах. Двадцатилетний Жан был привлечен ее красотой, веселым и добрым нравом. По всей вероятности, она приняла его как любовника. Ее страсть к театру в сочетании с другими факторами заставила его отвернуться от обивки мебели, подписать за 630 ливров свое право стать преемником отца в качестве камердинера короля и погрузиться в профессию актера (1643). Он оставил отца и переехал жить в дом Мадлен Бежар. 7 Вместе с ней, двумя ее братьями и еще несколькими людьми он заключил официальный договор о создании театра «Иллюстр» (30 июня 1643 года). Комедия-Франсез считает этот контракт началом своей долгой и выдающейся карьеры. Как это было принято у актеров, Жан взял себе сценический псевдоним и стал Мольером.

Новая труппа наняла для своего театра теннисный корт, представляла разнообразные пьесы и разорилась; в 1645 году Мольер был трижды арестован за долги. Его отец, надеясь, что юноша излечился от сценической лихорадки, заплатил долги и добился его освобождения. Но Мольер реорганизовал театр «Иллюстр» и отправился в турне по провинциям. Герцог д'Эпернон, губернатор Гиенны, оказал труппе поддержку. В череде успехов и неудач труппа проехала из Нарбонны в Тулузу, Альби, Каркассон, Нант, Аген, Гренобль, Лион, Монпелье, Бордо, Безье, Дижон, Авиньон, Руан. Мольер стал управляющим (1650) и с помощью сотни приемов поддерживал платежеспособность и пропитание компании. В 1653 году принц де Конти, его старый школьный товарищ, дал свое имя и оказал поддержку игрокам, вероятно, потому, что его секретарь восхищался актрисой мадемуазель дю Парк. Но в 1655 году у принца случился религиозный приступ, и он сообщил труппе, что совесть запрещает ему связываться с театром. Позже он публично осудил сцену, и в частности Мольера, как развратителя молодежи, врага морали и христианства.

Постепенно, на фоне этих превратностей, труппа повышала свою компетентность, доходы и репертуар. Мольер осваивал театральное искусство и трюки. К 1655 году он не только писал, но и играл в пьесах. К 1658 году он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов захвату парижской сцены игроками короля в Бургундском отеле и частной труппой, которая работала в театре дю Марэ. Из Руана он и Мадлен Бежар приехали в Париж, чтобы подготовить почву. Он навестил отца и получил прощение за свои грехи и карьеру. Он убедил Филиппа I, герцога Орлеанского, взять труппу под свое покровительство и добиться для нее слушания при дворе.

24 октября 1658 года эта «Труппа Месье» представила королю в гауптвахте Лувра трагедию Корнеля «Никомед». Мольер сыграл главную роль, не очень удачно, так как, по словам Вольтера, он страдал «от своего рода икоты, совершенно не подходящей для серьезных ролей», но которая «только делала его игру в комедии более приятной». 8 Он спас положение, последовав за трагедией в комедии, которая теперь потеряна; он сыграл ее с живостью и весельем, поднимая брови и болтая языком, что заставило зрителей удивляться, почему он вообще играл трагедию. Король был достаточно молод, чтобы наслаждаться весельем, и достаточно мужествен, чтобы оценить смелость Мольера. Он распорядился, чтобы труппа Месье делила зал Пти Бурбон с итальянской труппой Скарамуша. Там новички тоже потерпели неудачу, когда попытались ставить трагедии, в которых они не дотягивали до королевских игроков Бургундского дома, и преуспели в комедиях, прежде всего в тех, которые сочинил Мольер. Тем не менее они продолжали ставить трагедии. Ведущие дамы считали, что в серьезной драме они блистают лучше, а сам Мольер никогда не довольствовался комедией. Борьба и нелепости жизни заронили в нем жилы меланхолии, и он считал трагичным быть всегда комичным. Кроме того, он устал от комедий любовных интриг, от старых персонажей и мальчиков для битья, в основном отголосков Италии. Оглядываясь по сторонам в Париже, он видел вещи, которые казались ему такими же смехотворными, как Полишинель и Скарамуш. «Мне больше не нужно брать в наставники Плавта и Теренция, не нужно поносить Менандра, — цитирует его газета, — мне нужно только изучать мир». 9

III. МОЛЬЕР И ДАМЫ

Например, в отеле Рамбуйе, где мужчины и женщины делали фетиш из изысканных манер и благоухающей речи. Мольер написал пьесу Les Précieuses ridicules; с ее постановки (18 ноября 1659 года) началась французская комедия нравов, а также удача и слава Мольера. Смехотворные изыски» были достаточно краткими, чтобы их можно было проглотить за час, и достаточно острыми, чтобы оставить после себя неизгладимый след. Два кузена, Магдалон и Катос, окутанные семью вуалями утонченности, протестуют против того, что их нескладные коротышки-франки хотят, чтобы они поженились.

ГОРГИБУС. Что ты видишь в них, чтобы найти недостатки?

МАГДАЛОН. Изящная галантность с их стороны! Что, сразу начать с брака!. Если бы весь мир был таким, как вы, с романтикой было бы покончено сразу. К браку следует приступать только после других приключений. Влюбленный, чтобы быть приятным, должен понимать, как произносить прекрасные чувства, вздыхать нежно, ласково, страстно, и его обращение должно быть по правилам. Прежде всего он должен увидеть в церкви, в парке или на какой-нибудь публичной церемонии ту, в кого он влюблен, или же его должен роковым образом познакомить с ней кто-то из родственников или друзей, и он уйдет от нее меланхоличным и задумчивым. Некоторое время он скрывает свою страсть от возлюбленной, но наносит ей несколько визитов, во время которых на ковер не перестают выносить рассуждения о галантности, чтобы поразмять умы всей компании. Наступает день, когда он должен заявить о себе, что обычно делается на прогулке в каком-нибудь саду, пока компания находится на расстоянии. Это заявление вызывает немедленное негодование, которое проявляется в нашей раскраске и на некоторое время изгоняет влюбленного из нашего присутствия. Затем он находит способ умиротворить нас, приучить к своей страсти и вырвать у нас признание, которое доставляет столько хлопот. Затем следуют приключения: соперники, мешающие устоявшейся склонности, преследования отцов, ревность, вызванная ложной внешностью, жалобы, отчаяние, бегство и его последствия. Так все происходит в красивой манере, и это те правила, без которых нельзя обойтись в галантном спектакле. Но прийти на пустом месте к супружескому союзу! — не заниматься любовью, кроме как по брачному контракту, и взять роман за хвост — еще раз, дорогой отец, ничто не может быть более механическим, чем такое действие, и мне тошно на душе от одной только мысли, что это дает мне….

КАТОС. От себя, дядя, я могу сказать только то, что считаю брачный союз очень шокирующей вещью. Как можно вынести мысль о том, чтобы лежать рядом с мужчиной, который на самом деле голый? 10

Два камердинера одалживают у своих хозяев одежду, переодеваются в маркиза и генерала и ухаживают за двумя дамами со всеми атрибутами галантности и настойчивости. Хозяева врываются к ним, срывают оперение и оставляют молодых женщин перед почти обнаженной правдой. Как и в большинстве сексуальных комедий Мольера, здесь есть грубоватые пассажи и немного игры с лошадьми, но это настолько острая сатира на социальные глупости, что действие стало событием в истории нравов. По неясной традиции, одна из женщин в зале поднялась среди зрителей и воскликнула: «Мужество! Мужество! Мольер, это хорошая комедия». 11 Один из обитателей салона госпожи де Рамбуйе, выходя с представления, сказал: «Вчера мы восхищались всеми нелепостями, которые были так деликатно и разумно раскритикованы; но, говоря словами Сен-Реми, обращенными к Кловису, теперь мы должны сжечь то, что мы обожали, и обожать то, что мы сожгли». 12 Маркиза де Рамбуйе ответила на нападки гением, договорившись с Мольером о специальном представлении пьесы в пользу ее салона; он отплатил ей за любезность предисловием, в котором утверждал, что сатириковал не ее круг, а ее подражателей. Как бы то ни было, царствование précieuses закончилось. Буало в своей десятой сатире говорит об «этих прекрасных натурах, вчера столь прославленных, которых Мольер сдул одним ударом своего искусства».

Пьеса имела такой успех, что после премьеры стоимость входного билета была удвоена. За первый год ее показали сорок четыре раза. Король заказал три представления для двора, присутствовал на всех трех и подарил труппе три тысячи ливров. К февралю 1660 года благодарная труппа выплатила автору 999 ливров гонорара. Но он допустил ошибку, вставив в пьесу сатирическую ссылку на

актеры Королевского театра: никто, кроме них, не способен завоевать репутацию; остальные — невежественные создания, говорящие свои роли так, как говорят люди; они не понимают, как заставить стихи реветь или сделать паузу на красивом отрывке. Как можно узнать, где находятся прекрасные строки, если актер не останавливается на них и не побуждает вас тем самым аплодировать? 13

Труппа Бургундского отеля открыто презирала Мольера, считая его неспособным к трагедии, а способным лишь на грубую комедию. Мольер укрепил их позиции, написав и представив посредственный фарс «Воображаемый рогоносец» (Le Cocu imaginaire-The Imaginary Cuckold), хотя король был рад увидеть его девять раз.

Тем временем старый Лувр подвергался перестройке; зал Пти Бурбон был бесцеремонно снесен, и некоторое время казалось, что «Труппа Месье» Мольера останется без сцены. Король, всегда дружелюбный, пришел ему на помощь, выделив для него в Пале-Рояле зал, в котором Ришелье ставил пьесы. Там, как почти физическая часть двора, труппа Мольера оставалась до самой его смерти. Первой постановкой в этом новом доме стала его последняя попытка трагедии «Дон Гарси». Он не без оснований считал, что напыщенный риторический стиль трагедии, разработанный Корнелем и игравшийся в Бургундском доме, был неестественным; он стремился к более простому и естественному стилю. Если бы господство классики (и его икота) позволили ему, он мог бы создать удачные сочетания трагедии с комедией, как у Шекспира; и, действительно, его величайшие комедии имеют оттенок трагедии. Но «Дон Гарси» провалился, несмотря на усилия короля подкрепить его, посетив три спектакля. Мольер был создан для того, чтобы страдать от трагедии, а не играть ее.

Поэтому он вернулся к комедии. L'École des maris — Школа для мужей — имела утешительный успех, играясь ежедневно с 24 июня по 11 сентября 1661 года. Она предвещала брак тридцатидевятилетнего Мольера с восемнадцатилетней Армандой Бежар; проблема заключалась в том, как обучить молодую женщину быть хорошей и верной женой? Братьям Аристе и Сганарелю повезло: они стали опекунами девушек, на которых планируют жениться. Шестидесятилетний Арист относится к своей восемнадцатилетней подопечной Леонор довольно снисходительно:

Я не совершал преступлений из-за маленьких вольностей. Я постоянно шел навстречу ее юношеским желаниям и, хвала небесам, не раскаиваюсь в этом. Я разрешил ей посещать хорошие компании, развлечения, спектакли и балы; эти вещи, со своей стороны, я всегда считаю очень подходящими для формирования ума молодых людей; а мир — это школа, которая, по моему мнению, учит жить лучше любой книги. Она любит тратить деньги на одежду, белье и новинки моды. Я стараюсь удовлетворять ее желания; это те удовольствия, которые мы должны позволять молодым женщинам, когда наши обстоятельства могут себе это позволить». 14

Младший брат Сганарель высмеивает Ариста как глупца, соблазнившегося последними капризами. Он сетует на уход старой морали, распущенность новой, дерзость раскрепощенной молодежи. Он предлагает ввести строгую дисциплину, чтобы воспитать свою подопечную Изабель послушной женой:

Она должна быть одета в соответствующую одежду… Оставаясь дома, как благоразумная особа, она должна полностью посвящать себя домашним делам, штопать белье в часы досуга или вязать чулки, чтобы развлечься. Она… не должна выходить за границу без присмотра кого-либо. Я не буду носить рога, если это возможно.

После невероятной интриги (подражание испанской комедии) Изабель сбегает с изобретательным любовником, а Леонор выходит замуж за Ариста и остается верна ему до конца пьесы.

Мольер, очевидно, спорил сам с собой. 20 февраля 1662 года, будучи уже сорокалетним, он женился на женщине, которая была моложе его более чем в два раза. Более того, Арманда Бежар была дочерью Мадлен Бежар, с которой Мольер сожительствовал двадцать лет назад. Враги обвинили его в том, что он женился на собственной незаконнорожденной дочери. Монфлери, руководитель конкурирующей труппы в Бургундском доме, написал об этом Людовику XIV в 1663 году; Людовик ответил тем, что стал крестным отцом первого ребенка Мольера от Арманды. Мадлен, когда Мольер познакомился с ней, была слишком щедра к своей персоне, чтобы мы могли с уверенностью сказать о происхождении Арманды. Мольер, очевидно, не считал себя ее отцом; и мы можем допустить, что он был осведомлен в этом вопросе несколько лучше, чем мы.

Арманда росла избалованной любимицей труппы; Мольер видел ее почти каждый день; он полюбил ее в детстве задолго до того, как узнал ее как женщину. К тому времени она была уже опытной актрисой. С таким прошлым она не была создана для моногамии, тем более с мужчиной, который утратил дух молодости. Она любила удовольствия жизни и предавалась флирту, который многие трактовали как неверность. Мольер страдал, его друзья и недруги сплетничали. Через десять месяцев после женитьбы он попытался залечить раны, критикуя мужскую ревность и защищая женскую эмансипацию. Он пытался быть Аристом, но Арманда не могла быть Леонорой. Возможно, ему не удалось стать Аристом, ведь он был нетерпелив, как любой театральный продюсер. В Версальском экспромте (октябрь 1663 года) он описывает себя говорящим своей жене: «Не дергайся, жена, ты — ослица», на что она отвечает: «Спасибо, добрый муж. Видишь, как это бывает: брак странно меняет людей; полтора года назад ты бы этого не сказал». 15

Он продолжил свои размышления о ревности и свободе в «Школе женщин», премьера которой состоялась 26 декабря 1662 года. Почти в первых строках затронута тема рогоносца. Арнольф, которого играет Мольер, — снова старомодный тиран, считающий, что свободная женщина — это свободная женщина, и что единственное средство гарантировать верность жены — это приучить ее к скромному рабству, держать под строгим присмотром и не давать ей образования. Аньес, его подопечная и будущая невеста, растет в такой восхитительной невинности, что она спрашивает Арнольфа в строке, которая эхом прокатилась по Франции: «si les enfants… se faisoient par l'oreille» — рождаются ли дети через ухо. 16 Поскольку Арнольф ничего не сказал ей о любви, она с бесхитростным удовольствием принимает ухаживания Горация, который находит к ней дорогу во время краткого отсутствия ее опекуна. Когда Арнольф возвращается, она дает ему объективный отчет о процедуре Горация:

АРНОЛЬФ. Но что он делал, когда оставался с вами наедине?

АГНИС. Он говорил, что любит меня с небывалой страстью, и рассказывал мне на прекраснейшем в мире языке вещи, с которыми ничто не может сравниться; приятность этих слов восхищала меня каждый раз, когда я слышала его, и вызывала во мне некое, не знаю какое, чувство, которое меня совершенно очаровало.

АРНОЛЬФ (в сторону). О мучительное расследование роковой тайны, когда дознаватель только страдает от боли! (Вслух.) Кроме всех этих разговоров, всех этих красивых манер, разве он не одарил вас поцелуями?

АГНИС. О, до такой степени! Он брал мои руки и объятия и не уставал их целовать.

АРНОЛЬФ. Он больше ничего не взял у тебя, Аньес? (Видя ее растерянность.) А?

АГНИС. Почему же, он…

АРНОЛЬФ. Что?

AGNÈS. Take-

АРНОЛЬФ. Как?

AGNÈS. The-

АРНОЛЬФ. Что вы имеете в виду?

АГНИС. Я не смею вам сказать, ибо, может быть, вы рассердитесь на меня.

АРНОЛЬФ. Нет.

АГНИС. Да, но ты будешь.

АРНОЛЬФ. Не буду.

АГНИС. Тогда поклянись в вере.

АРНОЛЬФ. Что ж, верую.

АГНИС. Он взял — ты будешь в страсти.

АРНОЛЬФ. Нет.

АГНИС. Да.

АРНОЛЬФ. Нет, нет, нет, нет. Что это за тайна? Что он взял у тебя.

AGNÈS. Он -

АРНОЛЬФ (в сторону). Я страдаю от проклятия.

АГНИС. Он забрал ленту, которую вы мне подарили; по правде говоря, я ничего не мог с этим поделать.

АРНОЛЬФ (приходя в себя). Для ленты это не имеет значения. Но я хочу знать, целовал ли он вам руки.

АГНИС. Почему! Люди делают другие вещи?

АРНОЛЬФ. Нет, нет…. Но вкратце я должен сказать вам, что принимать шкатулки и слушать пустые рассказы этих напудренных пижонов, позволять им, томясь, целовать ваши руки и очаровывать ваше сердце таким образом — это смертный грех, самый большой, который только можно совершить.

АГНИС. Грех, вы говорите! В чем причина, скажите?

АРНОЛЬФ. По какой причине? Да потому, что объявлено, что Небеса оскорблены такими поступками.

АГНИС. Обиделся! Но почему он должен обижаться? Лак-лак! Это так мило, так приятно! 1 Восхищаюсь тем, какое наслаждение находишь в этом, а ведь раньше не знал таких вещей.

АРНОЛЬФ. Да, во всех этих нежностях, любезных беседах, ласковых объятиях есть немалое удовольствие; но вкушать их следует честно, а грех следует снять, женившись.

АГНИС. Не больше ли греха в том, что тело женато?

АРНОЛЬФ. Нет.

АГНИС. Тогда выходи за меня замуж, молю. 17

Конечно, Аньес вскоре убегает к Горацию. Арнольф ловит ее и уже собирается избить, когда ее сладкий голос и формы его раздражают; возможно, когда Мольер писал реплики Арнольфа, он думал об Арманде:

Эта речь и этот взгляд обезоруживают мою ярость и вызывают ответную нежность, которая стирает всю ее вину. Как странно быть влюбленным! И что мужчины должны испытывать такую слабость к этим девицам! Все знают их несовершенство; в них нет ничего, кроме экстравагантности и неосмотрительности; их ум порочен, а понимание слабо; нет ничего более хрупкого, ничего более непостоянного, ничего более лживого, и все же, несмотря на все это, ради этих животных человек делает все на свете. 18

В конце концов она ускользает от него и выходит замуж за Горация, а друг Арнольфа Хрисальд утешает его мыслью, что воздержание от брака — единственный верный способ избежать роста рогов.

Пьеса привела публику в восторг; за первые десять недель ее показали тридцать один раз, и король был достаточно молод, чтобы наслаждаться ее распущенностью. Но более консервативные элементы при дворе осудили комедию как аморальную; деторождение через ухо оказалось непопулярным среди дам; принц де Конти осудил, как самую скандальную вещь, когда-либо поставленную, сцену второго акта между Арнольфом и Аньес, процитированную выше; Боссюэ предал анафеме всю пьесу; некоторые магистраты призывали к ее подавлению как угрозы морали и религии. Соперничающая труппа смеялась над вульгарностью диалогов, противоречиями в характеристиках и поспешными неправдоподобностями сюжета. На некоторое время пьеса «стала предметом разговоров в каждом доме Парижа». 19

Мольер был слишком большим борцом, чтобы оставить эту критику незамеченной. В одноактной пьесе «Критика женской школы», представленной в Пале-Рояле I июня 1663 года, он изобразил собрание своих критиков, позволил им решительно высказать свои возражения и почти ничего не ответил, кроме того, что критика ослабла за счет преувеличений и была озвучена смешными персонажами. Бургундский отель продолжал поддерживать эту комическую войну, поставив сценку под названием «Встречный критик», а Мольер сатирически высмеял королевскую труппу в «Версальском экспромте» (18 октября 1663 года). Король лояльно отнесся к Мольеру и пригласил его на ужин, 20 и теперь назначил ему ежегодную пенсию в тысячу ливров, но не как комедианту, а как превосходному поэту. 21 Время также отдало победу Мольеру, и сегодня «Школа женщин» считается первой великой комедией французского театра.

IV. ДЕЛО ТАРТЮФА

Мольер дорого заплатил за благосклонность короля. Людовику так понравились его остроумие и смелость, что он сделал его ведущим организатором увеселений в Версале и Сен-Жермене. Один из таких праздников, Les Plaisirs de l'île enchantée, заполнил неделю (7–13 мая 1664 года) поединками, пирами, музыкой, балетом, танцами и драматическими представлениями, которые проходили в парке и дворце Версаля при свете факелов и люстр с четырьмя тысячами свечей. За свои труды на этом празднике Мольер получил шесть тысяч ливров. Некоторые ученые скорбят о том, что король использовал столько гения Мольера для легкомысленных развлечений при дворе, и представляют себе шедевры, которые могли бы появиться, если бы у поэта в комедианте было больше времени думать и писать. Но на него давила и его компания, и в любом случае его заботы и обязанности менеджера и актера не позволяли ему сидеть в башне из слоновой кости. Многие авторы пишут лучше под давлением, чем на досуге; досуг расслабляет ум, срочность стимулирует его. Величайшая пьеса Мольера была впервые поставлена 12 мая 1664 года, в разгар и в рамках «Очарованных улиц».

Премьера «Тартюфа» вряд ли подходила для фестиваля, ведь это было безжалостное разоблачение лицемерия, облеченное в благочестивую и морализаторскую форму. Религиозное братство мирян, Compagnie du Saint Sacrement, позднее известное как Cabale des Dévots, уже пообещало своим членам добиваться запрета пьесы. Король, чья связь с Ла Вальером вызвала резкую критику со стороны набожных людей, был готов согласиться с Мольером; но, увидев комедию на частном представлении в Версале, он не разрешил представить ее парижской публике в Пале-Рояле. Он утешил Мольера, пригласив его прочитать «Тартюфа» в Фонтенбло для избранной публики, включая папского легата, который не высказал никаких возражений, известных истории (21 июля 1664 года). В том же месяце драма была представлена в доме герцога и герцогини (Генриетты Анны) Орлеанских, в присутствии королевы, королевы-матери и короля. Все готовилось к публичному представлению, когда в августе Пьер Рулле, викарий Сен-Бартелеми, опубликовал благодарность королю за запрет пьесы и воспользовался случаем, чтобы обличить Мольера как «человека, или, скорее, демона во плоти и в человеческом обличье, самое нечестивое создание и распутника, который когда-либо жил». За то, что он написал «Тартюфа», «в насмешку над всей церковью», — заявил премьер-министр Рулле, — Мольер «должен быть сожжен на костре как предвестник адского пламени». 22 Король упрекнул Рулле, но продолжал отказывать в разрешении на публичное представление «Тартюфа». Чтобы показать свою позицию, король увеличил ежегодную пенсию Мольера до шести тысяч ливров и взял на себя защиту труппы Мольера; отныне это была Труппа короля.

Споры кипели в течение двух лет. Затем Мольер прочитал Людовику пересмотренный вариант пьесы, добавив несколько строк, указывающих на то, что сатира посвящена не честной вере, а лишь лицемерию. Мадам Генриетта поддержала просьбу автора о разрешении на постановку. Людовик дал устное согласие, и пока он уезжал на войну во Фландрию, первое публичное представление «Тартюфа» состоялось в Пале-Рояле 5 августа 1667 года, через три года после придворной премьеры. На следующее утро председатель парижского парламента, принадлежавший к Обществу Пресвятого Таинства, приказал закрыть театр и сорвать все афиши. 11 августа архиепископ Парижский под страхом отлучения от церкви запретил читать, слушать или исполнять комедию как публично, так и в частном порядке. Мольер объявил, что если этот триумф «Тартюфов» будет продолжаться, он уйдет со сцены. Король, вернувшись в Париж, велел разгневанному драматургу набраться терпения. Мольер справился, и в конце концов был вознагражден снятием королевского запрета. 5 февраля 1669 года пьеса начала успешный показ, состоящий из двадцати восьми представлений подряд. На публичной премьере толпа желающих попасть на спектакль была так велика и нетерпелива, что многие едва не задохнулись. Эта пьеса стала шедевром в карьере Мольера. Из всех французских классических драм она получила наибольшее количество представлений — 2657 (до 1960 года) только в Комедии-Франсез.

Насколько содержание пьесы объясняет ее долгую отсрочку и неизменную популярность? Первое объясняется лобовой атакой на лицемерную набожность, второе — силой и блеском сатиры. Все в этой сатире, конечно, преувеличено: лицемерие редко бывает таким безрассудным и полным, как в Тартюфе, глупость редко бывает такой экстравагантной, как в Оргоне, и ни одна служанка не бывает так успешно наглой, как Дорин. Развязка невероятна, как почти всегда у Мольера; это его не беспокоило; после того как он представил свою картину и обвинение в лицемерии, любой deus или rex ex machina мог распутать сюжет на торжествующую добродетель и наказанный порок. Вполне вероятно, что сатира была направлена на Компанию святых, члены которой, даже если они были мирянами, брали на себя обязательство направлять совесть, сообщать государственным властям о частных грехах и вмешиваться в дела семей, чтобы способствовать религиозной верности и преданности. В пьесе дважды упоминается кабала (строки 397 и 1705), очевидно, имеется в виду кабала Девотов. Вскоре после публичной премьеры пьесы Общество Пресвятого Таинства было распущено.

Оргон, богатый буржуа, впервые видит Тартюфа в церкви и поражается.

Ах, если бы вы только видели его… вы бы полюбили его так же, как и я. Каждый день он приходил в церковь с отрешенным видом и становился на колени рядом со мной. Он привлекал взгляды всех прихожан тем, с какой горячностью возносил свои молитвы к небесам. Он тяжело вздыхал и стонал, и в каждый момент смиренно целовал землю. А когда я выходил, он шел впереди меня, чтобы предложить мне святую воду у дверей. Понимая… его ничтожное состояние…. я делал ему подарки, но он всегда скромно предлагал вернуть мне часть. В конце концов Небо подвигло меня взять его домой, и с тех пор, кажется, все стало благополучно. Я вижу, что он порицает без разбора и что даже в отношении моей жены он крайне осторожен с моей честью. Он знакомит меня с тем, кто ее разглядывает. 23

Но Тартюф не производит такого же впечатления на жену и детей Оргона. Его отменный аппетит, любовь к лакомым кусочкам, круглый живот и рубиновое лицо притупляют для них смысл его поучений. Зять Оргона, Клеант, умоляет его увидеть разницу между лицемерием и религией:

Как я не вижу в жизни характера более великого и ценного, чем истинная набожность, и ничего более благородного и справедливого, чем пыл искреннего благочестия, так я не считаю ничего более отвратительным, чем внешняя притворная ревность, чем те горцы, те показные почитатели… которые промышляют благочестием и хотят купить почести и репутацию лицемерным вскидыванием глаз и аффектированным поведением.

Оргон, однако, продолжает принимать Тартюфа за фразу, подчиняется его наставлениям, призывает на помощь Бога, когда тот отрыгивает, и предлагает выдать за него замуж свою дочь Марианну, которая яростно предпочитает Валера. Настоящая героиня пьесы — служанка Марианны Дорин, которая, как и в классической комедии, доказывает, что Провидение распределило гений в обратной пропорции к деньгам. Восхитительно она принимает первый выход Тартюфа на сцену:

ТАРТУФФЕ [увидев Дорин, громко обращается к слугам]. Лоранс, заприте мой волосник и бич и молите Небо, чтобы оно всегда просвещало вас благодатью. Если кто-нибудь придет ко мне, я ухожу в тюрьмы раздавать милостыню.

ДОРИНА (в сторону). Какое жеманство и мошенничество!

ТАРТУФФЕ. Что вы хотите?

ДОРИНА. Сказать вам…

ТАРТУФФЕ (доставая из кармана носовой платок). О! Не хватает дня! Возьмите у меня этот платок, прежде чем говорить.

ДОРИНА. Зачем?

ТАРТУФФЕ. Прикройте это лоно, которое мне невыносимо видеть. Такие предметы ранят душу и навевают греховные мысли.

ДОРИНА. Значит, вы таете от искушения, и плоть производит сильное впечатление на ваши чувства? Воистину, я не могу сказать, какой жар может возбудить вас; но, со своей стороны, я не столь склонна к тоске. Я мог бы видеть вас обнаженным с головы до ног, и вся эта ваша шкура нисколько не искушала бы меня. 24

Следующая сцена является основной в комедии. Тартюф пытается заняться любовью с женой Оргона, Эльмирой, и использует в своих мольбах благочестивые выражения. О его предательстве сообщают Оргону, который отказывается верить в это, и, чтобы показать свое доверие к Тартюфу, отдает ему все свое имущество. Тартюф смиряется и принимает его, говоря: «На все воля Неба». 25 Ситуацию разряжает Эльмира, которая, спрятав мужа под столом, посылает за Тартюфом, немного подбадривает его и вскоре соблазняет на попытки любовных изысканий. Она притворяется, что подчиняется, но испытывает угрызения совести, с которыми Тартюф справляется с помощью искусной казуистики; очевидно, Мольер читал и наслаждался «Провинциальными письмами» Паскаля.

ТАРТУФФЕ. Если ничто, кроме Неба, не препятствует моим желаниям, то устранить это препятствие — сущий пустяк. Небеса, правда, запрещают некоторые удовольствия. Но есть способы усугубить их. Это целая наука — натягивать струны совести в соответствии с различными обстоятельствами дела и исправлять безнравственность поступка чистотой намерений. 26

Оргон выходит из своего укрытия и гневно требует, чтобы Тартюф покинул дом, но Тартюф объясняет ему, что дом, согласно недавно подписанному Оргоном акту, принадлежит Тартюфу. Мольер не слишком изобретательно разрубает этот узел, заставляя агентов короля вовремя обнаружить, что Тартюф — давно разыскиваемый преступник. Оргон возвращает свое имущество, Валер получает Марианну, а пьеса завершается мелодичным воспеванием справедливости и благосклонности короля.

V. ВЛЮБЛЕННЫЙ АТЕИСТ

Королевская благосклонность должна была быть напряжена следующей дерзостью Мольера. В разгар войны вокруг «Тартюфа» и в то время, когда дэвотцы еще торжествовали по поводу подавления пьесы, он поставил в Пале-Рояле (15 февраля 1665 года) «Праздник каменной статуи» (Le Festin de pierre), пересказав в увлекательной прозе уже рассказанную историю о Дон Жуане и превратив бесшабашного Казанову в высокомерного атеиста. Взяв оболочку истории у Тирсо де Молина и других авторов, Мольер наполнил ее замечательным исследованием человека, который наслаждается пороком ради него самого и как вызовом Богу. Пьеса является удивительным отголоском великих дебатов, в которых религия сталкивалась с философией.

Дон Хуан Тенорио — маркиз и признает обязательства перед своей кастой, в остальном же он предлагает наслаждаться любыми удовольствиями, на которые у него возникает зуд. Его камердинер Сганарель подсчитал, что число женщин, которых соблазнил и бросил его хозяин, составляет 1003. «Постоянство, — говорит Хуан, — подходит только для дураков. Я не могу отказать в своем сердце ни одной прелестной особе, которую вижу». 27 Такая этика требует соответствующего богословия, поэтому Хуан для собственного успокоения становится атеистом. Его слуга пытается его образумить:

СГАНАРЕЛЛ. Возможно ли, что вы не верите в рай?

ХУАН. Забудь об этом.

СГАН. То есть нет. А Ад?

ХУАН. Эх!

SGAN. Взаимно. А дьявол, если позволите?

ХУАН. Да, да.

СГАН. Опять очень мало. Неужели вы совсем не верите в другую жизнь?

ХУАН. Ха, ха, ха.

СГАН. Вот человек, которого мне будет трудно обратить в свою веру. Но скажите мне, вы, конечно, верите в le moine bourru?*

ХУАН. Чума на дурака.

СГАН. Этого я не потерплю, потому что нет ничего лучше, чем этот moine bourru, и меня повесят, если он не настоящий. Но человек должен во что-то верить. Во что вы верите?

ХУАН. Я считаю, что два и два — это четыре, а четыре и четыре — это восемь.

СГАН. Прекрасное вероучение и прекрасные статьи веры! Значит, ваша религия, насколько я могу судить, — арифметика? Что касается меня, сэр… Я прекрасно понимаю, что этот мир — не гриб, выросший за одну ночь. Я хотел бы спросить вас, кто создал эти деревья, эти камни, эту землю и это небо; разве все это было создано само по себе? Посмотрите, например, на себя: вот вы, вы сами себя создали, или не нужно было, чтобы ваш отец увеличил вашу мать, чтобы создать вас? Можете ли вы смотреть на все изобретения, из которых состоит человеческая машина, не восхищаясь тем, как одна часть заставляет работать другую?… Что бы вы ни говорили, в человеке есть нечто удивительное, чего никогда не объяснят все эксперты. Разве не чудесно видеть меня здесь и то, что у меня в голове есть нечто, что в одно мгновение думает о сотне разных вещей и заставляет мое тело делать то, что я хочу? Я хочу хлопать в ладоши, поднимать руку, поднимать глаза к небу, опускать голову, двигать ногами, идти вправо, влево, вперед, назад, поворачивать. (Он падает во время поворота).

ХУАН. Хорошо! У вашего аргумента сломан нос. 28

В следующей сцене наклон между Хуаном и религией принимает другую форму. Он встречает нищего, который рассказывает ему, что каждый день молится за тех, кто подает ему милостыню. «Конечно, — говорит Хуан, — человек, который молится каждый день, должен быть очень обеспеченным». Напротив, — отвечает нищий, — чаще всего у меня нет даже куска хлеба. Хуан предлагает ему луидор, если тот даст клятву; нищий отказывается: «Лучше я умру от голода». Хуан немного удивлен такой стойкостью. Он отдает монету, как он говорит, «из любви к человечеству». 29 Развязка известна всему оперному миру. Хуан наталкивается на статую Командора, чью дочь он соблазнил и чью жизнь отнял. Статуя приглашает Хуана на ужин; Хуан приходит, подает ему руку и попадает в ад. Появляется весь инфернальный аппарат средневековой сцены; «гром и молния с шумом обрушиваются на Дон Жуана; земля разверзается и поглощает его; огромный огонь поднимается с того места, где он упал».

Публика первого вечера была потрясена мольеровским разоблачением неверия Хуана. Можно было допустить, что он показал ничтожество характера Хуана и отсутствие у него богословия, что дон предстал в образе грубияна без совести и нежности, распространяющего обман и горе, куда бы он ни пошел; можно было заметить, что жертвы злодея представлены со всем сочувствием автора. Но она отметила, что ответ на атеизм был вложен в уста глупца, который верил в богов сильнее, чем в Бога, и ее не успокоило окончательное проклятие Хуана, поскольку она увидела, как он спускается в ад без единого слова раскаяния или страха. После премьеры Мольер смягчил наиболее оскорбительные фрагменты, но общественное мнение не успокоилось. 18 апреля 1665 года сеньор де Рошмон, адвокат Парламента, опубликовал «Замечания о комедии Мольера», в которых назвал «Фестина де Пьера» «поистине дьявольским… Ничего более нечестивого не появлялось даже в языческие времена»; короля увещевали подавить пьесу:

В то время как этот благородный принц посвящает все свои заботы сохранению религии, Мольер работает над ее разрушением. Нет человека, столь мало просвещенного в доктрине веры, который, увидев эту пьесу… может утверждать, что Мольер, пока он продолжает ее представлять, достоин участвовать в таинствах или быть принятым в покаяние без публичного покаяния». 30

Людовик продолжал благоволить Мольеру. Le Festin de pierre шел три дня в неделю с 15 февраля до Вербного воскресенья, после чего был снят с показа. Она вернулась на сцену только через четыре года после смерти драматурга, и то лишь в стихотворной адаптации Томаса Корнеля, который опустил скандальную сцену, процитированную выше. Оригинальная версия исчезла; она была вновь обнаружена в 1813 году в пиратском издании, вышедшем в Амстердаме в 1683 году. До 1841 года на сцене шла только версия Корнеля, а в некоторых изданиях произведений Мольера 31 она до сих пор заменяет оригинал.

VI. МЕРИДИАН

Не удовлетворившись нажитыми врагами, Мольер перешел к нападкам на профессию врача. Он изобразил Дон Жуана «нечестивым в медицине» и назвал медицину «одним из величайших заблуждений человечества». 32 Он лично обнаружил недостатки и притворство врачей XVII века. Он считал, что врачи убили его сына, прописав ему сурьму, и видел, что они беспомощны против его собственного прогрессирующего туберкулеза. 33 Король тоже бунтовал против еженедельных чисток и кровопусканий; по словам Мольера, именно Людовик побудил его отправить врачей на плаху. Так, заимствуя старые комедии на эту древнюю тему, он за пять дней написал «Врачебную любовь». Она была поставлена в Версале 15 сентября 1665 года перед королем, который «от души веселился»; через неделю ее с восторгом приняли в Пале-Рояле. Женщина больна; вызывают четырех врачей; они вступают в частную консультацию, но обсуждают только свои дела. Когда отец настаивает на решении и лекарстве, один прописывает клизму, другой клянется, что клизма убьет пациентку. Ей становится лучше без лекарств, что приводит врачей в ярость. «Лучше умереть по правилам, — кричит доктор Бахис, — чем выздороветь вопреки им». 34

6 августа 1666 года Мольер представил еще одну короткую пьесу «Лекарь, который вредит мне» в качестве веселой прелюдии к «Мизантропу», призванной компенсировать мрачность этой панихиды пессимизма. Сегодня ее не стоит читать. Вряд ли Мольер хотел, чтобы сатиры на медицину воспринимались всерьез. Отметим, что он поддерживал прекрасные отношения со своим врачом, месье де Мовиленом, и ходатайствовал перед королем, чтобы получить синекуру для сына доктора (1669). Однажды он объяснил, как получилось, что они с Мовиленом так хорошо поладили: «Мы рассуждаем друг с другом; он прописывает лекарства; я не принимаю их, и выздоравливаю». 35

В разгар борьбы за «Тартюфа» Мольер 4 июня 1666 года представил еще одну сатиру, которая вряд ли могла понравиться публике или двору. Если действие — душа драмы, то «Мизантроп» — это скорее философский диалог, чем пьеса. О сюжете можно рассказать в одном предложении: Альцест, требующий от себя и всех строгой морали и полной честности, любит Селимену, которая благосклонна к нему, но радуется множеству ухажеров и комплиментов. Для Мольера это лишь подмостки для исследования морали. Должны ли мы всегда говорить правду или заменять вежливость правдой, чтобы ужиться в этом мире? Альцест возмущен компромиссами, на которые идет общество ради правды; он осуждает лицемерие двора, где каждый претендует на самые высокие чувства и «самые теплые приветствия», а в глубине души каждый строит свои козни, критикует всех остальных и использует лесть как рычаг для достижения положения или власти. Альцест презирает все это и предлагает быть честным вплоть до самоубийства. Придворный писака Оронт настаивает на том, чтобы Альцест прочитал ему свои стихи, и просит искренней критики; получив ее, он клянется отомстить. Селимен кокетничает, Альцест упрекает ее, она называет его ханжой; мы почти слышим, как Мольер упрекает свою жену-лесбиянку, и действительно, это он играл Альцеста, а она — Селимен.

АЛЕКЕСТА. Мадам, вы позволите мне быть с вами откровенным? Я очень недовольна вашей манерой поведения. Я не ссорюсь с вами, но ваш нрав, мадам, открывает первому встречному слишком свободный доступ к вашему сердцу. У вас слишком много любовников, которые, как мы видим, осаждают вас; и моя душа не может примириться с этим.

СЕЛИМИН. Вы вините меня за то, что я привлекаю любовников? Что я могу поделать, если люди находят меня привлекательной? И когда они делают восхитительные попытки увидеть меня, должна ли я взять палку и выгнать их?

АЛЕКЕСТА. Нет, не палку надо использовать, а дух, менее уступчивый и тающий перед их клятвами. Я знаю, что твоя красота следует за тобой повсюду, но твой прием еще больше притягивает тех, кого привлекают твои глаза; и твоя сладость ко всем, кто отдается тебе, завершает в их сердцах работу твоих чар. 36

Философской рапирой Альцесту служит его друг Филинт, который советует ему дружелюбно приспособиться к естественным недостаткам человечества и признать вежливость смазкой жизни. Изюминка пьесы заключается в том, что Мольер разделил свои чувства между Альцестом и Филином. Альцест — это муж Мольера, который боится, что он рогоносец, и камердинер короля, который, чтобы застелить постель короля, должен пройти через сотню дворян, гордящихся своей родословной так же, как он своим гением. Филинт — это Мольер-философ, призывающий себя быть разумным и снисходительным в суждениях о человечестве. Говорит Филинт-Мольер Мольеру-Альцесту в отрывке, который мы можем принять за образец Мольера-поэта:

Mon Dieu, des moeurs du temps mettons-nous moins en peine,

И мы немного благодарны человеческой природе;

Не рассматриваем с особой тщательностью,

Мы наблюдаем за его недостатками с особым чувством.

Для всего мира необходима верность, способная к изменению;

С помощью мудрой силы можно стать безупречным;

Прекрасная причина для всего этого.

Он требует, чтобы человек был мудрым и трезвым.

Великий расхититель вершин старины

Heurte trop notre siècle et les communs usages;

Elle veut aux mortels trop de perfection:

Нужно идти в ногу со временем без упрямства,

Это глупость, не имеющая аналогов в мире.

Желание исправить мир.

Я, как и вы, наблюдаю за сотней вещей каждый день,

Кто может быть лучше, тот идет на другой курс;

Но что же делать, если в каждом шаге я вижу, как это происходит?

В куру, как и вы, я не знаю, что делать;

Я воспринимаю всех мужчин такими, какие они есть,

Я приучаю свое тело к тому, что оно не выдерживает того, что они говорят,

И я считаю, что в суде, как и в городе,

Mon flegme est philosophe autant que votre bile.* 37

Наполеон считал, что Филинт одержал верх в споре; Жан Жак Руссо считал Филинта лжецом и одобрял строгую мораль Альцеста. 38 В конце концов Альцест, как и Жан Жак, отрекается от мира и удаляется в стерильное уединение.

Пьеса имела лишь умеренный успех. Придворным не понравилась сатира на их изысканные манеры, а яма вряд ли могла прийти в восторг от Альцеста, откровенно презирающего всех, кроме себя. Однако критики, не принадлежащие ни к яме, ни ко двору, аплодировали пьесе как смелой попытке написать драму идей; впоследствии критики признали ее самым совершенным произведением Мольера. Со временем, когда презираемое поколение ушло из жизни, пьеса завоевала признание публики; с 1680 по 1954 год в Комедии Франсез состоялось 1571 представление — меньше, чем у «Тартюфа» и «Авары».

Не в силах жить в мире с молодой женой, для которой моногамия и красота казались противоречием в понятиях, Мольер оставил ее (август 1667 года) и отправился жить к своему другу Шапелену в Отей, в западной части Парижа. Шапелен мягко высмеивал его за столь серьезное отношение к любви; но Мольер был скорее поэтом, чем философом, и (если верить одному поэту, сообщающему о другом) признался:

«Я решил жить с ней так, как если бы она не была моей женой; но если бы вы знали, что я страдаю, вы бы меня пожалели. Моя страсть достигла такого накала, что я даже с состраданием вхожу во все ее интересы. Когда я думаю о том, как невозможно победить то, что я чувствую к ней, я говорю себе, что ей, возможно, так же трудно победить свою склонность к кокетству, и я нахожу себя более расположенным жалеть ее, чем винить. Вы, конечно, скажете мне, что человек должен быть поэтом, чтобы чувствовать это; но я, со своей стороны, считаю, что существует только один вид любви и что те, кто не испытывал этих изысканных чувств, никогда по-настоящему не любили. Все вещи в мире связаны с ней в моем сердце… Когда я вижу ее, эмоции, переносы, которые можно почувствовать, но нельзя описать, отнимают у меня всякую способность к размышлению; я больше не вижу ее недостатков; я вижу только все, что в ней есть прекрасного. Разве это не последняя степень безумия?» 39

Он пытался забыть ее, погрузившись в работу. В 1667 году он занялся организацией развлечений для короля в Сен-Жермене. Его комедия «Амфитрион» (13 января 1668 года) вновь прославила похождения Юпитера, который соблазняет жену Амфитриона Алкмену. Когда Юпитер объясняет ей, что

Разговор с Юпитером

Нет ничего такого, что могло бы обеспокоить.

Т.е. для дамы разделить ложе с Джовом вовсе не бесчестно — многие зрители истолковали эти строки как потворство королевской связи с госпожой де Монтеспан; если так, то это было очень щедрое подхалимство, ведь Мольер не был настроен сочувствовать соблазнителям. Как и все остальные, он умасливал короля лестью, как в конце «Тартюфа». В другой комедии, представленной ко двору 15 июля, George Dandin, ou le Mari confondu, мы снова имеем историю о муже, который подозревает свою жену в измене, не может доказать это и съедает свое сердце подозрениями и ревностью; Мольер сыпал соль на его раны.

Это был напряженный год, ведь всего через несколько месяцев (9 сентября) он создал одну из своих самых знаменитых пьес. Пьеса «Скупец» (L'Avare) взяла свою тему и часть сюжета из «Аулуларии» Плавта, но Плавт взял ее из Новой комедии греков; скупец и сатира на него, вероятно, так же стары, как деньги. Никто не обращался с этой темой с большей живостью и силой, чем Мольер. Гарпагон так любит свой клад, что позволяет своим лошадям голодать и ходить без копыт; он так не любит дарить, что не «дарит вам добрый день», а prête le bonjour — «одалживает вам добрый день». Увидев две свечи, зажженные к ужину, он задувает одну. Он отказывает своей дочери в приданом, полагая, что его дети переживут его самого. 4 °Cатира, как обычно у Мольера, граничит с карикатурой. Зрителям картина показалась неприятной, и после восьми представлений пьеса была снята. Но похвала Буало помогла возродить ее; за первые четыре года она была показана сорок семь раз и по частоте представлений уступает только «Тартюфу».

У Буржуа Жантильомма было меньше заслуг и больше успеха. В декабре 1669 года во Францию прибыл турецкий посол. Чтобы произвести на него впечатление, двор надел все свое великолепие; он ответил надменной неподвижностью; после его отъезда Людовик предложил Мольеру и Люлли сочинить комедию-балет, в которой посол был бы спародирован в турке. Мольер расширил замысел, превратив его в сатиру на растущее число французов среднего класса, которые изо всех сил старались одеваться и говорить как прирожденные аристократы. Премьера комедии состоялась перед королем и двором в Шамборе 14 октября 1670 года. Представленная в ноябре в Пале-Рояле, она компенсировала финансовые потери от «Аваре». Мольер играл месье Журдена, Люлли — муфтия. Чтобы придать себе благородство, мсье Журден нанимает учителя музыки, танцев, фехтования, философии. Они сходятся в споре об относительной важности своих искусств: что важнее — достижение гармонии, умение идти в ногу, аккуратно убивать или изящно говорить по-французски. В претензиях музыкального мастера мы подозреваем лукавый подкол в адрес напыщенного, задиристого Люлли. Полмира знает сцену, в которой мсье Журден узнает, что весь язык — это либо проза, либо стих.

M. ЖУРДАН. Что? Когда я говорю: «Николь, принеси мне мои тапочки и дай мне мой ночной чепчик» — это проза?

МАСТЕР ФИЛОСОФИИ. Да, месье.

M. ЖУРДАН. Боже мой! Более сорока лет я говорил прозой, ничего о ней не зная. Я очень обязан вам за то, что вы сообщили мне об этом. 41

Некоторые придворные, не так давно переквалифицировавшиеся из коммерсантов в кружевников, почувствовали, что сатира направлена против них, и прокомментировали пьесу как бессмыслицу; но король заверил Мольера: «Вы еще никогда не писали ничего, что бы так меня позабавило». Услышав это, говорит Гизо, «двор сразу же охватил приступ восхищения». 42

Мольер и Люлли снова сотрудничали, чтобы представить ко двору (январь 1671 года) трагедию-балет «Психея», в которую Пьер Корнель и Кино внесли большую часть стихов. Люлли выигрывал борьбу с Мольером: комедия уступала место опере, диалог — машинерии; богов и богинь приходилось спускать с небес или поднимать из ада. Для «Психеи» пришлось перестроить сцену в Пале-Рояле, что обошлось в 1980 ливров. Но постановка имела финансовый успех.

Романтика, однако, не была сильной стороной Мольера; он был более расположен к тому, чтобы поджаривать нелепости эпохи, опираясь на свое остроумие. Ему казалось, что ученая женщина — это неудобная аномалия и препятствие для брака. Он слышал, как такие женщины пополняют словарный запас, спорят о тонкостях грамматики, цитируют классиков и рассуждают о философии; на взгляд Мольера, это было похоже на сексуальное извращение. Кроме того, двое мужчин, аббат Котен и поэт Менаж, выступали против пьес Мольера; появился шанс уколоть их. Итак, 11 марта 1672 года он предложил пьесу Les Femmes savantes. Филамина увольняет служанку за слово, осужденное Академией; ее дочь Арманда отвергает брак как отвратительное соприкосновение тел, а не слияние умов; Триссотен читает свои ужасные стихи этим восхищенным ханжам; Вадиус загадывает загадки и представляет еще больше своих и таких же. Против всего этого Мольер защищает Генриетту, которая отвергает александринцев и хочет мужа, способного подарить ей детей, а не эпиграммы. Неужели Арманда Бежар превратилась в précieuse? Или Мольер показал свой возраст?

VII. ЗАНАВЕС

Ему было всего пятьдесят, но суматошная жизнь, туберкулез, женитьба и тяжелые утраты истощили его жизненные силы. Портрет, написанный Миньяром, застал его в самом расцвете сил: крупный нос, чувственные губы, комично приподнятые брови, но уже морщинистый лоб и потухшие глаза. Переезды в театральном вихре из города в город и изо дня в день, общение с взвинченными примадоннами, бойкой женой и чувствительным королем, смерть двоих из троих детей — все это было не дорогой к оптимизму, а открытой дорогой к плохому пищеварению и ранней смерти. Вполне понятно, что он стал «вулканом самопожирания». 43 меланхоличным, вспыльчивым, откровенно критичным, но сочувственно щедрым. Его труппа понимала его и была предана ему, зная, что он тратит себя, чтобы обеспечить ей пропитание и успех. Его друзья всегда были готовы сражаться за него — прежде всего Буало и Лафонтен, которые, иногда вместе с Расином, составляли с Мольером les Quatre Amis, знаменитых «Четырех друзей». Они находили его образованным и осведомленным, остроумным, но редко веселым, Гримальди на сцене, но в частной жизни более печальным, чем шекспировский Жак.

После четырех с половиной лет разлуки он вернулся к жене (1671). Ребенок, ставший результатом этого примирения, умер через месяц жизни. В Отей он придерживался молочной диеты, предписанной ему врачом; теперь он возобновил свое обычное потребление вина и посещал поздние ужины, чтобы порадовать Арманду. Несмотря на усиливающийся кашель, он решил сыграть главную роль, Аргана, в своей последней пьесе, Le Malade imaginaire (10 февраля 1673 года).

Арган воображает себя страдающим от дюжины болезней и тратит половину своего состояния на врачей и лекарства. Его брат Беральд высмеивает его:

АРГАН. Что же делать, когда мы больны?

БЕРАЛЬДЕ. Ничего, брат. Мы должны только молчать. Природа сама, когда мы оставим ее в покое, мягко избавит себя от беспорядка, в который она впала. Все портит наша неблагодарность, наше нетерпение; и почти все люди умирают от лекарств, а не от болезней. 44

Чтобы еще больше высмеять профессию, Аргану говорят, что он сам может стать врачом в кратчайшие сроки и без труда сдаст экзамен на получение медицинской лицензии. Далее следует знаменитый шуточный экзамен:

ПЕРВЫЙ ДОКТОР. Demandabo causam and rationem quare opium facit dormiré.

АРГАН. Quia est in eo

Virtus dormitiva.

Cujus est natura

Sensus stupifire….

ВТОРОЙ ДОКТОР. Quae sunt remedia

Quae in maladia

Вызванные гидропсией

Convenit facere?

АРГАН. Clisterium donare,

Postea bleedare,

Afterwards purgare.

ХОР. Bene, bene, bene respondere,

Dignus, dignus est intrare

In nostro docto corpore.

Смерть Мольера была почти частью этой пьесы. 17 февраля 1673 года Арманда и другие, видя его усталость, умоляли его закрыть театр на несколько дней, пока он восстановит силы. Но «Как я могу это сделать?» — спросил он. «Здесь пятьдесят бедных рабочих, которым платят по дням; что они будут делать, если мы не будем играть? Я должен упрекать себя за то, что не дал им хлеба ни на один день, пока был в состоянии играть». 45 В последнем акте, когда Мольер в роли Аргана (который дважды притворялся умершим) произносит слово Juro, «клянусь», давая клятву врача, его охватывает судорожный кашель. Он прикрыл его фальшивым смехом и закончил спектакль. Жена и молодой актер Мишель Барон поспешили к нему домой. Он попросил позвать священника, но тот не пришел. Кашель усилился, лопнул кровеносный сосуд, он захлебнулся кровью в горле и умер.

Гарлей де Шамваллон, архиепископ Парижский, постановил, что, поскольку Мольер не принес окончательного покаяния и не получил отпущения грехов, он не может быть похоронен в христианской земле. Арманда, которая всегда любила его, даже обманывая, отправилась в Версаль, бросилась к ногам короля и сказала, не мудро, но смело и искренне: «Если мой муж и был преступником, то его преступления были санкционированы лично вашим величеством». 46 Людовик послал архиепископу какое-то тайное известие. Харлей пошел на компромисс: тело не должно быть отнесено в церковь для совершения христианских обрядов, но его разрешалось тихо похоронить после захода солнца в отдаленном уголке кладбища Святого Иосифа на улице Монмартр.

Мольер, по общему мнению, остается одной из величайших фигур в литературе Франции. Не по совершенству драматической техники, не по великолепию поэзии. Почти все его сюжеты заимствованы, почти все развязки искусственны и абсурдны; почти все его персонажи — олицетворенные качества, некоторые, как Гарпагон, преувеличены до карикатурности; и слишком часто его комедии впадают в фарс. Нам рассказывают, что двор, как и широкая публика, больше всего любил его, когда он был наиболее фарсовым, и не любил его язвительных сатир на недостатки, которые широко распространены. Вероятно, он опустил бы фарс, если бы не чувствовал себя вынужденным сохранять платежеспособность своей компании.

Подобно Шекспиру, скорбящему о том, что ему приходится выставлять себя на всеобщее обозрение, он писал: «Я считаю очень тяжким наказанием в свободных искусствах выставлять себя напоказ дуракам и подвергать наши сочинения варварскому суждению глупцов». 47 Его раздражало, что от него постоянно требуют, чтобы люди смеялись; это, по словам одного из его персонажей, «странное предприятие». 48 Он стремился писать трагедии и, хотя не достиг своей цели, сумел придать своим величайшим комедиям трагическую значимость и глубину.

Поэтому именно философия его пьес, а также их юмор и острая сатира заставляют почти каждого грамотного француза читать Мольера. 49 По сути, это была рационалистическая философия, которая радовала сердца философов XVIII века. В Мольере нет ни следа сверхъестественного христианства, а «религия, излагаемая его глашатаем Клеантом» в «Тартюфе», «могла бы быть одобрена Вольтером». 50 Он никогда не нападал на христианское вероучение, он признавал благотворное влияние религии на бесчисленные жизни, он уважал искреннюю преданность; но он презирал поверхностное благочестие, которое накладывает еженедельную личину на повседневный эгоизм.

Его моральная философия была языческой в том смысле, что она узаконивала удовольствия и не имела понятия о грехе. Она скорее напоминала Эпикура и Сенеку, чем святого Павла или Августина; лучше гармонировала с распущенностью короля, чем с аскетизмом Пор-Рояля. Он не одобрял излишеств даже в добродетели. Он восхищался l'honnéte homme, здравомыслящим человеком мира, который с разумной умеренностью прокладывает себе путь среди конкурирующих абсурдов и без суеты приспосабливается к недостаткам человечества.

Сам Мольер не достиг этой степени умеренности. Его профессия комического драматурга вынуждала его к сатире, а зачастую и к гиперболе; он был слишком строг к ученым женщинам, слишком неразборчив в нападках на врачей; и он мог бы проявить больше уважения к клизмам. Но чрезмерное подчеркивание — в крови сатирика, и драмы редко обходятся без него. Мольер стал бы великим, если бы нашел способ сатирически изобразить основное зло царствования — военную алчность и разорительный деспотизм Людовика XIV; но именно этот милостивый самодержец защитил его от врагов и сделал возможной его войну с фанатизмом. Как удачно, что он умер до того, как его хозяин стал самым разрушительным фанатиком из всех!

Франция любит Мольера и до сих пор играет его, как Англия любит и играет Шекспира. Мы не можем, как это делают некоторые пылкие галлы, приравнивать его к английским бардам; он был лишь частью Шекспира, другими частями которого были Расин и Монтень. Мы также не можем, как многие, поставить его во главе французской литературы. Мы даже не уверены, что Буало был прав, когда сказал Людовику XIV, что Мольер — величайший поэт эпохи правления; когда Буало говорил это, Расин еще не написал «Федру» и «Аталию». Но в Мольере не только писатель принадлежит истории Франции, но и человек: измученный и верный управляющий, обманутый и прощающий муж, драматург, прикрывающий свои печали смехом, больной актер, ведущий до смертного часа свою войну против педантизма, фанатизма, суеверий и притворства.

ГЛАВА V. Зенит классики во французской литературе 1643–1715

I. MILIEU

Зенит французской классической литературы не совпал с эпохой Людовика XIV; он наступил, скорее, при Мазарине и в период расцвета царствования (1661–67), когда Марс еще не отослал муз в тыл. Первоначальным толчком к литературному всплеску послужило поощрение Ришелье драматургии и поэзии; вторым толчком стали военные триумфы при Рокруа (1643) и Ленсе (1648); третьим — дипломатические победы Франции в Вестфальском (1648) и Пиренейском (1659) договорах; четвертым — общение литераторов с воспитанными и культурными женщинами в салонах; и лишь последним импульсом стало покровительство литературе со стороны короля и двора. Многие литературные шедевры царствования — «Письма» (1656) и «Мысли» Паскаля, «Тартюф» (1664), «Праздник Пьера» (1665) и «Мизантроп» (1666) Мольера, «Максимы» (1665) Ларошфуко, «Сатиры» (1667) Буало, «Андромак» (1667) Расина — были написаны до 1667 года людьми, выросшими при Ришелье и Мазарине.

Тем не менее остается фактом, что Людовик был самым щедрым покровителем литературы во всей истории. Спустя всего два года после вступления в должность (1662–63 гг.) — следовательно, до появления всех упомянутых выше произведений, кроме двух, — он попросил Кольбера и других компетентных лиц составить список авторов, ученых и деятелей науки, независимо от их происхождения, которые заслуживают помощи. Из этих списков сорок пять французов и пятнадцать иностранцев получили королевские пенсии. 1 Голландские ученые Гейнсиус и Воссиус, голландский физик Христиан Гюйгенс, флорентийский математик Вивиани и многие другие иностранцы были удивлены, получив от Кольбера письма, в которых сообщалось, что французский король назначил им пенсии, которые должны быть утверждены их собственными правительствами. Некоторые из этих пенсий достигали трех тысяч ливров в год. Буало, неофициальный президент поэзии, жил на свою пенсию, как великий сеньор, и оставил 286 000 франков наличными; Расин получил 145 000 франков за десять лет работы королевским историком. 2 Вероятно, международные пенсии отчасти были вызваны желанием иметь благоприятную прессу за границей; а внутренние подарки имели целью поставить мысль, как и промышленность и искусство, под правительственную координацию и контроль. Эта цель была достигнута: все публикации были подвергнуты государственной цензуре, и французский ум подчинился, лишь с единичными и незначительными сопротивлениями, королевскому надзору за его печатным выражением. Более того, короля убедили, что эти пенсионерские перья будут петь ему дифирамбы в прозе и стихах и передадут в историю его радужную картину. Они сделали все, что могли.

Людовик не только выплачивал пенсию литераторам, он защищал и уважал их, повышал их социальный статус и приветствовал их при дворе. «Помните, — говорил он Буало, — что у меня всегда найдется полчаса, чтобы уделить вам время». 3 Возможно, его литературный вкус слишком сильно склонялся к классическому порядку, достоинству и хорошей форме; но эти добродетели, казалось ему, не только стабилизируют правительство, но и облагораживают Францию. В некоторых отношениях он опережал народ и двор в своих литературных суждениях. Мы видели, как он защищал Мольера от дворянских и церковных нападок; мы увидим, как он поощрял самые высокие полеты Расина.

Опять же по предложению Кольбера и следуя примеру Ришелье, Людовик объявил себя личным покровителем Французской академии, возвел ее в ранг крупного государственного учреждения, выделил ей значительные средства и предоставил помещение в Лувре. Сам Кольбер стал ее членом. Когда один из академиков, который был также великим сеньором, установил в Академии мягкое кресло для собственного удобства, Кольбер отправил еще тридцать девять таких кресел, чтобы поддержать равенство достоинства над сословными различиями; так «les quarante fauteuils» стало синонимом Французской академии. В 1663 году была организована вспомогательная Академия надписей и изящной словесности для записи событий царствования.

Кольбер следил за тем, чтобы сорок Бессмертных зарабатывали себе на пропитание покорным присутствием и работой над Словарем. Это начинание, начатое в 1638 году, продвигалось так медленно, что Буаробер мог выразить в алфавитном порядке свое стремление к долголетию:

Шесть месяцев они были помолвлены на F;

О, если бы судьба гарантировала мне

Я должен сохранить жизнь до Джи. 4

План «Словаря» был тщательно продуман: он предлагал проследить каждое допустимое слово через историю его употребления и написания с большим количеством иллюстративных цитат; поэтому с момента его создания до первой публикации (1694) прошло пятьдесят шесть лет. Она слишком строго отсеяла язык народа, профессий и искусств; она обрезала Рабле, Эмио и Монтеня; она объявила вне закона тысячи выражений, которые способствуют яркой речи. Та же логика, точность и ясность, которые сделали геометрию идеалом науки и философии XVII века, тот же авторитет и дисциплина, с помощью которых Кольбер управлял экономикой, а Ле Брюн — искусством, то же достоинство и утонченность, которые управляли двором короля, та же классическая точность правил, которая сформировала стиль Боссюэ, Фенелона, Ларошфуко, Расина и Буало, — все это диктовал Словарь Академии. Периодически он пересматривался и переиздавался, пытаясь сохранить порядок в живом росте, его классическая цитадель неоднократно подвергалась нападению, а зачастую и завоеванию, со стороны заблуждений народа, терминологии наук, жаргона ремесленников, уличного говора; словарь, как история и правительство, — это соединение сил между весом многих и властью немногих. Что-то было потеряно в жизненной силе языка, многое было приобретено в чистоте, точности, элегантности и престиже. Он не породил буйного и беспутного Шекспира, но стал самым уважаемым языком в Европе, средством дипломатии, речью аристократов. В течение столетия и более Европа стремилась быть французской.

II. ПОСТСКРИПТУМ КОРНЕЛЯ: 1643–84

Язык достиг своего зенита в гибких диалогах Мольера, в звучной риторике Корнеля и мелодичной утонченности Расина.

Когда Людовик стал королем, Корнель был в расцвете сил — ему было тридцать семь лет. Он начал правление с пьесы Le Menteur, которая подняла тон французской комедии, как Le Cid поднял тон трагедии. После этого он ставил трагедии почти ежегодно: Родогун (1644), Теодор (1645), Гераклий (1646), Дон Санчо д'Арагон (1649), Андромеда (1650), Никомед (1651), Пертарит (1652). Несколько из них были хорошо приняты, но, по мере того как каждая из них наступала на пятки своей предшественнице, становилось очевидно, что Корнель работает слишком поспешно и что сок его гения иссякает. Его умение изображать благородство терялось в реке споров, его красноречие побеждало само себя продолжением. «У моего друга Корнеля, — говорил Мольер, — есть знакомый, который вдохновляет его на самые прекрасные стихи в мире. Но иногда этот знакомый оставляет его на произвол судьбы, и тогда ему приходится очень несладко». 5 Пертарит был принят настолько неблагоприятно, что Корнель на шесть лет отошел от театра (1653–59). С критиками он разобрался в серии «Экзаменов» и в трех «Рассуждениях о драматической поэзии»; они показали, что его критический талант рос по мере падения поэтического дарования; они стали источником современной литературной критики и служили образцами, когда Драйден защищал свою посредственную поэзию в превосходной прозе.

В 1659 году заботливый подарок Фуке вернул Корнеля на сайт. Эдип получил некоторое признание после похвалы молодого короля; но последующие произведения — Серторий (1662), Софонисб (1663), Оттон (1664), Агезилас (1666), Аттила (1667) — были настолько посредственными, что Фонтенель с трудом мог поверить, что они написаны Корнелем; а Буало выдал жестокую эпиграмму: «После Агесиласа, hélas! Mais après l'Attila, holà! — После Агесиласа, увы! Но после Аттилы — стоп!». Мадам Генриетта, обычно отличавшаяся добротой, усугубила ситуацию, пригласив Корнеля и Расина, каждый с ведома другого, написать пьесу на одну и ту же тему — о Беренике, еврейской принцессе, в которую влюбился будущий император Тит. Пьеса Расина «Береника» была поставлена в Бургундском доме 21 ноября 1670 года, почти через пять месяцев после смерти Генриетты, и имела полный успех; пьеса Корнеля «Тит и Береника» была поставлена через неделю труппой Мольера и была принята холодно. Неудача сломила дух Корнеля. Он снова попытался поставить «Пульхерию» (1672) и «Сюрену» (1674); они тоже не увенчались успехом, и оставшееся десятилетие своей жизни Корнель провел в тихом и мрачном благочестии.

Он был настолько небрежен в деньгах, что, несмотря на пенсию в две тысячи ливров и другие подарки от Людовика XIV, закончил свою жизнь в нищете. По какой-то оплошности пенсия была прервана на четыре года; затем Корнель обратился к Кольберу, который восстановил ее; но после смерти Кольбера она снова прекратилась. Буало, узнав об этом, сообщил Людовику XIV и предложил отказаться от своей собственной пенсии в пользу Корнеля. Король немедленно выслал двести ливров старому поэту, который вскоре после этого умер (1684) в возрасте семидесяти восьми лет. Во Французской академии соперник, сменивший его и уже поднявший французскую драму и поэзию на вершину истории, произнес над ним хвалебную речь, запоминающуюся щедростью и красноречием.

III. РАСИН: 1639–99

Как и Мольер, он принадлежал к среднему классу. Его отец был контролером государственной соляной монополии в Ла-Ферте-Милоне, примерно в пятидесяти милях к северо-востоку от Парижа; мать была дочерью адвоката из Виллерс-Коттерец. Она умерла в 1641 году, когда Жану еще не исполнилось и двух лет; его отец умер годом позже, и мальчик воспитывался дедушкой и бабушкой по отцовской линии. В семье были сильны янсенистские настроения; бабушка и тетя вступили в сестринское братство Порт-Рояля, а сам Жан в шестнадцать лет был отправлен в маленькую школу, которую содержали солитеры. Он получил от них интенсивное обучение религии и греческому языку — двум влияниям, которые должны были поочередно доминировать в его жизни. Он был очарован пьесами Софокла и Еврипида и сам перевел некоторые из них. В парижском Collège d'Harcourt он изучил философию и классику, а также открыл для себя таинственные чары молодой женщины, новой и использованной. В течение двух лет он жил на набережной Гранд-Огюстен у своего кузена Николя Витарта, который перемещался между Порт-Роялем и театром. Расин услышал несколько пьес, написал одну и представил ее Мольеру. Она оказалась недостаточно хороша для постановки, но Мольер все же дал ему сто луидоров и призвал попробовать еще раз. Расин решил заняться литературной деятельностью.

Встревоженные этим безумием и сообщениями о его похождениях, родственники отправили его в Юзес на юге Франции (1659) в качестве дублера к дяде, который, будучи каноником собора, обещал ему церковную милость, если он изучит теологию и будет рукоположен. В течение года молодой поэт, все еще кипящий Парижем, прикрывал свой огонь черной мантией и читал святого Фому Аквинского, добавляя понемногу Ариосто и Еврипида. Теперь он писал Лафонтену:

Все женщины великолепны… corpus solidum et succi plenum [плоть твердая и сочная]; но поскольку первое, что мне было сказано, — это быть начеку, я не хочу больше говорить о них. Кроме того, было бы осквернением для дома облагодетельствованного священника, в котором я живу, вести долгие рассуждения на эту тему; domus mea domus orationis [мой дом — дом молитвы]. Мне сказали: «Будь слеп». Если я не могу быть таковым полностью, я могу быть, по крайней мере, немым; ибо… нужно быть монахом с монахами, как я был волком с тобой и другими волками твоей стаи». 6

Каноник попал в затруднительное положение, обещанный бенефис стал неопределенным, Расин обнаружил, что у него нет призвания к священству. Он сменил одеяние, закрыл «Сумму» и вернулся в Париж (1663).

Прибыв на место, он опубликовал оду, которая вытянула из королевского кошелька сто луидоров. Мольер предложил ему тему, которую Расин переработал в свою вторую пьесу, La Thébaïde. Мольер поставил ее 20 июня 1664 года, но был вынужден снять ее после четырех представлений. Однако она наделала достаточно шума, чтобы быть услышанной в Порт-Рояль-де-Шамп. Тетя-монахиня прислала ему оттуда письмо, которое заслуживает того, чтобы быть процитированным как часть драмы, столь же красноречивой и трогательной, как и все, что есть в Расине:

Узнав, что вы собираетесь приехать сюда, я попросил у нашей Матери разрешения увидеться с вами. Но в последние дни я услышал новость, которая глубоко тронула меня. Я пишу вам с горечью в сердце, проливая слезы, которые мне хотелось бы в изобилии возложить на Бога, чтобы получить от Него ваше спасение, которого я жажду с большей страстью, чем чего-либо другого в мире. Я с горечью узнал, что у вас чаще, чем когда-либо, встречаются люди, чье имя вызывает отвращение у всех, кто хоть в какой-то мере благочестив, и не без основания, поскольку им запрещен вход в церковь и доступ к таинствам. Судите же, мой дорогой племянник, в каком состоянии я должен быть, ибо вы должны знать, с какой нежностью я всегда относился к вам и что я не просил ничего, кроме того, чтобы вы принадлежали Богу на каком-нибудь почетном поприще. Поэтому я прошу тебя, мой дорогой племянник, сжалься над своей душой, загляни в свое сердце и серьезно подумай, в какую пропасть ты себя бросил. Я надеюсь, что все, что мне рассказали, неправда; но если ты так несчастен, что продолжаешь заниматься торговлей, которая позорит тебя перед Богом и людьми, то не думай приходить к нам, ибо ты прекрасно понимаешь, что я не могу говорить с тобой, зная, что ты находишься в таком плачевном состоянии и так противоречишь христианству. Между тем я не перестану молить Бога помиловать вас и тем самым меня, поскольку ваше спасение так дорого мне». 7

Перед нами совершенно иной мир, чем тот, о котором обычно пишут на наших страницах, — мир глубокой веры в христианское вероучение и любовной преданности его моральному кодексу. Мы не можем не сочувствовать женщине, способной писать с такой искренностью чувств, и не без оснований считающей французскую драму такой, какой она была в ее юности. Не столь нежным было публичное заявление Николь, которая преподавала Расину в Порт-Рояле:

Всем известно, что этот джентльмен написал… пьесы. В глазах здравомыслящих людей такое занятие само по себе не слишком почетно, но если посмотреть на него в свете христианской религии и евангельского учения, то оно становится поистине ужасным. Романы и драмы — это яд, который разрушает не тела людей, а их души». 8

Корнель, Мольер и Расин по отдельности ответили на это обвинение, причем Расин с яростью, в которой он остро раскаивался в последующие годы.

За разрывом с Порт-Роялем вскоре последовал разрыв с Мольером. 4 декабря 1665 года труппа Мольера представила третью пьесу Расина «Александр». Мольер проявил характерную щедрость; он знал, что Расин не восхищается им как трагическим актером и что молодой автор влюблен в самую красивую, но не самую способную из его актрис; он не включил в актерский состав себя и Бежаров, отдал главную женскую роль Терезе дю Парк и не пожалел средств на постановку. Пьеса была принята хорошо, но Расин остался недоволен игрой актеров. Он устроил частное представление своей пьесы в Королевской труппе; ему так понравилось, что он забрал ее у Мольера и отдал этой конкурирующей труппе. Он уговорил мадемуазель дю Парк, ставшую его любовницей, покинуть труппу Мольера и присоединиться к более старой. В новом доме, в Бургундском отеле, пьеса прошла тридцать представлений чуть более чем за два месяца. Она не стала одним из шедевров Расина, но утвердила его в качестве преемника Корнеля и завоевала верную дружбу критика Буало. Когда Расин похвастался: «Я с удивительной легкостью пишу свои стихи», Буало ответил: «Я хочу научить вас писать их с трудом». 9 Отныне великий критик обучал поэта правилам классического искусства.

Мы не знаем, с каким трудом Расин писал «Андромаху»; во всяком случае, он достиг в ней полного совершенства своей драматической силы и поэтического стиля. Посвящение мадам Генриетте напоминает, что он читал ей пьесу, и она плакала. И все же это драма скорее ужаса, чем чувств, со всеми неизбежными катастрофами, которых мы ожидаем от Эсхила или Софокла. Сюжет представляет собой клубок любовных отношений. Орест любит Гермиону, которая любит Пирра, который любит Андромаху, которая любит Гектора, который мертв. Пирр, сын Ахилла, получил три награды за победу над Троей: Эпир в качестве царства, Андромаху (вдову Гектора) в качестве пленницы и Гермиону (дочь Менелая и Елены) в качестве жены. Андромаха еще молода и прекрасна, хотя всегда в слезах; она живет только для того, чтобы вспоминать своего благородного мужа и бояться за их ребенка Астианакса, которого Расин, по драматическому разрешению, спасает от смерти, назначенной ему Еврипидом, чтобы использовать его здесь как петлю судьбы. Орест, сын и убийца Клитемнестры, прибывает в Эпир в качестве посланника греков, чтобы потребовать от Пирра выдачи и смерти Астианакса как возможного будущего мстителя за Трою. Пирр отвергает это предложение в непереводимом музыкальном отрывке:

Мы не можем понять, что с Гектором Труа не наступит новый день,

В тот день, когда я его прощаю, сын может меня разбудить.

Сеньор, столько благоразумия требует осторожности:

Я не хочу, чтобы вы превозносили злобу, находясь так далеко.

Я чувствую, как сильно изменилась эта деревня,

Великолепные валы и плодородные горы,

Мэтр из Азии; и я смотрю дальше.

Каким был род Труа и какова его судьба.

Я не вижу ни одного тура, который бы закрывал кандалы,

Румянец с оттенком песка, пустынные лагеря,

В лесу есть ребенок, и я не могу петь.

Троя в таком состоянии стремится к победе.

Ах, если бы сын Гектора погиб,

Почему за один год мы стали отличаться?

В семье Приама никто не может успокоиться?

Из-за большого количества погибших в Труа необходимо было действовать.

Все было как прежде: старость и детство

Тщетно, чтобы не выдать свою слабость, они защищались;

Победа и ночь, более жестокие, чем мы,

Мы взволнованы до глубины души и сбиты с толку своими переворотами.

Мой курру с тщеславием не был слишком сильным.

Mais que ma cruauté survive à ma colère?

Несмотря на жалость, которую я ощущаю,

В песнях ребенка я люблю любоваться?

Нет, сеньор. Пусть греки ищут другой способ;

Qu'ils poursuivent ailleurs ce qui reste de Troie:

С моей подачи курс был завершен;

L'Épire сохраняет то, что сохранила Троя.* 10

Здесь есть один недостаток: Пирр и, возможно, Расин не понимают, насколько жалость завоевателя объясняется тем, что он влюбился в мать ребенка — вплоть до предложения жениться на ней (которую он мог бы сделать своей рабыней) и усыновить Астианакса как своего сына и наследника. Она отказывает ему: она не может забыть Гектора, которого убил отец Пирра. Он угрожает бросить ребенка грекам, и, напуганная, она соглашается на брак. Но Гермиона — столь же могущественное зачатие, как и леди Макбет, — пылает гневом из-за того, что ее отбросили; продолжая любить Пирра, она решает убить его; она принимает предложение Ореста о преданности при условии, что он убьет Пирра. С неохотой он соглашается. На каждом шагу и в каждом персонаже этой драмы — конфликт мотивов, перерастающий в психологический комплекс, столь тонкий, как ни один другой в литературе. Греческие солдаты, нарушив святыню, убивают Пирра у алтаря, где он обменивается брачными клятвами с Андромахой. Гермиона презирает Ореста, бежит к алтарю, вонзает нож в мертвого Пирра, закалывает себя и умирает. Это величайшая пьеса Расина, достойная сравнения с Шекспиром или Еврипидом: хорошо построенный сюжет, глубоко раскрытые характеры, чувства, изученные во всей их сложности и интенсивности,† и поэзия такого великолепия и гармонии, каких Франция не слышала со времен Ронсара.

Андромак» сразу же был признан шедевром, утвердив Расина в качестве преемника, а возможно, и превзошедшего Корнеля. Теперь он вступил в свое самое счастливое десятилетие, переходя от одного триумфа к другому и даже бросив вызов Мольеру комедией. Бурлеск Les Plaideurs (1668), посвященный жадным адвокатам, лжесвидетелям и продажным судьям, перекликается с собственным опытом Расина в области юриспруденции. Он попросил и получил право залога на доходы приорства; его требование было оспорено монахом; последовала долгая тяжба, которая так отвратила Расина, что он бросил дело и отомстил себе этой пьесой. Она не понравилась первым зрителям, но когда ее показали при дворе Людовика XIV, они так искренне смеялись над ее выпадами, что публика изменила свое мнение, и эта посредственная комедия сыграла свою роль в пополнении кошелька Расина.

В дело вмешалась одна незначительная деталь. 11 декабря 1668 года его любовница Миле дю Парк умерла при загадочных обстоятельствах, о которых мы расскажем позже. После некоторого промедления он взял другую актрису, Мари Шампесле. У нее был внимательный муж, но завораживающий голос; Расин ускользнул от одного и сдался другому. Эта связь длилась от Береники до Федры, после чего, по выражению одного остроумца, дама была вырвана с корнем графом де Клермон-Тоннером.

Расин считал «Британника» (1669) своей самой тщательной работой, и, подобно «Федре» и «Аталии», его часто ставят выше «Андромахи». Современному читателю, даже если он хорошо знаком с Тацитом, она, скорее всего, покажется неприятной: терзающаяся Агриппина, хнычущий Британник, барахтающийся Бурр, склизкий Нарцисс, злобный Нерон — ни один персонаж здесь не демонстрирует сложности и развития, ни один не предлагает нам той доли благородства, которая должна где-то искупать любую трагедию, достойную пера поэта.

Как Британик заглянул в камеру ужасов Тацита, так и Беренис (1670) взяла историю любви императора из компактной строки Суетония: Berenicem statim ab urbe demisit invitus invitam 12- «Он, не желая того, сразу же выслал из города безвольную Беренику». Тит, осаждавший Иерусалим (70 г. н. э.), влюбился в иудейскую принцессу. Будучи уже трижды замужем, она последовала за ним в Рим в качестве любовницы, но, унаследовав трон, он понимает, что империя не потерпит чужеземную королеву, и в порыве здравого смысла отстраняет ее от власти. Пьеса была согрета чувствами и пользовалась успехом как у публики, так и у короля, который, должно быть, с удовольствием узнавал свой собственный двор и победы в описании Береникой славы молодого императора:

De cette nuit… как ты смотришь на это великолепие?

Ваши глаза не столь величественны?

Пламя, бушующий ветер, светлая ночь,

Ces aigles, ces faisceaux, ce peuple, cette armée,

Эта четверка королей, эти консулы, этот сенат,

Все мои любимые восхищались своим великолепием;

Cette poupre, cet or, que rehaussait sa gloire,

И эти лаурьеры еще больше смирились с ее победой;

Все эти глаза, которые мы видим, выходят из всех частей

Смущайтесь только своими жадными пожеланиями;

Величественный порт, дурманящее присутствие.

Сиель! с каким уважением и с каким пониманием

Tous les coeurs en secret l' assuraient de leur foi!

Parle: peut-on le voir sans penser comme moi

В таком мрачном состоянии, в котором родился этот род,

Весь мир, путешествуя, узнал своего мэтра?* 13

Стоит ли удивляться, что Расин, столь искусный в низкопоклонстве, быстро возвысился в глазах короля?

Мы с почтением пройдем мимо нескольких менее значительных пьес, которые все еще идут на французской сцене: Баязет (1672), Митридат (1673), который больше всех понравился Людовику, и Ифигения (1674), которую Вольтер вместе с Аталией причисляет к лучшим из когда-либо написанных поэм. 14 Премьера «Ифигении» состоялась в версальских садах, при свете хрустальных люстр, развешанных на апельсиновых и гранатовых деревьях; заиграли скрипки; половина элитной публики растаяла; Расин вышел вперед, чтобы признать самые заветные похвалы в своей карьере. Поставленная в Париже, она прошла сорок представлений за три месяца. Тем временем (1673) он был избран во Французскую академию. Казалось, ничто не мешало его счастью.

Но поэтам все равно не дано быть счастливыми, пока красота не станет радостью навеки, а похвала не встретит несогласного голоса. «Аплодисменты, которые я встречал, — говорил Расин своему сыну, — часто очень льстили мне; но малейшее критическое порицание… всегда причиняло мне больше огорчений, чем все удовольствие, доставляемое мне похвалой». 15 Сам он был не только тонкокожим, как ему приходилось, но и вспыльчивым, и отвечал на каждое недоброе слово. На пике своего успеха он обнаружил, что пол-Парижа его поносит и даже добивается его падения. Корнель пережил себя, но его последователи помнили героический тон и темы его ранних трагедий, воздух благородства в его красноречии, возвышенный уровень, на который он поднял призывы чести и государства над романтикой сердца. Они обвиняли Расина в том, что он опошляет трагическую драму полубезумными страстями благородных созданий, вводит на сцену галантность придворной любви и орошает ее слезами своих героинь. Они были полны решимости погубить его.

Когда стало известно, что он пишет «Федру», группа его врагов уговорила Николя Прадона написать конкурирующую пьесу на ту же тему. Обе драмы изначально имели одинаковое название — «Федра и Ипполит» — и были основаны на легенде, которую Еврипид рассказал с классической сдержанностью. Федра, жена Тесея, воспылала неконтролируемой страстью к Ипполиту, сыну Тесея от предыдущего брака; обнаружив его фригидность к женщинам, Федра повесилась, оставив в отместку записку, обвиняющую Ипполита в покушении на ее добродетель; Тесей изгнал своего невинного сына, который вскоре после этого погиб, катаясь на лошадях по берегам Троэзена. Расин изменил последовательность событий, заставив Федру отравиться после известия о смерти Ипполита. Эта версия была представлена в Бургундском театре 1 января 1677 года; версия Прадона была поставлена двумя днями позже в театре Генегауд. Обе пьесы некоторое время имели равный успех; но пьеса Прадона теперь забыта, в то время как пьеса Расина обычно считается его шедевром; роль Федры — цель всех французских актрис, как роль Гамлета манит трагиков английского театра.* Расин, образец классического стиля, соперничает с романтиками в эмоциональности любви Федры, а Ипполит (вопреки легенде) сгорает от страсти к принцессе Ариции. Федра узнает об этой страсти, и Расин во взволнованных подробностях показывает нам, как презирают женщину. Он искупает эти романтические экстазы мощным описанием того, как испуганные лошади Ипполита тащили его к смерти.

В предисловии к «Федре» (религиозный элемент в нем поднимался по мере того, как утихал сексуальный) Расин предложил Порт-Роялю оливковую ветвь:

Я не смею уверять себя, что это… лучшая из моих трагедий… Но я уверен, что не написал ни одной, в которой добродетель была бы выставлена в лучшем свете. Малейшие проступки здесь сурово караются; одна только мысль о преступлении вызывает такой же ужас, как и само преступление. Слабости любви здесь рассматриваются как настоящие слабости. Страсти выставляются на обозрение только для того, чтобы показать все расстройства, причиной которых они являются; а порок рисуется в красках, заставляющих нас видеть и ненавидеть его уродство. Именно такую цель должен ставить перед собой каждый человек, работающий на благо общества. Возможно, это было бы средством примирения трагической драмы со многими известными своей набожностью и учением людьми, которые в последнее время осуждали ее, но которые оценили бы ее более благосклонно, если бы авторы думали столько же о наставлении своих зрителей, сколько об их развлечении, и если бы они следовали в этом истинному намерению трагедии». 17

Арно, известный своей набожностью и ученостью, приветствовал эту новую ноту и объявил о своем одобрении «Федры». Возможно, при написании предисловия Расин, которому уже исполнилось тридцать восемь лет, предвкушал, как перейдет от множественности к единству. 1 июня этого 1677 года он взял себе обеспеченную жену. Он познал комфорт домашнего уюта и находил в своем первом ребенке больше радости, чем в самой успешной пьесе. Зависть и козни конкурентов отбили у него вкус к театру. Он отложил в сторону сюжеты и заметки, которые делал для будущих драм, и в течение двенадцати лет ограничивался написанием отрывочных стихов и прозы, в основном сыновней и благоговейной истории Порт-Рояля.

Горькая размолвка нарушила его образцовый покой. В 1679 году специальный суд, расследовавший обвинения в отравлении, выдвинутые против Катрин Монвуазен, вывел из нее обвинение в том, что Расин отравил свою любовницу Терезу дю Парк. «Ла Вуазен сообщила подробности, но никаких подтверждений не было. Будучи уверенной в своей смерти, она ничего не теряла, выдвигая ложные обвинения; к тому же было отмечено, что одним из ее клиентов и друзей была графиня де Суассон, член клики, выступавшей против Расина в деле Федры. 18 Тем не менее Лувуа написал комиссару Базену де Безону 1 января 1680 года: «Королевский ордер на арест сеньора Расина будет отправлен вам, как только вы попросите его». Но поскольку расследование продолжалось и, как казалось, было связано с мадам де Монтеспан, король приказал предать гласности протокол судебного заседания, и никаких мер против Расина принято не было. 19

Людовик проявлял постоянную веру в драматурга. В 1664 году он назначил ему пенсию, в 1674 году — синекуру стоимостью 2400 ливров в год в департаменте финансов, в 1677 году назначил Расина и Буало придворными историографами, в 1690 году поэт стал ординарным кавалером короля, что приносило ему еще две тысячи ливров в год. В 1696 году он был достаточно богат, чтобы купить должность секретаря короля.

Активное выполнение им обязанностей королевского историографа способствовало его отстранению от театра. Он сопровождал короля в походах, чтобы более точно фиксировать события. В остальное время он оставался дома, занимаясь развитием своих двух сыновей и пяти дочерей, но иногда, среди их буйства, жалел, что не стал монахом. Возможно, он так и не написал бы больше ни одной пьесы, если бы госпожа де Ментенон не обратилась к нему с просьбой написать религиозную драму, очищенную от всех любовных интересов, которую должны были сыграть молодые женщины, собранные ею в Академии Сен-Сир. Там уже играли «Андромаху», но добродетельная Ментенон заметила, что девушки наслаждались пассажами амурной страсти. Чтобы вернуть их к благочестию, Расин написал «Эстер».

Он никогда прежде не брал темы из Библии, но изучал эту книгу в течение сорока лет и знал всю сложную историю, описанную в Ветхом Завете. Он сам наставлял молодых дам в их ролях, а король выделил 100 000 франков, чтобы обеспечить их персидскими костюмами. Когда спектакль был поставлен (25 января 1689 года), Людовик был среди немногих мужчин в зале. Духовенство, а затем и двор жаждали увидеть ее; Сен-Сир дал еще двенадцать представлений. До широкой публики «Эсфирь» дошла лишь в 1721 году, через шесть лет после смерти короля, и тогда (религия потеряла королевское покровительство) она имела безразличный успех.

5 января 1691 года в Сен-Сире была поставлена последняя пьеса Расина «Аталия». Аталия — нечестивая царица, которая в течение шести лет склоняла многих иудеев к языческому поклонению Ваалу, пока не была свергнута революцией священников. 20 Расин сделал из этой истории драму, силу которой могут почувствовать только те, кто знаком с библейским повествованием и еще согрет ортодоксальной иудейской или христианской верой; других же длинные речи и мрачный дух покажутся удручающими. Пьеса, казалось бы, аплодирует изгнанию гугенотов и торжеству католической иерархии; с другой стороны, в предостережении первосвященника молодому королю Жоаду содержится сильное обличение абсолютного правления:

Воспитанные вдали от трона, вы не почувствовали его ядовитого очарования; вы не знаете, как опьяняет абсолютная власть и как очаровывают трусливые льстецы. Скоро они скажут вам, что самые святые законы… должны подчиняться королю; что у короля нет других сдерживающих факторов, кроме его собственной воли; что он должен пожертвовать всем ради своего верховного величия. Увы, они ввели в заблуждение мудрейшего из царей. 21

Эти строки вызвали бурные аплодисменты в XVIII веке и, возможно, подвигли Вольтера и других 22 отнести «Аталию» к величайшим французским драмам. Последующие строки наводят на мысль, что первосвященник всего лишь отстаивал идею подчинения королей священникам.

Людовик, чье благочестие теперь превосходило благочестие Расина, не увидел в пьесе ничего плохого и продолжал принимать Расина при дворе, несмотря на известную симпатию поэта к Пор-Роялю. Но в 1698 году королевская благосклонность ослабла. По просьбе госпожи де Ментенон Расин составил изложение страданий, которые испытывал народ Франции в последние годы царствования. Король удивил ее чтением этого документа, взял его, выудил из него имя автора и пришел в ярость. «Неужели он думает, что раз он в совершенстве владеет стихом, то ему все известно? А поскольку он великий поэт, то хочет быть еще и министром?» Ментенон, извиняясь перед Расином, заверил его, что буря скоро пройдет. Так и случилось; Расин вернулся ко двору и был принят благосклонно, хотя, как ему казалось, не так тепло, как прежде. 23*

Поэта убил не холодный взгляд короля, а абсцесс печени. Он согласился на операцию, и на некоторое время ему стало легче; но он не обманывался, когда говорил: «Смерть прислала свой счет». 26 Буало, сам больной, пришел посидеть у постели друга. «Я радуюсь, — сказал Расин, — что мне разрешили умереть раньше вас». 27 Он составил простое завещание, центральным пунктом которого была просьба к Порт-Роялю:

Я желаю, чтобы мое тело было доставлено в Порт-Рояль-де-Шамп и похоронено на тамошнем кладбище. Я смиренно прошу мать-настоятельницу и монахинь оказать мне эту честь, хотя знаю, что недостоин ее, как по скандалам моей прошлой жизни, так и по тому, как мало я использовал прекрасное образование, которое получил в этом доме, и великие примеры благочестия и покаяния, которые я там видел. Но чем больше я оскорблял Бога, тем больше я нуждался в молитвах столь святой общины». 28

Он умер 21 апреля 1699 года в возрасте пятидесяти девяти лет. Король выплачивал пенсию вдове и детям до смерти последнего оставшегося в живых.

Франция относит Расина к числу своих величайших поэтов, как представляющего, наряду с Корнелем, высшее развитие современной классической драмы. По настоянию Буало он принял строгую трактовку «трех единств» и добился тем самым непревзойденной концентрации чувств и силы в одном действии, происходящем в одном месте и завершенном в один день. Он избегал вторжения второстепенных сюжетов и смешения трагедии и комедии; он исключал из своих трагедий простолюдинов и обычно имел дело с принцами и принцессами, королями и королевами. Его лексикон был очищен от всех слов, которые были бы неуместны в салонах или при дворе, или могли бы поднять бровь во Французской академии. Он жаловался, что не смеет упоминать в своих пьесах о таком вульгарном занятии, как еда, хотя Гомер об этом рассказывал. 29 Цель заключалась в том, чтобы добиться стиля, который отражал бы в литературе речь и манеры французской аристократии. Эти ограничения ограничили диапазон Расина; каждая из его драм, до «Эстер», была похожа на своих предшественниц, и в каждой были одни и те же чувства.

Несмотря на классическое представление о том, что интеллект охватывает всю жизнь и управляет эмоциями и речью, Расин граничил с романтизмом по характеру и интенсивности выражаемых им чувств. Если у Корнеля чувства подчеркивали честь, патриотизм и благородство, то у Расина они в основном сосредоточены на любви или страсти; мы чувствуем в нем влияние романтиков д'Эрфе, госпожи де Скюдери и госпожи де Ла Файет. Из всех драматургов он больше всего восхищался Софоклом, но он напоминает нам скорее Еврипида, у которого софокловская сдержанность и достоинство выражения то и дело переходили в несдержанность пылких чувств; в Гамлете или Макбете больше сдержанности речи, чем в Андромахе или Федре. Расин откровенно заявил, что «первое правило» драмы — «радовать и трогать сердце». 30 Для этого он обращался к сердцу, брал в качестве главных героев людей, как правило, женщин, отличающихся эмоциональным накалом, и превращал свои пьесы в психологию страсти.

Он принял классический запрет на насильственные действия на сцене и поэтому ограничился выражением страсти в речи. Это наложило тяжелое бремя на стиль; драма превратилась в череду ораций, а непрерывный марш александринов — двенадцатисложных строк, рифмующихся в двустишиях, — граничит с монотонностью; в Расине и Корнеле мы лишены гибкости, естественности и неисчислимого разнообразия елизаветинского чистого стиха. Какой труд гения должен был потребоваться, чтобы силой и красотой стиля вывести эту узкую форму из утомительного однообразия! Расина и Корнеля нужно не читать, их нужно слушать, желательно ночью во дворе Инвалидов или Лувра.

Сравнивать Расина с Корнелем — старая забава французов. Госпожа де Севинье, увидев Баязета и не успев поставить «Ифигению» или «Федру», со свойственной ей живостью высказалась за Корнеля. Необдуманно, но, возможно, справедливо, она предсказала:

Расин никогда не сможет пойти дальше… Андромак. Его пьесы написаны для [мадемуазель] Шампесле. Когда он состарится и перестанет быть влюбленным, тогда и будет видно, ошибаюсь я или нет. Итак, да здравствует наш друг Корнель; и давайте простим плохие строки, которые мы встречаем у него, ради тех божественных отрывков, которые так часто переносят нас…

В целом это мнение всех людей с хорошим вкусом. 31 Но Вольтер, взявшись редактировать Корнеля, шокировал Французскую академию, отметив недостатки, грубость, риторику великого драматурга. «Признаюсь, — писал он, — что, редактируя Корнеля, я становлюсь идолопоклонником Расина». 32 Время признало эти недостатки и простило их тому, кто не имел преимущества Расина, пришедшего после Корнеля. Поднять французскую драму с ее прежнего уровня на высоту «Сида» и «Полюса» было более трудным достижением, чем достичь страстных экстазов и мелодичной красоты «Андромахи» и «Федры». Корнель и Расин — это мужская и женская темы в поэзии Великого века, мощное выражение чести и любви. Их нужно рассматривать вместе, чтобы почувствовать масштаб и силу французской классической драмы, так же как мы должны рассматривать Микеланджело и Рафаэля вместе, чтобы судить об итальянском Возрождении, или Бетховена и Моцарта, чтобы понять немецкую музыку конца восемнадцатого века.

Дэвид Хьюм, проницательный шотландец, хорошо знавший язык и литературу Франции, считал, что «в том, что касается сцены, французы превзошли даже греков, которые намного превзошли англичан». 33 Это суждение удивило бы самого Расина, который почитал Софокла как совершенство, хотя и осмелился соперничать с Еврипидом. И в этом он преуспел, что не может не вызывать похвалы. Он удержал современную драму на уровне, которого достигли только Шекспир и Корнель и которого никто, кроме Гете, больше не касался.

IV. ЛА ФОНТЕН: 1621–95

В эпоху яркой литературной вражды приятно слышать о знаменитой, полулегендарной дружбе Буало, Мольера, Расина и Лафонтена — обществе «Четырех друзей».

Жан де Лафонтен был черной овцой в группе. Как и остальные, он был выходцем из среднего класса; аристократия слишком заинтересована в искусстве жизни, чтобы уделять время жизни искусства. Родившись в Шато-Тьерри в Шампани, сын местного хозяина вод и лесов, он рос как часть окружающей природы, стал любителем полей, лесов, деревьев, ручьев и всех их обитателей; он изучил повадки и с симпатией угадывал цели, заботы и мысли сотни видов животных; все, что ему нужно было сделать, когда он писал, — это заставить этих многоногих философов говорить, и он стал еще одним Эзопом, влитым своими баснями в память миллионов.

Его родители думали, что сделают из него священника, но у него не было склонности к сверхъестественному. Он пытался заниматься юриспруденцией, но поэзия показалась ему куда более доходчивой. Он женился на богатой девушке (1647), родил ей сына, устроил развод с женой (1658), отправился в Париж, угодил Фуке и получил от этого любезного растратчика пенсию в тысячу ливров при условии ежеквартальных выплат стихами. Когда Фуке пал, Лафонтен обратился к королю с мужественным прошением о помиловании финансиста, и, следовательно, он никогда не грелся под королевским солнцем. Лишенный пенсии, Лафонтен, не имевший ни малейшего представления о том, как заработать на жизнь, был приючен и накормлен герцогиней де Буйон, с которой мы уже встречались в качестве фрондерши. Под ее крылом он опубликовал (1664) первую книгу своих «Соображений», сборник новелл в стихах, по-бокачевски рискованных, но рассказанных с такой обезоруживающей простотой, что вскоре их читала половина Франции, даже краснеющие девицы.*

Вскоре после этого Маргарита Лотарингская, вдовствующая герцогиня Орлеанская, поселила его в Люксембургском дворце в качестве джентльмена в ожидании. Там он написал еще Contes, а затем отправил в типографию первые шесть книг своих сказочных басен (1668). Он выдавал их за пересказ Эзопа или Федра; некоторые из них так и были; некоторые были взяты из легендарного Бидпая Индии, некоторые — из французских басен; но большинство из них были созданы заново в бурлящем потоке мыслей и стихов Лафонтена. Самая первая из них была невольным резюме его беспечной, певучей жизни:

Сигала, напевая

Кузнечик, спев

В течение всего года он был очень обескуражен.

Все лето он провел без средств к существованию.

Quant la bise fut venue;

Когда наступили морозы;

Pas un seul petit morceau

Ни одного крошечного кусочка

De mouche ou de vermisseau;

Муха или маленький червячок;

Elle alla crier famine

Она пошла умолять о голоде.

Chez la fourmi, sa voisine,

Муравей — ее сосед,

Приант, чтобы я его преподнес.

Умоляя ее одолжить

Зерно для подпитки

Немного зерна, чтобы жить

До нового сезона;

До нового сезона.

Я вас люблю, — сказал он,

«Я заплачу вам», — сказала она,

До наступления августа, животное,

«До жатвы, по вере

Интерьер и директор.

Животное, проценты и основная сумма».

La fourmi n'est pas prêteuse;

Муравей не является кредитором;

В этом его главная ошибка;

Это его наименьшая вина;

Что вы делаете в холодное время года?

«Что ты делал летом?»

Говорите с этой эмпрунтой.

Он спросил этого заемщика.

Nuit et jour à tout venant

«Ночью и днем для всех желающих

Я не хочу, чтобы вы уходили.

Я пел; не будьте недовольны».

Вы шикуете! Я очень рад.

«Вы пели! Я счастлив это слышать.

Хорошо, танцуй сейчас.

Ну, тогда танцуйте».

Лафонтен был мудрее Декарта, который считал всех животных бездумными автоматами; поэт любил их, чувствовал их рассудок и находил в них все пригодные для жизни смягчения философии. Франция была очарована, получив мудрость в таких легкоусвояемых дозах. Баснописец стал самым читаемым автором в стране. Критики в кои-то веки согласились с народом и присоединились к его похвалам, ибо, хотя душой его была простота, он знал французский язык в его крестьянском колорите и земляном привкусе и придавал своим стихам такое гибкое изящество, восхитительные обороты, яркие картины в строке, что все буржуазные джентильшоммы Франции с радостью обнаружили, что их животные, даже насекомые, все это время говорили стихами. «Я использую животных, — говорил Лафонтен, — чтобы учить людей». 35

В 1673 году Маргарита Лотарингская умерла, и поэт, который петь импровизированно и плохо распоряжался скромными гонорарами за свои книги, оказался по уши в долгах. Ему повезло больше, чем его кузнечику: ученая и добрая госпожа де Ла Саблиер предоставила ему жилье, еду и материнскую заботу в своем доме на улице Сент-Оноре, и там он жил в тихом довольстве до самой ее смерти в 1693 году. Он делил свое время (по его словам) на две части: одну — для сна, другую — для ничегонеделания. 36 Ла Брюйер описывал его как человека, который мог заставить животных, деревья и камни говорить изящно, но сам был скучен, «тяжел и глуп» в разговоре37; 37 Однако есть и противоположные сведения о том, что он мог быть оживленным собеседником, когда находил слушателей. 38 Сотня анекдотов, в основном легендарных, прославила его рассеянность. Опоздав на ужин, он оправдывался: «Я только что с похорон муравья; я проследил за процессией до кладбища и проводил семью домой». 39

Людовик XIV воспротивился его избранию во Французскую академию, сославшись на то, что жизнь поэта и его «Сочинения» вряд ли можно назвать образцовыми; в конце концов он сдался (1684), сказав, что Лафонтен обещал вести себя хорошо. Но старый поэт не знал различий между добродетелью и грехом, только между естественным и неестественным; он научился своей этике в лесу. Как и Мольер, он не испытывал влечения к Порт-Роялю, к этим bons disputeurs (так он их называл), чьи «уроки кажутся мне несколько унылыми». 40 На какое-то время он присоединился к кружку вольнодумцев в Храме, но когда инсульт чуть не свалил его на улице, он решил, что пора заключить мир с церковью; и все же, задавался он вопросом, «был ли святой Августин так же мудр, как Рабле?». 41 Он умер в 1695 году в возрасте семидесяти четырех лет. Его кормилица была уверена в его вечном спасении, поскольку, по ее словам, «он был настолько прост, что у Бога не хватило бы смелости проклясть его». 42

V. БУАЛО: 1636–1711

На собраниях «Четырех друзей» на улице Вьё Коломбье в разговорах обычно доминировал Николя Буало, который излагал правила литературы и морали со всем авторитетом и уверенностью доктора Джонсона в таверне «Голова турка» в Сохо. Как и Джонсон, Буало был больше важен как выразитель мнения, чем как автор; его лучшие работы — посредственная поэзия, но его эдикты имели более длительный эффект в литературе, чем эдикты Людовика XIV в политике. Его дружба и признание критиков помогли Мольеру и Расину пережить выходки враждебных кабатчиков.

Он был четырнадцатым ребенком в семье клерка Парижского парламента. Предназначенный для священства, он изучал теологию в Сорбонне. Он взбунтовался, занялся юриспруденцией и начал практиковать, когда умер его отец (1657), оставив ему наследство, достаточное для стихотворного творчества. Он провел десять лет, оттачивая свое перо; затем в двенадцати «Сатирах» (1666 и далее) он произнес приговор своим собратьям. Его тревожила «эта страшная толпа голодных рифмоплетов»; 43 Он набросился на нее, как орда саранчи; он называл имена, наживая врагов рифмой; и, чтобы свалить на голову женщин, он высмеял романы, которыми госпожи де Скюдери и де Ла Файет использовали бумагу и часы Франции. Он восхвалял древних, а из современных — Мальгерба и Ракана, Мольера и Расина. «Я думаю, — говорил он, — что без ущерба для совести и государства мы можем назвать плохую поэзию плохой и имеем полное право скучать от глупой книги». 44 Эти сатиры, в свою очередь, надоели нам, потому что их цель была достигнута: осужденные поэты были уничтожены за пределами нашей памяти или интереса; кроме того, нежные люди среди нас, особенно если мы авторы, предпочитают критиков, которые направляют нас к хорошему, а не тех, кто превозносит плохое.

Приняв суровость Ювенала в «Сатирах», Буало в серии «Посланий» (1669–95) сдерживает свою секиру в угоду более мягкому настроению Горация и добивается более плавного стиля. Именно эти поэтические письма заставили Людовика пригласить его ко двору. Король спросил его, какие из его собственных стихов он считает лучшими. Буало, рассчитывая на главный шанс, не стал читать ничего из своих опубликованных работ, а продекламировал как «наименее плохие» несколько еще не напечатанных строк в честь Великого Монарха. Он был вознагражден пенсией в две тысячи ливров, 45 и стал персоной грата при дворе. «Мне нравится Буало, — сказал Людовик, — как необходимый бич, который мы можем направить против дурного вкуса второсортных авторов». 46 И как Людовик поддерживал Мольера в борьбе с фанатиками, так он не выразил никакого протеста, когда Буало опубликовал шуточную эпопею «Лютрин» (1674), высмеивающую сонных и прожорливых церковников. В 1677 году сатирик стал официальным историографом наряду с Расином, а в 1684 году он был наконец принят в Академию по прямому указанию короля и вопреки протестам тех, кого он клеймил.

Поэма, которая пронесла его через водовороты времени, — «Поэтическое искусство» (1674), по влиянию соперничающее со своим образцом, «Ars poética» Горация. В самом начале Буало предупреждает молодых бардов, что Парнас крут; пусть они убедятся, прежде чем взойти на священную гору муз, что у них есть что-то, что стоит сказать, что укрепит истину и придаст тенденцию к благородному чувству — сделает хорошим смысл и вкус. Варьируйте свои речи, советует он им; слишком одинаковый и равномерный стиль (как у Буало) усыпляет нас; и «счастлив тот поэт, который легким прикосновением переходит от тяжелого к сладкому, от приятного к суровому». 47 Следите за каденцией своих слов. Следуйте правилам языка и стиля Мальербе. Изучайте не современников, а древних: в эпической поэзии — Гомера и Вергилия, в трагической драме — Софокла, в комедии — Теренция, в сатире — Горация, в эклоге — Феокрита. «Торопись медленно; не теряя мужества, двадцать раз положи свое произведение на наковальню… Добавляй изредка, опускай часто». 48 «Люби тех, кто тебя критикует, и, склоняясь перед разумом, исправляй себя без жалоб». 49 «Трудись во славу, и пусть не жалкая выгода будет предметом твоего труда». 50 Если вы пишете драмы, соблюдайте единство:

В одном месте, в один день, в один час, один единственный свершившийся факт

До самого конца в театре, заполненном до отказа.

— «Пусть одно действие, совершенное в одном месте и в один день, сохранит театр полным до конца». 51 «Изучайте двор и знакомьтесь с городом; и то, и другое богато образцами; возможно, именно так Мольер выиграл приз в своем искусстве». 52

Буало присоединился к Мольеру в деле высмеивания précieuses и презирал искусственную любовную поэзию, которая ослабила французский стих. Против этого батоса чувств он поднял картезианское поклонение разуму и классическое привитие сдержанности. Он сформулировал принципы классического стиля и обобщил их в двух классических строках:

Поймите, в чем причина; что ваши письма всегда

Привлекают внимание своим блеском и ценой.

— «Так любите же разум; пусть ваши сочинения черпают из него и свое великолепие, и свою ценность». 53 Никакой сентиментальности, никакого эмоционализма, никакой напыщенности; никакого педантизма, никакой искусственности, никакой напыщенной неясности. Идеал в литературе, как и в жизни, — стоическое самообладание и «ничего лишнего».

Буало любил Мольера, но сожалел о его спусках в фарс. Он любил Расина, но, видимо, не замечал его романтической экзальтации чувств и его взрывоопасных героинь — Гермионы, Береники, Федры. Воин должен преувеличивать свою долю правды. Буало был слишком похотливым бойцом, чтобы понять слова Паскаля о том, что сердце имеет свои причины, которые не может понять голова, и что литература без чувств может быть гладкой, как мрамор, и холодной. Гораций допускал наличие чувств: «Если хочешь, чтобы я плакал», чтобы я чувствовал то, что ты пишешь, «ты должен сначала прослезиться» — ты должен сам почувствовать, о чем идет речь. Вся литература и искусство Средневековья остались скрыты от Буало.

Влияние его учения было огромным. На протяжении трех поколений французская поэзия и проза пытались придерживаться его классических правил. Эти правила были использованы при формировании стиля английской литературы «века Августа», которому Поуп откровенно подражал в своем «Очерке критики» (L'Art poétique). Влияние Буало принесло и вред, и пользу. Отрицая воображение и чувство, оно затормозило поэзию во Франции после Расина и в Англии после Драйдена; стих в своих лучших проявлениях приобрел чеканную форму скульптуры, но потерял тепло и цвет живописи. Тем не менее было хорошо, чтобы идеал разума вошел в беллетристику; слишком много глупостей было написано о любви и пастухах; Европа нуждалась в гневном презрении Буало, чтобы очистить литературный воздух от абсурда, жеманства и поверхностных чувств. Возможно, отчасти благодаря Буало Мольер поднялся от фарса к философии, а Расин усовершенствовал свое искусство.

Как и Буало, купив в подарок от короля (1687) дом и сад в Отей, он ничего не сказал в своих трудах об окружающей его природе, за исключением того, что отныне эти поля носят имя Депрео. Там почти все оставшиеся годы он жил в простом покое, никогда не посещая двор, но тепло принимая своих друзей. Люди отмечали, что «у него было много друзей, хотя он обо всех говорил плохо». 54 Он был достаточно смел, чтобы выразить сочувствие Порт-Роялю и сказать одному иезуиту, что «Провинциальные письма» Паскаля — шедевр французской прозы. Он пережил всех, кто принадлежал к кругу, в котором он был заслуженным теоретиком: Мольера давно уже не было в живых, Лафонтен ушел в 1695 году, Расин — в 1699-м; старый и больной сатирик с чувством говорил о «дорогих друзьях, которых мы потеряли и которые исчезли velut somnium surgentis» — как сон человека, пробуждающегося ото сна. 55 Когда смерть приблизилась, он покинул Отей и отправился умирать (1711) в покои своего духовника в монастыре Нотр-Дам. Там, надеялся он, сатана не посмеет его тронуть.

VI. РОМАНТИЧЕСКИЙ ПРОТЕСТ

Дамы не столь благосклонно относились к классическим канонам разума, умеренности и сдержанности, как старый Корнель и молодой Расин. Их мир был царством чувств и романтики, и браки по расчету, которые они заключали, скорее возбуждали, чем сдерживали любовные фантазии. Наряду с классической драмой романтический роман приобрел огромные масштабы, широкое признание и международное влияние. Дамы Франции никогда не испытывали недостатка в таких романах и никогда не находили их слишком длинными. Когда Готье де Ла Кальпренед остановил свой «Клеопатр» после десяти томов (1656), его невеста отказалась выходить за него замуж, пока он не закончит его еще в двух. 56

Миля. Мадлен де Скюдери поработила половину Франции своими десятитомными романами «Артамен, или Великий Сайрус» (1649–53) и «Клели» (1654–60). Французское общество было польщено тем, что в этих романтических пролиферациях герои под псевдонимами описывали и разоблачали знаменитостей того времени. Вскоре дамы и кавалеры в салонах называли себя именами из романсов, учились вздыхать и отрицать, как их герои и героини; мадемуазель де Скюдери сама стала Сафо, и так к ней обращались в салонах до конца ее девяносто четвертого года. Она писала в угоду своему брату Жоржу, публиковала свои книги под его именем и предпочитала его слежку браку. Ее господство над грамотными женщинами и надушенными мужчинами продолжалось до тех пор, пока мольеровские «Придирки» и «Знатоки женщин» не изменили литературную моду; тогда Мадлен мужественно скрыла от прессы последние из своих девяноста томов. Те, кто страдает от нехватки времени, все еще могут найти в пятнадцати тысячах страниц «Великого Кира» или десяти тысячах «Клели» отрывки, отличающиеся деликатностью чувств или замечательные по анализу характера. А Ла Скюдери заслуживает памяти еще и за то, что трудился на благо женского образования во Франции.

Мари Мадлен Пиош де ла Вернь, ставшая в браке графиней де Ла Файетт, — фигура более привлекательная, ведь она не только написала знаменитый роман, но и прожила еще более знаменитую жизнь. Она получила необычайно полное образование. После замужества (1655) она уехала жить в Овернь. Найдя жизнь там скучной, она полюбовно разошлась с мужем (1659), приехала в Париж и присоединилась к кружку, который собирался в отеле Рамбуйе. Она стала фрейлиной мадам Генриетты и позже посвятила ей любовные мемуары. Она была родственницей и подругой мадам де Севинье, которая после сорока лет близости писала о ней: «На нашу дружбу никогда не падало ни малейшего облачка; долгая привычка не сделала ее достоинства черствыми для меня; аромат ее всегда был свеж и нов». 57 Это исключительный комплимент для обеих сторон, ведь дружба так же смертна, как и романтическая любовь. В отношениях госпожи де Ла Файетт и Ларошфуко мы найдем редкий союз любви и дружбы.

Решив скрестить перья с мадемуазель де Скюдери, она прибегла к революционному новшеству: написала роман в одном томе объемом всего двести страниц. Она исходила из принципа, что при прочих равных условиях лучшей книгой является та, в которой опущена большая часть ее первоначальной формы; каждое опущенное предложение, по ее словам, добавляло к стоимости книги один луидор, а каждое опущенное слово — двадцать су. После нескольких незначительных произведений она написала (1672) и опубликовала (1678) свое шеф-произведение, «Принцесса де Клев». Сюжет (чтобы смешать фигуры) представлял собой треугольник с касательной. Мадемуазель де Шартр настолько скромно красива, что принц де Клев становится ее рабом с первого взгляда. По совету матери она выходит за него замуж, но без более теплых чувств, чем уважение. Вскоре ее видит герцог де Немур и быстро влюбляется в нее. Она добродетельно отталкивает его, но его лихорадочная настойчивость трогает ее, и постепенно жалость переходит в любовь. Она признается в этом мужу и умоляет его увезти ее подальше от двора и соблазнов. Он не может поверить в ее верность и до смерти переживает, уязвленный, так сказать, собственными воображаемыми рогами. Принцесса, раскаиваясь в его смерти, отталкивает герцога и посвящает остаток жизни благотворительности. Скептически настроенный Бейль заметил, что, если бы во Франции можно было найти такую чистую и верную женщину, он прошел бы двенадцать сотен миль, чтобы увидеть ее. 58

Книга была опубликована анонимно, но литературный мир вскоре решил, что это результат уже известной интимной связи. Госпожа де Скюдери сказала: «Месье де Ларошфуко и госпожа де Ла Файетт написали роман… который, как мне говорят, выполнен великолепно»; 59 Но она добавила: «Они уже не в том возрасте, чтобы делать что-то еще вместе». 60 Оба предполагаемых автора отрицали свое авторство. «Принцесса де Клев, — писал Ла Скюдери, — бедная сирота, от которой отказались отец и мать». В любом случае, по общему мнению, это был лучший роман, написанный во Франции. Фонтенель признался, что перечитал его четыре раза, а Буало, противник романтики, оценил госпожу де Ла Файетт как «прекраснейшую душу и лучшего писателя среди женщин Франции». История признает «Принцессу де Клев» одним из первых и до сих пор одним из лучших психологических романов. Это единственный французский роман той эпохи, который до сих пор можно читать без боли.

VII. ММЕ. ДЕ СЕВИНЬЕ: 1626–96 ГГ

Но от того времени сохранилось десять томов, написанных женщиной, которые даже в наше время можно читать с самозабвенным восторгом. Мари де Рабутен-Шанталь потеряла родителей в детстве и унаследовала их значительное состояние. Лучшие умы Франции участвовали в ее воспитании, а лучшие семьи Франции обучали ее искусству жизни. В восемнадцать лет она вышла замуж за Анри, маркиза де Севинье; но этот бабник любил ее состояние больше, чем себя, растратил часть его на любовниц, подрался на дуэли из-за одной из них и был убит (1651). Мари пыталась забыть его, но так и не вышла замуж, поглощенная воспитанием сына и дочери. Возможно, как предположил ее злобный кузен Бюсси-Рабутен, она была «холодного нрава»; 61 Или, возможно, она поняла, что секс истощает, а родительство — наполняет. Ее письма наполнены счастьем, и почти все они родительские.

Она любила общество так же сильно, как и не любила брак. Будучи молодой вдовой с состоянием в 530 000 ливров, 62 у нее было много знатных поклонников — Тюренн, Роан, Бюсси… Она не видела смысла прогонять всех, кроме одного из них; однако ни один скандал или связь не омрачили ее имя. Друзья, среди которых были де Рец, Ларошфуко, мадам де Ла Файет и Фуке, любили ее с менее сомнительной искренностью. Первые двое были отстранены от двора за участие во Фронде, последний — за необъяснимое богатство; госпожа де Севинье, как горячо преданная всем четверым, не была принята в священных чертогах, хотя мы видим, что она получила несколько любезных слов от короля во время представления «Эсфири» в Сен-Сире. За пределами двора многие круги наслаждались ее обществом, поскольку она обладала всеми грациями культурной женщины и общалась так же оживленно, как и писала. Это обратная сторона более обычного комплимента; нам часто советуют, возможно, безрассудно, писать так же, как мы говорим.

Сохранилось более пятнадцатисот ее писем, почти все — к дочери; Франсуаза Маргарита вышла замуж (1669) за графа де Гриньяна и вскоре уехала жить к нему в Прованс, где он был губернатором-лейтенантом. С 1671 по 1690 год мать отправляла письма почти каждой почтой — иногда дважды в день — этой молодой жене, которую теперь отделяла от нее целая Франция. «Переписка с тобой, — сообщала она ей, — это мое благополучие, единственное удовольствие в моей жизни; все остальные соображения кажутся ничтожными в сравнении с этим». 63 Любовь, которая не находила удовлетворения ни в одном мужчине, стала страстью для дочери, которая считала себя недостойной ее. У Франсуазы был более сдержанный характер; она не умела выражать свои чувства тепло; у нее были муж и дети, о которых нужно было заботиться, и иногда она становилась раздраженной или мрачной; тем не менее в течение двадцати пяти лет, за исключением случаев болезни, она писала матери дважды в неделю, редко пропуская письма, так что любящая мать беспокоилась, что она отнимает у дочери слишком много времени.

Самый трогательный случай в этих письмах — жизнь и условная смерть первого ребенка мадам де Гриньян. Она приехала в Париж, чтобы родить под присмотром своей матери. Вскоре она прислала мужу извинения за то, что родила девочку, которую пришлось мучительно растить, дорого одевать, а потом потерять; и когда Франсуаза вернулась в Прованс, она оставила маленькую Мари Бланш на некоторое время с очарованной бабушкой. Мадам де Севинье написала отцу: «Если вам нужен сын, потрудитесь его сделать». 64 Она же написала неблагодарным родителям восторженные подробности о чуде, которое они с неохотой произвели на свет:

Ваша девочка растет очаровательной…белая, как снег, и беспрестанно смеется… Ее цвет лица, ее горло, все ее маленькое тело просто чудесны. Она делает сотню маленьких вещей — болтает, уговаривает, ударяет, делает крестное знамение, просит прощения, кланяется, целует руку, пожимает плечами, танцует, уговаривает, щиплет вас за подбородок… Я развлекаюсь с ней часами напролет». 65

Бабушке стоило многих слез отпустить пухленькое чудо в Прованс, и еще больше, когда родители отдали ее в монастырь, когда ей было всего пять лет. Ребенок так и не вернулся. В пятнадцать лет она приняла постриг и исчезла из мира.

Лейтенант-губернатор был экстравагантен и развлекался сверх меры. Его жена периодически сообщала матери о приближающемся банкротстве; мать с любовью ругала их и высылала им огромные суммы. «Как, ради Бога или ради человека, можно сохранить столько золота, столько серебра, столько драгоценностей, такую мебель среди крайней нищеты бедняков, которые окружают нас в эти времена?» 66 Чтобы сохранить платежеспособность после этих вычетов, госпожа де Севинье усердно ездила в свое поместье в Лез-Роше в Бретани и следила за тем, чтобы за ним ухаживали должным образом, а рента передавалась ей только с разумным воровством. Она нашла новое счастье в полях, лесах и бретонском крестьянстве и писала о них так же ярко, как и о парижском обществе, о котором она раз в полнедели сообщала своей дочери.

Ее сын представлял собой проблему другого рода. Она очень любила его, потому что он был добродушным и, по ее словам, обладал «запасом остроумия и юмора». Он читал нам некоторые главы из Рабле, которых было достаточно, чтобы умереть от смеха». 67 Шарль был образцовым сыном, за исключением того, что ходил по стопам отца из одного порта в другой, пока — но пусть мадам, пишущая дочери, возьмет на себя ответственность за остальное; ничто не может лучше проиллюстрировать тон того времени:

Пару слов о вашем брате… Вчера он хотел познакомить меня с ужасным происшествием, постигшим его. Ему выпал счастливый момент, но когда он перешел к делу… Странное дело! Бедную девицу никогда в жизни так не развлекали. Кавалер, совершенно побежденный, удалился, считая себя околдованным; и, что вы увидите лучше, чем все остальное, он не мог успокоиться, пока не ознакомил меня со своим бедствием. Мы от души посмеялись над ним; я сказал ему, что очень рад, что он наказан в греховной части… Это была сцена для Мольера. 68

Он заболел сифилисом, она ругала его, но с любовью ухаживала за ним.

Она пыталась привить ему немного религии, но у нее самой ее было так мало, что она не могла дать ему много. Ее трогали проповеди Бурдалуэ, у нее случались вспышки благочестия, но она с улыбкой относилась к религиозным процессиям, которые так радовали обитателей приютов. Она читала Арно, Николя и Паскаля, сочувствовала Порт-Роялю, но ее отталкивала их сосредоточенность на том, чтобы избежать проклятия; она не могла заставить себя поверить в ад. 69 В целом она сторонилась серьезных мыслей; такие вопросы были не для женщин и нарушали очарование комфортной жизни. Тем не менее, ее чтение было самым лучшим — Виргилий, Тацит и Святой Августин на латыни, Монтень на французском, она досконально знала пьесы Корнеля и Расина. Ее юмор был сердечнее, радостнее, чем у Мольера. Выслушайте ее друга, склонного к рассеянному созерцанию:

На днях Бранкаса опрокинули в канаву, где он оказался настолько в своей тарелке, что спросил у тех, кто пришел ему помочь, не нуждаются ли они в его услугах. Его очки были разбиты, и голова тоже, если бы ему не повезло больше, чем мудрости; но все это, похоже, ничуть не мешало его размышлениям. Сегодня утром я написал ему весточку… чтобы сообщить, что он перевернулся и едва не сломал себе шею, поскольку, как я полагал, он единственный человек в Париже, который об этом не слышал. 70

В целом эти письма представляют собой один из самых откровенных портретов в литературе, ведь маркиза беззаботно повествует о своих недостатках и достоинствах. Любящая мать, дома в столичных салонах и на полях Бретани; рассказывающая дочери о последних сплетнях аристократии, а также о том, что «соловей, кукушка и пеночка начинают [петь] весной в лесу»; редко произносящая дурное слово о сотнях людей, которые мелькают на ее двух тысячах страниц; всегда готовая помочь тем, кто попал в беду, и украшающая свою речь нежными комплиментами и вежливостью; Время от времени виновная в бесчувственном веселье (как, например, когда она шутила по поводу повешения некоторых бедных бретонских повстанцев), но чувствительная к страданиям бедняков; потворствующая безнравственности своего времени и класса, но сама безупречная в поведении; дух, кипящий доброй волей и радостью жизни; слишком скромная, чтобы опубликовать книгу, но пишущая на лучшем французском в ту эпоху из лучших французских, когда-либо написанных.

Думала ли она, что ее письма могут быть опубликованы? Иногда она предавалась риторическим полетам, словно чуя типографские чернила; однако ее письма полны деловых подробностей, эмоциональной близости и компрометирующих откровений, которые она вряд ли могла предназначить для всеобщего обозрения. Она знала, что дочь показывает ее письма друзьям, но такой обмен был частым явлением в те времена, когда переписка была почти единственным средством общения на расстоянии. Ее внучка Полина, которую она уберегла от ухода Бланш Мари в женский монастырь, унаследовала и сохранила письма, но они были опубликованы только в 1726 году, через тридцать лет после смерти маркизы. Сегодня они входят в число самых сокровенных классических произведений литературы Франции, богатый букет, аромат которого растет с веками.

Ближе к концу жизни она все больше задумывалась о религии и признавалась в страхе перед смертью и судом. В туманах Бретани и под дождями Парижа она заболела ревматизмом, потеряла радость жизни и обнаружила, что смертна.

Я вступил в жизнь без моего согласия, и я должен уйти из нее; это подавляет меня. И как я уйду?… Когда это будет?. Я погружаюсь в эти мысли, и смерть кажется мне такой ужасной, что я ненавижу жизнь больше за то, что она ведет меня к смерти, чем за тернии, которыми она усажена. Вы скажете, что я хочу жить вечно. Вовсе нет; но если бы меня спросили о моем мнении, я бы предпочел умереть на руках у своей сиделки. Это избавило бы меня от душевных терзаний и дало бы мне рай, полный уверенности и легкости. 71

Она ненавидела жизнь не потому, что та вела к смерти; она ненавидела смерть потому, что почти семьдесят лет наслаждалась жизнью. Желая умереть в доме своей любимой дочери, она пересекла Францию, проехав четыреста миль, и с болью добралась до замка Гриньян. Когда пришла смерть, она встретила ее с мужеством, удивившим ее саму, утешаясь таинствами и надеясь на бессмертие. Оно было даровано ей.

VIII. ЛА РОШФУКО: 1613–80 ГГ

Каким же иным был самый знаменитый из современных циников, самый беспощадный разоблачитель наших слабостей, мрачный инвалид, клеветавший на женщин и любовь, которого три женщины любили до смерти?

Он был шестым Франсуа де Ларошфуко, рожденным в длинном роду принцев и графов, старшим сыном главного мастера гардероба королевы и регентши Марии де Медичи. До наследования герцогского титула после смерти отца (1650) он был принцем де Марсильяком. Он получил образование в области латыни, математики, музыки, танцев, фехтования, геральдики и этикета. В возрасте четырнадцати лет он был женат, по уговору отца, на Андре де Вивонн, единственной дочери и наследнице покойного великого сокольничего Франции. В пятнадцать лет он получил в командование кавалерийский полк, в шестнадцать — полковника. Он посещал салон госпожи де Рамбуйе, который отшлифовал его манеры и стиль. Со всем идеализмом юности и ее предпочтением зрелых женщин он влюбился в королеву, в мадам де Шеврез, в мадемуазель де Офор. Когда Анна Австрийская устроила заговор против Ришелье, Франсуа служил ей, был уличен и на неделю заключен в Бастилию (1636). Вскоре он был освобожден и сослан в родовое поместье Вертей. На какое-то время он примирился с жизнью с женой, играл с маленькими сыновьями Франсуа и Шарлем и узнал, что в сельской местности есть прелести, которые можно понять только в городе.

В те времена среди высших слоев французского общества законный брак нельзя было расторгнуть, но его можно было игнорировать. После десятилетия беспокойной моногамии принц отправился на поиски приключений на войне или в любви. Когда он обратил свой взор на госпожу де Лонгвиль (1646), это было уже не идеалистической преданностью, а решимостью захватить известную и хорошо защищенную цитадель; соблазнить жену герцога и сестру великого кондея было бы большим отличием. Со своей стороны, она могла принять его по политическим соображениям: он мог стать полезным союзником в аристократическом восстании, в котором она намеревалась играть активную роль. Когда она сообщила ему, что он сделал ее беременной, 72 он полностью поддержал Фронду. В 1652 году она выдала его замуж за герцога де Немура; Ларошфуко пытался убедить себя, что это то, чего он желал; как он сказал позже: «Когда мы любим кого-то до изнеможения…..мы рады…какому-нибудь акту неверности, который может оправдать нашу привязанность». 73 В том же году, сражаясь за Фронду в Фобур-Сент-Антуан, он был ранен выстрелом из мушкета, который повредил ему оба глаза, и он частично ослеп. Он снова удалился в Вертей.

Ему было уже сорок лет, он начинал страдать от подагры и был уязвлен несчастьями, которые в основном происходили по его собственному почину. Его идеализм умер вслед за госпожой де Лонгевиль, а также во время коварных интриг и бесславного конца Фронды. Он развлекал свои часы и защищал свою карьеру в «Мемуарах» (1662), которые показали его тщательным мастером классического стиля. В 1661 году ему разрешили вернуться ко двору; отныне он делил свое время между женой в Вертейле и друзьями в парижских салонах.

Его любимым салоном был салон мадам де Сабле. Там она и ее гости иногда играли в игру «Сентенции»: кто-нибудь предлагал свое мнение о человеческой природе или поведении, а все участники дискуссии выдвигали свои «за» и «против». Госпожа де Сабле была соседкой и преданным другом Порт-Рояль-де-Пари; она приняла его взгляд на природную порочность человека и пустоту земной жизни; пессимизм Ларошфуко, рожденный разочарованиями в любви и войне, политическими предательствами и физической болью, обманом и обманутыми, возможно, получил небольшое подкрепление в янсенизме его хозяйки. Он находил мрачное удовольствие в том, чтобы на досуге оттачивать свои и чужие фразы; он позволял читать эти апофегмы, иногда внося в них поправки, госпоже де Сабле и другим друзьям. Один из них переписал их; голландский пиратский издатель напечатал 189 из них, анонимно, около 1663 года; салонные круги признали их принадлежащими Ларошфуко; сам автор выпустил лучшее издание, с 317 записями, в 1665 году, под названием Sentences et maximes morales. Эта небольшая книга, вскоре ставшая известной под кратким названием «Максимы», почти сразу же стала классикой. Читатели не только восхищались точным, компактным и чеканным стилем; они наслаждались разоблачением эгоизма других людей и лишь изредка понимали, что история рассказывается о них самих.

Точка зрения Ларошфуко изложена в его второй максиме: «Самолюбие [amour de soi] — это любовь человека к самому себе, а не к чему-либо другому ради него самого… Вся жизнь человека — это одно непрерывное упражнение и сильное возбуждение этой любви». Тщеславие (amour-propre) — лишь одна из многих форм, которые принимает любовь к себе, но даже эта форма входит почти в каждое действие и мысль. Наши страсти могут иногда спать, но наше тщеславие никогда не успокаивается. «Тот, кто отказывается от похвалы в первый раз, когда ее предлагают, делает это потому, что хотел бы услышать ее во второй раз». 74 Жажда аплодисментов — источник всех сознательных литературы и героизма. «Все люди одинаково горды; разница лишь в том, что все они используют разные методы, чтобы показать это». 75 «Добродетели теряются в корысти, как реки в море». 76 «Если мы задумаемся над своими «тайными» мыслями, то обнаружим в своей груди семя всех тех пороков, которые мы осуждаем в других», и по нашей частной испорченности сможем судить об основной испорченности человечества. 77 Мы — рабы своих страстей; если одна страсть побеждена, то не разумом, а другой страстью; 78 «Рассудок всегда является приманкой для чувств»; «люди никогда не желают с большой страстью того, чего они желают только по велению разума»; 79 и «самый простой человек с помощью страсти одержит большую победу, чем самый красноречивый человек без нее». 80

Искусство жизни заключается в том, чтобы скрыть свое самолюбие настолько, чтобы не задеть самолюбие других. Мы должны притворяться в некоторой степени альтруистами. «Лицемерие — это своего рода дань уважения, которую порок платит добродетели». 81 Мнимое презрение философа к богатству или знатному рождению — всего лишь его способ возвеличить собственные товары. Дружба — это «всего лишь разновидность торговли, в которой самолюбие всегда предлагает быть в выигрыше»; 82 Мы можем оценить ее искренность, заметив, что в несчастьях наших друзей мы находим что-то не совсем неприятное. 83 Мы охотнее прощаем тех, кто нас обидел, чем тех, кого обидели мы, или тех, кто обязывал-обязывал нас благодеяниями. 84 Общество — это война каждого против всех. «Настоящая любовь подобна призракам — нечто такое, о чем все говорят, но чего почти никто не видел»; 85 и «если бы мы никогда не слышали разговоров о любви, большинство из нас никогда бы не влюбились». 86 И все же любовь, когда она настоящая, — это настолько глубокое переживание, что женщины, однажды познавшие ее, оказываются неспособными к дружбе, находя последнюю по сравнению с ней такой холодной и плоской. 87 Поэтому женщины практически не существуют, кроме как в состоянии влюбленности. «Можно встретить некоторых дам, у которых вообще никогда не было интриг; но будет очень трудно найти тех, у кого была одна интрига и больше ни одной». 88 «Большинство честных женщин подобны спрятанным сокровищам, которые находятся в безопасности только потому, что их никто не искал». 89

Больной циник прекрасно понимал, что эти эпиграммы не являются справедливым описанием человечества. Многие из них он снабжал «почти», «почти» и тому подобными философскими предостережениями; он признавался, что «легче узнать человечество в целом, чем какого-то одного человека в частности»; 90 а в предисловии допускал, что его максимы не относятся к тем «немногим любимцам, которых Небесам угодно сохранить… по особой милости». 91 Должно быть, он причислял себя к этим немногим, поскольку писал: «Я предан своим друзьям настолько, что без колебаний готов на мгновение пожертвовать своими интересами ради их интересов». 92- хотя, несомненно, он объяснил бы, что это потому, что он находит больше удовольствия в принесении такой жертвы, чем в отказе от нее. Время от времени он говорил о «благодарности, добродетели мудрых и щедрых умов»; 93 и о «любви, чистой и незапятнанной никакими другими страстями (если таковая существует), которая скрывается в глубине наших сердец». 94 И «хотя с большой долей истины можно сказать… что люди никогда не действуют без оглядки на собственные интересы, из этого не следует, что все, что они делают, порочно и что в мире не осталось таких понятий, как справедливость и честность. Люди могут управлять собой с помощью благородных средств и предлагать [себе] интересы, достойные похвалы и чести». 95

Старость смягчила Ларошфуко, хотя и омрачила его уныние. В 1670 году умерла его жена, после сорока трех лет терпеливой верности, родившая ему восьмерых детей и кормившая его грудью последние восемнадцать лет. В 1672 году умерла его мать, и он признался, что ее жизнь была долгим чудом любви. В том же году двое его сыновей были ранены во время вторжения в Голландию; один из них скончался от ран. Внебрачный сын, которого родила госпожа де Лонгвиль и которого он не имел права считать своим, но глубоко любил, пал в той же нечестивой войне. «Я видела, как Ларошфуко плакал, — рассказывала госпожа де Севинье, — с нежностью, которая заставляла меня обожать его». 96 Была ли его любовь к матери и сыновьям самолюбием? Да, если мы можем рассматривать их как части и продолжения его «я». Это и есть примирение альтруизма и эгоизма — альтруизм есть распространение самости и самолюбия на семью, друзей или общество. Общество может быть удовлетворено таким охватом маг-анимного эгоизма.

Одно из самых поверхностных замечаний Ларошфуко гласило, что «лишь немногие женщины ценятся дольше, чем их красота». 97 Его мать и жена были исключением, и было бы неблагородно игнорировать тысячи женщин, которые потеряли свою физическую красоту, служа мужчинам и другим детям. В 1665 году третья женщина предложила ему большую часть своей жизни. Несомненно, мадам де Ла Файетт порадовала свое собственное сердце, стремясь утешить его. Ему было пятьдесят два, он был подагричен и полуслеп; ей — тридцать три, она все еще была красива, но сама была инвалидом, страдающим от терциевой лихорадки. Она была потрясена цинизмом «Максимов», и, возможно, ей пришла в голову приятная мысль исправить и утешить этого несчастного человека. Она пригласила его к себе домой в Париж; он приехал, его везли в кресле; она накрыла и обложила подушками его больную ногу; она привела своих друзей, включая энергичную мадам де Севинье, чтобы они помогли ей развлечь его. Он приходил снова, и даже чаще, пока его визиты не стали поводом для парижских сплетен. Мы не знаем, имела ли место сексуальная близость; в любом случае она была незначительной частью того, что оказалось обменом душами. «Он дал мне понимание, — говорила она, — а я исправила его сердце». 98 Возможно, он помог ей в работе над «Принцессой де Клев», хотя нежность и деликатность этого романа совсем не похожи на суровость «Максимов».

После смерти госпожи де Ларошфуко эта историческая дружба стала своего рода духовным браком, и французская литература содержит множество изображений маленькой хрупкой женщины, тихо сидящей рядом со старым философом, обездвиженной болью. «Ничто, — говорит мадам де Севинье, — не может сравниться с очарованием и доверием их дружбы». 99 Кто-то сказал, что там, где заканчивается Ларошфуко, начинается христианство; 100 В данном случае это оказалось правдой. Возможно, госпожа де Ла Файетт, искренне набожная, убедила его, что только религия может ответить на проблемы философии. Когда он почувствовал, что умирает, то попросил епископа Боссюэ совершить над ним последние таинства (1680). Его друг пережил его на тринадцать лет.

IX. ЛА БРЮЙЕР: 1645–96 ГГ

Через восемь лет после смерти Ларошфуко Жан де Ла Брюйер подтвердил его сардонический анализ парижского человечества. Жан был сыном мелкого государственного служащего. Он изучал право, купил небольшую государственную должность, стал воспитателем внука Великого Конде, служил семье Конде в качестве écuyer gentilhomme — джентльмена в ожидании — и последовал за ней в Шантийи и Версаль. До конца жизни он оставался холостяком.

Чувствительный и застенчивый, он страдал от острой грани сословных различий во Франции и не мог вызвать в себе любезное притворство, которое могло бы сгладить его путь, несмотря на его происхождение из среднего класса, среди аристократии и при дворе. Он наблюдал за королевским зверинцем враждебным и проницательным взглядом и отомстил, описав его в книге, в которую вложил почти всю свою интеллектуальную сущность. Он озаглавил ее «Характеры Теофраста, переведенные с греческого, с характерами или нравами этого века» (Les Caractères de Théophraste traduits du grec avec les caractères ou les moeurs de ce siècle). Книга стала предметом обсуждения в Париже, поскольку под узнаваемыми масками в ней были изображены личности, хорошо известные в городе или при дворе, и каждый из них упивался разоблачением остальных. Были опубликованы «ключи», якобы идентифицирующие портреты с их оригиналами; Ла Брюйер протестовал, что сходство было случайным, но никто не поверил, и его слава укрепилась. До смерти автора в 1696 году вышло восемь изданий; к каждому он добавлял новых «персонажей», в которых Париж видел зеркало времени.

Нам, потерявшим ключ к этой галерее, материал кажется тонковатым, идеи — традиционными и заезженными, дух — завистливым, сатира — слишком поверхностной, как у рассеянного Меналкаса. 101 Ла Брюйер не требовал никаких изменений ни в религии, ни в управлении Францией. Он считал, что хорошо, чтобы были бедные люди; иначе трудно было бы нанять слуг, и некому было бы добывать или обрабатывать землю; страх перед бедностью необходим для производства богатства. 102 Он с гордостью причислял Боссюэ к своим друзьям; он повторил в заключительном разделе своей книги («О вольнодумцах») аргументы, которые великий проповедник изложил с большей рассудительностью и в более благородной прозе; он повторил доказательства Бога и бессмертия, приведенные Декартом; с некоторым мастерством он призвал против агностиков своего времени порядок и величие небес, признаки замысла в живых существах, чувство самоопределения в воле и нематериальности в разуме. Он обрушился на высокомерие аристократов, жадность финансистов и раболепие придворных, которых он изобразил стоящими перед Людовиком, а не перед алтарем в часовне Версаля; однако он позаботился о том, чтобы вручить королю защитные букеты. 103 По крайней мере, в одном отрывке он отбросил осторожность и смело взялся за описание зверского состояния, до которого крестьяне Франции были доведены войнами и налогами эпохи правления:

Некоторые животные, мужские и женские особи, вызванные лагерем, черные, синюшные и полностью окрашенные в солнечный цвет, привязаны к земле, которую они покрывают и о которой они помнят с непобедимым опиниатром; У них есть как бы членораздельный голос, и когда они поднимаются на ноги, у них виднеется человеческое лицо; в общем, они — люди.*

Эта страница остается классическим местом в классической эпохе Франции.

X. ДЛЯ ПОЛНОЙ МЕРЫ

Неужели теперь, обессилев, мы будем трусливо собирать в приложение некоторых бессмертных, которые начинают умирать?

Это Жан Шапелен, который помог организовать Французскую академию и считался в свое время (1595–1674) величайшим поэтом Франции. Есть Жан Батист Руссо, который писал забытые стихи, но такие язвительные эпиграммы, что его изгнали из Франции (1712) за клевету на характер. Почти все дворяне, занимавшиеся политикой, писали мемуары; мы видели мемуары де Реца и Ларошфуко, позже мы перейдем к мемуарам Сен-Симона; только рядом с ними находятся три тома, в которых госпожа де Моттевиль с очаровательной скромностью описала свои двадцать два года при дворе Анны Австрийской. Отметим, что она соглашалась с Ларошфуко: «Тяжелый опыт фиктивной дружбы людей заставил меня поверить, что в этом мире нет ничего столь редкого, как честность или доброе сердце, способное на благодарность». 105 Она была такой редкостью.

Роже де Рабутен, граф де Бюсси, добился скандального успеха благодаря своей «Истории галльских любовников» (1665), в которой описывались связи его современников под видом древних галлов. Король, рассердившись за язвительную реплику на сайте мадам Генриетты, отправил его в Бастилию. Через год его выпустили с условием, что он удалится в свое поместье; там он до конца своих дней писал свои оживленные «Мемуары». Еще более недостоверны «Истории», в которых Таллеман де Рео рисовал злобные виньетки о знаменитостях в литературе и делах. Клод Флери с его добросовестной «Историей экклезиастики» (1691) и Себастьен де Тиллемон с его «Историей императоров» (1690f) и шестнадцатитомными «Мемуарами для обслуживания истории экклезиастики шести первых веков» (1693) кропотливо и невольно расчищали пустыню для «Упадка и падения Римской империи» Гиббона (1776f.).

И, наконец, Шарль де Маркетель, сеньор де Сент-Эвремон. Он был самым любезным из тех esprits forts, которые шокировали католиков и гугенотов, иезуитов и янсенистов, подвергая сомнению основные доктрины их общей веры. Авантюрная военная карьера вела его к маршальскому жезлу, когда он впал в немилость как друг Фуке и критик Мазарина. Узнав, что его планируют арестовать, он бежал в Голландию, а затем (в 1662 году) в Англию. Его прекрасные манеры и скептическое остроумие сделали его любимцем в лондонском салоне Гортензии Манчини, а также при дворе Карла II. Как маршал д'Окенкур в одном из его самых веселых диалогов, 106 он больше всего любил войну, потом — женщин, в третью очередь — философию. Испробовав все прелести Монтеня и изучив Эпикура вместе с Гассенди, он пришел к выводу вместе со злобным греком, что чувственные удовольствия хороши, но интеллектуальные лучше, и что мы должны так же мало заботиться о богах, как они, кажется, заботятся о нас. Хорошо питаться и хорошо писать казалось ему разумным сочетанием. В 1666 году он снова посетил Голландию, встретился со Спинозой и был глубоко впечатлен христианской жизнью еврея-пантеиста. 107 Пенсия от английского правительства, добавленная к спасенным остаткам его состояния, позволила ему написать длинный ряд мелких работ, все в стиле воздушного изящества, который разделял формирующийся Вольтер. Его «Рефлексии по поводу разнообразных характеров римского народа» помогли Монтескье, а его переписка с Нинон де Ленкло стала частью аромата, пропитавшего французские письма. Достигнув пятидесяти восьми лет и не подозревая, что у него впереди еще тридцать два года жизни, он назвал себя непоправимо немощным. «Без философии месье Декарта, которая гласит: «Я мыслю, следовательно, я существую», я едва ли мог бы считать себя существующим; вот и вся польза, которую я получил от изучения этого знаменитого человека». 108 По продолжительности жизни он почти соперничал с Фонтенелем, умершим в 1703 году в возрасте девяноста лет, и добился редкой для француза чести быть похороненным в Вестминстерском аббатстве.

«Через несколько веков, — писал Фридрих Великий Вольтеру, — они будут переводить хороших авторов времен Людовика XIV так же, как мы переводим авторов эпохи Перикла и Августа». 109 Задолго до смерти короля многие французы уже сравнивали искусство и литературу его царствования с лучшими образцами древности. В 1687 году Шарль Перро (брат Клода Перро, спроектировавшего восточный фасад Лувра) прочитал во Французской академии поэму «Век Людовика Великого», в которой он ставил свое время выше любого периода в истории Греции или Рима. Хотя Перро включил Буало в число современников, которых он считал выше своих классических аналогов, старый критик встал на защиту античности и заявил Академии, что стыдно слушать такую чепуху. Расин попытался затушить огонь, притворившись, что Перро шутит, 110 Но Перро чувствовал, что его слова приносят доход. Он вернулся к битве в 1688 году с «Параллелями древних и современных», длинным, но живым диалогом, отстаивающим превосходство современных людей в архитектуре, живописи, ораторском искусстве и поэзии — за исключением «Энеиды», которую он считал прекраснее «Илиады», «Одиссеи» или любого другого эпоса. Фонтенель блестяще поддержал его, но Ла Брюйер, Лафонтен и Фенелон встали на сторону Буало.

Это была здоровая ссора; она ознаменовала конец христианской и средневековой теории вырождения, а также смирения Ренессанса и гуманизма перед античной поэзией, философией и искусством. По общему мнению, наука продвинулась дальше, чем Греция и Рим; это признавал даже Буало, а двор Людовика XIV с готовностью согласился с тем, что искусство жизни никогда не было так прекрасно развито, как в Марли и Версале. Мы не будем претендовать на решение этого вопроса; давайте отложим его до тех пор, пока не будут рассмотрены все этапы этой эпохи во всей Европе. Мы не должны верить, что Корнель превосходил Софокла, или Расин — Еврипида, или Боссюэ — Демосфена, или Буало — Горация; мы вряд ли должны приравнивать Лувр к Парфенону, или Жирардона и Койсевокса к Фидию и Праксителю. Но приятно осознавать, что эти предпочтения спорны и что эти древние образцы не являются вне конкуренции.

Вольтер называл правление Людовика XIV «самым просвещенным веком, который когда-либо видел мир». 111 не предполагая, что его собственную эпоху назовут «Просвещением». Нам следует умерить его хвалебные речи. Официально это был век мракобесия и нетерпимости, увенчавшийся отменой гуманного Нантского эдикта; «просвещенность» была достоянием небольшого меньшинства, порицаемого двором и иногда позорившего себя эпикурейскими излишествами. Образование контролировалось духовенством, преданным средневековому вероучению. О свободе прессы даже не мечтали; свобода слова была тайной дерзостью в условиях обволакивающей цензуры. При Ришелье было больше инициативы и духа, больше рождений гениев, чем при Великом короле. Эпоха не знала себе равных в королевском покровительстве и красноречивом раболепии перед литературой и искусством. И искусство, и литература касались величия, как, например, колоннада Лувра и Андромака; иногда они впадали в грандиозность, как Версальский дворец или риторика позднего Корнеля. В трагической драме и крупных искусствах того времени было что-то искусственное; они слишком сильно опирались на греческие, римские или ренессансные модели; они брали свои сюжеты из чужой древности, а не из истории, веры и характера Франции; они выражали классическое образование исключительной касты, а не жизнь и душу народа. Поэтому среди всей этой позолоченной галактики плебейские Мольер и Лафонтен наиболее живы сегодня, потому что они забыли Грецию и Рим и вспомнили Францию. Классический век очистил язык, отшлифовал литературу, придал изящество речи и научил страсть разуму; но он также охладил французскую (и английскую) поэзию почти на столетие после великого царствования.

Тем не менее это было великое царствование. Никогда в истории правитель не был так щедр к науке, литературе и искусству. Людовик XIV преследовал янсенистов и гугенотов, но именно при нем Паскаль писал, Боссюэ проповедовал, а Фенелон преподавал. Он призвал искусство для своих целей и славы, но при нем оно дало Франции великолепную архитектуру, скульптуру и живопись. Он защитил Мольера от стаи врагов и поддерживал Расина от трагедии к трагедии. Никогда Франция не писала лучшей драмы, лучших писем или лучшей прозы. Хорошие манеры короля, его самообладание, терпение, уважение к женщинам способствовали распространению очаровательной вежливости при дворе, в Париже, Франции и Европе. Он злоупотреблял некоторыми женщинами, но именно при нем женщины достигли такого статуса в литературе и жизни, который обеспечил Франции бисексуальную культуру, более прекрасную, чем любая другая в мире. Сделав все скидки и сожалея о том, что столько красоты было запятнано такой жестокостью, мы можем присоединиться к французам и признать эпоху Людовика XIV одной из самых высоких вершин на нестабильной траектории развития человечества, наряду с перикловской Грецией, августовским Римом, ренессансной Италией и елизаветинско-якобинской Англией.

ГЛАВА VI. Трагедия в Нидерландах 1649–1715*

Век с 1555 по 1648 год ознаменовался героической обороной Нидерландов против всемирно известной империи Испании; период с 1648 по 1715 год — великолепной обороной Голландской республики против раздутого флота Англии и беспрецедентных армий Франции. В каждом случае крошечное государство держалось с мужеством и успехом, которые претендуют на высокое место в истории. И среди этих тягот и нападений оно продолжало развивать торговлю, науку и искусство; его города давали убежище беспокойной мысли, а республиканские институты бросали вдохновляющий вызов всеохватывающим и могущественным монархиям.

I. ИСПАНСКИЕ НИДЕРЛАНДЫ

Южные, или Испанские, Нидерланды до 1713 года оставались под властью Испании. Их этнически разнообразные народы были в подавляющем большинстве католиками, и они предпочитали подчиняться далекой и ослабленной Испании, а не протестантам, жившим к северу от них, или соседней Франции, которая в любой момент могла поглотить их. По Пиренейскому миру (1659) Франции отошла большая часть Артуа; по Экс-ла-Шапельскому миру (1668) — Дуай и Турень; по Неймегенскому миру (1678) — Валансьенн, Мобёж, Камбрэ, Сент-Омер и Ипр. И Голландская республика была столь же безжалостна, как и французская монархия. По Вестфальскому договору (1648) Испания, стремясь освободить свои армии для продолжения войны с Францией, не только уступила Соединенным провинциям захваченные ими округа во Фландрии, Лимбурге и Брабанте, но и согласилась на то, чтобы река Шельда была закрыта для внешней торговли. Это удушающее унижение стало калекой для Антверпена и всей экономики Испанских Нидерландов. La politique n'a pas d'entrailles.

В этих враждебных стенах то, что мы сегодня называем Бельгией, бережно хранило свою традиционную культуру, принимало иезуитов и следовало интеллектуальному примеру Лувена. Когда французы бомбардировали Брюссель (1695), большая часть города была превращена в обломки; вся прекрасная архитектура Гранд-Плас была разрушена, за исключением зала гильдии и благородного отеля де Виль. Дом короля (в котором зачитывалось королевское обращение к Генеральным штатам) был отстроен в нарядной готике (1696 г.); сегодня он и Дом короля являются одними из самых красивых сооружений в Европе. Скульпторы украшали фасады церквей и гражданских зданий, а также кафедры, исповедальни и гробницы в интерьерах церквей. В Брюсселе продолжали изготавливать прекрасные гобелены. 1

После Рубенса и Вандика фламандская живопись резко пошла на спад, как будто эти две жизни исчерпали живописный гений целого столетия. Возвышение Франции в искусстве и богатстве привлекло многих фламандских живописцев, таких как Филипп де Шампейн. Один из них, Давид Тенирс Младший, остался. Обучаемый своим отцом, он стал «мастером» в гильдии Святого Луки в возрасте двадцати трех лет; а четыре года спустя (1637) он закрепил свой успех, женившись на Анне, дочери Яна «Бархатного» Брейгеля и подопечной самого Рубенса. В 1651 году эрцгерцог Леопольд Вильгельм вызвал его из Антверпена в Брюссель на должность придворного художника и хранителя королевского музея; на одном из полотен Теньера среди картин этой галереи изображены эрцгерцог и он сам. 2 Он с неохотой писал старые темы, такие как «Блудный сын». 3 и «Искушение святого Антония», 4 Но, как и его голландские современники, он предпочитал запечатлеть в небольших рамках жизнь крестьянства, не сводя крестьян к грубым животным, как Питр Брейгель, а присоединяясь к ним в их развлечениях и праздниках. Он показал, что детально знаком с интерьером кабаре, 5 но он также мог писать сельские пейзажи, преображенные постоянно меняющимся небом. Он любил свет, как Рембрандт любил тень, и ловил его на кисть с чуткой деликатностью, которая до сих пор не превзойдена.

II. ГОЛЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Семь голландских провинций теперь были объединены в гордую и победоносную республику, чье богатство и экспансия вызывали удивление и зависть соседей. В этой стране, как ни странно, не было короля; каждый город почти независимо управлялся советом богатых бюргеров; каждый городской совет посылал делегатов в провинциальное собрание; каждое собрание посылало представителей в Генеральные штаты, которые управляли взаимоотношениями провинций и их внешними делами. Пока что это было идеальное правительство для купеческих князей, чьи состояния росли вместе с ростом голландской торговли. Против этой олигархии предпринимателей выступала одна аристократическая сила: потомки того Вильгельма I и Силента Оранского и Нассауского, который вел страну через самые мрачные дни ее борьбы с Испанией. Генеральные штаты наградили его титулом статс-холдера и командованием армиями; он смог передать этот титул и командование своим потомкам, и теперь контроль над вооруженными силами был силой, постоянно угрожающей превратить олигархическую республику в аристократическую монархию. В июле 1650 года Вильгельм II Оранский, будучи штадлхолдером и генерал-капитаном, попытался путем государственного переворота установить свою верховную власть над всеми Соединенными провинциями; несколько провинциальных лидеров оказали сопротивление; Вильгельм и его солдаты заключили шестерых из них в тюрьму, включая Якоба де Витта, бургомистра Дордрехта. Но оспа сразила Вильгельма наповал; он умер 6 ноября 1650 года в возрасте двадцати четырех лет. Через неделю его вдова, Мария Стюарт (правнучка последней шотландской королевы), родила Вильгельма III Оранского, которому суждено было превзойти мечты своего отца, став королем Англии.

Под этими соперничающими правящими классами крестьяне и рыбаки, кормившие нацию, делили лишь те остатки ее процветания, которые не успели поглотить купцы, промышленники и землевладельцы. Если верить голландским художникам, крестьяне были подавлены войной и эксплуатацией до почти звериной нищеты, искупаемой праздниками и отупляющей выпивкой. Ремесленники в своих мастерских и рабочие на фабриках Амстердама, Харлема и Лейдена получали более высокую зарплату, чем их собратья в Англии, 6 Но в 1672 году они устроили жестокую забастовку. Иммигранты-гугеноты из Франции обогатили голландскую промышленность своими сбережениями и навыками. К 1700 году Соединенные провинции заменили Францию в качестве ведущей промышленной страны мира.

Наибольшие состояния были получены благодаря торговле и развитию заморских территорий. В 1652 году голландцы создали первое поселение на мысе Доброй Надежды и основали Кейптаун. Голландская Ост-Индская компания выплачивала дивиденды, составлявшие в среднем восемнадцать процентов в течение 198 лет. 7 Туземцев в голландских колониях продавали или использовали как рабов; инвесторы на родине мало что слышали об этом и с голландским спокойствием получали свои дивиденды. До 1740 года голландская внешняя торговля превышала объемы торговли любой другой страны; 8 Из двадцати тысяч судов, осуществлявших морскую торговлю в Европе в 1665 году, пятнадцать тысяч были голландскими. 9 Купцы и финансисты Голландии, по общему мнению, были самыми искусными в то время. В Амстердамском банке были разработаны практически все методы современного финансирования; его депозиты оценивались в 100 000 000 долларов; 1 °Cчета, исчисляемые миллионами, могли быть урегулированы там в течение часа; а уверенность в голландской платежеспособности и надежности была настолько высока, что Голландская республика могла занимать деньги под более низкий процент — иногда до четырех процентов, чем любое другое правительство. 11 Амстердам был, вероятно, самым красивым и цивилизованным городом Европы в эту эпоху. Мы видели хвалебные отзывы Декарта о нем; то же самое говорил и Спиноза. 12 Пепис с таким же энтузиазмом отзывался о Гааге: «Самое опрятное место во всех отношениях, дома настолько аккуратны во всех местах и вещах, насколько это возможно». 13

Эти процветающие провинции были бы раем, если бы не природа человека. Их процветание стало причиной нападений со стороны Англии и Франции, борьба за внутренний контроль привела к трагедии Яна де Витта, а соперничество религиозных конфессий разделило дружелюбный народ на благочестивых врагов. Преобладающие кальвинисты, где только могли, препятствовали публичному отправлению католического культа. В 1682 году Дортский (Дордрехтский) синод, вероятно, в отместку за отмену Нантского эдикта, составил исповедание ортодоксального кальвинизма, потребовал от каждого пастора подписать его или быть уволенным, назначил Пьера Журье, бывшего французского гугенота, руководить кальвинистской инквизицией, вызывал в суд, судил и отлучал еретиков и использовал «светскую руку» для заключения их в тюрьму. 14 Тем не менее арминианская ересь разрасталась; смельчаки осмеливались думать, что Бог не предопределил большинство человечества к вечному аду. Диссидентские секты — меннониты, коллегианты (приютившие Спинозу), лукиане, пиетисты, даже унитарии — нашли возможность жить в Голландии в промежутках и в дремоте закона. Социниане нашли убежище в Соединенных провинциях от преследований в Польше, но их унитарианское богослужение было запрещено голландским статутом 1653 года. Даниил Цвикер опубликовал в Амстердаме в 1658 году трактат, ставящий под сомнение божественность Христа и подчиняющий Библию «всеобщему разуму человечества»; однако ему удалось умереть так же спокойно, как и генералу. Однако в 1668 году некто Кербаг за высказывание аналогичных идей был приговорен к десяти годам тюрьмы, где и умер. Адриан Беверленд был посажен в тюрьму за предположение, что первородный грех Адама и Евы заключался в сексуальном контакте и не имел ничего общего с яблоками.

К концу семнадцатого века религиозная терпимость усилилась. Имея дело со многими странами с различными культурами, открывая свои порты и биржи для купцов многих вероисповеданий или вообще без них, голландцы сочли выгодным практиковать степень веротерпимости, правда, несовершенную, но значительно более широкую, чем в других странах христианства. Хотя кальвинисты имели политическое превосходство, католики были настолько многочисленны, что их подавление было практически неосуществимо. Кроме того, как отмечал сэр Уильям Темпл, социальное и политическое господство деловых кругов оставляло духовенству гораздо меньше влияния, чем в других государствах. Беженцы из других стран, внося свой вклад в экономику или культуру, требовали и получали ограниченную религиозную свободу. Когда Кромвель захватил власть в Англии, ее роялисты искали безопасности в Голландии; когда Карл II был восстановлен, английские республиканцы нашли убежище в Голландской республике; когда Людовик XIV притеснял гугенотов, они частично бежали в Соединенные провинции; когда Локк, Коллинз и Бейль опасались преследований в Англии или Франции, они нашли убежище в Голландии; когда португальская синагога Амстердама отлучила Спинозу, его приняли и помогли голландские ученые, а Ян де Витт дал ему пенсию. Маленькая Голландия стала «школой Европы». 15 в бизнесе и финансах, в науке и философии.

Эта цивилизация была бы удручающе материалистичной, если бы не ее религиозная свобода, наука, литература и искусство. Гюйгенс и другие голландские ученые встретятся нам позже. В Нидерландах были поэты, драматурги и историки, но их слава ограничивалась языком. Голландские города были полны книг и издателей. В Англии было всего два издательских центра — Лондон и Оксфорд, во Франции — Париж и Лион; в Соединенных провинциях — Амстердам, Роттердам, Лейден, Утрехт и Гаага, печатавшие книги на латыни, греческом, немецком, английском, французском и иврите, а также на голландском языке; только в Амстердаме было четыреста магазинов, печатавших, издававших и продававших книги. 16

Вкус к искусству соперничал с жаждой денег и торговлей за вечное спасение. Голландские бюргеры, лишившие свои протестантские церкви украшений, отдали своим женщинам и своим домам украшения, которые они отняли у Господа. Они умиротворяли своих жен бархатом, шелком и драгоценными камнями, накрывали столы золотыми и серебряными тарелками, украшали стены гобеленами, а полки и шкафы — керамикой или гравированным стеклом. В Делфте после 1650 года голландские гончары, вдохновленные привозными китайскими и японскими изделиями, производили глазурованную глиняную посуду, в основном голубую на белом, которая придавала яркую прелесть домам, которые раньше были пуритански голыми. И вряд ли найдется голландская семья, в которой не было бы хотя бы одной из тех маленьких картин, которые привносили на стены дома идеал чистого и спокойного жилища, а также освежающих деревьев, цветов и ручьев, находящихся на расстоянии вытянутой руки.

III. РАСЦВЕТ ЖАНРА

Героический век голландской живописи прошел. Новые клиенты были более многочисленны, но менее богаты; они просили небольшие картины, которые позволили бы им увидеть собственную повседневную жизнь в дистиллированном и утонченном экстракте, воспроизведенную с реализмом, вызывающим удовольствие от узнавания, или тронутую каким-то нежным, но домашним чувством, или приглашающую душу в освобождающий вид пейзажа. Голландские художники отвечали на этот запрос изысканностью линий, света и цвета, которые теснили скрупулезный артистизм на небольшом пространстве. Эти художники известны во всей Европе и Америке, потому что отчаянная конкуренция друг с другом заставила их быстро выпустить множество маленьких картин по низким ценам, и теперь вряд ли найдется музей, в котором они не висят. О их изобилии свидетельствует ленивая сноска,* мы должны более неторопливо взглянуть на несчастного, но веселого Яна Стейна, и величайшего из жанровых живописцев, Яна Вермеера, и величайшего из голландских пейзажистов, Якоба ван Рюисдаля.

Стин был сыном пивовара в Лейдене, работал в Гааге, Делфте и Харлеме, а закончил жизнь трактирщиком в Лейдене; в промежутках он стал лучшим в голландском искусстве художником-фигуристом, не считая Рембрандта. В двадцать три года (1649) он женился на Маргарите, дочери художника Яна ван Гойена; ее лицо и фигура были ее единственным приданым, но некоторое время они служили ему вдохновляющими моделями. За картины ему платили так мало, что в 1670 году аптекарь собрал все картины, которые смог найти в доме Стина, и продал их с аукциона, чтобы покрыть долг в десять гульденов. Его ранние картины рассказывают об удовольствиях или наказаниях, связанных с опьянением. Отличный пример — «Беспутная жизнь», 17 На картине изображена одна женщина в состоянии дремоты, другая — в состоянии алкогольного опьянения; воспользовавшись моментом, ребенок крадет из шкафа; собака ест со стола; монахиня, войдя, начинает читать проповедь о греховности рома; все здесь, хотя и изображает хаос, составлено и нарисовано с порядком и гармонией искусства. Более милая тема оживляет неправильно названный «Зверинец»: 18 Маленькая девочка кормит молоком ягненка, садовые птицы порхают вокруг, павлин свесил хвост с разрушенного дерева; голуби парят в воздухе, голубь взлетает с улицы: это идиллия, в которой все проблемы философии кажутся бессмысленными; это жизнь, каждая часть которой имеет свою достаточную причину, игнорируя конечные цели. Когда Стин обходит таверну, перед ним открываются яркие виды голландской цивилизации: приятные интерьеры, уроки музыки, концерты, праздники, счастливые семьи и сам художник, курящий в «Веселой компании», 19 или играющий на лютне. 20 Затем, обескураженный неодобрительными ценами, которые платили за его работы, он вернулся к продаже пива, пил в забытьи и умер в возрасте пятидесяти трех лет, оставив четыреста картин непроданными.

Один взгляд на единственную картину Яна Вермеера «Голова девушки», 21 показывает мир и искусство, почти антиподальные искусству Стина. Эта жемчужина, не имеющая цены, была продана на аукционе в 1882 году за два с половиной гульдена; хороший критик теперь называет ее «одной из дюжины лучших картин в мире». 22 Молодая женщина, очевидно, происходит из хорошего дома и семьи; ее глаза чисты от страха, незамутнены даже обычным удивлением юности; она тихо счастлива и внимательна к музыке жизни; и она дана нам с тщательным мастерством цвета, линии и света, которые делают кисть удивительным проводником понимания и сочувствия.

Вермеер родился в Делфте в 1632 году, прожил там, насколько нам известно, всю свою жизнь и закончил ее (1675) в возрасте сорока трех лет; он был почти точным современником Спинозы (1632–77). Он женился в двадцать лет и имел восемь детей; он получал хорошие цены за свои картины, но работал над ними с такой трудоемкой тщательностью и тратил так много денег на покупку картин, что умер в долгах; его вдова была вынуждена обратиться за помощью в суд по делам о банкротстве. Однако тридцать четыре его сохранившиеся работы свидетельствуют о комфортной жизни в среднем классе. Одна из них 23 изображает его в мастерской, в пушистой шапочке и разноцветном камзоле, в чулках, промятых, но из шелка, с оттопыренными от достатка ягодицами. Несомненно, он жил в одном из лучших кварталов Делфта, возможно, на окраине, откуда открывался вид на Делфт; 24 На знаменитой картине мы чувствуем его любовь к родному городу. Кажется, он был более довольным домашним хозяйством, чем художники нашего времени. Любовь к домашнему очагу прослеживается в большинстве голландских картин, но у Вермеера дом становится маленьким храмом, а хозяйка гордится своими заботами; в его картине «Христос с Марией и Марфой 25 последняя делит пьедестал с Марией. Его женщины больше не являются тяжелыми пучками плоти, которые иногда можно увидеть в голландском искусстве; они отличаются некоторой утонченностью и чувствительностью; они даже могут, как сидящая дама в «Госпоже и служанке» 26, быть в состоянии поклониться, 26 быть дорого одетыми, с изысканными чертами лица, тщательно причесанными, или богатыми шелками и музыкальными инструментами, как Дама, сидящая у виргинцев. 27 Вермеер создает эпос семейной жизни или лирику простых и обычных бытовых моментов; не групповые сцены с запутанной и многообразной деятельностью, а в лучшем случае одну женщину, спокойно читающую письмо, 28 или сосредоточенно шьет, 29 или украшает себя ожерельем, или спит за своим шитьем, 30 или просто девушка и ее улыбка. 31 Вермеер с совершенным искусством запечатлел свою благодарность за хорошую женщину и счастливый дом. В XVIII веке он был почти забыт; его маленькие шедевры приписывали де Хучу, Терборху или Рембрандту; только в 1858 году его похоронили. Теперь его имя стоит в голландской живописи лишь после имен Рембрандта и Халса.

В работах этих жанровых живописцев не хватает одного — жизни природы, которая окружала переплетающиеся города. Италия и Пуссен в Италии уловили немного свежего воздуха и открытых полей; Англия откроет их для себя в следующем веке; теперь же голландские художники, оставив на время свои целомудренные или уморительные интерьеры, поставили мольберты, чтобы запечатлеть притягательность журчащих ручьев, тихих и неторопливых ветряных мельниц, развивающихся ферм, деревьев, позорящих нашу суетливую быстротечность, экзотических судов, покачивающихся в переполненных портах, облаков, калейдоскопом расстилающихся по небу. Всему миру известна дорога Мидделхарнис Мейндерта Хоббемы — перспектива, уходящая в бесконечное пространство; но гораздо прекраснее его Водяная мельница с большой красной крышей. 32 Аэльберт Кюйп находил вдохновение в пухлых конях, прогуливающихся по пышным болотам, 33 лошади, останавливающиеся от жажды у трактира, паруса, исчезающие в море. 34 Саломон ван Рюисдаль восхищался трепетом вод, отражающих и переворачивающих лодки и деревья (Канал и паром 35), и научил своего племянника превзойти его.

Якоб ван Рюисдаль вырос в Харлеме и оставил нам вид Харлема 36 не менее впечатляющий, чем вермееровский Делфт, и лучше передающий огромную и в то же время сплетенную сложность большого города. Переехав в Амстердам, он стал членом братства меннонитов, и, возможно, их мистицизм помог его бедности почувствовать трагическую сторону природы, в которой он любил терять себя. Он знал, что поля, леса и небеса, обещающие мир, могут и разрушить, что у природы бывают приступы гнева, когда даже самые гордые и крепкие деревья могут быть вырваны с корнем бешеным ветром, что в доброй земле могут образоваться смертельные расщелины, что молния с игривым равнодушием обрушит свой смертоносный огонь на любую форму жизни. Это не идиллия — «Водопад на скале», 37 но яростный натиск моря на скалы, которые оно поклялось разбить вдребезги, затопить или измотать; «Шторм 38 это море, бьющееся в ярости со своим врагом — сушей; The Beach 39 это не прогулочная полоса, а берег, приводимый в беспорядок нарастающим прибоем под падающим небом; Зима 40 это не катание на коньках, а бедный домик, дрожащий под грозными тучами; а мастерский офорт дубов лишает их достоинства, показывая их ветви растрепанными или голыми, их стволы израненными и искаженными ненастьем. Еврейское кладбище 41 само по себе является образом смерти — разрушенные стены, умирающее дерево, паводковые воды, заливающие могилы. Не то чтобы Рюисдаль всегда был мрачен: в «Пшеничном поле 42 он с глубоким чувством передал тишину проселочной дороги, благословение богатых урожаев, восторг от расширяющегося пространства. Голландцы, похоже, почувствовали, что их земля и климат оскорблены в картинах Рюисдаля; они заплатили за них гроши и позволили их автору умереть в богадельне. Сегодня некоторые причисляют его к пейзажистам всех времен только после Пуссена. 43

Бесконечное богатство в маленькой комнате — Рембрандт и Хальс, Вермеер и Рюисдаль, Спиноза и Гюйгенс, Тромп и де Рюйтер, Ян де Витт и Вильгельм III, все одновременно в тесных границах, трудятся за дюнами, поддерживая мирное искусство среди тревог войны: такова Голландия XVII века. «Размер — это не развитие».

IV. ЯН ДЕ ВИТТ: 1625–72

Получив независимость, Соединенные провинции после Вестфальского договора предались погоне за деньгами, удовольствиями и войной. Они были наименее самодостаточной нацией в истории; продукты их земли могли прокормить лишь восьмую часть населения; жизнь страны зависела от внешней торговли и колониальной эксплуатации, а они зависели от наличия военного флота, способного защитить голландские суда и поселения. Испанское господство на морях закончилось с поражением Испанской Армады. Английский флот, воодушевленный победой, распустил свои паруса над океаном. Вскоре английская торговая экспансия столкнулась с голландскими кораблями и голландскими поселениями в Индии, Ост-Индии, Африке, даже в «Новом Амстердаме», который должен был стать Нью-Йорком. Некоторые англичане, все еще согретые огнем Хокинса и Дрейка, считали, что на смену вездесущим голландцам должны прийти вездесущие англичане и что это можно сделать с помощью одной-двух морских побед. «Купцы, — сообщал граф Кларендон, — принялись рассуждать о «бесконечной выгоде, которую принесет» неприкрытая война с голландцами, о том, как легко их можно будет покорить, и о том, что торговлю будут вести англичане». 44 Кромвель считал, что это хорошая идея.

В 1651 году английский парламент принял Навигационный акт, запрещающий иностранным судам ввозить в Англию любые товары, кроме тех, что производятся в их собственной стране. Голландцы поставляли в Англию продукцию своих колоний; теперь эта прибыльная торговля была прекращена. Они отправили в Лондон посольство, чтобы добиться изменения закона; англичане не только отказались, но и потребовали, чтобы голландские суда, встречающие английские корабли в «английских водах» (то есть во всех водах между Англией, Францией и Нидерландами), спустили свои флаги в знак признания английского господства в этих морях. Голландские эмиссары вернулись в Гаагу с пустыми руками. В феврале 1652 года англичане захватили семьдесят голландских торговых судов, обнаруженных в «английских водах». 19 мая английский флот под командованием Роберта Блейка встретил голландскую эскадру под командованием Маартена Тромпа; Тромп отказался спустить свой флаг; Блейк атаковал; Тромп отступил. Так началась «Первая голландская война».

Сепаратизм якобы Объединенных провинций теперь привел их к катастрофе. Единое военное руководство, ранее обеспечиваемое принцами Оранскими, утратило силу; Генеральные штаты превратились в дискуссионное общество, а не в государство. У англичан было сильное и централизованное правительство под руководством решительного Кромвеля; у них был лучший флот; у них были все преимущества географии и преобладающих западных ветров. Они уничтожили голландские рыболовные флотилии, захватили голландские торговые суда и нанесли поражение голландскому адмиралу де Рюйтеру у берегов Кента. Тромп одержал победу над Блейком у Дангенесса (30 ноября 1652 года), но погиб в бою в июле следующего года. Итогом годичной войны стала подавляющая демонстрация английской военно-морской мощи. Английская блокада голландского побережья привела к тому, что экономическая жизнь в провинциях практически остановилась. Тысячи жителей приближались к голодной смерти и угрожали восстанием.

Именно в этот несчастливый момент руководство страной взял на себя Ян де Витт. Он происходил из семьи, давно занимавшей видное место в голландской торговле и политике. Его отец, Якоб де Витт, шесть раз избирался бургомистром Дордрехта. Сам Ян получил все доступное образование, путешествовал по Франции со своим старшим братом Корнелисом, встречался с Кромвелем в Англии, а затем устроился адвокатом в Гааге (1647). Три года спустя его отец оказался в числе шести республиканских лидеров, заключенных в тюрьму Вильгельмом II Оранским, Штадхолдером, который хотел установить свою политическую, а также военную власть над всеми семью провинциями. Когда Вильгельм II умер (1650), Генеральные штаты, возможно, под влиянием успешного создания (1649) республики в Англии, отказались признать его посмертного сына своим преемником и прекратили штадхолдерство. Внутренняя драма Соединенных провинций стала борьбой между меркантильным республиканским и мирным духом, представленным де Виттом, и воинственным аристократическим духом, который вскоре должен был возродиться в молодом и пылком Вильгельме III.

21 декабря 1650 года Ян де Витт, еще юноша двадцати пяти лет, был избран пенсионарием (главным магистратом) Дордрехта и его представителем в Генеральных штатах Соединенных провинций. В феврале 1653 года этот орган назначил его великим пенсионером республики и возложил на него горькую задачу вести переговоры о мире с победоносной Англией. Кромвель был беспощаден. Он потребовал, чтобы голландцы признали английское господство и салютовали английскому флагу в Ла-Манше; чтобы они признали право английских капитанов обыскивать голландские суда в море; чтобы они заплатили за привилегию ловить рыбу в английских водах и выплатили компенсацию за убийство англичан голландцами в Амбойне в 1623 году; и чтобы они навсегда исключили из числа должностных лиц или власти всех членов дома Оранских, которые, будучи связаны узами брака со Стюартами, поклялись восстановить эту династию в Англии. Де Витт исключил этот последний пункт из договора, представленного Генеральным штатам и ратифицированного ими (22 апреля 1654 года); затем он убедил эстафету одной провинции Голландии принять договор с включенным в него пунктом. Вильгельм III так и не простил его.

Де Витт упрочил свое положение, женившись на богатой Венделе Бикер; через нее он породнился с амстердамскими князьями-торговцами; при их поддержке он занял самые важные посты в Голландии с помощью своего отца, брата, кузенов и друзей; вскоре в его руках оказались все бразды правления в провинции. Другие провинции неохотно приняли его руководство, поскольку Голландия, обогатившаяся за счет своих портов, оплачивала пятьдесят семь процентов расходов Союза и обеспечивала большую часть голландского флота. Он был непопулярен в массах, но его администрация была просвещенной и компетентной. Он ограничил экстравагантные расходы, снизил проценты по федеральному долгу, провел капитальный ремонт флота, построил лучшие корабли, подготовил новые военные кадры. Отражая настроения купцов, он стремился к миру, но готовился к войне. В 1658 году, а затем в 1663 году он был вновь избран великим пенсионарием Соединенных провинций. Он поражал наблюдателей своей преданностью задачам управления, простотой и скромностью поведения, а также целостностью семейной жизни. Богатство его жены позволило ему жить в роскошном доме, где он мог принимать иностранных эмиссаров в импозантной обстановке; но этот дом был центром голландской культуры, а не роскошной показухи; поэзия там смешивалась с политикой; наука и философия обсуждались, возможно, слишком свободно для кальвинистских избирателей де Витта; и даже страшный еретик Спиноза нашел в великом пенсионере верного друга и защитника.

Его трагедия заключалась в том, что он всегда любил мир больше, чем войну, в то время как соседи богатой республики собирали силы, чтобы уничтожить ее. В 1660 году Карл II был восстановлен на троне Англии. Он недвусмысленно рекомендовал своего племянника, Вильгельма III Оранского, доброй воле Яна де Витта; вскоре он потребовал отмены «Акта об уединении», по которому Вильгельм был лишен права занимать должность; де Витт согласился, и таким образом король Стюартов невольно подготовил падение династии Стюартов. В октябре 1664 года английская экспедиция захватила голландскую колонию Новый Амстердам и переименовала ее в Нью-Йорк в честь герцога Йоркского (будущего Якова II), возглавлявшего тогда английский флот. Генеральные штаты Соединенных провинций заявили протест; протест был проигнорирован, и в марте 1665 года началась Вторая голландская война.

Приготовления, сделанные де Виттом, теперь оправдались. Слабость руководства перешла от Генеральных штатов к небрежному и некомпетентному правительству Карла II; и пока веселый монарх танцевал со своей любовницей, де Витт снискал аплодисменты даже своих врагов энергией и преданностью, с которыми он занимался всеми аспектами и деталями военной организации. Он неоднократно плавал с флотом, подвергал себя всем опасностям сражений и вдохновлял экипажи своим мужеством и рвением. Голландский флот пока не мог сравниться с английским ни в кораблях, ни в людях, ни в дисциплине; и в первом крупном столкновении войны английский флот под командованием герцога Йоркского одержал решительную победу над голландцами (Лоустофт, 13 июня 1665 года). Терпеливые бюргеры восстановили флот и отдали его под командование одного из самых способных и смелых адмиралов в истории. В июне 1667 года Мишель Адриаансзон де Рюйтер провел шестьдесят шесть кораблей в Темзу, захватил форт Шернесс (около сорока миль к востоку от Лондона), сломал заграждения, преграждавшие вход в Медуэй (впадающий в Темзу у Шернесса), и захватил, сжег или потопил шестнадцать английских военных кораблей, которые лежали там, не готовые к столь бесцеремонному визиту (12 июня 1667 года). Карл II, не имея склонности к войне, велел своим дипломатам предложить голландцам приемлемый мир. 21 июля 1667 года между двумя державами был подписан Брединский договор. Голландцы передали Англии, казалось бы, малозначимый Нью-Йорк и согласились салютовать английскому флагу в английских водах; Англия передала голландцам колонию Суринам (Голландская Гвиана, в Южной Америке) и изменила Навигационный акт в пользу голландской торговли. Договор стал умеренной победой де Витта и привел его к пику карьеры.

Но теперь он совершил целую череду фатальных ошибок. Он еще больше отдалил сторонников Вильгельма III, проведя через провинциальное собрание Голландии (5 августа 1667 года) «Вечный эдикт», исключающий любого стадхолдера любой провинции из числа верховных военных или морских командиров Союза. После этого приверженцы молодого принца ушли из армии, оставив ее без опытного руководства. К сожалению, этот акт семейного соперничества произошел в то время, когда Франция вторглась в Испанские Нидерланды, тем самым поставив под угрозу жизненно важные интересы Соединенных провинций. Франция, контролирующая южные провинции, вскоре вновь откроет Шельду для иностранной торговли; возрожденный Антверпен бросит вызов коммерческому превосходству Амстердама; вся экономика северных провинций окажется под угрозой. И как долго Людовик XIV будет останавливаться на голландской границе? Если бы он решил поглотить Соединенные провинции и взять под контроль устья Рейна, страна фактически перестала бы существовать, а голландский протестантизм был бы обречен.

Де Витт предложил агрессивному королю ряд компромиссов, но они были отвергнуты. Он заключил с Англией (23 января 1668 года), а вскоре после этого и со Швецией Тройственный союз для совместной обороны от расширяющейся Франции. Людовик тактично согласился прекратить свою «Войну за отступление» при условии сохранения кордона городов и крепостей, захваченных им во Фландрии и Хайнауте. Эти условия были приняты Англией и Швецией, а значит, и Объединенными провинциями, в Экс-ла-Шапельском договоре (2 мая 1668 года). Судя по всему, опасность была предотвращена благодаря дипломатии де Витта. В июле он был избран на четвертый пятилетний срок великим пенсионером республики.

Но он неправильно понял политику французского и английского королей. Людовик так и не простил голландцам вмешательства в его завоевание Испанских Нидерландов. Он поклялся, что «если Голландия будет беспокоить его так же, как испанцев, он пошлет своих людей с лопатами и кирками, чтобы сбросить ее в море». 45 предположительно, открыв дамбы. Он возмущался республикой и жаждал Рейна; он был полон решимости уничтожить одну из них и контролировать другую. Война тарифов подогрела конфликт: Кольбер установил запретительные пошлины на голландские товары, ввозимые во Францию, и голландцы предприняли ответные меры. Хитроумное исключение было сделано для боеприпасов; Лувуа, французский военный министр, уговорил голландских производителей продать ему большое количество военных материалов; 46 Тем временем голландские предприниматели не давали своего согласия на налоги, которые де Витт предложил для пополнения армии и ее запасов. Французский дипломатический корпус доказал свое мастерство или богатство, отстранив Англию и Швецию от союза с Соединенными провинциями. По секретному Дуврскому договору (1 июня 1670 года) Карл II согласился отказаться от Тройственного союза и присоединиться к Людовику в войне против голландцев. В 1672 году Швеция, нуждаясь в помощи Франции против Дании и Германии, вышла из того же союза. Испания, Империя и Бранденбург обещали помощь республике, но их силы были слишком скудны или удалены, чтобы рассчитывать на огромные сборы, которые теперь обрушились на Соединенные провинции по суше и морю. Де Витт снова предлагал уступки и компромиссы, но они были отвергнуты.

23 марта 1672 года Англия начала наступление на Голландскую республику; 6 апреля Франция объявила войну. Против маленького государства выступили 130 000 человек под командованием Тюренна, Конде, Люксембурга, Вобана и самого Людовика; «Никогда еще не было такой великолепной армии», — сказал Вольтер. 47 С помощью умной и неожиданной стратегии главные силы французов прошли через немецкую территорию, заваливая деревни «подарками», чтобы штурмовать менее сильно укрепленные пункты. 12 июня под огнем голландцев и взглядом короля французы перешли Рейн, переплыв вплавь те шестьдесят футов его ширины, которые были слишком глубоки для перехода вброд; это стало излюбленным эпизодом в иконографии короля. Продвигаясь на север, в сердце Соединенных провинций, королевские войска легко захватывали один город за другим. Утрехт сдался без сопротивления; покорились провинции Овейссел и Гелдерланд; вскоре осталось взять только Амстердам и Гаагу. Не помогло и то, что 6 июня де Рюйтер разбил объединенный английский и французский флоты в бухте Саутвольд. Де Витт обратился к Людовику с просьбой об условиях; Людовик потребовал крупную компенсацию, контроль Франции над всеми голландскими дорогами и водными путями, а также восстановление католической религии на всей территории республики. Отвергнув эти условия как равносильные рабству, голландцы прибегли к последнему средству защиты: они открыли дамбы, впустив своего древнего врага, море, в качестве спасительного друга. Вскоре воды хлынули на сушу, и французские войска, не готовые к такому наводнению, беспомощно отступили.

Тем не менее страна была опустошена; войска епископа Мюнстерского и курфюрста Кельнского, союзные Людовику, беспрепятственно проходили через провинцию Оверэйссел; французские и английские суда, несмотря на де Рюйтера, совершали набеги на голландскую торговлю; экономическая жизнь осажденного государства близилась к краху. Де Витт в эти горькие месяцы трудился так, как вряд ли кто-либо в истории Нидерландов до него: собирал средства, снаряжал и снабжал флот, стоял на палубе рядом с де Рюйтером в битве в бухте Саутвольд и пытался через посольство за посольством договориться о спасительном мире. В июне 1672 года он направил Людовику предложение уступить ему Маастрихт и часть голландского Брабанта, а также оплатить все расходы, связанные с войной. Но и это предложение было отвергнуто, а когда соотечественники де Витта узнали о нем, то осудили его как замышляющего измену капитуляции. 48 Теперь народ возложил на него всю ответственность за свои несчастья. Они обвиняли его в наивном и безрассудном доверии к словам Карла II и Людовика XIV; они обвиняли его в том, что он заполнил дюжину прибыльных должностей своими родственниками; прежде всего, они не могли простить ему отказ дому Оранских в военных и политических почестях, которые на протяжении столетия сохраняли свободу голландских провинций. Они возлагали на него вину за некомпетентность и трусость его буржуазных генералов. Кальвинистские священнослужители осуждали его как тайного вольнодумца, последователя Декарта и друга Спинозы. 49 Даже коммерческие классы, которые были его главной опорой, теперь ополчились против него как организатора поражения.

Его брат Корнелис, разделивший с ним служебные блага, тяготы и опасности войны, получил вместе с ним ненависть и оскорбления со стороны населения. 21 июня 1672 года была предпринята неудачная попытка убить Яна; через два дня такое же покушение было совершено на Корнелиса. 24 июля чиновники Гааги арестовали Корнелиса по обвинению в заговоре против принца Оранского. 4 августа Ян сложил с себя полномочия великого пенсионария. 19 августа Корнелиса подвергли пыткам и приговорили к изгнанию. Предупрежденный, что рискует жизнью, Ян пробился через враждебный город к тюрьме Гевангенпоорт, чтобы увидеться с братом. Вскоре на улице собралась толпа, которую подбадривали шериф, ювелир и цирюльник. Городская стража, которой поручили сдерживать толпу, разделяла ее ненависть к де Виттам и не оказала никакого сопротивления, когда она выбила двери тюрьмы и ворвалась внутрь. Яна и Корнелиса схватили, выволокли на площадь и избили до смерти, а их тела повесили вниз головой на фонарном столбе (20 августа 1672 года).

Голландская республика погибла вместе с ними, и к власти вернулся дом Оранских.

V. ВИЛЬЯМ III ОРАНЖЕВЫЙ

Мария Стюарт, сломленная казнью своего отца, Карла I (1649), смертью молодого мужа, Вильгельма II Оранского (1650), отменой стадхолдерства и исключением дома Оранских из должностей, воспитывала в своем сыне мрачное самообладание, которое молча оттягивало время, пока упорство не принесло победу. Физически слабый, окруженный в своем развитии врагами, призванными охранять его, но унаследовавший от Вильгельма I Оранского девиз Je maintiendrai- «Я буду поддерживать», он рос болезненным мальчиком, скрывая за неподвижным лицом огонь решимости и мести. Строгий, благопристойный, холодно-вежливый, он избегал развлечений и легкомыслия и занимался спортом на свежем воздухе, чтобы преодолеть постоянные головные боли и склонность к обморокам. Это был хрупкий сосуд для размещения духа, которому предстояло захватить трон Англии и покарать короля Франции.

Его мать отправилась в Англию в 1660 году, чтобы порадоваться коронации брата; она умерла там от оспы в канун Рождества. В 1666 году правительство провинции Голландия объявило шестнадцатилетнего принца подопечным государства; Ян де Витт заменил его любимых опекунов и воспитателей на лиц, более чутких к политике провинциальных эстатов. 50 Ненависть Вильгельма к де Витту росла с каждым годом. На пике могущества Яна принц, ускользнув от своих новых опекунов, поскакал из Гааги в Берген-оп-Зум (1668) и на корабле отправился в Зеландию, провинцию, которая была наиболее предана его предкам. Жители ее столицы, Мидделбурга, встретили его массовыми демонстрациями верности и привязанности. Он без колебаний и возражений занял пост председателя провинциального собрания Зеландии. Вернувшись в Гаагу, он объявил, что его несовершеннолетие заканчивается в день его восемнадцатилетия (4 ноября 1668 года), и что отныне он будет обходиться без опекунов, которых ему предоставили голландские эсты. Эстаты отказались сместить их, он уволил их, они остались. Он оттягивал время.

Она наступила, когда французские и немецкие армии овладевали голландскими провинциями, голландские войска сдавали город за городом, а сама Гаага казалась беззащитной. Уступая требованиям военных и надеясь, что возвращение дома Оранских к руководству восстановит единство и моральный дух нации, Генеральные штаты назначили Вильгельма генерал-капитаном Союза (25 февраля 1672 года). 2 июля эстеты Зеландии, нарушив «Вечный эдикт», избрали Вильгельма своим провинциальным стадхолдером; 4 июля его примеру последовали эстеты Голландии; 8 июля он стал верховным главнокомандующим вооруженными силами Союза на суше и на море. Он продемонстрировал свой дух, когда французский король предложил мир в обмен на репарации в шестнадцать миллионов флоринов и уступку больших территорий Франции, Мёнстера и Кёльна; было сделано тайное предложение признать Вильгельма королем оставшейся части. Голландские эстеты спросили его совета; он ответил: «Пусть лучше нас разрубят на куски, чем мы примем такие условия». 51 Когда второй герцог Бекингемский, прибывший из Англии, чтобы призвать Вильгельма к миру, сказал ему: «Разве вы не видите, что ваша страна потеряна?», он ответил: «Моя страна в большой опасности, но есть верный способ никогда не видеть ее потерянной, и это — умереть в последнем рву». 52 Тем не менее, с мудростью, поразительной для двадцатидвухлетнего юноши, он советовал вести терпеливые и вежливые переговоры с англичанами; возможно, уже тогда он видел в сотрудничестве англичан и голландцев единственную надежду на сдерживание агрессии Франции. Он принимал меры для укрепления связей между Соединенными провинциями, Империей и Бранденбургом. В его сознании вырисовывались очертания Великого союза.

Он отправился в штаб-квартиру армии и поэтому отсутствовал в Гааге, когда были убиты де Витты. Он, очевидно, не принимал участия в планировании этого акта, который, возможно, никто не планировал; но когда он узнал об этом, то не скрывал своего удовлетворения; он защитил и дал пенсию людям, которые возглавили толпу. 53 Теперь он попытался стать хорошим генералом; ему это так и не удалось, но опытные солдаты, с энтузиазмом вставшие на его сторону, реорганизовали армию и флот, и победы стали перевешивать поражения. Де Рюйтер и Корнелис Тромп (сын Маартена) перебили английский и французский флоты при Шоневельдте и Кюкдуине (1673); немецкие захватчики были остановлены в Гронингене; Вильгельм захватил Наарден; провинции Гелдерланд, Утрехт и Оверэйссел были очищены от врага; почти везде французы отступали. По крайней мере, на данный момент Соединенные провинции были спасены, и они прославляли Вильгельма как своего спасителя.

К этим успехам он добавил дипломатические победы. 19 февраля 1674 года он склонил Англию к сепаратному миру, согласившись выплатить военную репарацию в размере двух миллионов флоринов; 22 апреля и 11 мая он подписал договоры с Мейнстером и Кельном; подтвердил союз Соединенных провинций, Испании, Бранденбурга, Дании и Империи против теперь уже изолированной Франции. В качестве последнего удара он добился руки Марии, старшей дочери Якова, герцога Йоркского, брата английского короля. Теперь две ведущие протестантские державы были сведены воедино; сеть затягивалась вокруг Франции; и не маловажным было то, что Мария стояла лишь после своего отца в очереди наследования английского престола. Редко в истории столь молодой государственный деятель строил столь дальновидные планы, да еще и с таким успехом.

Однако тем временем французы возобновили наступление, взяли Ипр и Гент и продвинулись к голландской границе. Де Рюйтер был разбит французским флотом у сицилийского побережья (22 апреля 1676 года) и через неделю умер от ран. Людовик предложил Генеральным штатам мир на заманчивых условиях: он вернет все голландские территории, захваченные французами, при условии, что штаты согласятся на сохранение за ним Франш-Конте и Лотарингии. Император, Бранденбург и Дания протестовали против такого мира; Вильгельм поддержал их; Генеральные штаты, в которых преобладали торговые интересы, отменили его, покинули своих союзников и подписали с Францией Неймегенский мир (10 августа 1678 года).

Вильгельм рассматривал мир лишь как перемирие и в течение следующих десяти лет стремился восстановить союз. Голландские купцы сдерживали его воинственный нрав, утверждая, что измученным провинциям нужен отдых от потрясений и что процветание возвращается. Два события 1685 года сыграли на руку Вильгельму. Людовик отменил Нантский эдикт; преследуемые гугеноты хлынули в Нидерланды и повели активную пропаганду за союз протестантских держав против Франции. В Англии Яков II, став королем, открыл свои надежды на превращение страны в католическую; английские протестанты планировали сместить его, оставив жену Вильгельма, Марию, в очереди на престол. Вильгельм состоял в любовной связи с лучшей подругой Марии, Элизабет Вильерс, 54 Но Мария простила его и согласилась, что если она станет королевой Англии, то будет подчиняться своему мужу-королю. В 1686 году Вильгельму удалось заключить союз с Империей, Бранденбургом, Испанией и Швецией для общей обороны. 30 июня 1688 года лидеры английских протестантов предложили Вильгельму и Марии войти в Англию с вооруженными силами и помочь им свергнуть короля-католика. Вильгельм колебался, ведь у Людовика XIV была огромная армия, ожидавшая королевского решения о нападении на Нидерланды или Империю. Людовик послал ему весточку, чтобы тот наступал на Германию; руки Вильгельма были свободны. 1 ноября 1688 года он отплыл с четырнадцатью тысячами человек, чтобы завоевать трон Англии.

КНИГА II. АНГЛИЯ 1649–1714

ГЛАВА VII. Кромвель 1649–60

I. СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ВОССТАНИЕ

Обезглавив Карла I (30 января 1649 года), победившие пуритане столкнулись с проблемами создания нового правительства и восстановления безопасности жизни и собственности в Англии, разрушенной семилетней гражданской войной. Парламент общин — пятьдесят шесть активных членов, оставшихся от Долгого парламента после «Гордой чистки» (1648 г.), — провозгласил верховенство и достаточность общин, упразднил Палату лордов (6 февраля 1649 г.) и монархию и назначил своим исполнительным органом Государственный совет, состоящий из трех генералов, трех пэров, трех судей и тридцати членов Палаты, все — индепенденты, т. е. республиканские пуритане. 19 мая палата общин официально установила английскую республику: «Англия впредь будет управляться как Содружество, или Свободное государство, верховной властью этой нации, представителями народа в парламенте, и теми, кого они назначат и сделают министрами при них для блага народа». 1 Республика не была демократией; парламент претендовал на демократическую основу, но изгнание членов-роялистов во время войны и пресвитериан в ходе «чистки», по словам Кромвеля, «просеяло и прочистило ее и свело к горстке». 2 Когда парламент только зарождался, его избирали только владельцы собственности; теперь же целые графства не имели делегатов в «ромпе». Его власть опиралась не на народ, а на армию. Только армия могла защитить его от роялистских мятежников в Англии, католических мятежников в Ирландии, пресвитерианских мятежников в Шотландии и радикальных мятежников в самой армии.

Чтобы покрыть расходы правительства и задолженность по жалованию армии, Ромп взимал такие же щедрые налоги, как и покойный король. Она предлагала конфисковать имущество всех, кто носил оружие на стороне Карла, но в большинстве случаев шла на компромисс, взимая штраф, равный части — от одной десятой до половины — капитальной стоимости имущества. Многие молодые дворяне, столкнувшись с обнищанием в Англии, переехали в Америку и основали аристократические семьи, такие как Уошингтоны, Рэндольфы, Мадисоны, Лисы.* Некоторые лидеры роялистов были казнены, некоторые — заключены в тюрьму. Даже этом случае роялистское движение оставалось беспокойным, поскольку в народе преобладали роялистские настроения. Казнь короля превратила его из сборщика налогов в мученика. Через десять дней после этого цареубийства появилась книга под названием Eikon Basilike — то есть королевский портрет. Она была написана Джоном Годеном, пресвитерианским священником, но утверждала, что это мысли и чувства Карла, записанные его собственной рукой незадолго до смерти. Возможно, некоторые из них были доработаны на основе записей, оставленных королем. 3 Как бы то ни было, книга представляла собой образ мягкосердечного правителя, который на самом деле защищал Англию от тирании безжалостной олигархии. В течение года книга разошлась тридцатью шестью тиражами; она была переведена на пять языков, и не все громы мильтоновского «Эйконокласта» (1649) смогли отменить ее эффект. Она способствовала общественной реакции против нового правительства и воодушевила роялистов, которые во всех графствах Англии сразу же начали агитировать за восстановление династии Стюартов. Государственный совет ответил на это движение широкомасштабным и эффективным шпионажем и быстрым арестом лидеров, которые могли организовать восстание.

С другой стороны, меньшинство населения и большая часть армии требовали более основательной, в некоторых случаях социалистической, демократии. С неба посыпались радикальные памфлеты; один только полковник Джон Лильберн выпустил сотню; Мильтон на этом этапе был не поэтом, а памфлетистом. Лильберн нападал на Кромвеля как на тирана, отступника, лицемера. Один из писателей жаловался, что «едва заговоришь с Кромвелем о чем-нибудь, как он положит руку на грудь, поднимет глаза и призовет Бога. Он будет плакать, выть и каяться, даже когда будет бить вас под пятое ребро». 4 Другой памфлетист спросил: «Раньше нами правили король, лорды и общины, теперь — генерал, военный трибунал и общины; и мы молим вас, в чем разница?» 5 Новое правительство было вынуждено сурово порицать прессу и кафедру. В апреле 1649 года Лильберн и еще трое были арестованы за выпуск двух памфлетов, в которых Англия описывалась как «новые цепи». Армия требовала их освобождения, а их женщины угрожали Кромвелю, если заключенным будет причинен какой-либо вред. Из тюрьмы Лильберн отправил своему печатнику вызывающий «Импичмент о государственной измене» против Кромвеля и Айретона. В октябре четыре писателя предстали перед судом, который собрал тысячи людей. Лильберн бросил вызов судьям и обратился к присяжным. Когда все четверо были оправданы, из толпы раздался «такой громкий и единодушный крик, какого, как полагают, никогда не было в Гилдхолле, который продолжался около получаса без перерыва и заставил судей от страха побледнеть». 6 В течение двух лет Лильберн был героем армии. В 1652 году его изгнали; он вернулся в 1653 году, снова был арестован, снова оправдан (август 1653 года); тем не менее его держали в тюрьме. В 1655 году его освободили; в 1657 году он умер, в возрасте сорока трех лет.

Некоторые «левеллеры» пошли дальше Лильберна и демократии и призвали к более равному распределению благ. Почему, спрашивали они, должны существовать богатые и бедные? Почему одни должны голодать, а богатые захватывать землю? В апреле 1649 года «пророк» по имени Уильям Эверард привел четырех человек на холм Святого Георгия в Суррее; они завладели незанятой землей, вскопали землю, посадили семена и пригласили новобранцев; к ним присоединились еще около тридцати «диггеров», как их стали называть, и (говорится в докладе Государственному совету) «они угрожают соседям, что скоро заставят их всех подняться на холмы и работать «7. 7 Представ перед сэром Томасом Фэрфаксом, генерал-капитаном армии, Эверард объяснил, что его последователи предлагают уважать частную собственность, «только вмешиваться в то, что является общим и необработанным, и делать это плодотворным», но они надеются, «что внезапно наступит время, когда все люди добровольно придут, откажутся от своих земель и поместий и подчинятся этому Сообществу благ». 8 Фэрфакс отпустил людей как безобидных фанатиков. Один из них, Джеррард Уинстэнли, продолжил движение манифестом (26 апреля 1649 года), озаглавленным «Передовой стандарт истинного левеллера»: «В начале великий Творец Разум сделал землю общей сокровищницей для зверей и людей»; но затем человек, впав в слепоту, стал большим рабом для себе подобных, чем полевые звери для него; земля была куплена и продана, огорожена правителями, и осталась во владении немногих. Все помещики — воры. Только когда будет восстановлена общая собственность, прекратятся преступления и ненависть. 9 В книге «Закон свободы» (1652) Уинстэнли умолял Содружество создать общество, в котором не будет ни купли-продажи, ни адвокатов, ни богатых, ни бедных; все будут вынуждены работать до сорока лет, а затем будут освобождены от труда; право голоса будет открыто для всех взрослых мужчин; брак станет гражданской церемонией, а развод — свободным. 10 Диггеры отказались от своего плана, но их пропаганда вошла в память английской бедноты и, возможно, пересекла Ла-Манш во Францию и море в Америку.

Кромвель, сам владевший собственностью и хорошо знавший природу человека, не доверял ни идеалам общей собственности, ни даже избирательному праву для взрослых. В неразберихе, неизбежной после насильственного свержения правительства, нужна была какая-то централизованная власть, и Кромвель ее обеспечил. Многие, кто ненавидел его как цареубийцу, на какое-то время приветствовали диктатуру, которая казалась единственной альтернативой социальному и политическому распаду. И даже армия, узнав о готовящейся контрреволюции в Ирландии и Шотландии, была рада, что его железная рука готова повести ее против мятежников, которые стремились не к демократической утопии, а к восстановленной и мстительной монархии.

II. ИРЛАНДСКОЕ ВОССТАНИЕ

В Ирландии реакция против Великого восстания на короткое время объединила протестантов Пале и католиков в ней и за ее пределами. Еще до казни Карла I Джеймс Батлер, граф Ормонд, будучи лорд-лейтенантом в Ирландии, подписал с конфедератами-католиками договор в Килкенни (17 января 1649 года), по которому в обмен на религиозную свободу и независимый ирландский парламент они согласились предоставить ему пятнадцать тысяч пехоты и пятьсот лошадей. Ормонд отправил послание принцу Уэльскому, которого он сразу же признал Карлом II, приглашая его прибыть в Ирландию и возглавить объединенную армию протестантов и католиков. Карл предпочел отправиться в Шотландию, но Кромвель решил сначала справиться с ирландской угрозой.

Когда он высадился в Дублине в августе, Ормонд уже потерпел поражение при Ратмайне от войск, придерживавшихся Содружества, и отступил с оставшимися 2300 человек в укрепленный город Дрогеда на реке Бойн. Кромвель осадил его с десятью тысячами солдат, взял штурмом (10 сентября 1649 года) и приказал перебить весь уцелевший гарнизон. 11 В резню были включены и некоторые мирные жители; все священники в городе были убиты; 12 В общей сложности в этой триумфальной бойне погибло около 2300 человек. Кромвель воздал должное Богу: «Я желаю, чтобы все честные сердца воздали славу за это Богу, которому, собственно, и принадлежит хвала за эту милость». 13 Он надеялся, что «эта горечь спасет от большого количества пролитой крови, благодаря благости Божьей»; 14 и мы можем допустить его искреннюю веру в то, что один такой акт террора быстро положит конец восстанию и спасет множество жизней с обеих сторон.

Но война продолжалась еще три года. Из Дрогеды Кромвель перешел к осаде Вексфорда; вскоре он был взят; пятнадцать сотен его защитников и жителей были убиты; «Бог, по неожиданному провидению Своей праведной справедливости, — сообщал Кромвель, — вынес им справедливый приговор… их кровью, чтобы ответить за жестокость, которую они проявили к жизни бедных протестантов». 15 Политика массовых убийств провалилась. Города Данканнон и Уотерфорд не поддались осаде Кромвеля; Килкенни сдался только после получения условий, от которых отказывались в других местах; Клонмел был взят, но с потерей двух тысяч человек. Услышав, что Карл II достиг Шотландии, Кромвель оставил дальнейшее ведение ирландской войны своему зятю Генри Иретону и отплыл в Англию (24 мая 1650 года).

Иретон был способным лидером, но 26 ноября 1651 года он умер от чумы. Политика массовых убийств была отменена, мятежникам было предложено помилование, и по Килкеннийским статьям (12 мая 1652 года) почти все они сдались при условии, что им будет позволено беспрепятственно эмигрировать. Акт о заселении Ирландии» (12 августа) конфисковал часть или все имущество ирландцев любого вероисповедания, которые не смогли доказать, что они были верны Содружеству; таким образом, 2 500 000 акров ирландской земли перешли к английским или ирландским солдатам или гражданским лицам, которые поддерживали Кромвеля в Ирландии; две трети земли Ирландии перешли в руки англичан. 16 Графства Килдэр, Дублин, Карлоу, Уиклоу и Вексфорд были образованы в новую английскую Палею, и была сделана попытка исключить из нее всех ирландских собственников, а затем и всех ирландцев. Тысячи ирландских семей были лишены собственности, и им было дано время до 1 марта 1655 года, чтобы найти себе другое жилье. Сотни были отправлены на Барбадос или в другие места по обвинению в бродяжничестве.

Сэр Уильям Петти подсчитал, что из 1 466 000 жителей Ирландии в 1641 году 616 000 погибли к 1652 году от войны, голода или чумы. В некоторых графствах, говорил один английский офицер, «человек может пройти двадцать или тридцать миль и не увидеть ни одного живого существа, ни человека, ни зверя, ни птицы». «Солнце, — говорил другой, — никогда не светило на столь несчастную нацию». 17 Католическая религия была объявлена вне закона; всем католическим священникам было приказано покинуть Ирландию в течение двадцати дней; укрывательство священника каралось смертью; за отсутствие на протестантской службе в воскресенье полагались суровые наказания; магистраты были уполномочены отбирать детей у католиков и отправлять их в Англию для обучения протестантской вере. 18 Вся та бесчеловечность, с которой католики обрушились на протестантов Франции в 1680–90 годах, была обрушена протестантами на католиков Ирландии в 1650–60 годах. Католицизм стал неотъемлемой частью ирландского патриотизма, потому что Церковь и народ были слиты воедино в общине страданий. Эти горькие годы остались в памяти ирландцев как неизгладимое наследие ненависти.

III. ВОССТАНИЕ ШОТЛАНДЦЕВ

Шотландцы, сдавшие Карла I английскому парламенту, были потрясены его казнью, внезапно вспомнив, что его отец был шотландцем. Они рассматривали чистку пресвитериан из Долгого парламента как нарушение Торжественной лиги и Соглашения, в котором парламент поклялся в верности Шотландии и пресвитерианской вере; они боялись, что победившие пуритане попытаются навязать свою собственную форму протестантизма как Шотландии, так и Англии. 5 февраля 1649 года, менее чем через неделю после обезглавливания Карла I, шотландский парламент или эстейт провозгласил его сына Карла II, находившегося в то время в Нидерландах, законным королем Великобритании, Франции и Ирландии.

Прежде чем разрешить ему въезд в Шотландию, они потребовали от него подписать Национальный ковенант и Торжественную лигу и ковенант, а также поклясться поддерживать или установить пресвитерианский протестантизм во всех своих владениях и в своем доме. Карл II, который уже представлял собой смесь католицизма и скептицизма, не имел таланта к пресвитерианству, но очень хотел занять трон; он неохотно подписал все эти требования в Бреде первого мая 1650 года. Монтроз, самый благородный из шотландцев этого времени, повел небольшой отряд из Оркнейских островов в Шотландию, надеясь собрать для Карла армию, независимую от ковенантеров; он был разбит, взят в плен и повешен (21 мая 1650 года). 23 июня Карл высадился в Шотландии, желая возглавить армию против пуританского содружества, обезглавившего его отца. Прежде чем шотландцы согласились сражаться за него, они убедили его выступить с декларацией, в которой он желал «глубоко смириться перед Богом из-за того, что его отец выступал против Торжественной лиги и Завета, а его мать была виновна в идолопоклонстве» (католицизм). 19 Чтобы искупить грехи Карла I и II, шотландское духовенство объявило торжественный пост для армии и народа и заверило армию, что теперь, когда молодой король искупил свою вину перед Небом, она будет непобедима. 20 По настоянию священнослужителей из армии были вычищены все офицеры, которые ставили верность королю выше верности Завету и Кирку; таким образом были уволены восемьдесят самых способных командиров.

Кромвель предложил английскому парламенту сразу же вторгнуться в Шотландию, не дожидаясь шотландского нападения. Фэрфакс, отказавшийся участвовать в суде над Карлом I, сложил с себя полномочия верховного главнокомандующего армиями Содружества. Кромвель, назначенный его преемником, организовал свои силы со своей обычной решительностью и быстротой и переправился в Шотландию (22 июля 1650 года) во главе шестнадцати тысяч человек. 3 августа он направил в комиссию Генеральной ассамблеи шотландской кирки письмо, полное душевной стойкости: «Все ли, что вы говорите, безошибочно согласуется со Словом Божьим? Умоляю вас, в недрах Христа, подумайте о том, что вы можете ошибаться». 21 При Данбаре (3 сентября) он разгромил основные шотландские войска, взяв десять тысяч пленных; вскоре он овладел Эдинбургом и Лейтом. Шотландские проповедники потеряли лицо и непогрешимость; очищенные офицеры были поспешно отозваны. Карл II был официально коронован в Скоуне. Кромвель заболел в Эдинбурге, и на несколько месяцев конфликт затянулся.

Затем реорганизованная шотландская армия во главе с Карлом двинулась в Англию, надеясь, что все добрые роялисты и пресвитериане придут под знамена законности и правды. Кромвель преследовал их, собирая местное ополчение по мере прохождения через английские города. При Вустере (3 сентября 1651 года) состоялась битва, которая сохранила Содружество и сделала Карла снова изгнанником; благодаря превосходной стратегии и храбрости меньшие силы Кромвеля разгромили тридцать тысяч шотландцев. Чарльз был храбр, но он не был полководцем. Он пытался сплотить свои разрозненные войска, но они казались потрясенными и оцепеневшими от репутации Кромвеля как воина, который никогда не проигрывал сражений; многие из них бросали оружие и бежали. Чарльз умолял своих офицеров расстрелять его; они отказались, и несколько самых преданных последователей привели его во временную безопасность в роялистский дом. Там он остриг волосы наголо, обесцветил руки и лицо, сменил одежду на рабочую и начал долгий поход, верхом и пешком, перебегая из одного укрытия в другое, ночуя на чердаках, в сараях или в лесу, однажды на дереве «королевского дуба» в Боскобеле, пока солдаты Содружества искали его внизу. Часто узнаваемый, но никогда не предаваемый, он и его партия после сорока дней бегства нашли в Шорхэме, в Сассексе, судно, капитан которого согласился, рискуя жизнью, доставить их во Францию (15 октября).

Кромвель поручил генералу Джорджу Монку дальнейшее подавление шотландских повстанцев; к февралю 1652 года оно было завершено. Шотландия была подчинена Англии, ее отдельный парламент был распущен, но стране было разрешено посылать тридцать делегатов в лондонский парламент. Кирк был наказан запретом на проведение общих собраний и веротерпимостью ко всем мирным протестантским сектам. Экономически Шотландия выиграла от новой свободы торговли с Англией. В политическом плане она ждала и молилась о реставрации Стюартов.

IV. ОЛИВЕР АБСОЛЮТ

Кромвель со скромным триумфом вернулся в Лондон. Увидев толпу, собравшуюся, чтобы засвидетельствовать его прибытие, он заметил, что еще большая толпа собралась бы, чтобы увидеть его повешенным. 22 Парламент дал ему ежегодное пособие в четыре тысячи фунтов и некогда королевский дворец в Хэмптон-Корте. Он верил, что он будет доволен тем, что останется его генералом. Он предложил провести новые выборы, чтобы увеличить число членов до четырехсот, но нынешние члены должны были сохранить свои места без переизбрания и сами определять условия избирательного права и действительность голосов. Она защищала себя от критики, жестко ограничивая свободу слова и печати: «Ничто под видом свободы кафедры не должно наносить ущерба миру и чести правительства». 23 Духовенство англиканской церкви было лишено средств к существованию. Лица, исповедующие католическую веру, были приговорены к лишению двух третей своего имущества. За поимку католических священников предлагалось вознаграждение. 24

Кромвель, хотя и не спешил принимать решение, действовал быстро, когда его принимал. Он нетерпеливо терпел долгие дебаты, которые в парламенте запутывали политику и мешали управлению; он был согласен с Карлом I в том, что исполнительная власть должна быть отдельной и свободной от законодательной. Он начал задумываться, не будет ли благом, если Кромвель станет королем. Он намекнул об этой идее (декабрь 1652 г.) своему другу Уайтлоку, который потерял его дружбу, возразив ему. 25 Утром 20 апреля 1653 года, узнав, что Кромвель собирается сделать себя неизбранным хозяином нового парламента, он собрал горстку солдат, поставил их у дверей палаты, вошел в нее с генерал-майором Томасом Гаррисоном под руку и некоторое время в мрачном молчании слушал обсуждение. Когда вопрос был поставлен на голосование, он поднялся и заговорил, сначала сдержанно, а вскоре с яростью. Он осуждал «ромп» как самовластную олигархию, непригодную для управления Англией. «Пьяницы!» — кричал он, указывая на одного из членов. «Распутник!» — кричал он на другого. «Вы не парламент. Я говорю, что вы не парламент. Я положу конец вашим заседаниям». Повернувшись к Харрисону, он приказал: «Вызовите их, вызовите их». Его солдаты вошли в зал; Кромвель приказал им очистить помещение; члены парламента ушли, протестуя: «Это нечестно»; пустой зал был заперт, а на следующий день на двери было обнаружено приклеенное объявление: «Этот дом сдается, сейчас без мебели». 26 Войдя в комнату, где заседал Государственный совет, Кромвель в сопровождении двух генералов сказал ему: «Если вы собрались здесь как частные лица, вас не побеспокоят; но если как Государственный совет, то это не место для вас. Примите к сведению, что парламент распущен». 27 Так бесславно закончился Долгий парламент, заседавший в Вестминстере в полном или неполном составе с 1640 года и изменивший конституцию и правительство Англии. Теперь не было никакой конституции, только армия и нетитулованный король.

В целом народ был рад покончить с парламентом, который довел Англию до анархии. По словам Кромвеля, «не было слышно ни лая собаки, ни какого-либо… видимого протеста против его роспуска». 28 Ярые пуритане восприняли изгнание как расчистку пути для Пятой монархии — то есть обещанного пришествия и правления Христа. Роялисты воспрянули духом и зашептали, что Кромвель теперь отзовет Карла II и будет довольствоваться герцогством или вице-королевством Ирландии. Но Оливер был не тем человеком, который будет довольствоваться чужой волей. Он поручил своим военным помощникам выбрать из пуританских общин Англии 140 человек, в том числе пятерых из Шотландии и шестерых из Ирландии, чтобы собрать «назначенный парламент». Когда 4 июля 1653 года парламент собрался в Уайтхолле, Кромвель признал, что его избрала армия, но провозгласил начало настоящего царствования святых под председательством Иисуса Христа, 29 и предложил возложить на него верховную власть и задачу разработки новой конституции. В течение пяти месяцев она боролась с этим заданием, но потеряла себя в долгих дебатах, и безнадежно разделилась по вопросам религии и веротерпимости. Лондонские умники прозвали его «Парламентом Баребона», по имени одного из его членов, Хвала Господу Баребону, святому Пятой монархии.

Армия устала от этих людей, как устала от тех, кого изгнала в апреле. Офицеры, подыгрывая Антонию, предложили Кромвелю сделать себя королем; Цезарь мягко отказался, но 12 декабря восемьдесят членов парламента, по настоятельному предложению армии, объявили Кромвелю, что новое собрание не может прийти к соглашению и голосует за свой роспуск. В «Правительственном акте», подготовленном армейскими лидерами, Кромвелю предлагалось стать «лордом-протектором Содружества Англии, Шотландии и Ирландии», избрать новый парламент на основе имущественного ценза, исключив роялистов и католиков, а исполнительную власть возложить на Совет из восьми гражданских и семи армейских офицеров, избираемых пожизненно и служащих советниками как протектора, так и парламента. Кромвель принял и подписал эту «первую и последнюю письменную английскую конституцию». 30 и принес присягу в качестве лорда-протектора 16 декабря 1653 года. Содружество закончилось, начался Протекторат — два имени для Оливера Кромвеля.

Был ли он деспотом? Очевидно, что он жаждал власти, но это обычный вкус, наиболее естественный для сознательных способностей. Он думал о том, чтобы сделать себя королем и основать новую королевскую линию. 31 Похоже, он был искренен, предлагая передать свою власть назначенному парламенту, но его некомпетентность убедила его в том, что его собственная исполнительная власть — единственная альтернатива хаосу; если он уйдет в отставку, похоже, не найдется никого, кто мог бы заручиться достаточной поддержкой для поддержания порядка. Радикалы в армии осудили Протекторат как еще одну монархию; они осудили Кромвеля как «лживого негодяя» и пригрозили ему «худшей участью, чем постигла последнего тирана». 32 Некоторых из этих мятежников он отправил в Тауэр, в том числе генерал-майора Гаррисона, который возглавлял солдат при изгнании Ромпа. Страх Кромвеля за собственную безопасность все больше склонял его к абсолютизму, поскольку он знал, что половина нации приветствовала бы его убийство. Как и другие правители, он чувствовал необходимость окружить себя внушающим благоговение великолепием и достоинством; он переехал во дворец Уайтхолл (1654), роскошно обставил его и принял королевский штат; 33 Но, несомненно, большая часть этой демонстрации была направлена на то, чтобы произвести впечатление на послов и внушить благоговение населению.

В частной жизни он был человеком без манер, жил просто и преданно со своей матерью, женой и детьми. Его мать страшно любила его, дрожа за его жизнь при каждом выстреле из мушкета; умирая в возрасте девяноста трех лет (1654), она сказала: «Мой дорогой сын, я оставляю свое сердце с тобой». 34Сам он, в свои пятьдесят с небольшим, стремительно старел; кризис за кризисом расшатывал его якобы железные нервы; кампании в Ирландии и Шотландии добавили лихорадки к его подагре, и каждый день проходил в хлопотах и тревогах. Лели написал его замечательный портрет в 1650 году. Всем известно обращение Кромвеля к художнику: «Мистер Лели, я хочу, чтобы вы использовали все свое мастерство, чтобы написать мою картину действительно похожей на меня и не льстить мне, а отметить все эти неровности, прыщи, бородавки и все остальное; иначе я никогда не заплачу за нее ни фартинга». 35 Лели взял в руки свой гонорар и значительно отполировал Протектора; тем не менее он хорошо уловил суровое сильное лицо, воплощенную волю, а также нервный дух, напряженный до предела.

Кромвеля критиковали за мрачную простоту его обычной одежды — простого черного плаща и костюма; но в официальных случаях он надевал плащ, расшитый золотом. На публике он держался с подчеркнутым достоинством, а в частной жизни предавался развлечениям и шуткам, даже розыгрышам и иногда буффонаде. 36 Он любил музыку и хорошо играл на органе. 37 Его религиозное благочестие было, по-видимому, искренним, 38 но он так часто использовал имя Господа (не всуе) для поддержки своих целей, что многие обвиняли его в лицемерии. Вероятно, в его публичном благочестии было немного лицемерия, но в частном благочестии, о котором свидетельствовали все, кто его знал, — мало. Его письма и речи наполовину состоят из проповедей; и нет сомнений, что он слишком легко принимал Бога за свою правую руку. Его личная мораль была безупречна, общественная — не лучше, чем у других правителей; он использовал обман или силу, когда считал это необходимым для своих главных целей. Никто еще не смог примирить христианство с государственным управлением.

Формально он не был абсолютным. В соответствии с документом о правительстве был сформирован Государственный совет и избран парламент. Несмотря на все усилия Протектора и армии обеспечить возвращение покладистых делегатов, в Собрании общин, созванном 3 сентября 1654 года, нашлось несколько беспокойных республиканцев и даже несколько роялистов. Началась борьба за то, кто должен контролировать армию — парламент или протектор. Парламент предложил сократить численность и жалованье солдат; те взбунтовались и убедили Кромвеля распустить парламент (22 января 1655 года). Фактически правительство Англии было военной диктатурой с тех пор, как Прайд очистил парламент в 1648 году.

Теперь Кромвель был вынужден управлять страной, не претендуя ни на что, кроме военного положения. Летом 1655 года он разделил Англию на двенадцать военных округов, и в каждом из них разместил корпус солдат во главе с генерал-майором. Чтобы поддержать расходы на это учреждение, он ввел налог в размере десяти процентов на все поместья роялистов. Народ протестовал, распространялась критика и восстание, раздавались голоса, призывавшие к реставрации Карла II. Кромвель ответил ужесточением цензуры, расширением шпионажа, произвольными арестами и судами звездной палаты в обход присяжных и habeas corpus. 39 «Сэр Гарри» Вейн был среди бывших революционеров, попавших в тюрьму. Революции съедают своих отцов.

Нуждаясь в деньгах, которые он не мог собрать с помощью прямых налогов, Кромвель созвал еще один парламент. Когда он собрался (17 сентября 1656 года), его Государственный совет выставил у дверей палаты офицеров и запретил вход 103 членам, избранным должным образом, но подозреваемым в республиканских, роялистских, пресвитерианских или католических симпатиях. Исключенные члены подписали протест, в котором осудили исключение как вопиющее нарушение воли своих избирателей, и назвали лицемерием «практику тирана использовать имя Бога и религию, формальные посты и молитвы, чтобы закрасить черноту факта». 40 Из 352 членов, прошедших проверку Совета, 175 были военными, ставленниками или родственниками Кромвеля. Уменьшенный и покорный парламент представил Протектору (31 марта 1657 года) «Смиренную петицию и совет» с просьбой принять титул короля. Чувствуя противодействие этому в армии, Кромвель отказался, но компромисс дал ему право назвать своего преемника в качестве лорда-протектора. В январе 1658 года он согласился вновь принять в палату исключенных членов; в то же время он выбрал девять пэров и шестьдесят одного простолюдина, чтобы заседать во второй палате. Многие армейские офицеры отказались поддержать этот шаг. Когда они заключили соглашение с республиканцами в общинах об ограничении полномочий Второй палаты, Кромвель вышел из себя, вторгся в Вестминстерский дворец и распустил парламент (4 февраля 1658 года). Теперь как юридически, так и фактически английская республика закончилась, и монархия была восстановлена. История дала еще одну иллюстрацию к сардонической последовательности Платона: монархия, аристократия, демократия, диктатура и монархия. 41

V. PURITAN HEYDAY

Победа пуритан означала религиозную революцию. Англиканская церковь была разрушена в 1643 году в результате отмены епископата. Пресвитерианская форма протестантизма, в которой общинами управляли священнослужители, руководимые окружными синодами, подчинявшимися генеральной ассамблее, была признана официальной религией государства в 1646 году, но пресвитерианское господство закончилось два года спустя, когда Прайд вывел пресвитериан из парламента. Некоторое время казалось, что религия останется свободной от государственного контроля или субсидий. Но Кромвель (который почти во всем был согласен с королем, которого он убил) считал, что церковь, поддерживаемая государством, необходима для образования и нравственности. В 1654 году он назначил «Комиссию триеров» для проверки священнослужителей на пригодность к получению благословения и стипендии. Право на это имели только независимые (пуритане), баптисты и пресвитериане. Каждый приход мог выбирать между пресвитерианской и конгрегациональной формой организации, в которой каждая община управляла сама собой. Пуритане приняли конгрегационную форму; пресвитерианская система, которая преобладала в Шотландии, в Англии была распространена в основном в Лондоне и Ланкашире. Англиканское духовенство, некогда столь могущественное, было изгнано из своих домов, и служило своим последователям в тайных местах, подобно католическим священникам. В 1657 году Джон Эвелин был арестован за посещение англиканских служб. 42 Католицизм по-прежнему был вне закона. Два священника были повешены (1650, 1654) за «совращение народа», а в 1657 году пуританский парламент с согласия Кромвеля принял закон, по которому любой человек старше шестнадцати лет, не отрекшийся от католицизма, должен был подвергнуться конфискации двух третей своего имущества. 43 К 1650 году религия приобрела характер социального расслоения: бедняки отдавали предпочтение раскольническим сектам — баптистам, квакерам, людям Пятой монархии и т. д. — или католикам; представители среднего класса были преимущественно пуританами; аристократия и большинство джентри (нетитулованные землевладельцы) придерживались упраздненной англиканской церкви.

Нетерпимость была скорее перевернута, чем ослаблена. Вместо того чтобы англикане преследовали католиков, диссентеров и пуритан, торжествующие пуритане, ранее ратовавшие за веротерпимость, теперь преследовали католиков, диссентеров и англикан. Они запретили использовать Книгу общей молитвы даже в уединении дома. Пуританские парламенты ограничивали веротерпимость теми британцами, которые принимали Троицу, Реформацию, Библию как Слово Божье и отвергали епископов. Социниане и унитарии, таким образом, оказывались за пределами веротерпимости. За любую критику кальвинистского вероучения или ритуала полагались суровые наказания. 44 Кромвель был более снисходителен, чем его парламенты. Он попустительствовал некоторым англиканским службам и разрешил небольшому числу евреев жить в Лондоне и даже построить синагогу. Два анабаптистских проповедника осудили его как зверя из Апокалипсиса, но он терпеливо сносил их. 45 Он использовал свое влияние, чтобы остановить преследование гугенотов во Франции и вальденсов в Пьемонте; но когда Мазарин потребовал взамен большей терпимости к католикам в Англии, Кромвель сослался на свою неспособность контролировать рвение пуритан. 46

Пожалуй, только среди евреев религия играла столь важную роль в повседневной жизни, как у пуритан; и действительно, пуритане были согласны с иудаизмом почти во всем, кроме божественности Христа. Грамотность поощрялась, чтобы Библию могли читать все. Ветхий Завет любили с особой преданностью, потому что он предлагал модель общества, в котором доминировала религия. Главным делом жизни было спасение от адского пламени; дьявол был реален и повсюду, и только милость Божья могла позволить избранным унаследовать спасение. Библейские фразы и образы пронизывали речи пуритан; мысли и видения о Боге или Христе (но никогда о Марии) озаряли и ужасали их умы. Их одежда была скромной, мрачной и без украшений; их речь была серьезной и медленной. От них требовалось воздерживаться от всяких непристойных развлечений и чувственных удовольствий. Театры, закрытые в 1642 году из-за войны, оставались закрытыми до 1656 года из-за осуждения пуритан. Были запрещены скачки, петушиные бои, борцовские поединки, травля медведей и быков; чтобы убедиться, что медведей в Лондоне больше не будут травить, пуританский полковник Ньюсон убил их всех. 47 Все майские столбы были снесены. Красота была под подозрением. Женщин уважали как верных жен и хороших матерей; в остальном они пользовались у пуритан дурной славой как искусительницы и причина изгнания человека из Рая. Музыка не одобрялась, за исключением гимнов. Искусство в церквях было уничтожено, и не было создано ни одного произведения, кроме нескольких превосходных портретов Сэмюэля Купера и Питера Лели, который был голландцем.

Попытка пуритан законодательно утвердить нравственность была, пожалуй, самой тщательной со времен Моисеева закона. Гражданский брак признавался действительным, разводы разрешались, но прелюбодеяние считалось смертным преступлением; впрочем, после двух казней по этому обвинению ни один присяжный не выносил обвинительного приговора. Клятвы наказывались по сословной шкале; герцогу они обходились вдвое дороже, чем барону, втрое дороже, чем сквайру, в десять раз дороже, чем простолюдину; один человек был оштрафован за слова «Бог мне свидетель». 48 Среда была днем обязательного мясного поста, даже если она совпадала с Рождеством, и солдаты имели право врываться в дома, чтобы проследить за соблюдением поста. В воскресенье не открывались магазины, не проводились игры и спортивные состязания, не выполнялась мирская работа, не разрешались поездки, которые можно было избежать; запрещалось «тщеславно и оскверненно ходить в этот день». 49 Несмотря на Реставрацию и ее моральный упадок, английское воскресенье оставалось «голубым» до нашего времени.

Многие из этих юридических или социальных табу оказались слишком суровыми для человеческой природы. Нам рассказывают, что большая часть населения при Кромвеле стала лицемерить, грешить, как обычно, преследуя деньги, женщин и власть, но всегда с вытянутым лицом, носовым хрипом и религиозными фразами, капающими с языка. И все же огромное количество пуритан, похоже, искренне и мужественно следовали своему Евангелию. Мы найдем две тысячи пуританских проповедников, которые согласились на нищету во времена Реставрации вместо того, чтобы отказаться от своих принципов. Пуританский режим сузил разум, но укрепил волю и характер. Он помог подготовить англичан к самоуправлению. Если дом был омрачен страхом перед адом и пуританскими предписаниями, то семейная жизнь простых людей обрела порядок и чистоту, которые пережили деморализацию элиты в правление Карла II. В целом пуританский режим, вероятно, способствовал улучшению нравственности, которая, возрожденная и усиленная методизмом в XVIII веке, может в значительной степени быть заслугой сравнительно высокой нравственности современной британской нации.

VI. КВАКЕРЫ

Все достоинства пуритан сияли в их ответвлении — квакерах, хотя и были на время затуманены фантазиями и фанатизмом. Страх перед Богом и Сатаной был в них настолько силен, что иногда заставлял их тела дрожать, и это дало им имя. Один из них, Роберт Барклай, сказал в 1679 году:

Сила Божья ворвется в целое собрание, и там будет такая внутренняя борьба, пока каждый будет стараться победить зло в себе, что под сильным действием этих противоположных сил, подобно тому, как идут два противоположных прилива, каждый человек будет сильно напряжен, как в день битвы, и таким образом дрожь и движение тела будут у большинства, если не у всех, которые, по мере того как сила Истины будет преобладать, будут от мук и стонов заканчиваться сладостным звуком благодарения и хвалы. Отсюда и пошло название «квакеры», то есть «дрожащие», которое впервые было с упреком отнесено к нам. 50

Объяснение их основателя Джорджа Фокса несколько отличается: «Судья Беннет из Дерби был первым, кто назвал нас квакерами, потому что мы просили их трепетать перед словом Господа. Это было в 1650 году». 51 Их собственное название секты было «Друзья истины», а позже, более скромно, — «Общество друзей».

По-видимому, сначала они были пуританами с особенно сильным убеждением, что их колебания между добродетелью и грехом — это борьба в их умах и телах двух духовных сил, одной доброй и другой злой, за обладание ими здесь и в вечности. Они принимали основные догматы пуритан — боговдохновенность Писания, грехопадение Адама и Евы, естественную греховность человека, искупительную смерть Христа, Сына Божьего, и возможность Святого Духа или Духа Святого, сходящего с небес, чтобы просветить и облагородить душу человека. Воспринимать и чувствовать этот Внутренний Свет, приветствовать его руководство было для квакеров сутью религии; если человек следовал этому Свету, ему не нужен был ни проповедник, ни священник, ни церковь. Этот Свет превосходил человеческий разум, даже саму Библию, ибо он был прямым голосом Бога, обращенным к душе.

Джордж Фокс был человеком малообразованным, но написанный им «Дневник» — это английская классика, демонстрирующая литературную силу нелитературной речи, если она проста, серьезна и искренна. Сын ткача, подмастерье сапожника, он оставил своего хозяина и родственников «по велению Божьему» и в возрасте двадцати трех лет (1647) начал вездесущую проповедь, которая закончилась только с его смертью в 1691 году. В те ранние годы его одолевали искушения, и он обращался к духовным лицам за советом. Один из них прописал лекарства и кровопускание, другой — табак и псалмы. 52 Джордж потерял веру в священников, но всякий раз, когда он открывал Писание, находил утешение.

Часто я брал свою Библию и уходил сидеть в дуплистых деревьях и одиноких местах, пока не наступала ночь; а ночью часто ходил в печали в одиночестве, ибо я был человеком скорби во времена первых действий Господа во мне…. Затем Господь повел меня за собой и дал мне увидеть Свою любовь, бесконечную и вечную, превосходящую все знания, которые люди имеют в естественном состоянии и могут получить из истории или книг». 53

Вскоре он почувствовал, что Божественная любовь избрала его для проповеди Внутреннего Света всем. На собрании баптистов в Лестершире «Господь открыл мои уста, и вечная истина была провозглашена среди них, и сила Господня была над всеми ними». 54 В народе распространилось сообщение о том, что он обладает «проницательным духом», и тогда многие пришли послушать его. «Произошла сила Господня, и я имел великие открытия [откровения] и пророчества». 55 «Когда я ходил по полям, Господь сказал мне: «Имя твое написано в книге жизни Агнца, которая была прежде создания мира»». 56-То есть теперь Джордж утешался мыслью о том, что он принадлежит к тому меньшинству людей, которых Бог избрал еще до сотворения мира, чтобы получить Его благодать и вечное блаженство. Теперь он чувствовал себя равным любому человеку, и гордость от этого Божественного избрания запрещала ему «снимать шляпу перед любым, высоким или низким; и я был обязан Тебе и Ты всем мужчинам и женщинам, без различия богатых или бедных, великих или малых». 57

Убежденный в том, что истинная религия находится не в церквях, а только в просветленном сердце, он вошел в церковь близ Ноттингема и прервал проповедь, воскликнув, что критерий истины находится не в Писании, а во Внутреннем Свете. Его арестовали (1649), но шериф отпустил его, и жена шерифа стала одной из его первых новообращенных. Он возобновил свои миссионерские скитания, вошел в другую церковь и: «Я был побужден возвестить истину священнику и народу, но народ обрушился на меня в великой ярости, ударил меня…..и жестоко избивали меня руками, библиями и палками». Его снова арестовали; магистрат отпустил его, но народ изгнал его из города камнями. 58 В Дерби он проповедовал против церквей и таинств как тщетных подходов к Богу; его поместили в исправительный дом на шесть месяцев (1650). Ему предложили освобождение, если он пойдет в армию; в ответ он стал проповедовать против войны. Теперь тюремщики поместили его «в паршивое, вонючее место, низко в земле, без кровати, среди тридцати преступников, где я находился почти полгода». 59 Из тюрьмы он писал судьям и магистратам, выступая против смертной казни, и, возможно, его заступничество помогло спасти от виселицы молодую женщину, приговоренную к смерти за воровство.

После года тюремного заключения он возобновил свое странствующее евангелие. В Уэйкфилде он обратил Джеймса Нейлера. В Беверли он вошел в церковь, выслушал проповедь до конца, а затем спросил проповедника, не стыдно ли ему «брать триста фунтов в год за проповедь Писания?». 60 В другом городе священник пригласил его проповедовать в церкви; он отказался, но обратился к толпе на церковном дворе.

Я объявил народу, что пришел не для того, чтобы поддерживать их идольские храмы, их жрецов, их десятину, их иудейские и языческие обряды и традиции (ибо я все это отрицал), и сказал им, что этот участок земли не более свят, чем любой другой. Поэтому я увещевал народ отстраниться от всего этого и направил их к духу и благодати Божьей в себе и к свету Иисуса в их собственных сердцах». 61

В Свартморе, в Йоркшире, он обратил Маргарет Фелл, а затем и ее мужа, судью Томаса Фелла; их дом, Свартмор-холл, стал первым значительным местом встречи квакеров, и по сей день является местом паломничества Друзей.

Мы не должны продолжать историю Фокса. Его методы были грубыми, но он искупал их терпением, с которым переносил долгую череду арестов и буферов. Пуритане, пресвитериане и англикане нападали на него, потому что он отвергал таинства, церкви и священников. Магистраты отправляли квакеров в тюрьму не только за нарушение общественного богослужения и совращение солдат пацифизмом, но и за отказ присягнуть на верность правительству. Квакеры протестовали, что клятвы любого рода безнравственны; достаточно «да» или «нет». Кромвель симпатизировал квакерам, дал Фоксу дружескую беседу (1654) и, расставаясь, сказал: «Приходите снова в мой дом; если бы мы с вами были вместе хотя бы час в день, мы были бы ближе друг к другу». 62 В 1657 году Протектор приказал освободить заключенных квакеров и направил всем судьям инструкции обращаться с этими нецерковными проповедниками «как с людьми, находящимися в сильном заблуждении». 63

Самые жестокие гонения выпали на долю Джеймса Нейлера, который довел доктрину Внутреннего Света до того, что верил или притворялся, будто он — реинкарнация Христа. Фокс порицал его, но некоторые преданные последователи поклонялись ему, а одна женщина утверждала, что он вернул ее к жизни после того, как она два дня была мертва. Когда Нейлер въехал в Бристоль, женщины бросили свои платки перед его лошадью и скандировали: «Свят, свят, свят Господь Бог Воинств». Он был арестован по обвинению в богохульстве. На вопрос о том, какие утверждения были сделаны им или за него, он ответил только «Ты сказал это». Парламент, в котором в то время преобладали пуритане, принял его дело к рассмотрению (1656) и в течение одиннадцати дней обсуждал, следует ли его предать смерти. Предложение было проиграно девяносто шестью против восьмидесяти двух, но в результате гуманного компромисса его приговорили к двухчасовому стоянию на столбе, 310 ударам плетью, выжиганию на лбу буквы B (богохульник) и прокалыванию языка раскаленным железом. Он мужественно перенес эти зверства; его последователи прославляли его как мученика, целовали и сосали его раны. Он был заключен в одиночную камеру, где не было ни пера, ни бумаги, ни огня, ни света. Постепенно его дух сломился, он признался, что находился в заблуждении. Его освободили в 1659 году, и он умер без средств к существованию в 1660 году. 64

Квакеры отличались тем, что некоторым их современникам казалось неприятными особенностями. Они не допускали никаких украшений на своей одежде. Они отказывались снимать шляпу перед любым человеком, какого бы ранга он ни был, даже в церкви, во дворце или при дворе. Они обращались ко всем людям в единственном числе «ты» или «вы», а не в исконно почетном множественном числе «вы». Они отказались от языческих названий дней недели и месяцев года, говоря, например, «первый день шестого месяца». Они поклонялись как под открытым небом, так и в помещении. Каждому поклоняющемуся предлагалось рассказать о том, что Святой Дух вдохновил его сказать; затем все практиковали благоговейное молчание, вероятно, в качестве успокоительного после энтузиазма, который первоначально означал «чувствовать бога внутри». Женщины допускались к богослужению и проповеди на тех же условиях, что и мужчины. Неприхотливые британцы возмущались склонностью первых квакеров к нескромным обличениям других сект и к некоторой гордости за избранность и добродетель. В остальном же Друзья были образцовыми христианами. Они не сопротивлялись злу, принимали лишь словесные протесты в самых мерзких условиях тюремного заключения, не наносили ответных ударов тем, кто их бил. Они давали, сколько могли, всем, кто просил. Их супружеская жизнь была вне всяких упреков. Их правило, запрещающее вступать в брак с кем-либо, кроме квакера, ограничивало их рост; тем не менее к 1660 году в Англии насчитывалось шестьдесят тысяч Друзей. Их репутация честных, вежливых, промышленных и бережливых людей подняла их из скромного сословия, в котором они впервые появились, в средний класс, в котором сегодня проживает большинство из них.

VII. СМЕРТЬ И НАЛОГИ

При Кромвеле наибольшего процветания добились представители среднего класса, прежде всего купцы, занимавшиеся внешней торговлей. В состав парламента теперь входило много людей, представлявших коммерческие интересы или владевших ими. Именно от их имени Навигационный акт 1651 года потребовал, чтобы весь колониальный импорт в Британию осуществлялся на английских кораблях — мера, явно направленная против голландцев. Временами Кромвель вынашивал идею союза с Объединенными провинциями 1600 для защиты и продвижения протестантизма, но лондонские купцы предпочитали прибыль благочестию, и вскоре (1652) Кромвель оказался втянут в Первую голландскую войну. Результаты, как мы видели, были обнадеживающими.

Империалистическая лихорадка нарастала по мере роста военного флота. Воспоминания о Хокинсе и Дрейке подсказывали купцам и Кромвелю, что гегемония Испании в Америке может быть нарушена, прибыльная торговля рабами может быть захвачена для Англии, а драгоценные металлы Нового Света могут быть направлены в Лондон; кроме того, как объяснял Кромвель, завоевание Вест-Индии позволит английским проповедникам обратить эти острова из католицизма в протестантизм. 65 5 августа 1654 года Кромвель направил Филиппу IV Испанскому заверения в дружбе. В октябре он отправил флот под командованием Блейка в Средиземное море, а в декабре — другой, под командованием Уильяма Пенна (отца квакера) и Роберта Венейблса, чтобы захватить у Испании Испаньолу. Последняя попытка провалилась, но Пенн захватил Ямайку для Англии (1655).

3 ноября 1655 года Кромвель и Мазарин, подчинившие религию политике, подписали англо-французский союз против Испании. Война, которую Испания продолжала вести с Францией после Вестфальского договора (1648), слишком отвлекала эти державы, чтобы помешать возвышению Кромвеля в Англии; теперь же она принесла его внешней политике блестящий, хотя и мимолетный успех. Блейк долгое время следил за испанским серебряным флотом, идущим из Америки. Он обнаружил его в гавани Санта-Крус на Канарских островах и полностью уничтожил (20 апреля 1657 года). Английские солдаты приняли участие в разгроме испанской армии в битве при Дюнах (4 июня 1658 года). Когда Пиренейский мир завершил войну (1659), Франция уступила Дюнкерк Англии, а Кромвель, похоже, вернул себе позорное поражение в Кале, совершенное Марией Тюдор за столетие до этого. Он предложил сделать имя англичанина таким же великим, каким когда-либо было имя римлянина, и он приблизился к осуществлению своей цели. Владычество над морями перешло к Англии, а значит, было лишь вопросом времени, когда Англия станет доминировать в Северной Америке и распространит свою власть на Азию. Вся Европа с благоговением взирала на этого пуританина, который славил Бога, но строил флот, читал проповеди, но побеждал в каждом сражении, основал Британскую империю военной силой, ссылаясь при этом на имя Христа. Коронованные особы, считавшие его выскочкой, теперь искали его союза, не обращая внимания на теологию.

Но Джон Терлоу, секретарь Государственного совета, предупредил Кромвеля, что помогать Франции против Испании было ошибкой; Франция поднималась, Испания падала; политика Англии по поддержке баланса сил на континенте, как залог свободы Англии, требовала если не помощи Испании, то уж точно никакой помощи Франции. Теперь (1659) Франция была верховной на суше; дорога была открыта для ее экспансии в Нидерланды, Франш-Конте и Лотарингию. Жизнь многих англичан будет положена, чтобы остановить агрессивные амбиции Людовика XIV.

Тем временем торговые князья процветали за счет войн. Ост-Индская компания была реорганизована в 1657 году в акционерное предприятие; она «одолжила» Кромвелю шестьдесят тысяч фунтов, чтобы избежать правительственного контроля за своими делами; 66 Теперь она была мощным фактором в экономике и политике Англии. Расходы на войны были покрыты за счет повышения налогов, превышающего все, что было достигнуто во времена правления Карлов I и II. Большинство коронных земель, земли англиканской церкви, многие поместья роялистов, половина Ирландии были проданы правительством; даже в этом случае после 1654 года его ежегодный дефицит составлял в среднем 450 000 фунтов стерлингов. Простой горожанин получал мало выгоды. Все цели, за которые боролись во время Великого восстания 1642–49 годов, теперь были отброшены. Налогообложение без представительства или одобрения парламента, арест без надлежащей правовой процедуры, суд без присяжных были столь же вопиющими, как и прежде; а правление с помощью армии и голой силы стало еще более оскорбительным, будучи облеченным в религиозную форму. «Правление Кромвеля стало ненавистно так, как никогда не было ненавистно ни одно правительство в Англии ни до, ни после». 67

Англия с нетерпением ждала смерти своего протектора. Заговоры с целью его убийства множились. Ему приходилось быть всегда начеку, и теперь он увеличил численность своего телохранителя до 160 человек. Бывший радикал, подполковник Сексби, нанял некоего Сандеркомба, чтобы убить его; заговор был раскрыт (январь 1657 года). Сандеркомб был арестован и умер в Тауэре. В мае Сексби опубликовал памфлет под названием «Убийство без убийства», в котором содержался открытый призыв к убийству Кромвеля. Сексби нашли, и он тоже умер в Тауэре. Заговоры против протектора возникали как в армии, так и в роялистских кругах, где лихорадочно росла надежда на реставрацию Стюартов. Старшая дочь Кромвеля, вышедшая замуж за радикально настроенного генерал-майора Чарльза Флитвуда, приняла республиканские принципы и осуждала диктатуру своего отца. 68

Заботы, страхи и утраты сломили дух железного человека. Как и многие другие, вкусившие власть до дна, он иногда жалел, что вообще покинул тишину своей ранней жизни сельского сквайра. «Я могу сказать перед лицом Господа… Я бы лучше жил под своим лесом, держал отару овец, чем взялся за такое правление, как это». 69 В августе 1658 года после долгой и мучительной болезни умерла его самая любимая дочь, Елизавета. Вскоре после ее похорон Кромвель слег в постель с перемежающейся лихорадкой. Его мог бы вылечить хинин, но врач отверг его как новомодное средство, завезенное в Европу идолопоклонниками-иезуитами. 70 Кромвель, казалось, выздоровел и храбро произнес. «Не думай, что я умру, — сказал он жене, — я уверен в обратном». 71 Совет попросил его назвать своего преемника; он ответил: «Ричард» — его старший сын. На сайте 2 сентября у него случился рецидив, и он почувствовал свой конец. Он молил Бога простить его грехи и защитить пуритан. Следующим днем он умер. Секретарь Турлоу написал: «Он отправился на небеса, забальзамированный слезами своего народа и на крыльях молитв святых». 72 Когда весть о смерти Кромвеля достигла Амстердама, город «осветился, как в честь великого избавления, и дети бегали вдоль каналов, крича от радости, что дьявол мертв» 73. 73

VIII. ДОРОГА НАЗАД: 1658–60

В его сыне не было ни дьявола, ни стали, которая могла бы удержать Англию в цепях, выкованных силой и благочестием. Ричард Кромвель разделял с сестрой ту душевную нежность, которая заставляла их с тайным ужасом взирать на политику крови и железа, проводимую их отцом. Ричард на коленях умолял Кромвеля пощадить жизнь Карла I. Во времена Содружества и Протектората он спокойно жил в сельском поместье, которое досталось ему от брака. Не имея собственных амбиций, 4 сентября 1658 года по воле отца он стал лордом-протектором Англии. Люси Хатчинсон описывала его как «мягкого и добродетельного, но крестьянина по своей природе, и не ставшего великим». 74

Все разногласия, которые Оливер сдерживал, теперь вырвались наружу, все смелее, видя слабость волокон Ричарда. Армия, возмущенная его гражданским происхождением и желая сохранить в своих руках власть, которая при его отце была откровенно военной, обратилась к нему с просьбой передать все военное руководство Флитвуду. Он отказался, но успокоил своего шурина, назначив его генерал-лейтенантом. Поскольку казна была пуста и обременена долгами, он созвал парламент, который собрался 27 января 1659 года. Распространился слух, что он планирует восстановить монархию Стюартов. Офицеры армии, за которыми следовали отряды солдат, пришли к Ричарду и попросили его распустить парламент. Он послал за своими гвардейцами, чтобы те защитили его; они проигнорировали его приказ. Уступив силе, он подписал приказ о роспуске парламента (22 апреля). Теперь он находился во власти армии. Ярые республиканцы в армии во главе с генерал-майором Джоном Ламбертом предложили оставшимся в живых членам Долгого парламента собраться вновь и взять на себя власть, которой они, как «Бунт», обладали до тех пор, пока Кромвель при поддержке ярых республиканцев в армии не отстранил их от власти в 1653 году. Новая Рампа собралась в Вестминстере 7 мая 1659 года. Ричард, уставший от политики, подал в отставку (25 мая). Он удалился в частную жизнь, а в 1660 году исчез во Франции, где жил в уединении под псевдонимом Джон Кларк. Он вернулся в Англию в 1680 году и умер там в 1712 году в возрасте восьмидесяти шести лет.

«Хаос, — писал один роялист 3 июня 1659 года, — был совершенством по сравнению с нашим нынешним порядком и правительством». 75 Борьба за власть между армией и парламентом продолжалась; но те части армии, которые были расквартированы в Шотландии или Ирландии, отдавали предпочтение парламенту, а в преимущественно республиканском парламенте была сильная фракция роялистов. 13 октября Ламберт разместил солдат у входа в Вестминстерский дворец, исключил парламент и объявил, что армия на время берет на себя управление страной. Казалось, что вся последовательность событий, начавшаяся с чистки Прайда, должна повториться, а Ламберт станет новым Кромвелем.

Мильтон назвал государственный переворот Ламберта «самым незаконным и скандальным, боюсь, что и варварским… что платная армия… должна таким образом подчинить себе верховную власть, которая их создала». 76 Но поэт был бессилен. Единственной силой в Британии, которая могла противостоять военной диктатуре, была другая армия — десять тысяч солдат, которых парламент выделил генералу Джорджу Монку для поддержания своей власти в Шотландии. Мы не знаем, скрывались ли за решимостью Монка бросить вызов узурпации власти лондонской армией какие-то личные амбиции. «По совести и по чести», — заявил он, — «я хочу освободить Англию от невыносимого рабства меченого правительства». 77 Его заявление пробудило мужество других элементов, выступавших против военного положения. Народ отказывался платить налоги; армия в Ирландии, флот в Даунсе, подмастерья в столице выступали за парламент. Лондонские финансисты отказали узурпировавшим власть лидерам в займах, которые полагались для оплаты войск. Торговые и промышленные круги, одобрившие низложение Карла I, теперь почувствовали, что углубление и распространение беспорядков угрожает экономической жизни Англии, и стали задаваться вопросом, можно ли восстановить политическую или экономическую стабильность без короля, чья легитимность успокоила бы народ, принесла бы налоги и утихомирила бурю. 5 декабря Монк ввел свои войска в Англию. Руководители армии послали против него войска; те отказались сражаться. Узурпаторы признали свое поражение, восстановили парламент и сдались на его милость (24 декабря).

Триумфальный парламент, насчитывавший тридцать шесть человек, все еще оставался республиканским. Один из его первых актов требовал от всех настоящих и будущих членов отречься от линии Стюартов. Он отказал в приеме пресвитерианам, оставшимся в живых из парламента, существовавшего до прихода Ромпа, на том основании, что они выступали за реставрацию Карла II. Народ презирал его, считая возрожденным ромпом, не представляющим Англию, и выразил свои чувства «сжиганием ромпа» в чучелах на множестве костров — тридцать один на одной лондонской улице. Монк, чья армия достигла Лондона 3 февраля 1660 года, уведомил парламент, что если тот не назначит новые и более широкие выборы и не распустит себя до 6 мая, он больше не будет его защищать. Он посоветовал палате принять исключенных пресвитериан, что и было сделано. Расширенная палата общин восстановила пресвитерианскую организацию религии в Англии, призвала к новым выборам и объявила о своем роспуске. Наконец-то Долгий парламент официально и законно завершился (16 марта 1660 года).

В тот же день один рабочий зачеркнул краской надпись Exit Tyrannus, Regum Ultimus («Уходи тиран, последний из королей»), которую Содружество установило на Бирже; затем он поднял шапку и воскликнул: «Боже, благослови короля Карла Второго!»; после этого, как нам сообщают, «вся Биржа присоединилась к величайшему крику». 78 На следующий день Монк дал тайную беседу эмиссару Карла, сэру Джону Гринвиллу. Вскоре Гринвилл отправился в Брюссель с посланием Монка к лишенному трона королю.

IX. КОРОЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ: 1660 ГОД

После своего тяжелого побега из Англии в 1650 году Карл вел на континенте почти бродяжническую жизнь. Его мать, Генриетта Мария, приняла его в Париже; но французы обнищали, и некоторое время Карл и его приближенные жили как нищие; его верный будущий канцлер, Эдуард Хайд, питался один раз в день; а сам Карл, не имея дома еды, питался в тавернах, в основном за счет своих ожиданий. Когда Людовик XIV вернулся к достатку, он назначил Карлу пенсию в шесть тысяч франков, и Карл стал наслаждаться жизнью слишком свободно, чтобы угодить своей матери.

В те парижские дни он научился любить с самой чистой привязанностью свою сестру Генриетту Анну. Мать и сестра прилагали все усилия, чтобы обратить его в католичество; католические эмигранты из Англии не давали ему забыть, как они сражались за его отца. Пресвитерианские эмиссары обещали помочь в его восстановлении, если он примет и защитит их веру. Он вежливо выслушал обе стороны, но выразил решимость придерживаться той англиканской церкви, за которую пострадал его отец. 79 Осаждавшие его аргументы могли склонить его к скептическому отношению ко всем религиям. Но католическое богослужение, которое он видел вокруг себя во Франции, похоже, произвело на него сильное впечатление; в его маленьком дворе стало открытым секретом, что если бы его руки были свободны, он бы присоединился к Римской церкви. 80 В 1651 году он написал папе Иннокентию X, обещая в случае восстановления на троне Англии отменить все законы против католиков. Папа не дал ответа, но генерал иезуитов сообщил Карлу, что Ватикан не может поддерживать еретического принца. 81

Когда Мазарин начал вести переговоры о союзе с Кромвелем, советники Карла убедили его покинуть Францию, и кардинал согласился продолжить его пенсию. Он переехал в Кельн, затем в Брюссель. Там, ближе к 26 марта 1660 года, Гринвиль принес ему послание Монка: Если он пообещает всеобщую амнистию, исключая не более четырех человек, предоставит свободу совести и подтвердит нынешним владельцам конфискованное имущество, Монк поможет ему; между тем, поскольку Англия все еще находится в состоянии войны с Испанией, Карлу было бы желательно покинуть Испанские Нидерланды. Он переехал в Бреду в голландском Брабанте и там (14 апреля) подписал соглашение, принимая условия Монка в принципе, но оставляя точные условия на усмотрение нового парламента.

В результате выборов Палата общин была сформирована с преобладанием роялистских настроений, а сорок два пэра заняли свои места в новой Палате лордов. 1 мая обеим палатам были зачитаны письма, которые Гринвилл привез от Карла. В этой «Декларации Бреды» молодой король предлагал амнистию всем, «за исключением только тех лиц, которые впоследствии будут исключены парламентом»; он оставлял за парламентом урегулирование конфискованного имущества; он обещал, что «ни один человек не будет взволнован или подвергнут сомнению за различия во мнениях в вопросах религии, которые не нарушают мир Королевства»; и он добавил разумное заявление, подготовленное для него канцлером Хайдом:

Мы заверяем вас под нашим королевским словом, что никто из наших предшественников не относился к парламенту с большим уважением, чем мы… Мы считаем их настолько важной частью конституции Королевства и настолько необходимыми для управления им, что мы хорошо знаем, что ни принц, ни народ не могут быть в какой-либо сносной степени счастливы без них… Мы всегда будем смотреть на их советы как на лучшее, что мы можем получить, и будем так же нежно относиться к их привилегиям и так же тщательно сохранять и защищать их, как и то, что наиболее близко к нам самим и наиболее необходимо для нашего собственного сохранения.

Парламент был доволен. 8 мая он провозгласил Карла II королем Англии, датировав его титул с момента смерти отца и получив его не на основании какого-либо акта парламента, а по праву первородства. Было решено отправить Карлу сумму в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов с приглашением немедленно прибыть и занять трон.

Почти вся Англия радовалась тому, что два десятилетия насилия закончились восстановлением порядка без пролития крови. По всей стране звонили колокола; в Лондоне люди стояли на коленях на улицах и пили за здоровье короля. 82 Все коронованные особы Европы приветствовали триумф законности; даже Соединенные провинции, твердо придерживавшиеся республиканских взглядов, приветствовали Карла, когда он ехал из Бреды в Гаагу, а Генеральные штаты, которые до этого игнорировали его, предложили ему тридцать тысяч фунтов на расходы, чтобы убедить его в будущей доброй воле. Английский флот, уже украшенный вымпелами и инициалами «C. R.», прибыл в Гаагу и взял Каролуса Рекса на борт (23 мая).

25 мая флот достиг Дувра. Двадцать тысяч человек собрались на берегу, чтобы принять короля. Когда его корабль приблизился к берегу, они упали на колени; а он, коснувшись земли, встал на колени и возблагодарил Бога. «Старики, которые там были, — писал Вольтер, — рассказывали мне, что почти все были в слезах. Пожалуй, никогда не было более трогательного зрелища». 83 По дорогам, на каждой миле усеянным счастливыми толпами, Карл и его эскорт, за которым следовали сотни людей, поехали в Кентербери, в Рочестер, в Лондон. Там 120 000 горожан вышли приветствовать его; и даже армия, сражавшаяся против него, присоединилась к армии Монка на параде. В Уайтхоллском дворце его ждали палаты парламента. «Грозный государь, — сказал спикер лордов, — вы — желание трех королевств, сила и опора для племен народа, для умиротворения крайностей, примирения разногласий…..и для восстановления рухнувшей чести этих народов». 84 Карл принимал все комплименты с изяществом и личным юмором. Удаляясь на покой, измученный триумфом, он заметил одному из друзей: «Должно быть, это моя вина, что я не пришел раньше, потому что сегодня я не встретил ни одного человека, который не заявил бы, что всегда желал моего восстановления». 85

ГЛАВА VIII. Мильтон 1608–74

I. ДЖОН БУНЬЯН: 1628–88

Увлекаясь религией и моралью, пуритане не испытывали потребности в светской литературе. Библия короля Якова была достаточной литературой; почти все остальное казалось тривиальным или греховным мусором. В 1653 году один из членов парламента предложил, чтобы в университетах не изучалось ничего, кроме Священного Писания и «трудов Якоба Бёме и тому подобных». 1 Это кажется удручающим, но мы должны отметить, что на пике пуританского подъема (1653 год) сэр Томас Уркхарт опубликовал свой энергичный перевод Рабле,* предпочитая скатологию эсхатологии. И в том же году Изак Уолтон выпустил на воду своего «Завершенного рыболова». Даже сегодня эта книга, с разумными переходами от одной рыбы к другой, освежает своим простым, свежим настроением; и она напоминает о том, что, пока Англия переживала революцию 1789 года, люди могли спокойно отправиться ловить жаждущее существо в сельских ручьях. «Сверни немного с дороги, добрый Ученый, к высокой живой изгороди; там мы посидим и споем, пока этот ливень так нежно падает на кишащую землю». 2

Эндрю Марвелл не терял головы во время смены правительств в период между его рождением в 1621 году и смертью в 1678-м. Он приветствовал возвращение Кромвеля из Ирландии энергичной и мелодичной одой, но в ней он осмелился с сочувствием написать об умирающем Карле I:

Он не делал ничего обычного и не был злым,

После той памятной сцены,

Но его зоркий взгляд

Острие топора постаралось.

И богов не называл с вульгарной злобой.

Чтобы отстоять свое беспомощное право,

Но склонил свою прекрасную голову

Лежать, как на кровати. 3

Марвелл стал помощником Мильтона в качестве латинского секретаря Кромвеля, был избран в парламент в 1659 году, помог спасти Мильтона от мести торжествующих роялистов, пережил восемнадцать лет Реставрации и осудил ее безнравственность, коррупцию и некомпетентность в сатирах, от публикации которых он тщательно воздерживался.

Классические произведения Джона Буньяна, как и эпопеи Мильтона, были написаны после Реставрации, но оба человека сформировались в условиях пуританского режима. «Я был из низкого и незначительного рода, — рассказывает он, — дом моего отца принадлежал к тому сословию, которое является самым низким и презренным из всех семей в стране».4 4 Отец был лудильщиком — мастером по изготовлению горшков и чайников — в деревне Элстоу, недалеко от Бедфорда. Томас Буньян зарабатывал достаточно, чтобы отправить Джона в Бедфордскую школу, где мальчик научился читать и писать — достаточно, чтобы «исследовать Писание» и написать самую известную из всех английских книг. Дома он служил подмастерьем у отца, который учил его катехизису по воскресеньям после обеда. У городских мальчишек он научился лгать и богохульствовать; в этих искусствах, уверяет он, «мне не было равных». 5 Более того, он был виновен в танцах, играх и выпивании стакана эля в таверне — все это осуждалось пуританами, которые в его юности (1628–48) еще не были у власти. «Я был зачинщиком… всех видов порока и безбожия». 6 Подобные признания в тяжких грехах были популярны среди пуритан, поскольку делали их исправление еще более выдающимся и показывали силу спасительной Божьей благодати. По мере того как пуританское учение распространялось вокруг него, Буньяна стали беспокоить мысли о смерти, Страшном суде и аде. Однажды ему приснилось, что он видит, как все небо горит, а земля раскалывается под ним. Он проснулся в ужасе и напугал всю семью своими криками: «Господи, помилуй меня!. Судный день настал, а я не готов!» 7

В шестнадцать лет его призвали в парламентскую армию, и он прослужил тридцать месяцев в Гражданской войне. Будучи солдатом, «я продолжал грешить, все больше и больше восставая против Бога и не заботясь о своем спасении». 8 Демобилизовавшись, он женился (1648 г.) на девушке-сироте, единственным приданым которой были две религиозные книги и ее часто повторяющиеся воспоминания о благочестии ее отца. Буньян, получив в наследство отцовскую лавку, содержал ее, занимаясь ремеслом. Он преуспевал, регулярно посещал церковь и один за другим оставлял свои юношеские грехи. Почти ежедневно он читал Библию, простой английский язык которой стал для него родным. Элстоу говорил о нем как об образцовом гражданине.

Но (по его словам) его мучили богословские сомнения. У него не было убежденности в том, что на него снизошла Божья благодать и что без этой благодати он будет проклят. Он подозревал, что почти все жители Элстоу и Бедфорда уже погибли в вечном аду. Ему не давала покоя мысль, что его христианские убеждения — географическая случайность. «Как можно догадаться, — спрашивал он себя, — что у турок было столько же хороших писаний, доказывающих, что их Магомет — Спаситель, сколько у нас — что наш Иисус?» 9 «Целые потоки хулы на Бога, Христа и Писание изливались на мой дух…во мне зародились вопросы против самого существа Бога и Его Единородного Возлюбленного Сына: существует ли на самом деле Бог или Христос? И не является ли Священное Писание скорее басней и хитрой историей, чем святым и чистым Словом Божьим?» 10 Он пришел к выводу, что эти сомнения были вызваны поселившимся в нем дьяволом. «Я смотрел на состояние собаки и жабы и считал, что состояние всего, что создал Бог, гораздо лучше, чем это ужасное состояние мое… ибо у них не было душ, которые бы погибли под вечной тяжестью ада или греха, как это грозило моему». 11

Однажды, когда он гулял за городом и размышлял о порочности своего сердца, ему вспомнилась строка святого Павла: «Он заключил мир кровью креста Своего». 12 Мысль о том, что Христос умер за него и за других, все больше укреплялась в его сознании, пока «я не был готов упасть в обморок…..от твердой радости и мира». 13 Он присоединился к баптистской церкви в Бедфорде (1653 г.), крестился и вступил в два года духовного счастья и спокойствия. В 1655 году он переехал в Бедфорд и стал дьяконом в этой церкви, а в 1657 году ему было поручено проповедовать. Его послание принадлежало Лютеру: если человек не будет твердо верить в то, что он искуплен от своей природной греховности смертью Христа, Сына Божьего, он — независимо от его добродетелей — присоединится к подавляющему большинству человечества и попадет в ад. Только божественное самопожертвование Христа могло уравновесить чудовищность человеческих грехов. Детям, по его мнению, нужно говорить об этом очень ясно:

Я считаю, что люди идут неверным путем, обучая своих детей молитве. Мне кажется, лучше, если люди будут время от времени рассказывать своим детям, какие они проклятые существа, как они находятся под гневом Божьим из-за первородного и действительного греха; также рассказывать им о природе Божьего гнева и о продолжительности страданий. 14

Среди этих увещеваний в проповедях Буньяна было много мудрых советов по воспитанию детей и обращению с работниками. Как и другие проповедники, он подвергался насмешкам со стороны квакеров, которые говорили ему, что не Писание, а Внутренний Свет приносит понимание и спасение. В 1656 году он написал две книги против новой беспокойной секты; в ответ они обвинили его в иезуитстве, разбойничестве, прелюбодеянии и колдовстве. 15 Еще более серьезные трудности возникли после Реставрации. Был возобновлен старый елизаветинский закон, обязывавший всех англичан посещать англиканские службы и только их; все неангликанские молельные дома были закрыты; всем неангликанским священникам было запрещено проповедовать. Буньян подчинился до такой степени, что закрыл свой монастырь в Бедфорде, но собирал свою паству в тайных местах и проповедовал ей. Его арестовали; ему предложили освобождение, если он пообещает не проповедовать публично; он отказался; его заключили в тюрьму Бедфорда (ноябрь 1660 года). Там, с некоторыми перерывами ограниченной свободы, он оставался в течение двенадцати лет. В разное время предложение об освобождении возобновлялось на тех же условиях и вызывало тот же ответ: «Если вы выпустите меня сегодня, я буду проповедовать завтра». 16

Возможно, домашняя жизнь стала ему в тягость. Его первая жена умерла в 1658 году, оставив ему четверых детей, один из которых был слепым, а вторая жена была беременна. Соседи помогали содержать семью, а Буньян вносил свой вклад, изготавливая в тюрьме кружева и организуя их продажу. Жене и детям разрешалось навещать его ежедневно, а ему разрешалось проповедовать своим товарищам по заключению, покидать тюрьму по своему усмотрению и даже ездить в Лондон. 17 Но он возобновил свои подпольные проповеди, и его посадили в темницу. В тюрьме он читал и перечитывал Библию и «Книгу мучеников» Фокса; он согревал свою веру на кострах протестантских героев и упивался видениями Апокалипсиса. Перо и бумага, должно быть, были в достатке, ведь за первые шесть лет своего заключения он написал и опубликовал восемь религиозных трактатов и одну большую работу — «Благодать, преизобилующая к главному из грешников». Это его духовная автобиография, почти пугающее откровение пуританского разума.

В 1666 году, согласно первой Декларации об индульгенции Карла II, он был освобожден. Он снова проповедовал, но был возвращен в тюрьму. В 1672 году вторая Декларация о снисхождении Карла II разрешила нонконформистским священникам проповедовать. Буньяна освободили, и он сразу же был избран пастором своей старой церкви. В 1673 году эта декларация была отозвана; старые запреты были возобновлены, Буньян не подчинился им, его снова посадили в тюрьму (1675), но вскоре освободили.

Именно в этот третий и последний срок он написал первую часть «Прогресса пилигрима из мира сего в мир грядущий». Она была опубликована в 1678 году; часть II последовала за ней в 1684 году. (В забавном предисловии в стиле доггер Буньян утверждал, что написал книгу, чтобы отвлечься, не думая о публикации). Он представил историю в обезоруживающей форме фантазии:

Когда я шел по пустыне мира сего, то осветил одно место, где была нора, и лег в ней спать; и когда я спал, то видел сон. 18

В этом видении Кристиан одержим мыслью, что он должен оставить и забыть все остальное и искать только Христа и рай. Он оставляет жену и детей и начинает свой путь к «Небесному городу». К нему присоединяется Хоупфул, который лаконично выражает пуританскую веру:

Однажды я был очень печален, думаю, печальнее, чем когда-либо в моей жизни, и эта печаль была вызвана новым осознанием величия и мерзости моих грехов. И поскольку я тогда не видел ничего, кроме ада и вечного проклятия моей души, внезапно, как мне показалось, я увидел Господа Иисуса Христа, который смотрел с небес на меня и говорил: «Веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься». 19 Но я ответил, что я большой, очень большой грешник. И Он сказал мне в ответ: «Довольно для тебя благодати Моей». И исполнилось сердце мое радости. 20

Паломники после долгих споров и терзаний достигают Небесного города, и мы узнаем, на что они так горячо надеялись:

И вот, когда они вошли, они преобразились, и на них были одежды, похожие на золотые. И встретили их с арфами и венцами, и дали им их: арфы для славословия, а венцы в знак почета. И вот, город сиял, как солнце; улицы также были вымощены золотом, и по ним ходило множество людей, с коронами на головах, с пальмами в руках и с золотыми арфами, чтобы петь им хвалу. 21

Бедный Невежда, который следовал за ними с трудом, не имея истинной веры, приходит к воротам Небесного города, стучит, спрашивает свой паспорт, не может его найти и попадает в ад. 22-История рассказана увлекательно, но иногда мы сочувствуем Обидчику, который говорит о Кристиане и его товарищах: «Есть компания этих сумасшедших, которые, когда доходят до конца, оказываются мудрее в своих собственных глазах, чем даже люди, способные рассуждать здраво». 23

Идея паломничества души от земных соблазнов к небесному блаженству была старой, как и средневековая аллегорическая форма; предположительно, Буньян читал некоторые из этих ранних работ. 24 Теперь они были забыты в связи с необычайным успехом новой истории. За первое столетие ее жизни было напечатано 59 изданий; до смерти Буньяна было продано 100 000 экземпляров; с тех пор она продается миллионами; она была переведена на 108 языков; в пуританской Америке она была почти в каждом доме. Некоторые из ее фраз — «Уныние», «Ярмарка тщеславия», «Мистер Мирской Мудрец» — вошли в обиходную речь. В двадцатом веке ее популярность стремительно падает; пуританские настроения уходят; книга становится все меньше частью человеческой веры и мебели, но она по-прежнему остается колодцем простого английского языка, свежего и ясного.

Буньян написал около шестидесяти книг; сегодня они не являются обязательным чтением. После своего окончательного освобождения в 1675 году он стал одним из самых выдающихся проповедников своего времени, признанным лидером баптистов в Англии. Он выражал восхищение Карлом II и призывал своих последователей быть верными королю Стюарту как защитнику Англии от Папы. 25 Через три года после того, как Карл на смертном одре объявил о принятии католицизма, Буньян завершил свою карьеру. Его конец был до странности похож на конец Лютера. Ссора в Рединге отдалила отца и сына, которых Буньян очень любил, и он отправился туда верхом из Бедфорда. Он примирил стороны; но на обратном пути он попал в бурю и промок насквозь, не успев найти убежище в пути. Его охватила лихорадка, от которой он так и не оправился. Его похоронили на кладбище диссентеров в Банхилл-Филдс, где он до сих пор покоится в камне на своей могиле.

II. МОЛОДОЙ ПОЭТ: 1608–40 ГГ

Дед Милтона был католиком, которого в 1601 году оштрафовали на шестьдесят фунтов за пропуск англиканских служб, а сына лишили наследства за отказ от римской церкви. Отвергнутый Джон Мильтон зарабатывал на жизнь подьячим в Лондоне — пером, умеющим писать или копировать рукописи, уставы и юридические документы. Он любил музыку, сочинял мадригалы, в его доме было много музыкальных инструментов, в том числе орган; это чувство музыки передалось поэту, который согласился бы, что для того, чтобы хорошо писать, нужно иметь музыку в душе и в умственном слухе. Мать, Сара Джеффри, дочь торгового портного, родила своему мужу шестерых детей, из которых наш Джон был третьим. Младший брат, Кристофер, стал роялистом Стюартов и приверженцем высокой церкви; Джон — кромвелевским пуританином-республиканцем. Дом на Хлебной улице был пуританским заведением, серьезным и набожным, но не пуританским; любовь Ренессанса к прекрасному смешивалась здесь со страстью Реформации к добру.

Джон-старший купил недвижимость, процветал, нанял репетиторов (пуритан) для Джона-младшего и отправил его в возрасте одиннадцати лет в школу Святого Павла. Там мальчик выучил латынь, греческий, французский, итальянский и немного иврита. Он читал Шекспира, но предпочитал Спенсера; отметим мимоходом, что на него произвел большое впечатление английский перевод «Семени» Дю Бартаса (1578), эпоса, описывающего сотворение мира за семь дней.

Моя тяга к знаниям была настолько прожорливой, что с двенадцати лет я почти никогда не оставлял учебу и не ложился спать раньше полуночи. В первую очередь это привело к потере зрения. Мои глаза [как и глаза его матери] были от природы слабыми, и я был подвержен частым головным болям, которые, однако, не могли охладить пыл моего любопытства или замедлить прогресс моего совершенствования. 26

В шестнадцать лет он перешел в колледж Христа в Кембридже. Там его ссора с наставником привела к потасовке. Сэмюэл Джонсон «постеснялся сообщить то, что, боюсь, правда: Мильтон был одним из последних студентов в обоих университетах, которые подверглись публичному унижению в виде телесных наказаний». 27 Мильтона исключили на один семестр, а затем разрешили вернуться. Уже тогда он писал хорошие стихи. В 1629 году, в возрасте двадцати одного года, он прославил великолепной одой «Утро Рождества Христова», а годом позже сочинил шестнадцатистрочную «Эпитафию», которая впоследствии была принята к публикации во Втором фолио (1632) собрания сочинений Шекспира:

Что нужно моему Шекспиру для его почтенных костей?

Труд эпохи в пильчатых камнях,

Или чтобы его священные реликвии были спрятаны.

Под пирамидой, устремленной к звездам?

Дорогой сын памяти, великий наследник славы,

Зачем тебе такое скучное свидетельство твоего Имени?*

Милтон проучился в Кембридже восемь лет, получив степень бакалавра в 1628 году, магистра — в 1632-м; затем он покинул его без обычной привязанности к месту, где прошли студенческие годы. Отец ожидал, что он станет священником, но гордый юноша отказался принести клятву верности англиканскому вероучению и литургии:

Понимая, какая тирания воцарилась в Церкви, что тот, кто хочет исполнять приказы, должен подписаться рабом и принести клятву, которую, если он не принесет ее с угрызениями совести, он должен либо прямо лжесвидетельствовать, либо расколоть свою веру, я решил, что лучше предпочесть безупречное молчание священной должности говорить, купленной… рабством и клятвопреступлением. 29

Он удалился в загородный дом своего отца в Хортоне, недалеко от Виндзора; там, по всей видимости, его содержал отец, пока он продолжал свои занятия, в основном классические. Он познакомился даже с самыми незначительными латинскими авторами. Он писал латинские стихи, которые удостоились похвалы одного из римско-католических кардиналов; вскоре ему предстояло огласить Европу своими латинскими защитниками политики Кромвеля. Даже когда он писал английскую прозу, он писал на латыни, изменяя английский язык до классических инверсий и оборотов, но добиваясь странной и завораживающей звучности.

Вероятно, именно в Хортоне, среди пышных полей и зелени английской сельской местности, он написал (1632?) пьесы-компаньоны, которые поочередно воспевают беспечные радости и меланхоличные настроения его уходящей юности. Почти каждая строчка «L'Allegro» взывает к пению. Аллегро — это «дочь прекрасная… красивая, светлая и дебелая», рожденная «Зефиром с Авророй». Все в сельской жизни теперь радует поэта: жаворонок, сотрясающий ночь, петух, расхаживающий перед своими дамами, гончие, скачущие на звук охотничьего рога, солнце, восходящее «в пламени и янтарном свете», поющая доярка и пищащие стада, танец юноши и девы на траве, вечер у очага или в театре.

Если носок Джонсона будет надет,

Или милейший Шекспир, дитя Фэнси,

Запели его родные лесные ноты;

и музыка

Распутывая все цепи, которые связывают

Скрытая душа гармонии;…

Эти удовольствия, если вы можете их подарить,

Мирт, с тобой я хочу жить.

Это был еще не мрачный и безрадостный пуританин, а здоровый английский юноша, в жилах которого текла кровь елизаветинских бардов.

Но временами наступало другое настроение, когда эти удовольствия казались тривиальными для задумчивого ума, вспоминающего трагедию, ищущего смысла и не находящего в философии ответов, а только вопросы, не прочувствованные ранее. Тогда «II Penseroso», задумчивый, идет незаметно.

Чтобы посмотреть на палочку Луны.

Катание в самый полдень,

Как тот, кого сбили с пути.

По широкому бездорожью небес;

или сидит в одиночестве у костра.

Где светящиеся угли пронизывают комнату

Научите свет подделываться под мрак,

Далеко от всех курортов,

Спасите сверчка на очаге;

Или он находится в «какой-нибудь высокой одинокой башне», смиренно взирает на звезды, перелистывает листья Платона и задается вопросом, где находится рай…

Какие миры или какие обширные регионы хранят

Бессмертный разум, оставивший

Ее особняк в этом плотском уголке

— или вспоминать о горестях влюбленных и печальных смертях королей. И все же лучше, чем унылая философия, — это «уединенный монастырский блеск» великого собора, его многоэтажные окна и затененный свет;

Пусть звучит орган.

Под полнозвучный хор внизу,

На службе высоко, и гимны чисты,

Как сладость, через ухо,

Раствори меня в экстазе,

И представь все небеса пред моими очами.

Это те удовольствия, которые приходят к «задумчивому», и если они кажутся связанными с меланхолией, то с меланхолией и будет жить поэт. В этих двух прекрасных стихотворениях Мильтон раскрывается в двадцать четыре года: юноша, трепещущий от красот жизни и не стесняющийся счастья, но уже тронутый озадаченными размышлениями о жизни и смерти, ощущающий в себе конфликт религии с философией.

Первый шанс отличиться выпал поэту в 1634 году, когда ему поручили написать пасторальную маску для церемонии вступления графа Бриджуотера в должность лорда-президента Совета Запада. Генри Лоус сочинил средненькую музыку; стихи Мильтона, скромные анонимные, были так высоко оценены, что он был вынужден признать их авторство. Сэр Генри Уоттон похвалил «некую дорическую изысканность в ваших песнях и одах, которым… Я еще не видел ничего подобного в нашем языке». 30 Первоначально пьеса называлась «Маска, представленная в замке Ладлоу (в Шропшире)»; сегодня мы называем ее «Комус». Ее исполняли два молодых дворянина и их сестра, семнадцатилетняя девушка из двора королевы Генриетты Марии. Хотя большая часть маленькой драмы написана чистым стихом, во многом перегруженным мифологией, в ней есть лирический привкус и мелодичная элегантность, которые лучше, чем когда-либо, сохранились в поэзии Мильтона. Тема традиционна: прекрасная дева, безрассудно блуждающая по лесу и поющая

штаммы, которые могут создать душу

Под ребрами смерти,

к ней обращается колдун Комус, который накладывает на нее чары, чтобы лишить ее целомудрия. Он умоляет ее играть, пока ее молодость сияет; она с горячим красноречием защищает добродетель, воздержание и «божественную философию». Все строки прошли хорошо, за исключением, пожалуй, зловеще республиканского отрывка, который, возможно, заставил вздрогнуть пышное собрание:

Если бы каждый справедливый человек, который сейчас томится от нужды.

У него была лишь скромная и достойная доля

О том, что развратно-избалованная Роскошь

Теперь он нагромождается на нескольких человек с огромным избытком,

Все благословения природы были бы хорошо расходованы.

В не слишком большой пропорции,

И она не увеличивала запасов своих. 31

В 1637 году настроение поэта омрачилось после того, как утонул его юный друг и соратник Эдвард Кинг. В поминальный том Мильтон включил элегию «Лицидас», задуманную в искусственной пасторальной форме и загроможденную мертвыми богами, но богатую строками, которые до сих пор звучат в благодарной памяти:

Увы! Что за сапоги, в которых он непрерывно заботится.

Ухаживать за домашними пастухами,*

И строго медитировать на неблагодарную Музу?

Не лучше ли сделать так, как это делают другие,

Для спорта с амариллисом в тени,

Или со спутанными волосами Неары?

Слава — это шпора, которую поднимает чистый дух.

(Эта последняя немощь благородного ума).

Презирать наслаждения и жить в трудах;

Но мы надеемся найти справедливое вознаграждение,

И думайте о том, чтобы вспыхнуть внезапным пламенем,

Идет слепая фурия с отвратительными ножницами,

И перерезает тонкую нить жизни.

Джон Мильтон-старший, похоже, считал, что шесть лет неспешного отдыха в Хортоне были вполне заслужены талантом, способным исполнять такие песни. Чтобы увенчать свою щедрость, он отправил сына в путешествие по континенту, оплатив все расходы. Вооружившись слугой, Мильтон покинул Англию в апреле 1638 года, провел несколько дней в Париже (в то время находившемся под военным гнетом Ришелье) и поспешил в Италию. Во время двухмесячного пребывания во Флоренции он посетил слепого и полузаключенного Галилея, познакомился с литераторами, пообщался с академиками, обменялся комплиментами в латинских стихах и написал итальянские сонеты, как будто вырос на берегу Арно или По. В Неаполе его принимал и сопровождал тот самый маркиз Мансо, который дружил с Тассо и Марини. Он провел четыре месяца в Риме, познакомился и понравился некоторым ученым кардиналам, но откровенно исповедовал свою протестантскую веру. Затем снова во Флоренцию, через Болонью и Феррару в Венецию, через Верону в Милан, через Женеву, Лион и Париж в Лондон (август 1639 года).

В более поздних работах он сделал два примечательных заявления о своих путешествиях по Италии. Опровергая инсинуации одного из оппонентов, он писал: «Я призываю Бога в свидетели, что во всех тех местах, где порок встречает так мало отпора и практикуется так мало стыда, я ни разу не отклонился от путей честности и добродетели». 32 И, вспоминая, как итальянские критики хвалили его поэзию,

Таким образом, я начал соглашаться как с ними, так и с различными моими друзьями здесь, дома, и не менее того, с внутренним побуждением, которое теперь ежедневно росло во мне, что трудом и намеренным изучением (которое я считаю своим уделом в этой жизни), соединенным с сильной склонностью природы, я, возможно, оставлю что-то настолько написанное для последующих времен, что они не захотят позволить этому умереть. 33

Теперь он начал задумывать великий эпос, который прославит его народ или его веру и закрепит его имя в веках. Двадцать лет должно было пройти, прежде чем он смог начать ее, двадцать девять — прежде чем он смог ее опубликовать. Между первым периодом его поэзии (1630–40) и вторым (1658–68) он участвовал в Великом восстании и держал перо для войны и прозы.

III. РЕФОРМАТОР: 1640–42 ГГ

В 1639 году Милтон снял холостяцкую квартиру на церковном дворе Сент-Брайд в Лондоне, где он занимался с сыновьями своей сестры. Через год он переехал вместе с ними на Олдерсгейт-стрит. Там (1643 год) он получил дополнительных учеников в возрасте от десяти до шестнадцати лет, питался и учил их, а также получал скромный доход, чтобы восполнить пособие от своего отца. В «Письме к мистеру Хартлибу» (1644) он сформулировал свои взгляды на образование. Он дал этому слову могучее определение: «Я называю полным и щедрым образованием то, которое помогает человеку справедливо, умело и великодушно исполнять все обязанности, как частные, так и государственные, как в мире, так и на войне». 34 Первая задача учителя — сформировать в ученике нравственный характер, «исправить руины наших первых родителей», то есть преодолеть природную порочность человека («первородный грех»), или (как мы должны сейчас сказать) приспособить к потребностям цивилизованной жизни исконный характер, сформированный потребностями охотничьей стадии. Этого, по мнению Мильтона, можно добиться, прививая растущему уму твердую веру во всевидящего Бога и приучая его к самоконтролю с помощью стоической дисциплины. Он подавал своим ученикам пример «усердной учебы и скудной диеты», редко позволяя себе день «праздности и наслаждения». 35 Рядом с религией и моралью должны были идти греческие и латинские классики, которые Мильтон использовал не только как образцы литературы, но и как средства обучения естественным наукам, географии, истории, праву, морали, физиологии, медицине, сельскому хозяйству, архитектуре, ораторскому искусству, поэзии, философии и теологии. Если этот уникальный компромисс между наукой и гуманитарными науками предполагает, что со времен падения Рима в науку было привнесено очень мало нового, то следует отметить, что это было в основном верно, за исключением Галилея; даже у Коперника был греческий предшественник в лице Аристарха. Более того, Мильтон предлагал также знакомить своих учеников с некоторыми современными текстами по науке и истории и даже с некоторыми живыми примерами в практических искусствах; он надеялся привести в свою аудиторию охотников, мореплавателей, садовников, анатомов, апотекариев, инженеров, архитекторов, чтобы передать им новейшие знания в их областях. 36 Значительное время он отводил музыке и драматическому искусству, полтора часа в день — атлетическим упражнениям и боевым играм. «В весенние сезоны его ученики «отправлялись в компании с благоразумными и степенными проводниками во все уголки земли, учась и наблюдая»; они «на некоторое время поступали на флот, чтобы научиться парусному и морскому бою»; и, наконец, после двадцать третьего года обучения они могли отправиться за границу. Это была сложная программа обучения; у нас нет доказательств того, что она полностью выполнялась в школе Мильтона; но если бы его ученики заразились его энтузиазмом и трудолюбием, она могла бы быть реализована.

Временами он мечтал о создании академии, которая могла бы соперничать с академией Платона и Аристотеля, но его дух манили эпохальные события века. Собрание Долгого парламента (1640) стало поворотным пунктом в его жизни, почти насильственным поворотом от поэзии и учености к политике и реформам. 11 декабря партия пуритан «Корни и ветви», к которой принадлежали некоторые из его друзей, представила парламенту чудовищную петицию, подписанную пятнадцатью тысячами имен (вероятно, включая имя Мильтона). 37) с просьбой устранить епископов из английской церкви. Джозеф Холл, епископ Эксетерский, ответил на эту петицию «Смиренным обращением к Высокому суду парламента» (январь 1641 года), в котором он защищал епископат как существующий «со времен благословенных апостолов, без перерыва… до нынешнего века». 38 Пять пресвитерианских богословов объединили свои перья в книге «Ответ на… смиренную риторику» (март 1641 г.), которую они подписали «Смектимнуус», псевдоним, составленный из их инициалов.* Холл и другие епископальные приверженцы ответили; общины приняли предложение, лорды отвергли его; спор кипел на кафедре, в прессе и в парламенте, и Мильтон вступил в него с девяностостраничной брошюрой «О реформации, касающейся церковной дисциплины в Англии» (июнь 1641 года).

Мощными, задыхающимися предложениями, порой занимающими полстраницы, он приписывал упадок Церкви установившейся двум причинам: сохранению католических обрядов и монополии епископальной власти на рукоположение. Он презирал «эти бессмысленные церемонии, которые мы сохраняем лишь как опасное предвестие сползания к Риму и служащие лишь… интерлюдией [драмой], чтобы подчеркнуть пышность прелатизма». 39 Епископы незаметно отходят к католицизму в своих ритуалах — это ощутимый удар по архиепископу Лауду, которому предложили кардинальскую шапку. Мильтон отверг утверждение Якова I и Карла I о том, что епископы необходимы для церковного управления и монархических институтов. Он призвал пресвитерианских шотландцев продолжить их старую войну против епископата и обратился к Троице с призывом послужить доброму делу:

Ты, Триипостасное Божество! Призри на эту бедную, почти истощенную и истекающую Церковь Твою; не оставь ее жертвой этих назойливых волков, которые ждут и размышляют, пока не пожрут нежное стадо Твое; этих диких кабанов, которые ворвались в виноградник Твой и оставили отпечаток своих грязных копыт на душах слуг Твоих. Да не осуществят они своих проклятых замыслов, стоящие ныне у входа в бездонную яму и ожидающие, что сторож откроется и выпустит страшную саранчу и скорпионов, чтобы вновь погрузить нас в эту кромешную тьму, где мы никогда больше не увидим солнца правды Твоей, не будем надеяться на радостный рассвет, не услышим пения утренней птицы. 40

В конце он приговорил партию Высокой церкви к аду:

Но они… которые через умаление и снижение истинной веры, бедствия и рабство своей страны стремятся к высокому достоинству, правлению и продвижению здесь, после позорного конца в этой жизни (который дай им Бог) будут навечно низвергнуты в самую темную и глубокую пропасть ада, где, под презренным управлением, Попираемые и извергаемые всеми прочими проклятыми, которым в муках их пыток не остается ничего другого, как осуществлять над ними неистовую и звериную тиранию, как над своими рабами и неграми, они останутся в этой участи навсегда, самые низкие, самые ничтожные, самые униженные, самые подкошенные и подавленные вассалы погибели. 41

Когда епископ Холл ответил и оскорбил «смектимнуанцев», Мильтон выступил в их поддержку со взрывом, который, должно быть, потряс шестидесятипятилетнего прелата, выбив его из канонической колеи. Анимадверсии на защиту Ремонстранта против Смектимнуса» появились анонимно в июле 1641 года. В предисловии Мильтон извинился за свою резкость:

При выявлении и убеждении [осуждении] любого отъявленного врага истины и мира в своей стране, особенно того, кто тщеславится тем, что обладает болтливым и умным языком… не будет ничего противного христианской кротости в том, чтобы обращаться с таким человеком в более грубой форме и отправлять домой его надменность, хорошо окропленную его собственной святой водой». 42

Епископ и его сын вернулись с «Скромным опровержением» (январь [?], 1642), нападая на автора «Анимадверсий» в горячей манере той разъяренной эпохи. 43 Мильтон ответил в «Апологии против… a Modest Confutation (апрель?). Он оправдывался за свое грубое обращение с епископом; опровергал как «изящную ложь» обвинения в том, что его, Мильтона, «извергли» из Кембриджа; уверял мир, что стипендиаты колледжа Христа пригласили его остаться с ними после окончания учебы; и подтверждал свое порицаемое целомудрие:

Хотя христианство было преподано мне совсем немного, все же сдержанности натуры и нравственной дисциплины, почерпнутой из самой благородной философии, было достаточно, чтобы удержать меня в презрении к гораздо меньшим развратам, чем этот бордель. Но, ознакомившись с учением Священного Писания, раскрывающим эти целомудренные и высокие тайны… что «тело — для Господа, а Господь — для тела», то и я доказывал себе, что, если безбрачие в женщине, которую святой Павел называет славой человека, является таким позором и бесчестием, то, конечно, в мужчине, который является и образом, и славой Божьей, оно должно быть… быть гораздо более унизительным и позорным, поскольку он грешит и против собственного тела, которое является совершенным полом, и против собственной славы, которая находится в женщине, и, что самое страшное, против образа и славы Божьей, которая находится в нем самом». 44

Поэтому Мильтон осуждал мораль многих классических поэтов и предпочитал им Данте и Петрарку,

которые никогда не пишут, а только чествуют тех, кому посвящают свои стихи, излагая возвышенные и чистые мысли, не преступая их. И долго еще не прошло времени, как я утвердился в этом мнении, что тот, кто не хочет лишиться надежды хорошо писать… должен сам быть истинным стихотворцем, то есть сочинителем и образцом лучших и благороднейших вещей; не смея воспевать высокие похвалы героическим людям или знаменитым городам, если он не имеет в себе опыта и практики всего, что достойно похвалы». 45

После этого образцового отрывка Милтон перешел к разговору о том, что носки и ноги епископа посылают на небо «более мерзкое зловоние»; и если такой язык покажется ему несовместимым с теологией, он защищал его «по правилам лучших риторов» и на примере Лютера; и напомнил своим читателям, что «сам Христос, говоря о неблаговидных традициях, не побрезговал назвать навоз и жокей». 46

Но хватит об этой унылой полемике, которую можно процитировать, потому что она проливает свет на характер Мильтона и нравы того времени, а также потому, что среди яростной бессмыслицы, грамматического хаоса и кунсткамерных предложений есть отрывки органоподобной прозы, столь же великолепной и трогательной, как и стих Мильтона. Тем временем (март 1642 г.) он опубликовал под своим именем более безличную брошюру «Причина церковного правления, направленная против прелатов» — «этого дерзкого ига прелатов, под чьим инквизиторским и тираническим дурманом не может процветать ни одно свободное и великолепное остроумие [интеллект]». 47 Он признавал необходимость моральной и социальной дисциплины; более того, он видел в подъеме и падении дисциплины ключ к подъему и падению государств:

Нет в мире вещи, которая имела бы более серьезное и неотложное значение на протяжении всей жизни человека, чем дисциплина. Что мне нужно привести в пример? Тот, кто с рассудительностью читал о нациях и содружествах… легко согласится, что расцвет и упадок всех гражданских обществ, все движения и повороты человеческих случаев движутся вперед и назад, как на оси дисциплины. И нет в этой жизни ни одного общественного совершенства, ни гражданского, ни священного, которое было бы выше Дисциплины; но она есть то, что своими музыкальными связками сохраняет и удерживает все ее части вместе». 48

Однако такая дисциплина должна исходить не из церковной иерархии, а из представления о каждом человеке как о потенциальном священнике.

Поскольку на всех этапах Мильтон осознавал свои способности, он предварил вторую часть трактата автобиографическим фрагментом, в котором скорбит о том, что споры отвлекли его от написания великого произведения, которое он давно задумал, «чтобы то, что величайшие и лучшие умы Афин, Рима или современной Италии, а также древние евреи сделали для своей страны, я, в меру своих сил и возможностей, будучи христианином, мог сделать для своей». 49 Он рассказал, что уже подбирает темы для такого труда, но хотел бы, чтобы это был труд, который позволил бы ему «нарисовать и описать… всю книгу святости и добродетели» и «все, что в религии свято и возвышенно». 50 И, словно предвидя, что пройдет шестнадцать лет, прежде чем Великое восстание позволит ему взяться за перо, он оправдывал свое опоздание:

Я также не считаю зазорным заключить с любым знающим читателем договор о том, что еще несколько лет я буду доверять ему выплату того, чем я сейчас обязан, поскольку это произведение не должно быть поднято из жара юности или паров вина, как то, что льется впустую из-под пера какого-нибудь вульгарного любителя, или из ярости рифмоплета-паразита; и не путем взывания к даме Памяти и ее дочерям-сиренам, но благочестивой молитвой к тому вечному Духу, который может обогатить все слова и знания, и посылает своих серафимов с освященным огнем своего алтаря, чтобы они коснулись и очистили уста того, кому он пожелает: К этому следует добавить усердное и отборное чтение, постоянное наблюдение, вникание во все благородные и щедрые искусства и дела; пока эти меры не будут достигнуты, на свой страх и риск, я не отказываюсь поддерживать это ожидание от тех, кто не захочет рисковать столь большим доверием по самым лучшим обещаниям, которые я могу им дать. 51

IV. БРАК И РАЗВОД: 1643–48 ГГ

В «Скромном опровержении» епископ Холл обвинил Мильтона в том, что он стремится к литературной славе, рекламирует свои способности и происхождение, чтобы получить «богатую вдову» или какую-то другую награду. В «Апологии» Мильтон высмеял эту идею; напротив, он был «воспитан в изобилии», не нуждался в богатой вдове и был «с теми, кто по благоразумию и изяществу духа предпочтет девственницу со скудным состоянием, честно воспитанную, самой богатой вдове». 52 В то время как Англия погрузилась в гражданскую войну (1642), Мильтон погрузился в брак (1643).

Он не присоединился к парламентской армии; когда войска короля приблизились к Лондону (12 ноября 1642 года), он написал сонет, в котором советовал роялистским командирам защищать дом и личность поэта, как Александр защищал Пиндара, и обещал прославить их в стихах за «такие нежные поступки, как эти». 53 Однако войска роялистов были отброшены назад, и беседка Мильтона осталась невредимой, чтобы приветствовать его жену.

Он познакомился с Мэри Пауэлл в Форест-Хилле в Оксфордшире, где ее отец был мировым судьей. Этот Ричард Пауэлл в далеком 1627 году признал свою задолженность перед Милтоном, учившимся тогда в Кембридже, в размере 500 фунтов стерлингов, которые позже были заменены на 312 фунтов стерлингов, которые до сих пор не были выплачены. По всей видимости, поэт провел месяц у Пауэллов в мае-июне 1643 года — то ли для того, чтобы получить долг, то ли для того, чтобы найти жену, мы не знаем. Возможно, Джон чувствовал, что в тридцать четыре года ему пора жениться и завести детей; а семнадцатилетняя Мэри, очевидно, обладала девственностью, которая ему требовалась. Он удивил своих племянников, вернувшись в Лондон с женой.

Никто не был счастлив долго. Племянники обиделись на Мэри как на незваную гостью. Она обижалась на книги Мильтона, скучала по матери и по «большой компании, веселью, танцам и т. д.», которыми она наслаждалась в Форест-Хилле; «часто, — говорит Обри, — она слышала, как племянники бьются и плачут». 54 Обнаружив, что у Марии есть лишь несколько идей, да и те роялистские, Мильтон снова погрузился в свои книги. Позже он говорил о «немой и бездуховной приятельнице» и скорбел о том, что «человек оказывается привязанным к образу земли и мокроты, с которым он рассчитывал быть соратником в милом и радостном обществе» 55. 55 Некоторые исследователи этого мезальянса считают, что Мария отказала ему в консумации. 56 Через месяц она попросила разрешения навестить своих родителей; он согласился при условии, что она вернется; она уехала и не вернулась. Он посылал ей письма, которые она игнорировала; не найдя другого выхода своим чувствам, он написал и анонимно опубликовал «Доктрину и дисциплину развода» (август 1643 года). Он посвятил ее «Парламенту Англии с Ассамблеей» — то есть Вестминстерской ассамблее, которая в то время разрабатывала исповедание пресвитерианской веры. Он умолял парламент освободиться от рабства традиций и продвинуть Реформацию, признав другие основания для развода, кроме прелюбодеяния. Он предложил показать

Что недомогание, неприспособленность или противоречивость ума, возникающие по неизменным причинам, препятствующие и способные препятствовать главным благам супружеского общества, каковыми являются утешение и покой, являются более веской причиной для развода, чем природная фригидность, особенно если нет детей и имеется взаимное согласие. 57

Он процитировал древний еврейский закон из Втор. XXIV, I: «Когда кто возьмет жену и женится на ней, и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он нашел в ней какую-нибудь нечистоту, то пусть напишет ей разводную грамоту, и даст ей в руку, и вышлет ее из дома». Христос, очевидно, отверг эту часть Моисеева закона: «Сказано: кто отлучит жену свою, пусть даст ей разводное письмо; а Я говорю вам, что всякий, кто отлучит жену свою, кроме блуда, прелюбодействует». Мильтон утверждал, что «Христос не хотел, чтобы его слова воспринимались как слово в слово» (Матф. V, 31–32). 58 и неоднократно заявлял, что пришел не для того, чтобы изменить хоть йоту Моисеева закона. Он изо всех сил старался, чтобы его широкое толкование распространялось на конкретный случай, вплоть до оправдания развода из-за неспособности вступить в «подходящую и подходящую беседу»; ведь «негодность и дефективность неконъюгального ума» может свести супружество к «худшему состоянию, чем самая одинокая холостяцкая жизнь», когда живая душа привязана к трупу59. 59

Маленькая книжка быстро разошлась, так как ее повсеместно осуждали. В феврале 1644 года Мильтон опубликовал второе издание, красноречиво дополненное и смело подписанное. Он ответил своим критикам в «Тетрахордоне» и в более легкой форме в «Коластерионе» (оба издания вышли 4 марта 1645 года), обрушив на них свой богатый словарный запас язвительных слов: груша, свинина, кабан, рыло, заносчивый поверенный, наглый осел, пахучий дурак. 60 Мильтон мог на одной странице перепрыгнуть с высот Парнаса в Тартар злословия.

Не добившись от парламента изменения закона о разводе, он решил бросить вызов закону и взять другую жену, предпочтительно мисс Дэвис, о которой нам ничего не известно, кроме того, что она ему отказала. Когда слух об этих ухаживаниях дошел до Мэри Пауэлл, она решила вернуть мужа, к лучшему или к худшему, пока не стало слишком поздно. Однажды, когда Милтон гостил у друга, она неожиданно налетела на него, опустилась перед ним на колени и умоляла вернуть его в постель и на борт. Он колебался; его друзья убеждали ее, и он согласился. Вместе с ней, отцом и учениками он переехал в более просторный дом на Барбикан-стрит. Вскоре родители Мэри, обедневшие из-за краха дела роялистов, тоже переехали жить к поэту, создав такую обстановку, которая, должно быть, располагала к безумию или философии. В 1646 году появился еще один ребенок — первенец Милтона, Энн. Ричард Пауэлл сгладил последствия смерти (июль), а Джон Милтон-старший завершил долгую и достойную жизнь в марте следующего года. Поэт стал наследником двух или трех домов в Лондоне, некоторого количества денег и, возможно, некоторой недвижимости в сельской местности. В 1647 году он распустил свою школу и переехал с женой, дочерью и двумя племянниками на Хай Холборн-стрит. Вторая дочь, Мэри, родилась в 1648 году.

V. СВОБОДА ПРЕССЫ: 1643–49 ГГ

13 августа 1644 года пресвитерианский священник Герберт Палмер, выступая перед обеими палатами парламента, предложил публично сжечь трактат Мильтона о разводе. Этого не произошло, но жалоба Палмера, возможно, побудила компанию Stationers' Company, состоящую из английских книготорговцев, указать общине (24 августа) на то, что книги и памфлеты нарушают закон, требующий их регистрации и лицензирования компанией. Этот закон был принят еще при Елизавете, но 14 июня 1643 года парламент подкрепил его ордонансом, уточняющим

что никакая… книга, брошюра, бумага или часть любой такой… не должна… печататься… или поступать в продажу… без предварительного одобрения и выдачи лицензии под руководством таких… лиц, которых оба или один из… Домов, которые назначат для выдачи лицензии, и внесена в реестровую книгу Общества канцелярских служащих в соответствии с древним обычаем. 61

Любое нарушение должно было караться арестом авторов и типографий.

Мильтон регулярно пренебрегал регистрацией своих прозаических публикаций. Хотя «Доктрина и дисциплина развода» появилась через два месяца после ордонанса, он проигнорировал требования. Возможно, он был персоной грата для парламента, потому что поддерживал его в конфликте с королем; в любом случае он оставил его в покое. Но этот ордонанс остался над его головой и над головами всех авторов в Британии. Мильтону казалось невозможным, чтобы литература могла процветать при такой цензуре. Что толку свергать короля и цензурный епископат, если парламент и церковь будут продолжать инквизицию над речью англичан? 24 ноября 1643 года он выпустил в свет, без регистрации и лицензии, самое благородное из своих прозаических произведений: Areopagitica: Речь мистера Джона Мильтона в поддержку свободы нелицензионной печати, обращенная к парламенту Англии.* Здесь нет ни инвектив, ни витиеватости; «речь» выдержана на высоком уровне языка и мысли. Мильтон почтительно просит парламент пересмотреть свой цензурный ордонанс, поскольку он «препятствует всякому обучению… мешая и закрывая открытия, которые могут быть еще сделаны как в религиозной, так и в гражданской мудрости». И он продолжает в знаменитом и великолепном отрывке:

Я не отрицаю, что в Церкви и Содружестве есть величайшая забота о том, чтобы бдительно следить за тем, как ведут себя книги, равно как и люди; а затем заключать их в тюрьму и вершить над ними суровое правосудие как над злоумышленниками. Ибо книги не являются абсолютно мертвыми вещами, но содержат в себе жизненную силу, чтобы быть такими же активными, как та душа, чьим отпрыском они являются; более того, они сохраняют, как в сосуде, чистейшую действенность и экстракцию того живого интеллекта, который их породил. Я знаю, что они так же живы и так же энергично плодовиты, как эти сказочные зубы дракона; и, будучи посеянными вдоль и поперек, они могут случайно вырасти вооруженными людьми. И все же, с другой стороны, если не проявлять осторожность, можно убить человека так же легко, как убить хорошую книгу. Кто убивает человека, убивает разумное существо, образ Божий; но тот, кто уничтожает хорошую книгу, убивает сам разум, убивает образ Божий, как бы в глазах. Многие люди живут как бремя для земли; но хорошая книга — это драгоценная кровь духа мастера, забальзамированная и сохраненная специально для жизни за пределами жизни. Правда, ни один век не может восстановить жизнь, в которой, возможно, нет потерь; и революции веков не часто восстанавливают потерю отвергнутой истины, за неимением которой целые народы живут еще хуже.

Поэтому мы должны остерегаться, какие гонения мы поднимаем против живых трудов публичных людей, как мы распыляем эту выдержанную жизнь человека, сохраненную и хранимую в книгах; поскольку мы видим, что таким образом может быть совершено своего рода убийство, иногда мученичество, а если оно распространяется на все впечатление, то своего рода резня; где казнь заканчивается не истреблением элементарной жизни, а поражает эту бесплотную и пятую сущность, дыхание самого разума, убивает бессмертие, а не жизнь. 62

Он приводит в пример интеллектуальную жизнеспособность древних Афин, где цензуре подвергались только атеистические и клеветнические сочинения: «Так, книги Протагора судьи Ареопага велели сжечь, а его самого изгнали из страны за рассуждения, начинавшиеся с признания, что он не знает, «есть ли боги, или нет»». Мильтон хвалит правительство Древнего Рима за то, что оно предоставляло писателям большую свободу, а затем рассказывает о росте цензуры в императорском Риме и католической церкви. Этот указ о лицензировании, по его мнению, попахивает «папизмом». «Какое преимущество быть мужчиной, чем мальчиком в школе, если мы только избежали ферулы, чтобы попасть под «другой имприматур»? 63 Правительства и их лицензиары ошибаются; пусть они не навязывают народу свои предпочтения; пусть лучше народ сам выбирает и учится, пусть даже путем дорогостоящих проб и ошибок:

Я не могу похвалить беглую и замкнутую добродетель, неиспользуемую и не дышащую, которая никогда не выходит на улицу и не видит своих противников, а просто ускользает из гонки. 64 Дайте мне свободу знать, говорить и рассуждать свободно, согласно совести, выше всех свобод. 65. Хотя бы все ветры доктрины были пущены по земле, чтобы Истина была в поле, мы вредим ей, разрешая и запрещая, сомневаясь в ее силе. Пусть она и Ложь сражаются; кто когда-либо знал, чтобы Истина была хуже в свободном и открытом поединке? 66

Однако Мильтон не требует полной терпимости к публикациям: он считает, что атеизм, клевета и непристойности должны быть вне закона, и отказывает в терпимости католицизму, поскольку тот является врагом государства и сам по себе нетерпим. 67 Государство, свободное в мыслях и словах, должно, при прочих равных условиях, расти в величии.

Мне кажется, я вижу в своем воображении благородный и могущественный народ, пробуждающийся, как сильный мужчина после сна, и встряхивающий своими непобедимыми локонами. Мне кажется, что я вижу ее, как орла, который клекочет о своей могучей молодости и зажигает свои неослепленные глаза в полном полуденном цветении… 68

Парламент не обратил внимания на мольбу Мильтона; напротив, он с еще большей строгостью (в 1647, 1649 и 1653 годах) принял законы против нелицензионного книгопечатания. Члены компании Stationers' Company протестовали против того, что Мильтон не зарегистрировал «Ареопагитику»; Палата лордов назначила двух судей для проверки; результат нам неизвестен, но, судя по всему, к нему не придрались; он был полезным голосом для торжествующих пуритан.

В феврале 1649 года, спустя всего две недели после казни Карла I, Мильтон опубликовал памфлет «Власть королей и магистратов». В нем была принята теория общественного договора, согласно которой власть правительства исходит от суверенного народа и что «законно… любому, кто обладает властью, призвать к ответу тирана или нечестивого короля и, после должного осуждения, свергнуть и предать его смерти». 69 Месяц спустя Государственный совет революционного правительства предложил Мильтону стать «секретарем по иностранным языкам». Он отложил в сторону свою эпопею и на одиннадцать лет посвятил себя служению пуританскому Содружеству и протекторату Кромвеля.

VI. ЛАТИНСКИЙ СЕКРЕТАРЬ: 1649–59 ГГ

Новому режиму нужен был хороший латинист для составления иностранной корреспонденции. Мильтон был очевидным выбором; он мог писать на латыни, итальянском и французском, как древний римлянин, флорентиец или парижанин, и он доказал в опасные годы свою верность делу парламента против епископов и короля. Его привлек Совет, а не Кромвель; у него не было близких отношений с новым правителем, но он должен был часто видеть его и ощущать в своих мыслях и письмах близость этой потрясающей личности. Совет использовал Мильтона не только для перевода своей иностранной корреспонденции на латынь, но и для того, чтобы в латинских брошюрах объяснять другим правительствам справедливость своей внутренней политики и, прежде всего, насколько разумным было обезглавливание короля.

В апреле 1649 года, вскоре после своего вступления в должность, Мильтон вместе с другими сотрудниками Совета стал подавлять публикации роялистов и левеллеров, направленные против нового режима. 70 Цензура теперь была более жесткой, чем когда-либо в истории Англии, следуя общему правилу, согласно которому цензура усиливается по мере ослабления безопасности правительства. Человек, написавший самый красноречивый призыв к свободе прессы, теперь смотрел на цензуру с точки зрения правящей власти. Однако следует отметить, что в «Ареопагитиках» Мильтон допускал, что «в Церкви и Содружестве величайшей заботой является бдительное наблюдение за тем, как книги унижают себя, равно как и людей; а затем заключение, тюрьма и суровое правосудие над ними как над злоумышленниками». 71

Поскольку Джон Лильберн был особенно беспокойным левеллером, Совет поручил Мильтону написать ответ на его радикальный памфлет «Новые цепи обнаружены». Мы не знаем, выполнил ли он это поручение. Но он сам говорит нам 72 что ему было «приказано» ответить на «Эйкон Василике». Он выполнил его, опубликовав (6 октября 1649 года) книгу из 242 страниц под названием Eikonoklastes («Разрушитель образов»). Сомневаясь, но предполагая, что «Eikon Basilike» — это то, чем она якобы является, — работа Карла I, Мильтон шаг за шагом разбирал аргументы роялистов и противостоял им со всей силой, на которую был способен. Он во всем защищал политику Кромвеля, оправдывал казнь короля и выражал свое презрение к «непостоянному, неразумному и привязанному к образам сброду… доверчивое и беспомощное стадо, воспитанное в рабстве… и очарованное… тиранией». 73

Карл II, переживающий на континенте, заплатил величайшему европейскому ученому Клоду Соме, чтобы тот выступил в защиту мертвого короля. «Салмазиус» спешно составил «Защиту Кароля I», которая появилась в Лейдене в ноябре 1649 года. Он описывал Кромвеля и его сторонников как «фанатичных негодяев… общим врагом рода человеческого» и призвал всех королей ради их же блага

оснастить вооружение для истребления этих вредителей… Конечно, кровь великого короля… призывает к отмщению всех монархов и принцев христианского мира. И они не могут умиротворить его дух более достойно, чем восстановив в полных правах законного наследника…..возведя его на отцовский трон… и умертвив, как жертвы у гробницы святого усопшего, тех самых отъявленных чудовищ, которые устроили заговор с целью убийства столь великого короля». 74

Кромвель, опасаясь, что этот выпад со стороны ученого с европейской славой усилит всеобщее недовольство на континенте против его правительства, попросил Мильтона ответить Салмасиусу. Латинский секретарь трудился над этим заданием почти год, работая при свечах, несмотря на предупреждение врача о том, что он постепенно слепнет. Один глаз уже был бесполезен. 31 декабря 1650 года появилась книга Joannis Miltoni, Angli, pro Populo Anglicano Defensio contra Claudii Salmasii Defensionem Regiam. Она начиналась с насмешек над Салмасиусом за то, что тот продал свои услуги Карлу II, и далее показывала, что всего четырьмя годами ранее Салмасиус писал против епископата, который теперь он защищал.

О ты, продажный агент, берущий плату!. О подлец и предатель!. Ты, глупейший из тупиц, достоин самого посоха дурака за то, что думаешь убеждать королей и принцев в необходимости войны с помощью таких глупых аргументов… Неужели же вы, без ума, без гения, болтун и меломан, рожденный лишь для того, чтобы грабить и переписывать хороших авторов, воображаете, что можете создать что-то свое, что будет жить, — вы, чьи глупые сочинения, связанные с вами самими, следующий век, поверьте мне, предаст забвению? Разве что, может быть, эта ваша «Defensio regia» будет чем-то обязана ответу на нее и поэтому, хотя уже некоторое время ею пренебрегают и усыпляют, снова возьмутся за нее. 75

— Именно это и произошло. Салмасий идеализировал Карла I, Мильтон его унижает. Он подозревает Карла в пособничестве герцогу Бекингему в отравлении его отца, Якова I; он обвиняет мертвого короля во «всевозможных пороках» с упомянутым герцогом; он обвиняет Карла в поцелуях женщин в театре и в публичном ласкании грудей (papillas) девственниц и матрон. 76 Салмасий назвал Мильтона множеством имен; в ответ Мильтон называет Салмасия дураком, жуком, ослом, лжецом, клеветником, отступником, идиотом, невеждой, бродягой, рабом. Он насмехается над Салмасием, что над ним доминирует его жена, укоряет его за латинские ошибки, предлагает ему повеситься и гарантирует ему попадание в ад. 77 Томас Гоббс, просматривая соперничающие книги с некоего философского возвышения, заявил, что не может решить, чей язык лучше, а чьи аргументы хуже. 78 Государственный совет выразил Мильтону благодарность.

Салмасий получил копию «Defensio» Мильтона, находясь при дворе королевы Кристины в Стокгольме. Он обещал, но отложил ответ. Тем временем Мильтон переключился с иностранных дел на внутренние. В 1649 году он переехал в дом на Чаринг-Кросс, чтобы быть ближе к своей работе. Там его жена родила сына, который вскоре умер, а в 1652 году — дочь Дебору, рождение которой стоило матери жизни. В том же году слепота Мильтона стала полной. Теперь он написал один из своих величайших сонетов — «Когда я подумаю, как растрачен мой свет». Совет продолжил его работу в качестве латинского секретаря, предоставив ему амануэсиса.

В темноте он понес еще одну потерю: республика, которую он так горячо приветствовал, рухнула (1653), превратившись в военную монархию, а Кромвель, «Протектор», стал фактически королем. Мильтон смирился с этими событиями, заметив, что «пути Провидения неисповедимы». 79 Он продолжал восхищаться Кромвелем, восхвалял его как «величайшего и славнейшего из наших соотечественников… отца вашей страны» и уверял его, что «в коалиции человеческого общества нет ничего более угодного Богу или более приемлемого для разума, чем то, что высший разум должен обладать суверенной властью». 80

Вскоре ему пришлось защищать Протектора от мощного обвинения. В 1652 году вышла книга, само название которой было боевым кличем: Regii Sanguinis Clamor ad Coelum Adversus Parracidas Anglicanos-The Cry of the Royal Blood to Heaven against the English Parricides. Он начинался с описания Мильтона как «чудовища, отвратительного, уродливого, огромного, лишенного зрения… палача… птицы-висельника». Он сравнивал казнь Карла I с распятием Христа и считал рецидив более тяжким преступлением. 81 В нем презирались религиозные приверженности «узурпаторов»:

Язык их публичных документов наполнен благочестием; стиль Кромвеля и его трибунов соответствует ему; у любого человека вызовет желчь и горький смех, если он заметит, с какой наглостью тайные мошенники и открытые грабители маскируют свои злодеяния под предлогом религии… Воистину, яйцо не похоже на яйцо, как Кромвель похож на Магомета». 82

А анонимный автор, как и Салмасий, призывал континентальные державы вторгнуться в Англию и восстановить монархию Стюартов. Книга завершалась обращением «К звероподобному чернокнижнику Джону Мильтону, защитнику отцеубийц и отцеубийц» и надеждой на то, что вскоре он будет безжалостно выпорот:

Вокруг этой измученной головы

Хорошо обработайте палку; каждый сантиметр смажьте салом,

Пока не привяжете тушку к одному желе.

Ты уже перестал? Лежи, пока он не прольет

Желчь из его печени через кровоточащие глаза. 83

Государственный совет призвал Мильтона ответить на эту ярость. Он подождал некоторое время, ожидая ответного выпада от Салмасиуса и надеясь нанизать обоих антагонистов на одно перо. Но Салмасий умер (1653), оставив свое опровержение незаконченным. Мильтон был введен в заблуждение, полагая, что автором «Regii Sanguinis Clamor» является Александр Морус, пастор и ученый из Мидделбурга. Он попросил своих корреспондентов в Соединенных провинциях прислать ему сведения об общественной и личной жизни Моруса. 84 Адриан Улак, печатник книги, написал другу Мильтона Хартлибу, заверив его, что Морус не является ее автором, 85 Но Мильтон отказывался верить в это, и амстердамские сплетники согласились с ним. В апреле 1654 года Джон Друри написал Мильтону письмо, в котором предупредил его, что он ошибается, приписывая «Кламору» Морусу; Мильтон проигнорировал предупреждение. 30 мая он опубликовал «Joannis Miltoni pro Populo Anglicano Defensio Secunda».

Красноречие этих 173 страниц поразительно, ведь они были надиктованы на латыни человеком, полностью ослепшим. Его враги описывали эту слепоту как божественное наказание за вопиющие грехи; Мильтон отвечает, что этого не может быть, ведь он вел образцовую жизнь. Он радуется, что его первая Defensio

так разгромил моего противника…что он сразу сдался, сломленный как духом, так и репутацией, и за все три года своей последующей жизни, хотя и много угрожал и бушевал, не доставил нам больше никаких хлопот, кроме того, что призвал к себе на помощь неясные труды какого-то совершенно презренного человека и наделил не знаю какими глупыми и экстравагантными славословиями, чтобы своими восхвалениями, насколько это было возможно, компенсировать неожиданное и недавнее крушение его характера». 86

Обращаясь к своему новому врагу, Мильтон замечает, что morus по-гречески означает «дурак»; он обвиняет его в ереси, распутстве и блуде, в том, что он заставил служанку Салмасия родить ребенка, а затем бросил ее. Даже печатник «Кламора» получает порку; все знают, что он «отъявленный мошенник и банкрот». 87

В лучших чувствах Мильтон пересматривает карьеру Кромвеля. Он защищает походы в Ирландию, роспуск парламента, принятие верховной власти. Он обращается к Протектору:

Мы все уступаем твоим непреодолимым достоинствам… Итак, продолжай свой великодушный путь, о Кромвель…освободитель своей страны, автор ее свободы…ты, который своими деяниями до сих пор превосходил не только подвиги королей, но даже легендарные приключения наших героев». 88

Но после этого повиновения он без колебаний дает Протектору советы по поводу политики. Кромвель должен окружить себя такими людьми, как Флитвуд и Ламберт (радикалы); он должен установить свободу прессы; он должен оставить религию полностью отделенной от государства. Не следует собирать десятину для духовенства; эти люди и так перекормлены; «все в них толстое, даже их интеллект, не исключая». 89 Мильтон предупреждает Кромвеля, что «если он, которого никто из нас не считает более справедливым, более святым или лучшим человеком, впоследствии вторгнется в ту Свободу, которую он защищал… то результат будет катастрофическим и смертоносным не только для него самого, но и для всеобщих интересов добродетели и благочестия». 90 Под словом «Свобода» Мильтон ясно дает понять, что не имеет в виду демократию. Он спрашивает народ:

Почему кто-то должен отстаивать за вас право на свободное голосование или право избирать в парламент тех, кого вы пожелаете? Разве для того, чтобы вы могли… избирать в городах людей своей фракции или того человека в округах, каким бы достойным он ни был, который, возможно, наиболее пышно пировал или угощал деревенских жителей и хамов наибольшим количеством выпивки? Тогда мы должны иметь наших членов Парламента, сделанных для нас не благоразумием и властью, а фракцией и кормлением; мы должны иметь виноградарей и гуляк из городских таверн, и пастухов и скотоводов из сельских районов. Стоит ли доверять Содружество тем, кому никто не доверил бы дело частного бизнеса? 91

Нет, такое всеобщее избирательное право не было бы свободой.

Быть свободным — это то же самое, что быть благочестивым, мудрым, справедливым, умеренным, самообеспечивающимся, воздерживающимся от чужого имущества, а также великодушным и храбрым. Быть противоположностью всему этому — то же самое, что быть рабом. И по суду Божьему получается, что народ, который не может сам собой управлять, но отдал себя в рабство собственным похотям, отдается и другим господам… и становится рабом как по своей воле, так и против нее». 92

В октябре 1654 года Улак перепечатал в Гааге «Защиту Секунды» Мильтона с ответом Моруса под названием «Публичное свидетельство» (Fides publica). В предисловии печатник утверждал, что Морус не был автором «Кламора», что рукопись была передана ему (Улаку) Салмасиусом, который отказался раскрыть имя автора. Морус торжественно отрицал свое авторство, утверждал, что Мильтон был неоднократно информирован об этом, и обвинял Мильтона в том, что тот отказался изменить «Защиту», поскольку от нее мало что осталось бы, если бы все оскорбления в адрес Моруса были удалены. В августе 1655 года Мильтон выпустил том из 204 страниц «Pro se Defensio» («Самозащита»); он отказался верить опровержению Моруса; он повторил скандал со служанкой Салмасиуса и добавил, что служанка в честном бою побила Моруса, сбила его с ног и чуть не выцарапала ему глаза. 93 Впоследствии выяснилось, что «Клевету» написал французский протестантский теолог Пьер де Мулен, а Морус отредактировал ее и написал посвящение. 94 Когда Моруса пригласили (1657) стать священником реформатской церкви под Парижем, поэт послал в приход несколько экземпляров своей «Defensio Secunda», чтобы воспрепятствовать назначению. 95 Тем не менее приходская консистория приняла Моруса, и он закончил свою беспокойную карьеру (1670) как самый красноречивый протестантский проповедник в Париже или его окрестностях.

Мильтон предстает в более мягком свете в своем мощном сонете, посвященном резне в Пьемонте в 1655 году.* Возможно, именно он написал письма, в которых Кромвель обратился к герцогу Савойскому с призывом прекратить гонения на волуа, а Мазарин и правители Швеции, Дании, Соединенных провинций и швейцарских кантонов — с просьбой о заступничестве перед герцогом.

В 1656 году, после четырех лет вдовства, Милтон женился на Катарине Вудкок. Она оказалась для него благословением, служила терпеливой сиделкой слепому и буйному мужу и матерью его трех дочерей; но в 1658 году она умерла при рождении недолговечного ребенка. Это был горький год для Мильтона, поскольку он унес и Кромвеля, и латинскому секретарю пришлось изо всех сил сохранять свой пост в хаосе группировок, превративших Ричарда Кромвеля в благожелательное ничтожество. Хотя Мильтон наверняка знал, что Англия движется к реставрации Стюартов, он выпустил новое издание (октябрь 1658 года) своей «Защиты англиканского народа» (Pro Populo Anglicano Defensio), оправдывая казнь Карла I в выражениях, которые были почти мученическими. В характерном предисловии он назвал эту первую «Защиту» «памятником…..которому нелегко погибнуть», утверждал, что она вдохновлена Богом, и ставил ее в один ряд с деяниями Кромвеля, спасшими свободу Англии. 96

Он со слепой храбростью противостоял движению за отзыв Карла II. Когда армия Монка достигла Лондона, а парламент колебался между республикой и монархией, Мильтон опубликовал (февраль 1660 года) в качестве обращения к парламенту восемнадцатистраничный памфлет «Готовый и легкий способ установить свободное содружество и его превосходство по сравнению с неудобствами и опасностями, связанными с восстановлением королевской власти в этой нации»; он смело подписал его «Автор, Дж. М.». Он умолял парламент не делать

тщетно и мерзко, чем поливать грязью кровь стольких тысяч верных и доблестных англичан, которые оставили нам эту свободу, купленную нашими собственными жизнями… Что же они [наши соседи] скажут о нас и обо всем английском имени, кроме насмешек, как о том неразумном строителе, о котором упоминал наш Спаситель, начавшем строить башню и не сумевшем ее достроить? Где же эта добротная башня содружества, которую, как хвастались англичане, они построят, чтобы затмить королей и стать еще одним Римом на Западе?. Какое безумие для тех, кто мог бы сам благородно управлять своими делами, вяло и слабо передавать все в руки одного человека!. Как это не по-мужски — считать такого человека дыханием наших ноздрей, вешать на него все наше счастье, всю нашу безопасность, все наше благополучие, для которых, если бы мы были только вялыми и младенцами, нам не нужно было бы зависеть ни от кого, кроме Бога и наших собственных советов, нашей собственной активной добродетели и промышленности! 97

Он предсказал, что все «старые посягательства» монархии на свободу народа вернутся вскоре после реставрации. Он предлагал заменить парламент «Генеральным советом» из самых способных людей, избираемых народом, члены которого должны служить до смерти, подлежат смещению только по обвинению в каком-либо преступлении и пополняются путем периодических выборов. Однако этот Совет должен предоставлять максимально возможную свободу слова и вероисповедания, а также местную автономию. «Я верю, — заключил Мильтон, — что мне удалось убедить множество здравомыслящих и бесхитростных людей, возможно, некоторых из них, которых Бог может вырастить из этих камней, чтобы они стали детьми Свободы, и дать им возможность и объединить их в их благородных решениях, чтобы остановить эти наши губительные действия и это общее отступление неуправляемой и злоупотребляющей толпы». 98

Парламент проигнорировал эту просьбу, чтобы уничтожить себя. В печати появились нападки на Мильтона; в одном из памфлетов рекомендовалось его повесить. Государственный совет, теперь уже роялистский, приказал арестовать печатника Мильтона и отстранил его от должности секретаря по латыни. В ответ Мильтон опубликовал второе, расширенное издание «Готового и легкого пути» (апрель 1660 года). Он предупредил парламент, что обещания, данные Карлом II, могут быть легко нарушены после консолидации новой королевской власти. Он признавал, что большинство народа желает реставрации Карла II, но утверждал, что большинство не имеет права порабощать меньшинство. «Более справедливо… если дело дойдет до силы, чтобы меньшее число принудило большее к возвращению…..свою свободу, чем то, что большее число… принуждает меньшее самым пагубным образом быть их собратьями по рабству». 99 Нападки на Мильтона множились; один из них призвал Карла II, находившегося тогда в Бреде, вспомнить оскорбления, которые Мильтон в «Эйконокластах» и других произведениях нанес Карлу I, и предложил приравнять Мильтона к настоящим цареубийцам как заслуживающего смерти. 100

Прежде чем этот памфлет успел дойти до Чарльза, он уже отплыл в Англию. 7 мая Мильтон, оставив своих детей, скрылся у друга. Его обнаружили и посадили в тюрьму. В течение трех месяцев его судьба висела на волоске в роялистском парламенте. Многие депутаты утверждали, что его, если уж на то пошло, следует повесить. Все ожидали, что он будет повешен; но Марвелл, Давенант и другие ссылались на его возраст и слепоту. Парламент удовлетворился постановлением о том, что некоторые из его книг, где бы они ни были найдены, должны быть сожжены. 15 декабря он был освобожден. Он снял дом в Холборне, поселился в нем со своими детьми и после одиннадцати бурных лет прозы перешел ко второму и самому благородному периоду своей поэзии.

VII. СТАРЫЙ ПОЭТ: 1660–67 ГГ

Он находил утешение в игре на органе и пении; у него был, по словам Обри, «тонкий, приятный на слух голос». 101 В 1661 году он снова переехал, а в 1664-м — еще раз, на этот раз в свой последний дом на Артиллерийской аллее, где частный сад позволял ему прогуливаться без других проводников, кроме рук и ног. Его племянники, забывшие о побоях, часто приходили повидаться с ним и помочь ему; друзья заглядывали к нему, чтобы почитать или взять у него диктовку. Три его дочери служили ему нетерпеливо, но усердно. Старшая, Анна, была хромой и уродливой, а также страдала дефектом речи. Дебора была его помощницей. Ее и Марию научили читать ему на латыни, греческом, иврите, французском, итальянском и испанском, хотя они и не понимали прочитанного. 102 Действительно, никто из них никогда не ходил в школу; у них было несколько частных репетиторов, но в лучшем случае они были плохо образованы. Перед смертью Мильтон продал большую часть своей библиотеки, поскольку его дети мало интересовались книгами. Он жаловался, что они тайно продавали его книги, что они пренебрегали им в его нужде, что они сговорились со слугами, чтобы обокрасть его в домашних покупках. 103 Они были несчастны в этом мрачном доме, под властью сурового, требовательного, раздражительного отца. Когда дочь Мэри узнала, что он планирует еще один брак, она сказала, что «нет никаких новостей о его свадьбе; но если бы она могла услышать о его смерти, это было бы уже что-то». 104 В 1663 году Милтон, в возрасте пятидесяти пяти лет, взял третью жену, Элизабет Миншулл, двадцати четырех лет. Она верно служила ему до конца его дней. После семи лет жизни с этой мачехой, которую Обри описывает как «мягкую особу, мирного и приятного нрава». 105 Три дочери покинули отчий дом и отправились за счет Милтона обучаться различным ремеслам.

Реставрация стоила ему многого — почти жизни; но благодаря ей «Потерянный рай» стал возможен. Без нее он мог бы исчерпать себя в боевой прозе, ведь боец в нем был так же силен, как и поэт. Тем не менее, среди своих походов он не терял надежды написать что-то такое, чем Англия будет дорожить в течение последующих веков. В 1640 году он составил список возможных сюжетов для эпоса или драмы; в этом списке была история грехопадения Адама, а также легенды о короле Артуре. Он колебался между латынью и английским языком, на котором будет писать; и даже когда он выбрал темой «Потерянный рай», он думал написать его в форме греческой трагедии или средневековой пьесы-мистерии. В разное время он сочинял строки или отрывки, которые потом вписывал в поэму. Только после смерти Кромвеля у Мильтона появился досуг для ежедневной работы над эпосом, а затем (в 1658 году) он и вовсе ослеп.

В злые дни, хотя и падшие, и злые языки;

В темноте и с опасностями вокруг. 106

Сообщения приходили к нему, когда он беспомощно и бессонно лежал в постели; разрываясь от них, он звал амануэнта, говоря, что «хочет, чтобы его подоили». 107 Его охватывала композиторская лихорадка; он диктовал сорок строк «на одном дыхании», а затем кропотливо исправлял их, когда ему их перечитывали. Вероятно, ни одна поэма не была написана с таким трудом и мужеством. Мильтон находил силы в сознании того, что он играет для Англии и Гомера, и Исайю, ибо он верил, что поэт — это голос Бога, пророк, божественно вдохновленный, чтобы учить человечество.

В 1665 году, когда чума поразила Лондон, заключенный в тюрьму друг квакер Томас Эллвуд договорился, чтобы Мильтона отправили в Чалфонт-Сент-Джайлс в Бакингемшире и поселили там в десятикомнатном «коттедже» Эллвуда. В этом «милом домике» поэт закончил «Потерянный рай» (июнь 1665 года). Но кто его опубликует? В 1665–66 годах в Лондоне царила суматоха: пожары наступали на пятки чуме, а оставшиеся весельчаки в основном реставрировались, не имея настроения для 10 558 строк о первородном грехе. Мильтон получил тысячу фунтов за «Защиту англиканского народа»; теперь (27 апреля 1667 года) он продал все права на «Потерянный рай» Сэмюэлю Симмонсу за пять фунтов аванса и соглашение о дополнительных выплатах по пять фунтов в зависимости от продаж; в общей сложности он получил восемнадцать фунтов. 108 Поэма была опубликована в августе 1667 года. За первые два года было продано тринадцать сотен экземпляров, за первые одиннадцать лет — три тысячи. Вероятно, сегодня ее дочитали до конца не так много читателей в любой год. У нас так мало свободного времени сейчас, когда мы изобрели столько трудосберегающих устройств.

Поэма имеет с «Энеидой» тот недостаток, что она появилась после «Гомера»; поэтому ее батальные сцены и сверхъестественные воины теряют силу, будучи подражанием. Несомненно, Гомер тоже следовал более ранним образцам, но мы их забыли. Джонсон считал, что «Потерянный рай» «по природе своего предмета имеет то преимущество, что он универсально и вечно интересен»; но он признавался, что «никто никогда не желал, чтобы он был длиннее, чем сейчас». 109 Тема,

О первом непослушании человека и его плодах

О том Запретном дереве, чей смертный вкус

Принес смерть в мир и все наше горе,

Это было достаточно своевременно во времена юности Мильтона, когда Книга Бытия воспринималась как история, а рай и ад, ангелы и дьяволы входили в повседневную жизнь. Сегодня эта тема — главная помеха поэмы, сказка, которую читают взрослым в двенадцати кантах; и теперь требуются постоянные усилия, чтобы от начала до конца сопровождать столь длинное изложение столь суровой и древней теологии. Но никогда еще бессмыслица не была столь возвышенной. Величие сцены, охватывающей небеса, ад и землю; торжественный, величественный марш чистого стиха, манипуляция сложным сюжетом, свежие и нежные описания природы, успешная попытка придать реальность и характер Адаму и Еве, частые пассажи величественной силы — вот некоторые из причин, по которым «Потерянный рай» остается величайшей поэмой на английском языке.

История открывается в аду, где Сатана, изображенный в виде птицы «могучего роста» и с «распростертыми крыльями», призывает своих падших ангелов не отчаиваться:

Все еще не потеряно; непобедимая Воля,

И изучение мести, бессмертной ненависти,

И мужество никогда не покориться и не уступить:

Поклониться и просить о милости

С коленопреклонением и преклонением перед его силой

…, которые действительно были низкими,

Это был позор и бесчестье.

Это падение;…

разум и дух остаются

Непобедимый… 110

Это похоже на то, как Кромвель бросает вызов одному Чарльзу, а Мильтон — другому. Несколько отрывков, описывающих Сатану, напоминают нам о Мильтоне:

Ум, который не изменит ни место, ни время.

Ум — это собственное место, и сам по себе

Можно сделать из ада рай, а из рая — ад. 111

В ранних кантах красноречие Мильтона побудило его нарисовать почти сочувственное изображение дьявола как предводителя восстания против установленной и произвольной власти. Поэт спасся от того, чтобы сделать Сатану героем эпоса, представив его позже как Отца лжи, который «сидит на корточках, как жаба», или как змею, ловко скользящую в слизи. 112 Но в том же канто Сатана выступает как защитник знания:

Знания под запретом?

Почему их Господь должен

Завидовать им? Разве это грех — знать,

Может ли это быть смертью? И неужели они [Адам и Ева] только стоят

Невежеством? Это их счастливое состояние,

Доказательство их послушания и веры?

Я возбужу их умы

С большим желанием узнать… 113

И вот он спорит с Евой, как рационалист, нападающий на обскурантистскую церковь:

Почему же это было запрещено? Да просто для благоговения,

А зачем, если вы не хотите оставаться в тени и невежестве,

Его поклонники? Он знает, что в день

Ты ешь их, твои глаза, которые кажутся такими ясными.

Пока еще только тусклые, а потом станут совершенными.

Откройте и очистите, и вы будете как боги… 114

Однако ангел Рафаил советует Адаму сдержать свое любопытство к Вселенной: неразумно человеку стремиться к знаниям, выходящим за рамки его земных возможностей; 115 Вера мудрее знания.

Мы должны были ожидать, что Мильтон истолкует «первый грех» не как стремление к знаниям, а как сексуальный контакт. Напротив, он поет совершенно непуританскую паремию о законности сексуального удовольствия в рамках брака; и он представляет Адама и Еву как предающихся таким тактильным ценностям, оставаясь при этом в «состоянии невинности». 116 Но после «грехопадения» — съедения запретного плода с древа познания — они начинают испытывать стыд при сексуальных контактах117. 117 Теперь Адам видит в Еве источник всего зла, «ребро, искривленное природой», и скорбит о том, что Бог вообще создал женщину:

О, почему Бог

…создать наконец

Эта новинка на Земле, этот справедливый недостаток

Природы, а не заполнить весь мир сразу.

С мужчинами, как с ангелами без женственности,

Или найдите другой способ генерировать

Человечество? 118

И тут, так скоро в библейской истории брака, первый мужчина выступает за то, чтобы мужу было легче развестись с женой. Почти забыв об Адаме, Мильтон повторяет в стихах то, что говорил в прозе о должном подчинении женщины мужчине. 119 Он вернется к этому рефрену в «Самсоне Агонисте»; 120 Это его любимая мечта. А в своей тайной «De Doctrina Christiana» он ратовал за восстановление многоженства. Разве Ветхий Завет не санкционировал его, и разве Новый Завет не оставил этот полезный и мужественный закон не отмененным? 121

Как бы ее ни интерпретировали, «первое непослушание человека» оказалось слишком узкой темой, чтобы заполнить двенадцать канто. Эпос требовал действия, действия и действия; но поскольку восстание ангелов закончилось к моменту начала повествования, его драматизм может войти в поэму только через воспоминания, которые являются затухающим эхом. Сцены сражений хорошо описаны, с должным столкновением оружия и рассечением голов и конечностей, но трудно почувствовать боль или экстаз от таких воображаемых ударов. Подобно французским драматургам, Мильтон предается страсти к ораторскому искусству; все, от Бога до Евы, произносят речи, а Сатана не находит адского пламени препятствием для риторики. Тревожно узнать, что даже в аду нам придется слушать лекции.

Бог в этой поэме — не неописуемое сияние, ощущаемое в «Парадизо» Данте; он — схоластический философ, который долго и неубедительно объясняет, почему он, всемогущий, позволяет Сатане существовать и искушать человека, предвидя, что тот поддастся и приведет все человечество к векам греха и страданий. Он утверждает, что без свободы греха нет добродетели, без испытаний нет мудрости; он считает, что лучше пусть человек столкнется с искушением и устоит перед ним, чем вообще не будет искушен, совершенно не предвидя, что в молитве «Отче наш» будет содержаться просьба к Богу не вводить человека в искушение. Кто может не сочувствовать восстанию Сатаны против такого невероятного садиста?

Действительно ли Мильтон верил в этот предопределяющий ужас? По-видимому, потому что он излагал его не только в «Потерянном рае», но и в своем тайном сочинении «De Doctrina Christiana»; 122 Задолго до сотворения человека Бог определил, какие души должны быть спасены, а какие — прокляты. Это тайное сочинение, однако, содержало некоторые ереси; Мильтон никогда не публиковал его; оно было обнаружено только в 1823 году и попало в печать только в 1825 году.

Это удивительный документ. Он начинается с благочестивого предположения о том, что каждое слово в Библии было вдохновлено Богом. Мильтон признает, что библейский текст пострадал от «повреждений, фальсификаций и мутаций», но даже в своем нынешнем виде он является творением Бога. Он не допускает иного, кроме буквального, толкования. Если Писание говорит нам, что Бог отдыхал, или боялся, или каялся, или гневался, или огорчался, эти утверждения следует воспринимать по достоинству, а не разбавлять метафорами. Даже телесные части и качества, приписываемые Богу, должны приниматься как физически истинные. 123 Но в дополнение к внешнему откровению о Себе в Писании Бог дал нам внутреннее откровение, которое представляет собой Святой Дух, говорящий в наших сердцах; и это внутреннее откровение, «свойственное каждому верующему, намного превосходит… и является более надежным руководством, чем Писание». 124 Однако в своих аргументах Мильтон цитирует Библию как последнее и решающее доказательство.

На основании Писания он отвергает ортодоксальный тринитаризм и отдает предпочтение арианской ереси: Христос был буквально Сыном Божьим, но Он был рожден Отцом во времени; поэтому Он не был со-вечен Отцу и никогда не был равен Ему. Христос — это агент, созданный Богом как Логос, через который должно было быть создано все остальное. Мильтон не признает творения ex nihilo, из ничего; мир материи, как и мир духа, — это вневременная эманация из божественной субстанции. Даже дух — это тонкая, бесплотная материя, и его не следует слишком резко отличать от материи; в конечном счете материя и дух, а в человеке тело и душа, едины. 125 Эти взгляды имеют значительное сходство со взглядами Гоббса (1588–1679) и Спинозы (1632–77), которые умерли в одно десятилетие с Мильтоном (1608–74). Вероятно, Мильтон был знаком с работами Гоббса, которые наделали много шума при дворе Карла II.

Личная религия Мильтона оставалась странной смесью теизма и материализма, арминианской свободы воли и кальвинистского предопределения. В своих произведениях он представляется глубоко религиозным человеком; однако он не посещал церковь, даже до своей слепоты, и не совершал никаких религиозных обрядов у себя дома. 126 «В распределении его часов, — писал д-р Джонсон, — не было ни одного часа молитвы, ни в одиночестве, ни с домочадцами; опуская публичные молитвы, он опускал все». 127 Он презирал духовенство и сетовал на то, что Кромвель сохранил оплачиваемое государством духовенство как форму «блуда», вредную как для церкви, так и для государства. 128 В одном из своих последних выступлений («Трактат об истинной религии, ереси, расколе, веротерпимости и наилучших средствах предотвращения роста папства», 1673) он прямо противоречит второй Декларации о снисхождении Карла II (1672), предупреждая Англию не терпеть католиков, атеистов или любую секту, которая не признает Библию единственной основой своего вероучения.

Именно этот человек, погрязший в ереси, антиклерикализме и нонконформизме, дал христианскому вероучению самое благородное современное изложение.

VIII. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ: 1667–74

На седьмом десятке жизни Мильтон сохранил, за исключением слепоты, физическое здоровье и гордость, которые поддерживали его на протяжении многих религиозных и политических конфликтов. Обри описывает его как «стройного человека… среднего роста…. красивого и хорошо пропорционального тела……цвет лица очень светлый;… здоровый и свободный от всех болезней; редко принимал какие-либо лекарства; только к концу жизни его посетила подагра». 129 Его волосы, разделенные посередине, спадали локонами до плеч; глаза не подавали признаков слепоты; походка была по-прежнему прямой и твердой. Когда он выходил на улицу, то одевался с особой тщательностью и носил меч, ибо гордился своим мастерством фехтования. 130 Человек, ставший серьезным и невеселым от излишней уверенности, но достаточно приятный в общении, если не перечить. Он не был совсем пуританином: у него было пуританское сознание греха, ада, избрания и непогрешимого Писания, но он ценил красоту, наслаждался музыкой, писал пьесы и хотел иметь много жен; среди его лишенной юмора торжественности сохранился отголосок елизаветинской элегантности. Он был эгоистом или проявлял свой природный эгоизм в необычной крайности; он «не был невеждой в своих собственных частях», как выразился Энтони Вуд; 131 и, по словам Джонсона, «едва ли какой-нибудь человек когда-либо писал так много и хвалил так мало». 132 Вероятно, гений должен быть эгоцентричен, подкреплен внутренней гордостью, чтобы уверенно противостоять толпе. Что труднее всего принять в Мильтоне, так это его способность к ненависти и несдержанность по отношению к тем, кто отличался от него. Он считал, что мы должны молиться за своих врагов, но при этом «публично призывать проклятия на врагов Бога и Церкви, а также на лжебратьев и на тех, кто виновен в каких-либо тяжких преступлениях против Бога или даже против самих себя». 133 Другой стороной этого накала страстей была смелость пророка, обличающего свое время. Вместо того чтобы умолкнуть во время бунта Реставрации, он осмелился обрушиться на «придворные похождения» при Карле II, на «похоть и насилие» во дворцах, на «купленные улыбки блудниц», на «развратные маскарады или полуночные балы». 134

Словно бросая последний вызов мрачному времени, он в один день (20 сентября 1670 года) опубликовал два неослабевающих мильтоновских произведения: Paradise Regained и Samson Agonistes. В 1665 году Томас Эллвуд, прочитав предыдущую эпопею, бросил Мильтону вызов: «Ты много сказал здесь о потерянном рае, но что ты можешь сказать о найденном рае?» 135 Мильтон остро чувствовал это, но не понимал, как он может показать, что Рай вновь обретен в любой момент истории; даже смерть Христа не очистила человека от преступлений, похоти и войны. Но он считал, что в сопротивлении Христа искушениям Сатаны он видит обещание, что Бог в человеке когда-нибудь победит Дьявола в нем и сделает человека пригодным для жизни под властью Христа и справедливости на земле.

Поэтому в четырех «книгах» Paradise Regained Мильтон сосредоточил жизнь Христа не на распятии, а на искушении в пустыне. Сатана предлагает Христу «юношей-страстотерпцев… светлее Ганимеда», затем «нимф… и наяд… и дам Гесперид». 136 затем богатство — все безрезультатно. Сатана показывает ему императорский Рим под властью Тиберия, измученного, бездетного и непопулярного; разве Христос не хотел бы с помощью Сатаны возглавить революцию и стать императором мира? Поскольку это не привлекает Иисуса, Сатана показывает ему Афины Сократа и Платона; не хочет ли он присоединиться к ним и стать философом? Затем Сатана и Христос вступают в странный спор о сравнительных достоинствах греческой и древнееврейской литературы. Христос утверждает, что еврейские пророки и поэты намного превосходят греков:

Греция от нас получила эти искусства,

III подражание… 137

После двух «книг» споров Сатана признает себя побежденным и взлетает на крылья, а хор ангелов собирается вокруг торжествующего Христа и поет:

…теперь ты отомстил

Заменил Адама и победил его.

Искушение, вновь обрел потерянный рай. 138

Мильтон рассказывает эту историю не с благозвучной возвышенностью больших эпосов, а со свойственной ему легкостью стиха и пристрастием к аргументации, одновременно раскрывая свою эрудицию в географии и истории. Он не продолжает историю до распятия; вероятно, он не был согласен с мнением, что именно смерть Христа вновь открыла врата Рая. Счастье можно было обрести только с помощью добродетели и самоконтроля. Он никогда не мог понять, почему Англия отказывается всерьез воспринимать это абсурдное переписывание Евангелий. Он считал, что поздний эпос не уступает раннему, разве что в объеме. 139 «Ему было невыносимо слышать, как «Потерянный рай» предпочитают «Восстановленному раю»». 140

Мильтоновский огонь в последний раз вспыхнул в «Самсоне Агонисте». Бросив вызов Гомеру, Вергилию и Данте своим эпосом, теперь он бросил вызов Эсхилу и Софоклу пьесой, которая приняла все ограничения греческой трагедии. В предисловии читателя просят обратить внимание на то, что драма подчиняется классическим единствам и избегает «ошибки поэта — смешивать комическое с трагической грустью и серьезностью или вводить тривиальные и вульгарные лица»; здесь Мильтон отворачивается от елизаветинцев и примыкает к грекам; не отстает он и от своих аттических образцов. Самсон, у которого Делила вырвала волосы, а филистимские похитители выкололи глаза, не просто повторяет безглазого Эдипа в Колонусе; он — сам Мильтон, живущий в мире враждебном и невидимом:

Слепой среди врагов, о хуже цепей,

Темница, нищета или дряхлый возраст!

Свет, главная работа Бога, на мой взгляд, угас,

И все ее разнообразные предметы наслаждения

Аннулировано, что могло бы отчасти облегчить мою скорбь…

О темнота, темнота, темнота, среди сияния полудня,

Непоправимо темно, полное затмение

Без всякой надежды на день! 141

Действительно, вся пьеса может быть истолкована как удивительно последовательная аллегория: Мильтон — Самсон, мучимый невзгодами; побежденные евреи — пуритане, избранный народ, сломленный Реставрацией; победившие филистимляне — торжествующие язычники-роялисты, а крушение их храма — почти пророчество «Славной революции», свергнувшей «идолопоклонников» Стюартов в 1688 году. Делайла — это вероломная Мэри Пауэлл, а хор повторяет аргументы Мильтона в пользу развода. 142 Мильтон почти очистился от своих фурий, высказав их через Самсона, который смиряется со своим грядущим концом:

Мой забег славы и забег позора,

И я скоро буду с теми, кто отдыхает. 143

В июле 1674 года Мильтон почувствовал, что теряет силы. По неизвестным нам причинам он отказался от написания завещания; вместо этого он передал своему брату Кристоферу «нункупативное» — чисто устное — завещание, о котором Кристофер сообщил следующее:

Брат, часть, причитающуюся мне от мистера Пауэлла, отца моей бывшей жены, я оставляю недобрым детям, которых я имел от нее; но я не получил никакой части ее; и моя воля и смысл таковы, что они не должны иметь никакой другой выгоды от моего имущества, кроме упомянутой части и того, что я кроме того сделал для них, так как они были очень непослушны мне. А все остальное мое имущество я оставляю в распоряжение Елизаветы, моей любящей жены. 144

Это устное завещание было повторено его женой и другими лицами в разное время.

Он решительно держался за жизнь, но день ото дня его подагра усиливала боли, калеча руки и ноги. 8 ноября 1674 года его охватила лихорадка, и в ту же ночь он умер. Он прожил шестьдесят пять лет и одиннадцать месяцев. Он был похоронен на кладбище своей приходской церкви, Сент-Джайлс, Крипплгейт, рядом со своим отцом.

Устные завещания признавались в английском праве до 1677 года, но подвергались тщательной проверке со стороны суда. Дочери оспорили завещание Милтона; судья отклонил его, отдал две трети жене, одну треть, в общей сложности триста фунтов, дочерям. Причитающаяся «доля» от мистера Пауэлла так и не была выплачена.

Хотя мы знаем о Мильтоне гораздо больше, чем о Шекспире, и так много должны записать, чтобы представить его, мы все еще не знаем достаточно, чтобы судить о нем — если это вообще возможно о каком-либо человеке. Мы не знаем, сколько поводов для обиды давали ему его дочери, как они относились к третьей жене, которая так утешала его старость; мы можем только сожалеть, что он не сумел завоевать их любовь. Мы не знаем до конца его причин, побудивших Кромвеля выступить в роли цензора прессы после того, как он так красноречиво выступал за «нелицензированное книгопечатание». Мы можем приписать большую часть его жестокости в спорах нравам и нормам того времени. Мы можем простить его тщеславие и эгоизм как костыль, на который опирается гений, когда он не получает поддержки от аплодисментов мира. Нам не нужно восхищаться им как человеком, чтобы восхищаться им как поэтом и одним из величайших прозаиков Англии.

Те, кто решается прочитать «Потерянный рай» от начала до конца, с удивлением обнаруживают, как часто он взлетает на высокий уровень воображения и изречений, так что со временем мы прощаем скучные страницы аргументов, науки или географии как передышки между возвышениями; было бы абсурдно ожидать, что эти лирические полеты будут продолжаться постоянно. В коротких стихотворениях они поддерживаются. А в прозе Мильтона есть отрывки, особенно в «Ареопагитиках», непревзойденные по силе и великолепию, по мысли и музыке, во всей светской литературе мира.

Современники принесли ему лишь скупую славу. Во времена господства своей партии он был воином и писал прозу, а его ранняя лирика была забыта. Более крупные стихи он опубликовал при той Реставрации, которая презирала его род и неохотно согласилась оставить его в живых. Когда Людовик XIV попросил своего посла в Лондоне назвать лучших из ныне живущих авторов Англии, тот ответил, что в стране нет ни одного достойного автора, кроме Мильтона, который, к сожалению, защищал рецидивистов, которых сейчас вешают, живых или мертвых. Однако даже в ту буйную эпоху самый знаменитый поэт, Джон Драйден, которого Мильтон считал «хорошим рифмоплетом, но не поэтом», не был в Англии. 145 оценил «Потерянный рай» как «одну из величайших, благороднейших и возвышеннейших поэм, которые создал этот век или народ». 146 После свержения Стюартов Мильтон вступил в свои права. Эддисон щедро расхваливал его в «Зрителе». 147 После этого образ Мильтона становился все более величественным и святым в сознании англичан, пока Вордсворт в 1802 году не смог апострофировать его:

Мильтон! Ты должен жить в этот час;…

Душа твоя была подобна Звезде и жила отдельно;

У тебя был голос, подобный звуку моря,

Чистая, как обнаженные небеса, величественная, свободная.

Его душа была подобна монументу, и он жил отдельно даже от самых близких ему людей; но его ум простирался, как величественные небеса, над всеми заботами людей, а его голос до сих пор звучит, как гомеровский многоголосый таласс, «море многоглавое».

ГЛАВА IX. Реставрация 1660–85

I. СЧАСТЛИВЫЙ КОРОЛЬ

29 мая 1660 года, ровно через тридцать лет после своего рождения, Карл II въехал в Лондон на фоне такого народного ликования, какого еще не было на памяти англичан. Двадцать тысяч человек городского ополчения сопровождали его, размахивая знаменами и размахивая мечами, по улицам, усыпанным цветами, увешанным гобеленами, шумящим трубами, колоколами и приветственными криками, и запруженным половиной населения города. «Я стоял на Стрэнде и смотрел на это, — писал Ивлин, — и благословлял Бога». 1 Это свидетельствовало о нравах Англии и крахе пуританства: в то время как для свержения Карла I потребовалось шесть лет войны и беспорядков, при восстановлении его сына не было пролито ни капли крови. В течение всего того экстатического лета англичане стекались в Уайтхолл, чтобы приветствовать короля. «Желание мужчин, женщин и детей увидеть Его Величество и поцеловать ему руки, — рассказывал один из очевидцев, — было столь велико, что в течение нескольких дней ему не хватало времени на еду…. И король, желая доставить им такое удовольствие, никого не пускал, а предоставлял свободный доступ всем желающим». 2 Он сказал, что желает сделать своих людей такими же счастливыми, как он сам.

Если бы в те триумфальные дни он относился к какой-либо проблеме очень серьезно, то завещанные ему трудности омрачили бы его медовый месяц. Денежные средства в казначействе составляли 11 фунтов 2 шиллинга. 10d. Правительство было в долгах на два миллиона фунтов. Армия и флот на несколько лет отставали в выплате жалованья. Англия находилась в состоянии войны с Испанией. Дюнкерк удерживался с трудом и стоил 100 000 фунтов стерлингов в год. Десять тысяч кавалеров, сражавшихся на стороне Карла I и разоренных Кромвелем, умоляли о компенсации. Десять тысяч патриотов просили о синекуре. Карл безрассудно сказал «да» и доверил парламенту найти средства.

Парламент тоже был счастлив. Первым его настроением было экстатическое подчинение восстановленной монархии: «Мы подчиняемся и обязываем себя и наше потомство навеки подчиниться Вашему Величеству». 3 Палата общин проголосовала за то, что «ни они сами, ни народ Англии не могут освободиться от ужасной вины за недавний противоестественный мятеж или от наказаний, которых эта вина заслуживает, если они официально не воспользуются милостью и помилованием Его Величества», после чего члены парламента собрались и преклонили колени перед забавляющимся монархом, чтобы получить его отпущение грехов. 4 Общинники чувствовали дополнительную вину за то, что собрались без созыва или согласия короля; они скромно называли себя «Конвентом», пока Карл не облегчил их совесть, объявив их законным парламентом. 5 После этих церемоний парламент отменил все законодательные акты Долгого парламента, не получившие согласия Карла I, но подтвердил те уступки, которые король сделал парламенту, включая его верховенство во всех вопросах налогообложения; эти уступки были подтверждены Карлом II. Парламент разделил с королем важнейшую победу гражданской власти над военной: задолженность по жалованью армии, которая в течение десяти лет управляла Англией, была погашена; сорок тысяч человек распущены и разошлись по домам.

Карл согласился помиловать всех своих врагов, кроме тех, кого парламент должен был исключить из амнистии. Парламент несколько недель обсуждал, кого пощадить, а кого убить. 27 июля 1660 года король обратился в Палату лордов и попросил принять скорейшее и милосердное решение:

Милорды, если вы не присоединитесь ко мне, чтобы погасить этот страх, который не дает покоя сердцам людей… то вы удерживаете меня от выполнения моего обещания, которое, если бы я его не дал, то, как я убежден, ни вы, ни я не были бы сейчас здесь. Я хорошо знал, что есть люди, которые не могут ни простить себя, ни быть прощенными нами; и я благодарю вас за справедливость по отношению к этим людям — непосредственным убийцам моего отца; но я буду честен с вами — я никогда не думал исключать других [из амнистии]. Это милосердие и снисхождение — лучший способ привести людей к истинному раскаянию… Это сделает их хорошими подданными для меня и хорошими друзьями и соседями для вас». 6

Парламент желал более широкого возмездия, но Карл настоял на том, что помилование должно быть предложено всем, кроме тех, кто подписал смертный приговор его отцу. 7 Из них треть была мертва, треть бежала; двадцать восемь человек были арестованы и преданы суду; пятнадцать были приговорены к пожизненному заключению, тринадцать — к повешению, расстрелу и четвертованию (13–17 октября 1660 года). Томас Харрисон, который пострадал первым, «выглядел так бодро, — заметил очевидец Пэпис, — как только может выглядеть любой человек в таком состоянии», мужественно говорил с эшафота, утверждая, что его решение голосовать за смерть Карла I было продиктовано Богом. 8 «Вскоре его зарубили, — говорит Пэпис, — и показали народу его голову и сердце, при этом раздались радостные крики». 9 8 декабря парламент распорядился эксгумировать трупы Кромвеля, Иретона и Джона Брэдшоу из Вестминстерского аббатства и повесить их; это было сделано 30 января 1661 года в качестве празднования годовщины смерти Карла I. Головы были выставлены на день на вершине Вестминстер-холла (где заседал парламент), а затем останки были похоронены в яме под виселицей в Тайберне; все это заставило Джона Ивлина радоваться «потрясающим и непостижимым Божьим судам». 10 Другая жертва, Гарри Вейн, некогда губернатор колонии Массачусетского залива, был повешен (1662) за то, что способствовал казни Страффорда. В этом случае милосердие короля спало; он обещал пощадить популярного «сэра Гарри», но дерзость заключенного на суде ожесточила королевское сердце.

29 декабря 1660 года парламент Конвента самораспустился, чтобы провести выборы более представительной делегации. За это время правительство столкнулось с единственной враждебной демонстрацией, поставившей под сомнение его популярность в столице. Оно ничего не сделало, чтобы утихомирить религиозные секты, которые все еще надеялись на республиканский режим; пресвитерианские, анабаптистские, независимые и Пятая монархия проповедовали против монархии и предсказывали, что Божья месть скоро обрушится на нее в виде землетрясений, кровавых потоков или стай жаб, вторгшихся в дома королевских судей. В воскресенье, 6 января 1661 года, когда король находился в Портсмуте, провожая свою любимую сестру Генриетту во Францию, виночерпий Томас Веннер поднял клич восстания в общине «святых» Пятой монархии. Его возбужденные слушатели вооружились, побежали по улицам, крича, что только Иисус должен быть королем, и убивали всех, кто им сопротивлялся. Два дня и ночи город был в ужасе, потому что святые разбегались во все стороны, убивая от всей души, пока наконец небольшая рота стражников, на которых самоуверенное правительство полагалось для поддержания порядка, не собрала налетчиков и не повела их на виселицу. Карл, поспешно вернувшись в свою столицу, организовал новые полки для охраны порядка.

23 апреля, в праздник покровителя Англии Святого Георгия, счастливый король был коронован в Вестминстерском аббатстве со всей торжественной пышностью, столь ценной для монархии и столь дорогой для народа; а восстановленная англиканская иерархия позаботилась о том, чтобы внушить своему помазаннику обязанность защищать веру и Церковь. 8 мая собрался новый «Кавалерский парламент», названный так потому, что его большинство было более роялистским, чем король, и жаждало мести пуританам. Карлу с трудом удалось отговорить его от возобновления расправы над врагами его отца. Теоретически она восстановила большую часть королевских прерогатив, утраченных Карлом I: ни один закон не мог быть принят иначе, как с согласия обеих палат и короля; ему принадлежало верховное командование вооруженными силами Англии на суше и на море. Была восстановлена Палата лордов, в нее были введены епископы Церкви, но было отказано в возобновлении работы Звездной палаты и Суда высшей комиссии, а также сохранено право хабеас корпус. Кавалерские владения, конфискованные при Кромвеле, были восстановлены, но с небольшой компенсацией для покупателей. Старая аристократия вернула себе богатство и власть; лишенные собственности семьи выступили против Стюартов, а позже объединились с дворянством и средним классом, чтобы сформировать партию «Уиг» против тори. В первой половине своего правления Карл был слишком беспечен, чтобы утверждать абсолютную власть; он позволил парламенту кавалеров просуществовать семнадцать лет, несмотря на свое законное право распустить его; на практике он был конституционным королем. Основной результат Восстания (1642–49) — переход верховной власти от короля к парламенту и от лордов к общинам — сохранился и после Реставрации, несмотря на теоретический абсолютизм короны.

К счастью для парламента, Чарльз не любил правительство. Он вел себя так, словно после четырнадцати лет скитаний и лишений Провидение даровало ему право быть счастливым и впустило в магометанский рай. Иногда он трудился над государственными делами; его пренебрежение ими преувеличивают; 11 В конце его правления народ с удивлением увидел, как он взял на себя непосредственное руководство и проявил мастерство и решительность. Но в эти медовые годы он делегировал Эдварду Хайду, которого в 1661 году сделал графом Кларендоном, управление государством и даже определение политики.

Характер короля оказал влияние на нравы, мораль и политику эпохи. По происхождению и воспитанию он был преимущественно французом. Его мать была француженкой, отец — правнуком Марии Гизской или Лотарингской; добавьте к этому шотландца, датчанина и итальянца, и мы получим богатую, но, возможно, неустойчивую смесь. С шестнадцати до тридцати лет он жил на континенте, где изучил французский язык и увидел его в лучшем виде в своей сестре Генриетте Анне. Его темные волосы и кожа напоминали о его итальянской бабушке, Марии де Медичи; его темперамент был латинским, как у его прабабушки Марии, королевы шотландцев; его чувственные губы, блестящие глаза, длинный навязчивый нос и, возможно, его вкус к женщинам достались ему от его гасконского деда, Генриха Наваррского.

В сексуальном плане он был самым скандальным лидером своего времени, ведь его пример развязал руки придворным, лондонскому обществу и театру Реставрации. Мы знаем тринадцать его любовниц по именам. Когда в возрасте восемнадцати лет он приехал из Голландии в Англию, чтобы сражаться за своего отца, он нашел время, чтобы зачать от «смуглой, красивой, смелой» Люси Вальтер мальчика, который вырос как Джеймс Скотт, которого он позже признал своим сыном и сделал герцогом Монмутом. Люси последовала за Чарльзом на континент и верно служила ему, по-видимому, вместе с несколькими ныне безымянными помощниками. Вскоре после того, как он занял королевский дворец, он позвал Барбару Палмер, чтобы утешить свою усталость. Как Барбара Вильерс она поразила Лондон своей красотой. В восемнадцать лет (1659) она вышла замуж за Роджера Палмера, который стал графом Каслмейном. В девятнадцать лет она оказалась в постели короля и вскоре завоевала такое господство над его покладистым духом, что он подарил ей квартиру в Уайтхолле, осыпал ее огромными суммами и позволил ей продавать политические назначения и влиять на судьбу министров. Она родила ему трех сыновей и двух дочерей, которых он признал своими. Однако у него были сомнения, поскольку среди королевской преданности она имела связи с другими мужчинами. 12 Ее благочестие росло вместе с ее распущенностью. В 1663 году она объявила о своем переходе в католичество. Ее родственники пытались отговорить короля, но он сказал им, что никогда не вмешивается в души дам. 13

В 1661 году Карл решил, что пришло время жениться. Из множества женихов он выбрал Екатерину Брагансскую, дочь Иоанна IV Португальского, поскольку она была предложена ему с приданым, провиденциально отвечающим потребностям расточительного правителя и торгового государства: 500 000 фунтов стерлингов наличными, порт Танжер, остров и (тогда еще небольшой) город Бомбей, а также свободная торговля со всеми португальскими владениями в Азии и Америке. Взамен Англия обещала помощь в сохранении независимости Португалии. Когда драгоценная инфанта достигла Портсмута, Чарльз был наготове, чтобы приветствовать ее; они поженились (21 мая 1662 года) сначала по римско-католическому обряду, а затем по англиканскому. Он писал ее матери, что он «самый счастливый человек на свете», и галантно переносил ее поезд, состоящий из дам в юбках и торжественных монахов. Она влюбилась в него с первого прикосновения. Несколько недель все шло хорошо, но в июле леди Каслмейн родила мальчика, на крестинах которого Чарльз был крестным отцом — еще один случай использования имени Бога всуе. Оставив мужа, Барбара теперь полностью зависела от короля. Она умоляла его не бросать ее; он уступил и вскоре возобновил с ней отношения, причем с самой скандальной верностью. Забыв о своих обычных хороших манерах, он публично представил Барбару своей жене. От унижения у Екатерины пошла кровь из носа, она упала в обморок, и ее вынесли из комнаты. Кларендон, по настоянию Чарльза, объяснил ей, что супружеская измена — это королевская привилегия, которую признают лучшие семьи на континенте. Со временем королева привыкла к восточным манерам своего супруга. Однажды, навестив его и увидев у его кровати крошечную туфельку, она милостиво удалилась, чтобы не простудить «маленькую хорошенькую дурочку», прячущуюся за занавесками; 14 На этот раз это была актриса Молл Дэвис. Тем временем Екатерина неоднократно пыталась родить Карлу ребенка, но, как и у Екатерины Арагонской с предыдущим королем, у нее было несколько выкидышей. В 1670 году парламент принял законопроект, расширяющий основания для развода; некоторые придворные, желая иметь наследника-протестанта, советовали Карлу развестись с Екатериной из-за бесплодия, но он отказался. К тому времени он научился глубоко любить ее, по своей собственной моде.

Пэпис изображает суд по состоянию на 27 июля 1667 года:

Фенн говорит мне, что король и миледи Каслмейн совсем разошлись, и она уезжает, и у нее ребенок, и клянется, что король должен владеть им… или она принесет его в Уайтхолл… и выбьет из него мозги перед лицом короля. Он говорит мне, что король и двор никогда не были так плохи в мире, как сейчас, для азартных игр, блуда и пьянства, и самых отвратительных пороков, которые когда-либо были в мире; так что все должно сойти на нет. 15

К 1668 году Чарльз устал от истерик Ла Каслмейн. В один из последних визитов к ней он прервал Джона Черчилля, будущего герцога Мальборо, который, по словам епископа Бернета, выпрыгнул из окна, чтобы избежать сцены с королем. 16 Карл сделал ее герцогиней Кливлендской и содержал на государственные деньги до конца ее карьеры.

Приятно отметить, что одна женщина, по-видимому, дала отпор королевскому петуху: Фрэнсис Стюарт, которой приписывали «самое прекрасное лицо, которое, возможно, когда-либо видели»; 17 «Едва ли возможно, — сказал Энтони Гамильтон, — чтобы женщина обладала меньшим умом или большей красотой». 18 Король продолжал донимать ее даже после того, как она вышла замуж за герцога Ричмонда. Пепис описывает, как он ночью в одиночку приплыл в Сомерсет-Хаус, «и там, когда дверь в сад не была открыта, перелез через стену, чтобы нанести ей визит, что является ужасным позором!». 19

В 1668 году Чарльз увидел Нелл Гвинн в театре Друри-Лейн. Родившаяся и выросшая в самой нищете, развлекавшая своими песнями трактирщиков, продававшая апельсины в театре, игравшая второстепенные роли и поднимавшаяся до главных ролей в комедиях, она на протяжении всей своей карьеры сохраняла непосредственность хорошего настроения и доброй воли, что очаровало беспечного короля. Она без труда стала его любовницей, извлекала крупные суммы из его хилого кошелька, но большую часть тратила на благотворительность. Вскоре ей пришлось конкурировать с сиреной, присланной из Франции (1671), чтобы заставить Карла придерживаться французской и католической линии: Луизой де Кероуаль, чьи аристократические замашки Нелл бесцеремонно имитировала. Всему миру известно, как, когда лондонские жители приняли Нелл за соперницу-католичку и стали ее высмеивать, она высунула свою хорошенькую головку из окна кареты и воскликнула: «Молчите, люди добрые, я — протестантская шлюха». 20 Она продолжала пользоваться благосклонностью Карла до конца его жизни и была в его мыслях во время его смерти. Ла Кероуаль, вскоре ставшая герцогиней Портсмутской, возмутила Лондон, поскольку ее считали очень дорогим французским агентом, который вытягивал из короля сорок тысяч фунтов в год, собирал драгоценности и жил в такой роскоши, от которой у честного Джона Ивлина сводило желудок. 21 Ее правление закончилось в 1676 году, когда Карл обнаружил Гортензию Манчини, бойкую племянницу кардинала Мазарина.

У Шарля были и другие недостатки. В юности он потерял всякую веру в человечество и судил обо всех мужчинах и женщинах так, как их описывал Ларошфуко. Поэтому он едва ли был способен на преданность — за исключением своей сестры, — но терял себя в увлечениях; и ни одна искренняя и прочная дружба не бросала существенного отблеска на тусклый блеск его жизни. Он продавал свою страну так же легко, как покупал женщин. Он подавал своему двору пример азартных игр на огромные суммы. Несмотря на беспечное очарование своих манер, он временами проявлял недостаток деликатности, который вряд ли можно было найти в его отце; так, например, он обратил внимание Граммона на то, что его домашние слуги прислуживали ему на коленях. 22 Он не часто напивался, но был «ужасно» пьян через несколько дней после издания эдикта против пьянства. 23 Обычно он был терпим к критике, но когда сэр Джон Ковентри, переступив границы дозволенного, спросил в открытом парламенте, «где королю больше нравится — среди мужчин или среди женщин», Карл приказал своим гвардейцам «оставить на нем след»; они схватили сэра Джона и перерезали ему нос до кости. 24

И все же мало кто мог не любить его. Со времен молодости Генриха VIII ни один английский король не был так популярен среди своих придворных. Его физическая сила была вкрадчивой. В нем не было подлости; он был внимателен, добр и щедр; даже заплатив куртизанкам, он находил средства для благотворительности. Он превратил свой парк в убежище для разнообразных животных и следил, чтобы им не причиняли вреда. Его любимый спаниель спал, спаривался, мусорил и сосал в опочивальне короля. 25 Он не напускал на себя никакого эпатажа, был приветлив и доступен и быстро располагал к себе собеседников. Все, кроме Ковентри, сходились во мнении, что он «добродушный король». 26 Граммон считал его «одним из самых мягких и нежных людей». 27 По словам Обри, он был «образцом вежливости». 28 Он отшлифовал свои манеры во Франции и, подобно Людовику XIV, склонял шляпу перед самыми низкими женщинами. Он намного опередил свою нацию в терпимости к различным мнениям и вероисповеданиям. Он пил за здоровье своих политических противников и наслаждался сатирой, даже когда речь шла о нем самом. Его чувство юмора было предметом восхищения придворных. Пепис описывает его как ведущего старого деревенского танца под названием «Рогоносцы все наперекосяк». Его веселье лишь ненадолго прерывалось известиями о чуме, пожаре, банкротстве или войне.

Его ум не был глубоким, но в нем было удивительно мало глупостей. Он избавился от человека, который утверждал, что предсказывает судьбу, взяв его с собой на скачки и отметив, что тот проиграл три раза подряд. Он живо интересовался наукой, проводил эксперименты, подарил Королевскому обществу грамоту и подарки и посетил несколько его заседаний. Он не проявлял особого интереса к литературе, но очень любил искусство и дорожил своими Рафаэлями, Тицианами и Холбейнами. Его беседы отличались живостью и разнообразием, присущими культурным кругам Франции; он хорошо говорил о поэзии с Драйденом, о музыке с Перселлом, об архитектуре с Реном и был разборчивым покровителем во всех этих областях. Должно быть, многое можно было любить в человеке, сестра которого на смертном одре сказала о нем: «Я любила его больше самой жизни, и теперь единственное, о чем я жалею, умирая, — это то, что я его покидаю». 29

II. РЕЛИГИОЗНЫЙ КОТЕЛ

Исповедовал ли он какую-либо религию? Его жизнь предполагает то же отношение, которое мы находим у многих современных французов, которые жили как атеисты и умерли как католики; это, кажется, было лучшим из двух миров и большим улучшением «пари» Паскаля. «Его чувство религии было столь незначительным, — говорит Бернет, — что он не столько изображал лицемера, сколько во время молитв и таинств давал всем своим небрежным поведением понять, как мало он считает себя причастным к этим вопросам». 30 «Милорд, милорд, — сказал один проповедник дремлющему прихожанину, — вы так громко храпите, что разбудите короля». 31 Сент-Эвремон, хорошо знавший Карла, описывал его как деиста 32-т. е. признающим существование верховной сущности, более или менее безличной, и трактующим остальные религиозные верования как народную поэзию; граф Бекингем и маркиз Галифакс согласились с Сент-Эвремоном. 33 «Однажды он сказал мне, — сообщает Бернет, — что он не атеист, но он не может думать, что Бог сделает человека несчастным за то, что он получает небольшое удовольствие от жизни». 34 Карл принял материалиста Гоббса в свою дружбу и защитил его от богословов, требовавших его преследования за ересь. Вольтер считал, что «крайнее равнодушие короля ко всем [религиозным] спорам, которые обычно разделяют людей, не в малой степени способствовало его мирному правлению». 35

Вероятно, он был скептиком, склонявшимся к католицизму; то есть, сомневаясь в теологии, он предпочитал католицизм за его красочные ритуалы, брак с искусством, снисходительность к плоти и поддержку монархии. Он, вероятно, забыл, что Католическая лига и некоторые отцы-иезуиты санкционировали убийство. Он помнил, что английские католики сражались за его отца, что треть дворян, погибших за Карла I, были католиками, 36 что ирландские католики сохранили верность Стюартам, и что католическое правительство поддерживало его в долгом изгнании. В целом его сочувственный дух склонял его к желанию смягчить антикатолические законы Англии, которые, по мнению Халлама, «были очень суровыми, а в некоторых случаях и кровопролитными». 37 Он не разделял воспоминаний английских протестантов о Пороховом заговоре (1605 г.), не боялся подчинения инквизиции и Риму. Он не обижался на открытую приверженность своего брата и предполагаемого наследника к католической вере. По его обращению на смертном одре можно судить, что он тоже исповедовал бы католицизм, если бы это было политически целесообразно.

Поэтому, как доброжелательный политик, он принял и поддержал англиканскую церковь. Она была верна его отцу, который погиб в ее защиту; она страдала при Кромвеле; она работала на Реставрацию. Чарльз считал само собой разумеющимся, что какая-то религия должна получать государственную санкцию и помощь как агент образования и социального порядка. Пуританство вызывало у него конституционный ужас; кроме того, у него был отличный шанс стать правителем, но он оказался слишком суровым и непопулярным. Он не мог забыть, что пресвитериане посадили в тюрьму, а пуритане обезглавили его отца, и что его самого заставили принять их вероучение и извиниться за грехи своих родителей. Он подписал, как очевидно справедливый, акт парламента Конвента о восстановлении в приходах англиканских священнослужителей, которых лишило Содружество. Тем не менее, он обещал «свободу для нежной совести», и что ни один человек не должен быть «обеспокоен» за мирные различия в религиозных убеждениях. В октябре 1660 года он предложил всеобъемлющую веротерпимость для всех христианских сект, даже смягчив законы против католиков, но пресвитериане и пуритане, опасаясь такого послабления, вместе с англиканами отвергли этот план. Чтобы примирить пресвитериан и англикан, он предложил компромиссную литургию и ограниченный епископат, в котором епископам будут помогать и советовать избранные пресвитеры; парламент наложил вето на эту идею. Савойская конференция» из двенадцати епископов и двенадцати пресвитерианских богословов (1661 г.) сообщила королю, что «они не смогли прийти к согласию». 38

Это была упущенная возможность, поскольку новый парламент был в подавляющем большинстве англиканским. Он залечил старые раны, восстановив епископат в Шотландии и Ирландии; восстановил церковные суды для наказания за «богохульство» и неуплату десятины в пользу англиканской церкви; сделал англиканскую Книгу общих молитв обязательной для всех англичан; Акт о корпорациях (20 ноября 1661 г.) лишил права занимать государственные должности всех лиц, не принявших причастие по англиканскому обряду до избрания; Акт о единообразии (19 мая 1662 г.) обязал всех священнослужителей и учителей принести клятву о неподчинении королю и заявить о своем полном согласии с Книгой общей молитвы. Священнослужители, отвергшие эти условия, должны были покинуть свои жилища до 24 августа. Около двенадцати сотен человек отказались и были изгнаны. Они, а также восемьсот человек, уже вытесненных восстановленными англиканами, вместе с большей частью общин присоединились к разросшейся группе «сект» или «диссентеров», которые в конце концов вынудили принять Акт о веротерпимости 1689 года.

Карл попытался изменить Акт о единообразии, попросив парламент разрешить ему освободить от потери своих благодеяний тех священнослужителей, чьи единственные возражения касались ношения сюртука или использования креста при крещении; лорды согласились, общины отказались. Он попытался смягчить удар, отложив исполнение акта на три месяца; это тоже не удалось. 26 декабря 1662 года он опубликовал декларацию, в которой объявил о своем намерении освободить от наказаний, предусмотренных актом, мирных людей, чья совесть не позволяет им принести требуемую присягу; но парламент с недоверием отнесся к этому обращению и отклонил его как подразумевающее власть короля «освобождать» от повиновения законам. Карл выразил свои чувства, освободив заключенных квакеров (22 августа 1662 года) и подтвердив религиозную терпимость в хартиях, которые он даровал Род-Айленду и Каролине, а также в своих инструкциях губернаторам Ямайки и Виргинии.

Парламент считал, что подобной толерантности не должно быть места в Англии. Чтобы положить конец квакерским «конвентам», он определил их как собрания более чем пяти человек, помимо членов семьи; и постановил (1662), что любой человек, присутствующий на таком собрании, должен быть оштрафован на пять фунтов или подвергнут трехмесячному тюремному заключению за первое нарушение, на десять фунтов или шесть месяцев за второе, а за третье — сослан на каторжные плантации. Преступники, не способные оплатить расходы на перевозку в колонии, должны были отбывать пятилетний срок в качестве наемных рабочих; а перевезенные каторжники, сбежавшие или вернувшиеся в Англию до истечения срока, должны были быть преданы смерти. В 1664 году эти меры были распространены на пресвитериан и индепендентов. Акт о пяти милях» 1665 года запрещал священнослужителям, не являющимся юристами, проживать в пределах пяти миль от любого корпоративного города, а также преподавать в любой школе, государственной или частной. Эти законы стали называть Кларендонским кодексом, поскольку они были введены в действие главным министром короля вопреки воле государя. Карл принял это суровое законодательство, поскольку обращался к парламенту за средствами, но он так и не простил Кларендона и потерял уважение к епископам, которые так скоро после восстановления оказались столь жестоки в мести и бедны в благотворительности. Чарльз пришел к выводу, что «пресвитерианство — не религия для джентльмена, а англиканство — не религия для христианина». 39

Англиканская церковь, признавая свою зависимость от монархии, вновь, как никогда ранее, утверждала божественное право королей и смертельную греховность сопротивления установленному королевскому правительству. В 1680 году книга сэра Роберта Филмера «Патриархия, или Утверждение естественной власти королей» вышла в свет, спустя двадцать семь лет после его смерти, и стала стандартной защитой этой доктрины. В «Суждении и указе» Оксфорда (1683) ведущие богословы англиканской церкви объявили «ложным, подстрекательским и нечестивым, даже еретическим и богохульным» (а значит, смертным преступлением) утверждение, что «власть исходит от народа, что если законные правители становятся тиранами, они теряют право на управление, что король имеет лишь координальное право с двумя другими сословиями, лордами и общинами»; и добавлялось, что «пассивное повиновение является отличительной чертой и характером Церкви Англии».» 40 Эта доктрина оказалась неудобной, когда два года спустя Яков II попытался сделать Англию католической.

Восстановленное англиканское духовенство, несмотря на свою нетерпимость, обладало многими достойными восхищения качествами. Оно допускало широкую свободу теологических взглядов внутри своего состава: от лаудианцев (позднее известных как «высокоцерковники»), которые придерживались католической доктрины и литургии, до латитудинариев (позднее «широкоцерковников»), которые симпатизировали либеральной теологии, подчеркивали моральный, а не доктринальный элемент христианства, не одобряли гонений и стремились примирить пуритан, пресвитериан и англикан. Чарльз поддерживал этих «людей широты» и ценил сравнительную краткость их проповедей. 41 Величайшим из этих либеральных богословов был Джон Тиллотсон, которого Карл сделал своим капелланом, а Вильгельм III — архиепископом Кентерберийским (1691), «человек с ясной головой и добрым нравом». 42 Он с одинаковым пылом выступал против «папизма», атеизма и гонений и осмеливался обосновывать христианство разумом. «Нам не нужно желать лучшего доказательства того, что человек не прав, — говорил он, — чем услышать, как он заявляет против разума, и тем самым признать, что разум против него». 43 Низшее англиканское духовенство, «парсоны», стремилось стать духовными слугами местных лордов, даже сквайров, и впало в почти плебейский статус;* Но в городах и лучших бенефициях многие англиканские священнослужители отличились эрудицией и литературными способностями, которые впоследствии породили одну из лучших историографий в Европе. В целом в англиканской церкви возобладал дух доктринальной умеренности, нежели среди диссентеров, у которых гонения усилили догматизм.

Теперь пуритане страдали не только от политических преследований, но и от общественного презрения, в котором они становились жертвой тех, чьи легкие нравы были ущемлены пуританским режимом. Они мужественно переносили этот поворот колеса. Некоторые переселились в Америку, многие принесли требуемую клятву. Самой яркой фигурой в эту эпоху был Ричард Бакстер, человек разумного нрава, готовый пойти на любой компромисс, который не повредил бы его пламенной теологии. Хотя он был до конца верен пуританской идеологии, он осуждал казнь Карла I и абсолютизм Кромвеля, а также выступал за Реставрацию. После 1662 года ему было запрещено проповедовать, и его неоднократно арестовывали за нарушение этого запрета. Он был одним из самых просвещенных пуритан, но при этом одобрял сожжение ведьм в Салеме, штат Массачусетс, и думал о своем Боге в таких выражениях, что Молох казался ему вполне приятным. Кто такие спасенные? «Это, — говорил Бакстер, — малая часть погибшего человечества, которую Бог от вечности предопределил к этому покою». 44 В своих проповедях он подчеркивал адские муки, «главным автором которых является Сам Бог. Мучения проклятых, — писал он, — должны быть экстремальными, потому что они являются следствием божественного возмездия. Гнев ужасен, но месть неумолима». 45 Он запрещал сексуальные отношения, кроме как для того, чтобы иметь потомство от законного супруга; и если это ограничение требовало стоического самообладания, он рекомендовал холодные ванны и растительную диету, чтобы умерить эротическое желание. 46 Мы почти прощаем его теологию, когда видим, как он в возрасте семидесяти (1685) предстал перед жестоким судьей Джеффрисом за то, что произнес несколько слов против англиканских притязаний; ему не дали возможности защищаться или объясниться и приговорили выплатить пятьсот марок или оставаться в тюрьме до тех пор, пока вся сумма не будет выплачена. 47 Его освободили через восемнадцать месяцев, но здоровье его так и не восстановилось.

Квакеры продолжали подвергаться арестам и конфискации имущества за отказ принимать присягу, избегать англиканских служб или проводить незаконные собрания. В 1662 году в английских тюрьмах находилось более 4200 квакеров. «Некоторые из них были набиты в тюрьмы так тесно, что всем им не хватало места, чтобы сесть…. Им отказывали в соломе, чтобы лечь на нее; часто им отказывали в еде». 48 Их терпение и настойчивость в конце концов одержали победу; гонения уменьшились если не по закону, то по факту. В 1672 году Карл освободил двенадцать сотен из них; 49 А в 1682 году его брат Джеймс, герцог Йоркский, выдал шотландскому квакеру Роберту Барклаю, богатому другу Уильяму Пенну и некоторым соратникам патент на провинцию Восточный Джерси в Америке.

Пенн был сыном адмирала Уильяма Пенна, который захватил Ямайку для Англии. Когда мальчику было двенадцать лет, он прошел через различные стадии религиозного возбуждения, во время которых он был так «внезапно удивлен внутренним утешением и… внешним великолепием в комнате, что он много раз говорил, что оттуда он получил печать божественности и бессмертия», убеждение «что Бог есть, и что душа человека способна наслаждаться Его божественным общением». 50 В Оксфорде он был оштрафован и исключен за отказ посещать англиканские службы (1661). Вернувшись к отцу, он был выпорот и выставлен за дверь за свое явное квакерство. Смирившийся отец отправил его во Францию учиться парижскому гаету; возможно, там Пенн приобрел некоторые из своих куртуазных манер. В 1666 году он настолько примирился с грехом, что решил служить в армии в Ирландии, но через год он посетил квакерское собрание в Корке, снова попал под огонь, выгнал из дома задиристого солдата и был арестован. Из тюрьмы он написал лорду-президенту Мюнстера мольбу о свободе вероисповедания. Вернувшись в Англию, он сжег за собой мосты, стал квакерским проповедником, снова и снова подвергался арестам. Суд над ним в 1669 году сыграл важную роль в истории английского права. Присяжные оправдали его; судья оштрафовал и посадил в тюрьму присяжных за пререкания; присяжные подали апелляцию в Суд общей юрисдикции, который, единогласно заявив, что они были арестованы незаконно, подтвердил право и власть присяжных в Англии. Однако Пенн был заключен в тюрьму за отказ снять шляпу в суде. Он был освобожден вовремя, чтобы присутствовать при смерти отца (1670), которая оставила ему состояние в пятнадцать сотен фунтов в год и право требования к короне шестнадцати тысяч фунтов, одолженных его отцом Карлу II. Повторно посаженный в тюрьму за проповедь, он написал в ней свою самую красноречивую защиту веротерпимости, «Великое дело о свободе совести» (1671). В период свободы он женился на богатой женщине и купил долю в западной половине территории, которая сейчас является штатом Нью-Джерси. Для этой колонии он написал (1677) конституцию, гарантирующую религиозную терпимость, суд присяжных и народное правительство; но управление вышло из-под его контроля, и все положения конституции не были применены.

В 1677 году Пенн, Джордж Фокс, Роберт Барклай и Джордж Кит пересекли Ла-Манш, чтобы проповедовать квакерство на континенте. Некоторые из новообращенных Пенном из Кирххайма основали Джермантаун в Пенсильвании и одними из первых заявили, что христиане не должны иметь рабов. Вернувшись в Англию, Пенн возглавил борьбу за то, чтобы квакеры не присоединились к преследованию католиков за «Папистский заговор»; его «Обращение к протестантам всех убеждений» (1679) стало мощным призывом к полной религиозной терпимости. В 1681 году корона приняла его предложение отказаться от долговых обязательств в обмен на грант на территорию, которую мы теперь знаем как Пенсильвания. Он предложил название Сильвания для обширного и сильно заросшего лесом участка; Карл II добавил название Пенн в память об адмирале. Хотя правительство новой колонии в конечном итоге подчинялось королю, оно было демократичным, отношения с индейцами — дружественными и справедливыми, а религия была свободной для поселенцев, в основном квакеров. В течение двух лет Пенн трудился там; затем (1684), узнав, что в Англии начались новые жестокие гонения на его секту, он вернулся в Лондон. Через год его друг герцог Йоркский стал Яковом II, а Пенн — влиятельным человеком в правительстве. Мы еще встретимся с ним.

Пассивное сопротивление квакеров преследованиям было самой мощной силой, способствовавшей религиозной терпимости в этот нетерпимый век. По подсчетам одного из диссентеров, в период с 1660 по 1688 год было произведено шестьдесят тысяч арестов за религиозное несоответствие, и пять тысяч из арестованных умерли в тюрьме. 51 Нетерпимость парламента была хуже, чем безнравственность суда или сцены. «В этот критический период, — сказал один из тех, кто писал историю почти так же хорошо, как и творил ее, — король был почти единственным современным и милосердным голосом… На протяжении всего своего правления он последовательно выступал за веротерпимость». 52 Когда в 1669 году трое мужчин были приговорены по старому елизаветинскому закону к выплате крупной суммы в пользу короны за непосещение англиканских служб, Карл помиловал их и заявил, что впредь не допустит применения этого закона, «поскольку он считает, что никто не должен страдать только из-за совести». 53

Больше англичан согласились бы с ним, если бы не подозревали его в желании облегчить положение английских католиков; а Англия все еще так боялась папского господства, испанских инквизиций и правления священников, что пресвитериане и пуритане предпочитали скорее объявить вне закона свои собственные богослужения, чем разрешить католическое богослужение в Англии. В то время английские католики составляли около пяти процентов населения. 54 Политически они были бессильны, но королева была католичкой, а брат короля почти не пытался скрыть своего обращения (1668). К тому времени в Англии насчитывалось 266 иезуитов, один из которых был внебрачным сыном Карла, и они начали уверенно появляться на публике, несмотря на самые строгие законы. В частных домах открывались католические школы. Англия забеспокоилась. Ежегодно протестанты устраивали антипапский парад, несли в Смитфилд и там радостно сжигали чучела папы и кардиналов. Они не забыли Гая Фокса. Но католики с надеждой ждали. В любой момент королем должен был стать католик.

III. АНГЛИЙСКАЯ ЭКОНОМИКА: 1660–1702 ГГ

По оценкам, население Англии и Уэльса в 1660 году составляло около 5 000 000 человек; 55 вероятно, к 1700 году оно выросло до 5 500 000; 56 но все же оно едва ли составляло четвертую часть населения Франции или Германии и меньше, чем в Италии или Испании. 57 Примерно седьмая часть жителей — йомены — владела землями, которые они обрабатывали; еще одну седьмую часть составляли фермеры-арендаторы, обрабатывавшие земли дворян и джентри. Остальные жили в городах.

С ростом населения уменьшилось количество древесины на семью; в домах и магазинах все чаще использовался уголь; развивались горное дело и металлургия; Шеффилд стал центром железной промышленности. Лихорадка производства и зарабатывания денег будоражила Англию. Промышленники умоляли парламент принять законы, заставляющие бездельников работать. Отечественная промышленность, особенно текстильная, все шире использовала детский труд; Дефо радовался, что в Колчестере и Таунтоне «не было ни одного ребенка в городе или в деревнях вокруг него старше пяти лет, который, если бы им не пренебрегали родители и не учили его, мог бы зарабатывать свой хлеб»; точно так же в Уэст-Райдинге «почти не было никого старше четырех лет, но его рук было достаточно для его содержания». 58

В основном промышленность развивалась в домах или семейных мастерских, но фабричная система расширялась в текстильной и железной промышленности. Английская публикация 1685 года рассказывала о том, как «фабриканты за большие деньги строят целые большие дома, где вместе работают сортировщики шерсти, гребенщики, прядильщики, ткачи, прессовщики и даже красильщики». Мы слышали об одной такой фабрике с 340 работниками; в 1700 году в Глазго была текстильная фабрика, на которой работало 1400 человек. 59 Развивались разделение и специализация труда. «При изготовлении часов, — писал сэр Уильям Петти в 1683 году, — если один человек будет делать колеса, другой — пружины, третий — гравировать циферблат, а третий — делать корпуса, то часы будут сделаны лучше и дешевле, чем если бы вся работа была возложена на одного человека». 60

Заработная плата за сельскохозяйственный труд по-прежнему устанавливалась местными магистратами в соответствии с елизаветинским Статутом о подмастерьях (1585), и любой работодатель, который платил, или любой работник, который брал больше, подлежал наказанию. Заработная плата в сельском хозяйстве в этот период составляла от пяти до семи шиллингов в неделю с питанием. 61 Заработная плата в промышленности была несколько выше и составляла в среднем шиллинг в день, что по покупательной способности, возможно, равнялось $2,50 в 1960 году. Арендная плата была относительно низкой; дом умеренного размера в Лондоне стоил около тридцати фунтов в год. 62 Пиво было дешевым, но сахар, соль, уголь, мыло, обувь и одежда стоили в 1685 году столько же, сколько в 1848-м. 63 Цена на зерно выросла на пятьсот процентов между 1500 и 1700 годами. 64 Рабочие ели хлеб из ржи, ячменя или овса; пшеничный хлеб был роскошью зажиточных людей, а бедняки редко ели мясо. Бедность масс воспринималась как нормальное состояние, хотя она была, вероятно, больше, чем в позднее Средневековье. 65 Торольд Роджерс:

В семнадцатом веке помещики стремились получить от своих арендаторов всю возможную ренту. В меру своих сил они заставляли рабочих платить голодную зарплату. Они использовали законодательную власть, чтобы добиться от потребителя голодных цен. Исторические свидетельства на эту тему многочисленны и изобильны. 66

В 1696 году Грегори Кинг подсчитал, что четвертая часть населения Англии зависела от милостыни, а деньги, собранные на помощь бедным, равнялись четверти всей экспортной торговли. 67 Триумф богатых над бедными был настолько полным, что наемные работники и крестьяне были слишком слабы, чтобы восстать; и на полвека классовая война в Англии затихла. 68

Англиканская церковь, которая при Карле I осмеливалась изредка произносить слова в защиту бедных, теперь, после восстания пуритан, пришла к выводу, что ее интересы будут лучше всего обеспечены, если она полностью отождествит их с интересами имущих классов. 69 Парламент принадлежал к коалиции землевладельцев, промышленников, купцов и финансистов. Он с дружеским чувством прислушивался к воплям рабочего класса об освобождении от законов, препятствующих свободной игре экономических сил. Еще до конца XVII века — задолго до Адама Смита — Англия услышала крики работодателей о laissez faire, об экономической свободе, об освобождении предпринимателя от юридических, феодальных и гильдейских препятствий в сфере занятости, производства и торговли70. 70 Ограничения гильдий были обойдены; институт ученичества распался; установление заработной платы магистратами было заменено относительной силой торга богатых работодателей и голодных работников. 71 Именно в этом стремлении предпринимателей освободиться от правовых и моральных ограничений и зародилась современная идеология свободы.

Торговля стала настолько важным элементом английской экономики и столь необходимой для получения средств, за которые голосовал парламент, что вскоре она получила свое влияние даже в правительстве, где доминировали землевладельцы. Законодательство благоприятствовало английской торговле в ущерб не только голландской, но и ирландской и шотландской. Ввоз ирландского скота, овец и свиней в Англию был полностью запрещен (1660); шотландская кукуруза была исключена, а шотландский импорт облагался высокими налогами. Союз с Португалией, брак Карла II с Екатериной Брагансской, возобновление войны с Соединенными провинциями, решительное удержание Гибралтара были продиктованы желанием расширить английскую торговлю и обеспечить ей военную защиту. Отчасти благодаря победе над голландцами английская торговля удвоилась в период с 1660 по 1688 год. 72 «Вещь, которая ближе всего к сердцу этой нации, — писал Карл II своей сестре, — это торговля и все, что к ней относится». 73 Торговые состояния теперь соперничали с дворянскими земельными наделами.

Английская предприимчивость распространяла свои форпосты во все стороны. Новые колонии появились в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Пенсильвании, Каролине и Канаде. Ост-Индская компания получила полные права на всю Индию, которую она могла подчинить своей власти; у нее был свой флот, армия, крепости, монета и законы; она объявляла войну и вела переговоры о мире. Бомбей был приобретен путем брака в 1661 году, Манхэттен — путем завоевания в 1664 году, и в том же году англичане захватили голландские владения на западном побережье Африки. В этих колониях распространился обычай «обжима»: молодых англичан заманивали на службу на «плантации», напоив их или лишив сознания, затем перевозили на борт отплывающего корабля, а потом объясняли, что они подписали договор. 74 Закон запрещал это, но не исполнялся; совесть парламента была чиста. Если политическим результатом революций 1642–49 и 1688–89 годов стало завоевание короля парламентом, то одновременная экономическая революция привела к завоеванию парламента торговлей, промышленностью и финансами.

В Лондоне теперь были сотни ювелиров-банкиров, которые платили вкладчикам шесть процентов, а за кредиты брали восемь процентов. 75 Карл II, всегда искавший способы обойти парламентскую власть над кошельком, взял у этих банкиров крупные займы — так много, что ко 2 января 1672 года он был должен им 1 328 526 фунтов стерлингов. 76 В этот день его Совет, собиравшийся начать войну против Соединенных провинций, шокировал финансовое сообщество, «закрыв казначейство», то есть прекратив на год все выплаты процентов по государственным долгам. Возникла паника. Банкиры отказывались выполнять свои обязательства перед вкладчиками и заключать договоры с купцами. Совет успокоил бурю торжественными обещаниями возобновить выплаты в конце года. Они были возобновлены в 1674 году; основная сумма была возмещена новыми государственными обязательствами, так что фактически 2 января 1672 года положило начало национальному долгу Англии, новому приему финансирования государства.

Лондон, родина банковских фирм и купеческих князей, средоточие богатств, собранных системой цен с производителей продуктов питания и товаров, теперь был самым густонаселенным городом Европы. Особняки богатых бизнесменов соперничали с аристократией по роскоши, если не по вкусу. Череда магазинов с живописными эмблемами, колышущимися вывесками и многоугольными окнами предлагала немногим желающим товары всего мира.* Только главные улицы были вымощены, обычно круглыми булыжниками; после 1684 года они тускло освещались до полуночи в безлунные ночи фонарями, установленными у каждой десятой двери. Тротуаров не было. Днем на улицах было шумно: лоточники торговали своими товарами в корзинах, тележках или тачках, а разносчики предлагали различные бытовые услуги, например, «убить крыс или мышей». 77 Нищие и воры были повсюду, но были и уличные певцы, выклянчивающие пенсы. Деловой центр, называемый «Сити», управлялся лордом-мэром, советом олдерменов и общим советом, избираемым домовладельцами приходов. К западу от него находился политический центр — Вестминстер с Вестминстерским аббатством, Вестминстерским дворцом (где заседал парламент) и королевскими дворцами Уайтхолл и Сент-Джеймс. За их пределами располагались районы трущоб, заполненные плодовитой беднотой. Там не было тротуаров, и кареты с гордостью забрызгивали дождевой водой или грязью пешеходов, прижимавшихся к стенам на узких улочках. Дома стояли так близко друг к другу, верхние этажи почти смыкались, что у солнца было мало шансов пролить свой неяркий свет. Канализации в Лондоне еще не было; существовали пристройки и выгребные ямы; телеги вывозили мусор и сбрасывали его за черту города или подпольно и нелегально в Темзу.

Загрязнение воздуха уже было проблемой. В 1661 году Джон Эвелин по просьбе короля подготовил и опубликовал «Фумифугиум» — план рассеивания дыма, висевшего над Лондоном. Ивлин сказал:

Неумеренное использование… угля… подвергает Лондон одному из самых ужасных неудобств и упреков; и это не от кулинарных костров, которые… едва различим, а от нескольких особых воронок и выпусков [дымовых труб], принадлежащих только пивоварам, красильщикам, обжигальщикам извести, солеварам, мыловарам и некоторым другим частным торговцам, одна только из спиралей [вентиляционных труб] которых явно заражает воздух больше, чем все дымовые трубы Лондона вместе взятые. Пока они изрыгают [из] своих пастей копоть… Лондон напоминает скорее лицо вулкана Этна или предместья ада, чем собрание разумных существ. Усталый путник, находящийся на расстоянии многих миль, скорее чувствует запах, чем видит город, в который он возвращается… Эта язвительная копоть… [изъязвляет] легкие, что является столь неизлечимой болезнью, что уносит множество людей, томясь и глубоко затягиваясь, как еженедельно сообщают нам счета смертности». 78

Эвелин подготовил законопроект для парламента, который, будучи более доступным для богатых промышленников, чем для неорганизованного большинства, ничего не предпринял. Тринадцать лет спустя сэр Томас Браун возвысил свой медицинский голос, предостерегая от

выдохи из… общих канализаций и фекальных мест, а также отвары, используемые в нездоровых и гнусных производствах. Туман и дымка также препятствуют… угольному дыму спускаться и уходить. [Таким образом, он соединяется с туманом и втягивается дыханием, что может привести к плохим последствиям, осквернить кровь, вызвать катар и кашель». 79

Плохой воздух, антисанитария, плохая и неполноценная пища каждый год омрачались эпидемиями и только ждали какого-то стечения обстоятельств, чтобы вспыхнуть чумой. Пепис отметил в своем дневнике 31 октября 1663 года: «Чумы много в Амстердаме, и мы опасаемся ее здесь». Корабли, идущие из Голландии в Англию, подвергались карантину. В декабре 1664 года от чумы в Лондоне умер один человек, в апреле 1665 года — два, в мае — сорок три, и так продолжалось до тех пор, пока жаркое лето с небольшим количеством дождей, очищающих улицы, не дало чуме ход, и Лондон в ужасе понял, что ему грозит нечто подобное до сих пор вспоминаемой Черной смерти 1348 года. Дефо, тогда шестилетний ребенок, смог вспомнить о ней достаточно понаслышке, чтобы в 1720 году написать вымышленный «Дневник чумного года», который можно считать почти историей. 80

С первой недели июня инфекция распространилась ужасающим образом, и счета [смертности] стали высокими…. Все, кто мог скрыть свою болезнь, делали это, чтобы соседи не сторонились их, а также чтобы власти не закрывали их дома. В июне…более богатые люди…..толпились за городом…. В Уайтчепеле…не было видно ничего, кроме повозок и телег с товарами, женщинами, детьми и т. д….кроме того, бесчисленное количество мужчин на лошадях…..кроме бесчисленного количества мужчин на лошадях… ужасное и тоскливое зрелище». 81

Предчувствия и пророчества гибели усиливали ужас. Театры, танцевальные залы, школы и суды были закрыты. В июне король и двор удалились в Оксфорд, «где Богу было угодно сохранить их» нетронутыми, хотя многие возвышали голос, обвиняя их в том, что они навлекли на себя эту чуму как божественную кару за их безнравственность. Архиепископ Кентерберийский оставался на своем посту в Ламбете и тратил несколько сотен фунтов в неделю, ухаживая за больными и мертвыми. Городские чиновники остались и героически трудились. Король присылал тысячу фунтов, бизнесмены Сити — шестьсот фунтов в неделю. Многие врачи и священнослужители бежали, многие остались, многие умерли от инфекции. Были испробованы всевозможные средства лечения, а когда они не помогали, люди прибегали к чудодейственным амулетам. «На этой неделе», — пишет Пепис (, 31 августа 1665 года), — «умерло 7496 человек, из них 6102 — от чумы». Могильщики увозили на телегах тех, кто умер на улицах, и хоронили их в общих канавах. Всего в 1665 году от чумы умерло около семидесяти тысяч лондонцев, то есть седьмая часть населения. К декабрю эпидемия ослабла. Люди вернулись к работе. В феврале 1666 года в столицу вернулся двор.

Оставшиеся в живых едва успели примириться со своими потерями, как на город обрушилось новое бедствие. Достаточно было того, что в июне 1666 года голландцы смело вошли в Темзу и там уничтожили английские корабли с помощью салютов, которые были слышны в Лондоне. Но в три часа утра в воскресенье, 2 сентября, в лавке булочника на Пудинг-лейн начался пожар, который за три дня сжег большую часть Лондона к северу от реки. Снова сговорились обстоятельства: засушливое лето, почти все дома деревянные и расположены близко друг к другу; многие дома остались незанятыми семьями, проводящими выходные за городом; магазины, полные масла, смолы, пеньки, льна, вина и других легко воспламеняющихся товаров; сильный ветер, переносивший огонь с крыши на крышу и с улицы на улицу; отсутствие организации и оборудования для борьбы с таким пожаром в такое время суток. Эвелин, удачно оказавшаяся в Саутварке, выбежала на берег реки,

где мы увидели… весь город в страшном пламени у воды; все дома от Лондонского моста, вся Темз-стрит и вверх по Чипсайду… Пожар был столь всеобщим, а люди столь поражены, что с самого начала, не знаю, по какому унынию или воле судьбы, они почти не пошевелились, чтобы потушить его; так что ничего не было слышно и видно, кроме криков и причитаний, бегающих по улицам, как растерянные существа. Так сгорели церкви, публичные залы, биржи, больницы, памятники и украшения… дома, мебель и все остальное. Мы видели, как по Темзе плыли товары, все баржи и лодки, нагруженные тем, что некоторые успели спасти, а с другой стороны — повозки и т. д., которые везли на поля, на многие мили усеянные всевозможным движимым имуществом, и палатки, возведенные для укрытия людей и товаров, которые они могли унести. О, это жалкое и ужасное зрелище! Такого, наверное, мир не видел с момента своего основания. Все небо было огненным, как верхняя часть горящей печи. Дай Бог, чтобы мои глаза никогда не увидели подобного тому, что я видел сейчас над десятью тысячами домов, охваченных единым пламенем! Шум, треск и гром стремительного пламени, крики женщин и детей, беготня людей, падение башен, домов и церквей были подобны страшной буре; а воздух вокруг был настолько горячим… что они были вынуждены стоять на месте и дать пламени разгореться, что они и делали на протяжении почти двух миль в длину и одной в ширину». 82

В этом кризисе и король, и его непопулярный брат Джеймс проявили себя с лучшей стороны, работая своими руками среди пожарных, направляя и финансируя помощь, предоставляя еду и кров бездомным; именно их настойчивость, вопреки многочисленным возражениям, взорвать дома, чтобы остановить продвижение огня, спасла часть города к северу от Темзы. 83 Торговый Сити был почти стерт с лица земли; политический город — Вестминстер — был спасен. Всего было уничтожено две трети Лондона, 13 200 домов и восемьдесят девять церквей, включая старинный собор Святого Павла. Погибло всего шесть человек, но 200 000 лишились своих домов. 84 Большинство книготорговцев были разорены; сгорело книг на 150 000 фунтов стерлингов. Весь ущерб был оценен в 10 730 000 фунтов стерлингов, 85 что, возможно, эквивалентно 500 000 000 долларов сегодня.

После катастрофы лондонская корпорация организовала пожарную охрану; в водопроводные трубы были вставлены заглушки; каждая гильдия должна была назначить несколько своих членов, готовых немедленно явиться по тревоге, а все рабочие должны были следовать за ними по призыву лорд-мэра или шерифа. Постепенно город перестраивался, не более красиво, но более основательно; по королевскому указу кирпич или камень заменили дерево в качестве материала для строительства; выступающие верхние этажи исчезли; улицы стали шире и прямее, их вымостили гладким каменным камнем, а столбы выделили для пешеходов. Санитария была улучшена; пожар уничтожил много грязи, крыс, блох и микробов; в Лондоне больше не было чумы. И Рен перестроил собор Святого Павла.

IV. ИСКУССТВО И МУЗЫКА: 1660–1702 ГГ

Кристофер Рен был рожден в религии, воспитан в науке и завершен в искусстве. Его отец был деканом Виндзора, дядя — епископом Эли. Он учился в Вестминстерской школе и в Уодхэмском колледже в Оксфорде. В двадцать один год (1653) он стал стипендиатом колледжа Всех душ; в двадцать пять — профессором астрономии в Грешем-колледже в Лондоне; в двадцать девять — профессором астрономии в Оксфорде. Казалось, он был поглощен наукой. Математика, механика, оптика, метеорология, астрономия завораживали его. Он выпрямил циклоиду (нашел прямую линию, эквивалентную циклоидной кривой). Он продемонстрировал законы удара, и Ньютон приписал ему эксперименты, приведшие к трем законам движения. 86 Работал над усовершенствованием телескопа и шлифовкой линз. Исследовал кольца Сатурна. Изобрел устройство для превращения соленой воды в пресную. Выполнил для Бойля первую инъекцию жидкости в кровь животного. Доказал, что после удаления селезенки животное может жить безбедно. Вместе с Томасом Уиллисом препарировал мозг и сделал рисунки для «Анатомического церебра» Уиллиса. Он был одним из первых членов Королевского общества и написал преамбулу к его уставу. Никто не предполагал, что он войдет в историю как величайший из английских архитекторов.

Обстоятельства меняют карьеру. Вероятно, именно умение Рена рисовать привело к тому, что Карл II назначил его (1661 г.) помощником сэра Джона Денхема, генерального землемера работ. Вскоре он нашел в архитектуре тот брак науки и искусства, когда истинное становится прекрасным, который был сердцем и целью его мысли. «Есть два вида красоты, — писал он, — естественная и привычная. Естественная происходит от геометрии….. Обычная [или конвенциональная] красота рождается в результате использования [привыкания] наших чувств к тем объектам, которые обычно нам приятны. Но всегда истинным критерием является естественная или геометрическая красота». 87 Геометрически правильное, считал он, само по себе будет радовать нас и быть красивым (как любой из великих мостов мира). С этой точки зрения он предпочитал классическую архитектуру готической, и в своих первых проектах он следовал примеру Иниго Джонса.

В 1663 году для Гилберта Шелдона, епископа Лондонского, он спроектировал Шелдонский театр в Оксфорде; здесь он с самого начала придерживался классических принципов, возводя круглое здание по линиям, заложенным Витрувием в античности и Виньолой в эпоху Возрождения. Длительное пребывание во Франции (1664–1666) подтвердило его классические пристрастия, но восхищение церковью Франсуа Мансарта в Валь-де-Грасе склонило его к добавлению барочных украшений на фасады; он вспомнил о куполе Валь-де-Граса, когда перестраивал собор Святого Павла.

Он вернулся в Лондон в марте 1666 года. В апреле по просьбе епископа Шелдона он разработал план ремонта разрушающегося собора, которому на тот момент было почти шестьсот лет. 27 августа комиссия по ремонту собора Святого Павла приняла план Рена. Через две недели церковь была разрушена во время исторического пожара в Лондоне; расплавленный свинец ее крыши потек по улицам.

Этот пожар, уничтоживший две трети столицы, предоставил архитектуре возможность, невиданную со времен сожжения Рима. Пожар еще тлел, когда Рен предложил Карлу II величественный проект восстановления города. Карл принял его, но не смог найти на него средств, к тому же он вступал в конфликт с могущественными правами собственности. Рен занялся другими проектами. В 1673 году он подготовил классический проект нового собора Святого Павла. Глава собора возразил, что проект напоминает языческий храм, и призвал Рена придерживаться готического стиля старой церкви. Он неохотно согласился на компромисс, по которому интерьер будет иметь готические арки, трансепт и хоры, а фасад — ренессансный колонный портик с классическим фронтоном и двумя барочными башнями. В результате получилось неприятное смешение стилей, но Рен искупил свою вину, увенчав трансепт куполом, соперничающим с куполом Брунеллески во Флоренции и Микеланджело в Риме. Собор Святого Павла остается лучшей церковью, когда-либо построенной протестантами.

Пока этот проект продолжался тридцать пять лет, Рен, сменив Денхема на посту генерального землемера, спроектировал еще пятьдесят три церкви, многие из которых славились башнями и шпилями, объединившими его чувство прекрасного с математическим уклоном. Добавьте сюда Таможенный дом в Лондоне, больницы в Гринвиче и Челси, часовни Пембрук-колледжа в Кембридже и Тринити-колледжа в Оксфорде, библиотеку Тринити-колледжа в Кембридже, классическое восточное крыло дворца Хэмптон-Корт, тридцать шесть гильдий, множество частных домов, и кажется, что «за последние сорок лет семнадцатого века не было возведено ни одного важного здания, архитектором которого не был бы Рен». 88 Во время правления Карла II, Якова II, Уильяма и Марии и Анны он сохранял за собой пост генерального землемера. Он отошел от практики в восемьдесят шесть лет, но еще пять лет продолжал руководить работами в Вестминстерском аббатстве; некоторые приписывают ему строительство башен. Он умер на девяносто первом году жизни и был похоронен в соборе Святого Павла.

Скульптура в Англии все еще оставалась сиротой, но резьба по дереву была одним из главных искусств. Гринлинг Гиббонс был достойным сотрудником Рена: он вырезал хоровые кабинки и великолепный корпус органа в соборе Святого Павла, а также украшения в Виндзорском замке, Кенсингтонском дворце и Хэмптон-Корте.

Английская живопись продолжала импортировать своих мастеров и не поощрять своих сыновей. Тем не менее некоторые считают Джона Райли лучшим портретистом эпохи Реставрации. Он знал, что зрелое лицо — это автобиография; он умел читать его линии и между ними, с терпеливой проницательностью, раскрывал его секреты с непритворной смелостью. Его чуть не погубил комментарий Карла II к его портрету, написанному Райли: «Это на меня похоже? Тогда, рыба, я уродлив!». Прошло немало времени, прежде чем придворные поняли, что это был спонтанный комплимент честности художника. Райли с такой же верностью передал Якова II — глупого короля, Эдмунда Уоллера — поэта-изменника и графа Арундела — тщеславного аристократа. Но когда он снимал Кристофера Рена и Роберта Бойля, он распознал гений, уловил его черты в лице и свет в глазах. «С четвертью тщеславия сэра Годфри Кнеллера, — сказал Хорас Уолпол, — Райли мог бы убедить весь мир, что он мастер». 89 Он умер в 1691 году в возрасте сорока пяти лет.

Голландец Лели и немец Кнеллер были модными портретистами той второй эпохи Стюартов. Отцом Лели был голландский солдат ван дер Фаес, чье прозвище Лели (от лилии, нарисованной на его доме) перешло к его сыну. Питер родился в Вестфалии (1618), учился живописи в Харлеме и отправился на корабле в Англию (1641), узнав, что Карл I обладает вкусом и фунтами стерлингов. Он стал преемником Вандика как самый востребованный портретист в Англии и продолжал работать при Кромвеле и Карле II. Он перенял трюк Вандика — наделять своих натурщиков элегантностью, пусть даже только в одежде. Придворные красавицы осаждали его, поэтому в Национальной портретной галерее мы видим пухлую и шаловливую Нелл Гвин и графиню Шрусбери, известную своей галантностью, а во дворце Хэмптон-Корт леди Каслмейн и Луиза де Кероуаль до сих пор выставляют напоказ свои соски со стен. Еще милее Джон Черчилль, изображенный в детстве со своей сестрой Арабеллой; 90 Кто бы мог подумать, что эти ангельский мальчик и ангельская девочка станут непобедимым герцогом Мальборо и несменяемой любовницей Джеймса, герцога Йоркского? Лели добился рыцарства и богатства благодаря таким портретам. Карл II и полдюжины герцогов работали у него. Пепис находил его «могучим гордецом… и полным состоянием». 91 живущим в «пышности и роскоши». 92 и датированным на три недели вперед.

В 1674 году, за шесть лет до смерти Лели, в Лондон прибыл немец, решивший стать преемником сэра Питера в области портретной живописи, прибыли и рыцарства; и он выполнил свою программу. Готфриду фон Кнеллеру было тогда двадцать восемь лет. Карл II назначил его придворным художником, и Кнеллер сохранил эту должность при Якове II и Вильгельме III, который прозвал его рыцарем. Сэр Годфри нарисовал сорок три члена политически влиятельного клуба «Кит-Кэт», 93 и десять сирен при дворе Вильгельма, 94 и лишил характера Драйдена и Локка. Поскольку все жаждали бессмертия, Кнеллер превратил свою роскошную студию в фабрику массового производства с беспрецедентным штатом помощников, каждый из которых занимался какой-либо специальностью — руками, драпировкой, кружевами. Иногда он принимал четырнадцать натурщиков за день. Он построил загородный особняк и ездил между ним и своим городским домом в карете-шестерке. Он сохранил голову на шее во время всех политических переворотов и умер в постели и почестях в возрасте семидесяти семи лет (1723). В тот год родился Рейнольдс, Хогарту было двадцать шесть, и отечественная живопись вступала в свои права.

Пуритане почти уничтожили искусство, но не заглушили музыку. Во всех домах, кроме самых низких, были музыкальные инструменты. Во время великого пожара Пепис заметил вирджинали почти на каждом третьем судне, перевозившем по Темзе спасенные вещи. 95 «Музыке и женщинам, — писал он, — я не могу не отдаваться, какими бы ни были мои дела»; и он упоминает о своем флажолете, лютне, теорбе и «виолине» так же часто, как и о своих любовных похождениях. 96 Все в его «Дневнике» играют и поют; он считает само собой разумеющимся, что его друзья могут присоединиться к частичной песне; 97 Он, его жена и их служанки поют в гармонии в своем саду, и так приятно, что соседи открывают окна, чтобы послушать их.

В эпоху Реставрации музыка ликовала во всех своих проявлениях. Карл привез музыкантов из Франции, и вскоре стало известно, что он предпочитает мелодичные, веселые, понятные композиции, в которых мелодия не требует математики. Органы снова строились и гремели в церквях истеблишмента; те, что предназначались для часовни Святого Георгия в Виндзоре и собора в Эксетере, были чудесами и громами эпохи. Но даже в церковных хорах торжественность сменялась драматическими выступлениями инструментальных виртуозов и вокальных солистов. Карл II и Яков II заказывали музыку для од и масок в честь королевских событий; церкви заказывали музыку; театры осмеливались ставить оперы. Английские композиторы и исполнители снова начали есть.

В 1656 году сэр Уильям Давенант убедил правительство Протектората разрешить ему вновь открыть театр на том основании, что он будет ставить не пьесу, а оперу. Поставленное им «Развлечение первого дня» было не столько оперой, сколько серией диалогов, которым предшествовала, прерывалась и следовала музыка; но в том же году Давенант представил в своем собственном Ратленд-хаусе первую английскую оперу «Осада Родоса». 98 Закрытие театров из-за чумы и пожара помешало этим экспериментам, но в 1667 году предприимчивый Давенант предложил музыкальную адаптацию «Бури» своего предполагаемого отца. Дидона и Эней» Пёрселла ознаменовали собой полноценное появление оперы в Англии.

Как это часто бывает в истории музыки, гений Генри Перселла во многом был продуктом социальной наследственности — то есть окружения в подростковом возрасте. Его отец был мастером хористов в Вестминстерском аббатстве, дядя — «ординарным композитором по скрипкам Его Величества», брат — композитором и драматургом, сын и внук продолжили его роль органиста в аббатстве. Ему самому было отпущено всего тридцать семь лет жизни (1658–95). Мальчиком он пел в Королевской капелле, пока у него не сломался голос. В юности он сочинил гимны, которые продолжали звучать в английских соборах на протяжении целого века. Его двенадцать сонат (1683) для двух скрипок и органа или клавесина принесли сонатную форму из Италии в Англию. Его песни, гимны, кантаты и камерная музыка, по словам Берни, «настолько превзошли все, что наша страна производила или импортировала до этого, что все другие музыкальные композиции, кажется, были мгновенно преданы презрению или забвению». 99

Занятый своей работой органиста и композитора, Перселл только в 1689 году поставил «Дидону и Энея» для избранной публики в лондонской школе для девочек. Музыка, даже знаменитая увертюра, кажется нам сейчас тонкой и слабой; нужно помнить, что опера была еще молодой, а публика тогда не любила шума. Финальная ария — причитания Дидо «Когда я буду положен в землю» — одна из самых трогательных за всю историю оперы.

Король Артур» (1691), для которого Драйден написал слова, а Перселл — музыку, не совсем опера, поскольку музыка, кажется, мало связана с настроением или событиями пьесы — так же, как пьеса была мало связана с артурианским циклом, каким мы знаем его в Мэлори и Теннисоне. Годом позже Перселл сделал еще один шаг вперед, написав инцидентную музыку к «Королеве фей», анонимной адаптации «Сна в летнюю ночь». Он не дожил до ее создания: музыка была утеряна, обнаружена в 1901 году и теперь входит в число лучших произведений Перселла.

В 1693 году он сочинил самую сложную из своих многочисленных од ко дню святой Цецилии. Но самая прекрасная из них — радостная Te Deum and Jubilate 1694 года; она исполнялась ежегодно на празднике сыновей духовенства до 1713 года, а затем разделила эту честь с утрехтской Te Deum Генделя, чередовавшейся до 1743 года. Для похорон королевы Марии (1695) Перселл написал знаменитый гимн «Ты знаешь, Господи, тайны наших сердец». В последние годы жизни он написал инцидентную музыку к «Индийской королеве» Драйдена. По-видимому, он заболел, не успев завершить работу, так как музыку заключительного маскарада написал его брат Дэниел. Он умер, вероятно, от чахотки, 21 ноября 1695 года.

Несмотря на жизненную силу Реставрации, английская музыка еще не оправилась от разрушения своих елизаветинских традиций пуританским периодом. Вместо того чтобы вновь укорениться на английской почве, она последовала примеру короля и склонилась перед французскими стилями и итальянскими голосами. После «Дидоны и Энея» на английской оперной сцене стали доминировать итальянские оперы, исполняемые итальянцами. «Английская музыка, — писал Перселл в 1690 году, — еще не достигла своего совершеннолетия, она еще ребенок, который дает надежду на то, какой она может стать в будущем… когда ее мастера найдут больше стимулов». 100

V. МОРАЛЬ

Давайте сразу же отличим массы от классов. Сексуальное буйство Реставрации пронеслось через двор к высшему среднему классу и «горожанам», посещавшим театры. Нравственные нормы неучтенных простолюдинов были, вероятно, лучше, чем при Елизавете, поскольку экономическая рутина поддерживала их, у них не было средств для порока, и они все еще чувствовали стимул и контроль со стороны своих пуританских верований. Но в Лондоне, и прежде всего при дворе, освобождение от пуританских ограничений и реакция на них породили уморительную распущенность. Молодые аристократы, покинувшие Англию и оказавшиеся на свободе во Франции, оставили в изгнании свои моральные устои и по возвращении принесли с собой изменчивый хаос. Отомстив за годы угнетения и разорений, они направили против одежды и речи, теологии и этики пуритан всю кислоту своего остроумия, пока ни один человек из их класса не осмелился произнести хоть слово в защиту приличий. Добродетель, благочестие и супружеская верность стали формами сельской невинности, а самый успешный прелюбодей (как в «Деревенской жене» Уайчерли) превратился в героя часа. Религия буквально потеряла кастовость; она принадлежала торговцам и крестьянам; большинство проповедников были низведены до уровня длиннолицых, длинноухих, долговязых лицемеров и зануд. Единственной религией, подходящей для джентльмена, было вежливое англиканство, когда хозяин посещал воскресные службы, чтобы поддержать капеллана, который держал жителей деревни в страхе перед адом и с должной краткостью произносил молитвы с подножия хозяйской доски. Стало более модным быть материалистом с Гоббсом, чем христианином с Мильтоном, слепым старым дураком, принимавшим Бытие за историю. Ад, переигранный за последние двадцать лет, утратил свои ужасы для имущих классов; рай для них был здесь и сейчас, в обществе, освобожденном от социального бунта и моральных запретов, при дворе и короле, которые подавали пример и задавали темп в разврате, азартных играх и веселье.

При дворе было несколько хороших мужчин и женщин. Кларендон был принципиальным и порядочным человеком, пока его дочь не позволила соблазнить себя, после чего он потерял голову и посоветовал ей потерять свою. Четвертый граф Саутгемптон и первый герцог Ормонд были достойными людьми. Среди англиканского духовенства, даже в иерархии, было несколько искренне религиозных людей. Королева, и леди Фэншоу, и мисс Гамильтон, а позже и миссис Годолфин осмеливались быть хорошими. Несомненно, были и другие, затерянные в истории, потому что добродетель не дает о себе знать.

Чем выше ранг, тем ниже нравы. Брат короля Джеймс, герцог Йоркский, кажется, превысил даже королевскую норму любовниц. 101 Еще находясь в изгнании в Голландии, он попал в постель Анны Хайд, дочери канцлера. Когда она забеременела, то умоляла его жениться на ней; он медлил, но в конце концов тайно сделал ее своей законной женой за семь недель до родов (22 октября 1660 года). Узнав о браке, Кларендон, согласно его собственной автобиографии, 102 заявил королю, что ничего не знал об этом союзе; что «он предпочел бы, чтобы его дочь была шлюхой герцога, а не его женой»; что если они действительно женаты, «король должен немедленно заставить женщину… бросить в темницу»; и что «должен быть немедленно принят акт парламента об отсечении ей головы, на что он не только даст свое согласие, но и охотно будет первым, кто предложит это». Чарльз отмахнулся от этого вопроса, сочтя его пустой болтовней. Вероятно, канцлер знал, что Карл не поверит ему на слово, и говорил с такой римской суровостью, чтобы отвести подозрения в том, что он устроил этот брак, чтобы сделать свою дочь королевой. Анна, однако, умерла от рака в 1671 году в возрасте тридцати четырех лет.

Пока материнство отвлекало его жену, Джеймс завел любовницу Арабеллу Черчилль, брат которой отнесся к ситуации философски, поскольку она благоприятствовала его продвижению в армии. Чтобы помочь Арабелле и Анне, герцог завел несколько дополнительных любовниц; Эвелин особенно не нравилось его «кусание» с леди Денхем (1666). 103 Переход Джеймса в католичество не внес видимых изменений в его нравы. «Он постоянно находился то в одной, то в другой любовной связи», — писал Бернет, — «не будучи очень хорошим в своем выборе; король однажды сказал, что, по его мнению, его брату давали любовниц его священники для покаяния». 104 Связь с Арабеллой продолжала звучать как органный тон во время этих вариаций; она пережила смерть Анны и женитьбу Джеймса (1673) на Марии Моденской.

Следует добавить, что герцог Йоркский обладал рядом замечательных качеств. Будучи лордом-верховным адмиралом (1660–73 гг.), он прилагал усилия, чтобы преодолеть беспорядок на флоте, вызванный плохим жалованием, питанием и обучением моряков; он вел себя мужественно и умело в столкновениях с голландцами. Он умело и добросовестно справлялся с административными задачами. Он никогда не колебался в своей привязанности к брату и терпеливо ждал четверть века, прежде чем сменить его на троне. Он был откровенен и искренен, легко доступен, но слишком осознавал свое положение и власть, чтобы быть популярным. Он был твердым другом, но неумолимым врагом. Его ум был скорее трудолюбивым, чем острым, и он был самоубийственно невосприимчив к советам.

Рядом с ним при дворе стоял Джордж Вильерс, второй герцог Бекингемский. Сын убитого фаворита Якова I, он сражался за Карла I в Гражданской войне и за Карла II при Вустере; восстановленный король сделал его членом тайного совета. Красивый и остроумный, любезный и щедрый, он на некоторое время стал доминировать при дворе благодаря своему обаянию. Он написал блестящую комедию «Репетиция», занимался алхимией и игрой на скрипке. Но лицо и состояние погубили его. Он переходил от одной женщины к другой, предавался постыдным утехам и растратил свое богатое состояние. Желая заполучить графиню Шрусбери, он вызвал ее мужа на дуэль; она, переодетая пажом, держала лошадь Бекингема, пока он сражался; он убил графа; счастливая вдова обняла победителя, который все еще был покрыт кровью ее мужа; затем они с триумфом вернулись в дом жертвы. 105 Бекингем был отстранен от должности (1674), предался дегенерации и умер в нищете и позоре (1688).

Его соперником в фигуре, остроумии, веселье и упадке был Джон Уилмот, второй граф Рочестер. Джон получил степень магистра в Оксфорде в невероятном возрасте четырнадцати лет (1661), в семнадцать был принят ко двору и стал кавалером королевской опочивальни. В девятнадцать лет, нуждаясь в деньгах, он занялся любовью с богатой наследницей; обнаружив, что она медлит, он похитил ее, перенес тюремное заключение, завоевал симпатию дамы, затем ее руку, затем ее состояние. Карл неоднократно изгонял его со двора и неоднократно позволял вернуться, наслаждаясь его остроумием. Как и Бекингем, Рочестер был искусным мимиком. Он с удовольствием маскировался под носильщика, нищего, купца, немецкого лекаря, причем так успешно, что обманывал самых близких друзей. В качестве лекаря он притворялся, что с помощью своих знаний в астрологии излечивает сложные болезни; он привлек сотни пациентов и вылечил нескольких; вскоре к нему стали приходить лечиться придворные дамы, и даже те, кто хорошо его знал, не узнавали его. 106 Почти во всех этих переодеваниях он преследовал женщин, совершенно не обращая внимания на их ранг, а они преследовали его. Он развлекался сочинением сатирических непристойностей, губил свое здоровье спиртным и развратом и хвастался тем, что непрерывно пьянствовал в течение пяти лет. Он умер в нищете и покаянии в тридцать три года.

Таких, как он, при дворе было так много, что Пэпис, сам не любитель прелюбодеяний, задавался вопросом, «чем закончится» «такое количество… пьянства, ругани и разгульных похождений». 107 Или, как выразился Поуп в своем «Эссе о критике», не с полной справедливостью по отношению к королю:

Когда любовь была легкой заботой монарха,

Редко на совете, никогда на войне,

Дворяне правили государством, а государственные деятели сочиняли фарсы;

У умников были пенсии, а у молодых лордов — смекалка;…

Скромный веер больше не поднимался,

И девственницы улыбались тому, от чего раньше краснели. 108

Считалось само собой разумеющимся, что жены так же неверны, как и мужья; те требовали верности только от своих любовниц. 109 Мемуары графа Филибера де Грамона, написанные на французском языке его шурином Энтони Гамильтоном, порой похожи на реестр петухов, на скопление рогоносцев, какими их видел граф в своем счастливом изгнании при дворе Карла.

Несколько часов было отдано танцам, скачкам, петушиным боям, бильярду, картам, шахматам, напольным играм и веселым маскарадам. Затем, говорит Бернет, «и король, и королева», и «весь двор ходили в масках, заходили в незнакомые дома и танцевали там с большим размахом». 110 Игра часто велась на большие ставки. «Этим вечером, — рассказывает Ивлин, — согласно обычаю, Его Величество открыл веселье… бросив кости в Тайной комнате… и проиграл 100 фунтов стерлингов. (За год до этого он выиграл 1500 фунтов). Дамы также играли очень глубоко». 111 Пример придворных в азартных играх и распущенности распространился среди высших классов. Ивлин говорит о «развращенной молодежи Англии, чье непомерное распутство… намного превосходит безумие всех других цивилизованных народов». 112 Гомосексуальность процветала, особенно в армии; Рочестер написал пьесу под названием «Содомия», которая была представлена ко двору. В Англии, очевидно, существовало несколько борделей для гомосексуальной проституции. 113

Браки по любви становились все более частыми, и мы слышим о некоторых красивых примерах, например, о браке Дороти Осборн и Уильяма Темпла. Это был счастливый брак, но Дороти писала: «Брак по любви не был бы упреком, если бы мы не видели, что из тысячи пар, которые так поступают, едва ли можно привести хоть одну в пример, чтобы это можно было сделать и не раскаиваться потом». 114 Свифт, обращаясь к девушке по поводу ее замужества, говорит о «человеке, которого ваши отец и мать выбрали вам в мужья», и добавляет: «Ваш брак был заключен по благоразумию и здравому смыслу, без всяких помех со стороны нелепой страсти» романтической любви. 115 «Моя первая склонность к браку, — вспоминал Кларендон, — не имела в себе никакой другой страсти, кроме стремления к удобному поместью». 116

Теоретически муж имел полную власть над своей женой, включая приданое, которое она ему приносила. Во всех классах воля мужа была законом. В низших классах он использовал свои законные права, чтобы бить жену, но закон запрещал ему использовать палку толще большого пальца. 117 Семейная дисциплина была сильной, за исключением Лондона высшего класса; там Кларендон жаловался, что родители не имели никакой власти над своими детьми, а дети не подчинялись родителям, но «каждый делал то, что было хорошо в его глазах» 118. 118 Разводы были редкостью, но могли быть разрешены актом парламента. Епископ Бернет, подобно Лютеру и Мильтону, считал, что в некоторых случаях многоженство может быть разрешено, и предложил этот план Карлу II из-за бесплодия королевы; но Карл отказался, чтобы еще больше унизить свою жену. 119

Преступность постоянно угрожала жизни и имуществу. Воры, кошельки и карманники собирались в шайки и выходили на улицы по ночам. Дуэли были запрещены законом, но оставались привилегией джентльмена; и если убийство происходило по правилам, победитель обычно избегал краткого и вежливого тюремного заключения. Закон боролся с преступностью с помощью, как нам кажется, варварских наказаний; но, возможно, необходимо было использовать резкие меры, чтобы пробить тупые умы. За измену полагались пытки и смерть; за убийство, преступление или подделку валюты — повешение; жена, убившая мужа, должна была быть сожжена заживо. Мелкое воровство наказывалось поркой или потерей уха; удар кого-либо при дворе короля влек за собой потерю правой руки; за подлог, мошенничество, фальшивые весы или меры полагался столб, иногда с обоими ушами, прибитыми к доске, или с протыканием языка раскаленным железом; 120 Обычно зрители с удовольствием наблюдали за этими наказаниями, 121 и толпились в праздничном настроении, чтобы увидеть повешенного узника. При Веселом монархе в тюрьмах за долги содержалось десять тысяч человек. Тюрьмы были грязными, но надзирателей можно было подкупить, чтобы обеспечить некоторые удобства. Наказания были более суровыми, чем в современной Франции, но закон был более либеральным; в Англии не было lettres de cachet, существовали habeas corpus и суд присяжных.

Общественная мораль разделяла общую распущенность. Благотворительность росла, но сорок одна богадельня в Англии, возможно, была лишь другой стороной жадности сильных мира сего. Почти все жульничали в карты. 122 Коррупция превышала норму во всех классах. В «Дневнике Пеписа» чувствуется коррупция в бизнесе, в политике, на флоте и в самом Пеписе. Деловые фирмы поливали водой свои акции, подделывали счета и выставляли непомерно высокие цены правительству. 123 Средства, предназначенные для армии или флота, частично в карманы чиновников и придворных. Высшие государственные чиновники, даже когда их жалованье было достаточно большим и выплачивалось, продавали титулы, контракты, комиссии, назначения и помилования в таких масштабах, что «обычное жалованье составляло самую малую часть прибыли». 124 Главы правительств, такие как Кларендон, Дэнби и Сандерленд, разбогатели за несколько лет и купили или построили поместья, намного превышающие их жалованье. Члены парламента продавали свои голоса министрам и даже иностранным правительствам; 125 по некоторым голосованиям двести членов были «сняты» с оппозиции с помощью министерской смазки. 126 В 1675 году было подсчитано, что две трети членов Общин находились на содержании Карла II, а другая треть — на содержании Людовика XIV. 127 Французский король счел вполне возможным подкупать членов парламента, чтобы они голосовали против Карла всякий раз, когда Карл отклонялся от политики Бурбонов, вызывавшей беспокойство. Что касается Карла, то он неоднократно принимал от Людовика крупные суммы, чтобы играть во французскую игру в политике, религии или войне. Это было самое развратное и гнилое общество в истории.

VI. РУКОВОДСТВО

Как и во Франции, нравы пытались искупить мораль и придавали церемониальное изящество вычурным нарядам, непристойной литературе и нецензурной речи. Сам Карл был образцом хороших манер; его вежливость и обаяние распространились среди высших классов и оставили свой след в английской жизни. Мужчины целовали друг друга при встрече и целовали даму, когда ее представляли. Дамы в Лондоне, как и в Париже, принимали джентльменов, лежа в постели. В литературе, театре и при дворе царила бодрящая откровенность, презрение к лицемерию. Но откровенность выпустила поток грубости на сцену и в повседневную речь. Сквернословие не имело себе равных. Чарльз был одним из исключений, ограничившись любимой клятвой «Odds fish». Оставшиеся в живых пуритане были чисты в речах, за исключением тех случаев, когда они поносили своих противников; а квакеры отказывались материться.

Мужчины превзошли женщин в причудливости нарядов: от напудренных париков до шелковых чулок и туфель с пряжками. Парик или перистый парик был еще одним импортом из Франции. Кавалеры и другие люди, чьи волосы были короткими и которые не хотели, чтобы их принимали за круглоголовых пуритан, прикрывали свои недостатки чужеземными стрижками; а мужчины, чьи волосы седели или белели, находили парик полезным для маскировки своего возраста, поскольку в то время почти все мужчины брились. Он в какой-то мере компенсировал испанский цвет лица и бробдингнагский нос короля. Свой первый парик Пепис оценил критически и оплакивал, что его собственные любимые волосы пришлось сбрить, чтобы освободить место для перука и обеспечить волосами другую голову; 128 Периодически он «очищал свой парик от гнид». 129 Жесткий елизаветинско-якобинский ерш теперь исчез. Дублет и длинный плащ уступали место жилету и сюртуку; жилет или жилетка, однако, доходил до икры ноги и прикреплялся к телу поясом. Бриджи останавливались у колена. Шпаги болтались на боку у аристократических или богатых ног. Бархат и кружева, ленты и оборки помогали завершить образ придворного мужчины, а зимой он мог согреть руки в муфте, висевшей на шее.

Модницы пудрили и умащивали волосы, завивали их в колечки на лбу и дополняли фальшивыми локонами, закрепленными на секретных проволочках. Они украшали свои шляпы редким оперением. Они рисовали на щеках, лбу или подбородке черные пятна («заплатки»), чтобы побудить себя к погоне. Они обнажали плечи и большие части груди; так, Луиза де Кероуаль попросила Лели изобразить ее с одной обнаженной грудью, а Нелл Гвин — с другой. Ноги были соблазнительно скрыты. Изящные предметы туалета пользовались все большим спросом. Женщина уже была настолько сложным артефактом, что в пьесе Реставрации ее изображали гиперболизированно:

Ее зубы были сделаны в Блэкфрайерс, брови — на Стрэнде, а волосы — на Сильвер-стрит…. Ложась спать, она разбирает себя на двадцать коробок, а около полудня следующего дня снова собирает их вместе, как большие немецкие часы». 130

Экстравагантность была в моде. Жизнь, снова ставшая церемониальной, требовала продуманного оснащения. Слуг приходилось нанимать в огромных количествах; у отца Эвелин их было полсотни; у Пэписа — повар, горничная, фрейлина и прислуга. Обеды были грандиозными; обратите внимание на ужин Пэписа 26 января 1660 года, задолго до его салатных дней:

Моя жена приготовила очень вкусный ужин: блюдо мозговых костей, баранью ногу, телячью вырезку, блюдо птицы, трех пульманов и две дюжины жаворонков в одном блюде; большой пирог, нетолстый язык, блюдо анчоусов, блюдо креветок и сыра.

Основной прием пищи происходил около часа дня. Готовили по-английски. Граммон, когда Шарль объяснил, что слуги ожидают его на коленях в знак уважения, сказал (или так он нам рассказывает): «Благодарю ваше величество за объяснение; я думал, они просят у вас прощения за то, что подали вам такой плохой обед». 131

Распитие алкогольных напитков не было просто социальной функцией. Воду почти никогда не пили, даже дети; 132 пиво было легче найти, чем воду, пригодную для питья. Поэтому все, независимо от возраста, пили пиво, а зажиточные люди добавляли к нему виски или импортное вино. Большинство людей посещали таверну раз в день, и все классы время от времени напивались.

Кофе был завезен из Турции около 1650 года; до 1700 года большая его часть импортировалась из региона вокруг Мокко в Йемене; в XVIII веке голландцы перевезли его на Яву, португальцы — на Цейлон и в Бразилию, англичане — на Ямайку. Использование кофе для преодоления сонливости и стимулирования ума распространило его популярность. В 1652 году в Лондоне открылась первая кофейня; к 1700 году в столице их было уже три тысячи. 133 Каждый человек с любым достатком делал ту или иную из них своим постоянным местом встречи, где он мог встретиться со своими друзьями и узнать последние скандалы и новости. Карл II пытался подавить кофейни как центры политической агитации и заговоров, но зуд поговорить, выпить и понюхать табачный дым не дал ему покоя. Из некоторых кофеен возникли клубы, которые сыграли свою роль в политике XVIII века, а затем стали убежищем от моногамии. Кофейни, однако, отличались от более поздних клубов не только тем, что кофе был любимым напитком, но и тем, что разговоры поощрялись. Литературные львы, такие как Драйден, Аддисон и Свифт, занимали свои трибуны в кофейнях. Английская свобода слова питалась именно там.

Чай попал в Англию из Китая около 1650 года, но он был настолько дорог, что прошло столетие, прежде чем он вытеснил кофе из английского ритуала. Пепис считал, что первая чашка чая стала для него настоящим приключением. 134 Тем временем какао-бобы были завезены из Мексики и Центральной Америки; около 1658 года был создан новый напиток, в который добавили ваниль и сахар; получившийся шоколад стал популярным напитком во времена Реставрации и подавался во многих кофейнях.

Все классы, включая женщин и детей, теперь курили табак, причем всегда через длинные трубки. Женщины считали, что он обладает антисептическим действием, предотвращая чуму. Вероятно, из этого представления в этот период возникла привычка принимать нюхательный табак — то есть вдыхать порошкообразный табак.

Теперь, когда пуританский инкуб был снят, игры и спорт процветали. Бедняки снова наслаждались кукольными представлениями, цирками, петушиными боями, травлями медведей и быков, канатоходцами, борцами, жонглерами, драчунами, фокусниками. Богатые люди увлекались венерианством в обоих его смыслах. Карл II играл в теннис до пятидесяти трех лет. Эвелин любила играть в боулинг на зеленой площадке, которая и сегодня представляет собой красивое зрелище в Англии. Крикет начинал становиться национальной забавой; в 1661 году мы находим первое упоминание о специально отведенном для него поле. В том же году на южном берегу Темзы были разбиты Воксхоллские сады, которые вскоре стали модным курортом. Сент-Джеймсский парк был открыт для публики Карлом II. Гайд-парк стал местом, где элита во главе с королем и королевой каталась на каретах в приятные послеобеденные часы. «Общество» начинало брать воду в Бате.

Все, кроме самых бедных слоев населения, путешествовали в дилижансах, которые начали регулярно перевозить пассажиров за гроши в 1657 году, а в 1658 году — по расписанию. «Кареты Хакни обслуживали внутригородские перевозки с 1625 года. Очень богатые люди путешествовали в «карете и шестерке»; три упряжки были не для демонстрации, а для того, чтобы тянуть карету по грязным дорогам; иногда местный скот приходилось запрягать впереди лошадей, чтобы вытащить карету из трясины. Дороги были грязными или пыльными. Придорожные трактиры с их живой смесью кучеров, путешественников, актеров, продавцов, воров и пирожников готовились внести свой вклад в литературу Англии. Грубая, похотливая, любвеобильная Англия, которую Диккенс знал в юности, обретала форму.

VII. РЕЛИГИЯ И ПОЛИТИКА

На фоне этой человеческой тягомотины продолжалась борьба конфессий, и возобновился старый конфликт между королем и парламентом. Веселый монарх с огорчением обнаружил, что Палата общин после медового месяца покорности ревниво относится к его власти и скупо расходует средства. Нежный сердцем, но твердый совестью, Карл обратился к французскому королю за частными займами. Он обещал — и, видимо, желал — облегчить положение английских католиков, поддержать политику Людовика XIV в отношении Нидерландов и продать Франции порт Дюнкерк на Ла-Манше, который отвоевали солдаты Кромвеля. Дюнкерк было дорого защищать; он был занозой в боку Франции; Карл отпустил его (1662) за пять миллионов франков, что, наряду с тайными субсидиями Бурбонов, позволило ему на некоторое время игнорировать олигархию земли и денег, которая теперь управляла парламентом.

Олигархи, однако, считали, что средства правительства должны быть использованы для ведения еще одной выгодной войны с голландцами. То же соперничество в торговле и рыболовстве, которое привело к Первой голландской войне в 1652 году, поддержало Вторую голландскую войну в 1664 году. Карл сопротивлялся военному течению, пока мог, ведь ему больше нравилась любовь. «Я никогда не видел столь сильной тяги к войне, — писал он своей сестре, — как в этом городе и стране, особенно среди парламентских людей. Я считаю себя единственным человеком в моем королевстве, который не желает войны». 135

Все шло плохо. Английский флот, плохо накормленный, плохо одетый, плохо снабженный боеприпасами, сражался храбро, но проигрывал так же часто, как и выигрывал; а в самый разгар войны чума и пожары опустошили Лондон, и Англия разорилась. В конце 1666 года голландцы начали переговоры о мире; Карл, радуясь возможности договориться, отправил в Бреду уполномоченных. Уверенный в том, что соглашение не за горами, и видя, что его финансы на исходе, он заложил часть английского флота в Медуэе и позволил морякам устроиться на службу в торговые суда. В июне 1667 года де Рюйтер во главе голландской эскадры вошел в Темзу и Медуэй и уничтожил большинство неуправляемых кораблей. В ту же ночь, пишет Пепис, «король ужинал с миледи Каслмейн у герцогини Монмутской, и все они сходили с ума, охотясь на бедного мотылька». 136 Когда весть о нападении достигла Лондона, все трудоспособные мужчины были призваны к оружию. Но голландцы тоже хотели мира, поскольку французы вторглись во Фландрию. Брединский договор (21 июля 1667 года) завершил Вторую голландскую войну на неудовлетворительных для всех условиях.

Положение короля было настолько ослаблено фиаско и накопившимися несчастьями Лондона, что некоторые англичане задумались о его низложении. Парламент потребовал парламентского контроля за государственными расходами; Карл уступил, оставшись без гроша, и был сделан еще один шаг к парламентскому верховенству. Парламент потребовал отставки Кларендона за неправильное ведение иностранных дел; Карл не отказался отпустить его, поскольку его канцлер выступал против его шагов в сторону религиозной терпимости и порицал его увлечение любовницами. Не удовлетворившись отставкой Кларендона, общинники подготовили предложение о его импичменте за раболепие перед Францией. Кларендон последовал совету короля и бежал на континент. Это был жалкий и жестокий конец долгой карьеры слуги. Старик прославил свое изгнание, написав лучший исторический труд, который когда-либо создавала английская литература. Он умер в Руане в 1674 году в возрасте шестидесяти пяти лет.

Чарльз назначил пять человек на его место (1667): Сэр Томас Клиффорд, граф Арлингтон, герцог Бекингем, лорд Эшли (вскоре ставший первым графом Шафтсбери) и граф Лодердейл. Их инициалы составили слово cabal, которым стали называть новое министерство. Клиффорд был ярым католиком, Арлингтон склонялся к этой вере, Бекингем — плутом, Шафтсбери — терпимым скептиком, Лодердейл — бывшим ковенантером, который огнем и мечом навязывал епископат своим соотечественникам-шотландцам. Чарльз прислушивался к их противоречивым советам, но все больше следовал своему собственному.

Его цели были в основном две: возобновление абсолютной монархии и возвышение римского католицизма в Англии. Он с надеждой ожидал, что его преемником станет брат-католик Яков. Он переписывался с генералом иезуитов в Риме и дал секретное интервью папскому интернунцию, прибывшему в Лондон из Брюсселя. 137 В январе 1669 года он сообщил своему брату Клиффорду, Арлингтону и лорду Арунделлу, что желает примириться с Римской церковью и вернуть всю Англию к старой вере. 138 Его сестра Генриетта не переставала побуждать его смело объявить о своем обращении.

В мае 1670 года Людовик XIV отправил в Англию Генриетту, которой помогали тонкие дипломаты, чтобы привязать Карла к французской и католической политике. 1 июня 1670 года Клиффорд, Арунделл и Арлингтон подписали для Англии секретный Дуврский договор. Французский король согласился выплатить Карлу 150 000 фунтов стерлингов, если Карл объявит о своем переходе в католичество; если возникнет необходимость, Людовик предоставит Карлу шесть тысяч солдат, которые будут содержаться за французский счет; Карл, когда к нему обратятся, должен был присоединиться к Франции в войне против Соединенных провинций; он должен был получать 225 000 фунтов стерлингов в год, пока продолжалась война; он должен был взять и сохранить некоторые голландские острова; и он должен был поддержать претензии Людовика на наследство Испании. 139 Чтобы обмануть парламент и народ Англии, Карл отправил Бекингема в Париж для составления фиктивного договора, который был подписан 21 декабря 1670 года и опубликован во всем мире; он обязывал Англию воевать против голландцев, но не упоминал о религии.

Карл не торопился объявлять о своем обращении — пятнадцать лет. Его брат открыто провозгласил себя католиком в 1671 году; но даже сторонник католицизма граф Арлингтон предупредил короля, что подобное признание может спровоцировать революцию. Карл, однако, продвинулся к своей цели, издав (15 марта 1672 года) свою вторую «Декларацию о снисхождении для нежных убеждений», приостанавливающую «все виды уголовных законов в церковных делах против любого рода нонконформистов или рекузантов». В то же время он освободил из тюрем всех, кто был заключен в тюрьму за несоответствие религиозному законодательству парламента. Сотни диссентеров, в том числе Буньян и многие квакеры, были освобождены, а их лидеры отправили депутацию, чтобы поблагодарить короля. Пресвитериане и пуритане были шокированы тем, что новая свобода, предоставленная им, распространялась также на католиков и анабаптистов, а англикане были в ужасе от «папистов и стай сектантов», открыто собирающихся в Лондоне. Почти год Англия то наслаждалась, то страдала от религиозной толерантности.

17 марта 1672 года Англия начала Третью голландскую войну. В этом вопросе король и парламент были согласны. Парламент проголосовал за выделение 1 250 000 фунтов стерлингов на войну, но эта сумма должна была быть выделена правительству частями, которые, очевидно, зависели бы от примирения короля с парламентом и его религиозным законодательством. Община заявила, что «действие уголовных законов в церковных делах не может быть приостановлено иначе как актом парламента», и направила королю петицию с просьбой отозвать его Декларацию о снисхождении. Людовик XIV, желая, чтобы Англия оказала единую поддержку в войне против голландцев, посоветовал Карлу отменить Декларацию до успешного завершения войны. Карл уступил, и 8 марта 1673 года Декларация была аннулирована.

Вероятно, к тому времени протестантские лидеры узнали о тайном Дуврском договоре. Чтобы предотвратить любое обращение короля, в конце марта обе палаты приняли «Акт об испытании», согласно которому все лица, занимающие гражданские или военные должности в Англии, должны были отречься от католической доктрины транссубстанциации и принять таинство по англиканскому обряду. Клиффорд страстно боролся с законопроектом; после его принятия он вышел из состава правительства, удалился в свое поместье и вскоре умер — как полагал Ивлин, от самоубийства. Шафтсбери горячо поддержал законопроект; он был уволен из министерства и стал лидером «Деревенской партии», противостоявшей, вплоть до революции, «Придворной партии», поддерживавшей короля. Кабала закончилась (1673); главным министром стал граф Дэнби.

Яков сложил с себя полномочия. Оппозиция против него в какой-то степени смягчалась тем, что, хотя его первая жена приняла католичество, ее дети, будущие королевы Мария и Анна, воспитывались как протестанты. Но теперь его брак (30 сентября 1673 года) с католической принцессой вызвал яростное осуждение. Марию Моденскую заклеймили как «старшую дочь Папы», и предполагалось, что она будет воспитывать своих детей как католиков. В парламент сразу же были внесены законопроекты о том, что все королевские дети должны воспитываться в протестантской вере.

Такой поворот событий отвратил Англию от войны против Соединенных провинций. Если в Англии будет король-католик, то рано или поздно он присоединится к Франции и Испании, чтобы полностью уничтожить Голландскую республику, которая теперь представлялась не торговым конкурентом, а оплотом протестантизма на континенте. Если она падет, как устоит английский протестантизм? Карл охотно поручил сэру Уильяму Темплу заключить сепаратный мир с голландцами. 9 февраля 1674 года Вестминстерский договор положил конец Третьей голландской войне.

VIII. «ПАПИСТСКИЙ ЗАГОВОР»

Затем наступил почти светлый промежуток времени. Получив от Людовика еще 500 000 крон, Карл распустил свой беспокойный парламент и вернулся к своим любовницам. Но политика продолжалась. Шафтсбери и другие лидеры оппозиции основали (1675) клуб «Зеленая лента», и из этого центра «Партия страны» начала свою пропаганду в защиту парламента и протестантизма против короля, сговаривающегося с католической Францией, и законного наследника, женатого на католичке. К 1680 году людей из Деревенской партии стали называть вигами, а защитников королевской власти — тори.* Шафтсбери казался Чарльзу «слабейшим и злейшим из людей». 141 а Бернет оценил его «поверхностную образованность… нелепое тщеславие… шаткость мышления»; 142 Но Джон Локк, проживший с Шафтсбери пятнадцать лет, считал его храбрым защитником гражданской, религиозной и философской свободы. Бернет называл его деистом, и мы могли бы заподозрить это, исходя из замечания Шафтсбери, что «мудрые люди придерживаются только одной религии». Когда одна дама спросила, какая именно, он ответил: «Мудрые люди никогда не говорят». 143

Религиозная напряженность несколько снизилась в 1677 году, когда Вильгельм Оранский женился на протестантке Марии, старшей дочери герцога Йоркского; если у Якова не будет потомства по мужской линии, Мария станет следующей за ним в очереди на престол, и Англия соединится браком с протестантскими голландцами. Но 28 августа 1678 года перед королем предстал Титус Оутс, который объявил, что раскрыл «попский заговор»: папа римский, король Франции, архиепископ Армага и иезуиты Англии, Ирландии и Испании планируют убить Карла, возвести на престол его брата и насадить в Англии католичество мечом; три тысячи головорезов должны были расправиться с ведущими протестантами Лондона, а сам Лондон, цитадель английского протестантизма, должен был быть сожжен дотла.

Оутс, которому тогда было двадцать девять лет, был сыном анабаптистского проповедника. Он стал англиканским священником, но был изгнан из своего прихода за нарушение общественного порядка. 144 Он принял или сделал вид, что принял католичество, и учился в иезуитских колледжах в Вальядолиде и Сент-Омере, из которых был изгнан; 145 При этом, как он теперь утверждал, ему стали известны тайные планы иезуитов по завоеванию Англии. Он признался, что присутствовал 24 апреля 1678 года на конференции иезуитов в Лондоне, где обсуждались способы убийства короля. Он назвал пять пэров-католиков, участвовавших в заговоре: Арунделл, Повис, Петре, Стаффорд и Белласис. Когда Оутс добавил, что Белласис должен был стать главнокомандующим папистской армии, Карл рассмеялся, поскольку Белласис был прикован к постели подагрой; король решил, что Оутс сфабриковал эту историю в надежде на вознаграждение, и уволил его.

Тайный совет счел за лучшее предположить, что обвинения в чем-то правдивы. Он вызвал Оутса к себе 28 сентября. Опасаясь, что его посадят в тюрьму, Оутс явился к сэру Эдмунду Берри Годфри, мировому судье, и оставил у него присяжные показания с подробным описанием заговора. Совет, впечатленный его показаниями, приказал арестовать нескольких папистов, замешанных в этом деле. Одним из них был Эдвард Коулман, который в течение нескольких лет (пока не был уволен по приказу короля) был секретарем герцогини Йоркской. Перед арестом Коулмен сжег часть своих бумаг, но из тех, что он не успел сжечь, выяснилось, что он вел с Пэром Ла Шезом, иезуитским духовником Людовика XIV, переписку, в которой обе стороны выражали надежду, что Англия вскоре станет католической. В этих письмах Коулмен предлагал Людовику XIV присылать ему деньги, чтобы он влиял на членов парламента в интересах католиков, и добавлял: «Успех нанесет протестантской религии самый большой удар, который она получила с момента своего рождения… обращение трех королевств, а благодаря этому, возможно, и полное усмирение пагубной ереси». 146 Тот факт, что Коулман уничтожил большую часть своей корреспонденции, заставил Совет предположить, что он знал о заговоре, описанном Оутсом, и, возможно, был его агентом. Сам Чарльз на основании этих писем сделал вывод о существовании какого-то реального заговора.

12 октября судья Годфри исчез. Пять дней спустя его труп был найден в пригородном поле. Очевидно, он был убит агентами и по неизвестным пока причинам, но протестанты приписали убийство католикам, которые надеялись предотвратить публикацию показаний Оутса. Это событие, казалось, подтверждало обвинения; и в атмосфере недоверия, оставленной тайным Дуврским договором и страхом перед воцарением Якова, было естественно, что большая часть протестантской Англии теперь поверила всем обвинениям, выдвинутым Оутсом, и впала в неистовство, в котором защита протестантизма, казалось, требовала ареста, если не казни, любого католика, названного в заговоре.

Началось царствование террора, которое продолжалось почти четыре года. Яков бежал в Нидерланды. Жители Лондона вооружились, чтобы противостоять ожидаемому вторжению; на Уайтхолле были установлены пушки; в хранилищах под зданием парламента разместили охрану, чтобы предотвратить второй пороховой заговор. Парламент принял законопроект, исключающий католиков из Палаты лордов. Он провозгласил Оутса спасителем нации, назначил ему пожизненную пенсию в размере двенадцатисот фунтов в год и предоставил апартаменты во дворце Уайтхолл. Вскоре тюрьмы заполнились иезуитами, светскими священниками и мирянами-католиками, замешанными Оутсом или Уильямом Бедлоу, которые заявляли, что обладают знаниями, подтверждающими обвинения Оутса.

24 ноября Оутс представил Совету новое, поразительное обвинение — он слышал, как королева дала согласие на отравление мужа своим врачом. Чарльз уличил Оутса в явной лжи, потерял веру в его рассказы и приказал арестовать его. Общинники приказали освободить его, арестовали трех слуг королевы и проголосовали за обращение с требованием сместить королеву. Чарльз явился в верхнюю палату, защитил верность своей жены и убедил лордов отказаться от согласия с обращением общин. 27 ноября Коулмен и еще один католик-мирянин предстали перед судом, были признаны виновными в государственной измене и казнены. 17 декабря шесть иезуитов и три светских священника были преданы смерти, а 5 февраля 1679 года трое мужчин были повешены за убийство Годфри. Позже было доказано, что эти двенадцать человек невиновны.

Атака все ближе подбиралась к королю. 19 декабря 1678 года парламент получил из Парижа сообщение о том, что Дэнби принял крупные суммы денег от Людовика XIV. Министр отказался объяснить, что эти суммы были французскими субсидиями королю. Общины объявили ему импичмент, и Карл, опасаясь, что его верный советник будет приговорен к смерти, распустил «Кавалерский парламент» (24 января 1679 года), который заседал без перерывов почти восемнадцать лет — дольше, чем Долгий парламент.

Но первый парламент «вигов», собравшийся 6 марта, был более страстным антикатоликом и антикоролем, чем его предшественник. Общинники обвинили Дэнби в государственной измене; лорды спасли его, заключив в Тауэр, где он оставался в комфорте и тревоге в течение пяти последующих бурных лет. По совету сэра Уильяма Темпла Карл назначил новый Совет из тридцати членов; чтобы успокоить оппозицию, он включил в него двух лидеров партии вигов, Шафтсбери и Джорджа Сэвила, маркиза Галифакса; по рекомендации короля Шафтсбери был избран лордом-президентом Совета. Чтобы еще больше успокоить бурю, Карл предложил парламенту компромиссную замену исключению своего брата с трона: ни один католик не должен быть допущен в парламент или занимать какие-либо должности; король должен лишиться права производить церковные назначения; его назначение судей должно быть одобрено парламентом; и парламент должен контролировать армию и флот. 147 Но парламент не был уверен, что Яков выполнит это соглашение. 11 мая Шафтсбери сам представил первый билль об исключении в недвусмысленных выражениях: «лишить герцога Йоркского возможности наследовать императорскую корону этого королевства». 26 мая парламент оказал честь, расширив право habeas corpus: право на освобождение под залог было гарантировано каждому арестованному, кроме тех, кто обвинялся в измене или преступлении; в этих случаях заключенный должен был предстать перед судом на следующей сессии или быть освобожденным. Франции предстояло ждать несколько лет, прежде чем она получила аналогичные гарантии против произвольных арестов. 27 мая король, опасаясь, что билль об исключении будет принят, объявил прерогативу парламенту.

Право habeas corpus не помогло папистам, обвиненным Оутсом, поскольку их судили с небольшими задержками и, если признавали виновными в измене, казнили со злобной поспешностью. Весь 1679 год они шли на эшафот или на плаху. Судебные процессы проходили быстро, потому что судьи, напуганные криками кровожадной толпы у здания суда, осуждали многих обвиняемых, не разбирая доказательств и не давая возможности провести перекрестный допрос свидетелей. Лжесвидетели, заметив вознаграждение, которым пользовался Оутс, возникали, как по заклинанию, и клялись в самых диких историях: один говорил, что из Испании идет армия в тридцать тысяч человек; другой — что ему обещали пятьсот фунтов и канонизацию, если он убьет короля; третий — что он слышал, как богатый католический банкир поклялся сделать то же самое. 148 Обвиняемому не давали адвоката; до дня суда ему не сообщали, в чем будет заключаться обвинение; его считали виновным, если он не мог доказать свою невиновность. 149 Чтобы облегчить вынесение приговора, был возрожден старый елизаветинский закон, согласно которому нахождение священника в Англии считалось смертным преступлением. Окружающие толпы улюлюкали и забрасывали свидетелей защиты и радостно кричали, когда объявлялись обвинительные приговоры. 150

Все это стало душераздирающим испытанием для некогда веселого монарха: все его надежды были разрушены, власть урезана, жена унижена, брат презираем и отброшен в сторону. В самый разгар бури он так тяжело заболел, что его смерти ожидали в любой час. Галифакс вызвал Джеймса из Брюсселя. Лидеры вигов приказали армии не допустить его возвращения; а Шафтсбери, Монмут, лорд Рассел и лорд Грей договорились, что в случае смерти Карла они возглавят восстание, чтобы не допустить воцарения его брата. 151 Джеймс нашел замаскированный вход и пробрался к постели короля. Карл, по-видимому, пришел в себя и улыбнулся страху, с которым даже его враги смотрели на его смерть. На самом деле он так и не оправился.

Антикатолическая ярость продолжалась до тех пор, пока Оутс не оплошал на суде над сэром Джорджем Уэйкманом, врачом королевы. В показаниях перед Советом он оправдал врача, а на суде обвинил его в намерении отравить короля. Главный судья Скроггс, который энергично преследовал католиков, указал на противоречие. Уэйкман был оправдан, и после этого к показаниям Оутса стали относиться более критически. Лжесвидетели, подтвердившие его, отпали от его поддержки. Казнь Оливера Планкета, католического архиепископа Армага, стала последним актом антикатолического террора (1 июля 1681 года).

Когда страх и страсти улеглись, здравомыслящие люди поняли, что Оутс, отчасти на основании ничем не подкрепленных подозрений, отчасти на основании лжи, отправил на преждевременную смерть множество невинных людей. Они пришли к выводу, что не было никакого плана убийства короля, расправы над протестантами или сожжения Лондона. Но они также чувствовали, что католический, хотя и не «папистский», заговор был реальным: ведущие члены правительства планировали или надеялись с помощью средств (и, если потребуется, солдат) из Франции снять ограничения с английских католиков, обратить короля, возвести на престол его обращенного брата и использовать все средства для восстановления католицизма как религии государства, а в конечном итоге и народа. Практически все это содержалось в секретном Дуврском договоре, который был подписан в 1670 году. Карл отступил от этого соглашения, но его желания не изменились, и он по-прежнему твердо решил, что его брат-католик должен стать королем.

IX. ФИНИТНАЯ КОМЕДИЯ

Шафтсбери был уверен в обратном. На суде Коулмен признался, что Джеймс знал и одобрял его переписку с прером Ла Шезом. 152 Шафтсбери считал, что воцарение Якова приведет к реализации первого этапа «Папистского заговора». Он предложил Карлу свою поддержку, если король разведется со своей бесплодной королевой и женится на протестантке, от которой у него может родиться сын-протестант. Карл отказался позволить Екатерине Брагансской повторить роль Екатерины Арагонской. Тогда Шафтсбери обратился к герцогу Монмуту, бастарду короля, который не мог простить отцу, что тот обманом лишил его трона, не женившись на его матери. Шафтсбери распространил идею о том, что Карл действительно женился на Люси Уолтер и что герцог является законным наследником престола. В ответ Чарльз заявил, что никогда не был женат ни на ком, кроме Екатерины Брагансской. Найдя Шафтсбери непримиримым, король уволил его из Совета (13 октября 1679 года).

В этой череде кризисов Карл практически изменил свой характер. Он отказался от жизни в удовольствиях и легкости, продал свои конюшни, посвятил себя управлению и политике и сражался со своими противниками стратегическими отступлениями, пока они не потерпели поражение. В последние пять лет жизни он проявил такую решимость и способности, которые удивили даже его друзей. Вернув себе уверенность, он созвал четвертый парламент.

Он собрался 21 октября 1680 года. В ноябре второй билль об исключении прошел общины и был представлен лордам. Галифакс, который до этого голосовал вместе с вигами, теперь перешел на сторону короля и начал зарабатывать и щеголять титулом «триммера». Он ненавидел Якова и не доверял католицизму, но был согласен с Карлом в том, что принцип наследственной монархии должен быть сохранен, и опасался, что Шафтсбери ведет Англию к новой гражданской войне. 153 В ходе долгих дебатов его красноречие и логика убедили лордов отклонить законопроект. В ответ общины отказали королю в финансировании и запретили любым торговцам и финансистам давать ему деньги в долг, а также объявили импичмент Галифаксу, Скроггсу и виконту Стаффорду — одному из пяти лордов-католиков, заключенных в Тауэр. Стаффорд был приговорен к смерти по свидетельству Оутса и обезглавлен (7 декабря). Король распустил парламент (18 января 1681 года).

Не желая жертвовать братом из-за нужды в средствах, Карл решил финансировать правительство, снова став пенсионером Людовика XIV. Он согласился спокойно смотреть на агрессивную политику Франции в обмен на 700 000 фунтов стерлингов. 154-достаточную для того, чтобы в течение трех лет не зависеть от парламентских субсидий. Набравшись сил, он созвал свой пятый парламент. Чтобы лишить его поддержки толпы и ополчения Лондона, он приказал провести заседание в Оксфорде. Обе стороны пришли во всеоружии — Карл с многочисленной охраной, лидеры вигов — со своими сторонниками, которые несли шпаги и пистолеты и развевали знамена с надписью «Нет папизму, нет рабству». Община сразу же приняла третий билль об исключении. Не успела эта мера дойти до лордов, как Карл распустил парламент (28 марта 1681 года).

Многие ожидали, что Шафтсбери прибегнет к гражданской войне; общественное мнение, помня 1642–60 годы, ополчилось против него и склонилось на сторону короля. Англиканское духовенство рьяно защищало право католика Якова на престол. Когда Шафтсбери попытался реорганизовать распущенные общины в революционный конвент, 155 Карл приказал арестовать его. Суд присяжных оправдал Шафтсбери (24 ноября); и хотя он был уже настолько болен, что едва мог ходить, он присоединился к герцогу Монмуту в открытой революции. 156 Король арестовал их обоих. Шафтсбери бежал из Тауэра, скрылся в Голландии и умер там (21 января 1683 года), изнемогая, но оставив своего друга Локка продолжать в философии борьбу, которая на некоторое время была потеряна в политике.

Карл помиловал Монмута, но не смог простить лондонское жюри, оправдавшее Шафтсбери. Став крайним, он решил уничтожить автономию городов, ведь именно в них процветали вигские и даже революционные настроения. Он приказал изучить городские хартии, которые позволяли муниципалитету попирать королевскую волю. В них были найдены юридические изъяны, они были объявлены недействительными, и были изданы новые хартии, по которым все муниципальные выборные должностные лица отныне должны были подвергаться вето или смещению королем (1683). Свобода слова и печати теперь подвергалась новым ограничениям. Начались гонения на диссентеров (не на католиков), поскольку диссентеры были в основном вигами, а в Шотландии Джеймс лично возглавил эти притеснения. Торжество королевской прерогативы над парламентскими привилегиями казалось полным, и достижения Великого восстания, очевидно, должны были быть принесены в жертву роялистской реакции, поддерживаемой нацией, боящейся возобновления гражданской войны. Галифакс отразил чувства страны, когда отказался от Шафтсбери и обратил свою умеренную мудрость на службу королю (1682–85) в качестве лорда-хранителя печати.

Последователи Шафтсбери предприняли последнюю попытку. В январе 1683 года герцог Монмут, граф Эссекс, граф Карлайл, Уильям лорд Рассел и Алджернон Сидни встретились в доме Джона Хэмпдена (внука героя Гражданской войны) и разработали планы по обходу Якова и, если понадобится, убийству Карла. Сидни надеялся пойти дальше и восстановить английскую республику. Он был внуком брата сэра Филипа Сидни, «президента рыцарства». В Гражданской войне он сражался на стороне парламентариев и был ранен при Марстон-Муре. Назначенный одним из членов комиссии по суду над Карлом I, он отказался служить, заявив, что комиссия не получала полномочий от народа судить короля. Оказавшись на континенте во время Реставрации, он остался там, занимаясь учебой и участвуя в заговорах против Карла II. Во время Второй голландской войны он призывал голландцев вторгнуться в Англию и предлагал свои услуги французскому правительству для поднятия восстания в Англии, если оно предоставит ему 100 000 крон. 157 Карл позволил ему вернуться в Англию (1677), чтобы присутствовать при смерти отца. Оставшись в Англии, он присоединился к партии «Кантри». В «Рассуждениях о правительстве» (написанных в 1681 году, но не опубликованных до 1688 года) он отстаивал полуреспубликанские принципы, предвосхитил Локка, напав на защиту Филмером божественного права королей, и утверждал право народа судить и смещать своих правителей. По всей видимости, и он, и Рассел принимали деньги от французского правительства, которое было заинтересовано в том, чтобы Карл II был занят внутренними проблемами. 158

Совет шести» решил схватить короля. Было известно, что в марте он посетит скачки в Ньюмаркете; по возвращении в Лондон его карета проедет мимо Рай-Хауса в Ходдесдоне, к северу от города; дорога туда должна была быть перекрыта телегой с сеном; короля, а возможно, и его брата должны были взять живыми или мертвыми. Но 22 марта на ипподроме вспыхнул пожар; скачки закончились на неделю раньше назначенного срока, и Карл благополучно уехал в Лондон, прежде чем заговорщики смогли продолжить свои приготовления. 12 июня один из них, опасаясь разоблачения и надеясь на помилование, выдал заговор правительству. Карлайл, арестованный, подтвердил признание и был прощен. Монмут заявил о своей невиновности, и хотя Карл знал, что его сын лжет, он отменил приказ о его аресте. Рассел был судим, осужден и казнен (21 июля 1683 года). Эссекс покончил с собой в тюрьме. «Он не должен был отчаиваться в милосердии, — сказал король, — ибо я был обязан ему жизнью»; 159 Отец Эссекса погиб за Карла I. Несколько мелких участников этого «заговора в Рай-Хаусе» были повешены. Сидни был осужден на основании технически недостаточных доказательств; он умело защищался и встретил свою смерть как римлянин (7 декабря). Его девиз был Manus haec inimica tyrannis — «Эта рука — враг тиранов»; но он выбрал обоюдоострый меч. На эшафоте он произнес знаменательные слова: «Бог оставил народам свободу устанавливать такие правительства, какие им угодны». 160 Он отказался от религиозных обрядов, заявив, что уже находится в мире с Богом.

Чарльз победил, но с ним было покончено. Он пользовался новой популярностью. Англия экономически процветала при нем, и теперь, тоскуя по политическому спокойствию, она объединилась с правителем, который олицетворял национальную преемственность и порядок, даже если это означало на время католического короля. Она прощала Карлу его недостатки, видя его преждевременный упадок. Оно наполовину согласилось с ним в том, что выборная, а не наследственная монархия приводит к периодическим беспорядкам. Она уважала его верность брату, хотя и оплакивала результат. Она видела Джеймса триумфатором, снова лордом верховным адмиралом, уже мстительно преследующим своих врагов. В январе 1685 года Джеймс подал и выиграл гражданский иск против Титуса Оутса о возмещении ущерба в размере 100 000 фунтов стерлингов; Оутс, не в состоянии выплатить эту огромную сумму, был заключен в тюрьму. «Когда я умру и уйду, — печально говорил Чарльз, — я не знаю, что будет делать мой брат; я очень боюсь, что, когда он будет носить корону, ему снова придется путешествовать. И все же я позабочусь о том, чтобы оставить ему свои королевства в покое, желая, чтобы он сохранил их надолго. Но в этом все мои страхи, немного надежд и еще меньше разума». 161 Когда Яков стал выговаривать ему за то, что он ездит по Лондону без охраны, тот посоветовал ему успокоить свои страхи: «Никто не убьет меня, чтобы сделать тебя королем». 162

Он должен был послушаться врачей. 2 февраля 1685 года у него начались судороги; лицо исказилось, изо рта пошла пена. Доктор Кинг пустил ему кровь, вскрыв вену, что дало хороший эффект. Но слуги позвали восемнадцать других врачей, чтобы те поставили диагноз и выписали лекарства. В течение пяти мучительных дней он подчинялся их совместной атаке. Они прощупывали его вены, прикладывали к плечам очки, обрезали волосы, чтобы на коже головы появились волдыри, и прикладывали к подошвам ног пластыри из смолы и голубиного помета. «Чтобы вывести гуматы из его мозга, — пишет историк медицины, — они вдували геллебору в ноздри и заставляли его чихать. Чтобы вызвать рвоту, ему вливали в горло сурьму и сульфат цинка. Чтобы очистить кишечник, ему давали сильные чистящие средства и бодрую череду клистиров». 163

Умирающий король позвал свою многострадальную жену, не заметив, что она уже стоит на коленях у изножья кровати и растирает ему ноги. 4 февраля несколько епископов предложили ему совершить последние обряды англиканской церкви, но он умолял их отказаться. Когда брат спросил его, хочет ли он католического священника, он ответил: «Да, да, всем сердцем». 164 За отцом Джоном Хаддлстоном, который спас жизнь Карлу в битве при Вустере, и чью жизнь Карл спас во время попского террора, послали; Карл исповедовал римско-католическую веру, исповедовал свои грехи, помиловал своих врагов, попросил прощения у всех, принял крайнее елеосвящение и последнее причастие. Особенно он просил прощения у своей жены, а также просил своего брата позаботиться о Луизе де Керуаль и его детях, и «не дать бедной Нелли умереть с голоду». 165 Он извинился перед окружающими за то, что так бессовестно долго умирал. 166

К полудню 6 февраля герцог Йоркский стал королем.

ГЛАВА X. Славная революция 1685–1714

I. КАТОЛИЧЕСКИЙ КОРОЛЬ: 1685–88 ГГ

Кто бы мог подумать, что с прекрасного сине-золотого портрета Вандика 1 герцога Йоркского в возрасте двух лет, что этот невинный, чувствительный, диффузный ребенок погубит династию Стюартов и окончательно завершит «Славную революцию», передачу власти от короля к парламенту, которую бесславно начал его отец? Но на портрете Райли 2 той же души, что и у Якова II, уверенность превратилась в недоумение, чувствительность — в упрямство, а невинность через податливых любовниц перешла в непреклонное богословие. Этот персонаж определил трагическую судьбу, в которой, как и во всех великих трагедиях, каждый участник боролся за то, что казалось ему правильным, и может претендовать на часть нашего сочувствия.

Мы уже отметили некоторые его достоинства. В своей морской карьере он неоднократно подвергал себя смертельной опасности. Люди сравнивали его с братом в административной деятельности, в скромности расходов, в верности своему слову. Он выполнил предсмертный наказ Карла позаботиться о Нелл Гвин: оплатил ее долги и наложил на нее наследство, достаточное для комфортного содержания. После восшествия на престол он некоторое время поддерживал отношения со своей последней любовницей, Кэтрин Седли; но после уговоров отца Петра он вознаградил ее за услуги и убедил покинуть Англию; он признался, что если бы увидел ее снова, то не смог бы противостоять той власти, которую она над ним имела. 3 Епископ Бернет, который помог свергнуть его с престола, оценил его как «честного и искреннего от природы, хотя иногда вспыльчивого и мстительного; очень твердого друга, пока его религия не испортила его первые принципы и склонности». 4 Он был экономным и бережливым, чеканил честную монету и был прост с народом в налогообложении. 5 Маколей, написав восемьсот страниц о трехлетнем правлении Якова, пришел к выводу, что «с таким количеством достоинств он мог бы, если бы был протестантом, а может быть, если бы был умеренным римским католиком, иметь процветающее и славное царствование». 6

Его недостатки росли вместе с его властью. Гордый и высокомерный еще до своего воцарения, презирающий многих и доступный лишь немногим, он в точности принял теорию своего отца о том, что король должен обладать абсолютной властью; и ему не хватило реалистичного юмора его брата, чтобы увидеть ее практическую ограниченность. Мы должны отдать должное его ревностному отношению к своей религии и желанию предоставить своим собратьям-католикам в Англии свободу вероисповедания и равенство политических возможностей. Он был предан своей матери и сестре-католичке; последние пятнадцать лет он был окружен католиками в своем собственном доме; и ему казалось странным, что религия, породившая столько хороших мужчин и женщин, должна быть столь ненавистна англичанам. Он не разделял ярких воспоминаний английских протестантов о Пороховом заговоре и их страха, что католический правитель будет склонен, и рано или поздно его удастся убедить, проводить только ту политику, которая не вызовет недовольства итальянского папы. Протестантская Англия чувствовала, что католический король будет угрожать ее религиозной, интеллектуальной и политической независимости.

Первые шаги Якова после восшествия на престол несколько ослабили эти опасения. Он назначил Галифакса лордом-президентом Совета, Сандерленда — государственным секретарем, а Генри Хайда (второго графа Кларендона) — лордом тайной печати — все они были протестантами. В своей первой речи в Совете он пообещал сохранить существующие институты церкви и государства; он выразил признательность за поддержку, которую Англиканская церковь оказала его престолонаследию, и пообещал беречь ее с особой заботой. Во время своей коронации он принес обычную для современных английских государей клятву сохранять и защищать установленную церковь. В течение нескольких месяцев он пользовался неожиданной популярностью.

Его первая прокатолическая мера не несла прямого оскорбления протестантизму. Он приказал освободить всех людей, заключенных в тюрьму за отказ принести клятву верности и верховенства. Таким образом были освобождены тысячи католиков, а также двенадцать сотен квакеров и многие другие диссентеры. Он запретил любые дальнейшие преследования по вопросам религии. Он освободил Дэнби и католических лордов, которые были отправлены в Тауэр по обвинению Титуса Оутса. На новом процессе Оутс был признан виновным в лжесвидетельстве, которое привело к казни нескольких невинных людей; суд, выразив сожаление, что не может приговорить его к смерти, приговорил его к выплате штрафа в две тысячи марок, привязыванию к задку телеги, двукратному публичному бичеванию — один раз от Олдгейта до Ньюгейта, а два дня спустя от Ньюгейта до Тайберна — и пятикратному стоянию на столбе каждый год до конца жизни. Он выдержал это испытание и был возвращен в тюрьму (май 1685 года). Джеймс, попросивший отменить вторую порку, отказался.

Шаткое перемирие между конфессиями было нарушено двойным восстанием. В мае Арчибальд Кэмпбелл, девятый граф Аргайл, высадился в Шотландии, а в июне Джеймс, герцог Монмут, высадился на юго-западном побережье Англии, чтобы совместными усилиями свергнуть короля-католика. Прокламация Монмута осуждала Якова как узурпатора, тирана и убийцу, обвиняла его в поджоге Лондона, Папистском заговоре и отравлении Карла и обязывала захватчиков не заключать мира, пока они не спасут протестантскую религию и свободы нации и парламента. Аргайл был побежден 17 июня и казнен 30 июня; северная ветвь восстания потерпела неудачу. Но жители Дорсетшира, убежденные пуритане, приветствовали Монмута как спасителя, и под его знамена записалось так много людей, что он уверенно и торжественно принял титул Якова II, короля Англии. Дворянство и денежные классы не оказали ему поддержки, и его недисциплинированная армия была разбита королевскими войсками при Седжмуре (6 июля 1685 года) — последнее сражение на английской земле перед Второй мировой войной. Монмут бежал, просил прощения у короля, получил отказ и был обезглавлен.

Королевская армия под командованием полковника Перси Кирка преследовала оставшихся мятежников и вешала заключенных без суда и следствия. Джеймс назначил комиссию во главе с верховным судьей Джеффрисом, которая должна была отправиться в западную часть страны и судить лиц, обвиненных в присоединении к восстанию или пособничестве ему. Им были предоставлены суды присяжных, но Джеффрис так терроризировал присяжных, что очень немногие обвиняемые нашли пощаду на этих «Кровавых приговорах» (сентябрь, 1685).* Почти четыреста человек были повешены, а восемьсот приговорены к принудительному труду на плантациях Вест-Индии. 7 Елизавета в 1569 году и Кромвель в 1648 году были виновны в подобных варварствах, но Джеффрис превзошел их, запугивая свидетелей и присяжных, проклиная своих жертв, злорадствуя над ними и давая вине преимущество всех сомнений, кроме случаев, когда значительная взятка доказывала невиновность. 8 Джеймс предпринял несколько скромных усилий, чтобы положить конец жестокости, но когда холокост закончился, он возвел Джеффриса в пэры и сделал его лордом-канцлером (6 сентября 1686 года).

Это мстительное преследование привело к отчуждению страны от короля. Когда он попросил парламент отменить Акт об испытаниях (исключающий католиков из должностных лиц и парламента), изменить Хабеас корпус акт и создать постоянную армию под королевским командованием, тот отказался подчиниться. Джеймс объявил прерогативу (20 ноября) и приступил к назначению католиков на должности. Когда Галифакс возразил против такого игнорирования парламента, Джеймс уволил его из Совета и заменил в качестве лорда-президента Сандерлендом, который вскоре объявил о своем переходе в католичество (1687). Когда Джеймс одобрил отмену Людовиком XIV Нантского эдикта, 9 Англия пришла к выводу, что если Джеймс обладает такой же абсолютной властью, как и Бурбоны, то он примет аналогичные меры против английских протестантов. Яков не скрывал, что считает свою власть абсолютной и что Людовик XIV — его идеал короля. Некоторое время он принимал субсидии от Людовика, но отказался позволить ему диктовать политику английскому правительству, и субсидии прекратились.

Людовик был мудрее в отношении Англии, чем в отношении своей собственной страны; в то время как он ослабил Францию своими преследованиями гугенотов, он предостерегал Джеймса от поспешности в католизации Англии. Папа Иннокентий XI дал ему аналогичный совет. Когда Яков отправил ему послание с обещанием скорейшего подчинения Англии Римской церкви, 10 он посоветовал королю довольствоваться получением веротерпимости для английских католиков; он предупредил их воздержаться от политических амбиций и поручил генералу иезуитов упрекнуть отца Петра за то, что он принимает столь видное участие в управлении страной. 11 Иннокентий не ослаблял своего католического рвения, но он опасался всеохватывающей силы Людовика XIV и надеялся, что Англию можно превратить из служанки французских замыслов в орудие против них. Папа отправил в Англию нунция — первого со времен правления Марии Тюдор, чтобы дать понять Якову, что разрыв между парламентом и королем повредит интересам Римской церкви. 12

Джеймс не воспользовался этим советом. Он чувствовал, что, когда ему исполнилось пятьдесят два года, у него оставалось не так много времени, чтобы осуществить дорогие его сердцу религиозные изменения. Он почти не надеялся на сына; дочь-протестантка сукцессировала бы его и перечеркнула бы все его труды, если бы они не были прочно закреплены до его смерти. Отец Петре и королева отменили все советы. Король не только отправился в королевском штате на мессу, но и попросил своих советников присутствовать при ней. Священники во все большем количестве перемещались по двору. Он назначал католиков на военные должности и убеждал судей (которые назначались и смещались им самим) подтвердить его право освобождать таких назначенцев от наказаний, наложенных на них Актом об испытаниях. Он создал, в основном под руководством таких офицеров-католиков, армию в тринадцать тысяч человек, подчинявшуюся только его приказам и явно угрожавшую независимости парламента. Он отменил наказания, предусмотренные законом за публичное посещение католических богослужений. Он издал указ (июнь 1686 года), запрещающий священнослужителям произносить проповеди, содержащие доктринальные споры; а когда доктор Джон Шарп прочел проповедь о мотивах новообращенных, Джеймс, как законный глава английской церкви, приказал Генри Комптону, епископу Лондона, отстранить его от англиканского служения. Комптон отказался. Яков, отменив закон 1673 года, назначил новый Суд церковной комиссии, в котором доминировали Сандерленд и Джеффрис; он судил Комптона за неповиновение короне и отстранил его от должности. Англиканская церковь, проповедовавшая абсолютное послушание, начала выступать против короля.

Он надеялся склонить англиканскую церковь к примирению с Римом, но его поспешные действия теперь исключали такую политику; вместо этого он взялся за план объединения католиков и диссентеров против истеблишмента. Уильям Пенн, вошедший в доверие к королю, посоветовал ему, что он сможет привлечь к своей горячей поддержке всех английских протестантов, кроме англикан, если несколькими росчерками пера отменит все законы, запрещающие публичное богослужение инакомыслящих сект. 4 августа 1687 года Джеймс издал свою первую Декларацию о снисхождении. Какими бы ни были его мотивы, этот документ занял достойное место в истории веротерпимости. Он приостанавливал действие всех уголовных законов, затрагивающих религию, отменял все религиозные испытания, предоставлял всем свободу вероисповедания и запрещал вмешиваться в мирные религиозные собрания. Он освободил всех людей, которые были заключены в тюрьму за религиозное несоответствие. Это выходило за рамки аналогичных деклараций Карла II, который сохранил религиозные испытания для получения должности и разрешил католическое богослужение только в частных домах. Она заверяла Учрежденную церковь, что король будет и впредь защищать ее во всех законных правах. Жаль, что эта мера должна была стать негласным объявлением войны парламенту, который постановил все те ограничения, которые теперь были отменены. Если бы парламент признал право короля отменять парламентское законодательство, Гражданская война разгорелась бы с новой силой.

Галифакс, который в это время был самым блестящим умом в Англии, вступил в борьбу с анонимным «Письмом к диссентеру» (август 1687 года) — «самым успешным памфлетом эпохи». 13 Он призывал протестантов осознать, что предлагаемая им веротерпимость исходит от принца, лояльного к Церкви, которая претендует на непогрешимость и откровенно отвергает веротерпимость. Может ли существовать прочная гармония между свободой совести и непогрешимой Церковью? Как могли диссентеры доверять своим новым друзьям, которые еще вчера клеймили их как еретиков? «На днях вы были сынами Белиала, теперь вы — ангелы света». 14 К сожалению, англиканская церковь согласилась с Римом в вопросе о сынах Белиала и за последние двадцать семь лет подвергла диссентеров таким гонениям, которые вполне могли бы оправдать их согласие на свободу даже от рук католиков. Англиканская иерархия поспешила искать мира с пресвитерианами, пуританами и квакерами. Она умоляла их отказаться от нынешней индульгенции и обещала им в скором времени веротерпимость, которая будет иметь санкцию как Парламента, так и Установленной церкви. Некоторые диссентеры отправили королю благодарственные письма; большинство же держалось в стороне, и когда настал день принятия решения, они отвергли короля.

Джеймс продолжил. В течение многих лет университеты Англии требовали от преподавателей и студентов подчинения англиканской церкви. Исключения делались при присуждении ученой степени кандидату-лютеранину и почетной степени магометанскому дипломату; но англиканское духовенство считало Оксфорд и Кембридж учебными заведениями, главной функцией которых была подготовка людей к англиканскому служению, и было решено, что ни один католик не должен быть принят. Чтобы преодолеть этот барьер, Джеймс направил вице-канцлеру Кембриджа обязательное письмо, предписывающее ему освободить от англиканской присяги монаха-бенедиктинца, желающего получить степень магистра. Вице-канцлер отказался; по приказу Церковной комиссии он был отстранен от должности; университет направил делегацию, в которую входил Исаак Ньютон, чтобы объяснить королю свою позицию; монах замял ситуацию, отказавшись от участия (1687). В том же году король рекомендовал на пост президента Магдален-колледжа в Оксфорде человека, не отличавшегося особой образованностью, но придерживавшегося католических взглядов; студенты отказались его избрать. После долгих споров Яков предложил менее достойную кандидатуру, англиканского епископа Паркера из Оксфорда. Избиратели отвергли его; по приказу короля они были изгнаны, и епископ Паркер был поставлен силой.

Недовольство росло по мере того, как Яков все больше и больше доверял себя католическим советникам. Его восхищение отцом Петре было столь велико, что он умолял Папу сделать его епископом или даже кардиналом; Иннокентий отказался. В июле 1687 года Яков сделал способного, но безрассудного иезуита членом Тайного совета. Многие английские католики протестовали против этой глупой меры, но Джеймс торопился довести спор до конца. Теперь в Совете было шесть католиков, и благосклонность короля сделала их преобладающими. 15 В 1688 году для управления католической церковью в Англии были назначены четыре католических епископа; Яков назначил каждому из них ежегодную пенсию в тысячу фунтов; фактически католики теперь разделяли с англиканами положение церкви, поддерживаемой государством.

25 апреля 1688 года Джеймс повторно опубликовал Декларацию о снисхождении, принятую год назад, и добавил к ней подтверждение своей решимости обеспечить всем англичанам «свободу совести навеки». Отныне продвижение по службе и занятие должностей должно было зависеть от заслуг, независимо от вероисповедания. Уменьшение религиозной вражды, по его прогнозам, откроет новые рынки для английской торговли и будет способствовать процветанию нации. Он умолял своих подданных отбросить всякую вражду и избрать следующий парламент без каких-либо различий в вероисповедании. Чтобы обеспечить максимально широкое распространение этой расширенной Декларации, его Совет направил всем епископам инструкции договориться со своим духовенством, чтобы она была прочитана в каждой приходской церкви Англии 20 или 27 мая. Такое использование духовенства в качестве средства общения с народом имело несколько прецедентов, но ни в одном из них послание не было столь неприятным для устоявшейся церкви. 18 мая семь англиканских епископов представили королю петицию, в которой объясняли, что не могут по совести рекомендовать своим священникам читать Декларацию, поскольку она нарушает эдикт парламента, согласно которому парламентское законодательство может быть приостановлено только с согласия парламента. Джеймс ответил, что их собственные богословы настойчиво проповедовали необходимость повиновения королю как главе их Церкви, и что в Декларации нет ничего оскорбительного для совести. Он обещал рассмотреть их прошение, но если они не получат от него вестей до утра, то должны будут подчиниться приказу.

На следующее утро тысячи копий петиции были проданы на улицах Лондона, пока она еще находилась на королевском рассмотрении. Джеймс посчитал, что это противоречит всем правилам протокола. Он представил петицию двенадцати судьям королевского суда; те посоветовали ему действовать в рамках своих законных прав. Он оставил петицию без ответа. 20 мая петиция была зачитана в четырех лондонских церквях; в остальных девяноста шести она была проигнорирована. Король почувствовал, что его власть была попрана. Он приказал семи епископам предстать перед Собором. Когда они явились, он сказал им, что они должны предстать перед судом по обвинению в публикации подстрекательских пасквилей; однако, чтобы избавить их от тюремного заключения, он примет их письменное обещание явиться по вызову. Они ответили, что им, как пэрам королевства, не нужно давать никаких других гарантий, кроме своего слова. Совет отправил их в Тауэр. Когда они плыли по Темзе, их приветствовали люди на берегу.

29 и 30 июня епископы предстали перед судом Королевской скамьи — четыре судьи и присяжные. После двух дней жарких споров, в зале, окруженном десятью тысячами возбужденных лондонцев, присяжные вынесли вердикт о невиновности. Вся протестантская Англия ликовала; «Никогда на человеческой памяти, — сказал один католический пэр, — не было таких криков и таких слез радости, как сегодня». 16 На улицах полыхали костры; толпы людей шествовали за восковыми фигурами папы, кардиналов и иезуитов, которые сжигались во время бурных празднеств. Для простых людей приговор означал, что католицизм не будет терпим; для более сложных умов — что привилегия парламента принимать законы, не подлежащие отмене королем, была подтверждена, и что Англия на самом деле, даже если не в теории, является конституционной, а не абсолютной монархией.

Джеймс, погруженный в раздумья, утешал себя младенцем, которого королева родила 10 июня, за месяц до предполагаемого срока. Он будет воспитывать этого драгоценного мальчика как верного и преданного католика. День за днем отец и сын, преодолевая все противодействия и препятствия, будут продвигаться на шаг ближе к священной цели — старой монархии, живущей в согласии со старой Церковью, в умиротворенной и примиренной Англии, в раскаявшейся в своем отступничестве Европе, вновь объединенной в единой истинной, святой, вселенской вере.

II. DEPOSUIT POTENTES DE SEDE

Возможно, именно это преждевременное рождение и принесло беду вспыльчивому королю. Протестантская Англия была согласна с Яковом в том, что этот мальчик может продолжить усилия по восстановлению католицизма; она боялась его по той же причине, по которой король любил его. Поначалу она отрицала, что это сын короля; она обвиняла иезуитов в том, что они принесли в постель королевы какого-то купленного младенца в рамках заговора, чтобы помешать протестантской дочери короля Марии унаследовать трон. Он все больше и больше обращался к Марии как к надежде английского протестантизма и примирился с еще одной революцией, чтобы сделать ее королевой.

Но Мария теперь была женой Вильгельма III Оранского, статс-холдера Соединенных провинций; что скажет гордый Вильгельм на то, чтобы стать всего лишь супругом королевы? Почему бы не предложить ему править совместно с Марией? В конце концов, в нем тоже текла английская королевская кровь; его матерью была другая Мария, дочь Карла I. В любом случае Вильгельм не собирался играть роль консорта своей жены. Возможно, именно по его предложению 17 Епископ Бернет, который отправился на континент после воцарения Якова, убедил Марию поклясться в полном повиновении Вильгельму «во всем», какие бы полномочия ни перешли к ней. «Правило и власть должны принадлежать ему, — согласилась она, — ибо она желала лишь, чтобы он исполнял повеление «Мужья, любите своих жен», как она должна исполнять повеление «Жены, будьте во всем послушны своим мужьям»». 18 Уильям принял послушание, но проигнорировал нежный намек на его связь с миссис Вильерс, его любовницей. 19 В конце концов, протестантским правителям тоже должно быть позволено прелюбодействовать в своих браках.

Вильгельм, боровшийся с Людовиком XIV за сохранение независимости и протестантизма Нидерландов, некоторое время надеялся склонить своего тестя к союзу против французского короля, разрушавшего равновесие и свободы Европы. Когда эта надежда угасла, он вступил в переговоры с теми англичанами, которые возглавили оппозицию Якову. Он потворствовал организации на голландской земле экспедиции Монмута против короля и позволил ей беспрепятственно отплыть из голландского порта. 20 У него были основания опасаться, что Яков планирует лишить его права быть наследником престола; а когда у короля родился сын, права Марии, очевидно, были отменены. В начале 1687 года Вильгельм отправил Эверхарда ван Диквельта в Англию для установления дружеских контактов с протестантскими лидерами. Посланник вернулся с благожелательными письмами от маркиза Галифакса, графов Шрусбери, Бедфорда, Кларендона (сына бывшего канцлера), Дэнби, епископа Комптона и других. Письма были слишком расплывчатыми, чтобы считать их явной изменой, но они подразумевали горячую поддержку Вильгельма как претендента на трон.

В июне 1687 года Каспар Фагель, Великий пенсионер, опубликовал письмо, в котором авторитетно изложил взгляды Вильгельма на веротерпимость: штадтхолдер желал свободы вероисповедания для всех, но выступал против отмены Акта об испытаниях, подтверждающего занятие государственных должностей приверженцами англиканской веры. 21 Столь осторожное заявление снискало ему поддержку видных англикан.

Когда рождение сына у Якова, очевидно, лишило Уильяма шансов стать преемником Якова, протестантские лидеры решили пригласить его приехать и завоевать трон. Приглашение (30 июня 1688 года) подписали двенадцатый граф Шрусбери, первый герцог Девонширский, графы Дэнби и Скарборо, адмирал Эдвард Рассел (двоюродный брат казненного в 1683 году Уильяма Рассела), Генри Сидни (брат Алджернона) и епископ Комптон. Галифакс не подписал документ, заявив, что предпочитает конституционную оппозицию; но многие другие, включая Сандерленда и Джона Черчилля (оба в то время находились на службе у Якова), прислали Уильяму заверения в своей поддержке. 22 Подписавшиеся осознавали, что их приглашение было предательством; они сознательно взяли свои жизни в руки и посвятили свои состояния этому предприятию. Шрусбери, бывший католик, перешедший в протестантизм, заложил свои поместья на сорок тысяч фунтов и переправился в Голландию, чтобы помочь руководить вторжением. 23

Вильгельм не мог действовать сразу, поскольку не был уверен в своих людях и боялся, что в любой момент Людовик XIV возобновит нападение на Голландию. Германские государства также опасались нападения Франции; тем не менее они не возражали против вторжения Вильгельма, поскольку знали, что его конечная цель — сдержать короля Бурбонов. Габсбургские правительства Австрии и Испании забыли о своем католицизме в ненависти к Людовику XIV и одобрили свержение католического правителя, дружественного Франции. Даже Папа Римский дал экспедиции свое «nihil obstat», так что именно с разрешения католических держав протестант Вильгельм взялся свергнуть католика Якова. Людовик и Яков сами спровоцировали вторжение. Людовик провозгласил, что узы «дружбы и союза», существующие между Англией и Францией, обяжут его объявить войну любому захватчику Англии. Яков, опасаясь, что это заявление еще больше сплотит его протестантских подданных против него, отрицал существование такого союза и отверг предложение французской помощи. Людовик позволил своему гневу взять верх над стратегией. Он приказал своим войскам напасть не на Голландию, а на Германию (25 сентября 1688 года); и генеральные штаты Соединенных провинций, избавленные на время от страха перед французами, согласились позволить Вильгельму отправиться в экспедицию, которая могла бы склонить Англию к союзу против Франции.

19 октября армада отправилась в путь — пятьдесят боевых кораблей, пятьсот транспортов, пятьсот кавалерии, одиннадцать тысяч пехоты, в том числе множество гугенотов — беженцев из французских драконов. Сбитый с пути ветрами, флот дождался «протестантского бриза» и 1 ноября отплыл снова. Английская эскадра, отправленная на его перехват, была рассеяна штормом. 5 ноября — в национальный праздник в честь Порохового заговора — захватчики высадились в Торбее, заливе Ла-Манша на побережье Дорсетшира. Сопротивления они не встретили, но и приветствия не оказали: люди не забыли Джеффриса и Кирка. Джеймс приказал своей армии под командованием лорда Джона Черчилля собраться в Солсбери, и сам присоединился к ней. Он обнаружил, что его войска настолько не верны ему, что он не мог доверять им в сражении; он приказал отступать. В ту ночь (23 ноября) Черчилль и еще два высших офицера королевской армии дезертировали к Вильгельму вместе с четырьмя сотнями человек. 24 Через несколько дней к распространившемуся дезертирству присоединился принц Георг Датский, муж дочери Якова Анны. Вернувшись в Лондон, несчастный король обнаружил, что Анна вместе с женой Черчилля, Сарой Дженнингс, бежала в Ноттингем. Дух некогда гордого монарха сломился, узнав, что обе его дочери ополчились против него. Он поручил Галифаксу вести переговоры с Вильгельмом. 11 декабря он сам покинул свою столицу. Галифакс, вернувшись с фронта, обнаружил, что нация осталась без лидера, но группа пэров назначила его президентом временного правительства. Тринадцатого числа они получили сообщение от Джеймса, что он находится в руках врага в Фавершеме в Кенте. Они послали войска, чтобы спасти его, и шестнадцатого числа униженный король вернулся во дворец Уайтхолл. Вильгельм, продвигаясь к Лондону, послал несколько голландских гвардейцев с указанием доставить Якова в Рочестер и там позволить ему бежать. Так и случилось; Яков попал в расставленную для него ловушку и уехал из Англии во Францию (23 декабря). Он переживет свое падение на тринадцать лет, но никогда больше не увидит Англию.

Вильгельм достиг Лондона 19 декабря. Он использовал свою победу с характерной твердостью, благоразумием и умеренностью. Он положил конец беспорядкам, в ходе которых лондонские протестанты грабили и сжигали дома католиков. По просьбе временного правительства он созвал лордов, епископов и бывших членов парламента на встречу в Ковентри. Собравшийся там 1 февраля 1689 года «конвент» объявил, что Яков отрекся от престола своим бегством. Он предложил короновать Марию как королеву и принять Вильгельма в качестве ее регента; они отказались. Он предложил короновать Вильгельма как короля, а Марию как королеву; они согласились (13 февраля). Но Конвенция сопроводила это предложение «Декларацией прав», которая была вновь принята парламентом под названием «Билль о правах» 16 декабря и (хотя Вильгельм не дал на это прямого согласия) стала важнейшей частью статутов королевства:

В то время как покойный король Яков II… пытался подрывать и уничтожать протестантскую религию, а также законы и свободы этого королевства:

1. Приняв на себя и осуществляя полномочия по отмене и приостановке законов и их исполнения без согласия парламента;…

3. По… возведению… «Комиссариатского суда по церковным делам»;

4. Взимание денег в пользу и для использования Короны, под предлогом прерогативы, на другое время и другим способом, чем это было предоставлено Парламентом.

5. Поднятие и содержание постоянной армии… без согласия парламента;…

7. Судебное преследование в Суде королевской скамьи по делам и поводам, подсудным только парламенту.

Все они полностью и прямо противоречат известным законам, уставам и свободе этого королевства;…

Поэтому, имея полную уверенность в том, что…принц Оранский… сохранит их [парламент] от нарушения их прав, которые они здесь утверждали, и от всех других покушений на их религию, права и свободы… Лорды духовные и светские и члены общин, собравшиеся в Вестминстере, постановляют, что Вильгельм и Мария, принц и принцесса Оранские, будут провозглашены королем и королевой Англии, Франции и Ирландии… и что нижеупомянутые присяги будут принесены всеми лицами, от которых по закону может потребоваться присяга на верность и верховенство…

«Я, А. Б., клянусь, что от всего сердца отвращаюсь, презираю и отрекаюсь, как от нечестивой и еретической, от этой проклятой доктрины… что принцы, отлученные или лишенные папой или любой властью Римского собора, могут быть низложены или убиты своими подданными, или любой другой, какой бы то ни было. И я заявляю, что ни один иностранный принц, человек, прелат, государство или потентат не имеет и не должен иметь никакой юрисдикции, власти, превосходства… или авторитета… в пределах этого королевства. Да поможет мне Бог».

И поскольку опытным путем было установлено, что несовместимо с безопасностью и благосостоянием этого протестантского королевства быть управляемым папистским принцем или любым королем или королевой, вступающими в брак с папистом, указанные лорды духовные и временные и общинники далее молят, чтобы было принято постановление о том, что все и каждый человек и люди, которые являются, или примиряются с Римским собором или Римской церковью, или исповедуют папистскую религию, или женятся на папистке, должны быть исключены и навсегда лишены возможности наследовать, владеть или пользоваться короной и правительством этого королевства. 25

В этой исторической прокламации были выражены основные результаты того, что протестантская Англия называла «Славной революцией»: явное утверждение законодательного верховенства парламента, которое так долго оспаривали четыре короля Стюарты; защита граждан от произвола властей; исключение римских католиков из числа тех, кто может занимать или разделять трон Англии. Лишь рядом с этими результатами по важности стояла консолидация правительственной власти в землевладельческой аристократии; ведь революция была инициирована крупными дворянами и проведена через землевладельческое дворянство, представленное в Палате общин; фактически «абсолютная» монархия по «божественному праву» была заменена территориальной олигархией, характеризующейся умеренностью, усидчивостью и умением управлять, сотрудничающей с князьями промышленности, торговли и финансов и в целом не обращающей внимания на ремесленников и крестьянство. Значительную выгоду от революции получили высшие слои среднего класса. Города Англии получили свободу от меркантильных олигархий. Лондонские купцы, которые до этого уклонялись от помощи Якову, одолжили Вильгельму 200 000 фунтов стерлингов в период между его прибытием в столицу и первым приемом парламентских средств. 26 Этот заем закрепил неписаное соглашение: купцы позволят землевладельцам управлять Англией, но правящая аристократия будет направлять внешнюю политику в соответствии с коммерческими интересами, а купцы и промышленники будут все более свободны от официального регулирования.

В Славной революции были и бесславные элементы. 27 Казалось прискорбным, что Англия была вынуждена призвать голландскую армию, чтобы возместить английские обиды, что дочь должна была помочь свергнуть отца с трона, что командующий армией должен был перейти на сторону захватчика, и что национальная церковь должна была присоединиться к свержению короля, чью божественную и абсолютную власть она освящала против любого акта мятежа или неповиновения. Прискорбно, что верховенство парламента пришлось отстаивать, выступая против свободы вероисповедания. Но зло, которое творили эти мужчины и женщины, было погребено вместе с их костями; добро, которое они совершили, жило после них и росло. Даже установив олигархию, они заложили основы демократии, которая придет с расширением электората. Они сделали дом англичанина его крепостью, относительно защищенной от «наглости должности» и «неправоты угнетателя». Они внесли определенный вклад в то восхитительное примирение порядка и свободы, которое сегодня представляет собой английское правительство. И все это они сделали, не пролив ни капли крови — за исключением неоднократных кровотечений из носа измученного, беспомощного, покинутого, неумного короля.

III. АНГЛИЯ ПРИ ВИЛЬГЕЛЬМЕ III: 1689–1702 ГГ

Новый король назначил своими тайными советниками Дэнби — лорда-президента, Галифакса — лорда-хранителя печати, графов Шрусбери и Ноттингема — государственных секретарей, графа Портленда — лорда-хранителя кошелька и Гилберта Бернета — епископа Солсберийского.

Самым выдающимся и влиятельным из этих людей был Джордж Сэвил, маркиз Галифакс. Будучи племянником лорда Страффорда, казненного Долгим парламентом, он потерял большую часть своего имущества во время Великого восстания, но ему удалось спасти достаточно, чтобы безбедно жить во Франции во время кромвелевского режима. Там он открыл для себя «Эссе» Монтеня и стал философом; если позже он перешел от политики к государственному управлению, то потому, что разница между политикой и государственным управлением заключается в философии — способности видеть момент и часть в свете длительного и целого. Галифакс никогда не довольствовался тем, что был исключительно человеком дела. «Управление миром, — писал он, имея в виду управление нациями, — великая вещь; но и она очень груба по сравнению с тонкостью умозрительного знания». 28 Политику иногда приходилось иметь дело с толпой, что пугало Галифакса. «В ряде людей накапливается жестокость, хотя ни один из них в отдельности не является недоброжелательным… Гневный гул толпы — один из самых кровавых звуков в мире». 29 Он пережил Папский террор, когда толпы терроризировали суды. Видя, как многие религии вступают в корыстный конфликт, он отбросил большинство теологических взглядов, так что, по словам Бернета, «он выдавал себя за смелого и решительного атеиста; хотя он часто протестовал мне, что не является таковым, и говорил, что верит, что в мире нет ни одного человека. Он признавался, что не может проглотить все, что боги навязывают миру; он был христианином в покорности; он верил настолько, насколько мог». 30

Вернувшись в Англию, он вернул себе собственность и разбогател настолько, что мог позволить себе быть честным. Он служил Карлу II, пока не узнал о тайном Дуврском договоре. Он защищал право Якова наследовать трон, но выступал против отмены Акта об испытаниях. Он с нетерпением ждал протестантского правления после короткого католического перерыва и оправдал свои надежды, когда принял ведущее участие в мирной передаче королевской власти от Якова II к Вильгельму III. Он следовал собственному чувству правоты, а не придерживался партийной линии. «Невежество, — писал он в книге «Мысли и размышления», — заставляет большинство людей вступать в партию, а стыд не дает им выйти из нее». 31 Когда его оскорбляли за нарушение партийной линии, он защищался в знаменитом памфлете «Характер триммера»:

Невинное слово «триммер» означает не что иное, как то, что если люди собрались в лодке и одна часть компании утяжеляет ее с одной стороны, другая заставляет ее наклоняться в противоположную сторону; случается, что есть и третье мнение, тех, кто считает, что было бы не хуже, если бы лодка была ровной. 32

Временами он был беспринципен, всегда красноречив и опасно остроумен. Когда двор Вильгельма III заполонили охотники за местами, утверждавшие, что они помогли революции, он нажил себе врагов, заметив: «Рим был спасен гусями, но я не помню, чтобы эти гуси стали консулами». 33*

Галифакс, должно быть, улыбнулся, когда Конвент, преобразовав себя в парламент, перешел к тому, что считал первой необходимостью правительства — новой присяге на верность и подчинение Вильгельму III как главе не только государства, но и Церкви. Это была еще одна шутка истории, что англиканская церковь, которая в течение столетия преследовала кальвинистов (пресвитериан, пуритан и других диссентеров), теперь должна принять голландского кальвиниста в качестве своего главы.

Четыреста англиканских священнослужителей, придерживавшихся доктрины божественного права королей и, следовательно, сомневавшихся в праве Вильгельма править, отказались принести новую присягу. Эти «неюристы» были уволены из своих бенефиций и образовали еще одну секту диссидентов. Многие из тех священнослужителей, которые принесли присягу, сделали это с «мысленной оговоркой». 35 что позабавило бы немногих иезуитов, оставшихся в Англии. «Уклончивость слишком многих в столь священном вопросе, — считал Бернет, — не в малой степени способствовала укреплению растущего атеизма». 36 Англикане всех оттенков были потрясены, когда Вильгельм, уступив преобладанию настроений в Шотландии, упразднил там епископат, который Стюарты установили силой. И многие англикане огорчились, обнаружив, что Вильгельм склоняется к религиозной терпимости.

Воспитанный в кальвинизме, Уильям не мог симпатизировать англиканской точке зрения, согласно которой пресвитериане должны быть исключены из должностей или парламента. Он уже поощрял веротерпимость в Соединенных провинциях и не допускал никакой религиозной дискриминации в своих дружеских отношениях. Кальвинизм стал для Уильяма верой в себя как вершителя судеб; и в этой уверенности он мог без фанатизма смотреть на инакомыслие как на инструмент той таинственной силы, более чем личной, которую он по-разному называл Фортуной, Провидением или Богом. 37 Он видел в религиозных разногласиях Англии силу, способную разорвать нацию на части, если не умерить ее в дружбе.

Тайный совет поступил умно, предложив парламенту Акт о веротерпимости от Ноттингема, который был известен как ревностный и верный сын англиканской церкви; его поддержка обезоружила ригористов. Таким образом, это первое достижение нового царствования прошло через обе палаты без особых возражений (24 мая 1689 года). Он разрешал свободу публичных богослужений всем группам, которые принимали тринитаризм и библейское вдохновение, а также прямо отвергали транссубстанцию и религиозное превосходство папы. Баптистам было разрешено откладывать крещение до совершеннолетия, а квакерам, согласно Закону об утверждении 1696 года, было разрешено заменять клятву торжественным обещанием. Унитарии и католики были исключены из числа терпимых. В 1689 году Вильгельм и его Совет предприняли попытку принять в Англиканскую церковь различные группы диссидентов, но эта мера не прошла. Диссидентам по-прежнему запрещалось посещать университеты, они не могли быть допущены в парламент или на государственные должности, если не принимали таинство по англиканскому обряду. Обновленный закон против богохульства (1697) предусматривал тюремное заключение за нападки на любую основную христианскую доктрину. До 1778 года в Англии не было дальнейшего юридического расширения религиозной свободы; тем не менее веротерпимость была выше, чем в любой другой европейской стране после 1685 года, за исключением Соединенных провинций. На практике веротерпимость постепенно расширялась по мере того, как Англия становилась достаточно сильной, чтобы потерять страх перед вторжением или внутренним подрывом со стороны католической власти.

При Вильгельме даже католики чувствовали себя в большей безопасности. Король объяснил, что не сможет поддерживать союзы с католическими государствами, если будет притеснять католиков в Англии. 38 В течение десяти лет католические священники могли совершать мессу в частных домах, и к ним не приставали, если они соблюдали благоразумную маскировку на публике. Ближе к концу царствования (1699), когда в парламенте возобладали тори и ригористы, законы против католиков были ужесточены. Любой священник, осужденный за чтение мессы или исполнение любой другой священнической функции, кроме как в доме посла, подлежал пожизненному заключению; для исполнения закона предлагалось вознаграждение в сто фунтов стерлингов тому, кто добьется осуждения. Такое же наказание полагалось любому католику, взявшемуся за государственное образование молодежи. Ни один родитель не мог отправить ребенка за границу для обучения католической вере. Никто не мог купить или унаследовать землю, кроме как после принесения клятвы о верховенстве королевской религии и против транссубстанциации. Все, кто отказывался принести такую клятву, лишались наследства в пользу правительства. 39 Вильгельм помиловал и назначил пенсию Титусу Оутсу (1689).

Католики Ирландии обрушили на себя новые гонения, организовав восстание, целью которого было восстановление Якова II. Ричард Тальбот, граф Тирконнел, собрал 36 000 солдат и пригласил Якова прибыть из Франции, чтобы возглавить их. Людовик XIV, устроивший для свергнутого короля собственный двор в Сен-Жермене с ежегодным содержанием в 600 000 франков, теперь снарядил для него флот, сопроводил его в Брест и произнес знаменитое прощание: «Лучшее, что я могу вам пожелать, — это чтобы мы никогда больше не виделись». 40 Джеймс высадился в Ирландии (12 марта 1689 года) с двенадцатью сотнями человек, был сопровожден в Дублин Тэлботом, созвал ирландский парламент и провозгласил свободу вероисповедания для всех верных подданных. Парламент собрался 7 мая, отменил Акт о поселении 1652 года и приказал вернуть прежним ирландским владельцам все земли, отобранные у них с 1641 года. Вильгельм послал в Ирландию своего гугенотского генерала Шомберга с десятью тысячами человек; Людовик в ответ отправил на помощь Якову семь тысяч французских ветеранов; сам Вильгельм переправился в Ирландию в июне 1690 года. Когда противоборствующие армии встретились в битве при Бойне (1 июля), Джеймс, который когда-то был храбрым, в панике ускакал, увидев, что его войска сдаются. Вскоре он вернулся в Сен-Жермен.

Вильгельм был бы рад заключить мир с ирландцами на условиях status quo ante, но протестантские лидеры и войска под его началом требовали полного искоренения мятежных элементов и дальнейшего присвоения ирландских земель. Вильгельм вернулся в Англию, оставив свою армию под командованием Годерта де Гинкеля, теперь уже графа Атлона; Шомберг погиб во время победы при Бойне. Король поручил Гинкелю предложить всем мятежникам, которые сложат оружие, бесплатное помилование, свободу вероисповедания, освобождение от антипапской клятвы верховенства и возвращение их поместий. 41 На этих условиях Гинкель добился сдачи Голуэя и Лимерика. По Лимерикскому договору (3 октября 1691 года) ирландские повстанцы приняли предложенное Вильгельмом умиротворение, и в марте 1692 года королевская прокламация объявила об окончании ирландской войны.

Протестанты Ирландии осудили договор как капитуляцию перед папистами и обратились в английский парламент. Тот сразу же (22 октября 1691 года) принял закон, запрещающий входить в ирландский парламент любому человеку, который не принесет присягу верховенства и не заявит о недопустимости транссубстанциации. Новый ирландский парламент, полностью протестантский, отказался признать Лимерикский договор. Пока Вильгельм был поглощен организацией Европы против Людовика XIV, дублинский парламент обрушил на ирландских католиков новую серию карательных актов, откровенно отменяющих мир, подписанный Вильгельмом и Марией. Католические школы и колледжи были запрещены; католические священники подлежали депортации; ни один католик не мог носить оружие или владеть лошадью стоимостью более пяти фунтов; а наследница протестанта, вышедшая замуж за католика, должна была лишиться своего имущества. 42 Конфискация ирландской собственности продолжалась до тех пор, пока «практически не осталось земель, которые можно было бы конфисковать». 43 Ирландскому католику было практически невозможно выиграть дело в ирландском суде, а преступления против ирландских католиков редко наказывались. В довершение запустения Ирландии ее шерстяная промышленность, которая выросла настолько, что могла конкурировать с английской, была разрушена актами английского парламента, запрещавшими экспорт шерсти из Ирландии в любую страну, кроме Англии, и удушавшими даже эту торговлю намеренно запретительными тарифами (1696). Нищета, попрошайничество, голод и отчаянное беззаконие охватили остров за пределами английской Палеи. За шестьдесят лет после Славной революции половина католического населения, которое в 1688 году достигло миллиона, эмигрировала, унося в чужие края лучшую кровь народа.

В Англии теперь процветали все экономические классы, кроме пролетариата и крестьянства. Текстильщики страдали от иностранной конкуренции и от изобретений; в 1710 году вязальщицы чулок устроили забастовку против внедрения чулочных ткацких станков и использования низкооплачиваемых подмастерьев для их обслуживания. 44 Но национальный продукт рос; об этом можно судить по увеличению среднегодового дохода правительства с 500 000 фунтов стерлингов в XVI веке до 7 500 000 фунтов стерлингов в XVII; 45 Это увеличение происходило частично за счет инфляции, но главным образом за счет развития обрабатывающей промышленности и внешней торговли.

Но даже в этом случае доходов не хватало, ведь Вильгельм собирал огромные армии для борьбы с Людовиком XIV. Налоги выросли до беспрецедентного уровня, но денег требовалось больше. В январе 1693 года Чарльз Монтагу, первый граф Галифакс, будучи лордом казначейства, произвел революцию в государственных финансах, убедив парламент разместить государственный заем в размере 900 000 фунтов стерлингов, по которому правительство обещало выплачивать семь процентов в год. В конце 1693 года, когда расходы стали превышать поступления, группа банкиров согласилась предоставить правительству заем в размере 1 200 000 фунтов стерлингов под восемь процентов, обеспеченный дополнительной пошлиной на морские перевозки. Идея такого объединенного кредитования была предложена Уильямом Патерсоном за три года до этого. Теперь Монтагу поддержал ее официально, и парламент принял этот план. Кредиторы (следуя генуэзским, венецианским и голландским прецедентам) организовались как «Управляющие и компания Банка Англии», который был зафрахтован 27 июля 1694 года. Они занимали деньги под четыре с половиной процента из разных источников, ссужали их правительству под восемь процентов и получали дополнительную прибыль, выполняя все функции банка. Возникнув таким образом, Банк Англии стал предоставлять правительству новые займы, а в 1696 году получил от парламента монополию на выдачу таких займов. После многих превратностей он стал ведущим фактором удивительной стабильности английского правительства с момента воцарения Уильяма и Марии до наших дней. Уже в 1694 году банкноты банка, обеспеченные депозитами и оплачиваемые золотом по требованию, были приняты в качестве законного платежного средства; это были первые настоящие бумажные деньги в Англии. 46*

Монтагу еще больше отличился на посту главы казначейства, проведя реформу металлической валюты (1696). Хорошие монеты Карла II и Якова II копились, переплавлялись или вывозились за границу, в то время как обрезанные или поврежденные монеты Елизаветы и Якова I несли на себе основную нагрузку и потеряли в покупательной способности значительную часть своей номинальной стоимости. Монтагу обратился к своим друзьям Джону Локку, Исааку Ньютону и Джону Сомерсу с просьбой обеспечить Англии более стабильную валюту. Они разработали новые монеты с фрезерованным краем, который не поддавался обрезанию; они обратились к старым монетам, которые были выкуплены по номиналу; государство взяло на себя убытки, и Англия получила устойчивую валюту, которая стала образцом и предметом зависти всей Европы. В 1698 году была открыта Лондонская фондовая биржа, и началась эра финансовых спекуляций, которая вскоре привела к появлению Компании Южных морей (1711) и лопанию ее «пузыря» (1720). В 1688 году Эдвард Ллойд основал в лондонской кофейне страховую фирму, известную сегодня с гордой простотой как Lloyd's. В 1693 году Эдмунд Галлей выпустил первые известные таблицы смертности. Все эти финансовые события подчеркивали и расширяли роль денежного интереса в делах Англии, а ознаменовали рост значимости капиталистов — поставщиков и управляющих капиталом — в Британии.

Над развивающейся экономикой разворачивалась политическая борьба за власть между землевладельцами-тори и денежными вигами, между англичанами и шотландцами, с заговорами с целью убийства Вильгельма и планами по замене Якова на троне. Вильгельма не интересовали внутренние дела Англии; он завоевал ее главным образом для того, чтобы объединить ее со своей родиной и другими государствами против Людовика XIV; по словам Галифакса, он «захватил Англию на пути во Францию». 48 Когда англичане обнаружили, что это была его всепоглощающая страсть, он потерял всякую популярность. Он не был приятным королем. Он мог быть холодно жестоким, как, например, когда приказал уничтожить клан Макдональдов из Гленко за несвоевременное подданство (1692 г.). В компании он был «молчалив и угрюм», поскольку с трудом говорил по-английски. Он мало заботился о женщинах и обладал ужасными манерами за столом, так что дамы лондонского общества называли его «медведем из Голландии». 49 Он окружил себя голландской охраной и соратниками и не скрывал своего мнения, что голландцы намного превосходят англичан по экономическим способностям, политическим суждениям и моральному облику. Он знал, что многие дворяне тайно ведут переговоры с Яковом II. Он обнаружил, что коррупция настолько распространена вокруг него, что сам вошел в нее и покупал членов парламента, как товар. Все было хорошо, что способствовало проверке буйной Франции.

Поскольку он оставил внутренние дела на усмотрение своих министров, началась эра могущественных министерств (1695), «кабинетов», объединенных ответственностью и действиями и возглавляемых одним человеком, обычно лордом казначейства. В 1697 году его враги — тори — пришли к власти в результате переворота на выборах. Они настолько ограничили его власть и поставили под сомнение его внешнюю политику, что он подумывал об отставке (1699). Но когда он положил свое согбенное, астматическое и туберкулезное тело на свое последнее упокоение (8 марта 1702 года), он мог утешить свои внутренние поражения сознанием того, что наконец-то привел Англию к решительному участию в Великом союзе (1701), который после двенадцати лет борьбы поставил бы на колени великого Бурбона, спас независимость протестантской Европы и оставил бы Англию свободной для распространения ее власти по всему миру.

IV. АНГЛИЯ ПРИ КОРОЛЕВЕ АННЕ: 1702–14 ГГ

После смерти королевы Марии в 1695 году наследницей престола осталась ее сестра Анна. Воспитанная в опасностях и волнениях, Анна стала робкой девочкой, чистой в нравах, простой в мыслях, сильной в чувствах и искавшей утешения и мужества в преданной и скромной дружбе со своей подругой детства, живой, смешливой, скептической, позитивной, уверенной в себе Сарой Дженнингс. В 1678 году Сара, которая была на пять лет старше Анны, вышла замуж за Джона Черчилля, а в 1683 году Анна вышла замуж за принца Георга Датского. Оба брака были удачными, но они не мешали близким отношениям двух женщин. Анна отказалась от всех формальностей, игриво называла Сару (теперь уже свою хозяйку спальни) «миссис Фримен» и настаивала на том, чтобы ее называли не «принцессой», а «миссис Морли». Когда оба мужа бросили Джеймса ради Уильяма, Анне пришлось сделать горький выбор между отцом и другом. Любовь к мужу и другу заставила ее уехать в Ноттингем (26 ноября 1688 года). 19 декабря они с Сарой вернулись в Лондон и к чужому королю.

Она так и не научилась любить Вильгельма III. Она чувствовала себя оскорбленной и обиженной, когда он отдал одному из своих друзей поместье ее отца, на которое она имела частичные права. К 1691 году она жаждала возвращения отца на трон. Уильям обоснованно подозревал и Черчилля (теперь графа Мальборо), и его жену в интригах со свергнутым правителем. Королева Мария приказала Анне уволить Сару из своего окружения. Анна отказалась. На следующее утро (январь 1692 года) Мальборо был отстранен от должности, а он и Сара были изгнаны со двора. Не желая разлучаться со своей подругой, Анна, наперекор королю и королеве, покинула дворец Уайтхолл и поселилась с Сарой в Сион-Хаусе. 4 мая Мальборо был отправлен в Тауэр. Сара часто навещала его там и предложила прекратить отношения с Анной, чтобы умиротворить королеву. После этого Анна написала ей:

Когда он [епископ Вустерский] был здесь в последний раз, я сказал ему, что вы несколько раз хотели уйти от меня…. Я снова прошу вас ради Христа Иисуса, чтобы вы никогда больше не говорили мне об этом. Ибо будьте уверены, если вы когда-нибудь совершите столь жестокий поступок, что покинете меня, с этого момента я не смогу насладиться ни одним спокойным часом. А если вы сделаете это, не спросив моего согласия (которое, если я его дам, да не увижу я лица небесного), я затворюсь и никогда больше не увижу мир, а буду жить там, где меня забудут люди». 50

Поскольку доказательства участия Мальборо в заговоре с целью восстановления Якова оказались неубедительными, Вильгельм, нуждавшийся в хороших генералах, освободил его и вернул ему благосклонность и власть.

Когда Анна, которой уже исполнилось тридцать восемь лет, стала королевой, ее предпочтение морали, верности и уединению изменило характер английского двора. Развратники не находили там места и с недовольством уходили в кофейни и на посиделки. Нравственный Аддисон сменил буйного Рочестера, а Стил написал «Христианского героя». То, что Анна избегала театра, и пример ее жизни оказали определенное влияние на улучшение тона английской сцены. Она выразила свое благочестие, передав более бедным священнослужителям установленной церкви королевскую долю церковных «первых плодов» и десятины (1704); этот «Баунти королевы Анны» до сих пор ежегодно выплачивается британским правительством. Она рожала детей с почти ежегодной регулярностью, но все, кроме одного, умерли в детстве; ни один не пережил ее, и ее дух был омрачен множеством похорон.

Если бы она могла определять национальную политику, то заключила бы мир с Францией и признала бы сына своего покойного отца тем, кем он претендовал быть, — Иаковом III. Но сильная воля Вильгельма III заставила Англию вступить в Великий союз; доминирующий человек в ее советах, которого она вскоре после своего воцарения возвела из графа в герцога Мальборо, побудил ее к несчастливому десятилетнему правлению в условиях кровопролитной и дорогостоящей войны. Она все еще находилась под влиянием своей подруги, теперь уже герцогини, хозяйки мантии и контролера Тайного кошелька — то есть личных финансов королевы. Сара получала 5100 фунтов стерлингов в год и использовала свое почти гипнотическое влияние на Анну, чтобы улучшить положение своего мужа. Мальборо был назначен генерал-капитаном сухопутных войск, и именно по его предложению его друг Сидней Годольфин стал секретарем казначейства; ведь Годольфин был аномально честен, а также финансово грамотен, и на него можно было положиться в плане быстрых переводов командирам армий, солдаты которых соизмеряли свою храбрость с жалованьем. Приятно отметить, что, проведя полжизни во главе казны, Годольфин умер нищим. Твердолобая герцогиня Мальборо считала его «лучшим человеком, который когда-либо жил». 51 Однако он посвящал свой досуг петушиным боям, скачкам и азартным играм, которые считались настолько мягкими пороками, что граничили с добродетелью.

Свобода Анны от интеллекта позволила ее министрам присвоить себе большую часть полномочий и инициативы, которые парламент оставил короне; политические битвы в дальнейшем (за исключением периода правления Георга III) должны были вестись между парламентом и министрами, а не между парламентом и сувереном. В 1704 году в ее министерстве появились новые фигуры: Роберт Харли в качестве государственного секретаря и Генри Сент-Джон в качестве военного секретаря. Оба этих человека повлияли на историю литературы: Харли — как работодатель Дефо и Свифта, а Сент-Джон — под своим более поздним титулом виконта Болингброка — как влиятель Поупа и Вольтера, и как сам автор некогда знаменитых эссе «Письма об изучении истории» и «Идея короля-патриота». Оба министра были заядлыми алкоголиками, но в тогдашней Англии это не было отличием. Оба вступили в должность при поддержке Мальборо, но выступили против него, обвинив в неоправданном затягивании войны за испанское наследство.

Сент-Джон, родившийся (1678) при Карле II и умерший (1751) в первый год издания «Энциклопедии», олицетворял собой переход Европы от английской Реставрации к французскому Просвещению. В детстве он получил слишком много религии, а в юности слишком много от нее избавился. «Еще мальчиком, — рассказывает он, — я был вынужден читать комментарии доктора Мантона, чьей гордостью было произнесение 119 проповедей на 119-й псалом». 52 В Итоне и Оксфорде он стремился к превосходству в блеске ума, беспечной праздности и изящной рассеянности. Он хвастался тем, что может выпить максимум вина без опьянения, и тем, что содержит самую дорогую проститутку в королевстве. 53 В моногамный момент он женился на богатой наследнице; вскоре она бросила его из-за его неверности, но он продолжал, с некоторыми перерывами, наслаждаться ее поместьями. В 1701 году он без особых усилий был избран в парламент. Там его привлекательный вид, быстрый интеллект и яркое красноречие принесли ему большое влияние в общинах. Ему было всего двадцать шесть лет, когда он вошел в министерство.

Выдающимся достижением этого министерства стало парламентское объединение Англии и Шотландии. Эти две страны, хотя и находились под властью одного и того же суверена, имели свои разные парламенты, противоречивые экономики и враждебные верования; каждая из них вела войну против другой, а их завистливые тарифы препятствовали торговле. 16 января 1707 года шотландский парламент принял, а 6 марта королева ратифицировала Статьи унии, согласно которым два королевства, сохранив независимые религии, становились Соединенным Королевством Великобритании, под управлением одного британского парламента и с полной свободой торговли. Шестнадцать шотландских пэров должны были заседать в Палате лордов, сорок пять шотландских членов должны были быть избраны в Палату общин, а кресты Святого Георгия и Святого Андрея были объединены в новый флаг, Юнион Джек. Шотландские массы не приветствовали слияние, и в течение полувека процветала старая вражда; но к 1750 году союз был признан благотворным. Шотландия была избавлена от многих дублирующих расходов, а ее интеллектуальная энергия была высвобождена, чтобы произвести во второй половине восемнадцатого века яркий расцвет литературы и философии.

Харли и Сент-Джон были смещены из кабинета в результате победы вигов в октябре 1707 года, но Харли продолжал оказывать влияние на королеву через свою кузину, миссис Абигайль Мэшем. Эта дама была представлена Анне герцогиней Мальборо. Ее спокойный и покладистый нрав успокаивал королеву, чьи нервы, взвинченные новыми обязанностями, были расшатаны буйным голосом и взглядами Сары. Какое-то время Сара радовалась освобождению от постоянного присутствия при дворе, но вскоре встревожилась, обнаружив, как быстро исчезает ее влияние на королеву. Анна почти по своей природе была тори, пиетисткой и миролюбивой; Сара была маловерной вигской, которая открыто смеялась над божественным правом правителей как над юмором для масс и настаивала на том, чтобы королева поддержала стремление Мальборо к войне до победного конца против Франции. По мере того как Сара отступала, Анна обретала новую твердость духа; а когда Сара набросилась на нее с дерзостью, она уволила ее от двора (1710). Королева заявила, что теперь она чувствует себя так, словно освободилась из долгого плена.

В том же году победа тори на выборах вернула Харли и Болингброка к власти. Харли заменил Годольфина в казначействе, Болингброк занял военное министерство, а Джонатан Свифт стал их самым эффективным памфлетистом. Харли стал графом Оксфордским (1711), а Сент-Джон получил титул виконта Болингброка (1712). Куртизанки Лондона, узнав о возвышении Болингброка, ликовали, говоря: «Болингброк получает восемь тысяч гиней в год, и все для нас!»* Торийское большинство провело через обе палаты (1711 г.) меру, требующую для прохождения в парламент владения земельной собственностью стоимостью не менее трехсот фунтов в год для представителей районов и шестисот фунтов в год для делегатов графств. 54 Наступил звездный час земельной аристократии в Англии.

Новое министерство решило — Мальборо отказался — закончить войну, заключив сепаратный мир с Францией. В 1711 году Харли представил в палату общин обвинительный акт против Мальборо по обвинению в казнокрадстве. Утверждалось, что герцог сколотил большое частное состояние, будучи генерал-капитаном британских войск и занимая другие должности; что в дополнение к своему годовому жалованью в шестьдесят тысяч фунтов он получал шесть тысяч в год от сэра Соломона Медины, подрядчика, который продавал ему хлеб для армии; и что он вычитал для собственного пользования два с половиной процента из сумм, полученных им от иностранных правительств для оплаты иностранных войск под его командованием. Архитектура огромного дворца Бленхейм, который Мальборо строил в Вудстоке, недалеко от Оксфорда, и за который королева приказала заплатить правительству, не понравилась никому, кроме сэра Джона Ванбруга, его архитектора. Начатый в 1705 году, он был наполовину закончен в 1711 году и уже стоил 134 000 фунтов стерлингов; 55 До завершения строительства он должен был стоить 300 000 фунтов стерлингов, из которых правительство заплатило четыре пятых. 56

Мальборо ответил, что вычет в размере двух с половиной процентов по обычаю полагается полководцу для финансирования без огласки секретной службы и шпионажа, которые он вел с пользой для дела; он предъявил подписанный королевой ордер, разрешающий ему сделать этот вычет; все иностранные союзники подтвердили, что они тоже разрешили вычет; а курфюрст Ганноверский добавил, что деньги были применены с умом и «способствовали выигрышу стольких сражений». 57 В отношении субсидии на Медину защита Мальборо была не столь убедительной. Палата осудила его 276 голосами против 175, а королева отстранила его от всех должностей (31 декабря 1711 года). Он отправился в добровольное изгнание, и до конца царствования оставался в Голландии или Германии. Министры назначили Джеймса Батлера, второго герцога Ормонда, командующим британскими армиями и разрешили ему делать такие же вычеты из хлебных контрактов и иностранных платежей, как и те, за которые осудили Мальборо. 58 Однако падение Мальборо было воспринято британским народом как шаг к миру.

Тори и виги нашли новый источник раздора в проблеме престолонаследия. В 1701 году, когда умер последний выживший ребенок Анны, парламент, чтобы предотвратить очередную реставрацию Стюартов, принял Акт об урегулировании, согласно которому в случае отсутствия потомства Вильгельма III и принцессы Анны корона Англии переходила к «принцессе Софии или наследникам ее тела, являющимся протестантами». София, жена курфюрста Ганноверского, была надежной протестанткой и частично принадлежала к королевской британской крови, будучи внучкой Якова I. Анна приняла это соглашение как гарантию протестантской Англии; но теперь, когда ее жизнь близилась к концу, ее симпатии к отрекшемуся брату стали еще теплее, и она не оставляла сомнений, что если Яков III согласится отказаться от католицизма, она поддержит его претензии на трон. Уиги полностью поддерживали ганноверское престолонаследие, тори склонялись к мнению королевы. Болингброк вел переговоры с Джеймсом; принц отказался отказаться от своей католической веры, но Болингброк, для которого религии были лишь различными одеждами, украшающими смерть, приложил все усилия, чтобы добиться отмены Акта о мировом соглашении и передать Джеймсу престол. Он поссорился с Харли за медлительность в этом вопросе; по его предложению Анна неохотно уволила Харли, и в течение двух дней Болингброк казался верховным правителем.

Но 29 июля королева, взволнованная и подавленная ссорами своих министров, тяжело заболела. Протестанты Англии вооружились, чтобы противостоять любой попытке реставрации Стюартов. Тайный совет отверг политику Болингброка и убедил колеблющуюся королеву назначить герцога Шрусбери лордом-казначеем и главой своего правительства. 1 августа 1714 года Анна умерла. София умерла за два месяца до этого, но Акт об урегулировании все еще оставался в силе. Совет отправил сыну Софии, курфюрсту Ганноверскому, извещение о том, что теперь он Георг I, король Англии.

Правление Вильгельма, Марии и Анны (1689–1714) стало важнейшим периодом в истории Англии. Несмотря на моральную распущенность, политическую коррупцию и внутренние распри, они совершили династическую революцию, объявили Англию окончательно протестантской и окончательно передали государственное верховенство от короны к парламенту. Они стали свидетелями появления влиятельных министров, которые еще больше уменьшили роль монарха, а в 1707 году они стали свидетелями последнего королевского вето на парламентское законодательство. Они установили более широкую степень религиозной веротерпимости и свободу прессы. Они мирно объединили Англию и Шотландию в более сильную Великобританию. Они пресекли попытку самого могущественного из современных королей сделать Францию диктатором Европы; вместо этого они сделали Англию владычицей морей. Они расширили, до исторических масштабов, владения Англии в Америке. Они стали свидетелями побед английской науки и философии в «Principia» Ньютона и «Очерке о человеческом понимании» Локка. А за короткие двенадцать лет правления нежной Анны произошел такой всплеск литературы — Дефо, Аддисон, Стил, Свифт и первый период Александра Поупа, — какого не было в ту эпоху нигде в мире.

ГЛАВА XI. От Драйдена до Свифта 1660–1714

I. СВОБОДНАЯ ПРЕССА

ЧТО могло побудить француза написать, что «в 1712 году Англия превзошла Францию по количеству и качеству литературной продукции», что «центр интеллектуальной жизни… неуклонно перемещался на север», пока около 1700 года англичане «не заняли высшую творческую позицию»? 1 Англичанин, воспитанный на французской грации, мог бы ответить комплиментом на комплимент: часть стимула исходила от французских манер, завезенных Карлом II и возвращавшимися эмигрантами; часть — от Декарта и Паскаля, Корнеля и Расина, Мольера и Буало, мадемуазель де Скюдери и мадам де Ла Файет, а также от французов, живших в Англии, таких как Сент-Эвремон и Грамон. Мы видим французское влияние в эротических комедиях и героических трагедиях театра Реставрации, а также в переходе от пышности елизаветинской прозы и запутанности мильтоновских периодов к изысканной и аргументированной прозе Драйдена, писавшего предисловия, и Поупа, писавшего стихи. В течение целого столетия (1670–1770) английская литература будет прозой, даже если она будет сканвордной и рифмованной; но это будет величественная, ясная и классическая проза.

Французское влияние, однако, было лишь толчком; корень дела лежал в самой Англии, в ее радостной и освободительной Реставрации, колониальной экспансии, торговом обогащении идеями, морских победах над голландцами, триумфе (1713) над Францией, победившей Испанию. Таким образом, империя продвигалась на север. И как Людовик XIV давал пенсии писателям, как дучерам за покорность, так и английское правительство подобным образом вознаграждало патриотических (или партизанских) поэтов или прозаиков — Драйдена, Конгрива, Гея, Приора, Аддисона, Свифта — пенсиями, обедами с аристократией, знакомствами с королевскими особами, синекурами в администрации; один из них стал государственным секретарем; Вольтер с завистью отмечал эти политические сливы. 2 Карл II предпочитал науку и красоту, а не литературу и искусство; Вильгельм III и Анна были равнодушны к литературе; но их министры, находя авторов полезными в эпоху газет, памфлетов, кофеен и пропаганды, субсидировали перья, которые могли служить короне, партии или шпаге. Писатели становились мелкими политиками; некоторые, как Приор, становились дипломатами; некоторые, как Свифт и Аддисон, манипулировали патронажем и властью. В благодарность за грядущие милости авторы посвящали свои произведения лордам и леди с комплиментами, которые делали их выше Аполлона или Венеры телом и Шекспира или Сапфо умом.

Свобода помогла золоту выпустить чернильный поток. Ареопагитика» Мильтона не смогла покончить с законом о лицензировании, с помощью которого цензура контролировала прессу при Тюдорах и Стюартах, и этот закон продолжал действовать при Кромвеле, который был нестабилен, а Стюарты восстановлены. Но по мере того как правительство Якова II начинало пугать нацию, все больше памфлетистов бросали вызов закону и радовали народ. Когда на трон взошел Вильгельм III, он и его сторонники-виги были настолько обязаны прессе, что выступили против продления Акта о лицензировании; срок его действия истек в 1694 году, и он не был продлен; свобода прессы была установлена автоматически. Королевские министры по-прежнему могли арестовывать за крайние нападки на правительство, а Закон о богохульстве 1697 года по-прежнему предусматривал суровые наказания за сомнение в основах христианского вероучения; но отныне Англия наслаждалась литературной свободой, которая, хотя ею часто злоупотребляли, в огромной степени способствовала росту английского ума.

Периодические издания множились. Еженедельные газеты выходили с 1622 года. Кромвель подавил все, кроме двух; Карл II разрешил три, под официальным надзором; одна из них, «Оксфордская (затем Лондонская) газета», стала органом правительства и выходила раз в две недели или раз в полнедели с 1665 года. Вскоре после отмены Закона о лицензировании появилось несколько новых еженедельников. В 1695 году тори основали первую английскую ежедневную газету The Post Boy, которая просуществовала всего четыре дня; виги сразу же противопоставили ей The Flying Post. Наконец, в 1702 году «Английский курант» стал первой регулярной ежедневной газетой в Англии — небольшой листок, напечатанный только с одной стороны и содержащий новости, но не мнения. Из этих нечастых вспышек и появились рекламные мамонты наших дней.

Дефо установил новый стандарт в «The Review» (1704–13), еженедельнике, предлагавшем не только новости, но и комментарии, и положившем начало серийному рассказу. За ним последовал Стил с «Татлером» (1709–11), и они с Аддисоном довели развитие до исторического пика в «Зрителе» (1711–12). Правительство Тори, встревоженное совокупным тиражом (44 000) и влиянием ежедневных, еженедельных и ежемесячных изданий, ввело для них (1712) гербовый налог от полупенни до пенни, который должен был сделать невозможной жизнь большинства периодических изданий. Газета «Наблюдатель» была одной из тех, кто поддался. «Вся Груб-стрит разорена», — сказал Свифт своей Стелле. 3 В 1710 году Болингброк основал еженедельник Examiner, чтобы защищать политику министерства Тори; в лице Джонатана Свифта он нашел грозного по знаниям, язвительности и остроумию автора; деньги открыли новый инструмент. Постепенно власть периодической печати превзошла влияние кафедры в формировании общественного мнения для частных целей, и в историю вошла новая секуляризирующая сила.

II. ДРАМА РЕСТАВРАЦИИ

Была еще одна среда, которая в период с 1660 по 1700 год формировала, деформировала или просто выражала душу бездушного Лондона. Карл II, насладившись парижской драмой, разрешил два театра: один для Королевской труппы в Друри-Лейн, другой для труппы герцога Йоркского в Линкольнс-Инн-Филдс. В 1705 году в Хеймаркете открылся театр королевы, но она редко посещала его. Обычно при Карле II хватало двух театров. Пуритане по-прежнему бойкотировали драму, и в любом случае широкая публика не допускалась в театры в период с 1660 по 1700 год. 4 Зрителями становились в основном придворные ростеры, низшие слои «качества» и «городские люди». «Серьезный юрист, — говорил серьезный доктор Джонсон, — уронил бы свое достоинство, а молодой юрист подпортил бы свою репутацию, появившись в этих особняках беспутной разнузданности».5 5 Женщины составляли лишь небольшую часть публики, а те, что приходили, скрывали свою личность за маской. 6 Представления начинались в три часа дня, но с улучшением уличного освещения (ок. 1690 г.) этот час был перенесен на 6 часов вечера. Вход в ложи стоил четыре шиллинга, в яму — два с половиной, на галерку — один. Сценическое оборудование и смена декораций были гораздо более продуманными, чем в елизаветинские времена, хотя для большинства комедий эпохи Реставрации вполне хватало спальни и подступов к ней. Актрисы заменили мальчиков в женских ролях. Большинство актрис были также любовницами; так, Маргарет Хьюз, сыгравшая Дездемону в первом известном появлении женщины на английской сцене (8 декабря 1660 года), была любовницей принца Руперта; 7 А Карл II начал тосковать по Нелл Гвин, игравшей Валерию, именно на представлении «Тиранической любви» Драйдена. 8 Характер публики, реакция против пуританства, нравы двора, воспоминания и возрождение елизаветинских и якобинских пьес (особенно Бена Джонсона), влияние французского театра и роялистских эмигрантов — все это вместе сформировало драму Реставрации.

В трагической драме эпохи Реставрации великое имя — Драйден. Оставим его на время в стороне и откроем пьесу Томаса Отвея «Венеция сохранена» (1682), которая пережила все пьесы Драйдена и ставилась до 1904 года. Это история любви, привитая к заговору друзей графа де Осуны с целью свержения венецианского сената в 1616 году. Ранний успех пьесы объясняется отчасти карикатурным изображением первого графа Шафтсбери (врага Карла II и друга Локка) в образе Антонио, который любит, чтобы его била его шалава; отчасти сходством заговора с недавним заговором папистов; отчасти игрой Томаса Беттертона и миссис Элизабет Барри. Но теперь пьеса стоит на собственных ногах. Комические сцены абсурдны и оскорбительны, а финал разбрасывает смерть с оперным единодушием; но сюжет хорошо соткан, персонажи отчетливо прорисованы, действие напряженно драматично, а чистый стих соперничает со всем, что есть в елизаветинской драматургии, за исключением Марлоу и Шекспира. Отвей влюбился в миссис Барри, которая предпочитала развлекать графа Рочестера. После нескольких удачных произведений поэт потерпел ряд неудач, впал в нищету и (по одной из версий) умер от голода. 9

Именно благодаря своим комедиям драматургия Реставрации и запомнилась. Их юмор и остроумие, непристойные диалоги и эскапады в спальне, а также их ценность как зеркала одного класса в одном поколении, обеспечили им стойкую, хотя и скрытую популярность, которую они едва ли заслужили. Их диапазон узок по сравнению с елизаветинскими комедиями или комедиями Мольера; они описывают не жизнь, а нравы городских бездельников и придворных распутников; они игнорируют сельскую местность, разве что в качестве предмета насмешек или Сибири, куда мужья ссылают любопытных жен. Некоторые английские драматурги видели пьесы Мольера или играли в Париже; некоторые из них заимствовали его персонажей или сюжеты; но ни один из них не достиг его мастерства в обсуждении основных идей. Основная идея этих комедий заключается в том, что прелюбодеяние — главная цель и самое героическое дело жизни. Их идеал мужчины описан в «Насмешливом астрологе» Драйдена как «джентльмен, человек из города, тот, кто носит хорошую одежду, ест, пьет и достаточно встречается с женщинами». Персонаж «Стратагемы Бо» Фаркухара говорит, как один джентльмен другому: «Я люблю прекрасную лошадь, но пусть ее держит другой; и точно так же я люблю прекрасную женщину». 10-что означает не то, что он не желает жены своего соседа, а то, что он предлагает пользоваться ее благосклонностью, позволяя ее мужу содержать ее. В «Пути мира» Конгрива восхищенный Мирабелл говорит жене своего друга: «Ты должна испытывать к своему мужу столько отвращения, сколько достаточно для того, чтобы ты могла наслаждаться своим любовником». 11 Редко в этих пьесах любовь поднимается над своей физической основой — взаимным зудом для взаимного возбуждения. Читая пьесы, мы жаждем хоть какого-то лучика благородства, но в качестве идеала нам предлагается этика тушеного мяса.

Уильям Уайчерли задал тон и темп. Его отец был роялистом из древнего рода и большого поместья, который, когда к власти пришли пуритане, отправил мальчика на обучение во Францию, решив, что он никогда не станет пуританином. Уильям им так и не стал, но шокировал семью, став католиком. Вернувшись в Англию и вскоре перейдя в протестантизм, он учился в Оксфорде, но, оставшись без степени, принялся писать пьесы. В тридцать два года он одержал победу, написав пьесу «Любовь в лесу» (1671), которую посвятил леди Каслмейн. Он был принят при дворе любезным королем, который не стал жаловаться, узнав, что Уайчерли, как и Черчилль, дополняет его в любви Миледи. 12

Он участвовал в голландской войне 1672 года с храбростью, ожидаемой от джентльмена, вернулся в Англию целым и добился очередного успеха с пьесой «Деревенская жена» (1673). Пролог приглашал зрителей, если им не нравится пьеса, войти в гримерную актеров в конце, где

Мы терпеливо… отдаемся вам.

Наши поэты, девственницы, а может быть, и любовницы.

Мистер Пинчвайф привез свою супругу в Лондон на неделю и охраняет ее так тщательно, что она соблазняется у него под носом. Некий мистер Хорнер, вернувшись из Франции и желая получить беспрепятственный доступ к женам, распускает слух, что он евнух. Пинчвайф приходит к выводу, что такому некомпетентному человеку он может смело открыть свой дом. Вскоре он обнаруживает, что его жена пишет любовное письмо искалеченному галанту. Он заставляет ее написать другое, в котором Хорнер называет ее самыми мерзкими именами; пока он отвернулся, она заменяет первое письмо на гневное; муж, гордый своим превосходством, отдает Хорнеру оригинал письма. Позже, подозревая, что Хорнер — человек более умный, чем о нем ходят слухи, он думает занять его, согласившись взять к себе его сестру Алитею. Жена переодевается в Алитею, и муж доставляет ее к своему любовнику. Пьеса заканчивается «Танцем рогоносцев», Хорнеру предоставляется последнее триумфальное слово, а эпилог, озвученный актрисой, укоряет мужчин в недостаточной мужественности:

А мужчины могут по-прежнему считать вас энергичной,

Но мы, женщины, не умеем себя успокаивать. 13

Уайчерли взял многое из «Деревенской жены» из мольеровских «Школы мари» и «Школы женщин». Его следующая комедия, «Простой делец» (1674), превратила Альцеста из мольеровского «Мизантропа» в капитана Мэнли, чье представление о простом деле заключается в том, чтобы попрекать всех людей и все вещи биллингсгейтом. Удивительно, но лондонцам и даже некоторым жителям пригородов нравилось, что жизнь описывается как круговорот плотских утех, приправленных сквернословием. В книжной лавке в Танбридж-Уэллсе Уайчерли испытал экстаз, услышав, как одна дама попросила у него недавно изданный «Простой дилер». Это была графиня Дрогеда, богатая вдова. Он ухаживал за ней, женился и обнаружил, что она следит за ним с большим постоянством, чем Пинчвайф. Внезапно она умерла, и он решил, что теперь владеет ее состоянием; но наследство было настолько запутано судебными исками, что он не смог воспользоваться ни одним из них. Не в состоянии оплатить долги, которые он уверенно наделал, его посадили в тюрьму, где он томился семь лет, пока Яков II, до или после обращения Уайчерли в католичество, не оплатил его долги и не назначил ему пенсию. Он дожил до глубокой старости, преследуя женщин сверх своих возможностей и сочиняя стихи, которые его молодой друг Поуп с трудом превращал в поэзию. В семьдесят пять лет старый грабитель женился на молодой женщине. Через десять дней он умер (1 января 1716 года).

Сэр Джон Ванбруг был самым приятным из этих фальсификаторов. Он был воплощенным Джоном Буллом, грубоватым, веселым, добродушным, любящим английскую еду и напитки; однако его дедом был Гиллис ван Бругг, флеминг из Гента, приехавший в Британию во времена правления Якова I. Джон был достаточно перспективен, чтобы в девятнадцать лет его отправили в Париж изучать искусство. Вернувшись в двадцать один год, он пошел в армию, был арестован в Кале как британский шпион, отсидел срок в Бастилии и там написал первый черновик «Спровоцированной жены», Освободившись, он обратил свою разностороннюю руку к написанию пьес. За шесть недель, рассказывает он, он задумал, написал и поставил пьесу «Рецидив» (1696) с ее уморительной сатирой на лондонского фокстерьера лорда Фоппингтона, деревенского сквайра сэра Танбелли Кламси и распутную мисс Хойден. Сэр Танбелли держит ее под присмотром и охраной с тех пор, как она достигла половой зрелости, и радуется ее невинности: «Бедняжка, в брачную ночь она будет до смерти напугана, ведь, по правде говоря, она не отличит мужчину от женщины иначе, как по бороде и бриджам». 14 Но мисс Хойден описывает себя иначе: «Хорошо, что у меня есть приходящий муж, а то бы я вышла за пекаря, да еще как! Никто не может постучать в ворота, но сейчас я должна быть заперта; а вот молодая борзая сука может бегать по дому целый день, ей можно». Когда Том Мод просит ее руки, а ее отец хочет, чтобы они подождали неделю, она протестует: «Неделя! К тому времени я стану старухой!» 15

Эта пьеса удалась настолько хорошо, что Ванбруг поспешил закончить «Спровоцированную жену» (1697). Это был один из величайших «хитов» того времени; полвека спустя Дэвид Гаррик все еще веселил Лондон своей буйной игрой сэра Джона Брута, самого запоминающегося персонажа во всех драматических спектаклях эпохи Реставрации. Сэр Джон — это карикатура на самые низменные стороны английского сквайра — пьющего, хвастливого, задиристого, задиристого, ругающегося и жалующегося на то, что «это проклятый атеистический век». В начале пьесы он высказывает свое мнение о браке:

Что за прелое мясо — любовь, когда супружество — это соус к ней! Два года брака развратили мои пять чувств. Все, что я вижу, все, что я слышу, все, что я чувствую, все, что я обоняю, и все, что я пробую на вкус, мне кажется, имеет жену: Ни один мальчик никогда так не уставал от своего воспитателя, ни одна девушка от своего нагрудника, ни одна монахиня от покаяния, ни одна старая дева от целомудрия, как я от замужества.

Его жена, зная его взгляды, думает приручить его с помощью рогов:

ЛЕДИ БРУТ. Он так беспардонно использовал меня в последнее время, что я почти решилась изобразить из себя жену и рогоносца….

БЕЛИНДА. Но, знаете, мы должны воздавать добром за зло.

ЛОПИ БРУТ. Возможно, это ошибка в переводе. 16

Ее соседка леди Фансифул, настроенная аналогичным образом, обсуждает свои сомнения со своей горничной-француженкой, которая отвечает ей по-французски, здесь переведено:

ЛЕДИ Ф. Моя репутация, мадемуазель, моя репутация!

МАДЕМУАЗЕЛЬ. Мадам, когда человек однажды потерял его, он больше не смущается им.

ЛЕДИ Ф. Фи! Мадемуазель, фи! Репутация — это драгоценность.

МАДЕМУАЗЕЛЬ. Это дорогого стоит, мадам.

Леди Ф. Почему, конечно, вы не пожертвуете честью ради удовольствия?

МАДЕМУАЗЕЛЬ. Я философ….

Леди Ф. Честь против этого [рандеву].

МАДЕМУАЗЕЛЬ. Удовольствие для него.

ЛЕДИ Ф. Но когда разум исправляет природу, мадемуазель…

МАДЕМУАЗЕЛЬ. Разум очень дерзок, ведь природа — старшая сестра разума.

ЛЕДИ Ф. Значит, вы предпочитаете свою природу разуму?

МАДЕМОИСЕЛЬ. Да, конечно.

Леди Ф. Почему?

МАДЕМОИЗЕЛЬ. Потому что моя природа делает меня очень веселой, а мой разум делает меня безумной. 17

Вероятно, именно эта пьеса возмутила Джереми Кольера, который в год после ее выхода опубликовал мощную атаку на драматургию Реставрации, особенно на Ванбруга. Коллиер был англиканским священнослужителем, отличавшимся образованностью и догматической смелостью. Присягнув на верность Якову II в 1685 году, он отказался принести клятву верности Уильяму и Марии в 1689 году. Он осуждал Славную революцию, вплоть до подстрекательства к бунту. Его арестовали, и он с трудом уговорил своих друзей внести за него залог. Он публично отпустил грехи двум мужчинам, которых собирались повесить за заговор против правительства, которое он считал узурпировавшим власть. Обвиненный епископом и генеральным прокурором, он отказался предстать перед судом. Он был объявлен вне закона и прожил под запретом до самой смерти, но правительство уважало его честность и не предпринимало никаких дальнейших шагов против него. Вильгельм III горячо одобрил исторический взрыв Кольера.

Она называлась «Краткий взгляд на безнравственность и профанацию английской сцены» (A Short View of the Immorality and Profaneness of the English Stage). В ней, как и в большинстве книг, было много глупостей; пылкий пастор обличал в английской драме многие недостатки, которые сейчас кажутся нам пустяками или не недостатками вовсе; он протестовал против любого непочтительного упоминания преподобных и щедро расстилал этот зонтик невыразимости над языческими пророками, католическими священниками и диссидентскими богословами. Он осудил стольких драматургов, от Эсхила до Шекспира, Конгрива и Драйдена, что все обвиняемые могли бы чувствовать себя оправданными в их компании. Он ослабил свои аргументы, утверждая, что публичная сцена вообще не должна заниматься преступлением или безнравственностью. Но он нанес несколько здоровых ударов, поскольку блестящие мишени встречались ему повсюду. Он скорбел о том, как влияет на зрителей восхищение, которое несколько драматургов эпохи Реставрации проявляли к прелюбодеям. В течение года о книге говорили в Лондоне. Драматурги предлагали различные варианты защиты. Ванбруг переключился с драматургии на архитектуру, в течение десяти лет трудился над Бленхеймским дворцом, а затем построил замок Говард в прекрасном палладианском стиле (1714). Драйден признал свои грехи и выразил раскаяние. Конгрив отрицал свою вину, но исправил свое искусство.

Уильям Конгрив довел драму Реставрации до ее вершины и завершения. Он родился недалеко от Лидса (1670) в семье, чья древность оставалась предметом его гордости на протяжении всех его побед. Его отец командовал английским гарнизоном в Ирландии, поэтому Уильям получил образование в школе Килкенни, где сидел на одной скамье с Джонатаном Свифтом; затем в Тринити-колледже в Дублине; затем в Миддл-Темпл в Лондоне. Вирус литературных амбиций вошел в его кровь из среды, в которой даже герцоги писали книги. На первом курсе юридического факультета он написал книгу «Инкогнита» (1692), которую Эдмунд Госсе оценил за «легкую шутливость и юмор» и как «самый ранний роман [о нравах?] на английском языке». 18 но Сэмюэл Джонсон сказал о ней: «Я бы скорее похвалил, чем прочитал». 19 Слава пришла к Конгриву с его первой комедией, «Старый холостяк» (1693). Драйден, в то время признанный глава английской литературы, клялся, что никогда не видел столь хорошей первой пьесы. Не уверенный в том, что джентльмен должен писать для театра, Конгрив оправдывался тем, что написал ее, «чтобы развлечь себя во время медленного выздоровления от приступа болезни»; после чего Кольер заметил: «Какова была его болезнь, я не берусь спрашивать; но она должна быть очень плохой, чтобы быть хуже лекарства». 20 Галифакс согласился с Драйденом; он назначил Конгрива на две государственные должности, которые приносили достаточный доход, чтобы он мог оставаться джентльменом и при этом быть драматургом.

Его следующая пьеса, «Двойной торговец» (1694), была принята плохо, но хвалебный отзыв Драйдена, приравнявшего Конгрива к Шекспиру, поддержал дух молодого автора; и в 1695 году, в возрасте двадцати пяти лет, он вернулся на сцену с пьесой «Любовь за любовь», успех которой превзошел все, что было на памяти людей. Кольер осудил пьесу как дающую помощь и утешение развратникам. Ответ Конгрива оказался настолько неудачным, что он на три года завязал с театром. Когда он вернулся в него с пьесой «Путь мира» (1700), он извлек пользу из кастрации и показал, что остроумие не зависит от инверсии Декалога. Эта пьеса, которую гиперболический Суинберн назвал «непревзойденным и недосягаемым шедевром английской комедии», — это 21 имеет некоторые недостатки, но не пороки драмы Реставрации. При простом чтении она может утомить нас своим издевательским остроумием, напоминая глупую игру слов в ранних работах Шекспира; в исполнении и речи (как в исполнении Беттертона и миссис Брейсгирдл на премьере) она, вероятно, порадует нас своим блеском. (По словам Витвуда, «я знаю даму, которая любит говорить так непрерывно, что не дает эху честной игры». 22) Сюжет слишком запутан, мы не жалеем времени, необходимого для того, чтобы разобраться в замыслах и ссорах легкомысленных ничтожеств, а развязка — сплошной абсурд. Но здесь есть изысканность языка и юмора, тонкость (хотя и не глубина) мысли, которая может порадовать неторопливый ум; не грубый бурлеск, как у Ванбруга, а вежливый и изящный персифляж, который просочился из Версаля в Уайтхолл и двор Реставрации. Есть и характерные черты. Герой, Мирабелл, — непривлекательный, но реалистичный охотник за наследством; примечательно, что он стремится жениться на Милламант, вместо того чтобы соблазнить ее — но у нее было состояние, стоившее дюжины прелюбодеяний. Она — самое живое творение Конгрива, кокетка, которая хочет тысячу любовников и требует целой жизни обожания за десяток лет очарования. Она соглашается выйти замуж, но на определенных условиях:

МИЛЛАМАНТ. Положительно, Мирабелль, я буду лежать в постели утром столько, сколько захочу.

МИРАБЕЛЬ. У вас есть еще какие-нибудь условия?.

МИЛЛАМАНТ. Пустяки! Такая свобода, как… приходить на обед, когда мне вздумается, ужинать в моей гардеробной в одиночестве, когда я не в духе, без объяснения причин. Иметь неприкосновенный шкаф; быть единоличной императрицей за моим чайным столом, к которому вы никогда не посмеете приблизиться, не попросив разрешения. И наконец, где бы я ни была, вы всегда должны стучать в дверь, прежде чем войти». Если я еще немного потерплю вас, то, возможно, постепенно превращусь в жену.

МИРАБЕЛЛ. Имею ли я право предлагать условия.?

МИЛЛАМАНТ. Предложите свой максимальный…

МИРАБЕЛЬ. Статья о том, чтобы вам нравилось ваше собственное лицо до тех пор, пока я буду нравиться вам; и пока оно будет со мной, чтобы вы старались не делать из него новых монет…. Когда вы станете размножаться…

МИЛАМАНТ. Ах! Не называйте его.

МИРАБЕЛЬ. Что, надо полагать, благословит наши начинания…

МИЛЛАМАНТ. Одиозные попытки!

МИРАБЕЛЬ. Я осуждаю любую прямую шнуровку, сдавливающую форму, пока вы не сделаете голову моего мальчика похожей на сахарный батон… 23

и так далее; это приятные пустяки и хорошая сатира, благополучно обходящая поверхность жизни.

Сам Конгрив пробовал множество поверхностей, предпочитая текстуру содержанию и разнообразие единству. Он так и не женился, но обслуживал целую череду актрис. Мы слышали, что дети не беспокоили и не радовали его. Он был приятным собеседником в кофейнях и клубах, его принимали в лучших семьях. Он хорошо питался, а его ноги регулярно подвергались мозолям и мазались от подагры. Когда Вольтер посетил его в 1726 году, Конгрив презрительно отозвался о похвалах француза в адрес его пьес, отмахнулся от них, как от забытых мелочей, и попросил Вольтера считать его просто джентльменом. «Если бы вы были просто джентльменом, — сказал Вольтер (по словам самого Вольтера), — мне не следовало бы приходить к вам». 24

В 1728 году, во время поездки на воды в Бат, карета Конгрива перевернулась, и он получил внутренние повреждения, от которых скончался (19 января 1729 года). Он был похоронен в Вестминстерском аббатстве. По его завещанию двести фунтов оставались миссис Брейсгирдл, которая доживала свой век в бедности; большая часть состояния, около десяти тысяч фунтов, была завещана безмерно богатой второй герцогине Мальборо, его любимой хозяйке. Она превратила эту сумму в ожерелье из жемчуга. Она поставила на постоянное место за своим столом восковую и слоновую копию поэта и регулярно мазала его ноги мозолями и мазями от подагры. 25

Задолго до смерти Конгрива английский театр начал очищаться. Вильгельм III приказал мастеру реверансов с большей строгостью использовать свои полномочия по разрешению или запрещению пьес, и общественное мнение поддержало эту цензуру. Закон королевы Анны запретил ношение масок в театре, а женщины, лишенные этой маскировки, бойкотировали пьесы, не отвечающие требованиям приличия. 26 Свифт согласился с епископами, осудив лондонскую сцену как пятно на английском характере. Стил предложил свою пьесу «Сознательные любовники» (1722) в качестве моральной драмы, а Аддисон соперничал с достоинством французской трагедии в своем «Катоне» (1713). Ранним признаком перемен стал тон ответа Драйдена Кольеру. Он считал, что тот часто несправедливо осуждал драматургов и «во многих местах…..истолковывал мои слова как богохульство и пошлость, в которых они не были виновны». Но он добавил:

Я скажу меньше о мистере Кольере, потому что во многих вещах он обвинил меня справедливо, и я признал себя виновным во всех моих мыслях и выражениях, которые могут быть действительно обвинены в непристойности, профанации или безнравственности, и отказался от них. Если он мой враг, пусть торжествует; если он мой друг, поскольку я лично не давал ему повода быть иным, он будет рад моему покаянию». 27

III. ДЖОН ДРАЙДЕН: 1631–1700

Его отец принадлежал к мелкопоместному дворянству и имел небольшое поместье в Норт-Амптоншире. Его отправили в Вестминстерскую школу в Лондоне, где ученый Ричард Басби преподавал ему и его товарищу Джону Локку латынь и дисциплину. Там он получил стипендию, которая позволила ему поступить в Тринити-колледж в Кембридже. В год (1654), когда он получил степень, его отец умер, и Джон, как старший из четырнадцати детей, унаследовал поместье, которое приносило ему шестьдесят фунтов в год. Он переехал в Лондон и пытался зарабатывать на жизнь поэзией. В 1659 году он опубликовал «Героические строфы» в память о Кромвеле — стихи, удивительно несерьезные для человека двадцати девяти лет. Драйден взрослел медленно, как человек, кропотливо преодолевающий сотню препятствий, чтобы последовательно подняться на более высокие ступени дохода. Через год он приветствовал Реставрацию в «Астрее Редукс», где сравнивал звезду Карла II с Вифлеемской звездой. Вряд ли кто-то осмелился бы обвинить Драйдена в непостоянстве, ведь почти все поэты, кроме Мильтона, меняли свои тональности с пуританских на роялистские с отработанными модуляциями.

Но Чарльза интересовал театр, а не просто поэзия, поэтому драматурги зарабатывали деньги, а новые поэты томились. Драйден не чувствовал в себе тяги к драматургии, но он жаждал хлеба насущного. Он попробовал свои силы в комедии, и в результате получилась пьеса («Дикий галант», 1663), которую Пэпис проклял как «столь убогую вещь, какой я почти никогда не видел в своей жизни». 28 1 декабря 1663 года Драйден женился на леди Элизабет Говард, дочери графа Беркшира. Брови поднялись от того, что леди вышла замуж за поэта, но ей было двадцать пять лет, и она была в опасности иссушения, а ее брат сэр Роберт Говард, жаждавший авторства, обеспечил сотрудничество Драйдена в пьесе «Индийская королева», которую они поставили в 1664 году с пышными декорациями и большим успехом.

Эта трагедия вошла в историю литературы тем, что отказалась от пустого стиха елизаветинцев и использовала в качестве регулярного средства рифмованные двустишия в пентаметре. Лорд Оррери был впечатлен мелодичностью рифмы во французской трагедии и ввел этот стиль в свои пьесы. Драйден вернулся к чистому стиху после 1675 года, осознав, что рифма мешает течению речи и мысли. Он был бы большим поэтом, если бы меньше владел стихом.

За совместным успехом последовало самостоятельное продолжение — «Индийский император» (1665), героем которого был Монтесума. Он только-только обрел место на английской сцене, когда чума на год закрыла лондонские театры. Когда чума и пожар миновали, он отпраздновал возрождение Англии после тройного испытания — войны и чумы — в поэме «Annus Mirabilis» (1666), состоящей из 304 четверостиший, в которых чередуются энергичные описания (строфы 212–82) и юношеское безрассудство (например, строфа 29). Когда в 1666 году вновь открылись театры, Драйден поспешил вернуться к драматургии, и до 1681 года он не выпускал ничего, кроме пьес. Его трагедии страдают напыщенностью, но современникам они казались лучше шекспировских; 29 И когда он вместе с Давенантом переделывал «Бурю», результат, по общему согласию соавторов, был значительно лучше оригинала. Королевская компания, возможно, согласилась с ними, поскольку дала Драйдену поручение ежегодно поставлять ей три пьесы в обмен на долю в прибыли, которая составляла около 350 фунтов стерлингов в год. Комедии Драйдена, хотя они были столь же непристойны, как и все остальные, имели меньший успех, чем его двадцать семь трагедий, поскольку в них он уловил интерес публики к Новому Свету и его удивительным дикарям. Так, в «Завоевании Гранады» Альманзор говорит:

Я так же свободен, как природа, впервые создавшая человека,

Еще до того, как начал действовать основной закон рабства,

Когда дикарь бежал по лесу, он был благороден.

Вероятно, именно успех этой пьесы и пышные восхваления Карла II в «Annus Mirabilis» в 1670 году принесли Драйдену должность королевского историографа и поэта-лауреата. Теперь его доход составлял в среднем тысячу фунтов в год.

В эпилоге ко II части «Завоевания Гранады» Драйден заявил о превосходстве драмы Реставрации над елизаветинской. Его конкуренты, оценив комплимент, посчитали, что слишком много благотворительности началось дома. Городские умники не разделяли вкуса публики к экстравагантной героике трагедий Драйдена. Герцог Бекингем с соавторами опубликовал в 1671 году яркую сатиру «Репетиция», в которой высмеивались неправдоподобности, нелепости и напыщенность современных трагедий, особенно трагедий Драйдена. Поэт почувствовал укор, но десять лет лелеял свою месть; затем он поносил Бекингема, как Зимри в самых сильных строках «Авессалома и Ахитофеля».

Тем временем изучение Шекспира совершенствовало его искусство. В своей лучшей трагедии «Все ради любви» (1678) он перешел от Расина и рифмы к Шекспиру и пустому стиху, приложил все свое мастерство, чтобы соперничать с елизаветинцами на общих основаниях, и снова рассказал историю Антония и Клеопатры, потерявших весь мир ради любовной связи. Если бы не существовало более ранней пьесы, «Драйден» можно было бы похвалить. Время от времени она поднимается в суровой простоте речи до благородного чувства, напряженно сдерживаемого, как, например, в приходе Октавии к Антонию с предложением Октавиана о помиловании. 30 Пьеса Драйдена более компактна и направлена на соблюдение единства; но, сузив действие до одного кризиса в одном месте и трех дней, он свел героическую тему к амуру и утратил ту широкую перспективу, которая в «Антонии и Клеопатре» рассматривала этот роман как часть событий, потрясших и сформировавших средиземноморский мир.

Сегодня наиболее интересными аспектами драм Драйдена являются предисловия, с которыми он представлял их в печати, и эссе, в которых он излагал свои взгляды на драматическое искусство. Корнель дал ему пример, но Драйден превратил эту форму в средство великолепной прозы. Просматривая эти краткие трактаты и оживленные диалоги, мы понимаем, что век творчества в английской литературе переходил в век критики, кульминацией которого станет Поуп. Но и наше уважение к уму Драйдена возрастает, когда мы видим, как он по-городскому вникает в технику драмы и искусство поэзии и сравнивает, со значительным проникновением, французскую и английскую сцены. В этих эссе живописная бессвязность елизаветинской прозы, тягучие и суммарные предложения Мильтона уступают место более простой, гладкой, упорядоченной дикции, освобожденной от латинских конструкций и усовершенствованной знакомством с французской литературой; никогда не соперничая с французской элегантностью, но передавая XVIII веку — веку прозы — образцы ясной и изящной речи, плавной и чарующей, естественной и сильной. Здесь сформировалось английское эссе, и начался классический век английской литературы.

Но если сейчас эссе Драйдена кажутся выше пьес, которые послужили поводом для них, то именно в сатире он доминировал и почти терроризировал свое время. Возможно, случайность выпустила его жало. В 1679 году Джон Шеффилд, граф Малгрейв, распространил в рукописи анонимное «Эссе о сатире», в котором нападал на графа Рочестера, герцогиню Портсмутскую (Луизу де Кероуаль) и в целом на двор Карла II. Драйден, который теперь получал большую часть своих доходов от короля, был ошибочно принят за автора. В ночь на 18 декабря на аллее Роз в Ковент-Гардене на него напала и избила дубинками банда грубиянов, предположительно, но не наверняка, нанятых Рочестером. Драйден был человеком доброго характера и щедрости, готовым помочь и похвалить; но его успех, эгоизм и спорные утверждения нажили ему немало врагов. Некоторое время он сносил их нападки без публичного ответа; даже «засада на Аллее роз» не принесла прямого ответа из-под его пера. Но в 1681 году он собрал нескольких своих врагов в один котел и сварил их в самой смертоносной сатире на английском языке.

Это был год, когда Шафтсбери пытался организовать революцию, чтобы заменить Карла II внебрачным сыном Карла; а когда появилась первая часть «Авессалома и Ахитофела» (ноябрь), Шафтсбери собирались судить за государственную измену. Сатира Драйдена встала на сторону короля и, возможно, была предложена королем. 31 Он высмеял Шафтсбери в роли Ахитофеля, который уговаривает Авессалома (герцога Монмута) восстать против своего отца Давида (Карла). А поскольку и Давид, и Карл любили многоженство, поэма начинается с эссе о ценности полигамии:

В благочестивые времена, еще до того, как началось священнодействие,

До того, как многоженство стало грехом,

Когда человек на многих умножил свой род,

И вот уже один к одному проклятые заключенные,

Когда природа подсказывала, а закон не запрещал

Распутное использование наложницы и невесты,

Когда монарх Израиля по велению Небес

Его энергичное тепло по-разному передавалось

К женам и рабыням, и, широким, как его веление,

Рассеял образ своего Создателя по земле…

Давид радуется красоте своего Авессалома; Монмут до самого восстания был зеницей ока Веселого монарха. А евреи — это англичане,

Упорная, угрюмая, рокочущая раса

Как никогда, испытал на себе всю глубину и силу благодати;

Избалованный Богом народ, который развратничает с легкостью,

Ни царь не мог управлять, ни Бог не мог угодить… 32

Астрофель — архангел измены; Лондон сразу же узнал Шафтсбери:

Первым из них был лже-Ахитофел,

Имя для всех последующих эпох;

Ибо близкие замыслы и кривые советы соответствуют друг другу,

Смелый, дерзкий и неистовый в остроумии,

Непостоянный, не закрепленный в принципах и месте,

Власть недовольна, нетерпима к позору;

Огненная душа, которая, прокладывая свой путь,

Раздражало, что тело пигмея разлагается,

И из глины в дом.

Бесстрашный пилот в экстремальной ситуации,

Порадовала опасность, когда волны были высокими,

Он искал бури, но спокойствие было непригодно,

Он бы слишком близко подошел к пескам, чтобы похвастаться своим остроумием.

Великие умы непременно сходят с ума рядом с союзниками,

Тонкие перегородки разделяют границы;

Иначе зачем ему богатство и почести,

Отказывать своему возрасту в необходимых часах отдыха?…

В дружбе лживы, в ненависти непримиримы,

Решил разорить или управлять государством. 33

И вот наступает время мести Букингема и «Репетиции»:

В первом ряду этих [мятежников] стоял Зимри:

Человек настолько разнообразный, что, казалось, он

Не один, а воплощение всего человечества:

Жесткий в суждениях, всегда не прав,

Было все по началу, и ничего длинного,

Но в течение одной показательной луны

Был хитрецом, скрипачом, государственным деятелем и шутом;

Потом все для женщин, рисование, рифмоплетство, выпивка,

Кроме десяти тысяч уродов, погибших в раздумьях.

Растрачивать богатства было его особым искусством;

Ничто не оставалось без награды, кроме пустыни;

Его умоляли глупцы, о которых он узнал слишком поздно,

У него была своя шутка, а у них — свое имущество. 34

Англия никогда не знала такой беспощадной сатиры, как эта, концентрирующей хаос в одной строке и оставляющей четвертованные трупы на каждой странице. Поэма продавалась сотнями у здания того самого суда, в котором Шафтсбери судили за его жизнь. Шафтсбери был оправдан, его сторонники-виги выбили медаль в его честь, а дюжина поэтов и памфлетистов во главе с Томасом Шедуэллом выступили с триумфальными ответами человеку, который, как они были уверены, продал свое остроумие и язвительность королю. Драйден ответил другой сатирой, «Медаль» (март 1682 года), а Шэдвелл подвергся специальной порке, «Макфлекно» (октябрь). Здесь инвективы были более грубыми, временами доходящими до словесных оскорблений, не отличающихся такими резкими двустишиями, которые с такой точностью и экономией распространяли свой бич в предыдущей сатире.

Наш вкус к подобным литературным расправам угас; после столетий споров мы подозреваем, что в каждой страсти есть своя правда, в каждом враге есть что-то, что нужно любить. Но даже сегодня политика — это война другими средствами; тем более тогда, когда трон Стюартов раскачивался на шарнирах революции, и оказаться на проигравшей стороне вполне могло означать смерть. Как бы то ни было, Драйден показал свою силу; он заслужил благодарность короля и герцога Йоркского; и теперь никто не сомневался в его первенстве в области рифмы. Когда он приходил в таверну Уилла, для него резервировали кресло у очага зимой и на балконе летом; там его видел Пепис и слышал «очень остроумные и приятные рассуждения». 35 Сэр Вальтер Скотт, обладая творческим воображением, представил, как Драйден входит в «Уилла»: «маленький толстый старичок с седыми волосами, в полном черном костюме, который сидел на нем как перчатка», и «с самой приятной улыбкой, какую я когда-либо видел». 36 «Поклониться лауреату и услышать его мнение о последней трагедии Расина…. считалось привилегией. Щепотка из его табакерки была честью, достаточной, чтобы вскружить голову молодому энтузиасту». 37 Он мог быть душой доброты по отношению к друзьям, но слишком легко впадал в личные оскорбления по отношению к соперникам и врагам; 38 и никому не позволял превзойти себя в восхвалении собственной поэзии. Его преклонение перед королем, леди Каслмейн и теми, кто платил ему за посвящения, превосходило обычное для его профессии раболепие в его время. 39 И все же Конгрив отплатил Драйдену за его поддержку, описав его как «чрезвычайно гуманного и сострадательного человека, готового прощать обиды и способного к искреннему примирению с теми, кто его обидел». 40

Находясь в состоянии физического упадка, он стал относиться к религии более благосклонно, чем в гордые годы своей зрелости. В его драмах и сатирах были случайные выпады против различных вероучений; теперь, бросив свой жребий с тори, он обратился к англиканской церкви как к столпу стабильности Англии и осудил дерзость разума, вторгающегося в святилища веры. В ноябре 1682 года он поразил своих мирских друзей, выпустив «Religio Laid», поэму в защиту установленной церкви. Вдохновенная Библия, а также непогрешимая церковь, толкующая и дополняющая ее, казались ему незаменимыми помощниками общества и здравомыслия. Он был знаком со спорами деистов; его ответ заключался в том, что их сомнения глупо нарушают тот сложный социальный порядок, который может поддерживать только моральный кодекс, санкционированный религией:

За неясные баллы учиться бесполезно,

Но всеобщее спокойствие волнует весь мир.

Этот аргумент мог служить и Римской церкви, и Драйден довел его до конца, согласившись на переход в католичество (1686). Неважно, было ли за год до этого воцарение католического короля и беспокойство за сохранение его пенсий, 41 имели какое-либо отношение к этому обращению, мы не можем сказать. Во всяком случае, Драйден отдал все свое поэтическое искусство изложению католических взглядов в «Олене и пантере» (1687), где «молочно-белый олень» защищает римскую веру от пантеры, «прекраснейшего существа пятнистого вида», представляющего англикан. Изображение двух четвероногих зверей, спорящих о реальном присутствии Христа в Евхаристии 42 Изображение двух четвероногих зверей, спорящих о реальном Присутствии Христа в Евхаристии, было достойно осмеяния, что вскоре и было сделано Мэтью Приором и лордом Галифаксом в пародии, озаглавленной «The Hind and the Panther Transversed to the Story of the Country Mouse and the City Mouse» (1687).

В 1688 году Яков II бежал во Францию, и Драйден снова оказался под властью короля-протестанта. Он придерживался своей новой веры; все его трое сыновей работали в Риме при Папе, и еще одна смена ключа была бы какофонией. Он мужественно пережил потерю лауреатства, пенсии и должности историографа; история, однако, усугубила его горе, отдав эти почести Шедуэллу, которого Драйден короновал как короля глупости и образец тупости. В старости он вернулся к тому, чтобы поддерживать себя пером. Он написал еще несколько пьес, перевел отрывки из Феокрита, Лукреция, Горация, Овидия и Персия, сделал вольный, но беглый перевод «Энеиды» в героический стих и переложил на свои собственные метры некоторые «басни» Гомера, Овидия, Боккаччо и Чосера. В 1697 году, в возрасте шестидесяти семи лет, он написал знаменитую оду «Пир Александра», которая была слишком высоко оценена.

Он умер 1 мая 1700 года. На его похоронах было много неразберихи, соперничающие группировки боролись за его труп; но в конце концов его упокоили рядом с Чосером в Вестминстерском аббатстве.

Его трудно любить. Судя по всему, он был оппортунистом, который восхвалял память Кромвеля при протекторате, восхвалял Карла и его любовниц, восхвалял протестантизм при короле-протестанте и католицизм при католике, а также ухаживал за пенсиями со всей своей мелодичностью. Он нажил столько врагов, что, должно быть, в нем было что-то нелюдимое. Он соперничал со всеми своими конкурентами в разнузданности своих пьес и благочестии своих стихов. Его сила сатиры была столь велика, что вызывала у нас сочувствие к его жертвам, как к мученикам, сжигаемым на костре. Но он, без сомнения, был величайшим английским поэтом своего поколения. Большая часть его стихов была написана к случаю, а время редко сохраняет то, что было адресовано времени. Но его сатиры живут до сих пор, ведь никто не сравнится с ним в вытравливании персонажей в едком презрении. Он развил героическое двустишие до такой компактности и гибкости, что оно доминировало в английской поэзии на протяжении целого столетия. В прозе его влияние было еще сильнее: он очистил ее от громоздких оборотов и чуждых идиом и привел к классической ясности и легкости. Его современники были правы: они скорее боялись, чем любили его, но они знали, что силой своей воли и трудом своего искусства он завоевал право верховодить над ними как арбитр буквы и властитель рифмы. Он был Джонсоном и Джонсоном своей эпохи.

IV. КАТАЛОГ

Давайте соберем в безжизненный каталог несколько незначительных фигур, которые дали жизнь и литературу этой эпохе, но с которыми мы не можем остаться достаточно долго, чтобы увидеть их вживую.

Величайшей поэмой языческой Реставрации был пуританский эпос, но самой известной поэмой — антипуританский шуточный эпос «Гудибрас» (1663–78). Сэмюэл Батлер, будучи похотливым юношей, провел неприятные годы на службе у сэра Сэмюэла Люка, ярого пресвитерианского полковника в армии Кромвеля, расквартированной в Копл-Ху, цитадели пуританской политики и молитв. Когда наступила Реставрация, Батлер отомстил за себя, опубликовав захватывающую сатиру, в которой рыцарский сэр Гудибрас ведет своего оруженосца Ральфо в крестовый поход против греха. С самого начала вы можете судить обо всем:

Когда гражданская дурь впервые возросла,

И мужчины рассыпались, сами не зная почему;

Когда тяжелые слова, ревность и страхи

Соберите людей за уши,

И заставил их драться, как сумасшедших или пьяных,

Для дамы религия как для панка;…

Когда госпел-трубач, окруженный

С длинноухим всадником на битву,

И кафедра, барабанный экклезиаст,

Его били кулаком, а не палкой:

Тогда сэр рыцарь покинул жилище,

И он ускакал в колонию.

Многие считают, что

Как Монтень, играющий со своей кошкой,

Жалуется, что считает его просто ослом,

Гораздо больше она хотела бы, чтобы сэр Гудибрас.

Мы согласны, хотя он был очень остроумен,

Он очень стеснялся использовать его,

Как и нежелание изнашивать его,

И поэтому не терпел

Разве что по праздникам или так,

Как это делают мужчины в своих лучших одеждах.

Для его религии это было в самый раз.

Чтобы соответствовать его образованности и остроумию;

Это был пресвитерианин, настоящий голубой,

Ведь он был из той упрямой команды.

Из заблудших святых, которым все люди дают

Быть истинной Церковью Воинствующей:

Те, кто строит свою веру на

Священный текст о щуке и ружье,

Решайте все споры следующим образом

Непогрешимая артиллерия,

И доказать, что их доктрина ортодоксальна

Апостольские удары и стуки;…

Секта, чьим главным посвящением является

В странных извращенных антипатиях;…

Чтобы с большей осторожностью провести праздник

Неправильный, а не правильный путь;

Усугубляйте грехи, к которым они склонны

Проклиная тех, на кого у них нет ума. 43

И так далее, к радости пуритан и удовольствию короля. Карл наградил автора тремя сотнями фунтов. Все роялисты хвалили книгу, кроме Пэписа, который не мог «понять, в чем заключается остроумие», хотя «книга [сейчас] в величайшей моде на шутки». 44 Батлер поспешил выпустить продолжения (1664, 1678), но в его колчане больше не было стрел, а рифмы иссякли. Распри протестантов и католиков сменились распрями роялистов и пуритан; Батлер был забыт и умер в безвестной нищете (1680). Сорок лет спустя в Вестминстерском аббатстве ему был воздвигнут памятник. «Он просил хлеба, — гласит эпиграмма, — а получил камень». 45

Лучше таких рифмованных доггеров была величественная проза Кларендона «История восстания», которая появилась в 1702–4 годах, хотя была написана в 1646–74 годах. В царствование королевы Анны люди могли видеть, с какой тщательностью были написаны эти восемь томов, как великолепен их стиль, как проникновенны очерки характеров, как великодушен был дух старого избитого канцлера. Гилберт Бернет также сыграл немалую роль в «Истории своего времени», которая по его приказу была опубликована (1724) только после его смерти. Его «История реформации церкви Англии» (1679, 1681, 1715) была более значительным трудом, трудом долгого исследования; она появилась в то время, когда протестантская Англия опасалась католического возрождения; обе палаты парламента благодарили его за нее. Враги и редакторы нашли в ней тысячу ошибок; она до сих пор согрета пристрастием и иногда осквернена ругательствами; но она остается величайшей книгой на свою тему. Бернет стремился к расширению религиозной терпимости и заслужил враждебность толпы.

Еще три человека стремились расширить настоящее за счет прошлого. Томас Фуллер, проезжая по любимой земле графство за графством, собрал свою «Историю достойных людей Англии» (1662), оживив своих умерших героев анекдотами, эпиграммами и остроумием. Энтони Вуд рассказал об истории Оксфорда и составил биографический словарь его выпускников — тщательные труды, из которых многие авторы незаметно черпали информацию. Джон Обри собрал сочные фрагменты о 426 английских знаменитостях, надеясь объединить материал в историю, но лень и смерть помешали ему, и его «Протоколы жизней» увидели свет только в 1813 году; 46 Его реликвии ободряют нас на нашем пути. Полковник Джон Хатчинсон, пуританский джентльмен, голосовал за казнь Карла I, был заключен в тюрьму Карлом II, освобожден, вскоре умер и был запечатлен его вдовой, Люси, в любящей и освещающей «Жизни полковника Хатчинсона»; но Люси страдала от задержки периодов, ее предложения иногда занимали целую страницу. Джон Арбутнот, искусный врач и верный друг Свифта, Поупа, королевы Анны и многих других, присоединился к кампании тори, чтобы остановить войну с Францией, выпустив (1712) серию памфлетов, сатирически описывающих вигов и вымышленного персонажа Джона Булла, который впоследствии стал символом Англии. Джон, писал Джон, был

честный, простой парень, холерик, дерзкий и очень непостоянного нрава…. Если ему льстить, то можно вести его за собой, как ребенка. Нрав Джона во многом зависел от воздуха; его настроение поднималось и падало вместе с погодными явлениями. Джон был быстр и прекрасно понимал свое дело; но ни один человек в мире не был более небрежен в ведении своих счетов и не был более обманут партнерами, подмастерьями или слугами. Этому способствовало то, что он был приятным компаньоном, любил бутылку и развлечения; по правде говоря, никто не содержал дом лучше, чем Джон, и не тратил свои деньги более щедро. 47

Что бы сказал сэр Уильям Темпл, если бы ему довелось оказаться в роли абзаца в главе, кульминацией которой является его секретарь? Возможно, он сказал бы, если бы его прекрасные манеры позволили, что историки пренебрегают им, потому что он не держал двух женщин на грани брака до смерти одной и истощения другой; что он не продавал свое перо министрам Тори из злобы на вигов и не макал его в кислоту против человечества; но спокойно служил своей стране в успешной дипломатии и, в век разврата и разнузданности, дал Англии неброский пример достойной семейной жизни. В течение семи лет он ухаживал за Дороти Осборн, чьи живые письма к нему стали частью английской литературы; 48 Она приняла его, несмотря на противодействие обеих семей; и он женился на ней после того, как приступ оспы уничтожил ее красоту. Он занялся политикой, но предпочитал дела, которые уводили его подальше от лихорадочного Лондона; он избегал «того трудоемкого, того нечестного, того пристального рабства, которое высмеивается под именем власти». 49 Он был одним из первых, кто предостерегал от территориальных амбиций Людовика XIV, и был главным архитектором Тройственного союза, который остановил французского короля в 1668 году. В 1674 и 1677 годах ему предлагали должность государственного секретаря, но он предпочел дипломатический пост в Гааге. Его дальновидные переговоры привели к браку Марии, дочери Якова II, с будущим Вильгельмом III, что сделало возможной «Славную революцию». В 1681 году он отошел от политики и стал заниматься учебой и писательством в Мур-Парке, своем поместье в Суррее. Свифт считал его холодным и сдержанным, но жена и сестра сэра Уильяма преклонялись перед ним как перед сердцем доброты и учтивости. Самое знаменитое из его эссе «О древнем и современном образовании» (1690) восхваляло древних и принижало современную науку и философию в самых зубах Ньютона, Гоббса, Спинозы, Лейбница и Локка. Бентли уличил его в знаменитой ошибке. Сэр Уильям удалился в свой сад и утешился Эпикуром. Мы еще встретимся с ним.

V. ЭВЕЛИН И ПЕПИС

Джон Ивлин соглашался с Темплом в том, что «там, где раздоры однажды вошли и укоренились в государстве, они считали безумием для хороших людей вмешиваться в государственные дела». 50 Когда надвигалась Гражданская война, он решил, что пришло время путешествовать. Он покинул Англию в июле 1641 года, но удар совести заставил его вернуться в октябре. Он присоединился к армии короля в Брентфорде как раз вовремя, чтобы принять участие в ее отступлении. После месяца службы он удалился в свое отцовское поместье в Воттоне в Суррее, а 11 ноября 1643 года снова отправился на континент. Он неторопливо путешествовал по Франции, Италии, Швейцарии, Голландии и снова по Франции. В Париже он женился на английской девушке. В течение времени он колебался между Францией и Англией; наконец, когда гражданская война закончилась, он вернулся на родину (6 февраля 1652 года). Он заплатил правительству Кромвеля, чтобы его оставили в покое. Он переписывался с изгнанным Карлом II, а в 1659 г. трудился на благо Реставрации. После того как Карл взошел на трон, Ивлин стал персоной грата при дворе, хотя и осуждал его безнравственность. Он занимал несколько незначительных государственных постов, но в основном предпочитал сажать деревья и писать тридцать книг в своем загородном доме. Он писал обо всем — от Лукреция до Саббатая Зеви. Его «Фумифугиум» не смог очистить воздух Лондона, но его «Сильва» (1664 г.) эффективно выступала за восстановление лесов Англии, и он подтолкнул правительство к посадке деревьев по всему Лондону, деревья которого сегодня являются его величайшей славой и восхищением. Его «Жизнь миссис Годолфин» — это идиллия о женских добродетелях на фоне буйства Реставрации.

С 1641 года, когда ему исполнился двадцать один год, по 3 февраля 1706 года, за двадцать четыре дня до смерти, он вел дневник, в котором записывал все, что видел и слышал в Англии или на континенте. Будучи человеком «высокого класса», он не мог позволить себе записывать такие грехи и интимные взгляды, которые привлекают нас в более длинном «Дневнике» Пеписа; но его описания европейских городов помогают нам увидеть колорит того времени. У него есть несколько ярких страниц, например, о перевале Симплон; 51 А иногда он открывает свое сердце в нежных отрывках, как, например, о смерти своего пятилетнего сына. Его дневник оставался неопубликованным до 1818 года.

Ссылки на Сэмюэля Пиписа привели к изучению шести томов, написанных стенографическим способом, которые Пипис завещал колледжу Магдалины в Кембридже. После трех лет труда 3012 страниц были расшифрованы; они были опубликованы в 1825 году в сокращенном и очищенном виде; теперь, все еще неполные, они заполняют четыре толстых тома. Благодаря им Пэпис стал одним из самых глубоко и ошибочно известных персонажей в истории. Вплотную — потому что его дневник, очевидно, предназначался только для посмертной публикации, если таковая состоится, и поэтому включал в себя подробности, многие из которых должны были оставаться в тайне при его жизни, а некоторые из них до сих пор «непечатаемы». Ошибочно, поскольку дневник охватывает менее десятилетия (с 1 января 1660 года по 31 мая 1669 года) жизни Пеписа и не дает адекватного отчета о его работе в Адмиралтействе — штаб-квартире английского флота, где он занимал все более и более важные посты с 1660 по 1689 год. Еще долго после его смерти его помнили и почитали там как способного и трудолюбивого администратора.

Его отец был лондонским портным, одним из тех младших сыновей дворян, которые занялись торговлей, потому что старший сын один унаследовал поместье. Сэмюэл поступил в Кембридж на стипендию и получил степени бакалавра и магистра без каких-либо скидок, кроме публичного выговора за то, что однажды «скандально перебрал с выпивкой», а также за написание романа «Любовь — обманщица», который он впоследствии уничтожил. В возрасте двадцати двух лет (1655) он женился на Элизабет Сен-Мишель, дочери гугенота. В 1658 году ему сделали операцию по удалению камня; операция прошла успешно, и впоследствии он с благодарностью отмечал ее годовщину каждый год.

Сэр Эдвард Монтагу, его дальний родственник, сделал его своим секретарем (1660), и Сэмюэл сопровождал его, когда Монтагу командовал флотом, вернувшим Карла из изгнания. Еще до окончания этого года Пэпис был назначен секретарем актов в военно-морском ведомстве. Он изучал военно-морские дела так усердно, как только позволяло его увлечение женщинами, а поскольку его начальники тоже были преданы этому древнему виду спорта, то вскоре он стал знать военно-морские подробности лучше, чем адмиралы (Монтагу и герцог Йоркский), которые зависели от его информации. Во время войны с голландцами (1665–67) он с заметной компетентностью руководил снабжением флота продовольствием, а во время чумы оставался на своем посту, когда большинство правительственных чиновников разбежались. Когда (1668) военно-морское ведомство подверглось нападкам в парламенте, Пэпису было поручено защищать его, и его трехчасовая речь в общине принесла ведомству незаслуженное оправдание. Затем Пепис составил для герцога Йоркского два документа, разоблачающих некомпетентность флотских служащих, и эти бумаги сыграли свою роль в реформировании флота. Он много работал, обычно вставая в 4 утра, 52 Но он следил за тем, чтобы его жалованье в 350 фунтов стерлингов в год дополнялось подарками, комиссионными и другими привилегиями, некоторые из которых сейчас можно назвать взятками, но в те любезные дни они считались законным дополнением. Его собственный начальник, лорд Монтагу, объяснил ему, что «богатым человека делает не жалованье в каком-либо месте, а возможность получать деньги, пока он там находится». 53

Все недостатки Пэписа раскрываются в дневнике с непритязательной и относительно полной откровенностью. Почему он вел его так честно, неясно. Он тщательно скрывал его при жизни, писал по собственной системе стенографии, используя 314 различных знаков, и не принял никаких мер для его посмертной публикации. По всей видимости, ему доставляло удовольствие так пересматривать свои повседневные дела, физиологические нарушения, супружеские ссоры, флирт и адюльтеры; тайно перечитывая записи, он мог испытывать такое же тайное удовлетворение, какое мы получаем, глядя на себя в зеркало. Он рассказывает, как жена подстригла ему волосы и «нашла у меня на голове и теле около двадцати вшей… больше, чем у меня было, я полагаю, за эти двадцать лет». 54 Он научился любить свою жену, но только после многих ссор, некоторые из которых «досаждали» ему «до кишок»; часто, по его собственным словам, он был груб с ней; в одном случае он «дернул ее за нос»; 55 В другой раз «я нанес ей такой удар по левому глазу, что бедняжка вскрикнула и испытала сильную боль, но дух ее был таков, что она пыталась укусить и поцарапать меня; но я, жеманничая с ней, заставил ее уйти, плача». 56 Он приложил припарку к ее глазу и отправился к любовнице. Он вернулся домой к ужину, затем вышел на улицу, нашел «жену Бэгвелла… и увел ее в пивную, и там я много с ней возился, а потом ушел к другой и пытался ее приласкать, но она не захотела, что меня и раздосадовало».

Удивительно, какой энергией обладал этот человек — каждые несколько месяцев новая любовь; он преследовал женщин, пока они не отталкивали его булавками. 57 Он признавался в «странном рабстве, в котором я нахожусь перед красотой». 58 В Вестминстерском аббатстве «я слушал проповедь и провел (да простит меня Бог) большую часть времени, глядя на миссис Батлер». 59 С особым вожделением, почти с величавостью, он смотрел на леди Каслмейн; увидев ее во дворце Уайтхолл, «я пресытился, глядя на нее». 60 Ему пришлось довольствоваться ее нижними юбками, висевшими на веревке; «мне было приятно смотреть на них»; 61 и «вернулся домой, чтобы поужинать и лечь в постель, воображая, что с большим удовольствием занимаюсь спортом с миссис Стюарт [леди Каслмейн]». 62 Но его вкус не ограничивался придворными красавицами. Соседка, миссис Диана, проходила мимо его двери; он затащил ее «в мой дом наверху, и там долго с ней болтал». 63 Он взял с собой в Ламбет миссис Лейн, но, «утомившись от ее общества», решил «никогда больше не делать этого, пока я жив». 64 Однажды жена застала его обнимающимся с девушкой; она пригрозила уйти от него; он успокоил ее клятвами и бросился к своей последней любовнице. Он соблазнил служанку своей жены, Дебору Уиллет; ему нравилось, когда она расчесывала ему волосы; но жена настигла его во время его исследований; он дал новые обеты; Дебора была уволена; Пепис навещал ее в рамках своей дневной работы.

Его вожделение продолжалось даже тогда, когда его зрение отказало. Его привычка читать и писать при свечах начала ухудшать зрение в 1664 году. Но в последующие критические годы он работал особенно усердно, несмотря на прогрессирующую болезнь. 31 мая 1669 года он сделал последнюю запись в своем дневнике:

Так закончилось все то, что я сомневаюсь, что когда-нибудь смогу сделать своими глазами в ведении своего журнала. Что бы из этого ни вышло, я должен воздержаться; и потому решил, что с этого времени его будут вести мои люди, и поэтому должен довольствоваться тем, что записываю не больше, чем нужно, чтобы они и весь мир знали; или, если будет что-то — а это не может быть много, теперь мои любовные похождения с Деборой прошли, и мои глаза мешают мне почти во всех других удовольствиях, — я должен стараться держать поле в моей книге открытым, чтобы добавлять, тут и там, стенографические заметки моей собственной рукой. И вот я предаюсь этому занятию, которое почти равносильно тому, чтобы увидеть, как я сойду в могилу; к этому и ко всем неудобствам, которые будут сопутствовать моему слепому существованию, добрый Бог меня приготовь!

Ему оставалось тридцать четыре года жизни. Он бережно ухаживал за тем, что осталось от его зрения, и так и не ослеп окончательно. Герцог и король предоставили ему длительный отпуск, после чего он вернулся к работе. В 1673 году он стал секретарем Адмиралтейства. Тем временем его жена стала католичкой. Когда в Англии разразился Папистский заговор, Пепис был арестован и отправлен в Тауэр (22 мая 1679 года) по подозрению в причастности к убийству Годфри. Он опроверг это обвинение и был освобожден после девяти месяцев заключения. Он оставался не у дел до 1684 года; затем его снова назначили секретарем Адмиралтейства, и он продолжил реформу военно-морского флота. Когда его хозяином стал Яков II, Пепис фактически возглавил военно-морскую администрацию. Но когда Яков бежал во Францию, Пепис снова был заключен в тюрьму. Вскоре его выпустили, и последние четырнадцать лет он прожил в отставке как «Нестор флота». Он умер 26 мая 1703 года в возрасте семидесяти лет, полный почестей и омытый грехами.

Многое в этом человеке было по душе. Мы уже отмечали его любовь к музыке. Он также занимался наукой, проводил опыты по физике, стал членом Королевского общества, был избран его президентом в 1684 году. Он был тщеславен как человек, брал взятки, бил своего слугу до боли в руке, 65 был жесток с женой и был явным плутом. Но сколько у него было королевских и герцогских примеров, куда более бесстыдных, чем он! И кто из нас мог бы иметь безупречную славу, если бы оставил столь честный дневник?

VI. ДЭНИЕЛ ДЕФО: 1659?-1731 ГГ

Одна из женщин, спасшихся от Пиписа, заслуживает здесь осторожного реверанса как мать романа эпохи Реставрации и первая англичанка, живущая своим пером. Афра Бэн была замечательна в десятке аспектов. Она родилась в Англии, воспитывалась в Южной Америке, вернулась в Англию в возрасте восемнадцати лет (1658), вышла замуж за лондонского купца голландского происхождения, произвела впечатление на Карла II своей проницательностью и остроумием, была послана на секретную службу в Нидерланды, выполнила свои миссии с мастерством, но ей так скудно платили, что она занялась писательством как средством поддержки. Она сочиняла комедии, столь же непристойные и успешные, как и все остальные. В 1678 году она опубликовала «Орооноко», историю негритянского «королевского раба» и его возлюбленной Имоинды. Это была оригинальная смесь реализма и романтики. Путь для Робинзона Крузо и романтического романа был открыт.

Дефо тоже жил своим пером, и оно было одним из самых универсальных в истории. Его отцом был Джеймс Фо, лондонский мясник, придерживавшийся твердой пресвитерианской доктрины. Ожидалось, что Дэниел станет проповедником, но он предпочел женитьбу, бизнес и политику. У него родилось семеро детей, он стал оптовым хозером, присоединился к армии Монмута во время восстания (1685) и к армии Вильгельма, свергнувшего Якова II. В 1692 году он обанкротился, задолжав 17 000 фунтов стерлингов; позже он почти полностью расплатился с кредиторами. Зарабатывая и теряя деньги, он выпускал памфлеты на самые разные темы, содержащие поразительное богатство оригинальных мыслей. Его «Эссе о проектах» (1698) содержало практические предложения, намного опередившие свое время, по банковскому делу, страхованию, дорогам, приютам для умалишенных, военным колледжам, высшему образованию для женщин. Он переехал в Тилбери, где стал секретарем, затем управляющим, а потом и владельцем фабрики по производству плитки. Представленный Вильгельму III, он был назначен на незначительный пост в правительстве и так энергично поддерживал военную политику короля, что его обвинили в том, что он больше голландец, чем англичанин. Он защищал себя в энергичной поэме «Истинно рожденный англичанин» (1701), напоминая англичанам, что вся нация имеет смешанное происхождение и кровь. Сам будучи диссентером, он выпустил в 1702 году анонимный трактат «Кратчайший путь с диссентерами», в котором, предвосхищая метод Свифта, заключающийся в стушевывании путем преувеличения, высмеивал англиканские преследования диссентеров, рекомендуя повесить каждого проповедующего диссентера, а каждого слушающего диссентера изгнать из Англии. Он был арестован (февраль 1703 года), оштрафован, заключен в тюрьму и приговорен к наказанию. В ноябре его освободили, но тем временем его плиточный бизнес пришел в упадок.

Человеком, который добился его освобождения, был Роберт Харли, государственный секретарь. Харли признал способности Дефо как журналиста; очевидно, он заключил с ним сделку за услуги его пера, и до конца правления Анны Дефо работал на правительство. Вскоре после освобождения он начал выпускать еженедельное четырехстраничное периодическое издание The Review, которое выходило до 1713 года и было почти полностью написано Дефо.

В 1704–5 гг. он проехал верхом по Англии как избирательный агент Харли; в это время он собирал данные для своего тура по Англии и Уэльсу. В 1706–7 годах он служил Харли и Годольфину в качестве шпиона в Шотландии. Его мощные памфлеты завоевали ему много читателей, но также и много врагов. Его снова арестовывали в 1713 и 1715 годах; и снова он добился освобождения, пообещав поставить свое перо на службу правительству.

Он был полон литературных приемов. В 1715 году он опубликовал трактаты, якобы написанные квакером, и в том же году «Войны Карла XII» в изложении «шотландского джентльмена на шведской службе». В 1717 году он опубликовал письма, якобы написанные турком, высмеивающие христианскую нетерпимость; в журнал, который хорошо назывался «Мист», он присылал материалы, подписанные вымышленными корреспондентами; редко он писал как Дефо. К мастерству пародирования он добавил обширные познания в географии, особенно Африки и Америки. Его, очевидно, очаровало «Новое кругосветное путешествие» Уильяма Дампира (1697). Во время одного из плаваний Дампира его галера «Чинк Портс» зашла на острова Хуан-Фернандес, расположенные примерно в четырехстах милях к западу от Чили. Шотландский мастер-парусник Александр Селькирк, поссорившись со своим капитаном, попросил оставить его на одном из трех островов с несколькими предметами первой необходимости. Он оставался там один в течение четырех лет, после чего его отвезли обратно в Англию. Он рассказал свою историю Ричарду Стилу, который опубликовал ее в «Англичанине» за 3 декабря 1713 года. Он также рассказал ее Дефо и утверждал, что передал Дефо письменный отчет о своем приключении в одиночестве. 66 Дефо превратил этот рассказ в литературу и в 1719 году опубликовал самый знаменитый из английских романов.

Книга «Жизнь и странные приключения Робинзона Крузо» поразила воображение всей Англии и разошлась четырьмя тиражами за четыре месяца. Это была новая концепция приключений и конфликтов — не человек против человека, не цивилизованный человек среди дикарей, а человек против природы, человек в одиночку, откровенно боясь, без посторонней помощи, пока не наступит «пятница», строит жизнь из природного сырья; это была история цивилизации в одном томе и с одним человеком. Многие читатели восприняли ее как историю, ведь редко какая история во всей литературе была рассказана с таким правдоподобием косвенных деталей. Обучение Дефо литературному обману вывело его из журналистики в искусство.

Теперь он жил в умеренном достатке в Лондоне, но не снижал своей беспрецедентной продуктивности. Продолжая рассылать памфлеты, он выпускал полноформатные книги, словно новеллы. В 1720 году он опубликовал «Серьезные размышления во время жизни и удивительных приключений Робинзона Крузо», «Жизнь и приключения миссис Дункан Кэмпбелл» (глухонемой фокусник), месяц спустя — «Мемуары кавалера», настолько добротные, что старший Питт принял их за историю, а еще через месяц — «Жизнь, приключения, пиратство знаменитого капитана Синглтона», содержащую удивительные предвосхищения открытий в Африке. В 1722 году он выпустил «Судьбы и несчастья Молль Фландерс», «Дневник чумного года», «Историю полковника Жака», «Религиозное ухаживание» и «Беспристрастную историю Петра Алексеевича, нынешнего царя Московии» — второе предвосхищение биографий Вольтера. Эти солидные тома задумывались как халтура, чтобы прокормить семью; но благодаря силе воображения и беглости стиля они стали литературой. В «Молле Фландерс» Дефо проник в разум и характер проститутки, заставил ее рассказать свою историю с очевидной откровенностью и правдоподобием и осмелился оставить ее процветающей «в добром сердце и здравии» в возрасте семидесяти лет. 67 Дневник чумного года» был настолько детально реалистичен и статистичен, что историки считают его равнозначным истории.

1724 год был не столь удивительным: Дефо опубликовал один из своих главных романов, «Счастливая хозяйка», известный теперь как «Роксана»; первый из двух томов, посвященных его путешествию по всему острову Великобритания; и «Жизнь Джона Шеппарда», якобы являющуюся рукописью, переданной Шеппардом другу незадолго до казни. Это была одна из нескольких кратких биографий, которые Дефо написал о знаменитых преступниках. Одна из этих биографий, The Highland Rogue (1724), была подготовлена для романа Скотта «Роб Рой»; другая, An Account of Jonathan Wild (1725), была подготовлена для Филдинга. Любая популярная тема чернила из колодца Дефо и фунты от его издателей: Политическая история дьявола (1726), Тайны магии (1720), Секреты невидимого мира открыты, или История и реальность явлений (1727–28). Добавьте к этому поэму в двенадцати книгах «Божественное право» (Jure Divino), защищающую естественные права каждого человека на жизнь, свободу и стремление к счастью. Среди стольких снисходительных поклонов популярным вкусам и причудам были и честные вклады в серьезную мысль: так, в «Полном английском торговце» (1725–27), «Плане английской торговли» (1728) и незаконченном «Полном английском джентльмене» он предлагал полезную информацию и практические советы, не всегда ориентированные на евангельскую мораль.

Мы не можем рекомендовать его литературную мораль, но мы можем восхититься его промышленностью. Вероятно, со времен 150 детей Рамсеса II история не знала такого вундеркинда по части потомства. Единственное, что невероятно в Дефо, — это то, что он написал все то, что написал. Ибо мы также удивляемся качеству ума Дефо, в котором воображение и память, запряженные в тяжелый труд, породили самые правдоподобные нереальности в литературе. Мы признаем гений и мужество человека, который при такой массе и спешке работы смог сохранить столь высокий уровень материи и стиля. Во всех его 210 томах (если говорить понаслышке) нет ни одной скучной страницы; а там, где Дефо скучен, он делает это намеренно, чтобы придать правдоподобие своему рассказу. Никто не превзошел его в прямом и простом повествовании, убедительно естественном. Здесь его поспешность была его удачей: у него не было времени на украшения; его журналистская подготовка и склонность заставляли его быть кратким и ясным. Он был, безусловно, величайшим журналистом своего времени, хотя в это число входили и Стил, и Аддисон, и Свифт; его «Обозрение» вспахало борозду, в которую «Зритель» посадил более вкусные семена. Этого было достаточно; но добавьте к этому космическую и живую популярность «Робинзона Крузо» и то влияние, которое он оказал на приключенческие романы, даже на столь разные по мотивам истории, как «Путешествия…» Лемюэля Гулливера. Если не считать автора этого блестящего обвинительного акта против человечества, Дефо был величайшим гением английской литературы в ту богатую эпоху.

VII. СТИЛ И АДДИСОН

«Дик» Стил, как никто другой, знаменует собой литературный переход от Реставрации к королеве Анне. Его юность обладала всеми качествами ройстера эпохи Реставрации: родился в Дублине, сын нотариуса; получил образование в школе Чартерхаус и Оксфорде; впечатлительный, возбудимый, щедрый; вместо получения диплома поступил на службу в правительственную армию в Ирландии. Он пил как решето, дрался на дуэли и едва не убил своего противника. Этот опыт отрезвил его на короткое время; он начал кампанию против дуэлей и написал эссе «Христианский герой» (1701), в котором утверждал, что человек может быть джентльменом, оставаясь христианином. Он описал развращенность эпохи, призвал своих читателей вернуться к Библии как источнику истинной веры и чистой морали и призвал мужчин уважать очарование и целомудрие женщин.

Сейчас ему было двадцать девять лет. Обнаружив, что даже представители среднего класса, к которому он принадлежал, смотрят на него как на утомительного проповедника, он решил изложить свою мысль в пьесах. Он приветствовал осуждение театральной непристойности Джереми Кольером и в череде комедий отстаивал добродетель и решительно наказывал злодеев. Эти постановки были неудачными. В них было несколько живых сцен и остроумия, но зрители скептически относились к его обличениям и требовали развлечений любой ценой, лишь бы не нарушать десять заповедей; а тех солидных лондонцев, которые могли бы поддержать его чувства, редко можно было увидеть в театре. Как достучаться до этих людей?

Он решил попробовать средство массовой информации, которое могло бы найти их в кофейнях. 12 апреля 1709 года, взяв листок из «Обзора» Дефо, он выпустил первый номер выходящего раз в три недели периодического издания «Татлер», редактируя его и написав большую часть под псевдонимом Айзек Бикерстафф. Он нацелил его на кофейни, объявив:

Все рассказы о галантности, удовольствиях и развлечениях должны быть под статьей [датированы] шоколадного дома Уайта; поэзия — под статьей кофейни Уилла; обучение — под названием «Гречанка»; иностранные и внутренние новости вы будете получать из кофейни Сент-Джеймса; а все остальное, что я буду предлагать по любому вопросу, будет датироваться из моей собственной квартиры.

Это была продуманная схема: она вызывала интерес у завсегдатаев кофейни, черпала новости и темы из обсуждений, которые там велись, и позволяла Стилу высказывать свои взгляды без перерыва и споров. Так, в номере 25 (7 июня 1709 года) он рассказал о получении письма «от молодой леди… в котором она сетует на несчастье… своего любовника, недавно раненного на дуэли»; и далее он показал абсурдность обычая, по которому оскорбленный джентльмен должен пригласить обидчика добавить убийство к оскорблению; ведь что означает вызов, кроме как:

«Сэр, ваше необычное поведение прошлой ночью и вольность, которую вы позволили себе со мной, заставляют меня сегодня утром передать вам это, чтобы сказать, что, поскольку вы — невоспитанный щенок, я встречу вас в Гайд-парке через час. Я хочу, чтобы вы пришли с пистолетом в руке…и попытались бы прострелить мне голову, чтобы научить вас хорошим манерам».

Здесь звучал голос среднего класса, смеявшегося над аристократией; и именно средний класс заполнял кофейни.

В дальнейших очерках Стил высмеивал аристократическую роскошь, экспрессивные выражения, жеманство, украшения и одежду. Он умолял женщин одеваться просто и избегать украшений: «Скопление бриллиантов на груди не может добавить красоты прекрасной груди из слоновой кости, которая ее поддерживает». 68 Его нежность к женщинам соперничала с его любовью к алкоголю. Он настаивал на том, что они обладают умом, а также фактурой, но больше всего он превозносил их скромность и чистоту — качества, не признанные в комедии Реставрации. Об одной женщине он сказал, что «любить ее было либеральным образованием», что Теккерей считал «самым лучшим комплиментом женщине, который, возможно, когда-либо был предложен». 69 Стил с умилением описывал радости семейной жизни, приятный топот детских ножек, благодарность мужа к стареющей жене:

Каждый день она доставляет мне удовольствие, превосходящее то, что я познал, обладая ее красотой, когда был в расцвете сил. Каждый миг ее жизни приносит мне новые примеры ее благосклонности к моим наклонностям и ее благоразумия в отношении моей судьбы. Ее лицо кажется мне гораздо красивее, чем тогда, когда я впервые увидел его; нет ни одной черты, которую я не мог бы отследить с того самого момента, когда она была вызвана беспокойством о моем благополучии и интересах. Любовь к жене настолько выше праздной страсти, которую обычно называют этим именем, насколько громкий смех шутов уступает элегантному веселью джентльменов». 70

Когда Стил писал эти строки, он был дважды женат. Его письма ко второй жене — образцы преданности, хотя вскоре в них появляются оправдания, что он не пришел домой к ужину. Ему не удалось стать хорошим буржуа, которого он считал образцом жизни. Он слишком много пил, слишком много тратил, слишком много брал в долг. Он ходил по боковым улицам, чтобы избежать друзей, которые одолжили ему денег; он скрывался, чтобы ускользнуть от кредиторов; в конце концов его посадили в тюрьму за долги. Читатели The Tatler противопоставляли его проповеди и практику. Джон Деннис опубликовал нелицеприятную сатиру на настроения Стила. Подписчики отпали, и 2 января 1711 года «Татлер» прекратил свое существование. Его место в истории английской литературы сохраняется, ведь на его страницах начала выражаться новая мораль, короткий рассказ принял современную форму, а Аддисон развил — как в «Зрителе» он доведет до совершенства — современное эссе.

Эддисон и Стил, родившиеся в 1672 году, были друзьями еще со времен совместного обучения в школе Чартерхаус. Отец Джозефа был англиканским священником, который сделал ему прививку благочестия, противостоящую всем инфекциям Реставрации. В Оксфорде его знания латыни принесли ему стипендию. В двадцать два года его таланты настолько впечатлили Галифакса, что граф убедил главу Магдаленского колледжа перевести юношу из министерства на службу правительству. «Меня называют врагом Церкви, — говорил Галифакс, — но я никогда не причиню ей другого вреда, кроме как уберегу от нее мистера Аддисона». 71 Поскольку вундеркинд в латыни был лишен французского языка, а знание французского требовалось от дипломатов, Галифакс добился для него ежегодной пенсии в триста фунтов, чтобы финансировать пребывание на континенте. В течение двух лет Аддисон неторопливо бродил по Франции, Италии и Швейцарии.

Пока он находился в Женеве, воцарение Анны сместило его друзей с поста и лишило его пенсии. Ограничившись собственными скудными доходами, он устроился воспитателем к молодому английскому путешественнику и вместе с ним объехал Швейцарию, Германию и Соединенные Провинции. Покончив с этим занятием, он вернулся в Лондон (1703) и некоторое время жил в благородной бедности. Но он был магнитом для удачи. Когда Мальборо выиграл битву при Бленхейме (13 августа 1704 года), Годольфин, лорд-казначей, искал человека, который мог бы отпраздновать победу в стихах. Галифакс порекомендовал Аддисона; ученый откликнулся звучной поэмой «Кампания»; она была опубликована в тот самый день, когда Мальборо с триумфом въехал в столицу, и ее успех помог примирить Англию с продолжением войны. Это был наивысший поэтический полет Эддисона, которому Джордж Вашингтон отдал предпочтение перед всеми остальными стихотворениями. Прослушайте знаменитые строки:

Но, о моя Муза! Какие числа ты найдешь

Под пение яростных войск в битве?

Кажется, я слышу бурные звуки барабана.

Крики победителя и предсмертные стоны сбивают с толку;

Грозные пушечные залпы разрывают небо,

И грянет гром битвы.

Именно тогда была доказана могучая душа великого Мальборо,

То, что в шоке от зарядки хозяева не шелохнулись,

Среди смятения, ужаса и отчаяния,

Осмотрел все страшные сцены войны:

В спокойных размышлениях осмотрел поле смерти,

Теряющим сознание эскадронам была послана своевременная помощь,

Вдохновил отбитые батальоны вступить в бой,

И подсказал сомнительной битве, где бушевать.

И когда ангел, по божественному повелению,

С нарастающими бурями сотрясает виновную землю.

(Такие, как в недавние времена, когда по бледной Британии проходили),

Спокойно и безмятежно он управляет яростным взрывом;

И, довольный, приказал Всевышнему исполнить приказ,

Скачет в вихре и управляет бурей.

Эта последняя строчка и ангельское уподобление благополучно вернули Аддисона на государственное жалованье, где он оставался в течение следующих десяти лет. В 1705 году он был назначен апелляционным комиссаром, заменив Джона Локка; в 1706 году — заместителем государственного секретаря; в 1707 году был прикомандирован к миссии Галифакса в Ганновер, которая готовила восшествие этого дома на английский престол; в 1708 году занял место в парламенте и, в силу своих должностей, занимал его до самой смерти; в 1709 году стал главным секретарем лорда-лейтенанта Ирландии. В 1711 году он стал достаточно состоятельным, чтобы купить поместье стоимостью десять тысяч фунтов стерлингов недалеко от Рагби.

В своем процветании он не забывал о Стиле. Он укорял его в грехах, добился для него места в правительстве, одалживал ему значительные суммы и в одном случае подал на него в суд с требованием вернуть долг. 72 Когда появился анонимный «Татлер», он заметил в нем замечание о Вергилии, которое сделал Стилу; в «Исааке Бикерстаффе» он узнал своего высокородного и безбедного друга; вскоре он стал вносить свой вклад в этот журнал. В 1710 году «виги» пали, Стил потерял свой правительственный пост, а Аддисон — все свои должности, кроме комиссара по апелляциям. Tatler встретил новый год прекращением своего существования. Стил и Эддисон объединили свои несчастья и надежды и 1 марта 1711 года выпустили первый номер самого известного периодического издания в истории английской литературы.

The Spectator выходил ежедневно, кроме воскресенья, в виде сложенного листа в четыре или шесть страниц. Вместо того чтобы датировать статьи из разных центров, анонимный редактор придумал воображаемый клуб, члены которого представляли бы различные слои английского мира: Сэр Роджер де Коверли — английский деревенский джентльмен; сэр Эндрю Фрипорт — торговый класс; капитан Часовой — армия; Уилл Хоникомб — человек моды; юрист Внутреннего храма — мир образования; и сам мистер Спектейтор, который объединяет все их взгляды в духе доброжелательного юмора и остроумной вежливости, благодаря которым он вошел в дома и сердца англичан. В первом номере «Зритель» описал себя и заставил клубы и кофейни гадать о его личности.

Последние годы жизни я провел в этом городе, где меня часто можно увидеть в большинстве общественных мест, хотя среди моих избранных друзей не больше полудюжины тех, кто меня знает; о них я расскажу подробнее в следующей статье. Нет ни одного общедоступного места, где бы я не появлялся; иногда меня видят в кругу политиков у Уилла, и я с большим вниманием слушаю рассказы, которые ведутся в этих круглых аудиториях. Иногда я курю трубку в «Чайлдз» и, хотя, казалось бы, не обращаю внимания ни на что, кроме почтальона, подслушиваю разговоры за каждым столиком в зале. По воскресным вечерам я появляюсь в кофейне Сент-Джеймс и иногда присоединяюсь к небольшому комитету по политике во внутренней комнате, как один, который приходит туда, чтобы слушать и совершенствоваться. Мое лицо также очень хорошо известно в «Гречанке», «Кокосовом дереве» и в театрах Друри-лейн и Хей-маркет. Вот уже более десяти лет меня принимают за торговца на бирже, а в собрании биржевиков у Джонатана я иногда выдаю себя за еврея. Короче говоря, где бы я ни увидел скопление людей, я всегда смешиваюсь с ними, хотя никогда не раскрываю рта, кроме как в своем собственном клубе.

Таким образом, я живу в мире скорее как наблюдатель за человечеством, чем как один из его представителей, благодаря чему я сделал себя умозрительным государственным деятелем, солдатом, торговцем и ремесленником, никогда не занимаясь практической частью жизни. Я очень хорошо разбираюсь в теории мужа или отца и могу разглядеть ошибки в экономике, бизнесе и развлечениях других людей лучше, чем те, кто ими занимается; как сторонние наблюдатели обнаруживают пятна, которые, как правило, ускользают от тех, кто участвует в игре. Я никогда не поддерживал ни одну из партий с помощью насилия и намерен соблюдать точный нейтралитет между вигами и тори, если только меня не заставят заявить о себе враждебные действия одной из сторон. Короче говоря, во все периоды своей жизни я вел себя как созерцатель, и именно этот характер я намерен сохранить в этой газете.

По мере развития предприятия The Spectator смешивал светские сплетни, исследования нравов и характеров с литературной критикой и театральными рецензиями. Аддисон написал серию эссе о Мильтоне, в которых он поразил Англию, поставив «Потерянный рай» выше «Илиады» и «Энеиды». Дискуссии избегали политики, как ведущей к вражде и превратностям, но они подчеркивали — и Аддисон охотно присоединился к этому — призыв Стила к нравственной реформе. Нечто от пуританского духа, наказанного невзгодами, вернулось в ответ на реакцию Реставрации; но теперь это была не затянувшаяся теологическая озабоченность сатаной и проклятием, а призыв к умеренности и порядочности, подбадриваемый оптимизмом и сдобренный остроумием. Так начался номер 10:

С большим удовлетворением я слышу, как этот великий город день за днем интересуется этими моими газетами и принимает мои утренние лекции со все большей серьезностью и вниманием. Мой издатель сообщает мне, что уже три тысячи из них распространяются каждый день: так что, если я допускаю двадцать читателей для каждой газеты, что я считаю скромным подсчетом, я могу рассчитывать примерно на три десятка тысяч учеников в Лондоне и Вестминстере, которые, я надеюсь, позаботятся о том, чтобы выделиться из бездумного стада своих невежественных и невнимательных собратьев. Раз уж я собрал себе такую большую аудиторию, я не пожалею усилий, чтобы сделать их обучение приятным, а развлечение полезным. По этой причине я буду стараться оживлять мораль остроумием, а остроумие — моралью, чтобы мои читатели могли, если возможно, обоими способами найти свой счет в спекуляциях дня. А для того, чтобы их добродетель и благоразумие не были короткими, преходящими, прерывистыми пусками мысли, я решил освежать их память изо дня в день, пока не выведу их из того отчаянного состояния порока и глупости, в которое впал век. Ум, пролежавший без дела всего один день, прорастает глупостями, которые можно убить только постоянной и усердной культурой. О Сократе говорили, что он спустил философию с небес, чтобы она поселилась среди людей; и я буду честолюбив, если обо мне скажут, что я вывел философию из шкафов и библиотек, школ и колледжей, чтобы она поселилась в клубах и собраниях, за чайными столами и в кофейнях.

Поэтому я бы очень рекомендовал эти мои рассуждения всем благовоспитанным семьям, которые каждое утро выделяют час для чая с хлебом и маслом, и настоятельно советовал бы им для их блага заказать эту газету, чтобы ее подавали в пунктуальном порядке и рассматривали как часть чайного инвентаря.

The Spectator обращался как к женщинам, так и к мужчинам, предлагал разобраться с вопросами любви и секса, а также заставить «ложь в любви предстать в более черном свете, чем… неверность в дружбе или злодейство в бизнесе». 73 «Я буду считать величайшей славой своей работы, — писал «Наблюдатель», — если среди разумных женщин эта газета станет предметом разговоров за чайным столом». 74 Письма приглашались и печатались, и Стил выпустил серию любовных посланий, некоторые из которых были написаны им самим своим дамам, а некоторые придуманы редакторами в вполне современном стиле. Журнал соединял религию с любовью и давал гениальное богословие поколению, начинавшему задумываться о том, как упадок религиозной веры в высших классах отразился на морали. Он советовал науке заниматься своим делом и оставить в покое Церковь как мудрого и опытного хранителя морали; права чувства и потребности порядка находятся за пределами понимания индивидуального разума, который всегда находится в подростковом возрасте. Для нравственности и счастья лучше смиренно принять старую религию, посещать ее службы, соблюдать ее святые дни и способствовать установлению в каждом приходе благотворной атмосферы тихой и благоговейной субботы.

Меня всегда очень радует деревенское воскресенье, и я думаю, что если бы соблюдение седьмого дня было только человеческим институтом, то это был бы лучший метод, который можно было бы придумать для облагораживания и цивилизации человечества. Уверен, что деревенские жители вскоре превратились бы в дикарей и варваров, если бы не столь частые возвращения установленного времени, когда вся деревня собирается вместе с лучшими лицами и в самых чистых одеждах, чтобы поговорить друг с другом на безразличные темы, услышать объяснение своих обязанностей и объединиться в поклонении Верховному Существу. Воскресенье очищает от ржавчины всю неделю, не только освежая в их умах представления о религии, но и приводя оба пола в наиболее приятный вид. 75

Теперь литература, которая в течение сорока лет служила разврату, перешла на сторону морали и веры; The Spectator участвовал в революции манер и стиля, которая в царствование Анны на столетие опередила средневикторианский дух, сделав респектабельность респектабельной и изменив английское представление о джентльмене с титулованного бабника на благовоспитанного гражданина. Добродетели среднего класса нашли в «Зрителе» урбанистическую и полированную защиту. Благоразумие и бережливость были ценнее для общества, чем кружева и остроумие; купцы были послами цивилизации в отсталых народах, а прибыль от торговли и промышленности — опорой государства.

В течение года The Spectator пользовался успехом, не имеющим аналогов в английской журналистике. Его тираж был невелик и редко превышал четыре тысячи экземпляров, но его влияние было огромным. Ежегодно продавалось около девяти тысяч экземпляров его переплетенных томов, 76 Как будто Англия уже признала его литературой. Но со временем новизна улетучилась, персонажи «клуба» стали повторяться, пыл утомленных авторов иссяк, их проповеди стали утомительными, тираж сократился. Гербовый налог 1712 года увеличил расходы сверх доходов, и 16 декабря 1712 года «Зритель» перестал существовать. Стил возобновил борьбу с The Guardian, а Аддисон возродил The Spectator в 1714 году. Оба журнала просуществовали недолго, так как к тому времени Аддисон стал успешным драматургом и был восстановлен в должности и вознаграждении в правительстве.

14 апреля 1713 года в театре Друри-Лейн была поставлена пьеса Аддисона «Катон». Его друг Поуп написал для него пролог, пестрящий эпиграммами на Папу и отягощенный бычьим патриотизмом. Стил постарался заполнить зал ярыми вигами; ему это не совсем удалось, но тори присоединились к вигам, аплодируя последнему выступлению Катона за римскую свободу (46 год до н. э.), а торийский «Экзаминер» соперничал с «Гардиан» Стила в экстатических похвалах. Целый месяц трагедия разыгрывалась перед переполненной аудиторией. «Катон, — сказал Поуп, — был не столько чудом Рима в его дни, сколько Британии в наши». 77 На континенте «Катон» был признан лучшей трагической драмой на английском языке. Вольтер восхищался его приверженностью единству и удивлялся, что Англия может терпеть Шекспира, увидев пьесу Аддисона. 78 Сегодня критики называют ее бессодержательной декламацией, но один читатель обнаружил, что его внимание до конца удерживает хорошо построенный сюжет и любовная история, умело интегрированная в большую войну.

Аддисон был теперь настолько популярен, что «я полагаю, — говорил Свифт, — если бы он вздумал стать королем, ему вряд ли бы отказали». 79 Но Аддисон, всегда являвший собой образец умеренности, довольствовался тем, что был назначен секретарем правительства, затем главным секретарем по делам Ирландии, затем лордом-комиссаром по торговле. Он был persona gratissima в клубах, поскольку крепкие напитки не позволяли ему быть «безупречным чудовищем, которого не любит мир». В довершение своей славы он женился (1716) на графине и жил с гордой дамой в Холланд-Хаусе в Лондоне. В 1717 году он снова стал государственным секретарем; но его компетентность была поставлена под сомнение, и он вскоре ушел в отставку, получив пенсию в размере 1500 фунтов стерлингов в год. Несмотря на свое терпение и хорошие манеры, он вступал в ссоры со своими друзьями, в том числе со Стилом и Поупом, которые сатирически называли его ханжой, склонным к «слабой похвале», и…

Как Катон, дайте его маленькому сенату законы,

И сидеть, внимая своим аплодисментам. 80

Стил закончил свою жизнь менее величественно. В 1713 году он был избран в парламент, но торийское большинство изгнало его по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Триумф вигов годом позже утешил его несколькими прибыльными местами в администрации, и на некоторое время его доходы сравнялись с расходами. Затем его долги победили, кредиторы преследовали его, и он удалился в поместье жены в Уэльсе. Там он и умер, 1 сентября 1729 года, через десять лет после своего соавтора. Вместе, Стил с его оригинальностью и живостью, Эддисон с отточенным артистизмом, они подняли короткий рассказ и эссе до нового совершенства, участвовали в моральном возрождении эпохи и задали тон и формы английской литературы на целое столетие — за исключением самого сильного и горького гения века.

VIII: ДЖОНАТАН СВИФТ: 1667–1745

Свифт был на пять лет старше Стила и Аддисона, но он пережил первого на шестнадцать, второго — на двадцать шесть лет и служил живым огнем, перетекавшим из века в век, от Драйдена до Поупа. Он никогда не мог простить своего рождения в Дублине, что оказалось раздражающим препятствием в Англии; и было жестоко, что его отец, управляющий Королевскими трактирами в Дублине, умер до появления Джонатана на свет. Ребенка отдали на воспитание кормилице; та увезла его в Англию и вернула матери только в три года. Эти приключения, возможно, породили в мальчике чувство сиротской незащищенности. Оно, должно быть, усугубилось после того, как его передали дяде, который вскоре отдал его в возрасте шести лет в школу-интернат в Килкенни. В пятнадцать лет его отправили в Тринити-колледж в Дублине, где он пробыл семь лет. Он едва справлялся с учебой, особенно небрежно относясь к теологии. Он часто провинился, его часто наказывали, и он дошел до крайней нищеты, когда дядя, который оплачивал его расходы, потерпел окончательное фиаско и душевный крах (1688). После смерти дяди (1689) и во время восстания в Ирландии против Якова II Джонатан бежал в Англию к своей матери, которая жила в Лестере на двадцать фунтов в год. Несмотря на долгую разлуку, они неплохо ладили; он научился любить ее и время от времени навещал до самой ее смерти (1710).

В конце 1689 года он устроился секретарем к сэру Уильяму Темплу в Мур-Парк за двадцать фунтов в год и питание. Темпл был тогда на пике своей карьеры, другом и советником королей; мы не должны порицать его за то, что он не смог распознать гений в двадцатидвухлетнем юноше, который пришел к нему с некоторыми знаниями латыни и греческого, а также ирландским говором и скрытой неуверенностью в относительных функциях ножей и вилок. 81 Свифт сидел с высшими слугами за хозяйским столом, 82 но хозяин всегда держался на расстоянии. Тем не менее Темпл был добр. В 1692 году он отправил Свифта в Оксфорд, чтобы тот получил степень магистра; он также рекомендовал его Вильгельму III, но безрезультатно.

Тем временем Джонатан сочинял куплеты. Он показал некоторые из них Драйдену, который сказал ему: «Кузен Свифт, ты никогда не станешь поэтом» — предсказание, точность которого юноша не смог оценить. В 1694 году Свифт покинул Темпл с рекомендацией от своего учителя; он вернулся в Ирландию, был рукоположен в англиканские священники (1695) и получил небольшой приход в Килруте, недалеко от Белфаста. В Белфасте он влюбился в Джейн Уоринг, которую называл Вариной; он предложил жениться, но она отложила это предложение до тех пор, пока время не улучшит ее здоровье и его доход. Не выдержав скучной изоляции сельского прихода, он в 1696 году бежал из Килрута, вернулся в Темпл и оставался на службе у сэра Уильяма до самой его смерти.

В первый год пребывания в Мур-Парке Свифт познакомился с Эстер Джонсон, которая стала его «Стеллой». Некоторые сплетники считали ее результатом редкой импульсивности сэра Уильяма; скорее всего, она была дочерью лондонского купца, вдова которого поступила на службу к леди Темпл. Когда Свифт впервые увидел ее, она была девочкой восьми лет, очаровательной, как все девочки восьми лет, но слишком юной, чтобы пробудить в нем любовное волнение. Однако теперь ей было пятнадцать, и Свифт, которому исполнилось двадцать девять, вскоре обнаружил, что, будучи ее воспитателем, она обладает чарами, способными разбудить дикую грудь священника, но изголодавшуюся. Черные, сияющие глаза, вороные волосы, пышная грудь, «грациозность, несколько превышающая человеческую, в каждом движении, слове и действии» (так он позже описал ее), и «каждая черта ее лица в совершенстве». 83-Как могла эта Элоиза избежать пробуждения Абеляра?

Темпл, умирая (1699), оставил тысячу фунтов Эстер, тысячу — Свифту. После тщетных надежд на правительственную работу Свифт принял приглашение стать капелланом и секретарем графа Беркли, только что назначенного лордом-судьей в Ирландии. Он исполнял обязанности секретаря во время поездки в Дублин, но там его уволили. Он попросился в деканат Дерри, который становился вакантным, но новый секретарь за взятку в тысячу фунтов отдал это место другому кандидату. Свифт в лицо осудил графа и секретаря, назвав их «парой негодяев». Они успокоили его, предоставив ему ректорство в Ларакоре, деревне в двадцати милях от Дублина, с прихожанами из пятнадцати человек. На данный момент (1700 год) доход Свифта составлял 230 фунтов стерлингов, которых, по мнению Джейн Уоринг, вполне хватало для женитьбы. Однако она была на четыре года старше, чем когда он сделал ей предложение, а тем временем он обнаружил Эстер. Он написал Джейн, что если она согласится получить достаточное образование, чтобы стать подходящей компаньонкой в его доме, если она пообещает принять все его симпатии и антипатии и успокоить его нездоровье, то он возьмет ее, не интересуясь ни ее внешностью, ни доходами. 84 Роман закончился.

Одинокий в Ларакоре, Свифт часто наведывался в Дублин. Там в 1701 году он получил степень доктора богословия. Позже в том же году он пригласил Эстер Джонсон и ее компаньонку, миссис Роберт Дингли, приехать и жить в Ларакоре. Они приехали, сняли жилье рядом с ним, а во время его отлучек в Англию занимали квартиру, которую он снимал в Дублине. «Стелла ждала, что он женится на ней, но он заставил ее ждать пятнадцать лет. Она приняла свое положение безропотно, но сила его характера и острота интеллекта загипнотизировали ее до конца.

Качество его ума тревожно проявилось, когда в 1704 году он опубликовал в одном томе «Битву книг» и «Сказку о бадье». Первая — это краткий и незначительный вклад в спор об относительных достоинствах древней и современной литературы, а «Сказка о бадье» — крупное изложение религиозной, или иррелигиозной, философии Свифта. Перечитывая это произведение в более позднем возрасте, он восклицал: «Боже правый! Каким гением я был, когда писал эту книгу!» 85 Он так любил эту книгу, что в последующих изданиях приласкал ее пятьюдесятью страницами бессмыслицы в виде предисловий и извинений. Он гордился своей полной оригинальностью; и хотя церковь уже давно говорила о христианстве как о некогда «бесшовном одеянии Христа», разорванном на куски Реформацией, никто — меньше всего Карлайль из «Сартора Резартуса» — не оспаривал беспрецедентную силу, с которой Свифт свел все философии и религии к различным одеждам, используемым для того, чтобы одеть наше дрожащее невежество или скрыть наши обнаженные желания.

Что такое сам человек, как не микропальто, или, скорее, полный комплект одежды со всеми прибамбасами?. Разве религия — это не плащ, честность — пара башмаков, износившихся в грязи, самолюбие — сюртук, тщеславие — рубашка, а совесть — бриджи, которые, хотя и служат прикрытием для разврата, так же как и для гнусностей, легко спускаются для обслуживания того и другого? Если определенные горностаи и меха располагаются в определенном месте, мы называем их судьей; так же и сочетание газона и черного атласа мы называем епископом. 86

Аллегория одежды выполнена с тщательностью и изяществом. Питер (католицизм), Мартин (лютеранство и англиканство) и Джек (кальвинизм) получили от умирающего отца три новых и одинаковых плаща (Библии) и завещание, предписывающее им носить их и запрещающее изменять, дополнять или убавлять в них хотя бы одну нитку. Сыновья влюбляются в трех дам: герцогиню д'Аржан (богатство), мадам де Гранд Титр (честолюбие) и графиню д'Оргуэй (гордость). Чтобы понравиться этим дамам, братья вносят определенные изменения в унаследованные ими плащи, а когда эти изменения, казалось бы, противоречат завещанию отца, они переосмысливают его с помощью научной экзегезы. Петр пожелал добавить немного серебряной бахромы (папская роскошь); с легкостью было доказано, что слово «бахрома» в завещании означает палки для метлы; поэтому Петр принял серебряную бахрому, но отказал себе в палках для метлы (колдовство?). Протестанты были в восторге от того, что острие сатиры обрушилось на Петра: на его покупку огромного континента (чистилища), который он продавал разными частями (индульгенциями) снова и снова; на его суверенные и обычно безболезненные средства (епитимьи) от червей (грызущих совесть) — например, «ничего не есть после ужина в течение трех ночей…..и ни в коем случае не ломать ветер с двух концов вместе без явного повода»; 87 об изобретении «кабинета шепота» (исповедальни) «для общественного блага и облегчения всех тех, кто ипохондричен или страдает коликами»; о «страховой конторе» (больше индульгенций); о «знаменитом универсальном [католическом] огурце» (святой воде) как о средстве, предотвращающем порчу. Обогащенный этими мудрыми ухищрениями, Петр выставляет себя представителем Бога. Он нахлобучивает на голову три шляпы с высокими венцами, держит в руке удочку, а когда кто-нибудь хочет пожать ему руку, он, «как воспитанный спаниель», предлагает ему свою лапу. 88 Он приглашает братьев на ужин, не дает им ничего, кроме хлеба, уверяет, что это не хлеб, а мясо, и опровергает их возражения: «Чтобы убедить вас в том, какие вы слепые, положительные, невежественные, своевольные щенки, я воспользуюсь лишь этим простым аргументом. Клянусь Богом, это настоящая, хорошая, натуральная баранина, как и любая другая на Лиденхоллском рынке, и Богом же вас обоих ждет вечная каторга, если вы предложите поверить в обратное». 89 Братья бунтуют, делают «подлинные копии» завещания (перевод Библии на русский язык) и обличают Петра как самозванца, после чего он «выгнал их за дверь и никогда не пускал под свой кров с того дня и до сего». 90 Вскоре после этого братья ссорятся из-за того, сколько из унаследованных ими плащей они могут выбросить или изменить. Мартин, после первого гнева, решает проявить умеренность и вспоминает, что Питер — его брат; Джек же разрывает плащ в клочья (кальвинистские секты) и впадает в приступы безумия и рвения. Далее Свифт описывает странные действия ветра (вдохновения) у «эолистов» (кальвинистских проповедников); и много смешного — в некоторых случаях совершенно непечатного — в их гнусавой речи, теориях предопределения и идолопоклонстве перед словом Писания. 91

До сих пор собственное вероисповедание автора, англиканство, оставалось лишь с незначительными шрамами. Но по ходу повествования Свифт, меняя плащи на ветры, сводит к пароходным заблуждениям не только теологию диссидентов, но и все религии и философии:

Если мы рассмотрим величайшие деяния, совершенные в мире…, которые являются создание новых империй путем завоевания, продвижение и прогресс новых схем в философии, и создание, а также распространение, новые религии, мы обнаружим, что авторы всех их были люди, чьи естественные причины допускали большие революции, от их диеты, их образование, преобладание определенного нрава, а также особое влияние воздуха и климата… Ибо человеческое понимание, сидящее в мозгу, должно волноваться и распространяться испарениями, восходящими от низших способностей, чтобы орошать изобретения и делать их плодотворными». 92

Свифт в непередаваемых физиологических подробностях приводит, как ему казалось, прекрасный пример того, как внутренние секреции порождают могучие идеи, даже «Великий замысел» Генриха IV: французского короля вдохновила на войну с Габсбургами мысль захватить по дороге женщину (Шарлотту де Монморанси), чья красота возбудила в нем различные соки, «которые поднялись к мозгу». 93 Так же было и с великими философами, которых современники справедливо считали «выжившими из ума».

Такими были Эпикур, Диоген, Аполлоний, Лукреций, Парацельс, Декарт и другие, которые, будь они сейчас в мире… в наш век понимания подвергались бы явной опасности флеботомии [медицинского кровопускания], и кнутов, и цепей, и темных камер, и соломы…. Теперь я бы с радостью получил информацию о том, как можно объяснить подобные фантазии…без ссылки на… испарения, поднимающиеся от низших способностей и омрачающие мозг, а там переходящие в представления, для которых узость нашего родного языка еще не придумала другого названия, кроме как безумие или исступление». 94

Подобному «нарушению или перемещению мозга под действием определенных паров, выходящих из низших способностей», Свифт приписывает «все те могучие революции, которые произошли в империи, философии и религии». 95 Он приходит к выводу, что все системы мысли — это ветер слов, и что мудрый человек не будет пытаться проникнуть во внутреннюю реальность вещей, а будет довольствоваться поверхностью; после чего Свифт использует один из приятных симиляров, к которым он имел склонность: «На прошлой неделе я видел, как распластывали женщину, и вы вряд ли поверите, как сильно это изменило ее лицо в худшую сторону». 96

Эта скандальная книжка, раздутая до 130 страниц, сразу же утвердила Свифта как мастера сатиры — совершенного Рабле, как называл его Вольтер. Аллегория словесно соответствовала англиканской ортодоксии Свифта, но многие читатели чувствовали, что автор был скептиком, если не атеистом. Архиепископ Шарп сказал королеве Анне, что Свифт немногим лучше неверного, 97 а доверенное лицо Анны, герцогиня Мальборо, считала, что Свифт

давно превратил всю религию в басню и продал ее за шутку. Но ему было неприятно, что министерство [вигов] не продвинуло его в церкви за то, что он проявлял большое рвение к религии своими непристойными шуточками; и вот [он] перенес свой атеизм и свой юмор на службу их врагам. 98

Стил тоже называл Свифта неверным, а Ноттингем в Палате общин назвал его божеством, «которого трудно заподозрить в христианстве». 99 Свифт читал Гоббса, и этот опыт нелегко забыть. Гоббс начал со страха, перешел к материализму и закончил тори, поддерживающим установленную церковь. Религиозных деятелей мало утешало то, что Свифт быстро справился с философией:

Различные мнения философов разбросали по миру столько же язв для ума, сколько ящик Пандоры — для тела, только с той разницей, что они не оставили надежду на дне… Истина скрыта, как исток Нила, и может быть найдена только в Утопии». 100

Возможно, потому, что он считал, что истина не предназначена для человека, он с особой теплотой возмущался теми религиозными сектами, которые исповедовали «истинную религию», и презирал людей, которые, как Буньян и некоторые квакеры, утверждали, что видели Бога или разговаривали с ним. Вместе с Гоббсом он пришел к выводу, что позволить каждому человеку создавать свою собственную религию — это социальное самоубийство; в результате возникнет такой водоворот абсурдов, что общество превратится в сумасшедший дом. Поэтому он выступал против свободы мысли на том основании, что «основная масса человечества так же хорошо приспособлена к полетам, как и к мышлению». 101 Он отвергал толерантность. До конца своей жизни он поддерживал Акт об испытаниях, который исключал из политической или военной службы всех, кроме приверженцев установленной церкви. 102 Он был согласен с католическими и лютеранскими правителями в том, что нация должна иметь только одну религию; и, родившись в Англии с установленной англиканской церковью, он считал, что всеобщее и единое принятие этой церкви было необходимо для процесса цивилизации англичан. Это были чувства человека, принадлежащего к Англиканской церкви, это аргумент, доказывающий, что упразднение христианства в Англии может… быть сопряжено с некоторыми неудобствами — трактаты, которые он опубликовал в 1708 году на пути от вигов к тори.

Его первые политические ассоциации после ухода из Темпла были связаны с вигами, поскольку они казались более прогрессивной партией и могли найти место для человека, у которого больше мозгов, чем денег. В 1701 году он опубликовал памфлет в духе вигов «Надеюсь, что это так. Галифакс, Сандерленд и другие лидеры вигов приняли его в партию и пообещали ему преференции в случае прихода к власти. Обещания не были выполнены; возможно, эти люди опасались неуправляемого нрава Свифта, а его пера — обоюдоострого меча. Во время длительного визита из Ирландии в Лондон в 1705 году Свифт завоевал дружбу Конгрива, Аддисона и Стила. Аддисон приписал ему экземпляр «Путешествия по Италии» со словами: «Джонатану Свифту, самому приятному собеседнику, самому верному другу и величайшему гению своего века, эту работу преподносит его покорнейший слуга автор»; 103 Но эта дружба, как и дружба Джонатана со Стилом и Поупом, угасла в пылу восстания Свифта.

Во время очередного визита в Лондон он развлекался тем, что уничтожал претенциозного астролога. Джон Партридж, сапожник, ежегодно рассылал альманах, изобилующий предсказаниями, основанными на движении звезд. В 1708 году Свифт выпустил конкурирующий альманах под псевдонимом Исаак Бикерстафф. Одно из предсказаний Исаака гласило, что 29 марта в 11 часов вечера Партридж умрет. 30 марта «Бикерстафф» опубликовал письмо, в котором с триумфом сообщал, что Партридж умер в течение нескольких часов после предсказанного времени, и в убедительных подробностях описывал приготовления к похоронам. Партридж заверил Лондон, что он еще жив, но Айзек ответил, что это заверение было подделкой. Городские умники подхватили мистификацию; Канцелярия вычеркнула имя Партриджа из своих списков, а Стил, открывая в следующем году «Татлер», взял Исаака Бикерстаффа в качестве его мнимого редактора.

В 1710 году Свифт снова покинул Ларакор, на этот раз в качестве эмиссара ирландских епископов, чтобы попросить распространить «Щедрость королевы Анны» на англиканское духовенство Ирландии. Годольфин и Сомерс, члены Совета королевы от вигов, отказались предоставить такую возможность, если духовенство не согласится смягчить Закон об испытаниях. Свифт категорически возражал против такого послабления. Уиги обнаружили, что он был тори в религии, и Свифт практически признал себя тори в политике, когда написал: «Я всегда ненавидел эту схему политики… установления денежного интереса в оппозиции к земельному». 104 Он обратился к лидерам тори, Харли и Болингброку, получил радушный прием и в одночасье стал убежденным тори. Став редактором газеты «Тори Экзаминер», Свифт продемонстрировал свой стиль, описав лорда-лейтенанта Ирландии, секретарем которого был друг Свифта Аддисон:

Томас, граф Уортон…благодаря удивительному телосложению, уже несколько лет как миновал свой великий климакс без каких-либо видимых последствий старости, как в теле, так и в уме; и это несмотря на постоянное увлечение теми пороками, которые обычно изнашивают и то, и другое. Он постоянно ходит на молитвы… и говорит пошлости и богохульства у дверей часовни. В политике он пресвитерианин, в религии — атеист; но в настоящее время он предпочитает блудить с папистом». 105

Обрадованные этим убийством, министры Тори поручили Свифту написать трактат «Поведение союзников» (ноябрь 1711 г.) в рамках своей кампании по свержению Мальборо и прекращению войны за испанское наследство. Свифт утверждал, что непопулярные налоги, взимаемые для финансирования длительного конфликта с Людовиком XIV, можно сократить, ограничив долю Англии в нем морем; он с силой выразил жалобу землевладельцев на то, что расходы на войну слишком сильно отражаются на земле и слишком слабо — на купцах и промышленниках, которые неплохо зарабатывают на войне. Что касается Мальборо: «Была ли эта война благоразумно начата или нет, очевидно, что истинной причиной или мотивом ее было возвеличивание определенной семьи, и, короче говоря, это была война генерала и министерства [вигов], а не принца или народа». 106 Он подсчитал, что вознаграждение Мальборо составило 540 000 фунтов стерлингов — «и эта цифра не была неточной». 107 Месяц спустя Мальборо был осужден. Его откровенная герцогиня, у которой единственный в Англии язык был таким же острым, как у Свифта, в своих мемуарах рассматривала это дело с точки зрения вигов:

Преподобный мистер Свифт и мистер Приор быстро выставили себя на продажу… оба были людьми остроумными и неординарными, готовыми пустить в ход все, что у них было, ради выгодного скандала, и оба были из тех, кто не в силах покраснеть или оступиться ради интересов своих новых хозяев. 108

Они вознаградили своих новых слуг. Мэтью Приор был отправлен дипломатом во Францию, где хорошо себя зарекомендовал. Свифт не получил никакой должности, но теперь был настолько близок с министрами Тори, что смог добиться многих синекур для своих друзей. Он был гением щедрости по отношению к тем, кто не перечил ему. Позже он утверждал, что сделал для пятидесяти человек в пятьдесят раз больше, чем Темпл когда-либо делал для него. 109 Он убедил Болингброка помочь поэту Гею. Он позаботился о том, чтобы министерство тори продолжило выплату пенсии, которую Конгрив получал от вигов. Когда Поуп попросил подписчиков финансировать его перевод Гомера, Свифт велел подписаться всем своим друзьям и искателям мест и поклялся, что «автор не начнет печататься, пока я не получу за него тысячу гиней». 110 В клубах он затмил Аддисона. Теперь он почти каждый вечер ужинал с великими людьми и не терпел ни от кого из них превосходства. «Я так горд, — писал он Стелле, — что заставляю всех лордов подходить ко мне… Я должен был ужинать у леди Эшбернхем, но драбб не позвала нас в карете, как обещала, а прислала за нами, и я отправил свои извинения». 111

Именно в эти три года (1710–13) в Англии он написал странные письма, опубликованные в 1766–68 годах под названием «Дневник к Стелле». Ему нужен был кто-то, кто мог бы стать доверенным лицом его герцогских обедов и политических побед; кроме того, он любил эту терпеливую женщину, которой уже подходило к тридцати, но которая все еще ждала, когда он решится. Должно быть, он любил ее, ведь иногда он писал ей по два раза в день и проявлял интерес ко всему, что касалось ее, кроме женитьбы. Мы никогда не ожидали от столь властного человека таких игривых изысков и причудливых прозвищ, таких шуток, каламбуров и детского лепета, какими Свифт, не ожидая их публикации, осыпал эти письма. В них много ласки, но мало предложений, разве что Стелла могла прочесть обещание жениться в его письме от 23 мая 1711 года: «Я больше ничего не скажу, но прошу вас быть спокойной, пока Фортуна не возьмет свое, и верить, что благополучие М.Д. [Стеллы] — самая большая цель, к которой я стремлюсь во всех своих занятиях». 112 И все же даже в этой переписке он называет ее «соплячкой», «дурочкой», «королевой», «нефритом», «шлюхой», «приятной сучкой» и другими подобными ласковыми словами. Мы улавливаем дух этого человека, когда он говорит Стелле:

Сегодня днем я был у господина секретаря в его кабинете и помогал ему препятствовать помилованию человека, осужденного за изнасилование. Заместитель министра был готов спасти его, руководствуясь старым представлением о том, что женщину нельзя изнасиловать; но я сказал секретарю, что он не может помиловать его без благоприятного заключения судьи; кроме того, он — скрипач, а следовательно, негодяй, и заслуживает повешения за что-то другое; так он и будет висеть. Что; я должен отстаивать честь прекрасного пола! Правда, этот парень уже сто раз с ней спал; но какое мне до этого дело? Что? Должна ли женщина быть изнасилована, потому что она шлюха? 113

Физические недуги Свифта могут помочь нам понять его плохое настроение. Уже в 1694 году, в возрасте двадцати семи лет, он начал страдать от головокружения в ушном лабиринте; время от времени он испытывал приступы головокружения и глухоты. Известный доктор Рэдклифф порекомендовал сложную жидкость, которую нужно было держать в мешочке внутри парика Свифта. С годами болезнь усугублялась и, возможно, стала причиной его сумасшествия. Вероятно, в 1717 году он сказал поэту Эдварду Янгу, указывая на увядающее дерево: «Я буду как это дерево: Я умру на вершине». 114 Одного этого было достаточно, чтобы заставить его усомниться в ценности жизни и, конечно, в мудрости брака. Возможно, он был импотентом, но в этом мы не уверены. Он много ходил пешком, чтобы избежать физического распада; однажды он прошел пешком от Фарнхема до Лондона — тридцать восемь миль.

Его недомогание усиливалось болезненной остротой чувств, которая часто сопутствует остроте ума. Он был особенно чувствителен к запахам на городских улицах и в людях; он мог по запаху определить гигиену мужчин и женщин, которых встречал; и он пришел к выводу, что человеческая раса воняет. 115 Его представление о любящей женщине было отчасти таким.

Никаких шумных запахов или потоков пота

Перед, за, над, под

Могут стекать с ее безымянного тела. 116

Он описывает «Прекрасную молодую нимфу, ложащуюся в постель», а затем ту же даму на подъеме:

Утром Коринна вскрикнула.

Кто видит — извергнется, кто нюхает — отравится.

А его представление о приятной молодой женщине — обонятельное:

Ее дорогие товарищи так и не поймали ее

Приседайте на ее окорока, чтобы заставить горничную пить воду;

Вы можете поклясться, что столь божественное создание

Не чувствовал никакой природной необходимости.

Летом она гуляла по городу,

Подмышки не испачкали бы платье;

На деревенских танцах ни носа

В собачьи дни может понюхать пальцы ног. 117

Сам он был чист в финансовом отношении. И все же труды этого англиканского божества — одни из самых грубых в английской литературе. Его гнев на жизнь заставлял его выплескивать свои недостатки на лицо своего времени. Он не пытался угодить, но стремился доминировать, ибо доминирование успокаивало его тайную неуверенность в себе. Он говорил, что ненавидит (боится) всех, кем не может командовать; 118 Однако это не относилось к его привязанности к Харли. Он был зол в невзгодах и высокомерен в успехах. Он любил власть больше, чем деньги; когда Харли прислал ему пятьдесят фунтов за его статьи, он вернул банкноту, потребовал извинений, получил их и написал Стелле: «Я снова взял мистера Харли в услужение». 119 Он возмущался формальностью и презирал болтовню. Казалось, мир стремится победить его, и он откровенно отвечал на его враждебность. Он писал Поупу:

Главная цель, которую я ставлю перед собой во всех своих трудах, — скорее раззадорить мир, чем отвлечь его; и если бы я мог достичь этой цели без ущерба для собственной личности и состояния, я был бы самым неутомимым писателем, какого вы когда-либо видели… Когда вы думаете о мире, дайте ему еще одну плеть по моей просьбе». Я всегда ненавидел все нации, профессии и сообщества, и вся моя любовь — к отдельным людям… Я ненавижу племя адвокатов, но люблю советника такого-то и судью такого-то; то же самое с врачами (не буду говорить о своей профессии), солдатами, англичанами, шотландцами, французами и прочими. Но главным образом я ненавижу и ненавижу то животное, которое называется человеком, хотя от всей души люблю Джона, Питера, Томаса и так далее». 120

На этом расстоянии он кажется наименее симпатичным из мужчин, но две женщины любили его до смерти. В эти годы в Лондоне он жил рядом с миссис Ванхомриг, богатой вдовой с двумя сыновьями и двумя дочерьми. Когда ему не удавалось получить приглашение на титулованные столы, он обедал у Вансов. Старшая дочь, Хестер, которой тогда (1711) было двадцать четыре года, влюбилась в него, сорокатрехлетнего, и сказала ему об этом. Он попытался выдать это за мимолетный юмор и объяснил, что слишком стар для нее; она ответила с надеждой, что он в своих книгах учил ее любить великих людей (она читала Монтеня за своим туалетом), и почему бы ей не полюбить великого человека, когда она найдет его во плоти? Он был наполовину растоплен. Он сочинил поэму, предназначенную только для ее глаз, «Каденус и Ванесса», юмористическую и трагическую. Ванесса — его имя для нее; Каденус — анаграмма от decanus, декан.

В апреле 1713 года королева с неохотой назначила его деканом собора Святого Патрика в Дублине. В июне он отправился в Ирландию для вступления в должность. Он повидался со Стеллой и написал Ванессе, что умирает от меланхолии и недовольства. 121 Он вернулся в Лондон (октябрь 1713 года) и разделил поражение тори в 1714 году. Политически бессильный теперь, когда виги, на которых он нападал, торжествовали при Георге I, он вернулся в ненавистную Ирландию и свое деканатство. Он был непопулярен в Дублине, потому что виги, которые теперь правили им, ненавидели его за его диатрибы, а диссентеры — за то, что он упорно не допускал их к работе. Люди шипели и освистывали его на улицах и забрасывали грязью из сточных канав. 122 Один англиканский священнослужитель выразил мнение своей церкви в стихотворении, которое было прибито к дверям собора:

Сегодня этот храм носит имя Дин,

Запчасти и слава необычны;

Используется как для молитвы, так и для осквернения,

Служить и Богу, и мамоне…

Это место он получил благодаря остроумию и рифмам,

И во многих отношениях очень странно,

И может ли епископ быть вовремя

Верил ли он в Бога. 123

Он мужественно стоял на своем, продолжал поддерживать тори и предложил разделить заключение Харли в Тауэре. Он соблюдал свои религиозные обязанности, регулярно проповедовал, совершал таинства, жил просто и отдавал треть своего дохода на благотворительность. По воскресеньям он устраивал приемы; Стелла тогда приходила играть роль хозяйки для него. Вскоре его непопулярность сошла на нет. В 1724 году он опубликовал под псевдонимом М. Б. Драпье шесть писем, в которых осуждал попытку Уильяма Вуда получить большую прибыль от поставок в Ирландию медной валюты. Ирландцы возмутились этим предложением, а когда выяснилось, что «Драпье» — это Свифт, мрачный Дин стал почти популярен.

Он мог бы испытать несколько минут счастья, если бы ему удалось сохранить Ирландский канал между двумя женщинами, которые его любили. В 1714 году миссис Ванхомри умерла, и «Ванесса» переехала в Ирландию, чтобы занять небольшое поместье, завещанное ей отцом, в Селбридже, в одиннадцати милях к западу от столицы. Чтобы быть поближе к декану, она сняла жилье на Тернстайл-аллее в Дублине, недалеко от места, где жила Стелла. Она написала Свифту письмо, умоляя его навестить ее, и предупредила, что если он не приедет, то она умрет от горя. Он не смог устоять перед ее призывом и теперь (1714–23) неоднократно тайно навещал ее. Когда его визиты стали реже, ее письма стали более пылкими. Она родилась, говорила она ему, с «бурными страстями, которые заканчиваются одной, той невыразимой страстью, которую я испытываю к вам». Бесполезно, говорила она ему, пытаться обратить ее любовь к Богу, ибо «будь я энтузиасткой, все равно ты был бы божеством, которому я должна поклоняться». 124

Возможно, он думал вырваться из этого сковывающего треугольника с помощью женитьбы; возможно, Стелла, осознав соперницу, требовала этого как простой справедливости; в итоге все говорит о том, что он все-таки женился на Стелле в 1716 году. 125 Очевидно, он потребовал от нее хранить брак в тайне; они продолжали жить раздельно, и, вероятно, союз так и не был заключен. Свифт возобновил свои визиты к Ванессе; не то чтобы он был просто бабником или совсем уж грубым человеком, но предположительно потому, что у него не хватало духу оставить ее в безнадежности или он боялся ее самоубийства. В своих письмах он уверял Ванессу, что любит и ценит ее превыше всего и будет любить до конца своих дней. Так роман продолжался до 1723 года; затем Ванесса написала Стелле письмо, в котором прямо спросила, что ее связывает с деканом. Стелла отнесла письмо Свифту. Он прискакал к Ванессе, бросил письмо на ее стол, напугал ее гневным взглядом и, не сказав ни слова, покинул ее, чтобы больше никогда не видеть.

Когда Ванесса оправилась от испуга, она наконец поняла, что он ее обманывал. Безнадежность в сочетании со склонностью к чахотке разрушили то, что осталось от ее здоровья; и в течение двух месяцев после этой последней беседы она умерла (2 июня 1723 года) в возрасте тридцати четырех лет. Она отомстила в своем завещании: отменила предыдущее завещание, согласно которому Свифт становился ее наследником; завещала свое имущество Роберту Маршаллу и Джорджу Беркли, философу; и обязала их опубликовать без комментариев письма Свифта к ней и его поэму «Каденус и Ванесса». Свифт скрылся в безвестном «южном путешествии» по Ирландии и вновь появился в своем соборе только через четыре месяца после смерти Ванессы.

Вернувшись, он посвятил свой досуг написанию самой знаменитой и жестокой сатиры, когда-либо направленной против человечества. Он писал Чарльзу Форду, что работает над книгой, которая «чудесным образом разрушит мир». 126 Через год работа была завершена, и он лично отвез рукопись в Лондон, договорился о ее анонимной публикации, принял за нее двести фунтов и отправился в дом Поупа в Твикенхеме, чтобы насладиться ожидаемой бурей. Так в октябре 1726 года Англия получила «Путешествия Лемюэля Гулливера в несколько отдаленных стран мира». Первой реакцией общественности был восторг от косвенного реализма повествования. Многие читатели восприняли его как историю, хотя один ирландский епископ (по словам Свифта) считал его полным неправдоподобностей. Большинство читателей не пошли дальше путешествий в Лилипутию и Бробдингнаг, которые были веселыми рассказами, полезно иллюстрирующими относительность суждений. Лилипуты были ростом всего в шесть дюймов, что вызывало у Гулливера бурное чувство превосходства. Политические партии отличались друг от друга тем, что носили высокие или низкие каблуки, а религиозные фракции — Большими или Малыми Индейцами, так как они верили в то, что яйца разбивают в большой или малый конец. Бробдингнаги были ростом в шестьдесят футов, что позволило Гулливеру по-новому взглянуть на человечество. Их король принял его за насекомое, Европа — за муравейник, а из описания Гулливером человеческого образа жизни он сделал вывод, что «основная масса ваших туземцев — это самая пагубная раса маленьких одиозных паразитов, которым природа когда-либо давала возможность ползать по поверхности земли». 127 Со своей стороны, Гулливера (намекающего на относительность красоты) отталкивали «чудовищные груди» бробдингнагских красавиц.

В третьем путешествии Гулливера сюжет ослабевает. На цепях и ведрах он добирается до Лапуты, острова, парящего в воздухе, населенного и управляемого учеными, учеными, изобретателями, профессорами и философами; здесь детали, которые в других местах придавали правдоподобие повествованию, выглядят глуповато, как маленькие пузырьки, которыми слуги постукивают по ушам и ртам глубоких мыслителей, чтобы пробудить их от опасной рассеянности в их размышлениях. Академия Лагадо с ее причудливыми изобретениями и постановлениями — слабая сатира на «Новую Атлантиду» Бэкона и Лондонское королевское общество. Свифт не верил в реформы и управление государствами учеными; он смеялся над их теориями и их скорой гибелью; он предсказал крушение ньютоновской космологии: «Новые системы природы — это всего лишь новые моды, которые будут меняться в каждый век; и даже те, кто претендует на то, чтобы продемонстрировать их на основе математических принципов [Principia Mathematica, 1687], будут процветать лишь короткий период времени». 128

Так Гулливер попадает в страну луггнагов, которые обрекают своих главных преступников не на смерть, а на бессмертие. Когда эти «струльдбруги», дожив до четырехсот лет, что считается крайним сроком жизни в их стране, они не только имели все глупости и немощи других стариков, но и многое другое, что проистекало из ужасной перспективы никогда не умереть. Они были не только мнительными, раздражительными, жадными, угрюмыми, тщеславными, болтливыми, но и неспособными к дружбе, мертвыми для всех естественных привязанностей, которые никогда не спускались ниже их внуков. Зависть и бессильные желания — вот их преобладающие страсти. Всякий раз, когда они видят похороны, они сетуют и сокрушаются, что другие уходят в ту гавань покоя, в которую они сами никогда не смогут попасть. Это было самое отвратительное зрелище, которое я когда-либо видел, а женщины были еще ужаснее мужчин. От услышанного и увиденного моя тяга к вечной жизни сильно поубавилась». 129

В части IV Свифт отказался от юмора в пользу сардонического обличения человечества. Страной хуйхнов управляют чистые, красивые, гениальные лошади, которые говорят, рассуждают и обладают всеми признаками цивилизации, в то время как их слуги, яху, — люди грязные, пахучие, жадные, пьяные, неразумные и деформированные. Среди этих вырожденцев (писал Свифт во времена Георга I)

Был один… правящий Яху [король], который всегда был более уродлив телом и озорной нравом, чем все остальные. У этого вождя обычно был фаворит, похожий на него самого, которого он мог заполучить, и в обязанности которого входило лизать ноги своему хозяину…..и загонять самок яху в свою конуру; за это он время от времени награждался куском ослиной плоти [дворянский титул?]. Обычно он остается на своем посту до тех пор, пока не найдется худший. 130

В отличие от них хоуиннмы, будучи разумными, счастливы и добродетельны, поэтому им не нужны ни врачи, ни адвокаты, ни священнослужители, ни генералы. Эти джентльменские лошади потрясены рассказом Гулливера о войнах в Европе, а еще больше — спорами, которые их породили: «Плоть ли это хлеб, или хлеб это плоть [в Евхаристии]; сок ли определенной ягоды это кровь или вино»; 131 И они обрывают Гулливера, когда он хвастается, сколько человеческих существ теперь можно взорвать с помощью чудесных изобретений, которые придумала его раса.

Когда Гулливер возвращается в Европу, он с трудом переносит запах улиц и людей, которые теперь кажутся ему яху.

Моя жена и семья приняли меня с большим удивлением и радостью, потому что они [считали] меня безусловно мертвым; но я должен честно признаться, что вид их вызывал у меня только ненависть, отвращение и презрение… Как только я вошел в дом, жена заключила меня в объятия и поцеловала; при этом, не привыкнув за столько лет к прикосновениям этого омерзительного животного [человека], я почти на час упал в обморок…. В течение первого года я не мог выносить в своем присутствии ни жены, ни детей, сам их запах был невыносим… Первые деньги, которые я выложил, пошли на покупку двух молодых… лошадей, которых я держу в хорошей конюшне; и рядом с ними конюх — мой самый большой любимец, ибо я чувствую, как мой дух оживает от запаха, который он доставляет в конюшню». 132

Успех «Гулливера» превзошел все мечты автора и, возможно, смягчил его обонятельную мизантропию. Читатели наслаждались свободным и прозрачным английским языком, косвенными деталями, уморительными непристойностями. Арбутнот предсказывал книге «такой же большой успех, как у Джона Буньяна», то есть как у «Прогресса Пилигрима». Несомненно, Свифт был чем-то обязан этой книге, чем-то — «Робинзону Крузо», чем-то, возможно, «Историческим рассказам о государствах и империи Луны» Сирано де Бержерака. Новым был ужасный цинизм поздних частей, и даже он нашел своих поклонников. Герцогиня Мальборо, теперь уже в дряхлой старости, простила Свифту его нападки на ее мужа в обмен на его нападки на человечество. Свифт, по ее словам, дал «самый точный рассказ о королях, министрах, епископах и судебных инстанциях, который только можно написать». Гей сообщила, что она «в восторге от этой книги и не может мечтать ни о чем другом». 133

Триумф Свифта был омрачен публикацией в том же году, что и «Гулливер», его поэмы «Каденус и Ванесса». Душеприказчики Хестер Ванхомри подчинились ее предписанию напечатать ее, не спросив разрешения автора. Поэма вышла отдельными изданиями в Лондоне, Дублине и Эдинбурге. Это был жестокий удар для Стеллы, ведь она увидела, сколько любящих фраз, когда-то обращенных к ней, было повторено Ванессой. Вскоре после этого откровения она заболела. Свифт отправился в Ирландию, чтобы утешить ее; ей стало лучше, и он вернулся в Англию (1727). Вскоре к нему пришло известие, что она умирает. Он послал своим помощникам в соборе спешные указания: «Стелла не должна умереть в деканате». 134 Он вернулся в Дублин, и она снова ожила; но 28 января 1728 года она умерла, в возрасте сорока семи лет. Свифт сломался и был слишком болен, чтобы присутствовать на ее похоронах.

После этого он жил в Дублине (как он писал Болингброку) «как отравленная крыса в норе». 135 Он расширял свои благотворительные учреждения, давал пенсию миссис Дингли и помогал Ричарду Шеридану в его юношеских бедах. Будучи человеком жестоким, он был доведен до горького гнева нищетой ирландцев и был потрясен количеством детей-попрошаек на улицах Дублина. В 1729 году он опубликовал самую яростную из своих иронических работ: Скромное предложение о том, как сделать так, чтобы дети бедняков не были обузой для своих родителей или страны.

Меня заверили… что молодой здоровый ребенок, которого хорошо кормят, в годовалом возрасте является самой вкусной, сытной и полезной пищей, будь то тушеный, жареный, печеный или вареный; и я не сомневаюсь, что он будет одинаково хорош во фрикасе или рагу. Поэтому я смиренно предлагаю общественности рассмотреть вопрос о том, чтобы из ста двадцати тысяч детей, которые уже подсчитаны, двадцать тысяч оставить для разведения, из которых только четвертая часть должна быть мужского пола. Остальные сто тысяч в годовалом возрасте могут быть выставлены на продажу знатным и состоятельным людям по всему королевству; всегда советуя матери давать им обильное сосание в последний месяц, чтобы сделать их пухлыми и толстыми для хорошего стола. Ребенок приготовит два блюда для развлечения друзей, а когда семья обедает в одиночестве, передняя или задняя четверть станет разумным блюдом, и, приправленная небольшим количеством перца или соли, будет очень вкусной…

Те, кто более бережлив… могут разделать тушу, из кожи которой, искусственно выделанной, получатся восхитительные перчатки для дам и летние сапоги для прекрасных джентльменов.

Некоторые люди унылого духа очень обеспокоены огромным количеством бедняков, которые состарились, заболели или искалечились; и меня попросили подумать, что можно предпринять, чтобы избавить нацию от столь тяжкого бремени. Но я не испытываю ни малейшей боли по этому поводу; ведь хорошо известно, что они каждый день умирают и гниют от холода и голода, грязи и паразитов так быстро, как только можно предположить.

Я думаю, что преимущества [того] предложения, которое я сделал, очевидны и многочисленны… Ибо, во-первых…это значительно уменьшит число папистов, которыми мы ежегодно переполняемся, являясь главными размножителями нации, а также нашими самыми опасными врагами… В-третьих, поскольку содержание ста тысяч детей, от двух лет и старше, не может быть оценено менее чем в десять шиллингов за штуку в год, запас нации будет таким образом увеличен на пятьдесят тысяч фунтов в год, кроме того, прибыль от нового блюда, введенного на столы всех джентльменов с состоянием… у которых есть хоть какая-то утонченность вкуса….

Странные и порой отвратительные произведения пера Свифта, особенно после смерти Стеллы, наводят на мысль о зародышах безумия. «Один очень уважаемый человек в Ирландии (который был рад опуститься так низко, что заглянул в мой разум) говорил мне, что мой разум подобен заколдованному духу, который будет творить зло, если я не дам ему работу». 136 Этот несчастный мизантроп, чьи видимые недостатки оставляли его в стеклянном доме, пока он осыпал человечество мстительной сатирой, спросил друга: «Разве разврат и злодейства людей не съедают твою плоть и не истощают твой дух?» 137 Его гнев на мир был продолжением его гнева на самого себя; он знал, что, несмотря на свою гениальность, болен душой и телом, и не мог простить жизнь за то, что она лишила его здоровья, нормальных органов, душевного покоя и продвижения по службе, соразмерного его умственным способностям.

Жестокость жизни по отношению к нему приняла окончательную форму, с каждым днем ухудшая его рассудок. После 1728 года его скупость возросла даже на фоне благотворительности; он жалел еду, которой кормил своих гостей, и вино, которым угощал друзей. 138 Его головокружение усилилось, и он никогда не мог сказать, в какой неподходящий момент оно заставит его покачнуться в алтаре или на улице. Он отказывался носить очки, но теперь его зрение было настолько плохим, что он был вынужден отказаться от чтения. Некоторые из его друзей умерли, другие избегали его вспыльчивости и мрачности. «Я часто думал о смерти, — писал он Болингброку, — но теперь она никогда не выходит у меня из головы». 139 И он начал тосковать по ней. Свой день рождения он считал днем траура. «Ни один мудрый человек, — писал он, — никогда не желал быть моложе». 140 В последние годы жизни он обычно прощался с посетителями так: «Спокойной ночи; надеюсь, мы больше никогда не увидимся». 141

Явные симптомы безумия проявились в 1738 году. В 1741 году были назначены опекуны, которые должны были заботиться о его делах и следить за тем, чтобы в своих вспышках насилия он не причинил себе вреда. В 1742 году он страдал от сильной боли из-за воспаления левого глаза, который распух до размеров яйца; пятерым слугам пришлось удерживать его, чтобы он не вырвал глаз. Целый год он не произносил ни слова. Его страдания закончились 19 октября 1745 года, на семьдесят восьмом году жизни. По завещанию его состояние, двенадцать тысяч фунтов стерлингов, было оставлено на строительство приюта для умалишенных. Он был похоронен в своем собственном соборе под эпитафией, которую выбрал сам:

Ubi saeva indignatio

Cor ulterius lacerare nequit

— «Там, где горькое негодование больше не может разорвать его сердце».

КНИГА III. ПЕРИФЕРИЯ 1648–1715

ГЛАВА XII. Борьба за Балтику 1648–1721

I. АВАНТЮРНАЯ ШВЕЦИЯ: 1648–1700 ГГ

История — это фрагмент биологии, человеческий момент в истории видов. Это также дитя географии — действие земли, моря и воздуха, их форм и продуктов на человеческие желания и судьбы. Вспомните противостояние стран вокруг Балтики в XVII веке: на севере — Швеция, на востоке — Эстляндия, Ливония, Литва, а за ними — холодная и голодная Россия, на юге — Восточная Пруссия, Польша, Западная Пруссия, Германия, а на западе — Дания, занимавшая стратегическое положение на узком выходе Балтики в Северное море и Атлантику. Это была географическая тюрьма, узники которой должны были бороться за контроль над этими водами и проливами, над побережьем и портами, над путями торговли и побега по суше или по морю. Здесь география творила историю.

Дания играла теперь второстепенную роль в балтийской драме. Ее свободолюбивые дворяне связали по рукам и ногам своих королей. Она отказалась от контроля над Скагерраком и Каттегатом (1645); она все еще удерживала Норвегию, но в 1660 году потеряла южные провинции Швеции. Фредерик III (1648–70) почувствовал необходимость в централизованной власти, чтобы противостоять внешним вызовам, и с помощью духовенства и средних классов заставил дворян уступить ему абсолютную и наследственную власть. Его сын Кристиан V (1670–99) нашел в лице Педера Шумахера, графа Гриффенфельда, помощника, который заслужил похвалу Людовика XIV как один из самых искусных министров в тот период расцвета дипломатии. Финансы были реформированы, торговля и промышленность развивались, армия и флот были реорганизованы. Граф проводил политику мира, но новый король жаждал вернуть себе власть и провинции, которыми когда-то владела Дания. В 1675 году он возобновил старый конфликт со Швецией. Он потерпел поражение, и суверенитет Швеции в Скандинавии был подтвержден.

В этот период Швеция имела замечательную череду сильных королей; в течение полувека (1654–1718) они были чудом света, соперничая только с Людовиком XIV. Если бы они обладали большими ресурсами, то могли бы сравняться с Францией, а шведский народ, вдохновленный достижениями двух Густавов, трех Карлов и их великих министров, мог бы финансировать культурный расцвет, соразмерный их победам и устремлениям. Но войны, возвысившие их могущество, истощили их богатства, и Швеция вышла из этой эпохи героической, но обделенной. Удивительно, что столь слабая нация добилась столь многого за рубежом. Ее население составляло 1 500 000 человек, разделенных на классы, которые еще не научились жить друг с другом в мире. Дворяне господствовали над королем и на легких условиях присваивали себе коронные земли. Промышленность была настолько привязана и сужена к военным нуждам, что не могла прокормить торговлю, которую освободила война. Иностранные владения были гордой обузой. Только государственная мудрость преданных министров предотвращала банкротство, которое казалось ценой славы.

Карл X Густавус был двоюродным братом, любовником, любовницей и преемником незабвенной Кристины, которая уступила ему трон в 1654 году. Он справился с угрозой банкротства, заставив дворян отказаться от части поглощенных ими королевских владений. Благодаря такому «сокращению» сеньориальных владений государство вновь обрело три тысячи усадеб и платежеспособность. Чтобы дополнить чеканку серебряных и золотых монет, Карл поручил Иоганну Пальмструху создать национальный банк и выпустить бумажные деньги (1656) — первую подобную валюту в Европе. Некоторое время возросшее обращение стимулировало экономику, но банк выпускал больше бумаги, чем мог выкупить по требованию, и эксперимент был прекращен. Примерно в то же время предприимчивый монарх перенес рижскую металлургию в Швецию и тем самым заложил основы более прочной промышленной базы для своей военной политики.

Его цель была откровенно экспансионистской. Княжества, завоеванные Густавом Адольфом на материке, грозили восстанием. Польское правительство отказалось признать Карла X шведским королем, но Польша была ослаблена восстанием казаков. Россия пришла на помощь казакам и, очевидно, надеялась перерезать им путь к Балтике. У Швеции была хорошо обученная армия, которую она боялась демобилизовать и могла наилучшим образом поддержать победоносной войной. Все условия, по мнению Карла, благоприятствовали нападению на Польшу. Крестьяне и духовенство возражали; он переубедил их, назвав свое предприятие священной войной для защиты и распространения Реформации (1655). 1

Польшу было легко захватить, но трудно покорить. Разоренная и атакованная на востоке, она почти не оказала сопротивления на западе. Карл вошел в Варшаву, умиротворил польскую знать, пообещав сохранить их традиционные привилегии, получил подданство польских протестантов и предложение литовцев признать его суверенитет. Когда Фридрих Вильгельм, «великий курфюрст» Бранденбурга, попытался извлечь выгоду из распада Польши, захватив Западную Пруссию (в то время польскую вотчину), Карл с наполеоновской быстротой направил свою армию на запад, осадил курфюрста в его столице и заставил его подписать Кенигсбергский мирный договор (январь 1656 года). Курфюрст отдавал Карлу Восточную Пруссию в качестве шведской вотчины, соглашался передать Швеции половину таможенных пошлин и сборов этой провинции и обещал поставить пятнадцать сотен солдат в шведскую армию.

Религиозный вопрос, поднятый Карлом, нанес ему поражение. Папа Александр VII и император Фердинанд III использовали все свое влияние, чтобы создать антишведскую коалицию; даже протестантские датчане и голландцы присоединились к решимости сдержать молодого завоевателя, чтобы он в следующий раз не посягнул на их территорию или торговлю. Он поспешно вернулся в Польшу, разбил новые польские силы и вновь занял Варшаву (июль 1656 года). Но теперь страна, охваченная религиозным волнением, подняла против него оружие, и Карл, торжествующий, но лишенный друзей, оказался в окружении врагов. Бранденбургский курфюрст покинул его и обещал помощь Польше. Зная только, как выигрывать сражения, но не как закрепить свои завоевания практически возможным миром, Карл двинулся на запад против Дании, переправился через Каттегат по льду длиной в тринадцать миль (январь 1658 года), разбил датчан и вынудил Фредерика III подписать Роскильдский мир (27 февраля). Дания полностью отступила со шведского полуострова и согласилась закрыть Саунд от врагов Швеции. Когда датчане затянули с выполнением этих условий, Карл возобновил войну и осадил Копенгаген. Теперь он решил свергнуть Фредерика III и воссоединить Данию, Швецию и Норвегию под одной короной.

Его победила морская мощь. Две великие военно-морские державы эпохи, Англия и Соединенные провинции, обычно враждовавшие между собой, договорились, что ни одна из стран не должна владеть ключом к Балтике, контролируя пролив между Данией и Швецией. В октябре голландская эскадра пробилась через Саунд, освободила Копенгаген и загнала небольшой шведский флот в свои порты. Карл поклялся сражаться до последнего. Но суровые кампании сказались на нем. Во время выступления перед шведским парламентом в Гетеборге его охватила лихорадка. Вскоре после этого (13 февраля 1660 года) он умер в расцвете сил.

Поскольку его сыну Карлу XI (1660–97) было всего пять лет, регентство из дворян взяло на себя управление страной и завершило войну Оливским и Копенгагенским договорами (май, июнь 1660 года). Польская монархия отказалась от претензий на шведскую корону; Ливония была подтверждена Швеции; Бранденбург получил полное право на Восточную Пруссию; Швеция сохранила свои южные графства (Сконе) и материковые провинции (Бремен, Верден и Померанию), но вместе с Данией гарантировала доступ иностранных судов на Балтику. Через год Швеция и Польша подписали в Кардисе полусерьезный мир с царем. В течение пятнадцати лет борьба за Балтику велась не военными, а иными средствами.

Эти договоры стали значительной победой для Швеции, но она снова оказалась на грани банкротства. Два члена регентства, Густав Бонде и Пер Браге, старались сдержать государственные расходы, но Магнус де ла Гарди, канцлер, добавил новые долги к старым, позволил дворянам, своим друзьям и себе наживаться за счет казны и, чтобы получить субсидию, заключил союз Швеции с Францией (1672) всего за несколько дней до того, как Людовик XIV набросился на союзника Швеции, Соединенные провинции. Вскоре Швеция оказалась в состоянии войны с Данией, Бранденбургом и Голландией. Она потерпела поражение от Великого курфюрста при Фербеллине (18 июня 1675 года), ее материковые провинции были захвачены ее врагами, датская армия вновь завоевала Сконе, а шведский флот потерпел катастрофу у берегов Эланда (1 июня 1676 года).

Молодой Карл XI, взяв власть в свои руки, спас Швецию, проведя ряд кампаний, в которых его личная храбрость так вдохновила войска, что они разгромили датчан при Лунде и Ландскроне. Благодаря этим победам и поддержке Людовика XIV Швеция вернула себе все, что потеряла. Новый герой шведской дипломатии, граф Юхан Гилленстьерна, в сотрудничестве с графом Гриффенфельдом заключил в Лунде (1679) не только мир, но и военный и торговый союз между Швецией и Данией. Они договорились об общей чеканке монет, и союз всей Скандинавии был близок к завершению, когда смерть Гилленстьерны в возрасте сорока пяти лет (1680) прервала это развитие. Две нации сохраняли мир в течение двадцати лет.

Гилленстьерна внушал молодому королю, что Швеция не сможет сохранить статус великой державы, если ее дворяне будут продолжать поглощать коронные земли, тем самым доводя монархию до нищеты, а государство — до бессилия. В 1682 году Карл XI предпринял решительные действия. Поддерживаемый духовенством, крестьянами и мещанами, он с гневной тщательностью возобновил «редукцию», или восстановление, отчужденных королевских владений. Он расследовал и наказывал коррупционеров и довел доходы правительства до такого уровня, что Швеция снова смогла содержать свои владения и обязанности. Карл XI не был очень любвеобильным королем, но он был великим королем. Хотя он добился завидных успехов в войне, он предпочитал менее шумные мирные победы. Он установил монархический абсолютизм, но тогда это была альтернатива хаотичному и регрессивному феодализму.

В этот спокойный период в Швеции процветали наука, литература и искусство. Шведская архитектура достигла своего зенита при возведении массивного и величественного королевского дворца в Стокгольме по проекту Никодема Тессина (1693–97). Ларс Юханссон был одновременно Леопарди и Марлоу Швеции, воспевая мелодичную мизантропию, и был зарезан во время драки в таверне в возрасте тридцати шести лет. Гунно Дальстьерна сочинил эпос «Кунга-скальд» (1697), написанный в метре Данте в честь Карла XI. Король умер в том же году, успев спасти и восстановить Швецию, которую почти разрушил его более знаменитый сын.

Карлу XII исполнилось пятнадцать лет. В то время как карта Европы перекраивалась кровью и железом, его готовили прежде всего к войне. Все виды спорта готовили его к военным подвигам; он изучал математику как отрасль военной науки; он достаточно читал по-латыни, чтобы почерпнуть из биографии Александра Квинта Курция стремление если не завоевать мир, то преуспеть в военном деле. Высокий, красивый, сильный, без лишней унции плоти, обременяющей его, он наслаждался солдатской жизнью, стоически переносил ее лишения, смеялся над опасностью и смертью и требовал такого же мужества от своих солдат. Он мало заботился о женщинах, и хотя за ним часто ухаживали, он так и не женился. Он охотился на медведей, не имея иного оружия, кроме тяжелых деревянных вил; скакал на лошадях с безрассудной скоростью, плавал в водах, наполовину покрытых льдом, и наслаждался мнимыми сражениями, в которых то и дело едва не погибали он и его друзья. Наряду с фанатичной храбростью и физической выносливостью ему были присущи определенные качества характера и интеллекта: прямота, презирающая уловки дипломатии; чувство чести, не запятнанное исключительными моментами дикой жестокости; ум, способный сразу увидеть суть дела, но нетерпимый к косвенным подходам в мыслях или стратегии; молчаливая гордость, которая никогда не забывала о своем королевском происхождении и не признавала поражения. Во время коронации он короновал себя по-наполеоновски; он не давал клятв, ограничивающих его власть; а когда один священнослужитель усомнился в разумности передачи абсолютной власти пятнадцатилетнему юноше, Карл сначала приговорил его к смерти, а затем заменил приговор пожизненным заключением.

К моменту его воцарения Швеция была крупной континентальной державой, владевшей Финляндией, Ингрией, Эстляндией, Лифляндией, Померанией и Бременом; она контролировала Балтику и не допускала Россию к этому морю. Россия, Польша, Бранденбург и Дания увидели в молодости шведского короля возможность расширить свои границы в интересах своей торговли и доходов. Катализатором этого географического решения стал ливонский рыцарь Иоганн фон Паткуль. Будучи подданным Швеции, он вступил в ее армию и дослужился до капитана. В 1689 и 1692 годах он так решительно протестовал против «сокращения» поместий Карла XI в Ливонии, что был обвинен в государственной измене. Он бежал в Польшу, попросил Карла XII помиловать его, получил отказ и в 1698 году предложил Августу II Польскому и Саксонскому коалицию Польши, Саксонии, Бранденбурга, Дании и России против Швеции. Август счел этот план своевременным и сделал первый шаг, заключив союз с датским королем Фредериком IV (25 сентября 1699 года). Паткуль отправился в Москву. 22 ноября Петр I подписал с посланниками Саксонии и Дании договор о расчленении Швеции.

II. ПОЛЬША И СОБЕС: 1648–99 ГГ

Два события, произошедшие в начале этого периода, оказали глубокое влияние на историю Польши. В 1652 году впервые один член сейма провалил мероприятие, воспользовавшись правом liberum veto, которое позволяло любому делегату в этом парламенте отменить любое большинство. Раньше для принятия любой меры требовалось согласие всех провинций, и иногда небольшое меньшинство делало законодательство невозможным; но еще ни один человек не заявлял о своем праве наложить вето на предложение, приемлемое для всех остальных. Сорок восемь из пятидесяти пяти сессий Сейма после 1652 года были «взорваны» или прекращены «свободным вето» одного депутата. Этот план предполагал, что никакое большинство не может справедливо отменить решение меньшинства, каким бы незначительным оно ни было. Он возник не из народной теории, а из феодальной гордости: каждый землевладелец считал себя верховным на своих землях. В результате получился максимум местной независимости и коллективной бесполезности. Поскольку короли подчинялись сейму, а тот — либерум вето, последовательная национальная политика обычно была невозможна. Через девять лет после первого вето король Иоанн Казимир сделал сейму замечательное предсказание:

Дай Бог, чтобы я оказался лжепророком! Но я говорю вам, что если вы не найдете средство от нынешнего зла [liberum veto], республика станет добычей иностранных государств. Москвичи попытаются отторгнуть наши русские пфальцы, возможно, вплоть до Вислы. Прусский дом… попытается захватить Великую Польшу. Австрия бросится на Краков. Каждая из этих держав предпочтет разделить Польшу, нежели владеть ею целиком с такими свободами, какими она пользуется сегодня». 2

Это предсказание исполнилось почти буквально.

Рядом с этим вето по историческому значению было только восстание казаков на Украине (1648). В результате объединения Литвы с Польшей по Люблинской унии (1569 г.) под властью Польши оказался Днепровский регион Украины, населенный в основном запорожскими казаками, привыкшими к независимости и войне. Польские шляхтичи, скупая земли на западе Украины, стремились установить там феодальные порядки, а польские католики препятствовали осуществлению той свободы, которую Люблинская уния гарантировала православному богослужению. Из неразрывного комплекса недовольств возникло казацкое восстание, которое на время возглавил богатый гетман Богдан Хмельницкий, а поддержали его мусульманские татары Крыма. 26 мая 1648 года казаки и татары разбили основную польскую армию под Корсунем, и энтузиазм к восстанию распространился как среди богатых, так и среди бедных.

Тем временем смерть Ладислава IV 20 мая оставила польский престол для дворянских споров, которые продолжались до 20 ноября, когда избирательный сейм выбрал Иоанна II Казимира. Хмельницкий, опасаясь, что восстание сможет удержаться против обновленных польских армий, только приняв чужую помощь и сюзеренитет, сделал ставку на православную Россию. Он предложил Украину царю Алексею; русское правительство, прекрасно понимая, что это означает войну с Польшей, приняло предложение, и по «Переяславскому акту» от 18 января 1654 года Украина перешла под власть России. Региону была гарантирована местная автономия под управлением гетмана, избранного казаками и утвержденного царем.

В начавшейся войне между Польшей и Россией крымские татары, предпочитая польскую Украину русской, переключили свою помощь с казаков на поляков. 8 августа 1655 года русские взяли Вильно, уничтожили тысячи жителей и сожгли город дотла. Пока поляки защищались на восточном фронте, Карл X ввел шведскую армию в западную Польшу и взял Варшаву (8 сентября). Польское сопротивление ему рухнуло. Польская шляхта и даже польская армия отдали дань уважения и присягнули на верность завоевателю. 3 Кромвель послал ему поздравления с захватом одного из рогов папы, 4 а Карл заверил Протектора, что скоро в Польше не останется ни одного паписта; 5 Тем не менее он обещал религиозную терпимость в Польше.

Его планы нарушила победоносная армия. Вырвавшись из-под контроля, она грабила города, расправлялась с жителями, разоряла церкви и монастыри. Знаменитый монастырь Ясна Гора, близ Ченстохова, стойко выдержал осаду; этот успех, расцененный как чудо, вызвал религиозный пыл населения; католические священники призвали народ изгнать нечестивых захватчиков; крестьяне взялись за оружие; гарнизон, оставленный Карлом в Варшаве, бежал перед наступающей толпой; Иоанн Казимир был восстановлен в своей столице (16 июня 1656 года). Татары выступили против России, и Россия, предпочитая Польшу Швеции в качестве соседа, заключила с Польшей перемирие (1656). Внезапная смерть Карла X привела к заключению Оливского мира (3 мая 1660 года), положившего конец войне между Польшей и Швецией. В 1659 году возобновилась борьба с Россией. После восьми лет хаоса, походов и колебаний казацкой верности Андрусовский мир (20 января 1667 года) уступил России Смоленск, Киев и Украину к востоку от Днепра. Этот раздел Украины продолжался до первого раздела Польши (1772).

Устав от войны и liberum veto, Иоанн Казимир отрекся от польского престола (1668), удалился в Невер во Франции и до самой смерти (1672) вел тихую жизнь в учебе и молитве. Его преемник, Михаил Вишневецкий, вел разорительную войну с турками; по Бучачскому миру (1672) Польша признала суверенитет Турции над западной Украиной и обязалась выплачивать султанам ежегодную дань в размере 220 000 дукатов. В этой войне Польша открыла для себя военный гений Яна Собеского, а когда Висновецкий умер (1673), сейм, после обычной дорогостоящей задержки, избрал величайшего короля Польши (1674).

Яну — теперь уже Иоанну III — было уже сорок четыре года. Он имел благоприятное происхождение, будучи сыном кастеляна (военного губернатора) в Кракове; его мать была внучкой польского генерала Станислава Зулькевского, захватившего Москву в 1610 году; у Яна в крови было оружие. Образование в Краковском университете, путешествия по Германии, Нидерландам, Англии и Франции, почти год в Париже, сделали его человеком культурным, а также воинским мужеством и мастерством. В 1648 году умер его отец, вскоре после того, как он был избран представлять Польшу на Вестфальском мире. Ян поспешил домой и присоединился к польской армии, участвовавшей в борьбе с казацким восстанием. Когда шведы вторглись в Польшу, а Иоанн Казимир бежал, Собеский был в числе многих польских чиновников, принявших Карла X в качестве короля Польши, и в течение года служил в шведской армии. Но когда поляки восстали против захватчиков, Собеский вернулся к своей национальной верности и так хорошо сражался за свою страну, что в 1665 году его назначили главнокомандующим польскими войсками. В том же году он женился на замечательной женщине, которая стала половиной его жизни и творцом его карьеры.

Мария Казимира, королевская француженка, родилась в Невере в 1641 году и воспитывалась во Франции и Польше. В Варшаве, когда ей было тринадцать лет, ее яркая красота очаровала Собесского, которому тогда было двадцать пять. Но военная судьба унесла его, а когда он вернулся, то застал ее замужем за Яном Замойским, знатным развратником. Пренебрегаемая мужем, Мария приняла Собесского в качестве своего кавалера-сервента. Судя по всему, она сдержала брачный обет, но пообещала выйти за Собеского, как только сможет аннулировать свой союз с Замойским. Муж сделал это ненужным, умерев; влюбленные вскоре поженились, и их долгая любовь стала легендой польской истории. Многие польские женщины соперничали с француженками, сочетая классическую красоту черт с почти мужской смелостью и умом, а также склонностью создавать или направлять королей. Со дня их свадьбы Мария начала планировать возведение Собеского на престол.

Ее любовь иногда была беспринципной, какой и может быть любовь. В 1669 году Собеский, похоже, принял французские деньги, чтобы поддержать французского кардинала против Висновецкого. После избрания Михаила Ян присоединился к другим шляхтичам в заговорах с целью низложить короля как труса, неспособного и не желающего защищать Польшу от турок. Сам он привел своих людей к четырем победам в течение десяти дней. 11 ноября 1673 года, в день смерти короля, Собеский разгромил турок при Хотине в Бессарабии. Это достижение сделало его логичным кандидатом на трон, который теперь могли удержать только самые решительные руки против врагов со всех сторон. Для подкрепления логики он явился на избирательный сейм во главе шеститысячного войска. Французские деньги сыграли свою роль в его избрании, но это вполне соответствовало нравам эпохи.

Он был королем как телом и душой, так и именем. Иностранцы описывали его как «одного из самых красивых и хорошо сложенных мужчин» в Европе, «с гордым и благородным лицом, глазами света и огня». 6 Физически сильный, венерически усидчивый, умственно любопытный и живой. Его природная щедрость была подстегнута экстравагантностью его возлюбленной Марысеньки, но он часто искупал вину перед скупым Сеймом, платя своим солдатам из собственного кармана и продавая свое имущество, чтобы купить им оружие. 7 Он заслужил все, что получил, ибо спас и Польшу, и Европу.

Цель его внешней политики была проста: вытеснить турок в Азию или, по крайней мере, отразить их нападения на бастион западного христианства в Вене. В этих усилиях ему мешали союз Франции с султаном и попытки императора втянуть его в турецкие войны; Леопольд I надеялся таким образом оставить Австрию свободной для присвоения дунайских или венгерских территорий, на которые претендовали и Австрия, и Польша. Раздраженно пробираясь через лабиринт, Собеский жаждал свободы планировать политику и издавать директивы, не подчиняясь на каждом шагу сейму и liberum veto. Он завидовал власти Людовика XIV и императора, которые могли принимать однозначные решения и немедленно отдавать соответствующие приказы.

Вскоре после своего избрания он взялся отвоевать западную Украину у турок, которые продвинулись на север до Львова. Там, имея всего пять тысяч конницы, он разбил двадцать тысяч турок (24 августа 1675 года). Зуравненским договором (17 октября 1676 года) он заставил турок отказаться от своих требований дани и признать польский сюзеренитет в Западной Украине. Он чувствовал, что наступила возможность изгнать Османскую империю из Европы. Он обратился к Леопольду с призывом присоединиться к нему в войне à l'outrance против турок; но Леопольд возразил, что у него нет уверенности в том, что если он пошлет свои армии на восток, то Людовик XIV не нападет на него на западе. Собесский умолял Францию дать Австрии такую гарантию; Людовик отказался. 8 Собеский все больше склонялся к союзу с Австрией. Когда французские агенты попытались подкупить против него сейм, он раскрыл их заговор и опубликовал их секретную переписку. В результате реакции против Франции сейм подписал (1 апреля 1683 года) союз с Империей. Польша должна была собрать сорок тысяч человек, империя — шестьдесят тысяч. Если Вена или Краков будут осаждены турками, другой союзник должен был прийти на помощь со всеми своими силами.

В июле турки двинулись к Вене. В августе Собеский с польской армией покинул Варшаву с объявленной целью «вступить в Священную войну и с Божьей помощью вернуть осажденной Вене прежнюю свободу и тем самым помочь всему колеблющемуся христианству». 9 Казалось, что лучший дух средневекового рыцарства восстановлен. Поляки достигли осажденной столицы как раз вовремя; болезни и голод уже уничтожили ее защитников. Собеский лично возглавил объединенные армии Польши и Империи в одном из самых решающих сражений в европейской истории (12 сентября 1683 года). Половина из двадцати пяти тысяч поляков, следовавших за ним в крестовый поход, погибла в бою или по дороге.

Он вернулся в Польшу с триумфом и разочарованием. Варшава приняла его с гордостью, как героя Европы, но император отказал ему в надежде женить его сына на эрцгерцогине Австрии. Чтобы обеспечить сыну королевство, он попытался завоевать Молдавию; он выиграл все сражения, кроме погодных и случайных, и вернулся с пустыми руками.

В суматохе политики и в перерывах между войнами он сделал свой двор центром культурного возрождения. Сам он был человеком широко начитанным: он изучал Галилея и Гарвея, Декарта и Гассенди, читал Паскаля, Корнеля и Мольера. Поддерживая католическую церковь как вопрос государственной политики, он в то же время предоставлял религиозную свободу и защиту протестантам и евреям; 10 Евреи любили его, как любили Цезаря. У него хватило воли, но не власти, чтобы спасти от смерти вольнодумца, который выразил некоторые сомнения в существовании Бога (1689); 11 Это было первое авто-да-фе в истории Польши. Польша продолжала производить собственных поэтов, но импортировала большинство своих главных художников. Вацлав Потоцкий написал эпос о польской победе при Хотине; Веспазиан Коховский сочинил подобные эпосы и польскую псалмодию в стихотворной прозе; а Анджей Морштын, переведя «Аминту» Тассо и «Сида» Корнеля, показал в своей лирике влияние французской и итальянской поэзии на Польшу. Собеский поощрял французское влияние, восхищаясь всем во Франции, кроме ее политики. Он привлек к работе в Варшаве французских и итальянских художников и скульпторов. Он нанял архитекторов, в основном итальянских, для строительства барочных дворцов в Вилянуве, Жулькеве и Яворуве. Во время его правления были возведены роскошные костелы: собор Святого Петра в Вильно, а в Варшаве — костелы Святого Креста и монахинь-бенедиктинок. Андреас Шлютер приехал из Германии, чтобы вырезать украшения для дворца в Вилянуве и столичного дворца Красиньских. На фоне этих западных влияний в искусстве, восточное влияние преобладало в одежде и внешнем виде: длинный плащ, широкий и красочный пояс, усы, закрученные, как двойные скимитары.

Старость короля была омрачена непокорностью его сына Якоба, неуступчивостью жены и неспособностью сделать монархию наследственной в своей семье. Над его головой постоянно висело liberum veto. Он не мог улучшить положение крестьян, потому что их хозяева господствовали в сейме; он не мог заставить богатых платить налоги, потому что богатые составляли сейм; он не мог держать в порядке вздорных дворян, потому что они отказали ему в постоянной армии. Он умер от уремии 17 июня 1696 года, не сокрушаясь, как гласит история, а печалясь о падении любимой страны с вершины героизма, на которую он ее вознес.

Сейм обошел его сына и продал корону Фридриху Августу, курфюрсту Саксонскому, который легко превратился из протестанта в католика и стал Августом II Польским. Он был личностью в своем роде. История называет его Августом Сильным, поскольку он был атлетом в теле и постели; легенда приписывает ему 354 незаконнорожденных ребенка. 12 В январе 1699 года он подписал в Карловице договор, по которому Турция уступала все притязания на западную Украину. Чувствуя себя теперь в безопасности на юге и востоке, Август прислушался к Паткулю и заключил союз Польши с Данией и Россией для раздела Швеции.

III. РОССИЯ ПОВОРАЧИВАЕТ НА ЗАПАД: 1645–99

Каждый из заговорщиков мог найти себе оправдание и провокацию. Шведский король Карл X осадил Копенгаген и пытался завоевать Данию. Он вторгся в Польшу и захватил ее столицу; а Густав Адольф настолько укрепил шведскую власть в Ливонии и Ингрии, что мог бросить вызов России и пустить судно по Балтике без согласия Швеции. Загнанный русский медведь грыз когти при виде того, что все выходы на запад закрыты, все выходы к Черному морю перекрыты крымскими татарами и турками. Только на восток Россия могла продвинуться — в Сибирь, а это, казалось, путь к лишениям и варварству. Удобства и милости жизни манили Россию на запад, и Запад был намерен удержать Россию на Востоке.

Когда Алексей Михайлович Романов стал царем, Россия была еще в подавляющем большинстве средневековой. Она не знала ни римского права, ни гуманизма эпохи Возрождения, ни религиозных реформ Реформации. При Алексее русское право получило новую формулировку (Уложение 1649 года), но оно лишь кодифицировало существующие законы, основанные на абсолютизме и православии. Так, уголовным преступлением оставалось смотреть на новолуние, играть в шахматы или пренебрегать посещением церкви в Великий пост. Эти и сотни других преступлений наказывались ударами. Сам Алексей, хотя лично он был приветлив и щедр, был фанатично набожен; часто он проводил в церкви по пять часов в день, совершив однажды пятнадцать сотен поклонов. 13 Он с удовольствием кормил нищих, которые собирались вокруг его дворца, но жестоко карал любое политическое или религиозное инакомыслие, облагал свой народ непосильными налогами и позволил эксплуатации крестьянства и коррупции в правительстве дойти до таких масштабов, что вспыхнули восстания в Москве, Новгороде, Пскове и, прежде всего, среди донских казаков. Один из них, Стенька Разин, сколотил разбойничью шайку, грабил и убивал богатых и стал хозяином Астрахани и Царицына (ныне Сталинград). Он создал казачью республику вдоль Волги и одно время угрожал взять Москву. Его схватили и пытали до самой смерти (1671), но память о нем лелеяли бедняки, обещая отомстить помещикам и правительству.

Даже в этой средневековой среде проявились некоторые современные влияния. Войны с Польшей привели к более частым контактам с Западом. Дипломаты и купцы все чаще приезжали из тех стран, которые русские называли «Европой». На Двине и в Рижском и Архангельском портах росла торговля с западными государствами. Иностранные специалисты привлекались для разработки шахт, организации промышленности и производства вооружений. Около 1650 года в одном из кварталов Москвы выросла целая колония переселенцев; немцы и поляки привнесли в это поселение нотки западной литературы и музыки, а также обеспечили богатые русские семьи репетиторами по латыни. Сам Алексей содержал немецкий оркестр. Он позволил своему министру Артамону Матвееву импортировать западную мебель и французские манеры, вплоть до общения женщин с мужчинами. Когда русский посол при великом герцоге Тосканском прислал Алексею описания флорентийских драм, опер и балетов, Алексей разрешил построить в Москве театр и показывать пьесы, главным образом библейские; одна из них, «Эсфирь», на семнадцать лет опередила одноименную пьесу Расина. Чувствуя, что согрешил, посещая эти спектакли, Алексей рассказал о них своему духовнику, который разрешил ему новые удовольствия. 14 Матвеев женился на шотландке из знаменитой семьи Гамильтон; они усыновили и воспитали русскую сироту Наталью Нарушкину; Алексий взял ее вторым супругом.

Эти вестернизаторские начинания вызвали патриотическую реакцию. Некоторые православные русские осуждали изучение латыни как зло, способное склонить молодежь к неправославным идеям. Старшее поколение считало, что любое изменение в обычаях, вере или ритуалах выбивает какой-то камень из социальной структуры, расшатывает все и со временем может обрушить всю шаткую конструкцию в руины. Религия в России опиралась как на литургию, так и на вероучение. Несмотря на то, что массы еще очень мало способны понимать идеи, их можно было приучить к религиозным обрядам, гипнотическое повторение которых обеспечивало социальную и психическую стабильность и мир. Но повторение должно было быть точным, чтобы произвести гипнотический эффект; изменение привычной последовательности нарушало успокаивающее очарование; поэтому каждая деталь церемониала, каждое слово молитвы должны были оставаться такими, какими они были на протяжении веков. Один из самых ожесточенных споров и расколов в русской истории произошел, когда Никон, патриарх Московский, ввел в литургию некоторые реформы, основанные на изучении византийских практик и текстов. Клирики, изучившие греческий язык, указали патриарху на многочисленные ошибки в текстах, используемых Русской православной церковью. Никон приказал пересмотреть и исправить тексты и ритуалы: например, Иисус отныне должен быть Исусом, а не Исусом; крестное знамение должно совершаться тремя пальцами, а не двумя; количество приклонов во время определенной молитвы должно быть сокращено с двенадцати до четырех; иконы, в которых прослеживается итальянское влияние, должны быть уничтожены и заменены иконами, соответствующими византийским образцам. В целом русский ритуал должен был быть приведен в большее соответствие с его византийскими истоками. Некоторые русские церковники, отказавшиеся принять эти изменения, были разжалованы, преданы анафеме или отправлены в Сибирь. Диктаторские методы Никона не понравились царю, и в 1667 году он был сослан в отдаленный монастырь. Русская церковь раскололась на две фракции: официальная церковь, поддерживаемая Алексием, приняла реформы; раскольники (Раскольники), или старообрядцы (Староверовцы), превратились в раскольников, которых новое православие преследовало огнем и мечом. Их лидер, Аввакум, был сожжен на костре (1681) по приказу царя Федора. Многие старообрядцы покончили с собой, чтобы не платить налоги правительству, которое они отождествляли с антихристом. Этот религиозный хаос стал частью наследства Петра Великого.

Смерть Алексея (1676) подготовила жестокий конфликт между его детьми. От первой жены, Марии Милославской, он оставил больного сына Федора (род. 1662), хромого, полуслепого и полуимбецильного сына Ивана (род. 1666) и шесть дочерей, из которых самой способной и честолюбивой была Софья Алексеевна (род. 1657). От второй жены, Натальи Нарушкиной, у Алексея родился знаменитый Петр (род. 1672). Федор унаследовал престол, но умер в 1682 году. Бояре, считая Ивана беспомощным и некомпетентным, пожелали сделать царем Петра, а его мать — регентшей. Но сводные сестры Петра ненавидели Наталью и боялись, что ее правлением будут пренебрегать. Во главе с Софьей они подняли стрельцов — солдат московского гарнизона, чтобы те вторглись в Кремль и настояли на воцарении Ивана. Матвеев, приемный отец Натальи, умолял солдат отступить. Они вырвали его из рук Петра, убили его на глазах десятилетнего мальчика, убили братьев Натальи и нескольких ее сторонников и заставили бояр принять Ивана как царя, Петра как соправителя, но подчиненного, а Софью как регентшу. Возможно, эти варварские действия привели к конвульсиям, которые впоследствии нарушили жизнь Петра; во всяком случае, они дали ему незабываемые уроки насилия и жестокости.

Наталья удалилась с Петром в Преображенское, пригород Москвы. Софья управляла хорошо. Она отвергала замкнутость теремов, или женских покоев; появлялась на людях в неприкрытом виде и безропотно председательствовала на мужских собраниях, где старые головы качались от такой дерзости. Она получила больше образования, чем большинство окружающих ее мужчин; она была склонна к реформам и западным идеям; и она выбрала себе в качестве главного министра, а возможно, и любовника, человека, который был очень склонен к западным взглядам. Князь Василий Голицын писал по-латыни, восхищался Францией, украшал свой дворец картинами и гобеленами Гобелена, имел большую библиотеку латинских, польских и немецких книг. Видимо, благодаря его примеру и поощрению за семь лет его правления в Москве было построено три тысячи каменных домов, тогда как до этого все дома были деревянными. Кажется, он планировал освободить крепостных. 15 При нем было отменено закабаление за долги, убийц перестали закапывать живьем, а смертная казнь за мятежные высказывания была отменена. Его деятельность как реформатора была испорчена неудачей как полководца. Он реорганизовал армию и дважды водил ее против турок; в обоих случаях он неправильно организовал снабжение войск; они вернулись разбитыми и мятежными, и их недовольство дало Петру повод для захвата власти.

IV. ПИТЕР УЧИТЕЛЬ

Образование он получал от матери, воспитателей и своих вылазок на московские улицы. Он не был отстающим, но был любознательным, любопытным, умным, его завораживали привезенные с Запада механизмы — часы, оружие, инструменты, приборы. Он мечтал о России, которая могла бы соперничать с Западом в промышленности и войне. Он любил играть в военные игры со своими грубыми товарищами — возводить, атаковать и защищать крепости. Мечтая о русском флоте еще до того, как Россия коснется незамерзающего моря, он строил все большие и большие лодки, пока ему не пришлось отправиться за восемьдесят миль от Москвы, чтобы найти в Переславле озеро, на котором он мог бы поставить свой маленький флот на плаву.

Окрепнув, он с нарастающим нетерпением сносил приход сводной сестры, которая вместе с Василием Голицыным присвоила себе власть и Ивана, и его самого. 18 июля 1689 года Петр присоединился к Ивану в шествии, которым ежегодно отмечалось освобождение Москвы от поляков. Вопреки обычаю, Софья шла рядом. Петр, которому уже исполнилось семнадцать, велел ей удалиться; она упорствовала; он в гневе покинул город и стал искать союзников против регента. Он нашел их в боярах, которые никак не могли примириться с тем, что ими правит женщина, и в стрельцах, которые, получив от Софьи несколько отказов, были готовы к хитростям и добыче. Борис Голицын, двоюродный брат министра, положил начало государственному перевороту, послав Петру ложное сообщение о том, что Софья собирается его арестовать. Петр в сопровождении матери, сестры и недавно приобретенной жены бежал в Троицко-Сергиевскую обитель, расположенную в сорока пяти верстах от Москвы. Затем он послал приказ каждому стрелецкому полковнику явиться в Троицко-Сергиевскую. Софья запретила им повиноваться, но многие поехали. Вскоре приехали предводители дворянства, а затем Иоаким, патриарх Московский. Василия Голицына вызвали, он подчинился и был сослан в деревню под Архангелом. Несколько сторонников Софьи были схвачены, некоторых пытали, некоторых предали смерти. Петр написал Ивану о разрешении взять власть в свои руки; согласие Ивана было получено или предполагалось. Петр приказал удалить Софью в монастырь; она протестовала, бунтовала, уступала. Ей предоставили все удобства и множество слуг, но запретили покидать территорию монастыря. 16 октября 1689 года Петр въехал в Москву, был встречен Иваном и принял на себя верховную власть. Иван милостиво удалился от государственной жизни, а через семь лет умер.

Однако Петр еще не был готов к управлению страной. Он оставил управление страной нелиберальным и реакционным Борису Голицыну, Иоакиму и другим, а сам проводил большую часть времени в заграничной колонии. Там он приобрел новых друзей, которые оказали сильное влияние на его развитие. Одним из них был Патрик Гордон, шотландский солдат удачи, который в свои пятьдесят пять лет был офицером русской армии; от него Петр узнал больше о военном искусстве. Другим был Франсуа Лефорт, уроженец Женевы, в тридцать четыре года уже русский генерал-майор. Его приятная внешность, быстрый ум и любезность привели в восторг молодого царя, который обедал с ним два или три раза в неделю, к ужасу москвичей, считавших всех иностранцев злобными еретиками. Петр предпочитал общество этих иностранцев обществу русских. Они казались более цивилизованными, хотя пили так же много; они намного превосходили русских в промышленных, научных и военных знаниях; их разговоры и развлечения были на более высоком уровне. Петр отметил их взаимную терпимость в религии — Гордон был католиком, Лефорт — протестантом — и с улыбкой служил крестным отцом для католических и протестантских детей у купели крещения. От немцев и голландцев он узнал достаточно их языков для своих целей.

Они должны были сделать Россию сильной в войне и заставить ее соперничать с Западом в мирном искусстве. От голландского резидента, барона фон Келлера, он узнал, как голландцы поддерживают свое богатство и могущество, строя хорошие корабли. Он жаждал найти выход к морю и построить флот для соленой воды. Такого выхода у него не было, разве что Архангел, который полгода был скован льдом. Тем не менее в 1693 году он добрался туда; он купил голландский корабль, стоявший в гавани; когда он преодолел свой страх перед морем и отправился в путь на этом судне, он был пьян от восторга. «Вы будете командовать им, — писал он Лефорту, — а я буду служить простым матросом». 16 Он оделся, как голландский морской капитан, и с удовольствием смешался с голландскими моряками в винных лавках порта. Соленый воздух холодного моря был бодрящим дыханием Запада, того края промышленности, власти, науки и искусства, который манил его все сильнее и сильнее.

Существовало два реальных пути на Запад: один через Балтику, закрытый Швецией и Польшей, другой через Черное море, закрытый татарами и турками. Татары и турки контролировали в Азове устье Дона; они совершали постоянные набеги на территорию Московии, захватывая русских — иногда по двадцать тысяч за год, — чтобы продать их в рабство в Константинополь. В 1695 году Петр приказал своей армии перейти от игр к войне, совершить поход через степи, спуститься по рекам и напасть на Азов. Командовали три генерала — Головин, Гордон, Лефорт; Петр скромно служил сержантом-бомбардиром в Преображенском полку. Дело велось плохо, войска были плохо дисциплинированы; после четырнадцати дорогостоящих недель осада была прекращена, и Петр вернулся в Москву, поклявшись, что подготовит лучшую армию и повторит попытку.

В Воронеже он построил флот из транспортов и военных кораблей. В мае 1696 года он отплыл вниз по Дону с 75 000 человек и возобновил осаду Азова. В июле, главным образом благодаря храбрости донских казаков, город был взят. Петр сразу же приказал построить в Воронеже большой флот для службы на Черном море. Для этого вся Россия, включая крупных помещиков, была обложена налогами; рабочих призвали в армию; привезли иностранных механиков. Пятьдесят русских дворян были отправлены за свой счет в Италию, Голландию и Англию, чтобы научиться искусству строительства кораблей. 10 марта 1697 года за ними последовал и Петр.

Россия пришла бы в ужас от мысли, что ее царь отправится за границу в земли, запятнанные ересью. Поэтому он организовал посольство из пятидесяти пяти дворян и двухсот сопровождающих во главе с Лефортом, чтобы посетить «Европу» и найти союзников против турок. Среди пятидесяти пяти эмиссаров был унтер-офицер, назвавшийся только Петром Михайловым и имевший в качестве печати изображение корабельного мастера и надпись: «Мой чин — ученик, и мне нужны мастера». 17 Оказавшись за пределами России, Петр носил это инкогнито свободно. Именно в качестве царя России его принимали курфюрст Фридрих III Бранденбургский, король Вильгельм III в Англии, император Леопольд I в Вене. Даже в царском сане он шокировал придворных своими грубыми манерами и речью, нечистоплотностью и неопрятностью, отвращением к ножам и вилкам. 18 Но он добился своего.

Продвигаясь через шведскую Ливонию в Ригу, посольство столкнулось с трудностями, о которых Петр никогда не забывал. Оттуда он поспешил в Кенигсберг, где подписал с курфюрстом договор о торговле и дружбе. В Бранденбурге он изучал артиллерию и фортификацию у прусского военного инженера, который выдал ему свидетельство об успехах. В Коппенбрюгге София, вдовствующая курфюрстина Ганноверская, и ее дочь София Шарлотта, курфюрстина Бранденбургская, уговорили его и его свиту пообедать и потанцевать с ними. Вдовствующая курфюрстина позже описывала его:

Царь очень высок, черты его лица прекрасны, а фигура очень благородна. Он обладает живым умом, готовой и справедливой речью. Можно было бы пожелать, чтобы его манеры были чуть менее деревенскими… Он был очень весел, очень разговорчив, и мы прониклись друг к другу большой дружбой. Он рассказал нам, что работал на строительстве кораблей, показал нам свои руки и заставил нас потрогать мозоли, образовавшиеся от работы. Он очень необычный человек. У него очень доброе сердце и удивительно благородные чувства. Он не напился в нашем присутствии, но мы едва успели уйти, как люди из его свиты сполна возместили ущерб. Он чувствителен к прелестям красоты, но… Я не обнаружил в нем склонности к галантности. Москвички, танцуя, приняли китовые кости наших корсетов за наши кости, и царь выказал свое удивление, сказав, что у немецких дам кости дьявольски твердые». 19

Из Коппенбрюгге посольство отплыло вниз по Рейну в Голландию. Оставив большую часть группы в Амстердаме, Петр с несколькими приближенными отправился в Заандам, тогдашний центр кораблестроения (18 августа 1697 года); еще России он много слышал о мастерстве корабельщиков в этом живописном городе. На его улицах он узнал знакомого по Москве рабочего Геррита Киста. Попросив его соблюдать инкогнито, Питер предложил пожить в небольшом деревянном домике Киста. Там он пробыл неделю, переодевшись в одежду голландского рабочего, проводя дни в наблюдении за работой корабельщиков, а по ночам находя время для любви с девушкой-служанкой в местном трактире. В последующие годы Иосиф II и Наполеон посещали домик как святыню, царь Александр I украсил его мраморной плитой, а один голландский поэт начертал на стене знаменитую строку: «Nichts is den grooten man te klein» (Для великого человека ничто не может быть слишком маленьким). 20

Раздраженный толпами, которые следили за каждым его шагом в Заандаме, Питер вернулся в Амстердам и в свое посольство. Он снова настаивал на инкогнито, но теперь называл себя «плотником Питером из Заандама». Он уговорил Голландскую Ост-Индскую компанию позволить ему присоединиться к ее рабочим на верфях в Оостенбурге. Там он трудился четыре месяца вместе с десятью своими последователями, помогая строить и спускать на воду корабль. Он не делал различий между собой и другими рабочими и наравне с остальными прикладывал плечо к дереву. По ночам он изучал геометрию и теорию кораблестроения; его записные книжки показывают, насколько основательными были эти занятия. Он находил время для посещения фабрик, мастерских, анатомических музеев, ботанических садов, театров и больниц. Он познакомился с великим врачом и ботаником Бурхааве, изучал микроскопию у Левенгука и водил джентльменов из своей свиты в анатомический театр Бурхааве. Он занимался военной инженерией у барона ван Коэхорна, архитектурой у Шинвоета, механикой у ван дер Хейдена. Он научился вырывать зубы, и некоторые из его помощников пострадали от его усердной стоматологии. Он входил в дома голландцев, чтобы изучить их семейную жизнь и быт. Он делал покупки на рынках, общался с людьми, удивлялся их различным ремеслам, учился сам чинить одежду и скоблить обувь. Он пил пиво и вино с голландцами в их салунах. Наверное, ни один человек в истории не был так жаден до поглощения и смакования жизни.

Во всей этой деятельности он не упускал из виду Россию. Он направлял письмами действия ее уполномоченного правительства. Он нанял и отправил в Россию несколько капитанов флота, тридцать пять лейтенантов, семьдесят два лоцмана, пятьдесят лекарей, четырех поваров, 345 матросов; он отправил в Россию 260 ящиков с пушками, парусиной, компасами, китовой костью, пробкой, якорями и инструментами, даже восемь блоков мрамора для работы русских скульпторов. 21 Его интерес ослабевал, когда дело касалось изысканности манер, светских приемов или тонкостей мышления; у него не было времени на метафизику, балы и салоны; в любом случае эти нематериальные вещи могли подождать. В настоящее время его задачей было введение в России ремесел и практических наук Запада, «дабы, овладев ими основательно, мы могли, возвратившись, быть победителями врагов Иисуса Христа». 22-т. е. взять Константинополь и выпустить Россию из ее тюрьмы через Босфор в мир.

После четырех месяцев пребывания в Голландии он спросил Вильгельма III, может ли он посетить Англию, все еще полуинкогнито. Вильгельм послал за ним королевскую яхту. Петр прибыл в Лондон в январе 1698 года. Хотя была зима, он часто посещал доки и военно-морские учреждения. Он посетил Королевское общество и Монетный двор, где, возможно, встретил Ньютона. Эвелин передал Петру и его сотрудникам свой дом и тщательно ухоженную территорию в Дептфорде; позже английское правительство выделило сэру Джону 350 фунтов стерлингов на восстановление ущерба, нанесенного русскими. Царь удивлял соседей тем, что рано ложился спать, вставал в четыре и шел на верфи с топором через плечо и трубкой во рту. Он сделал любовницей одну из ведущих актрис, которая жаловалась, что он ей недоплачивает. Он получил степень доктора права в Оксфорде и посещал протестантские службы с таким приличием, что парсуны ожидали, что он обратит Россию в Реформацию. Епископ Бернет занимался с ним, нашел его любознательным, но необщительным и заключил, что царь, похоже, «создан природой скорее для того, чтобы быть корабельным плотником, чем великим князем». 23

Проведя четыре месяца в Англии, Петр отплыл обратно в Амстердам, вновь присоединился к своему посольству и через Лейпциг и Дрезден отправился с ним в Вену (26 июня 1698 года). В течение нетерпеливого месяца он тщетно пытался склонить императора к союзу против Турции. Он был приятен иезуитам, которые начали мечтать о римско-католической России. Затем, когда он уже собирался отбыть в Венецию, до него дошла весть, что стрельцы восстали и угрожают захватить Москву и правительство. Он сразу же отправился в Россию, но под Краковом получил заверения, что восстание подавлено. В Раве он задержался на четыре дня у Августа II Польского. Он был удивлен и обрадован, обнаружив короля, который мог сравниться с ним в физической силе, дикой охоте и крепком алкоголе. Они полюбили друг друга, целовались и спорили, какая страна — Швеция или Турция — должна стать первой жертвой их дружбы. 4 сентября Петр достиг Москвы после восемнадцати месяцев путешествия, которое, по мнению Маколея, ознаменовало «эпоху в истории не только его собственной страны, но и… всего мира». 24 Россия открыла для себя Европу, а Европа — Россию. Лейбниц начал изучать русский язык.

Но Петр все еще оставался москвичом семнадцатого века. Он так и не простил стрельцам их участия в убийстве его дядей и Матвеева, а также в узурпации власти Софьей. В его планах по созданию новой армии не было места для этой хлопотной преторианской гвардии. Когда он узнал, что Софья из своего монастыря вела с ними переговоры о восстановлении своей власти, что они угрожали Лефорту и другим членам «немецкой колонии», что они распространяли слухи о том, что он предает религию России в своей любви к Западу, его ярость переросла в судороги мести. Он приказал пытать значительное число стрельцов, чтобы заставить их признаться в причастности Софьи к их восстанию; они перенесли самые страшные мучения, не уличив ее. С той же целью и с тем же результатом он подверг пыткам и ее сопровождающих. Софью заставили принять постриг, заточили в монастырь, где она умерла через шесть лет. Тысяча стрельцов была предана смерти; Петр казнил пятерых собственной рукой и заставил своих помощников сделать то же самое; Лефорт отказался. К 1705 году стрельцы исчезли из истории.

Петр сразу же начал собирать новую армию. Старая состояла из стрельцов, иностранных наемников и крестьянских сборов, собранных дворянами. Петр заменил эту пеструю армию на постоянное войско в 210 000 человек, призвав по одному человеку из каждых двадцати крестьянских дворов. Эти войска были одеты в «европейские» мундиры и обучены тактике Запада. Срок службы для всех чинов был пожизненным. Кроме того, Петр призвал 100 000 казаков. На озерах, реках и морях спешно строились корабли; к 1705 году русский флот насчитывал сорок восемь военных кораблей, восемьсот более мелких судов и 28 000 человек.

Все это было еще в процессе, далеко не завершенном, когда Паткуль приехал в Москву и предложил Петру вместе с Фредериком IV Датским и Августом II Польским вытеснить Швецию с материка и вырвать у нее контроль над Балтикой. Все строящиеся корабли стремились к морю. Предпочтительно в теплое Средиземное море, но Турецкая империя все еще была обескураживающе сильна, Константинополь был крепким орешком, а Австрия и Франция теперь дружили с турками. Россия должна была посмотреть на другую дверь, должна была искать выход на севере. Это было несвоевременно: шведские посланники только что прибыли в Москву и заручились согласием Петра на возобновление Кардисского договора, обязывавшего Россию и Швецию к миру. Но география и торговля смеются над договорами. Кроме того, разве балтийское побережье между реками Невой и Нарвой — провинции Ингрия и Карелия — не принадлежало ранее России и не было отдано Швеции в 1616 году только потому, что Россия в Смутное время была бессильна сопротивляться? Почему бы силе не вернуть то, что она отняла? 22 ноября 1699 года Петр присоединился к коалиции против Швеции и готовился пробить себе путь на Балтику. 8 августа 1700 года, подписав мир с Турцией, он очистил свой южный фронт настолько хорошо, насколько это мог сделать договор. В тот же день он приказал своей армии вступить в шведскую Лифляндию.

V. КАРЛ XII И ВЕЛИКАЯ СЕВЕРНАЯ ВОЙНА: 1700–21

Некоторые сведения о коалиционном соглашении дошли до Стокгольма. Королевский совет собрался, чтобы обсудить меры обороны. Преобладало мнение, что следует начать переговоры с тем или иным союзником с целью заключения сепаратного мира. Карл долгое время молча слушал, затем резко поднялся. «Господа, — сказал он, — я решил никогда не вступать в несправедливую войну, но… никогда не завершать справедливую войну иначе, как разорением моих врагов». 25 Он отказался от всех развлечений, от роскоши, от общения с женщинами, от употребления вина. Его армия и флот были в полной готовности. Вместе с ними он покинул Стокгольм 24 апреля 1700 года, чтобы начать одну из самых впечатляющих военных карьер в истории. Больше он никогда не видел свою столицу.

Сначала он атаковал Данию, поскольку ему нужно было защитить южные провинции Швеции от датских нападений, пока он противостоял Польше и России. С характерной смелостью и быстротой, несмотря на протесты своего адмирала, он провел свои корабли через восточный, якобы несудоходный, канал Саунд и высадился в Сьяелланде, всего в нескольких милях от Копенгагена (4 августа 1700 года). Датский король Фредерик IV, опасаясь захвата своей столицы, поспешно подписал Травендальский мир (18 августа), выплатив репарации в размере 200 000 рикс-долларов и поклявшись, что никогда не будет нападать на Швецию.

В мае 1700 года Август II попытался взять Ригу. Его разбил семидесятипятилетний шведский генерал граф Эрик Дальберг, получивший за свое мастерство в фортификации титул «шведского Вобана». Отступая, Август обратился к Петру с просьбой облегчить его положение, вторгнувшись в Ингрию. В ответ Петр приказал сорока тысячам человек осадить Нарву. Думая помочь Дальбергу, Карл XII переправил свою армию морем в Пернау (Парну), на берегу Рижского залива; но, обнаружив, что воин побежден, он повернул на север и, пройдя через болота и опасные перевалы, неожиданно появился в тылу армии Петра. Царь был поражен позорной трусостью; он оставил армию (в которой служил только поручиком) и бежал в Новгород и Москву. Вероятно, он знал, что его грубые новобранцы потерпят крах при первом же испытании; он не мог позволить себе попасть в плен, поскольку считал себя более ценным для России живым, чем мертвым. Сорок тысяч русских под неумелым командованием мадьярского принца Карла Евгения де Кроя были разбиты восьми тысячами шведов Карла в битве под Нарвой (20 ноября 1700 года), что стало первой неудачей во взрослой карьере Петра.

Шведские генералы призывали Карла идти на Москву и добить Петра. Но его армия была невелика, началась зима, и даже молодой Наполеон должен был засомневаться в своей храбрости перед огромными пространствами России и проблемой пропитания своей армии во враждебной стране. Кроме того (обещания — это бумага), мог ли он доверять датскому королю или полякам, что они не вторгнутся в Швецию, пока их главная армия и лидер находятся так далеко от дома? Реорганизовав правительство и оборону Ливонии, Карл отправился на юг, в Польшу, без борьбы занял Варшаву (1702), как и его дед сорока семью годами ранее, сверг Августа и сделал Станисласа Лещинского королем Польши (1704). Каждый из союзников теперь был побежден, но русский медведь только начал сражаться.

Петр не только оправился от испуга, но и организовал и снарядил еще одну армию. Чтобы обеспечить ее артиллерией, он приказал переплавить колокола церквей и монастырей, выковать триста пушек и открыть школу для обучения артиллеристов. Вскоре новые джевы одерживают победы; собственный артиллерийский батальон Петра возглавил взятие Ниенсканса, в устье Невы (1703); и здесь царь сразу же начал строить «Петербург», еще не понимая, что это будет его столица, но решив, что она должна быть одним порталом к морю. Пока Карл был занят в Польше, Петр снова подошел к Нарве. Карл оставил там слишком малочисленный гарнизон; великая крепость была взята штурмом (20 августа 1704 года); победители отомстили за неудачу страшной резней, которую Петр наконец прекратил, собственноручно убив двенадцать одурманенных кровью русских.

В Польше триумф Карла казался полным. Свергнутый Август подписал договор о признании Лещинского королем, отказался от союза против Швеции и выдал Карлу человека, который первым организовал коалицию; Иоганн фон Паткуль был разбит на колесе, а затем обезглавлен (1707). Петр оказался в одиночестве против молодого шведского террора. Он попытался подкупить английское министерство, чтобы оно заключило мир, но оно отказалось вмешиваться. Тогда агент Петра обратился непосредственно к Мальборо, который согласился выступить в качестве посредника в обмен на княжество в России; 26 Петр предложил ему Киев, Владимир или Сибирь, гарантию в пятьдесят тысяч талеров в год и «такой рубин, какого нет ни в одном европейском государстве»; 27 но эти переговоры сорвались. Западные государственные деятели симпатизировали Карлу, презирали Августа, боялись Петра; некоторые из них утверждали, что если позволить России расширяться на запад, то вся Европа вскоре задрожит перед славянским наводнением. 28

1 января 1708 года Карл перешел Вислу по неопасному льду во главе 44 000 человек, половина из которых была кавалерией. Он достиг Гродно двадцать шестого числа всего через два часа после того, как Петр оставил его. Царь решил обороняться путем углубления и опустошения; он приказал своим армиям отступать, втягивать Карла все дальше и дальше в русский матрац и сжигать все посевы по мере их прохождения; крестьянам он велел спрятать кукурузу в землю или снег, а скот разбросать по лесам и болотам. Оборону «Малой России» и Украины он возложил на казачьего гетмана Ивана Мазепу. Мазепа был воспитан пажом при польском дворе; польский дворянин, которому он изменил, привязал его голым к дикой украинской лошади; лошадь (как рассказывал Байрон) была намеренно напугана ударами кнута и выстрелом из пистолета в ухо; конь рванул через чащи и леса к родным местам; Мазепа, хоть и ободранный и окровавленный, выжил и стал вождем запорожских казаков. Он притворялся верным Петру, но возмущался самовластием царя и ждал удобного случая для восстания. Услышав, что Петр отступает, а Карл наступает, он решил, что его шанс настал. Он послал Карлу предложение о сотрудничестве.

Вероятно, именно это предложение заставило Карла продолжить свой безрассудный поход в Россию. Политика «выжженной земли» давала свои плоды: шведы не находили на своем пути ничего, кроме обугленной пустыни, и начали голодать. Карл рассчитывал на подкрепления из Риги; они пытались добраться до него, но были наполовину уничтожены русскими по пути. Карл надеялся, что Мазеппа присоединится к нему с провиантом и всеми силами днепровских казаков; но Петр, заподозрив предательство, послал армию под командованием Александра Даниловича Меншикова арестовать Мазеппу; гетман, не успев поднять своих всадников, бежал к Карлу в Горки, приведя с собой всего тринадцать сотен человек. Карл двинулся на юг, чтобы захватить столицу Мазепы, Батурин, и его запасы; Меншиков добрался до нее первым, сжег город дотла и назначил гетмана, верного России. Петр, используя все средства, отговаривал казаков присоединяться к шведам манифестами, в которых захватчики описывались как еретики, «отрицающие догматы истинной религии и плюющие на изображение Пресвятой Девы». 29 Теперь Карл надеялся, что татары и турки придут ему на помощь в отместку за захват Петром Азова.

Никто не пришел, и зима 1708–9 годов оказалась страшным врагом для шведов. В Европе она была особенно суровой: Балтика промерзла так глубоко, что тяжело груженые повозки переправлялись через Зунд по льду; в Германии погибли фруктовые деревья; во Франции Рона, в Венеции каналы были покрыты льдом. На Украине снег покрывал землю с 1 октября по 5 апреля; птицы падали замертво в полете; слюна застывала при переходе изо рта на землю; вино и спиртные напитки застывали в твердые глыбы; дрова не горели на открытом воздухе; ветер резал, как нож, по равнинам и в лицо. Солдаты Карла молча терпели, пока две тысячи из них умирали от голода и холода. «Вы могли видеть, — рассказывал один из очевидцев, — некоторых без рук, некоторых без ног, некоторых без ушей и носов, многие ползали по земле на манер четвероногих». 30 Карл велел им идти дальше, веря, что где-то скоро они наткнутся на главную армию Петра и завоюют всю Россию одной ошеломляющей победой. Везде, где он вступал в контакт с врагом, в Головчине, Черткове и Опрессе, он одерживал победу благодаря превосходству полководца и храбрости, часто против сил, в десять раз превосходящих его собственные. Но к концу той зимы его армия сократилась с 44 000 до 24 000 человек.

11 мая 1709 года он достиг Полтавы, расположенной на притоке Днепра, в восьмидесяти пяти милях к юго-западу от Харькова. Здесь Карл наконец-то увидел восьмидесятитысячную армию Петра. Во время рекогносцировки он был ранен пулей в ногу. Он не обратил внимания на рану и спокойно извлек пулю собственным ножом, но когда вернулся в лагерь, потерял сознание. Не имея возможности руководить лично, он передал командование генералу Карлу Ренскьоллу и приказал ему атаковать на следующий день (26 июня). Поначалу шведы, не проигравшие при Карле ни одного сражения, неслись во весь опор. Чтобы подстегнуть их, Карл сам выехал на поле боя на подстилке, которая была разбита под ним вражеским огнем. Петр, хотя официально он был всего лишь лейтенантом, ехал в авангарде, воодушевляя свои войска; одна пуля прошла сквозь его шляпу, другая была остановлена золотым крестом на его груди. Годы подготовки и обучения артиллерии теперь сослужили ему хорошую службу; его пушки стреляли пять раз на каждый раз шведов. Когда у шведов закончились боеприпасы, шведская пехота была массово уничтожена русской артиллерией. Видя, что положение безнадежно, шведская кавалерия сдалась. Сам Карл сел на коня и вместе с Мазеппой и тысячей воинов бежал через Днепр на турецкую территорию. Шведы потеряли убитыми и ранеными четыре тысячи человек, русские — 4635, но взяли 18 670 пленных, в том числе трех генералов и многих офицеров. Петр обошелся с офицерами достойно, а пленных использовал на строительстве укреплений и общественных работах. Лейбниц приветствовал его гуманность и заключил, что, судя по численности русских батальонов, Бог был на стороне русских. 31 Петр согласился с ним. «Теперь с Божьей помощью, — писал он, — основание Петербурга надежно заложено на все времена». 32

Битва имела бесконечные и далеко идущие результаты. Лещинский бежал в Эльзас, а Август II вновь взошел на польский престол. Россия присвоила себе балтийские княжества и всю Украину. Дания присоединилась к союзу против Швеции, вторглась в Сконе, но была отбита. Фридрих Вильгельм Прусский захватил Штеттин и Голштинию, а также часть Померании. Престиж и гордость России были на высоте; Людовик XIV предложил свой союз Петру, который отклонил его, но согласился принять посланника.

Карл не признал, что он точно побежден. Турки, благодарные любому, кто доставлял неприятности России, оказывали своему королевскому беженцу все, кроме королевских почестей. В Бендерах (ныне Тигина), близ Днестра, он содержал свой собственный двор и получал от султана Ахмеда III припасы для себя и восемнадцати сотен шведов, все еще находившихся на его службе. Как только его нога зажила, он возобновил военные упражнения и обучил свою маленькую армию. Его воздержание от вина и регулярное посещение публичных молитв привели к тому, что на сайте появилась информация о том, что он обратился в ислам. Он использовал все средства, чтобы убедить султана или визиря начать войну против России; в этой надежде он отказался вернуться в Швецию на французских судах, предложенных для его использования. Была предпринята попытка отравить его, но она была вовремя обнаружена. Петр потребовал, чтобы Мазеппа был выдан ему как предательский русский подданный; Карл не позволил, и Мазеппа разрубил узел, умерев (1710).

Каждая победа порождает новых врагов или разжигает старых. Карлу удалось убедить султана в том, что растущая мощь России, теперь уже не сдерживаемая на севере, рано или поздно бросит вызов турецкому контролю над Черным морем и Босфором. Султан объявил войну и послал против России 200 000 человек под командованием своего визиря. Петр, застигнутый врасплох, смог собрать на юге только 38 000 солдат, чтобы остановить эту лавину. Его болгарские и сербские союзники подвели его. Когда две армии встретились у реки Прут (ныне восточная граница Румынии), Петру пришлось дать сражение, так как окружающая страна была опустошена, а провизии у него было всего на два дня. Ожидая поражения и смерти, он отправил в Москву распоряжения о выборах нового царя на случай, если его опасения оправдаются; затем он удалился в свой шатер и запретил кому-либо входить. Но его вторая жена, Екатерина, согласилась с его генералами, что капитуляция лучше, чем массовое самоубийство. Она отважилась на гнев Петра и отнесла ему на подпись письмо, в котором визирь просил об условиях. Петр подписал письмо без надежды. Екатерина собрала все свои драгоценности, заняла денег у офицеров и послала вице-канцлера Петра Шафирова, вооруженного 230 000 рублей, договариваться с визирем об условиях. Визирь принял рубли и драгоценности и разрешил Петру беспрепятственно вывести армию и снаряжение, пообещав сдать Азов, разобрать русские крепости и корабли, дать Карлу свободный проход в Швецию и больше не вмешиваться в польские дела. Петр с готовностью выполнил эти обещания (1 августа 1711 года) и увел свои войска. Карл, готовый к битве, пришел в ярость при виде мира. Он добился отставки мирного визиря и продолжил военные действия; но Шафиров, располагая 84 900 дукатами, убедил нового визиря подтвердить Прутский договор.

Устав от этих сложностей, султан попросил Карла покинуть Турцию. Тот отказался. Турецкое войско в двенадцать тысяч человек было послано, чтобы принудить его; с сорока людьми он удерживал их в течение восьми часов, убив десять турок; в конце концов дюжина янычар одолела его (1 февраля 1713 года). Его перевезли в Димотику, недалеко от Адрианополя, но позволили оставаться там в течение двадцати месяцев, пока новый визирь размышлял о войне с Россией. Когда эта надежда угасла, Карл согласился вернуться в Швецию. Ему предоставили военный эскорт, подарки и средства. Он покинул Димотику (20 сентября 1714 года), проехал через Валахию, Трансильванию и Австрию и в полночь 11 ноября достиг Померании и ее порта и форта Штральзунд, расположенного на балтийском побережье к югу от Швеции. Этот город и Висмар, расположенный к западу, были последними опорными пунктами шведов на материке.

К этому времени настойчивое желание Карла управлять Швецией из Турции и его отказ пойти на какие-либо уступки Петру привели шведскую империю к краху. 1 августа 1714 года курфюрст Ганноверский Георг стал королем Англии Георгом I. Решив использовать свою новую власть, чтобы присоединить Бремен и Верден к Ганноверу, он объединил Великобританию с Данией и Пруссией в новую коалицию против Швеции, и британский флот усилил датский в Проливах. Карл оказался заперт в Штральзунде, находясь в состоянии войны с Англией, Ганновером, Данией, Саксонией, Пруссией и Россией. Двенадцать месяцев он держал осаду в 36 000 человек, часто ведя свой гарнизон в героические бесполезные вылазки. После того как город и его стены были разрушены пушками осаждающих и капитуляция стала неизбежной, Карл вскочил на небольшое судно, проплыл сквозь вражеский огонь и достиг Карлскруны на шведском побережье (12 декабря 1715 года).

Стокгольм ждал его как своего отчаянного героя, но он отказался вернуться туда только как победитель. Он приказал набрать новые войска, даже юношей пятнадцати лет, призвал все изделия из железа, чтобы построить новый флот, и обложил налогом почти все предметы, которыми пользовались его люди, вплоть до париков. Они молча повиновались, считая его, возможно, безумным, но славным. Барон Георг фон Гёрц, ставший теперь его главным министром, старался разбить коалицию. Заметив, что Георг I ссорится с Петром из-за раздела трофеев, он попытался заключить мир между Швецией и Россией и помочь восстанию Стюартов в Англии; но его планы провалились. К осени 1717 года Карл собрал армию в двадцать тысяч человек. В том же году, а затем в 1718 году он вторгся в Норвегию, надеясь получить территорию, которая могла бы компенсировать его потери на материке. В декабре он осадил крепость Фредриксстен. Двенадцатого числа он на мгновение поднял голову над бруствером передового окопа. Норвежская пуля попала ему в правый висок и мгновенно убила его. Ему было тридцать шесть лет.

Он умер, как и жил, одурманенный храбростью. Он был великим полководцем и одерживал невероятные победы вопреки огромным шансам; но он любил войну до опьянения, ему никогда не хватало побед, и в поисках их он планировал кампании до грани безумия. Его щедрость была испорчена его гордыней; он много давал, но требовал еще больше; и снова и снова он препятствовал миру, отказываясь от уступок, которые могли бы спасти его империю и его лицо. История прощает его за то, что не он начал эту «Великую Северную войну», которую он отказался закончить только победой.

Шведское правительство, редко отличавшееся крайностями, поспешило начать переговоры о мире. По Стокгольмским договорам (20 ноября 1719 года и 1 февраля 1720 года) оно уступило Бремен и Верден Ганноверу, а Штеттин — Пруссии. Поначалу она отказалась от требований Петра получить всю шведскую территорию на востоке Балтики. Русские армии трижды вторгались в обескровленную войной Швецию, опустошая ее прибрежные земли и города. Наконец, по Ништадскому договору (30 августа 1721 года) Россия получила Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и часть Финляндии. Борьба за Балтику оставила Россию победительницей и сделала ее «великой державой».

Усталый, стареющий, но торжествующий царь, прибывший в Петербург с вестью и возгласом «Мир! Мир!» (Мир! Мир!), был встречен своим народом как Отец своей страны, Император Всероссийский и Петр Великий.

ГЛАВА XIII. Петр Великий 1698–1725

I. ВАРВАР

Вольтер хотел «узнать, каковы были ступени, по которым люди перешли от варварства к цивилизации». 1 Неудивительно, что его заинтересовал Петр, ведь Петр воплотил если не этот процесс, то хотя бы эти усилия в своей плоти, душе и народе. Или послушайте, как другой «Великий», Фридрих II Прусский, пишет о Петре Вольтеру, немного смущаясь:

Он был единственным по-настоящему образованным принцем. Он был не только законодателем своей страны, но и прекрасно разбирался во всех военно-морских науках. Он был архитектором, анатомом, хирургом… опытным солдатом, непревзойденным экономистом…. Чтобы сделать его образцом для всех принцев, ему нужно было только воспитание, менее варварское и свирепое. 2

Мы уже отмечали, что варварское и свирепое воспитание, насилие и кровопролитие, которыми было окружено детство Петра, потрясли его нервную систему и приучили к жестокости. Уже в юности он страдал от нервного тика, который, возможно, усугубился впоследствии тяжелым пьянством и венерическими заболеваниями. 3 «Он подвержен конвульсиям по всему телу», — сообщал Бернет после посещения его в Англии в 1698 году. 4 «Хорошо известно, — писал один из русских XVIII века, — что этот монарх… был подвержен коротким, но частым мозговым приступам, несколько бурного характера. С ним случались конвульсии, которые на некоторое время, а иногда и на несколько часов, приводили его в столь мучительное состояние, что он не мог выносить никого, даже самых близких друзей. Этому пароксизму всегда предшествовало сильное искривление шеи в левую сторону и сильное сокращение мышц лица». 5 При этом он был крепким и сильным. Нам рассказывают, что когда они с Августом II встретились, то соперничали друг с другом в том, что мяли в руках серебряные тарелки. Кнеллер в 1698 году изобразил его юношей в оружии и регалиях, невероятно нежным и невинным; позже мы находим его более реалистичное изображение в виде сутулого гиганта, ростом шесть футов восемь с половиной дюймов, с полным круглым лицом, большими глазами и носом, с каштановыми волосами, спадающими редкими локонами. Его суровый командный вид едва ли гармонировал с небрежной и неопрятной одеждой, грубыми штопаными носками и грубыми башмаками. Наводя порядок в стране, он оставлял свое ближайшее окружение в беспорядке, куда бы ни отправился. Он был настолько погружен в большие дела, что не хотел уделять время мелочам.

Его манеры, как и одежда, были настолько неформальными, что его можно было принять скорее за крестьянина, чем за короля, за исключением того, что в нем не было ни капли твердого терпения мужика. Иногда его манеры были хуже, чем у крестьянина, потому что его не сдерживал страх перед хозяином или законом. Увидев фаллос в берлинской коллекции древностей, он приказал жене поцеловать его; когда Екатерина отказалась, он пригрозил ей отсечением головы; она все равно отказалась, и он успокоился только тем, что получил этот предмет в подарок, чтобы украсить свою личную комнату. 6 В разговорах и переписке он позволял себе самые грубые непристойности. То и дело он упрекал своих близких друзей ударами массивного кулака, пускал кровь из носа Меншикову, пинал Лефорта. Его любовь к розыгрышам иногда принимала жестокие формы; так, он заставлял одного из своих адъютантов есть черепах, другого — выпить целую флягу уксуса, а молодых девушек — выпить солдатскую пайку коньяка. Он с неоправданным удовольствием занимался зубоврачеванием, и приближенные должны были остерегаться малейшей жалобы на зубную боль; щипцы всегда были под рукой. Когда его камердинер пожаловался, что его жена из-за мнимой зубной боли отказывает ему в супружеских утешениях, он послал за ней, насильно удалил больной зуб и сказал, что если она будет хранить безбрачие, то получит и другие. 7

Его беззаконная жестокость превышала ту степень, в которой она могла быть оправдана как нормальная или необходимая в его время и в его стране. Русские привыкли к жестокости и, вероятно, были менее чувствительны к боли, чем люди с более тонкой нервной организацией; возможно, они нуждались в суровой дисциплине; но почти личная расправа Петра над стрельцами предполагает садистское удовольствие от жестокости, оргазм от крови; и нет нужды в том, что государство требовало, чтобы двух заговорщиков дюйм за дюймом резали до смерти. 8 Петр был невосприимчив к жалости или сентиментальности, ему не хватало чувства справедливости, которое сдерживало бы прихоти Людовика XIV или Фридриха Великого. Однако его нарушения данного им торжественного слова вполне соответствовали манере эпохи.

Как и мужик, Петр считал опьянение разумным отдыхом от реальности. Он взвалил на себя все тяготы государства и еще более тяжкую задачу преобразования восточного народа в западную цивилизацию; праздничные попойки с друзьями казались ему заслуженной разрядкой от этих забот. Он от души согласился с крестьянской пословицей, что пьянство — радость русского человека. Способность удерживать спиртное была одним из его критериев оценки человека. Когда он был в Париже, то поспорил, что его духовник выпьет больше и сохранит устойчивость, чем священник-секретарь французского министерства; состязание продолжалось целый час; когда аббат скатился под стол, Петр обнял своего священника за то, что тот «спас честь России». 9 Около 1690 года Петр и его приближенные создали группу под названием «Самое пьяное собрание дураков и шутов». Царем собора был избран князь Федор Ромодановский; Петр принял подчиненное положение (как в армии и на флоте), а в реальной жизни часто делал вид, что Ромодановский — царь России. Собор пьяниц формально был посвящен поклонению Вакху и Венере, имел сложный ритуал, подражающий по грубости и непристойности ритуалам русской православной и римско-католической церквей, и многое из этого шуточного ритуала было сочинено самим Петром. Собор принимал участие во многих официальных государственных торжествах. Когда его шуточный патриарх Никита Затов в возрасте восьмидесяти четырех лет женился на шестидесятилетней невесте, Петр разработал и приказал устроить нарядную церемонию (1715), в которой сановники и придворные дамы должны были участвовать вместе с медведями, оленями и козами, а послы играли на флейтах или хурди-гурди, а Петр бил в барабан. 10

Его чувство юмора было уморительным и безудержным, часто доходящим до шутовства. Его двор был переполнен шутами и карликами, которые казались незаменимыми на каждой церемонии. Однажды царь, ростом почти в семь футов, изображая Гулливера перед своими лилипутами, ехал в процессии во главе двадцати четырех конных карликов. В свое время при дворе Петра было семьдесят два карлика, некоторые из которых подавались к столу в виде гигантских пирогов. Были и великаны, но большинство из них были отправлены в качестве подарков Фридриху Вильгельму Прусскому, чтобы пополнить его армию обелисков. Несколько негров были подарены Петру. Он высоко ценил их и отправил некоторых из них в Париж для получения образования. Один из них стал русским генералом, прадедом поэта Пушкина.

Пока что мы представляем Петра еще очень большим варваром, Иваном Грозным, но с юмором; стремящимся к цивилизации, но завидующим Западу не за его милости и искусства, а за его армии и флоты, торговлю, промышленность и богатство. Его добродетели были направлены на эти цели как на предпосылки цивилизации. Отсюда его ненасытное любопытство. Он хотел знать, как все работает, и как это можно сделать лучше. Во время своих путешествий он изнурял своих помощников, бегая по улицам, чтобы увидеть то-то и то-то, даже ночью. Он был завален идеями, чем поразил Лейбница, у которого было свое болото; но идеи Петра были откровенно утилитарными. Он был открыт для всего, что могло бы заставить его страну догнать Запад. В народе, мрачно религиозном и фанатично враждебном к чужим верованиям и укладам, он был беспристрастен, как ребенок или мудрец, выбирая католицизм, протестантизм, даже свободную мысль. Он был скорее подражателем, чем оригиналом; он скорее переносил идеи, чем создавал их; но, пытаясь поднять свою нацию на уровень конкуренции с Западом, было мудрее сначала впитать все лучшее, чему мог научить Запад, а затем попытаться превзойти его. Никогда еще подражание не было столь оригинальным.

Его неутомимая преданность своей цели подняла его из варварства к величию. Если он призвал и израсходовал миллионы русских на свои цели, он израсходовал и себя, стремясь дать России современную армию, более эффективное правительство, более разнообразную и продуктивную промышленность, широкую торговлю и порты, которые могли бы выйти на мировой уровень. Он был экономен во всем, кроме человеческой жизни, которая была единственным богатым товаром России. Почти первыми его мерами по достижении власти были увольнение орды слуг и дворцовых чиновников, загромождавших царский дом; продажа трех тысяч лошадей из царских конюшен; удаление трехсот поваров и кухарки; сокращение царского стола, даже в праздничные дни, до шестнадцати мест максимум; отказ от официальных приемов и балов; передача государству сумм, которые раньше выделялись на эти роскошества. Его отец, Алексей, оставил ему в личную собственность 10 734 десятины (28 982 акра) обрабатываемой земли и пятьдесят тысяч домов, приносивших доход в 200 000 рублей в год; Петр почти все это передал в государственную казну, оставив за собой лишь древнюю вотчину семьи Романовых — восемьсот «душ» в Новгородской губернии. В сущности, резко контрастируя с Людовиком XIV, величайший из царей свел свой двор к нескольким друзьям, изредка устраивая неофициальные, а иногда и уморительные праздники, чтобы скрасить монотонность Москвы. Часто его экономия переходила в скупость. Он недоплачивал дворцовому персоналу, математически рассчитывал суточную норму еды, приглашал друзей не на ужин, а на пикники, где каждый платил свою долю; а когда обслуживавшие его проститутки жаловались на скромные гонорары, отвечал, что платит им столько же, сколько гренадеру, чьи услуги гораздо ценнее.

Женщины, за одним исключением, были незначительными событиями в его жизни. Он не был остро чувствителен к красоте. У него были сексуальные потребности, но он удовлетворял их без ритуалов. Он не любил спать один, но это не имело никакого отношения к сексу; обычно его постель разделял слуга, вероятно, он хотел, чтобы рядом с ним был кто-то на случай, если ночью у него начнутся судороги. В семнадцать лет, чтобы успокоить мать, он женился на Евдоксии Лопухиной, которую описывали как «красивую, но глупую»; найдя одно качество более прочным, чем другое, он пренебрег ею и вернулся к своим друзьям и кораблям. У него была целая череда мимолетных любовниц, почти всегда низкого происхождения и положения. Когда Фредерик II Датский пошутил над ним, что у него есть любовница, Петр ответил: «Брат, мои блудницы обходятся мне не дорого, но твои стоят тебе тысячи крон, которые ты мог бы потратить с большей пользой». 11 И Лефорт, и Меншиков служили царю в качестве сводников, а Меншиков отдал свою собственную любовницу в качестве второй жены Петра. Должно быть, в ней были недюжинные способности, чтобы она, подобно Феодоре Юстиниана, прошла путь от трусихи до императрицы.

Будущая Екатерина I родилась около 1685 года в Лифляндии из скромного рода. Оставшись сиротой, она воспитывалась в качестве служанки у лютеранского пастора Глюка в Мариенбурге. Он обучил ее катехизису, но не азбуке, и она так и не научилась читать. В 1702 году русская армия под командованием Шереметьева осадила Мариенбург. Отчаявшись обороняться, командир гарнизона решил взорвать свою крепость и себя. Пастор Глюк, узнав о его намерении, взял свою семью и слугу и бежал в русский лагерь. Его отправили в Москву, а Екатерину оставили в качестве утешительницы для солдат. Через них она прошла путь от Шереметьева до Меншикова и Петра. В тех войнах и регионах простая женщина должна была быть покладистой, чтобы прокормиться. Какое-то время Екатерина, кажется, служила и Меншикову, и царю. Она нравилась им своей аккуратностью, веселостью, добротой и пониманием; например, она не настаивала на том, чтобы быть единственной хозяйкой. Петр находил в ней веселую разрядку после аларум политики или войны и истерик ревнивых наложниц. Она сопровождала его в походах, жила как солдат, стригла волосы, спала на земле и не вздрагивала, когда на ее глазах расстреливали людей. Когда с Петром случались судороги, и все остальные боялись к нему прикоснуться, она говорила с ним успокаивающие слова, ласкала его, успокаивала и позволяла ему спать, положив голову ей на грудь. Когда они были в разлуке, он писал своей «Катеринушке» письма с игривой и в то же время искренней нежностью. Она стала для него незаменимой. К 1710 году она была его женой во всем, кроме закона. Она родила ему нескольких детей. В 1711 году она помогла ему спастись на Пруте. В 1712 году он публично признал ее своей женой. В 1722 году он короновал ее как императрицу.

Ее влияние на него было во многом благотворным. Она, крестьянка, улучшила манеры королевского хама. Она умерила его пьянство; несколько раз она входила в комнату, где он веселился с друзьями, и тихо приказывала ему: «Pora domoï, batioushka» (Вернись домой, маленький отец), и он повиновался. Она подмигивала на его послебрачные заигрывания. Она не пыталась влиять на политику, но следила за тем, чтобы царь обеспечивал ее будущее, ее родственников и ее друзей. Она преодолевала всеобщее недовольство своим возвышением, выступая в роли ангела милосердия; в нескольких случаях она спасала людей от наказаний, на которые Петр хотел их обречь, а когда он настаивал на строгости, ему приходилось скрывать это от нее. Она злоупотребляла своей властью над ним, продавая свое заступничество; таким образом она сколотила тайное состояние, часть которого разумно вложила под чужими именами в Гамбурге или Амстердаме. Стоит ли винить ее за стремление к безопасности в то время, когда все зависело от прихоти одного человека, а вся Россия находилась в движении?

II. ПЕТРИНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Петр унаследовал абсолютную власть, считал ее само собой разумеющейся и никогда не сомневался в ее необходимости. Правление боярской думы восстановило бы феодальный сепаратизм и национальный хаос или застой; правление демократического собрания было невозможно в стране, все еще умственно и морально примитивной; Петр был согласен с Кромвелем и Людовиком XIV, что только концентрация власти и ответственности может организовать человеческую пестроту в государство, достаточно сильное, чтобы контролировать страсти народа и отражать нападения жаждущих земли врагов. Он считал себя не деспотом, а слугой нации и ее будущего, и в значительной степени это было честное убеждение, по крайней мере наполовину верное.

Он работал так же тяжело, как самый простой крестьянин в его королевстве. Обычно он вставал в пять утра и трудился по четырнадцать часов в сутки. Ночью он спал всего шесть часов, а после полудня устраивал сиесту. Такая программа была невыполнима петербургским летом, когда световой день начинался в три часа ночи и продолжался до десяти вечера; но зимой многое приходилось делать ночью, которая начиналась около трех часов дня и продолжалась до девяти утра.

Санкт-Петербург стал символом и архимедовой точкой опоры его революции. Он не был идеальным местом для столицы, поскольку находился слишком близко к побережью; тем не менее, он был в двадцати пяти милях от моря, в месте, где река Нева разделяется на два рукава, и Петр надеялся защитить его крепостью Кронштадт, которую он возвел (1710) на острове у входа в залив. Сам город был основан в 1703 году по образцу Амстердама. Поскольку большая часть территории была болотистой (neva — по-шведски «грязь»), Петербург был построен на сваях — или, как гласила печальная русская поговорка, на костях тысяч рабочих, призванных для закладки фундамента и строительства города. В 1708 году на эту работу было отправлено около 40 000 человек, в 1709-м — еще 40 000, в 1711-м — 46 000, в 1713-м — еще 40 000. Им платили полрубля в месяц, которые они вынуждены были пополнять попрошайничеством и воровством. Шведские военнопленные, занятые на строительстве, умирали тысячами. Поскольку тачек не было, люди перевозили материалы в поднятых кафтанах. Камень тоже требовался: указ 1714 года запрещал возводить каменные дома в России, кроме Петербурга, но там каждому дворянину было велено возвести каменное жилище. Дворяне делали это с протестом, ненавидя климат и не разделяя любви Петра к морю. Для себя Петр велел голландским ремесленникам собрать домик, подобный тем, что он видел в Заандаме, с бревенчатыми стенами, черепичной крышей и маленькими комнатами. Он не любил дворцы, но разрешил построить три в Петергофе (ныне Петродворец), на южной окраине города, для торжественных случаев; этот «Летний дворец» был разрушен во время Второй мировой войны. В ближайшем пригороде, Царском Селе (ныне Пушкин), он построил дачу для своей Катеринушки.

Сначала он не собирался делать Санкт-Петербург не только столицей, но и портом: слишком близко он находился к враждебной Швеции, но после победы над Карлом XII под Полтавой он решил изменить ситуацию. Ему хотелось уйти от мрачной церковной атмосферы Москвы с ее узким национализмом, а консервативным дворянам — ощутить прогрессивный ветер с Запада. Поэтому в 1712 году он сделал Москву своей столицей. Москвичи скорбели и предсказывали, что Бог скоро уничтожит полугреческий город. «Перед новой столицей, — писал Пушкин, — Москва склонила голову, как императорская вдова склоняется перед молодой царицей». 12 Петр так стремился к западнизации России, что перетащил ее, так сказать, на Балтику и заставил смотреть в свое «окно на Запад».* Для этого, чтобы иметь базу для своего флота и порт для внешней торговли, он пожертвовал всеми другими соображениями. Пять месяцев в году порт будет скован льдом, но он будет обращен на запад и касаться моря. Как Днепр сделал Россию византийской, а Волга — азиатской, так теперь Нева пригласила бы ее стать европейской. 14

Следующим шагом должно было стать создание военного флота, который охранял бы пути русской торговли через Балтику на Запад. Петр на время добился этого, построив за время своего правления тысячу галер; но они были построены наспех и плохо, их бревна сгнили, мачты сломались под ветром; и после его смерти Россия смирилась с тем, что ее сделала география — страна, не имеющая выхода к морю, отгороженная от Атлантики и ожидающая завоевания воздуха, чтобы преодолеть свои барьеры в мире. В этом смысле Москва была права: Сила и оборона России должны быть на суше, через армию и космос. Итак, в 1917 году Москва взяла реванш и снова стала столицей.

Самой значительной реформой Петра стала реорганизация армии. До него она зависела от сборов крестьян, возглавляемых феодалами, верных только им, плохо дисциплинированных и плохо вооруженных. Петр подорвал бояр, создав постоянную армию, набранную по призыву, оснащенную новейшим оружием Запада, укомплектованную людьми, прошедшими строевой путь, и дисциплинированную в соответствии с новым идеалом гордого служения России, а не узкой провинции или ненавистному государю. Именно военная необходимость продиктовала революцию Петра. Он не мог развивать Россию, не открыв пути на Балтику или Средиземное море; он не мог сделать этого без современной армии; он не мог содержать такую армию, не преобразовав российскую экономику и правительство; и он не мог преобразовать их, не переделав русский народ в нравах, целях и душе. Это была слишком большая задача для одного человека или для одного поколения.

В своей причудливой импульсивной манере он начал с бород и одежды окружающих его людей. В 1698 году, вскоре после возвращения с Запада, он сбрил свою редкую бороду и приказал всем, кто желал сохранить его расположение, сделать то же самое, за исключением только патриарха православной церкви. Вскоре по всей России распространился указ о том, что все миряне должны брить подбородки; усы могли оставаться. Борода в России была почти религиозным символом, ее носили пророки и апостолы, а царствующий патриарх Адриан всего за восемь лет до этого осудил бритье бороды как нерелигиозное и еретическое. Петр принял вызов: безбородость должна была стать признаком современности, готовности влиться в западную цивилизацию. Миряне, испытывающие острую нужду в усах, могли сохранить их, уплачивая ежегодный налог, который возрастал от одной копейки для крестьянина до ста рублей для богатого купца. «Было много русских стариков, — говорится в старинной истории, — которые, сбрив бороду, берегли ее, чтобы положить в гроб, боясь, что без нее их не пустят в рай». 15

Следующим на очереди был русский костюм. Петр и здесь считал, что внутреннее сопротивление вестернизации будет уменьшено, если носить западную одежду. Он сам отрезал длинные рукава у офицеров, которые представали перед ним. «Видите, — сказал он одному из них, — эти вещи вам мешают. С ними вы нигде не будете в безопасности. В один момент вы расстроите стакан, потом по забывчивости окунете их в соус. Сделайте из них гетры». 16 Так появился указ (январь 1700 года), повелевающий всем придворным и чиновникам в России принять западную форму одежды. Все въезжающие в Москву или выезжающие из нее должны были выбирать между тем, чтобы их кафтаны длиной до щиколоток были разрезаны у колен, и тем, чтобы заплатить штраф. Женщинам также было предложено принять западный костюм; они сопротивлялись меньше, чем мужчины, поскольку в одежде женщины — ежегодные революционеры.

Не столько указами, сколько примером своей семьи Петр положил конец уединению российских женщин. Его отец, Алексей, и мать, Наталья, проложили этот путь; его сводная сестра Софья расширила его; теперь Петр приглашал женщин на светские приемы, поощрял их снимать вуали, танцевать, заниматься музыкой и стремиться к образованию, хотя бы и через репетиторов. Он издал указы, запрещающие родителям выдавать детей замуж против их воли и предписывающие, чтобы между обручением и браком проходило шесть недель; в этот период обрученные должны были часто видеться и при желании расторгнуть помолвку. Женщины были рады выйти из терема; они стали наперегонки перенимать новые моды, а некоторое увеличение числа незаконнорожденных дало духовенству оружие против революции Петра.

Сопротивление религии было его главным препятствием. Духовенство понимало, что его реформы уменьшат их престиж и власть. Они осуждали его терпимость к западным верованиям в России и подозревали, что он сам не имеет религиозных убеждений. Они с ужасом слышали о пародиях, которыми он и его приближенные высмеивали православный ритуал. Петр, со своей стороны, возмущался перераспределением рабочей силы в пользу огромных и бесчисленных монастырей и жаждал огромных доходов, которые получали эти учреждения. Когда умер патриарх Адриан (октябрь 1700 года), Петр намеренно воздержался от назначения преемника; он сам, подобно Генриху VIII в Англии, стал главой церкви и возглавил Реформацию в России. В течение двадцати одного года должность патриарха оставалась вакантной, лишая православную церковь лидера в борьбе с петровскими реформами. В 1721 году Петр полностью упразднил эту должность, заменив ее «Святейшим Синодом», состоящим из назначаемых царем церковнослужителей и подчиняющимся светскому прокурору. В 1701 году он передал управление церковными имуществами в департамент правительства. Юрисдикция церковных судов была ограничена. Назначение епископов стало осуществляться с одобрения правительства. Дальнейшие эдикты запрещали рукоположение мистиков и фанатиков, а также ограничивали количество чудотворных центров. Мужчины не должны были принимать монашеские обеты до тридцати лет, а женщины — до пятидесяти. 17 Монахов должны были принуждать к полезному труду. Правительство проводило перепись монастырского имущества и доходов; часть этих доходов оставлялась монастырям, остальное шло на создание школ и больниц. 18

Большинство духовенства смирилось с этой русской Реформацией, которая, как и Реформация Генриха VIII, оставила доктрину неизменной. Некоторые раскольники осуждали Петра как антихриста и призывали народ отказаться от его послушания или налогов. Он приказал арестовать лидеров этого восстания и поступил с ними по своему обыкновению: одних повязали и сослали в Сибирь, других заключили в пожизненную тюрьму, один умер от пыток, двое были медленно сожжены до смерти. 19

В остальном Петр не отставал от Запада в религиозной терпимости. Он защищал раскольников от преследований до тех пор, пока они воздерживались от политики. В Санкт-Петербурге, чтобы поощрить иностранную торговлю, он разрешил строить кальвинистские, лютеранские и католические церкви на Невском проспекте, который стал называться «Проспектом веротерпимости». 20 Он покровительствовал монахам-капуцинам, приезжавшим в Россию, но изгнал иезуитов (1710) как слишком усердных в пропаганде римской церкви. В целом религиозные реформы Петра были самыми долговременными из всех. Они положили конец Средневековью в России.

Масштабный процесс секуляризации изменил жизнь и дух России: от господства священников и помещиков к управлению, почти регентству, со стороны государства. Петр подчинил бояр своей воле, заставил их служить обществу и реорганизовал социальные ранги в зависимости от важности выполняемой социальной службы. Возникла новая аристократия, состоявшая из чиновников армии, флота и бюрократии. Правительство возглавлял Сенат из девяти (позднее — двадцати) человек, назначаемых царем; управление осуществлялось девятью «коллегиями», ведавшими соответственно налогообложением и доходами, расходами, ревизией и контролем, торговлей, промышленностью, внешними сношениями, войной, флотом и законодательством. Сенату подчинялись губернаторы двенадцати губерний, или губерний, и думы, управлявшие городами. Население каждого города делилось на три класса: богатые купцы и представители различных профессий, учителя и ремесленники, наемные работники и рабочие; только представители первого класса могли быть избраны в городской совет (магистрат), только представители первых двух классов могли голосовать, но все мужчины-налогоплательщики могли принимать участие в городских собраниях. Мир, или деревенская община, сформировался не как демократический институт, а как орган, несущий коллективную ответственность за введение налога на подати, введенного в 1719 году. Местная автономия сдерживалась центральным контролем, а о демократии не было и речи. Быстрые преобразования, которые планировал Петр, могли быть достигнуты, если вообще были достигнуты, только диктаторской властью.

Эта трансформация должна была быть не только политической, но и экономической, поскольку ни одно чисто сельскохозяйственное общество не могло долго сохранять свою независимость от государств, обогащенных и вооруженных промышленностью. Один из немецких экономистов того времени отметил, что последующие двести лет докажут, что нация, экспортирующая в основном сырье и сельскохозяйственную продукцию, вскоре станет вассалом государств, производящих и экспортирующих в основном промышленные товары. 21 Поэтому для сельского хозяйства Петр сделал немного. Вместо того чтобы сократить крепостное право, он распространил его на промышленность. На собственном примере он учил крестьян срезать кукурузу, а серпы велел заменить косами. Русские привыкли сжигать леса, чтобы обеспечить почву удобрительной золой; Петр запретил это делать, нуждаясь в пиломатериалах для своих кораблей, деревьях для мачт. Он ввел культивирование табака, шелковицы и виноградной лозы, а также начал разводить лошадей и овец.

Но его главной целью была быстрая индустриализация. Первой проблемой было обеспечение сырьем. Он стимулировал распространение горного дела, давал поощрительные награды таким людям, как Никита Демидов и Александр Строганов, проявившим предприимчивость и мастерство в горном деле и металлургии, призывал землевладельцев поощрять или разрешать добычу полезных ископаемых на своих землях и постановил, что если они этого не делают, то их земли могут разрабатывать другие, выплачивая им лишь символическую плату. К 1710 году Россия перестала импортировать железо; до смерти Петра она его экспортировала. 22

Он привозил иностранных мастеров и управляющих и побуждал русских всех сословий учиться промышленному искусству. Англичанин открыл в Москве фабрику по обработке шкур и изготовлению обуви; Петр повелел каждому городу России отправить в Москву делегацию сапожников для изучения новейших методов изготовления сапог и туфель, а над сапожниками, придерживавшимися старых методов, нависла угроза галер. Для поощрения русской текстильной промышленности он стал носить, после того как она заработала, только сукно отечественного производства и запретил москвичам покупать импортные чулки. Вскоре русские стали делать хороший текстиль. Один адмирал потряс традиции и порадовал царя производством шелковых парчей. Мужик разработал лак, превосходящий все аналогичные изделия в «Европе», кроме венецианского. До конца царствования в России насчитывалось 233 фабрики. Некоторые из них были довольно крупными: на московской мануфактуре парусины работало 1162 человека, на одной текстильной фабрике — 742 человека, на другой — 730, на одном металлургическом предприятии — 683 человека. 23 В России были фабрики и до Петра, но не в таких масштабах. Многие из новых заводов были открыты правительством, а затем проданы в частное управление; но даже в этом случае они получали государственные субсидии и находились под детальным контролем правительства. Высокие защитные тарифы ограждали зарождающиеся отрасли от иностранной конкуренции.

Чтобы укомплектовать фабрики, Петр прибег к воинской повинности. Поскольку свободных рабочих рук было мало, крестьяне волей-неволей превращались в промышленных рабочих. Мануфактуры получили право покупать крепостных у помещиков и ставить их работать на фабрики. Крупные предприятия снабжались крестьянами, переведенными с государственных земель и хуторов. 24 Как и в большинстве правительственных попыток быстрой индустриализации, руководители не могли дождаться, пока инстинкт приобретательства преодолеет привычки и традиции и приведет рабочих со старых полей и путей к новым задачам и дисциплинам. Промышленное крепостное право было развито, более или менее неохотно Петром и сознательно его преемниками. Петр извинился в указе 1723 года:

Разве не все делается [поначалу] по принуждению? То, что мало желающих заниматься бизнесом, — правда, ибо наши люди похожи на детей, которые никогда не хотят начинать азбуку, если их не заставят учителя. Поначалу он кажется им очень трудным, но когда они его выучат, то будут благодарны. Уже сейчас слышна благодарность за то, что уже принесло плоды…. Так и в производственных делах мы должны действовать и принуждать, а также помогать, обучая. 25

Но промышленность не могла развиваться без торговли, чтобы продавать свою продукцию. Чтобы стимулировать торговлю, Петр повысил социальный статус купеческого сословия. Он заставил развиться большую кораблестроительную промышленность в Архангельске и Санкт-Петербурге. Он пытался (и безуспешно) создать торговый флот для перевозки русских товаров на русских кораблях; мужик, укоренившийся и запертый в своей земле, не желал и не умел выходить в море. Внутри самой России торговле препятствовали огромные расстояния и запретные дороги. Зато в изобилии текли реки, питаемые снегами севера и дождями юга; и когда реки замерзали, они замерзали так крепко, что, как и замерзшие дороги, могли нести тяжелые грузы. Нужно было связать эти реки каналами — провести Неву и Двину к Волге, а Волгу к Дону, и таким образом соединить Балтику и Белое море с Черным и Каспийским. Петр заложил фундамент великой системы, открыв в 1708 году соединение Невы и Волги; но до завершения строительства должно было пройти несколько царствований, и тысячи рабочих погибли при этом.

Война и многообразные предприятия вынуждали Петра собирать капитал в невиданных для России количествах. Часть его он обеспечил, предоставив правительству монополию на производство и продажу соли, табака, дегтя, жиров, поташа, смолы, клея, ревеня, икры, даже дубовых гробов. Эти гробы продавались с прибылью в четыреста процентов, соль — со скромными ста процентами. Но царь понял, что монополии мешают и промышленности, и торговле, и после подписания мира со Швецией одним махом отменил их, оставив внутреннюю торговлю свободной. Внешняя торговля по-прежнему облагалась импортными и экспортными пошлинами, но с 1700 года и до смерти Петра в 1725 году она увеличилась почти в десять раз. Большая часть ее осуществлялась на иностранных судах, а то, что оставалось в руках России, было затруднено широко распространенным взяточничеством, которое не могли подавить даже драконовские наказания Петра.

Налогообложение было исчерпывающим. Специальной группе правительственных назначенцев было поручено разрабатывать и вводить новые налоги. Налоги взимались с шапок, сапог, ульев, комнат, погребов, дымоходов, рождений, браков, бород. Налог на домохозяйства был сорван в результате целых и беспорядочных миграций; Петр заменил его налогом на «души», где бы они ни находились; это не касалось ни дворянства, ни духовенства. Доходы государства выросли с 1 400 000 рублей в 1680 году до 8 500 000 в 1724 году, из которых семьдесят пять процентов шли на содержание армии и флота. Половина этого прироста была нереальной, вызванной пятидесятипроцентным обесцениванием валюты во время правления Петра, так как он не смог устоять перед соблазном получить временную прибыль за счет дебетования монеты.

От монарха до мужика нечестность засоряла экономику, сбор налогов, решения судов, исполнение законов. Петр издал указ о смерти всех чиновников, принимающих «подарки», но один из его помощников предупредил его, что если он будет исполнять этот указ, то вскоре у него не останется ни одного мертвого чиновника. Тем не менее он убил некоторых из них. Князь Матвей Гагарин, губернатор Сибири, слишком разбогател; он украсил свою статую Богородицы драгоценностями на 130 000 рублей; Петр хотел узнать, откуда они у Богородицы; когда он узнал, то велел повесить Гагарина. В 1714 году за воровство у правительства и народа были арестованы несколько высокопоставленных чиновников: вице-губернатор Петербурга, глава госкомиссариата, глава адмиралтейства, коменданты Нарвы и Ревеля, несколько сенаторов. Кого-то повесили, кому-то дали пожизненную каторгу, кому-то перерезали нос, кого-то били прутьями. Когда Петр отдал приказ прекратить наказание, солдаты, исполнявшие его, умоляли его: «Отец, позволь нам еще немного пороть, потому что воры [украли] даже наш хлеб». 26 Коррупция продолжалась. Русская пословица гласила, что сам Христос воровал бы, если бы его руки не были привязаны к Кресту.

На фоне этой борьбы одной воли за изменение экономической и политической жизни половины континента Петр нашел время и для культурной революции. Он ненавидел суеверия и мечтал заменить их образованием и наукой. До этого русские вели летоисчисление от предполагаемого сотворения мира и начинали его с сентября. В 1699 году Петр привел русский календарь в соответствие с юлианским, который использовался в протестантских государствах; теперь год должен был начинаться с января и отсчитываться от рождения Христа. Народ жаловался: как мог Бог избрать середину зимы временем творения? Петр добился своего, но не решился принять григорианский календарь, который католическая Европа приняла в 1582 году. Исключение десяти дней, как того требовала эта «папистская хитрость», лишило бы нескольких православных святых их праздников.

Беспокойный царь преуспел в не менее трудном деле реформирования алфавита. Православная церковь пользовалась старым славянским алфавитом, но деловые круги перешли на алфавит, основанный на греческом. Петр приказал печатать все светские произведения в этой новой форме. Он импортировал печатные станки и печатников из Голландии; основал (1703) первую русскую газету «Санкт-Петербургские ведомости»; заказал и финансировал издание книг по технике и науке; основал Санкт-Петербургскую библиотеку и создал Российский архив, собрав в него рукописи, записи и летописи монастырей. Он открыл несколько технических институтов и обязал сыновей дворян поступать в них. Он пытался создать в каждой губернии «математическую школу», а в Москве устроил гимназию по немецкому образцу для обучения языкам, литературе и философии; но эти школы просуществовали недолго. В 1724 году он организовал Петербургскую академию, в которую привлек таких выдающихся ученых, как Жозеф Делиль для преподавания астрономии и Даниил Бернулли для преподавания математики. По просьбе Лейбница он поручил (1724) Витусу Берингу, датскому мореплавателю, возглавить экспедицию на Камчатку, чтобы выяснить, являются ли Азия и Америка физически единым целым. Беринг отправился в плавание уже после смерти Петра.

При Алексее русский театр давал только частные представления. Петр выделил театр на Красной площади и открыл его для публики; он ввез немецких артистов, которые представили пятнадцать трагедий и комедий, в том числе некоторые из Мольера. Для оркестров были привлечены иностранные музыканты, в России появились соната и концерт, а русская светская музыка приобрела европейские формы гармонии и контрапункта. Петр распорядился приобрести картины и статуи, в основном итальянские, собрал их и другие произведения в художественный музей в Санкт-Петербурге, открыл музей для всех посетителей без платы и угощал их. 27 Приезжали иностранные художники, писавшие портреты в западном стиле. При Алексее было построено несколько церквей, при Петре — почти ни одной; архитекторам теперь было выгоднее строить дворцы.

Во время этой выкорчевывающей революции не расцвела великая литература; должно было пройти время, прежде чем стимул Петра проявился бы в поэзии. Одна смелая книга появилась за год до смерти Петра. Книга Ивана Посошкова «О скудости и богатстве» укоряла русских за варварство и неграмотность и горячо поддерживала царские реформы. «К несчастью, — говорилось в ней, — наш великий монарх почти один, вместе с десятью другими, тянет вверх, в то время как миллионы людей тянут вниз». 28 Иван осуждал угнетение крестьянства, требовал беспристрастного отправления правосудия судами, свободными от сословного господства, и шокировал царя просьбой собрать представителей всех сословий для написания новой конституции и свода законов для России. Через несколько месяцев после смерти Петра Посошков был арестован; он умер в тюрьме в 1726 году.

III. ПОСЛЕСЛОВИЕ

Сопротивление реформам Петра росло из года в год. Русские привыкли к нищете, страданиям и деспотизму, но даже при Иване Грозном они не несли таких тягот, не платили таких налогов, не умирали в таком количестве не только в бою, но и на принудительных работах, от голода, холода, истощения и болезней. «Бедствия увеличиваются изо дня в день, — писал в 1723 году любимый Петром Лефорт, — улицы полны людей, которые пытаются продать своих детей… Правительство не платит ни войскам, ни флоту, ни [административным] коллегиям, никому». 29 Царь, озадаченный ростом нищеты на фоне своих реформ, объявил преступлением попрошайничество или подаяние нищим и создал шестьдесят организаций для раздачи милостыни.

Продолжалось попрошайничество, распространялась преступность. Крепостные, бегущие от рабства, солдаты и призывники, дезертировавшие из своих лагерей с риском для жизни, почти не знали дорог. Иногда они объединялись в полки численностью в несколько сотен человек, которые осаждали и захватывали города. «Москва, — докладывал один генерал в 1718 году, — это очаг разбойничества, все опустошено, число нарушителей закона умножается, а казни не прекращаются». Некоторые улицы в Москве были забаррикадированы горожанами, некоторые дома обнесены высокими заборами, чтобы не пускать воров. Петр пытался подавить разбой суровостью: пойманных разбойников вешали, взломщикам домов отрезали носы до кости и т. д. Но преступников это не останавливало. Жизнь бедняков была настолько тяжела, что смертная казнь казалась им едва ли отличимой от пожизненного заключения в крепостном праве или принудительного труда, и они переносили самые страшные пытки со стоицизмом омертвевших нервов.

Петр был настолько непопулярен, что многие удивлялись, как его никто не убил. Дворяне ненавидели его за то, что он заставлял их служить государству и возвышал предпринимательский класс до известности и богатства; крестьяне ненавидели его за то, что он призывал их к труду, который вырывал их из дома, часто из семьи; церковники ненавидели его как зверя из Апокалипсиса, который сделал самого Христа слугой правительства; почти все русские не доверяли ему за общение с иностранцами и импорт «языческих» идей; вся Россия боялась его из-за его насилия и жестоких наказаний. Россия не хотела вестернизации, она ненавидела Запад; чтобы сохранить свой национальный дух, она должна была быть «славянофилом». Отчаянные восстания вспыхивали в Москве в 1698 году, в Астрахани в 1705 году, на Волге в 1707 году и спорадически по всей империи и царствованию.

Петр символизировал и усиливал конфликт, дважды возвращаясь на Запад. Осенью 1711 года он отправился в Германию, чтобы председательствовать в Торгау на свадьбе своего сына. Там он принял Лейбница, который предложил ему основать Российскую академию, президентом которой надеялся стать полиморфный философ. В январе 1712 года царь вернулся в Петербург, но в октябре, во время кампании против Швеции, он отправился на воды в Карлсбад и посетил Виттенберг. Несколько лютеранских священников привели его в дом, в котором Лютер бросил чернильницу в дьявола, и показали ему чернильное пятно на стене. Они попросили его написать на стене какой-нибудь комментарий; он написал: «Чернила совсем свежие, так что эта история, очевидно, неправда». 30 Петр вернулся в свою новую столицу в апреле 1713 года. В феврале 1716 года он снова отправился на Запад; он посетил Германию и Голландию, а в мае 1717 года добрался до Парижа, надеясь выдать свою дочь Елизавету замуж за Людовика XV. Встретив семилетнего короля, Петр поднял его, чтобы обнять; через несколько дней, принятый Людовиком перед королевским дворцом, Петр поднял его, как младенца, и понес по ступеням, заставив двор трепетать. Шесть недель он провел в Париже в качестве экскурсанта, впитывая все аспекты политической, экономической и культурной жизни города. Его портреты писали Риго и Натье. Он посетил престарелую госпожу де Ментенон в Сен-Сире. Из Парижа он отправился в Спа и в течение пяти недель пил там воды, так как к этому времени страдал от дюжины болезней. В Берлине к нему присоединилась жена, Екатерина. Она узнала, что у него есть любовница, но простила это в лучших традициях европейской королевской власти. Когда они добрались до Санкт-Петербурга (20 октября 1716 года), Петр столкнулся с одним из самых тяжелых кризисов в своей карьере.

Его сыну Алексею, которому он надеялся завещать царство и продвижение своих реформ, стали не нравиться многие из этих нововведений и методы, с помощью которых они проводились в жизнь. Физически и умственно Алексей был сыном скорее Евдоксии, чем Петра. Он был маленьким, робким и слабым, любил книги и был предан православной церкви, так как его воспитывали в благочестии, пока Петр уезжал на войну и на Запад. В девять лет Алексей увидел, как его мать была уволена в монастырь (1699); в одиннадцать лет он услышал, как священники оплакивали переплавку церковных колоколов для пушек; он спросил отца, зачем русским ехать из России воевать за такой далекий город, как Нарва; Петр с отвращением обнаружил, что его наследник не имеет вкуса к кровопролитию.

Пока Петр занимался строительством Петербурга, Алексей оставался в Москве, любя ее церкви и древний уклад. Он возмущался нарушением патриаршества и конфискацией монастырского имущества государством. Его духовник учил его всегда защищать церковь, чего бы это ни стоило. Алексий стал кумиром и надеждой церковных и аристократических групп, ненавидевших секуляризацию и вестернизацию России при Петре, и они с нетерпением ждали того времени, когда этот религиозный и управляемый юноша станет наследником престола. Петр редко видел его, а потом обычно бранил, иногда бил, как, например, когда царь узнал, что мальчик тайно посещал свою мать в женском монастыре. Неприязнь юноши доходила до ненависти. Он признался своему духовнику Игнатьеву, что хотел бы, чтобы его отец умер. Игнатьев не счел это грехом. «Бог простит тебя, — сказал он Алексию, — мы все желаем его смерти, потому что народу приходится нести такое тяжелое бремя». 31

В 1708 году Петр отправил сына в Дрезден для изучения геометрии и фортификации. В Торгау в 1711 году Алексей женился на принцессе Шарлотте Кристине Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Он не смог простить ей отказ отказаться от лютеранской веры в пользу русской православной религии. Он заводил любовниц, даже из борделей, и сильно пил. Вскоре после того, как Шарлотта родила ему ребенка, он навестил ее в компании куртизанки. 32 Через год его жена умерла при родах (1715). Петр вызвал его в Петербург в гневном письме, содержащем зловещие слова: «Я не щажу ни своей жизни, ни жизни своих подданных; не сделаю исключения и в вашем случае. Ты исправишься и станешь полезен государству; в противном случае ты будешь лишен наследства». 33 Алексей попытался успокоить отца, отказавшись от прав на престол; по его словам, он был бы доволен спокойной жизнью в деревне. Петр чувствовал, что это не выход. 30 января 1716 года он написал Алексею:

Я не могу поверить вашей клятве. Давид сказал, что все люди лжецы, так что даже если бы ты захотел ее выполнить, тебя могли бы отговорить длиннобородые. Всем известно, что вы ненавидите мои дела, которые я делаю для народа этого, не щадите моего здоровья, а после моей смерти уничтожите их. По этой причине оставаться таким, каким ты хотел бы быть, ни рыбой, ни плотью, невозможно. Поэтому либо измените свой характер и без лицемерия станьте моим достойным преемником, либо станьте монахом. Немедленно дайте мне ответ. Если ты этого не сделаешь, я буду обращаться с тобой как с преступником». 34

Друзья Алексия посоветовали ему стать монахом. «Монашеская ряса не прибивается к человеку, — сказал один из них, — ее можно отбросить». Алексий написал отцу, что согласен стать монахом. Петр смирился и велел ему взять полгода на принятие решения. Царь уехал на Запад (февраль 1716 года). 29 июня сестра Петра Наталья посоветовала Алексею покинуть Россию и перейти под покровительство императора. В сентябре Петр написал сыну из Копенгагена, что полгода истекли, и что Алексей должен немедленно поступить в монастырь или присоединиться к отцу в Дании, готовясь к военной службе. Алексей сделал вид, что едет к отцу; он получил средства от Меншикова и Сената и отправился не в Копенгаген, а в Вену (10 ноября). Он умолял императорского вице-канцлера заручиться для него покровительством императора Карла VI. «Мой отец, — говорил он, — невероятно гневлив и мстителен и не щадит никого; и если император вернет меня отцу, это будет то же самое, что лишить меня жизни». 35 Вице-канцлер отправил его в замок Эренберг в Тироле. Там Алексис оставался в укрытии и маскировке, под наблюдением, но со всеми удобствами, и ему разрешили держать при себе свою любовницу Афросинию, переодетую пажом. Агенты Петра выследили его там; Алексис, предупрежденный, бежал в Неаполь, где его охраняли в замке Сант-Эльмо. Агенты Петра нашли его и убеждали вернуться в Россию в надежде на милость отца. Он согласился, но при условии, что Петр позволит ему жить с Афросиньей в сельской отставке. Петр обещал это в письме от 28 ноября 1717 года. Алексей договорился, чтобы Афросиния оставалась в Италии, пока не родит ребенка. Во время своего долгого путешествия в Россию он посылал ей самые нежные письма.

Он достиг Москвы в конце января. 3 февраля Петр принял его в торжественном собрании ведущих государственных и церковных сановников. Алексей, стоя на коленях, в слезах просил о помиловании. Петр даровал его, но лишил наследства и объявил наследником престола сына Екатерины Петра Петровича, которому шел уже третий год. Алексей присягнул на верность новому царевичу. Теперь Петр поставил условием своего помилования признание Алексеем своих соучастников в противодействии реформам отца. Алексей оговорил многих; их арестовали и пытали, чтобы выведать подробности; нескольких сослали в Сибирь, некоторых казнили после самых варварских мучений. Алексея, кажущуюся свободу, поселили в доме рядом с царским дворцом в Петербурге и назначили ежегодную пенсию в сорок тысяч рублей. Он писал Афросинии, что отец хорошо к нему относится и приглашает к своему столу. Он с нетерпением ждал ее приезда и счастья с ней в сельском мире.

Она приехала в апреле. Ее сразу же арестовали; подвергли не пытке, а суровому допросу; она сломалась и призналась, что Алексей радовался известиям о восстаниях против отца, что он выразил намерение, придя к власти, отказаться от Петербурга и флота, а армию свести к нуждам обороны. Это было не хуже того, что Петр уже знал, и он оставил Алексея на свободе еще на два месяца. Затем, подстегиваемый новыми, неизвестными нам откровениями, он объявил, что, поскольку его помилование Алексея предполагало полное признание, а теперь у него есть доказательства того, что признание было неискренним и неполным, он отзывает помилование. 14 июня Алексий был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Петра и Павла.

19 июня 1718 года, после допроса в Высшем суде, он впервые был подвергнут пытке, получив двадцать пять ударов нокаутом. Он признался, что желал смерти своего отца, и что его духовник сказал ему: «Мы все желаем его смерти». Перед ним предстала Афросиния, которая повторила то, что говорила царю; тем не менее он поклялся, что будет любить ее до самой смерти. Он признавался: «Постепенно не только все, что касалось моего отца, но и сама его личность стали мне омерзительны». Он признался, что воспользовался бы помощью императора «для завоевания короны главной силой». 36 24 июня очередная пытка пятнадцатью ударами нокаута не дала ему ничего больше. Высокий суд признал его виновным в государственной измене и приговорил к смерти. Алексис умолял позволить ему обнять свою любовницу перед казнью; мы не знаем, было ли это ему предоставлено. Петр не подписал приговор. Еще дважды (25 и 26 июня) Алексея допрашивали под пытками, второй раз в присутствии царя и членов суда; Лефорт позже сообщал: «Хотя я не уверен в этом, но я уверен, что первые удары нанес его отец». 37 Тем же днем Алексей умер в тюрьме, очевидно, от последствий пыток. В одной из историй говорится, что Екатерина велела врачам вскрыть ему вены; мы не можем сказать, было ли это проявлением милосердия или честолюбия по отношению к ее сыну. Афросиния получила часть имущества Алексея, вышла замуж за офицера гвардии и еще тридцать лет безбедно жила в Петербурге.

Петр надеялся воспитать сына Екатерины, чтобы тот стал его преемником, но мальчик умер в 1719 году. Екатерина родила еще двух сыновей, Петра и Павла, но оба умерли раньше царя. Он утешался величественными титулами, пожалованными ему после заключения мира со Швецией. В том же 1721 году Сенат и Святейший Синод присвоили Екатерине титул императрицы. Дав России один год мира с начала своего активного правления, Петр направил свои силы против Персии. Он надеялся расчистить и контролировать караванный путь в Среднюю Азию, наконец, в Индию; его информаторы говорили ему, что на этом пути можно найти золото, и он предвидел промышленные возможности кавказской и ближневосточной нефти. 38 В 1722 году он отправил флот через Каспий, чтобы напасть на Персию. Он захватил Баку и часть персидского побережья Каспия; но штормы уничтожили большую часть кораблей, болезни разложили армию, и Петр вернулся из кампании 1724 года измученным, пессимистичным и близким к смерти.

В течение многих лет он страдал от сифилиса, 39 и от лекарств, принимаемых для его лечения. Обильное питье усугубило ситуацию, а волнения, связанные с войнами, революциями, восстаниями и террористическим насилием, окончательно истощили его гигантское телосложение. В ноябре 1724 года он прыгнул в ледяную Неву, чтобы помочь спасти моряков с севшего на мель судна. Всю ночь он провел в воде по пояс. На следующий день у него началась лихорадка, но он выдержал ее и возобновил активную деятельность. 25 января он слег в постель с болезненным воспалением мочевого пузыря. Только 2 февраля он признал, что смерть настигла его. Он исповедал некоторые свои грехи и принял таинства. Шестого числа он подписал прокламацию об освобождении всех заключенных, кроме тех, кто осужден за убийство или преступления против государства. Он испугал своих служителей криками боли. Он попросил грифельную доску, чтобы написать свое завещание; но когда он написал только слова «Отдать все», перо выпало из его руки. Вскоре он впал в кому, которая продолжалась тридцать шесть часов и из которой он так и не очнулся. Его объявили умершим 8 февраля 1725 года. Ему было пятьдесят два года.

Россия вздохнула с облегчением, как будто долгий и страшный кошмар наконец-то закончился. Короли Швеции и Польши ликовали; они ожидали, что Россия впадет в анархию и перестанет быть опасной для Запада. Старая средневековая Россия подняла голову и молила о возвращении к прошлому. Нация была слишком насильственно приведена в движение, и слишком беспорядочное подражание Западу ранило ее душу и гордость. Реакция была повсеместной и победоносной. Многим реформам было позволено умереть из-за отсутствия поддержки. Административная бюрократия была сокращена, но ее структура просуществовала до 1917 года. Дворяне вернули себе большую часть прежней власти; они восстановили свои права на древесину и полезные ископаемые на своих землях. Предпринимательский класс, так неожиданно возвышенный Петром, вернулся к прежнему подчинению. Многие из новых отраслей промышленности потерпели крах из-за неадекватного оборудования, некомпетентности рабочих и управленцев. Зарождающийся капитализм угас, и экономически Россия еще двести лет оставалась в основном такой, какой она была до петровской революции. Коммерческие реформы были более успешными, торговля с Западом продолжала расти. В результате контактов с Европой несколько улучшились нравы, но при Екатерине II (1762–96) вернулись старые туземные костюмы, а при Александре II (1855–81) в моду вошли бороды. Коррупция продолжалась. Нравственность не улучшилась, и, возможно, пример Петра — пьянство, разврат и жестокость — оставил его народ нравственно хуже, чем прежде. Выжили только те изменения, которые пустили корни во времени.

Петр был одним из самых нелюбимых деятелей современной истории. И все же его достижения были огромны. Его неудачи свидетельствуют об ограниченности гения как фактора истории, но тот след, который он оставил в России, — это дань силе личности. Он дал России армию и флот, открыл порты, которые позволили ей торговать товарами и идеями с Западом, создал горное дело и металлургию, основал школы и академию. Одним диким рывком он вытащил Россию из Азии в Европу и сделал ее фактором в европейских делах. Отныне Европе придется все больше и больше считаться с этим обширным краем, с этими выносливыми, терпеливыми, стоическими людьми, с их властной и неотвратимой судьбой.

ГЛАВА XIV. Меняющаяся империя 1648–1715

I. РЕОРГАНИЗАЦИЯ ГЕРМАНИИ

Тридцатилетняя война сократила население Германии с 20 000 000 до 13 500 000 человек. Почва, удобренная человеческой кровью, восстановилась за год, но она ждала мужчин. Женщин было в избытке, мужчин — в дефиците. Князья-триумфаторы ответили на этот биологический кризис возвращением к библейской полигамии. На конгрессе Франконии, состоявшемся в феврале 1650 года в Нюрнберге, они приняли резолюцию, согласно которой мужчины моложе шестидесяти лет не должны приниматься в монастыри. Священники и викарии (если они не рукоположены), а также каноники религиозных учреждений должны вступать в брак. Каждому мужчине разрешается жениться на двух женах; и каждому мужчине убедительно напоминается и часто предупреждается с кафедры, чтобы он так вел себя в этом вопросе. 1

Незамужние женщины облагались налогом. 2 Вскоре новые роды восстановили примерное равенство полов, и жены стали настаивать на целых мужьях. Население быстро восстановилось, и к 1700 году в Германии снова насчитывалось 20 000 000 душ. Магдебург был отстроен заново; Лейпциг и Франкфурт-на-Майне ожили благодаря ярмаркам; Гамбург и Бремен стали сильнее, чем прежде. Однако промышленности и торговле потребовалось более ста лет, чтобы восстановить уровень шестнадцатого века. Шведы и голландцы контролировали устья Одера, Эльбы и Рейна, и океанские перевозки оставляли внутреннее сообщение в относительном бездействии. Средние классы сократились. Городами теперь управляли не предприниматели, а территориальные князья или их ставленники.

Война закончилась катастрофой для императорской власти Габсбургов. Франция смирила ее, а также смирила союзника империи, Испанию. Немецкие князья стали сильнее императора. У них были свои армии, суды и монеты, они сами определяли внешнюю политику, заключали союзы с негерманскими государствами, даже вопреки императорским интересам. Теперь насчитывалось около двухсот «мирских» княжеств, пользовавшихся такой независимостью; шестьдесят три церковных государства, управляемых римско-католическими архиепископами, епископами или аббатами; и пятьдесят один «вольный город», подчинявшийся только императору и только формально ему подчинявшийся. Франция радовалась тому, что у нее не одна, а много Германий.

Бранденбургское маркграфство стало символом гибели империи и становления новой Германии. Там, вдали от императора, перед лицом Швеции и океана славян, семья Гогенцоллернов поняла, что их маленькое государство может выжить только благодаря собственным ресурсам и силе. Еще в десятом веке Генрих Фаулер основал «Северную марку [т. е. границу] саксов» вдоль Эльбы как оплот против славянского наводнения. Он отвоевал у славянских вендов их крепость и столицу Бреннибор (откуда и пошло название Бранденбург) и оттеснил их к Одеру. На протяжении столетий территория между Эльбой и Одером переходила из рук в руки между германцами и славянами. Более активно маркграфство вошло в историю, когда Фридрих Гогенцоллерн в 1411–17 годах приобрел его и избирательный голос в императорском сейме. С тех пор дом Гогенцоллернов управлял Бранденбургом, пока тот не стал Пруссией, а Пруссия — до отречения Вильгельма II от престола в 1918 году. Редко какая семья была так долго и так тесно связана с государством или так ревностно и эффективно посвящала себя процветанию и возвеличиванию нации. При курфюрсте Иоанне Сигизмунде (1608–19) Бранденбург приобрел герцогство Клеве на западе и герцогство Восточная Пруссия на востоке, так что маркграфство уже предвещало королевство Пруссия. Одним из самых слабых членов семьи был курфюрст Георг Вильгельм (1619–40), чьи колебания в Тридцатилетней войне привели к опустошению Бранденбурга шведскими войсками. Деревни и города опустели, Берлин пришел в запустение, промышленность почти исчезла; население маркграфства сократилось с 600 000 до 210 000 человек. Унаследовав это запустение (1640), Фридрих Вильгельм за сорок восемь лет своего правления совершил такое чудо восстановления и развития, что даже современники прозвали его «Великим курфюрстом». Без него Фридрих Великий (как признавал Фридрих Великий 3) был бы невозможен.

Ему было двадцать лет, когда он пришел к власти, — красивый, черноволосый, темноглазый юноша, ломающий авторитет. Он был воспитан в благочестии и дисциплине и получил образование в Лейденском университете. Предвосхищая Петра, он восхищался голландским народом, его мужеством и трудолюбием; позже он привез тысячи людей для заселения своей голодной земли. По Вестфальскому миру он получил восточную (Дальнюю) Померанию, епископства Минден и Хальберштадт, а также право наследования важного архиепископства Магдебургского; оно перешло к нему в 1680 году, и Фридрих Вильгельм закончил свое правление с разрозненным королевством, которое уже напрягалось, чтобы стать королевством. Уже в 1654 году его главный министр, граф Георг Фредерик Вальдекский, предложил объединить всю Германию под властью дома Гогенцоллернов. 4 Фридрих Вильгельм казался именно тем человеком, который мог бы осуществить этот защитный союз. Когда Август Сильный Саксонский стал католиком, чтобы стать королем Польши, путь к протестантскому лидерству в Германии был открыт — за исключением шведской власти.

Ведь по договорам 1648 года некоторые из наиболее стратегически важных пунктов Германии оставались под контролем Швеции, а Швеция претендовала на лидерство в протестантской Германии по праву своих жертв и побед в Тридцатилетней войне. Как Бранденбург-Пруссия, составные части которой были окружены соперничающими государствами от одного конца Германии до другого, могла стать достаточно сильной, чтобы защитить себя от господства Швеции или центральной и единой Саксонии? Фридрих Вильгельм начал с плана и воли, что является первым принципом государственного управления; затем, с помощью налогов и французских субсидий, он собрал деньги, что является вторым принципом государственного управления; затем, с помощью денег, он организовал армию, что является третьим принципом государственного управления. К 1656 году у него была первая в Европе постоянная армия — восемнадцать тысяч обученных мужчин, постоянно находящихся под ружьем. С помощью этих средств убеждения он побудил входящие в его состав государства выплачивать ежегодную «контрибуцию» центральному правительству в Берлине; с помощью этих доходов он стал независим от власти кошелька в провинциальных советах; и он добился того, что казалось ему единственной практической формой правления на существующей стадии политического и интеллектуального развития — абсолютного и централизованного правления. Он освободил дворян от прямого налогообложения, но потребовал, чтобы их сыновья служили ему как юнкеры в высших эшелонах армии и администрации. Эти «юнкера» сначала возмущались такой службой; но он дал им великолепные мундиры и социальное положение, обучил их компетентности и гордости и развил в них esprit de corps, который заменил феодальную преданность старого режима и заставил армию служить не землевладельцам, а правительству. Так была создана военная и социальная машина, позволившая Фридриху Великому противостоять половине Европы и подготовившая Германию к Первой мировой войне.

Одно качество, которым не обладал Фридрих Вильгельм, — военный гений шведских королей. В течение двадцати лет он перебрасывал свои силы из стороны в сторону в конфликтах Швеции с Польшей и империи с Францией, едва сохраняя себя с помощью дипломатии. Но когда Карл XI вторгся в Бранденбург, армия Фридриха Вильгельма оправдала себя, разгромив шведов при Фербеллине (1675); именно эта победа принесла ему титул Великого курфюрста. В итоге, несмотря на переменчивую политику и ограниченные ресурсы, он присоединил к своему государству сорок тысяч квадратных миль.

Более важными были его экономические и административные реформы. По его настоянию дворяне улучшили методы ведения сельского хозяйства и увеличили урожайность в своих поместьях. Он развил процветающую шелковую промышленность благодаря широкой посадке тутовых деревьев. Он обратил вспять тенденцию к вырубке лесов, обязав крестьян посадить двенадцать деревьев перед вступлением в брак. Он спланировал и профинансировал строительство канала Фредерика Вильгельма, соединившего Одер со Шпрее. Когда Людовик XIV отменил Нантский эдикт, великий курфюрст издал «Потсдамский эдикт» (ноябрь 1685 года), приглашая бедствующих гугенотов приехать и поселиться в Бранденбурге-Пруссии; он послал агентов, чтобы направлять и финансировать их миграцию; 5 Их прибыло двадцать тысяч, что послужило толчком к развитию прусской промышленности и позволило сформировать пять полков прусской армии. Сам Фридрих Вильгельм, как и его потомок Фридрих Великий, усердно занимался администрацией и установил принцип, который впоследствии был принят Петром I и «просвещенными деспотами» XVIII века, — правитель должен быть преданным слугой государства. Он признал, что религиозная нетерпимость является препятствием для экономического и политического развития; он отличился в Германии, позволив своему народу оставаться лютеранами, в то время как сам он оставался кальвинистом; он предоставил религиозную свободу католикам, унитариям и евреям.

Он умер в 1688 году в возрасте шестидесяти восьми лет. Его завещание, разделившее несколько государств между его сыновьями, должно было отменить объединяющий эффект его правления, но его преемник отказался от этого документа и сохранил центральную власть. Фридрих III заслужил расположение императора Леопольда I, выступив вместе с ним против Франции; за это и восемь тысяч солдат Леопольд пожаловал ему титул Кёнига в Прейссене. 18 января 1701 года в Кенигсберге он был коронован как Фридрих I, и Пруссия начала свой путь к Бисмарку и единству Германии.

В послужном списке Фридриха значится, что он основал университет в Галле, а также то, что он поддерживал усилия своей второй жены по развитию интеллектуальных способностей в Берлине. София Шарлотта, дочь курфюрстины Софии Ганноверской, считалась самой красивой и остроумной женщиной в Германии. Из своего долгого пребывания в Париже она привезла ко двору Берлина привлекательный союз культуры и очарования. Под влиянием ее и Лейбница Фридрих основал Берлинскую академию наук, которой суждено было войти в историю при Фридрихе II. Для нее курфюрст построил (1696) знаменитый замок-замок или дворец в пригороде, получившем ее имя, Шарлоттенбурге. В ее салон в замке Шарлоттенбург приходили ученые, философы, вольнодумцы, иезуиты и лютеранские священники; Шарлотта любила вступать с ними в теологические баталии, которые иногда продолжались до ночи. Там же ее невестка, английская королева Каролина, приобщалась к знаниям и искусству, которые должны были потрясти Англию. Когда Шарлотта умерла (если верить ее внуку Фридриху Великому), она отвергла предложения католиков и протестантов о религиозном служении; она сказала прорицателям, что умирает спокойно и скорее в любопытстве, чем в надежде или страхе; теперь, сказала она, она удовлетворит свою любознательность в отношении происхождения вещей, «которое даже Лейбниц никогда не мог мне объяснить»; и она утешила своего любящего церемонии мужа мыслью, что ее смерть «даст ему возможность устроить мне пышные похороны». 6 София Шарлотта была одной из многих образованных женщин, украшавших Германию, когда семнадцатый век перешел в восемнадцатый.

С берлинским двором из более чем трехсот, которые в то время поглощали доходы империи, соперничал только саксонский двор в Дрездене. Август Сильный, правивший Саксонией (1694–1733) как курфюрст Фридрих Август I, завещал Европе множество бастардов, среди которых был знаменитый маршал де Сакс. Он сделал свою столицу «самым красивым городом в Германии». 7 центром и гордостью малых искусств; но саксонцы не могли простить ему смену веры, использование их денег и людей в войнах с Польшей и дорогостоящую роскошь его двора.

В этот период Ганноверское курфюршество внесло свой вклад в историю, предоставив убежище Лейбницу и аннексировав Англию. В 1658 году София, свергнутая принцесса Палатина, дочь Елизаветы Стюарт (королевы Богемии), вышла замуж за Эрнеста Августа, который стал курфюрстом Ганновера. Ее эрудиция приводила мужа в замешательство, ведь она говорила на пяти языках с небольшими перерывами и знала больше английской истории, чем английские послы при ее дворе. Некоторое время она содержала в Ганновере салон ученых и философов. Но ее всепоглощающей страстью было добиться трона Англии для своего сына Георга; в ее крови покалывало от королевской власти, ведь она никогда не забывала, что является внучкой Якова I. В 1701 году английский парламент, как мы уже видели, передал престолонаследие Софии и «наследникам ее тела, которые являются протестантами». Она с удовольствием смотрела на будущее своего сына Георга I, но без удовольствия на перспективу своей невестки Софии Доротеи в качестве королевы; и она с невозмутимым спокойствием смотрела на разрыв их брака. Георг, заподозрив жену в прелюбодеянии с графом Филиппом фон Кенигсмарком, убил его, развелся с Софией Доротеей и заключил ее в тюрьму с 1694 года до своей смерти в 1726 году. Тем временем вдовствующая курфюрстина умерла в июне 1714 года в возрасте восьмидесяти четырех лет, всего за два месяца до того, как корона Англии опустилась на голову ее сына. Так великий бог Шанс со своего вездесущего трона перетасовал судьбы, государства и людей.

II. НЕМЕЦКАЯ ДУША

Борьба между католицизмом и протестантизмом за душу Германии становилась все менее жестокой, поскольку Тридцатилетняя война довела теологическую вражду до абсурда. Во многом благодаря уговорам иезуитов некоторые протестантские князья в этот период перешли на сторону Римской церкви. Кальвинизм одержал верх над лютеранством, которое склонялось к жесткому схоластическому догматизму. В основном в ответ на этот формализм распространилось пиетистское движение, стремившееся заменить внешние обряды внутренним духом единения с Богом. Во второй половине XVII века Джордж Фокс, Уильям Пенн и Роберт Барклай несли свое квакерское Евангелие в Германию, и, возможно, это миссионерское движение участвовало в развитии пиетизма там; отметим, что книга Филиппа Якоба Шпенера «Pia desideria» (1675) появилась через четыре года после первого визита Пенна. Шпенер, будучи пастором лютеранской церкви во Франкфурте-на-Майне, дополнял ее службы мистическими посвящениями в частных собраниях (collegia pietatis) у себя дома. Название «пиетист», как и «пуританин» и «методист», было дано этим приверженцам их критиками в качестве термина насмешки; они же приняли его и сделали знаком смиренной гордости. Они горячо цеплялись за милленаристские надежды, которые утешали некоторые немецкие массы во время войны. Они думали о Втором пришествии не как о туманной теологической доктрине, а как о теплом и активном вдохновении их повседневной жизни. В любой момент Христос вновь появится на земле; он прекратит вражду конфессий и положит конец господству силы и войны; он создаст чисто «духовную церковь», без организации, без ритуала, без священников, но с радостью исповедующую щедрое христианство сердца.

Август Франке продолжал это движение с пылом пророка. Многие женщины были тронуты его практическим христианством и включились в дело личного благочестия и общественной благотворительности. Находясь под влиянием английского пуританства и французского квиетизма, движение в свою очередь повлияло на английский методизм и немецкую поэзию, а также заявило о себе в Америке, где Коттон Мазер с надеждой воскликнул: «Мир начинает ощущать тепло от огня Божьего, который таким образом разгорается в сердце Германии». 8 Но пиетизм, как и пуританство, навредил себе, сделав свое благочестие публичным и профессиональным, иногда впадая в жеманство и ханжество. В XVIII веке его захлестнул поток рационалистов, хлынувший из Франции.

Успехи Ришелье, Мазарина и Людовика XIV, а также растущее богатство и великолепие французского двора оказали неотразимое влияние на немецкое общество в столетие после Вестфальского мира. На какое-то время космополитизм одержал верх над национализмом. При княжеских дворах господствовали французские традиции в языке, литературе, связях, манерах, танцах, искусстве, философии, вине и париках. Немецкая аристократия теперь говорила по-немецки только со слугами. Немецкие авторы писали на французском для высших слоев общества или на латыни для ученого мира. Лейбниц, писавший в основном на французском, признавал, что немецкие «манеры были несколько изменены в сторону элегантности и вежливости» французским примером, но оплакивал замену или проникновение в немецкую речь языка или фраз Франции. 9

До наших дней дошла только одна немецкая книга этой эпохи — «Симплициус Симплициссимус» (1669) Ганса фон Гриммельсхаузена. По форме это пикареска — эпизодическая автобиография Мельхиора фон Фуксхайма, который на четверть дурак, на четверть философ и на половину плут. По духу это добродушная, но пессимистичная сатира на Германию, оставшуюся едва живой после тридцати лет войны. Мельхиор — приемный ребенок крестьянина, жизнь которого описывается в придворных терминах:

Вместо пажей, лакеев и завхозов у моего сира были овцы, козы и свиньи, и все они ждали меня в погоне, пока я не загонял их домой. В его арсенале были плуги, мотыги, топоры, мотыги, лопаты, навозные вилы и вилы для сена, с которыми он упражнялся каждый день, ибо мотыжить и копать было его воинской дисциплиной… вывоз навоза был его наукой укрепления, владение плугом — его стратегией, уборка хлева — его рыцарским развлечением, его турниром». 10

Отряд солдат врывается в этот крестьянский рай и пытками заставляет семью раскрыть несуществующие клады. Мельхиору удается бежать и найти убежище у старого отшельника, который дает ему первые уроки богословия. На вопрос, как его зовут, он отвечает: «Плут или отщепенец», потому что никогда не слышал, чтобы к нему обращались иначе; его приемного отца звали так же: «клоун, плут, пьяный пес». Схваченный солдатами, он попадает ко двору правителя Ханау; там его учат быть дураком и окрещают Симплициусом Симплициссимусом. Его похищают, он становится вором, находит спрятанное сокровище, становится дворянином, соблазняет девушку, вынужден жениться на ней, бросает ее, становится католиком, посещает центр Земли, теряет свое состояние, возвращает его с помощью шарлатанства, устает от странствий и уходит в отшельничество, разочаровавшись в мире. Это «Кандид» за столетие до Вольтера, только его сатира смягчена немецким юмором, а не приправлена галльским остроумием. Книга была осуждена критиками, но стала классикой, самым известным произведением немецкой литературы между Лютером и Лессингом.

Мы не должны воспринимать это как справедливое представление о Германии послевоенного поколения. Немец, возможно, слишком любил выпить, но сохранял свое кипучее хорошее настроение даже в стаканах; жена могла называть его пьяной собакой, но любила его faute de mieux и крепко воспитывала его детей. Возможно, в Германии этого века была более здоровая мораль, чем во Франции. Бедная Шарлотта Елизавета, принцесса Палатинская, вышедшая замуж (1671) против своего желания за месье Филиппа д'Орлеана, неверного вдовца «мадам» Генриетты, никогда не забывала прохладной прелести Гейдельберга; и после сорока трех лет неуютной жизни с удобствами французского двора она все еще тосковала по «хорошему блюду квашеной капусты и копченых колбасок», как гораздо более предпочтительному, чем кофе, чай или шоколад в Париже или Версале. 11 Ее стоическая верность своему никчемному мужу и терпение по отношению к королевскому шурину, приказавшему или допустившему разорение Пфальца, показывают нам, что даже среди руин Германии были женщины, способные научить порядочности и гуманности бериббонизированных, вышитых, перистых, благоухающих королей.

III. ИСКУССТВО В ГЕРМАНИИ

Более того, вопреки всем разумным ожиданиям, эта эпоха стала одной из самых плодотворных в немецкой архитектуре. На него пришелся первый расцвет немецкого барокко, которое придало новое очарование и веселье Карлсруэ, Мангейму, Дрездену, Байройту, Вюрцбургу и Вене. Это было время таких строителей, как Иоганн Фишер фон Эрлах, Якоб Прандтауэр, Иоганн и Килиан, Кристоф Диентценхофер и Андреас Шлютер, чьи имена были бы так же хорошо известны англоговорящим народам, как имена Рена и Иниго Джонса, если бы не тюрьма границ и не лепет языков. Однако часть их работ была уничтожена во время вторжения французских войск в Германию (1689), а часть — во время Второй мировой войны. 12 История — это гонка между искусством и войной.

Среди нищеты и запустения возвышались прекрасные церкви. Мы должны были бы опозорить наши записи, если бы не нашли ни строчки о соборе Иоганна Диентценхофера в Фульде или его аббатской церкви в Банце, или о работе Кристофа и Килиана Диентценхоферов над церквями Святого Николая и Святого Яна в Праге. В 1663 году итальянский архитектор Агостино Барелли начал строить дворец Нимфенбург под Мюнхеном, а Йозеф Эффнер завершил его интерьер, удачно соединив классические пилястры и барочный декор. Орнамент был главным соблазном барокко; он дошел до чрезмерности в Фестале, или Фестивальном салоне, берлинского замка, и в павильоне дворца Цвингер, построенного в Дрездене Маттеусом Даниэлем Пёппельманом для Августа Сильного; здесь барокко перешло в милое рококо, скорее подходящее для интерьера будуара, чем для дворцового фасада. Он был в основном разрушен во время Второй мировой войны, как и замок Шарлоттенбург и замок Берлин, королевский дворец, построенный Андреасом Шлютером в 1698 году.

Шлютер был выдающимся немецким скульптором эпохи. Вся Германия была в восторге от его конной статуи Великого курфюрста, которая выдержала все бомбы войны и теперь возвышается на площади Шарлоттенбурга под Берлином. В Кенигсберге Шлютер установил не менее внушительную фигуру Фридриха I, только что ставшего королем Пруссии. Юлиус Глескер вырезал тихо скорбящую голову Марии для группы Распятия в соборе в Бамберге. Резчики по дереву продемонстрировали свое мастерство в великолепных хоровых кабинках Клостеркирхе в Силезии, но они пошли на излишества в экстравагантной резной мебели, которую требовали покровители, обладавшие скорее гордостью, чем вкусом.

Немецкая живопись в этот период не породила шедевров, если не считать таковым очаровательного «Молодого человека в серой шляпе» Кристофа Парадизо. 13 Гобелены, созданные для Вюрцбургского дворца Рудольфом Бисом, — одни из лучших; а гравюры Пауля Деккера на меди были едва ли не самыми лучшими в своем роде. Маленький городок Вармбрунн — Теплые источники Силезии — славился своим граненым стеклом; в Дрездене вошел в моду дрезденский фарфор; Август Сильный был также le roi de faïence; а в Мейсене, где поблизости были найдены подходящие глины, он основал (1709) печи, в которых производился первый твердый фарфор в Европе.

Но именно в музыке немецкий дух нашел свое наиболее характерное выражение; это, так сказать, канун Иоганна Себастьяна Баха. Формы и инструменты пришли из Италии, но немцы вложили в них свои нежные чувства и массовое благочестие, так что в то время как Италия преуспела в мелодике, а Франция — в изящном ритме, Германия продвинулась к первенству в лидере, органной музыке и хоралах. В «12 суонатах для двух скрипок» Г. Ф. Кригера (1688) сонатная последовательность уже сложилась из трех частей — аллегро, ларго и престо. Инструментальная музыка, возникшая на основе танцевальных форм (паван, сарабанда, гавот, жига и т. д.), заявляла о своей независимости от танца и голоса.

Итальянские музыканты по-прежнему пользовались спросом в Германии. Кавалли царствовал в Мюнхене, как позже Вивальди в Дармштадте. Итальянская опера была импортирована и впервые была представлена в Германии в Торгау (1627); за ней последовали другие оперы в Регенсбурге, Вене и Мюнхене. Первой немецкой оперой, называемой зингшпилем, стала «Адам и Ева» Иоганна Тейле, поставленная в Гамбурге в 1678 году; с тех пор в течение полувека Гамбург удерживал лидерство в немецкой опере и драме. Там Гендель поставил в 1705 году «Альмиру и Нерона», а в 1706 году — «Дафну и Флоринду», после чего отправился покорять Англию. Великое имя в немецкой опере этого периода — Рейнхард Кайзер, поставивший 116 опер для гамбургской труппы.

После 1644 года немецкие композиторы отвоевали у итальянцев первенство в сочинениях для органа и церкви. Гимны Пауля Герхардта выражали его бескомпромиссное лютеранство. Ян Рейнкен играл на органе в Катериненкирхе в Гамбурге с 1663 года до своей смерти в возрасте девяноста девяти лет в 1722 году. Дитрих Букстехуде, родившийся в Дании, стал органистом в Мариенкирхе в Любеке в 1668 году; его выступления там, особенно концерты Abendmusik для органа, оркестра и хора, были настолько известны, что в 1705 году великий Бах прошел пятьдесят миль от Арнштадта до Любека, чтобы послушать его игру. 14 Сохранилось около семидесяти его сочинений для органа, многие из них исполняются до сих пор, а его хоралы участвовали в формировании стиля Иоганна Себастьяна. Иоганн Кунау предшествовал Баху в качестве органиста в Томаскирхе в Лейпциге; он разработал сонату для клавира и сочинил Партиен того же типа, что и сюиты Баха.

Семья Бахов теперь появлялась на музыкальной сцене в ошеломляющем изобилии. В период с 1550 по 1850 год нам известно около четырехсот Бахов: все они музыканты, шестьдесят из них занимали важные посты в музыкальном мире своего времени. Они образовали своего рода семейную гильдию, периодически собираясь в своих штаб-квартирах в Айзенахе, Арнштадте или Эрфурте. Они, несомненно, представляют собой самую обширную и выдающуюся династию в истории культуры, впечатляющую не только своей численностью, но и преданностью своему искусству, типично германской целеустремленностью, а также продуктивностью и влиянием. В музыкальных анналах они появляются лишь в пятом поколении — с Иоганна Кристофа и Иоганна Михаэля Бахов, сыновей Генриха Баха, органиста из Арнштадта. Иоганн Кристоф был главным органистом в Айзенахе в течение тридцати восьми лет: простой, серьезный, кропотливый человек, обучавший хоры и сочинявший для органа и оркестра. Его брат Иоганн Михаэль стал органистом в Гереене в 1673 году, оставался им до самой смерти в 1694 году и отдал свою пятую дочь в жены Иоганну Себастьяну. У брата Генриха Кристофа Баха, органиста в Веймаре, были сыновья-близнецы, скрипачи; один из них, Амброзиус, был отцом Иоганна Себастьяна. Иоганн Бах, брат Генриха и Кристофа, был органистом в Эрфурте с 1647 по 1673 год, когда его сменил сын Иоганн Христиан Бах, которого в 1682 году сменил его брат Иоганн Эгидиус Бах. Все силы природы, кажется, были направлены на то, чтобы произвести на свет и подготовить Иоганна Себастьяна Баха.

IV. АВСТРИЯ И ТУРКИ

Вена так прекрасна сегодня, что нам трудно представить ее после Тридцатилетней войны. Австрия пострадала не так сильно, как Германия, но ее казна была истощена, армии находились в опале, а Вестфальский мир понизил престиж и власть императоров. Одно обстоятельство было благоприятным: Леопольд I сменил своего отца Фердинанда III на императорском троне в 1658 году и занимал его сорок семь лет; и хотя за это долгое правление турки вновь постучались в ворота Вены, восстановление Австрии шло быстрыми темпами. Леопольд, лишь формально владевший немецкими княжествами, фактически был королем Богемии и западной Венгрии, управлял герцогствами Штирия, Каринтия, Карниола и графством Тироль. Он не был великим правителем; он добросовестно трудился над управлением и формированием политики, но ему не хватало дальновидности его предшественников Габсбургов, он унаследовал лишь их теологию и подбородок. Изначально он готовился к священству; он никогда не терял своей привязанности к иезуитам и не отступал от их наставлений. Будучи сам безупречной нравственности, он принял принцип, согласно которому все его подданные должны стать католиками; и он проводил эту политику с жестким самодержавием в Богемии и Венгрии. Он был склонен к миру, но был вынужден или втянут в череду войн из-за агрессии Людовика XIV и турок. Между этими кровопусканиями он находил время для поэзии, искусства и музыки; он сам сочинял музыку и поощрял оперу в Вене; за пятьдесят лет после его воцарения там было поставлено четыреста новых опер. На гравюре 1667 года изображен уже роскошный оперный театр, с тремя ярусами лож, каждое место в которых занято; столь же стары и эти приятные подмостки для песен.

Мы должны думать об Австрии в эту эпоху как о защитнике Запада от возрождающейся Турции и о враждебности самого сильного правителя Запада; борьба христианства с исламом была затруднена и запутана старым конфликтом Габсбургов с Францией. Венгрия еще больше усложняла проблему, поскольку только западная треть ее территории находилась под властью императора, часть ее была протестантской, и вся она жаждала свободы. У венгров были свои националистические настроения, подпитываемые их литературой и гордыми традициями Хуньяди Яноша и Матьяша Корвина; совсем недавно (в 1651 году) Миклош Зриньи опубликовал эпос, пронизанный патриотизмом. Оскорбленные и угнетенные австрийским и католическим владычеством, венгры наполовину были склонны приветствовать турок, когда те решили попытаться завоевать всю Венгрию.

Череда могущественных визирей прервала упадок Турции и возобновила натиск на Запад. Одним из признаков восстановления было то, что крупнейший турецкий поэт Наби воспевал хвалу визирям, которые наполняли его ладонь; другим — то, что турецкие средства, вкус и благочестие смогли возвести прекрасную мечеть Ени-Валиде в Стамбуле (1651–80). Султан Мухаммед IV назначил своим великим визирем (1656) Мухаммеда Куприли, который в возрасте семидесяти лет положил начало полувековому правлению своей албанской семьи. Его собственное визирство длилось всего пять лет, но за это пятилетие он казнил 36 000 человек за различные преступления — от воровства до государственной измены; его главный палач в среднем казнил по три человека в день. Коррупция в администрации и политические интриги в гареме были припугнуты до умеренности, дисциплина в армии восстановлена, а провинциальные паши сократили свою независимость и растраты. Когда Георг Ракоци II, князь Трансильвании, отказался от турецкого сюзеренитета, Куприли подавил восстание армией под собственным руководством, сверг Ракоци, потребовал большой репарации и увеличил с пятнадцати тысяч до пятидесяти тысяч флоринов ежегодную дань Трансильвании султану.

Грозного септуагенария сменил на посту визиря его сын Ахмед Куприли. Когда в Трансильвании вспыхнуло очередное восстание под предводительством Иоанна Кеменьи, император Леопольд отправил на его поддержку десять тысяч человек под командованием одного из выдающихся генералов этой эпохи, итальянского графа Раймондо ди Монтекуккули. Ахмед в ответ направил 120-тысячное войско, чтобы завершить завоевание Венгрии. Леопольд обратился за помощью; немецкие государства, как протестантские, так и католические, ответили деньгами и людьми, а Людовик XIV, отказавшись от союза с Турцией, предоставил четыре тысячи солдат. Тем не менее, сопротивление казалось безнадежным; Европа ожидала падения Вены, Леопольд готовился оставить свою столицу. Силы Монтекуккули значительно уступали в численности, но были лучше оснащены артиллерией. Не решаясь встретиться с турками на открытой местности, где численность была бы важна, он маневрировал, пытаясь переправиться через реку Раба у Сентготтхарда, примерно в восьмидесяти милях к югу от Вены, и атаковал каждый турецкий отряд, прибывший на левый берег. Его стратегия и особый героизм французского контингента принесли победу (1 августа 1664 года) в битве, которая вновь спасла Европу от мусульманского наводнения.

Но как за столетие до этого (1571) победа при Лепанто оставила турок сильными и быстро восстанавливающимися, так и теперь их способность восстанавливаться, их все еще огромная армия и ненадежность союзников Леопольда, стремившихся вернуться домой, заставили императора подписать с султаном двадцатилетнее перемирие (10 августа 1664 года), которое оставило большую часть Венгрии под властью Турции, признало суверенитет Турции над Трансильванией и выплатило султану «подарок» в 200 000 флоринов. Ахмед Куприли, проиграв битву и выиграв войну, с триумфом вернулся в Константинополь.

Нападение Людовика XIV на Нидерланды (1667) положило конец союзу христиан против турок. В 1669 году Ахмед взял на себя командование долгой осадой Крита и заставил венецианцев сдать остров; турецкий флот снова стал доминировать в Средиземноморье. Только у Яна Собеского, короля Польши, был достаточно крепкий желудок, чтобы, по его мнению, проглотить Турцию. Он смело объявил о своей цели: «Дать варвару завоевание за завоеванием, преследовать его от победы к победе, через ту самую границу, которая извергла его из Европы…..отбросить его в пустыни, истребить его, поднять на его руинах Византийскую империю: только это предприятие христианское, только это благородное, мудрое». 15 Однако Леопольд подстрекал турок к нападению на Польшу, а Людовик — к нападению на Леопольда. 16

Ахмед Куприли умер в 1676 году, измотанный в возрасте сорока одного года столькими блестящими поражениями, проиграв «решающие битвы» и расширив турецкие владения до их европейского максимума. Султан Мухаммед IV передал визирство своему зятю Кара Мустафе, который обрадовал Людовика XIV обещанием возобновить войну против Австрии. 17 Кара был воодушевлен восстанием (1678) венгерских националистов под руководством Имре Тёкёли, который был настолько возмущен жестоким подавлением национализма и протестантизма в австрийской Венгрии, что предложил признать турецкий сюзеренитет над всей Венгрией, если турки помогут его восстанию. Леопольд слишком поздно отказался от политики репрессий и провозгласил в Венгрии веротерпимость. Людовик XIV направил Тёкёли финансовую поддержку, 18 и пообещал Собескому владение Силезией и Венгрией, если тот заключит союз Польши с Францией против императора. Леопольд мог предложить Собескому только эрцгерцогиню в качестве невесты для своего сына и обещание поддержать усилия Собеского сделать польский престол наследственным по своей родовой линии. Мы не знаем до конца мотивов короля, пришедшего на помощь Австрии против турок; мы можем лишь сказать, что это было одно из самых драматических и переломных событий в современной истории.

Кара-Мустафа считал, что вражда между Габсбургами и Бурбонами, между католицизмом и протестантизмом дает ему возможность захватить Вену, а возможно, и всю Европу. Турки хвастались, что в XV веке они превратили Константинополь, столицу Восточной Римской империи, в мусульманскую цитадель, а Святую Софию — в мечеть; теперь же, заявляли они, они не остановятся, пока не возьмут Рим и не поставят своих лошадей в нефе Святого Петра. 19 В 1682 году Кара собрал в Адрианополе войска с людьми и припасами из Аравии, Сирии, Кавказа, Малой Азии и европейской Турции, делая вид, что собирается напасть на Польшу. 31 марта 1683 года султан и визирь отправились в долгий поход на Вену. По мере продвижения армия пополнялась подкреплениями из каждой турецкой провинции по пути; к ней присоединились валашские, молдавские и трансильванские контингенты; когда она достигла Осиека (Эшека) на Драве, в ней насчитывалось 250 000 человек, а также верблюды, слоны, муэдзины, евнухи и гарем. 20 Там Тёкёли издал манифест, призывая окрестных христиан поддержать нападение на Австрию и обещая им безопасность жизни и имущества, а также свободу религиозного культа под властью султана. Многие города открыли свои ворота перед захватчиками.

Леопольд снова обратился к немецким княжествам, но они откликнулись вяло. Он поставил свои 40 000 солдат под командование Карла V, герцога Лотарингского, которого Вольтер назвал одним из самых благородных принцев христианства. 21 Оставив в Вене 13-тысячный гарнизон, Карл отступил с основными силами в Тульн, где дождался поляков. Леопольд бежал в Пассау, а его люди осуждали его за то, что он не подготовил свою столицу к долгожданной осаде. Ее укрепления обветшали, гарнизон не составлял и десятой части от наступающего врага. 14 июля турки появились перед стенами. Леопольд отправил гонцов к Собескому, умоляя его немедленно выступить вперед медленно продвигающейся пехоты: «Одно ваше имя, столь страшное для врага, обеспечит победу». 22 Собеский прибыл с 3000 кавалерии. 5 сентября прибыла его пехота численностью 23 000 человек. Два дня спустя 18 000 человек прибыли из немецких земель; теперь христианская армия насчитывала 60 000 человек. Но к этому времени Вена голодала, ее крепости рушились под ударами турецкой артиллерии; еще неделя осады, и город падет.

Рано утром 12 сентября христиане, теперь уже под верховным командованием Собесского, атаковали осаждающих. Кара-Мустафа не верил, что поляки придут, тем более, что христианские войска возьмут инициативу в свои руки; он организовал все для осады, а не для битвы; его офицеры украсили свои окопы гобеленами и изразцами, а сам он оборудовал свой шатер банями, фонтанами, садами и наложницами. Его лучшие войска, застигнутые врасплох в своих окопах, были изрублены на куски. Его разношерстная армия, собранная из провинций, не одухотворенных преданностью далекому султану, рассыпалась в беспорядке перед христианами, воодушевленными чувством, что они спасают Европу и христианство. Через восемь часов темнота прервала конфликт. Когда наступил рассвет, христиане, все еще не уверенные в победе, к своей радости обнаружили, что турки бежали, оставив в лагере 10 000 убитых и большую часть имущества армии. Христиане потеряли 3000 человек.

Собеский хотел преследовать, но польские солдаты умоляли его отпустить их домой, поскольку их главная задача была выполнена. Король-победитель вошел в Вену и ее собор, чтобы воздать благодарность Богу; по пути благодарный народ приветствовал его как божественного избавителя и стремился прикоснуться к его одежде и поцеловать его ноги; 23 Они чувствовали, что ничто в летописях рыцарства не может затмить его подвиг. Когда Леопольд вернулся в свою столицу (15 сентября), население встретило его холодно. Он поинтересовался у своих помощников, принимал ли когда-нибудь император просто выборного монарха и какие формальности должны быть соблюдены; он откладывал встречу с Собесским и, наконец, приветствовал его с довольно умеренной благодарностью; он подозревал, что желание героя преследовать турок было вызвано планом выкроить дополнительное королевство для себя и своей семьи. 24 Таким образом, преследование началось только 17 сентября, и только через десять дней был установлен контакт с отступающими турками. При Парканах, у Дуная, Собеский и Карл снова одержали решающую победу. Затем, ослабленная походами, боями и дизентерией, армия вернулась в Польшу и вошла в Краков в канун Рождества 1683 года. На следующий день султан предал Кара-Мустафу смерти.

По настоянию папы Иннокентия XI Австрия, Польша и Венеция образовали Священную лигу для ведения войны против турок (1684). Франческо Морозини отвоевал для Венеции Морею (Пелопоннес); в 1687 году он осадил Афины и захватил их 28 сентября; при этом его артиллерия разрушила Пропилеи и Парфенон, которые турки использовали в качестве порохового склада. Турки отвоевали Афины и Аттику в 1688 году, Морею — в 1715 году. Тем временем Карл Лотарингский разбил турок при Гране (Эстергоме) в 1685 году и в том же году после десятинедельной осады взял Буду — древнюю столицу Венгрии, которую турки удерживали с 1541 года. В 1687 году Карл привел австрийские войска к триумфу в Харкани, близ Мохача, где победа Сулеймана Великолепного в 1526 году положила начало турецкому господству. Этот «второй Мохач» положил конец турецкой власти в Венгрии, которая теперь стала владением австрийской монархии. Трансильвания признала сюзеренитет императора Габсбурга и была включена (1690) в состав Австро-Венгрии. В 1688 году Макс Эмануэль Баварский захватил Белград. Леопольд провозгласил, что теперь дорога в Константинополь открыта и что пришло время и возможность изгнать турок из Европы.

Людовик XIV пришел им на помощь. Война Бурбонов против Габсбургов казалась «христианнейшему королю» более важной, чем конфликт между христианством и исламом. Он с растущей ревностью смотрел на успехи Священной лиги и расширение владений и престижа Габсбургов. В 1688 году, не обращая внимания на то, что всего четыре года назад он подписал с императором двадцатилетнее перемирие, он возобновил войну против империи и направил армию в Пфальц. Леопольд отправил Карла и Макса Эмануэля встретить атаку на Рейне; продвижение против турок прекратилось; турецкое нападение возобновилось.

Новый султан, Сулейман II, призвал в визири другого Куприли, Мустафу, брата Ахмеда. Мустафа умиротворил христиан в Европейской Турции, предоставив им свободу вероисповедания, организовал новую армию и отвоевал Белград (1690); но через год он был убит, а турки разбиты при Сланкамене. Султан Мустафа II лично возглавил армию, но был разбит при Сенте (1697) христианами под командованием принца Евгения Савойского. Мустафа запросил мира, и Леопольд, радуясь освобождению для действий против Людовика, подписал с Турцией, Польшей и Венецией Карловицкий мирный договор (1699). Турция отказывалась от всех претензий на Трансильванию и Венгрию (за исключением Темешварского баната), уступала Польше западную Украину, а Венеции — Морею и Северную Далмацию. Он по-прежнему сохранял за собой почти все Балканы — Южную Далмацию, Боснию, Сербию, Болгарию, Румынию и большую часть Греции; но этот договор означал конец турецкой опасности для христианства.

Что стало причиной упадка Османской империи после ее зенита при Сулеймане I? Ничто так не подводит, как успех. Возможности для наслаждения, которые давали победы и богатство, оказались слишком соблазнительными; султаны растрачивали в гаремах энергию, необходимую для поддержания дисциплины в армии, бюрократии и визирях. Их империя стала слишком большой для эффективного управления, для быстрой передачи приказов и переброски солдат; провинциями управляли паши, чья удаленность от Константинополя делала их почти независимыми от султанов. Турки, которых больше не стимулировал голод и не угрожали враги, погрязли в лени и продажности; взяточничество развратило правительство, а обесценивание валюты привело в беспорядок экономику и армию. Янычары, которым платили обесцененной монетой, неоднократно восставали; они обнаружили свою власть и злоупотребляли ею в меру ее увеличения. Они завоевали право жениться, добились для своих сыновей и других людей приема в свой некогда избранный корпус; они отказались от строгой выучки и дисциплины, которые сделали янычар лучшими солдатами в Европе. Их лидеры, став экспертами в венерном деле, не смогли идти в ногу с военной наукой и оружием. В то время как христианский Запад делал лучшие пушки и разрабатывал превосходную стратегию и тактику, в борьбе не на жизнь, а на смерть в Тридцатилетней войне турки, имевшие при Мухаммеде II лучшую в мире артиллерию, оказались, как и при Лепанто, уступающими в огневой мощи и стратегии. Война, которая укрепляла Османское государство, когда султаны лично возглавляли свои армии, истощила его, когда они предпочли легкие триумфы в гареме испытаниям битвы. Господство над жизнью и мыслями фаталистической и непрогрессивной религии подавило исламскую науку, которая в Средние века занимала ведущее положение; знания росли на Западе и отставали на Востоке. Христиане усовершенствовали кораблестроение и артиллерию. Их торговля продвинулась на все континенты, прокладывая новые дороги через море, в то время как большая часть османской торговли ползла караванами по суше. Ленивые администраторы приводили в упадок акведуки и каналы, а крестьянство, обезумевшее от войны, смиренно ждало дождя. Империя двигалась на запад, пока однажды, все еще двигаясь на запад, не оказалась на Востоке.

Для Запада поражение турок стало приглашением к междоусобной войне. Освободившись от давления ислама, Австрия и Германия повернулись лицом к амбициям Людовика XIV, который протягивал свои руки в Нидерланды, Рейнскую область, Пфальц, Италию и Испанию. Эти удары с Запада завершили распад Священной Римской империи, от нее не осталось ничего, кроме формы. Император стал считать себя не римским, а австрийским; на смену Священной Римской пришла Австро-Венгерская империя. Три престола — Австрии, Венгрии и Богемии — стали наследственными в семье Габсбургов (1713), аннулировав традиционные права богемского и венгерского сословий избирать своих королей. Венгрия вновь восстала (1703–11) под руководством Франциска Ракоци II, но восстание было подавлено, а тоска по свободе осталась в поэзии и песнях.

Австрия манипулировала экономикой Венгрии и Богемии в своих интересах, а ее высшие классы наслаждались новым изобилием. Для аристократии воздвигались великолепные дворцы; прекрасные церкви и монументальные монастыри служили пристанищем для торжествующих священников и монахов. Князь Пал Эстерхази отстроил свой великий замок в Айзенштадте, где Гайдн однажды будет дирижировать и сочинять. В Вене Доменико Мартинелли спроектировал дворец Лихтенштейн и, для Евгения Савойского, дворец Бельведер; Иоганн Фишер фон Эрлах построил для того же принца роскошный Зимний дворец, разработал планы Королевской библиотеки и императорского дворца Шёнбрунн. В 1715 году этот величайший из австрийских архитекторов начал работу над Карлскирхе в Вене, выполненной в стиле собора Святого Петра в Риме. На берегу Дуная, в сорока милях к западу от Вены, Якоб Прандтауэр построил огромный Клостер Мельк, самое большое и впечатляющее бенедиктинское аббатство в немецких землях; это зенит австрийского барокко. После победы способный и властный архиепископ Иоганн Эрнст Тун разбил в Зальцбурге знаменитый сад Мирабель со скульптурами Фишера фон Эрлаха. Гордая и великолепная, Австрия вступила в свой величайший век.

ГЛАВА XV. Осенний Юг 1648–1715

I. КАТОЛИЧЕСКАЯ ИТАЛИЯ

Крестьянская мудрость гласит, что почва, истощенная обильным плодоношением, может быть восстановлена, если дать ей полежать под паром в течение сезона, вспахать, но не засевать. Италия, после всепоглощающего плодородия Ренессанса, отдыхала. Ее невероятная жизненная сила утихла и стала более спокойной, словно собираясь с силами для новых свершений. Так и от Италии нынешней и последующей эпохи — между Бернини и Бонапартом — не стоит ждать таких плодов, которые сыпались из ее рога изобилия в ее золотые века. Мы посетим ее снова, довольные тем, что время от времени в городах, наполненных эхом истории, мы сможем услышать незначительные голоса, свидетельствующие о неугасшей жизни.

Разумеется, она оставалась католичкой; это часть ее души, и вряд ли ее можно было отнять, не нарушив ее дух. Бедные подвергались насилию со стороны богатых, которые, естественно, контролировали правительства и устанавливали законы. Богатые объясняли, что если беднякам платить больше, они станут беспорядочными и дерзкими. Женщины, за исключением цветущей красоты, эксплуатировались мужчинами и расой. В этих условиях низшие классы и слабый пол находили утешение в служении Церкви. Вера в божественную справедливость защищала их от бесчеловечности людей; грехи их горячих языков и языческой плоти охотно прощались снисходительными священниками и любезными монахами, которых они с такой надеждой кормили; их тягостные дни с благодарностью прерывались ленивыми праздниками их святых покровителей. Эти святые и сострадательная Дева-Мать, ходатайствуя перед престолом Божьим, спасут их от ужасов ада; индульгенции, раздаваемые церковью, сократят их пребывание в чистилище; рано или поздно они попадут в рай, еще более прекрасный, чем Италия, где не будет ни помещиков, ни налогов, ни десятин, ни труда, ни войны, ни горя, ни боли.

Поэтому они терпеливо, с юмором и песнями сносили поборы вездесущего духовенства, которое поглощало не менее трети доходов нации. Они любили свои церкви как островки мира в войне жизни. Они с гордостью, а не с негодованием взирали на великолепие собора Святого Петра и Ватикана; они были продуктом их грошей и их ремесленников; они принадлежали бедным даже больше, чем богатым; и они не были слишком величественны для могилы первого апостола или для дома главы христианства, Слуги Слуг Божьих. Если этот святой отец и наказывал за нападки на Церковь, то лишь для того, чтобы не дать глупцам разрушить нравственное здание, построенное на религиозной вере, лишь для того, чтобы сохранить веру, которая из прозы трудов создала героическую поэму.

Итальянская инквизиция в эту эпоху была относительно человечной. Самой известной ее жертвой стал испанский священник Мигель де Молинос, родившийся в Сарагоссе и проживавший в Риме. В 1675 году он опубликовал «Духовное руководство», в котором утверждал, что хотя преданность Иисусу и Церкви помогает достичь высшего религиозного состояния, но тот, кто отдался непосредственному общению с Богом, может смело игнорировать все священнические посредничества и все церковные ритуалы. В другом трактате Молинос утверждал, что верующий, уверенный в своей свободе от смертного греха, может с полным правом принимать Евхаристию без предварительной исповеди священнику. Руководство Молиноса оказалось особенно привлекательным для женщин; сотни из них, в том числе принцесса Боргезе и королева Кристина, обращались к нему за советом и посылали ему подарки. Многие монахини приняли новый квиетизм, отбросили свои четки и окутали себя гордой связью с Богом. Несколько итальянских епископов, жалуясь на то, что движение сводит к минимуму церковные службы и пожертвования, обратились к Иннокентию XI с просьбой подавить его. 1 Иезуиты и францисканцы нападали на Молиноса как на человека, делающего почти протестантский акцент на вере, а не на «делах». Папа некоторое время защищал его, но в 1685 году римская инквизиция арестовала его, а вскоре после этого и почти сотню его последователей. Он накопил четыре тысячи золотых крон (50 000 долларов?), взимая небольшую плату за свои эпистолярные консультации; о количестве корреспондентов можно судить по стоимости почтовых расходов в двадцать три дуката (287,50 долларов?) на письма, полученные им в единственный день ареста. 2

После допроса заключенных инквизиция выдвинула ряд обвинений: в основном Молинос оправдывал разрушение распятий и религиозных изображений как препятствующих спокойному единению с Богом; отговаривал людей от принятия религиозных обетов и вступления в религиозные ордена; заставлял своих учеников верить, что ничто, сделанное ими после достижения божественного единения, не может быть грехом. Возможно, под воздействием тюремного заключения, пыток или страха он признался, что оправдывал разрушение изображений и отговаривал от монашеских обетов тех, кого считал непригодными; он признался, что в течение многих лет практиковал «самые непристойные действия с двумя женщинами»; он «не считал это грехом, но очищением души»; и таким образом «он наслаждался более тесным единением с Богом». 3 Инквизиция осудила шестьдесят восемь доводов, найденных в книгах, письмах и исповедях Молиноса, и 3 сентября 1687 года вынесла ему обвинение на публичном аутодафе. Огромная толпа собралась и потребовала сжечь его, но инквизиция довольствовалась тем, что приказала заключить его в пожизненную тюрьму. Он умер в тюрьме в 1697 году.

Мы можем с большей готовностью отнестись к тем альпийским «еретикам», которых оплакивал Мильтон в своем сонете «О позднем массагере в Пьемонте». В долинах, скрывавшихся между савойским Пьемонтом и французской Дофине, жили Водуа, потомки вальденсов, предшествовавших Реформации и переживших ее, сохранивших свою протестантскую веру через сотню колебаний законов и правительств. В 1655 году герцог Карл Эммануил II Савойский вместе с Людовиком XIV организовал армию, чтобы принудить к обращению в христианство этих водеев. Последовавшая резня вызвала негодование Кромвеля, который добился от Мазарина приказа о прекращении преследований. Но после смерти протектора и кардинала притеснения возобновились, а когда Нантский эдикт был отменен, французское государство возобновило свои усилия по истреблению протестантизма в провинции. Водуа сложили оружие под обещание амнистии, а затем, безоружные, три тысячи из них, включая женщин, детей и стариков, были истреблены (1686). Оставшимся в живых необращенным было позволено переселиться в окрестности Женевы. Позднее герцог Савойский Виктор Амадей, оказавшись в калейдоскопе политики союзником не Франции, а против нее, предложил водеям вернуться в свои долины (1696). Они пришли, сражались на его службе, а затем им было позволено поклоняться Неизвестному в своей собственной доверчивой манере.

Бедняки в папских государствах были такими же бедными, как и во всей Италии. Курия, или папский суд, как и любое правительство, облагала своих подданных налогами до предела и никогда не имела достаточно средств для своих целей и персонала. Кардинал Саккетти предупреждал папу Александра VII (1663), что сборщики налогов доводят население до отчаяния. «Народ, не имея больше ни серебра, ни меди, ни белья, ни мебели, чтобы удовлетворить жадность комиссаров, будет вынужден продавать себя, чтобы справиться с бременем, возложенным на него Камерой» (законодательной палатой курии). 4 Кардинал жаловался на продажность папской судебной системы, на купленные и проданные вердикты, на тяжбы, затягивающиеся на годы, на насилие и тиранию, которым подвергаются проигравшие, осмелившиеся апеллировать от низшего к высшему чиновнику. Эти «притеснения, — говорит Саккетти, — превосходят те, которым подвергались израильтяне в Египте». С людьми, не завоеванными мечом, но подчиненными Святому престолу… обращаются более бесчеловечно, чем с рабами в Сирии или Африке. Кто может наблюдать это без слез печали?» 5 На фоне нищеты масс несколько знатных семей, связанных с папами или кардиналами, получали богатые подарки из доходов Церкви.

Папы этого периода не были ни аскетами, как Пий V, ни государственными деятелями, как Сикст V; обычно это были добрые люди, слишком слабые, чтобы преодолеть окружавшие их человеческие пороки или уследить за тысячей лазеек и щелей, позволявших коррупции проникать или скрываться в управлении Церковью. Пожалуй, ни одно учреждение, столь обширное по своим масштабам и задачам, не может быть очищено от пороков, заложенных в человеческой природе. Иннокентий X (1644–55), «безупречный в жизни и честный в принципах». 6 трудился над тем, чтобы умерить налогообложение, не допустить эксплуатации папских доходов жадными вельможами и поддерживать порядок и справедливость в своих государствах. В изображении Веласкеса он обладает всеми признаками сильного характера, но он позволял другим управлять за него и позволял Олимпии Майдалькини, своей честолюбивой и корыстной невестке, влиять на его назначения и политику. Кардиналы и посланники смирялись перед ней, и она скандально разбогатела на их подарках; но когда Иннокентий умер, она признала себя слишком бедной, чтобы оплатить его похороны. 7

Говорят, что во время конклава, на котором выбирали его преемника, один из кардиналов воскликнул: «На этот раз мы должны искать честного человека». 8 Они нашли его в лице Фабио Чиги, который стал Александром VII (1655–67). Он сделал все возможное, чтобы очистить папскую администрацию от продажности и проволочек; он изгнал в Сиену своих племянников-эскулапов; он сократил государственный долг. Но коррупция вокруг него была слишком обширной и всепроникающей, чтобы ее можно было преодолеть. Он уступил, позволил своим племянникам вернуться в Рим и дал им прибыльные должности; один из них вскоре сколотил целое состояние. 9 Власть перешла из усталых рук Александра в руки кардиналов, которые претендовали на все больший авторитет в управлении Церковью. Аристократия, состоящая из семейств, кичившихся кардиналами, заменила абсолютную монархию, которую Трентский собор утвердил за папами.

Климент IX (1667–69) возобновил борьбу с непотизмом. Он разрешил своим родственникам некоторые скромные привилегии, но отвернулся от просителей места. Сотни людей приехали из его родной Пистойи, уверенные, что он возвысит их до богатства; он отказал им; они осмеяли его; мы снова убедились, что природа человека одинакова у угнетателя и угнетенного и что люди — главный источник зла, которое их окружает. Новый Папа был человеком мира и справедливости. Если его предшественник, по настоянию Людовика XIV, издал буллу против янсенистов, то Климент добился перемирия в этой церковной ссоре. К несчастью, он умер, пробыв у власти всего два года.

Клименту X (1670–76) на момент вступления на престол было восемьдесят лет; он оставил решение вопросов на усмотрение кардиналов (как они и планировали), но завершил свой понтификат без упреков. Иннокентий XI (1676–89), по словам протестанта Ранке, был человеком, «отличавшимся смирением… самым мягким и спокойным нравом», добросовестным в вопросах морали и решительным в проведении реформ10. 10 Он прекратил деятельность «коллегии» апостольских нотариусов, «в которой, — говорит католический историк, — назначения регулярно покупались и продавались». 11 Он упразднил множество бесполезных должностей, привилегий и льгот, впервые за много лет сбалансировал папский бюджет и создал такую репутацию фискальной честности, что курия теперь могла занимать деньги под три процента. Он был «добродетельным человеком», писал Вольтер, «мудрым понтификом, плохим богословом, смелым, решительным и великолепным принцем». 12 Он тщетно пытался умерить натиск Якова II в деле католизации Англии. Он осуждал насилие, примененное Людовиком XIV против гугенотов; людей «нужно вести к храму», говорил он, «а не затаскивать в него». 13 У него не было причин любить гордого короля, который претендовал на власть над Церковью во Франции почти так же полно, как Генрих VIII — в Англии. Чтобы уменьшить преступность в Риме, Иннокентий XI отменил право убежища, которое ранее предоставлялось резиденциям послов; Людовик настаивал на сохранении этого права для своих посланников и даже для улиц, прилегающих к французскому посольству, и в 1687 году его посол вошел в Рим с полком кавалерии, чтобы привести в исполнение королевское требование. Папа порицал посла и наложил интердикт на церковь Святого Людовика, где посол совершал богослужения в Риме. Людовик обратился к генеральному собору, заключил в тюрьму папского нунция во Франции и захватил территорию Авиньона, которая принадлежала папству с 1348 года. Поэтому Иннокентий XI спокойно смотрел на экспедицию протестанта Вильгельма III Оранского с целью свержения католика Якова II и привлечения Англии к коалиции против Франции. Он сотрудничал с усилиями Лейбница по воссоединению католицизма и протестантизма; он санкционировал уступки, которые были признаны удовлетворительными в университетах протестантской Германии; один англичанин назвал его «протестантским папой». 14

Иннокентий XI умер, так и не увидев триумфа своих целей; но во время понтификатов Александра VIII (1689–91) и Иннокентия XII (1691–1700) французский посол отказался от права убежища, Авиньон был возвращен папству, французское духовенство перешло от короля к папе, а Великий союз восстановил баланс сил против агрессивной Франции. В войне за испанское наследство Климент XI (1700–21) оказался зажатым между жестокими разногласиями в Европе; он нерешительно перебрасывал свое влияние то на одну, то на другую сторону; в конце концов короли поделили добычу — даже Сицилию и Сардинию, формально папские вотчины, — не посоветовавшись с ним. Подобным образом Вестфальский договор проигнорировал протесты Иннокентия X. Усиление национализма повлекло за собой ослабление папства и вместе с развитием науки способствовало развитию секуляризма и снижению роли религии в жизни Европы.

II. ИТАЛЬЯНСКОЕ ИСКУССТВО

Искусство, как и политика, ощущало это нарастающее соперничество между священным и профанным. Церковники по-прежнему оставались самыми богатыми меценатами, заказывая постройки, картины, статуи, металлические изделия и украшения; но аристократия теперь множила дворцы быстрее, чем церкви, ухаживала за потомством с помощью портретов и одаривала его коллекциями произведений искусства. В Италии XVII века эти два потока меценатства шли бок о бок в красочном нисхождении от Ренессанса.

При савойских герцогах в Турине росло благосостояние. Для собора Сан-Джованни Баттиста Гуарино Гуарини спроектировал капеллу Сантиссимо Сударио, капеллу Святой Плащаницы (в которую, как верили верующие, Иосиф из Аримафеи завернул труп Христа). Купол большой церкви Сан-Филиппо, начатый Гуарини, рухнул, когда строительство близилось к завершению; его восстановил Филиппо Ювара, который родился (1676) за семь лет до смерти Гуарини. Возможно, мы еще встретимся с Иуварой.

В Генуе главным зданием этого времени стал дворец Дураццо, построенный Фальконе и Кантоне в 1650 году, купленный Савойским домом в 1817 году и с тех пор служивший Королевским дворцом; его знаменитый Зеркальный зал, предвосхитивший версальскую Галерею зеркал (1678), был разбит во время Второй мировой войны; неправда, что Марс когда-либо любил Венеру. Выдающимся генуэзским художником стал Алессандро Маньяско, которого мы можем сравнить с Синагогой в Чикагском институте искусств или с «Богемской трапезой» в Лувре.

Венеция упорно выращивала героев и художников. Что может быть более героическим, чем защита Кандии от турок? На протяжении четверти века солдаты и моряки Порты штурмовали Крит, бывший в то время венецианской колонией; 100 000 турок погибли в этих страстных походах; 15 И хотя 50-тысячная турецкая армия взяла несколько мелких городов на острове, столица держала осаду двадцать лет, отразив тридцать две атаки. В 1667 году Франческо Морозини был послан командовать голодающим гарнизоном. Наконец он сдался (1668 год), но никто больше не говорил о вырождении венецианцев. В 1693 году, когда Морозини в возрасте семидесяти пяти лет возглавил венецианский флот, турки отступили при его приближении, потрясенные самим его именем. Он все еще был тем человеком, которого изображали Тинторетто и Веронезе, — воплощенным мужеством и безжалостностью.

Бальдассаре Лонгена был еще одним представителем этой септуагенной плеяды. Много лет назад (1632) он спроектировал величественную хозяйку лагун Санта-Мария-делла-Салюте; теперь, сорок семь лет спустя, он построил Палаццо Пезаро на Большом канале — мощный и прекрасный, с двойными колоннами и многочисленными карнизами; а в 1680 году (в возрасте семидесяти шести лет) — Палаццо Реццонико, где Браунинг должен был умереть. Себастьяно Риччи, еще одно выносливое растение, пронес венецианское семя через половину континента. Родившись (1659) в Беллуно в провинции Венеция, он отправился во Флоренцию, чтобы украсить Палаццо Маручелли, а затем последовал по пути наименьшего голодания в Милан, Болонью, Пьяченцу, Рим, Вену, Лондон. Десять лет он провел в Англии, расписывал госпиталь Челси, Берлингтон-Хаус и дворец Хэмптон-Корт, и едва не пропустил назначение на оформление нового собора Святого Павла. Затем он отправился в Париж, где был избран в Академию изящных искусств. Его «Диана и нимфы 16 сладострастна, как Буше, и грациозна, как Корреджо. Дожив до 1734 года, Риччи передал свое мастерство XVIII веку и подготовился к бабьему лету венецианской живописи при Тьеполо.

Болонская школа еще не исчерпала свою силу. Карло Чиньяни прославился своими фресками в соборе в Форли. Джузеппе Мария Креспи («Ло Спаньоло») в своем «Автопортрете» показал. 17 человека, погруженного в себя, забывающего обо всех проблемах, если ему разрешат рисовать. Джованни Баттиста Сальви («II Сассоферрато») передал самоотверженность преданности в «Молящейся Мадонне», 18 и показал нам в своей «Деве с младенцем», 19 такую же простую мать, счастливую в своем бамбино, какую можно увидеть в любой день среди бедняков Италии.

Два правления тосканских великих герцогов пронесли Флоренцию, Пизу и Сиену через всю эту эпоху: Фердинанд II и Козимо III. В 1659 году в Сиене началось знаменитое палио: десять палат устраивали шествие в живописных костюмах по улицам, украшенным архитектурой, бантами, цветами и привлекательно одетыми женщинами; затем избранные всадники палат соревновались в бешеной гонке за плащ (палио) Мадонны, которой набожный город давно посвятил свою жизнь и душу. Во Флоренции теперь были только мелкие художники. Карло Дольчи продолжил, с меньшим искусством, сентиментальные, леденящие душу Девы и святые Гвидо Рени; весь мир знает его Святую Цецилию. 20 Юстус Сустерманс, переехавший из Фландрии во Флоренцию, написал портреты, которые являются одними из самых ярких сюрпризов в галерее Питти — не в последнюю очередь это величественная голова Галилея. Так, а не как в рогатом чудовище Микеланджело, мог бы выглядеть Моисей, дающий законы.

В Риме искусство оправлялось от ограничений Контрреформации. Папы сдержанно возвращались к духу Ренессанса, поощряя литературу, драматургию, архитектуру, скульптуру и живопись. Иннокентий X восстановил Капитолий и церковь Сан-Джованни-ин-Латерано. Александр VII поручил Бернини возвести четверной кордон гранитных гвардейцев вокруг площади Святого Петра (1655–67) — 284 колонны и 88 пилястр, успешно превратив золото в камень. В то же время Пьетро да Кортона перестроил церковь Санта-Мария-делла-Паче, где до сих пор размышляют о судьбе рафаэлевские сибилы; а Джироламо Райнальди вместе со своим сыном Карло возвел красивую церковь Сант-Аньезе на Пьяцца Навона. Отец и сын снова сотрудничали при проектировании церкви Джезу-э-Мария; Карло возвел святилище Санта-Мария в Кампителли, чтобы укрыть образ Богородицы, который, как считалось, остановил чуму 1656 года. Кардиналы и дворяне размещали и хоронили себя во дворце. Теперь возвышаются Палаццо Дориа и галерея в стиле барокко в Палаццо Колонна; а для семьи Болоньетти в церкви Джезу и Мария Франческо Каваллини вырезал гробницу, которая должна была заставить живых завидовать мертвым.

Многие художники свидетельствовали о выживании своего искусства в Риме. Карло Маратти был востребован там во второй половине XVII века как живописный протагонист позднего барокко. Его портрет Климента IX 21 напоминал «Иннокентия X» Веласкеса, но получился достаточно удачным; его «Мадонна со святыми в раю 22 повторяет сотню подобных, но она прекрасна. Когда Климент XI пожелал отреставрировать ватиканские фрески Рафаэля, он поручил Маратти эту тонкую операцию, опасную как для реставратора, так и для картин; и она была выполнена компетентно. Джованни Баттиста Галли («II Бачиччо») был выбран иезуитами для росписи свода их материнской церкви, II Джезу, но у них в собственном ордене был один из самых искусных художников того времени. Андреа Поццо, присоединившийся к ним в возрасте двадцати трех лет, спроектировал во II Джезу алтарь Святого Игнатия — одно из шедевров барокко. В 1692 году Поццо опубликовал трактат «Perspectiva pictorum et architectorum», который произвел фурор на нескольких языках. Увлеченный своей темой так же, как и Уччелло за два века до этого, Андреа развил свои исследования с помощью тонких приемов иллюзионизма, как, например, в своих фресках во Фраскати. Приглашенный в Вену князем фон Лихтенштейном, он изнурил себя множеством начинаний и умер там в 1709 году в возрасте шестидесяти семи лет.

Величайшие итальянские художники теперь находились в Неаполе. Там процветало все — музыка, искусство, литература, политика, драма, голод, убийства и всегда веселая, неистовая, мелодичная погоня за женскими изгибами со стороны возбужденных мужчин. Сальватор Роза был тронут всеми этими элементами жизни. Его отец был архитектором, дядя обучал его живописи, шурин был учеником Риберы, а сам Сальватор со временем был принят в эту величественную мастерскую. Другой учитель передал ему технику рисования батальных сцен. Сальватор стал особенно известен благодаря таким картинам, которые можно увидеть в Неаполитанском музее или Лувре. От баталий он перешел к пейзажам, но и здесь его дикий дух отдавал предпочтение природе в ее истериках, как на луврском полотне с тяжелыми тучами и потемневшей землей, внезапно озаренной молнией, которая в мгновение ока разбивает скалы и уносит деревья. Ланфранко уговорил его отправиться в Рим и заняться выращиванием кардиналов; он поехал и преуспел, но в 1646 году поспешил вернуться в Неаполь, чтобы принять участие в восстании Масаньелло. Когда оно провалилось, он вернулся в Рим, рисовал высокопоставленных церковников и написал презрительную сатиру на церковную роскошь. Он принял приглашение кардинала Джанкарло Медичи переехать жить к нему во Флоренцию; там он оставался девять лет, рисовал, играл на музыкальных инструментах, писал стихи, участвовал в спектаклях. Снова оказавшись в Риме, он снял дом на холме Пинчиан, где жили Пуссен и Лоррен. Сановники церкви, улыбаясь его тирадам и любя его кисть больше, чем перо, стекались к нему за портретами; в течение десяти лет он был самым популярным художником в Италии. Он создавал привычные изображения святых и мифов, но в своих офортах он выражал сочувствие бедным солдатам и измученным крестьянам; эти офорты — одни из лучших его работ.

С его славой соперничал только другой неаполитанец. В восемь лет Лука Джордано уже был художником; тогда он написал в церкви Санта-Мария-ла-Нуова двух ангелов, настолько изящных, что вице-король, увидев их, изумился и послал мальчику несколько золотых с рекомендацией к Рибере. Девять лет Лука учился у этого задумчивого мастера, поражая всех своей готовностью копировать шедевры и подражать стилю. Ему очень хотелось поехать в Рим и посмотреть знаменитые фрески Рафаэля, но отец, живший продажей картин и рисунков Луки, запротестовал. Лука тайно скрылся; вскоре он уже копировал con furia в Ватикане, в соборе Святого Петра, в Палаццо Фарнезе. Отец последовал за ним и снова жил за счет продажи obiter picta своего сына; по преданию, Лука получил свое прозвище Фа-Престо из-за того, что отец уговаривал его поторопиться.

Освоив Рим, он отправился в Венецию и написал в манере Тициана и Корреджо картины, едва ли отличимые от их шедевров. Но он писал и оригиналы, которые завоевали признание; о них можно судить по мощному «Распятию» и «Снятию с креста» в Венецианской академии. Вернувшись в Неаполь, он украсил дюжину церквей и дворцов с компетентностью и быстротой, которые заставляли его соперников выискивать недостатки. Приглашенный Козимо III во Флоренцию (1679), он заслужил похвалу за свои фрески в капелле Корсини. Его друг Карло Дольчи впал в такую глубокую меланхолию при виде успеха Луки, что вскоре умер; 23 В Италии о художниках рассказывают столько же легенд, сколько и о святых. В другой истории испанский вице-король в Неаполе заказал большое панно для церкви Святого Франциска Ксаверия; он пришел в ярость, когда после долгих отсрочек обнаружил, что работа над ним не закончена, и был поражен, когда через два дня нашел его законченным и прекрасным. «Художник этой картины, — воскликнул вице-король, — либо ангел, либо демон». 24

Слава о демоническом ангеле достигла Мадрида, и вскоре на Луку посыпались приглашения от Карла II присоединиться к испанскому двору. Хотя король приближался к банкротству, он выслал художнику вознаграждение в размере пятнадцатисот дукатов и предоставил в распоряжение Луки королевскую галеру для путешествия. Когда Джордано приблизился к Мадриду (1692), на дороге его встретили шесть королевских карет. Вскоре после этого, в возрасте шестидесяти семи лет, Джордано приступил к работе в Эскориале. Он украсил фресками парадную лестницу монастыря, а на своде церкви написал «факсимиле» небес, изобразив Карла V и Филиппа II в раю — все их грехи прощены в знак вежливости Троицы по отношению к Габсбургам. В последующие два года он выполнил большое количество фресок, которые испанские историки искусства считают лучшими из когда-либо выполненных в Эскориале. 25 Там и в Алькасаре, или королевском дворце, в Мадриде, и в Буэн-Ретиро, и в церквях Толедо и столицы он написал так много картин, с таким усердием, что его соперники насмехались над ним, заставляя работать по восемь часов в день и в святые дни. Им также не нравилось, что он сколотил неприличное состояние, живя воздержанно, но покупая дорогие драгоценности как надежное вложение денег, ведь все изменится, кроме человеческого тщеславия. Все придворные почитали его, а Карл II в минуту просветления назвал его больше, чем королем.

Карл умер в 1700 году. Джордано остался в Испании, несмотря на последовавшую войну за испанское наследство, и когда на престол взошел Филипп V, он продолжал получать выгодные и сложные заказы. В 1702 году он вернулся в Италию, остановился в Риме, чтобы поцеловать папскую ногу, и с триумфом добрался до Неаполя. На потолках в Чертозе, или Картузианском монастыре, Сан-Мартино, с видом на город, он за сорок восемь часов написал серию фресок, демонстрирующих энергию и мастерство, почти невероятные для семидесятидвухлетнего человека (1704). Через год он умер, вздыхая: «O Napoli, sospiro mio!» (О Неаполь, дыхание моей жизни!). 26

После его смерти его слава сравнялась со славой ни одного другого художника его поколения. Голландские бургомистры соперничали с императорами и королями, чтобы купить его картины, а в далекой Англии Мэтью Прайор пел дифирамбы «божественному Джордайну». Обыватели восхищались богатством его красок, силой его фигур, величием его замыслов, силой его подачи. Но художники, оправившись от этого оцепенения, указывали на признаки поспешности в работах Луки Фа-Престо, на несочетаемое смешение языческих и христианских идей или сюжетов в одной сцене, на напряженные или аффектированные позы, на чрезмерные блики света, на отсутствие гармонии и покоя. Лука уже давно ответил своим критикам, определив, что хороший художник — это тот, кто нравится публике. 27 Такое определение трудно опровергнуть, поскольку не существует объективного стандарта совершенства или хорошего вкуса; но мы можем найти наименее субъективный критерий величия в степени влияния человека в пространстве и времени, а наименее субъективный показатель репутации — в ее способности сохраниться. Джордано имел счастье прожить успешную жизнь и не чувствует вреда от своей угасающей славы.

Франческо Солимене было сорок восемь лет, когда умер Фа-Престо, но его четыреста десять лет донесли неаполитанскую школу почти до середины XVIII века. Лука расписал неф монастыря в Монте-Кассино, Франческо — хор; обе работы погибли во время Второй мировой войны. Но музеи хранят искусство Солимены: в Вене — «Изнасилование Орейтии», плотское упоение мужскими мускулами и женскими контурами; в Лувре — отголосок и вызов Рафаэля в «Гелиодоре, изгоняемом из храма»; в Кремоне — «Мадонна Аддолората», сопровождаемая ангелом, столь восхитительным, что если в раю будет много таких, мы примиримся с бессмертием.

III. ОДИССЕЯ КРИСТИНЫ

Искусство теперь составляло лишь малую часть культурной жизни Рима. Здесь были сотни музыкантов, поэтов, драматургов, ученых и историков. Музеи, библиотеки и колледжи предлагали студентам сокровища прошлого, а академии поощряли литературу и науку. Декоративные выдумки Марини все еще заражали итальянский стих, но жало сатиры Тассони, огонь чувственности Марини и бурлящий поток строф Тассо придали итальянской поэзии стимул и афлатус, который до сих пор ощущается в лирических душах.

Величайший лирический поэт современности, если верить Маколею, 28 был Винченцо да Филикайя. В благодарственных одах он прославлял освобождение Вены Собесским, с восторженной лестью приветствовал Кристину в Риме и с гневным стыдом рассказывал о подчинении своей страны иностранному оружию:

Италия, о Италия, обреченная носить

Роковой венок прекрасного, и так

Запись безмерного горя

Клеймо навечно на твоем челе!

Если бы меньше красоты и больше силы

Наследие твое! Чтобы те, кто в безумном порыве

За то, что их собственная ярость сбивает с ног.

Ты можешь быть более ужасной или менее справедливой! 29

Генри Халлам, пройдя в качестве ученого-лингвиста через всю литературу Европы, считал, что не Филикайя, а Карло Алессандро Гвиди «поднялся на самую высокую ступень, которой достигал любой лирический поэт Италии», и что «его ода о Фортуне [была] по крайней мере равна любой другой на итальянском языке». 30 Никто из тех, кто до сих пор не знает итальянского языка, не может разрешить этот спор между Маколеем и Халламом, между Гвиди и Петраркой, между Филикеем и Байроном, Шелли или Китсом.

Гвиди был одним из нескольких поэтов, которые слагали свои рифмы в римском салоне Кристины. В прошлом шведская королева прославилась не только как глава великой державы, но и как покровительница и образец образованности, радушная хозяйка Салмазия и Декарта. Теперь ее отказ от короны ради веры, ее обращение в протестантизм, ради спасения которого умер ее отец, и ее паломничество по дворам Европы, чтобы поцеловать ноги Папы Римского, — все это было событиями, которые соперничали с войнами и революциями в деле увлечения европейского ума.

Ей было двадцать восемь лет, когда она покинула Швецию (1654). Ее кузен Карл X, которого она выдвинула на свой трон, дал ей пятьдесят тысяч крон, чтобы озолотить ее путешествие, а шведский сейм утвердил за ней значительный доход и права королевы над своей свитой. Проехав через Данию, она добралась до Гамбурга, где навела скандал на местных жителей, поселившись в доме еврейского финансиста, который в качестве ее финансового агента верно служил ей. Она прошла инкогнита через протестантскую Голландию, но в католическом Антверпене приняла свое собственное платье. Там она с королевским размахом приняла эрцгерцога Леопольда, Елизавету Богемскую (еще одну свергнутую королеву) и дочь Елизаветы — принцессу Елизавету (еще одну ученицу Декарта). Затем в Брюссель, где ее встречали кострами, фейерверками, пушечными залпами и аплодирующими толпами. Некоторое время она с радостью отдавалась балам, турнирам, охоте и спектаклям; Мазарин прислал из Парижа труппу актеров, чтобы развлечь ее. В канун Рождества она в частном порядке отреклась от лютеранской веры и объявила о своем намерении «больше не слушать никаких проповедей». 31 Она скрывалась во Фландрии, пока Римская курия готовила планы ее официального приема в Церкви и Италии. Покинув Брюссель, она не спеша отправилась в Австрию. «В Инсбруке она официально исповедовала католическое вероучение. Ее продвижение через Италию в Рим было столь же славным, как у победившего цезаря. Город за городом украшался, чтобы приветствовать ее; в Мантуе, Болонье, Фаэнце, Римини, Пезаро, Анконе в ее честь устраивались праздники и зрелища; наконец (19 декабря 1655 года) она въехала в Рим среди сияния иллюминаций, которые сделали из ее маскировки игру. На следующий день она отправилась в Ватикан и была принята Александром VII. После трех дней пребывания в Риме ее выпроводили из него, чтобы совершить официальный въезд, назначенный высшей церковью. Верхом на белом коне она проехала через триумфальную арку и Порта-дель-Пополо в город, между шеренгами солдат и толпами народа. Старая церковь словно чувствовала, что отречением одной женщины была аннулирована вся протестантская Реформация.

Покончив со всем этим, Кристина получила возможность править своими днями, принимая прелатов, понтификов и пандитов, посещая музеи, библиотеки, академии и руины и поражая своих гидов знанием итальянской истории, литературы и искусства. Великие семьи заваливали ее банкетами, подарками и комплиментами; пятидесятилетний кардинал Колонна влюбился в нее, пел ей серенады, и ее пришлось изгнать, чтобы спасти достоинство церкви. Вскоре она оказалась втянута в соперничество французской и испанской группировок при папском дворе. Швеция, с трудом финансируя войну с Польшей, прервала выплату положенных ей доходов. Она заложила свои драгоценности и получила заем от папы.

В июле 1656 года она отправилась с визитом во Францию. Там ее тоже чествовали как королеву. Она въехала в Париж на белой колеснице, богато убранной; тысяча кавалеров выехала ей навстречу; толпы ликовали; чиновники осыпали ее ораторскими цветами. Нынешний герцог де Гиз, посланный Мазарином для ее сопровождения, описывал ее как

Невысокая, но у нее пухлая талия и крупные бедра, красивые руки, белая и хорошо сделанная кисть, но скорее мужская, чем женская…. Лицо крупное, не вытянутое…. Нос аквилинный, рот довольно большой, но не неприятный;… глаза очень красивые и полные огня…. Очень странный головной убор…: мужской парик, толстый и высокий. Она обута как мужчина, и у нее тон голоса и почти все действия мужчины. Ей нравится играть амазонку… Она очень вежлива и жеманна, говорит на восьми языках, в основном на французском, так хорошо, как если бы родилась в Париже. Она знает больше, чем наша Академия с добавлением Сорбонны; великолепно разбирается в живописи, как и во всем остальном. Очень необычный человек. 32

Ее поселили в апартаментах короля в Лувре. Позже герцог де Гиз привез ее в Компьень, где ее принял Людовик XIV, тогда еще красивый восемнадцатилетний юноша. Придворные дамы порхали вокруг нее, но их смущали ее мужское платье и речь. Мадам де Моттевиль считала, что «с первого взгляда она похожа на неприкаянную цыганку», но «после… я начала привыкать к ее одежде… я заметила, что ее глаза прекрасны и искрятся, что в ее лице есть мягкость и доброта, смешанная с гордостью. Наконец я с изумлением понял, что она мне нравится». 33 В целом, однако, женщины, вышивавшие французские манеры, моды, гуляки, такт и изящество, были оскорблены небрежностью Кристины в одежде, ее «неумеренным смехом [и] вольнодумством в речи, как в вопросах религии, так и в темах, в отношении которых приличия ее пола требовали большей сдержанности. Она признавалась, что презирает всех женщин за их невежество, и с удовольствием беседовала с мужчинами, причем на дурные темы так же, как и на хорошие. Она не соблюдала ни одного из правил». 34 Вольтер считал, что дамы Франции слишком сурово осуждали эту непокорную королеву за то, что она не следовала нормам. «При французском дворе не было, — говорил он, — ни одной женщины, чей интеллект был бы равен ее интеллекту». 35 Кристина, в свою очередь, считала придворных дам слишком аффектированными, мужчин — слишком женственными, а тех и других — неискренними. В Сенлисе, на обратном пути из Компьеня в Париж, она попросила о встрече с «демуазель по имени Нинон [де Ленкло], прославившейся своими пороками, разгульным образом жизни, красотой и остроумием. Только к ней одной, из всех женщин, которых она видела во Франции, она проявила хоть какие-то знаки внимания». 36 Она нашла Нинон, временно заключенную в монастырь. Кристина оживленно беседовала с ней и одобрила ее отказ от брака. 37 После посещения культурных учреждений и выдающихся произведений искусства Франции Кристина вернулась в Италию (ноябрь 1656 года).

В сентябре 1657 года она снова посетила Францию. Ее приняли не так официально, как раньше, но поселили полулегально в Фонтенбло. Там она встревожила Францию тем, что, по всей видимости, считала законным использованием своих королевских прав в отношении своей свиты. Маркиз Мональдески, ее конюх, вступил в заговор против нее, который она раскрыла, перехватывая его письма. Он усугубил ситуацию, обвинив в заговоре другого члена ее свиты. Она предъявила ему инкриминирующие письма, приказала священнику выслушать его исповедь и дать ему отпущение грехов, а затем приказала своей страже предать маркеза смерти. Франция была потрясена, и даже те, кто признавал права, предоставленные ей шведским сеймом в отношении ее слуг, были скандализированы тем, что столь внезапное и произвольное использование ее власти было совершено в комнатах, принадлежащих королю Франции. Хотя Кристине было позволено провести эту зиму в Париже, наслаждаясь спектаклями и балами, двор испытал огромное облегчение, когда она уехала в Италию (май 1658 года).

Перебои с доходами из Швеции поставили ее в такое затруднительное положение, что она, как говорят, попросила у императора Леопольда I армию, которую сама повела бы против Карла X; от этого военного предприятия ее отговорил папа Александр VII, получивший от нее аннуитет в двенадцать тысяч скуди. Дважды она посещала Швецию (1660, 1667), чтобы вернуть свои доходы и, возможно, корону. Доходы были ей возвращены, но в Стокгольме ее не приняли; лютеранское духовенство обвинило ее в заговоре с целью обратить народ в католичество, и ей было запрещено слушать мессу в своих апартаментах. После каждого из этих визитов в Швецию она удалялась в Гамбург. Оттуда в 1668 году она послала агентов в Варшаву, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на польский престол, оставшийся вакантным после отречения Иоанна Казимира; папа Климент IX поддержал ее притязания, но польский сейм отклонил ее по многим причинам, одной из которых был ее отказ выйти замуж; не вся империя мира, сказала она, примирит ее с браком. 38 В ноябре 1668 года она вернулась в Италию и оставалась там до самой смерти.

Последние двадцать лет были самыми благодатными в ее жизни. Ее апартаменты в Палаццо Корсини стали ведущим салоном в Риме, местом встречи прелатов, ученых, композиторов, дворян и иностранных дипломатов. Здесь она принимала Алессандро Скарлатти, а от Арканджело Корелли получила посвящение его первых опубликованных сонат. Ее комнаты были украшены картинами, статуями и другими произведениями искусства, подобранными со вкусом, которым восхищались консументы; а рукописи, которые она собирала, впоследствии были признаны одними из самых лучших в Ватиканской библиотеке. Она не одобряла искусственный стиль, развившийся в итальянском стихе, и под влиянием Гвиди возглавила движение назад к чистоте языка и непосредственности выражения, преобладавшим при Медичи. Ее собственные мемуары были образцом простой и убедительной речи, а ее афоризмы — резкими и язвительными высказываниями женщины из мира, которая не позволяла своей набожности мешать наслаждаться жизнью. Она не была фанатичкой. Она осуждала жестокость французских католиков, добивавшихся отмены Нантского эдикта. «Я смотрю на Францию, — писала она, — как на больную, которой отрубили руки и ноги, чтобы лечить ее от недуга, от которого она полностью излечилась бы с помощью мягкости и терпения». 39 Бейль счел эти чувства пережитком ее протестантского воспитания; она упрекнула его за такое толкование; он написал ей извинения; она простила его при условии, что он пришлет ей новые или любопытные книги. 40

Она умерла в 1689 году, в возрасте шестидесяти трех лет, и была похоронена в соборе Святого Петра. Через три года после ее смерти Джованни Мария Крестимбени основал в ее память Аркадскую академию, первыми членами которой стали в основном те, кто раньше собирался под ее крылом. Они продолжили старую ассоциацию поэзии с пастушеством; они называли себя пастухами, брали буколические имена и проводили свои собрания в полях. Они основали свои отделения в главных городах Италии и, несмотря на свои конституционные ухищрения, положили конец господству концепций в итальянской поэзии.

IV. ОТ МОНТЕВЕРДИ ДО СКАРЛАТТИ

В этом светском обществе Италии XVII века музыка была нотой и воздухом жизни. Страстный народ, которого Испания и папство держали в невольном покое, вел войны в операх, а любовные битвы — в мадригалах.

Музыкальные инструменты принимали сотни форм. Орган теперь представлял собой украшенный мехи с двумя клавиатурами для рук и одной для ног, плюс разнообразные стопы; и, конечно, существовали «портативные» органы для улицы. Уже в 1598 году мы слышим о другом клавишном инструменте, называемом piano e forte, который числился за герцогом Альфонсо II в Модене и на котором он играл; но чем он отличался от клавицембало (клавесина) и спинетты, остается загадкой. Проходит еще столетие, прежде чем мы снова слышим о фортепиано. В 1709 году Бартоломмео Кристофори, мастер по изготовлению инструментов для любящего музыку принца Фердинанда Медичи во Флоренции, продемонстрировал то, что он назвал «gravicembalo col piano e forte». Он незначительно и в то же время существенно отличался от клавесина: нота звучала благодаря маленькому молоточку, поднимающемуся для удара по струне, и звук можно было сделать тихим или громким, изменяя прикосновение пальцев к клавише, тогда как в предыдущих клавишных инструментах нота издавалась плектром (из пера или жесткой кожи), поднимающимся для щипка струны, и сила звука не менялась.* Пианофорте постепенно вытеснило клавесин в восемнадцатого века не только потому, что могло играть «тихо и громко», но и потому, что молоточки изнашивались быстрее, чем плектры.

Скрипка развилась из лиры в XVI веке, в основном в Брешии.* Андреа Амати привез искусство изготовления скрипок в Кремону, и там его внук Николо превзошел всех соперников в этом ремесле, пока его самого не превзошли его ученики Андреа Гварнери и Антонио Страдивари. Гварнери тоже были династией: Андреа, его сыновья Пьетро «де Мантуя» и Джузеппе I, его внук Пьетро II «де Венеция» и его внучатый племянник Джузеппе II «дель Джезу», который сделал скрипку, предпочитаемую Паганини всем другим. Самая старая скрипка, подписанная Страдивари, датирована 1666 годом, когда ему было двадцать два года; на ней написано ANTONIUS STRADIVARIUS CREMONENSIS ALUMNUS NICOLI AMATI FACIEBAT ANNO 1666, а далее следует его личный символ — мальтийский крест и его инициалы A.S., заключенные в двойной круг. Позже он подписывал себя с гордой простотой «Страдивари». Он непрерывно работал, питался экономно, прожил девяносто три года и сколотил такое состояние благодаря превосходной красоте, конструкции, тону и отделке своих инструментов, что «ricco come Stradivari» стало по-кремонски означать «роскошь». Известно, что он изготовил 1116 скрипок, альтов и виолончелей; сегодня сохранилось 540 его скрипок; некоторые из них были проданы за десять тысяч долларов. 41 Секрет его лака был утерян.

Совершенствование инструментов способствовало развитию оркестра, сочинению и исполнению инструментальной музыки. Композиторы и виртуозы открыли в скрипке гибкость движений и диапазон тембра, невозможные для человеческого голоса; они могли бегать вверх и вниз по хроматической шкале с буквально непередаваемой легкостью; они могли строить и резвиться с вариациями; они могли вырваться из пазов мелодии и пуститься в новые ритмы, эволюции и эксперименты. При сочетании многих инструментов композиция могла освобождаться как от танца, так и от песни, и взлетать на собственных крыльях в новых последовательностях, сочетаниях и формах. Томмазо Витали стал лидером в создании скрипичных сонат с беспрецедентным богатством изобретений и помог установить прогрессию быстрых, медленных и оживленных движений. Арканджело Корелли как композитор и виртуоз подготовил камерную музыку XVIII века своими сонатами для скрипки; он, как и Витали в Италии, Кунау и Генрих фон Бибер в Германии, придал структуру и форму сонате как произведению, предназначенному для исполнения только инструментами, в отличие от кантаты как сочинения, предназначенного для пения голосом. Именно Корелли задал форму concerto grosso — две скрипки и одна виолончель во главе струнного оркестра — такими простыми и мелодичными произведениями, как его Рождественский концерт (1712); он открыл дорогу концертам Вивальди и Генделя, а также сюитам Баха. Композиции Корелли сохраняли свою популярность вплоть до 1600 года XVIII века, так что Берни, писавший в 1780 году, считал, что их слава будет длиться «до тех пор, пока нынешняя система музыки будет радовать слух человечества». 42

Как Корелли был любимым композитором для скрипки, так Алессандро Страделла с соло, дуэтами, трио и ораториями доминировал в вокальной музыке этой эпохи. Сама его жизнь стала музыкальной драмой, по которой были поставлены пьеса и опера. Как учитель пения в Венеции он добился трагического успеха. Одна из его аристократических учениц, Ортензия, будучи замужем за венецианским сенатором Альвизе Контарини, сбежала с Алессандро в Рим. Сенатор послал убийц, чтобы расправиться с ними. Эти чувствительные головорезы, услышав, как он поет главную партию в своей «Оратории Сан Джованни Баттиста» в церкви Сан Джованни ин Латерано, были так тронуты музыкой, что (как гласит история) отказались от своего задания и посоветовали Страделле и его любовнице искать безопасную безвестность. Влюбленные бежали в Турин, но вскоре Алессандро приобрел там опасную известность благодаря своим сочинениям и голосу. Контарини послал двух немузыкальных грубиянов убить его; они напали на него и оставили умирать. Он выздоровел, женился на Ортензии и переехал с ней в Геную. Там их нашли сенаторские наймиты и закололи обоих до смерти (1682). 43 Оратория, которая якобы спасла ему жизнь, оставалась популярной на протяжении целого столетия и подготовила почву для Генделя.

К этому времени опера стала повальным увлечением в Италии. В 1699 году в одной только Венеции было шестнадцать оперных театров, и в период с 1662 по 1680 год в них было поставлено около сотни различных опер. 44 Мелодичное зрелище было лишь немного менее модным в Неаполе. В Риме оно символизировало прогрессирующую секуляризацию музыки; сам Климент IX, до своего возведения на папский престол, сочинил несколько музыкальных комедий. 45 После Монтеверди качество итальянской оперы временно снизилось; сюжеты потеряли в достоинстве и значимости, но приобрели абсурдность и жестокость. Франческо Кавалли, ученик Монтеверди, развил сольную арию как самую восхитительную особенность спектакля; вскоре публика требовала череды драматических арий и нетерпеливо переносила перерывы. Кастрированным мальчикам или мужчинам доставались многие партии сопрано или контральто, но примадонны теперь стали соперничать с королевами. Мильтон адресовал латинские стихи Леоноре Барони, а Неаполь массово приветствовал мать Леоноры, Адриану Базиле, самое захватывающее сопрано своего времени. Сценическая техника, вероятно, достигла своего наивысшего совершенства в эту эпоху: в Венеции XVII века, по словам Мольменти, театр Сан-Кассиано мог по желанию показать королевский дворец, лес, океан, Олимп и небо; а в одном случае бальный зал, полностью освещенный, со всей мебелью и танцорами, был подвешен над постоянной сценой и опускался на нее или поднимался из поля зрения, в зависимости от сюжета. 46 Маркантонио Чести стремился спасти оперу от арии; он придал увертюре больше объема и значимости, сюжету — больше логики и трезвости, а пение разнообразил речитативом. И Чести, и Корелли были музыкальными миссионерами, принеся итальянскую оперу: один — в Париж при Людовике XIV, другой — в Вену при Леопольде I. В оперном отношении Европа к северу от Альп стала итальянской колонией. 47

Доминирующей фигурой в сочинении опер теперь был Алессандро Скарлатти. Его сын Доменико вытеснил отца по популярности, но до недавнего времени «Скарлатти» означало Алессандро, а Доменико был арпеджио к знаменитому имени. Алессандро родился на Сицилии (1659), приехал в Рим в тринадцать лет, некоторое время учился у Кариссими, сочинял кантаты, был взволнован творчеством и карьерой Страделлы и в двадцать лет создал свою первую известную оперу «Ошибка невинности» (L'errore innocente). Кристине Шведской она понравилась, она взяла Алессандро под свое крыло и ставила его следующие оперы в своем частном театре. В 1684 году он принял назначение на должность маэстро ди капелла при испанском вице-короле в Неаполе. Он оставался там в течение восемнадцати лет, создавая оперы так быстро, что к моменту его смерти их насчитывалось не менее 114, из которых сохранилась лишь половина. Вероятно, именно в этот период Солимена написал замечательный портрет, который висит в Неаполитанской консерватории — стройное лицо, вся чувствительность, сосредоточенность и решительность.

Война за испанское наследство потревожила Неаполь и так сильно задержала жалованье Скарлатти, что он с женой и семьей перебрался во Флоренцию, где сочинял и ставил оперы под покровительством принца Фердинанда. Через год он переехал в Рим в качестве маэстро ди капелла к кардиналу Пьетро Оттобони, светскому и опытному церковнику, который сменил Кристину на посту центра и покровителя искусств в Риме и делил свою светскую энергию между искусством, литературой, музыкой и любовницами. 48 В 1707 году Алессандро отправился в Венецию, где создал свой шедевр — оперу «Митридат Евпатор», отличающуюся полным отсутствием любовного интереса. В том же году Неаполь перешел под власть Австрии; новый вице-король предложил Скарлатти вернуться на прежний пост; тот согласился и провел там следующее десятилетие своей жизни, находясь в зените своей славы.

Его оперы задали стиль, который сохранялся в течение полувека. Скарлатти сделал увертюру значительной композицией, не связанной с оперой, и разделил ее на три части, которые оставались стандартными до Моцарта: аллегро, адажио и аллегро. Арии он придал характерную для XVIII века доминанту и форму da capo, в которой третья часть повторяет первую; он наполнил ее страстью, нежностью и романтической колоратурой, сделал средством для виртуозных и импровизационных подвигов кастратов, но ее частота искусственно прерывала чувство и действие. Некоторое время он сопротивлялся народной потребности в сентиментальных песнях; в конце концов он уступил ей, и в течение пятидесяти лет музыкальная драма наслаждалась тысячей триумфов, не создавая произведений, способных изменить вкусовые приливы. Опера пришла в упадок, пока Глюк не вдохнул в нее новую жизнь и форму, в Вене (1762) и Париже, с призрачной прелестью «Орфея и Эвридики».

V. ПОРТУГАЛИЯ: 1640–1700 ГГ

Когда герцог Браганса был коронован как Иоанн IV (1640), Португалия начала двадцативосьмилетнюю войну, чтобы отстоять свою восстановленную независимость от Испании. Франция помогала ей до 1659 года, когда Мазарин, заключив Пиренейский мир, согласился больше не оказывать Португалии никакой помощи. Альфонсо VI обратился за помощью к Англии; Екатерина Браганса была отправлена в Лондон в качестве невесты Карла II (1663), принеся в качестве приданого Бомбей, Танжер и 500 000 фунтов стерлингов; в ответ Англия прислала войска и оружие. Благодаря этой и другой поддержке, но прежде всего собственным усилиям, лидерству и дисциплине португальцы оттесняли одну испанскую армию за другой, пока по Лиссабонскому договору (1668) Испания официально не признала независимость Португалии.

Педру II укрепил связи с Англией Метуэнским договором (1703): каждая страна согласилась предоставлять льготные тарифы другой; Португалия импортировала промышленные товары из Англии, Англия — вино и фрукты из Португалии; таким образом, англичане XVIII века пили портвейн из Опорто, а не «чистый» кларет из Бордо. Этот экономический союз обеспечил Португалии и ее оставшимся колониям надежную защиту от Испании и Франции.

В 1693 году в Бразилии были открыты золотые месторождения Минас-Жерайс; вскоре они принесли Педру II столько слитков, что после 1697 года он правил без созыва кортесов для голосования, и содержал в Лиссабоне один из самых роскошных дворов в Европе. Однако американское золото привело к тем же результатам в Португалии, что и в Испании: оно использовалось для оплаты промышленных изделий из-за границы, вместо того чтобы финансировать промышленные предприятия на родине; местная экономика оставалась вялой сельскохозяйственной; и даже виноградники вокруг Опорто перешли в руки англичан, будучи купленными на португальское золото, полученное в ходе английской торговли.

Португальские авторы продолжали оживлять письма делами. Франсиско Мануэль де Мело из Лиссабона после обучения в иезуитском колледже Сан-Антау вступил в испанские полки, отправлявшиеся во Фландрию, пережил несколько сражений, сражался на стороне испанского короля во время восстания в Каталонии и написал его историю (Historia de la guerra de Cataluña) в одном из многочисленных классических трудов, внесенных португальцами в испанскую литературу. Когда Португалия объявила себя свободной от Испании, он предложил свои услуги Иоанну IV; получив одобрение, он снарядил и возглавил португальский флот. Влюбившись в опьяняющую графиню Вилла-Нова, он был арестован по наущению ее мужа и провел девять лет в тюрьме. Освобожденный под условием ссылки в Бразилию, он отправился жить в Баию (Байя), где написал свои «Апологии диалогов». В 1659 году ему разрешили вернуться. В оставшиеся семь лет он опубликовал работы по морали и литературе, несколько стихотворений и пьесу, которая предвосхитила тему и юмор мольеровского «Буржуазного джентильома». Хотя он писал на испанском языке, Португалия по праву называет его одним из своих самых блестящих сыновей.

Антонио Виейра был еще одним. Он родился в Лиссабоне (1608), в детстве был увезен в Бразилию, получил образование у иезуитов в Баие, вступил в их орден и поразил всех, предложив в красноречивых проповедях и памфлетах, чтобы христианство исповедовалось правительствами. Отправленный с миссией в Португалию (1641), он произвел такое впечатление на Иоанна IV целостностью своего характера и разнообразием своих способностей, что его сделали членом королевского совета; там он сыграл не последнюю роль в планировании побед, восстановивших независимость его страны. Он нарушал устоявшиеся представления, выступая за реформу инквизиции, налогообложение всех людей независимо от сословия, допуск еврейских купцов в Португалию и отмену различия между «старыми христианами» и «новыми христианами» (обращенными евреями). Он был одним из многих примеров жизнеспособности, разносторонности и частого либерализма иезуитов.

Вернувшись в Бразилию (1652), он был послан миссионером в Мараньян, но так бескомпромиссно осуждал варварство и нравы рабовладельцев, что его выслали в Португалию (1654). Он отстаивал перед королем интересы угнетенных индейцев и добился некоторого улучшения их положения. Вернувшись в Южную Америку (1655), он провел шесть лет в качестве «апостола Бразилии», пройдя сотни миль по Амазонке и ее притокам, ежедневно рискуя жизнью среди диких племен и природных опасностей, обучая туземцев искусству цивилизации и так мужественно защищая их от их повелителей, что те снова добились его перевода в Португалию (1661). Там инквизиция арестовала его по обвинению в том, что его труды содержат опасные ереси и предосудительные экстравагантности (1665). Его ужаснули условия содержания в тюрьмах инквизиции — пять человек теснились в камере размером девять футов на одиннадцать, где единственный естественный свет проникал через щель в потолке, а сосуды меняли только раз в неделю. 49 Через два года его освободили, но запретили писать, проповедовать и учить. Он отправился в Рим (1669), был принят и удостоен почестей Климентом X и очаровал своим красноречием кардиналов и простолюдинов. Кристина Шведская тщетно умоляла его стать ее духовным наставником. Он представил Папе подробный обвинительный акт против инквизиции как пятна на чести Церкви и бедствия для процветания Португалии. Климент приказал передать все дела, рассматриваемые португальской инквизицией, в Рим, а Иннокентий XI приостановил деятельность этого органа на пять лет.

Победив, но тоскуя по индейцам, Виейра снова отплыл в Бразилию (1681) и трудился там в качестве учителя и миссионера-иезуита до самой своей смерти в возрасте восьмидесяти девяти лет. Его сочинения в двадцати семи томах содержат много мистической абракадабры, но его проповеди, которые сравнивали с проповедями Боссюэ, принесли ему звание «одного из великих классиков португальского языка»; 50 А его заслуги как патриота и реформатора позволили протестанту Саути причислить его к величайшим государственным деятелям своей страны и времени. 51

VI. РАСПАД ИСПАНИИ: 1665–1700 ГГ

В 1665 году Испания все еще оставалась величайшей империей христианства. Она управляла южными Нидерландами, Сардинией, Сицилией, Неаполитанским королевством, Миланским герцогством и обширными территориями в Северной и Южной Америке. Но она утратила военно-морскую мощь, необходимую для контроля над торговлей и судьбой этого разрозненного королевства. Ее дорогостоящие армады были уничтожены англичанами (1588) и голландцами (1639); ее армии потерпели решающие поражения при Рокруа (1643) и Ленсе (1648); ее дипломаты, заключив Пиренейский мир (1659), признали триумф Франции. Ее экономика зависела от притока золота и серебра из Америки, и этот поток неоднократно прерывался голландскими или английскими флотами. Ее зависимость от иностранного золота и презрение ее народа к торговле привели к упадку ее торговли и промышленности. Большая часть испанской торговли осуществлялась на иностранных судах. В 1700 году количество испанских судов, курсирующих между Испанией и Америкой, было на семьдесят пять процентов меньше, чем в 1600 году. Промышленные изделия импортировались из Англии и Голландии и лишь частично оплачивались экспортом вина, масла, железа или шерсти; остальная часть оплачивалась слитками, так что американское золото просто проходило через Испанию и Португалию по пути в Англию, Францию и Соединенные провинции. Кордова и Валенсия, некогда славившиеся своими ремеслами, находились в сознательном и плачевном упадке. Изгнание морисков нанесло ущерб сельскому хозяйству, а частое обесценивание монеты деморализовало финансы. Дороги были настолько плохи, транспорт настолько примитивен, что городам, расположенным у моря или на судоходных реках, было дешевле ввозить товары, даже зерно, из-за границы, чем привозить их из источников в Испании. Непомерные налоги, в том числе налог с продаж в размере четырнадцати процентов, позволяли поддерживать войны Испании с невероятно неуступчивыми врагами, предположительно проклятыми Богом. Уровень жизни настолько снизился, что бесчисленные испанцы бросали свои фермы, магазины, наконец, свою страну. Младенческая смертность была высокой, и, по-видимому, происходило некое скрытое ограничение семьи. Тысячи мужчин и женщин стали бесплодными монахами или монахинями, а другие тысячи отправились за приключениями в дальние страны. Севилья, Толедо, Бургос и Сеговия потеряли часть своего населения; Мадрид в XVII веке сократился с 400 000 до 200 000 человек. 52 Испания умирала от нехватки золота.

На фоне распространяющейся и усиливающейся нищеты высшие классы как копили, так и демонстрировали свои богатства. Дворяне, давно обогатившиеся за счет эксплуатации родных земель или ввоза сокровищ, сохранили свои богатства за счет инвестиций в промышленность или торговлю и ослепляли друг друга драгоценными камнями и металлами, дорогими развлечениями и великолепным снаряжением. У герцога Алвы было 7200 тарелок и 9600 других сосудов из серебра; принц Стильяно сделал для своей жены седалище из золота и кораллов, настолько тяжелое, что оно было непригодно для использования. Церковь тоже оставалась богатой и становилась еще богаче, 53 на фоне окружающей нищеты. Архиепископ Сантьяго предложил построить целую капеллу из серебра; отговорившись, он выстроил ее из мрамора. 54 Кровь народа была почвой для богатства и славы Божьей.

Инквизиция была сильна как никогда, сильнее, чем правительство. Ауто-да-фе случались реже, чем раньше, но только потому, что ересь была выжжена. Инвалидность католиков в Англии едва ли могла сравниться с опасностями протестантов в Испании. Кромвель не смог защитить там английских купцов. Слуга-протестант английского посла был арестован инквизицией в 1691 году, и в том же году труп англиканского капеллана посла был эксгумирован и изуродован народом. Продолжались сожжения новообращенных евреев, обвиненных в тайном иудаизме. На Майорке инквизиция построила для себя прекрасный дворец на средства, конфискованные в ходе одного расследования. 55 Население горячо одобряло такие костры, хотя многие дворяне пытались препятствовать им. Когда в 1680 году Карл II выразил желание увидеть авто-да-фе, мадридские ремесленники вызвались возвести амфитеатр для священного зрелища; во время работы они подбадривали друг друга благочестивыми увещеваниями; это был поистине труд любви. Карл и его юная невеста присутствовали на празднике в полном облачении; 120 узников были осуждены, а двадцать один сожжен до смерти в котле на Пласа Майор; это было самое великое и великолепное авто-да-фе в истории Испании; была опубликована книга из 308 страниц, описывающая и отмечающая это событие. 56 В 1696 году Карл назначил Хунту Магна для изучения злоупотреблений инквизиции; она представила отчет, раскрывающий и осуждающий многие пороки, но генеральный инквизитор убедил короля предать «ужасный обвинительный акт» забвению; когда в 1701 году Филипп V потребовал его, копию найти не удалось. 57 Однако в дальнейшем инквизиция двигалась более размеренно и умерила свой пыл.

Церковь пыталась выкупить свои богатства и укрепить веру, финансируя искусство. В 1677 году Франсиско де Эррера эль Мозо спроектировал второй собор Сарагосы, названный дель Пилар из-за того, что в нем находился столб, на который, как считалось, спустилась с небес Богородица. Теперь в Испанию пришла архитектура барокко; почти в одночасье настроение испанцев перешло от готической мрачности к декоративной экстравагантности. Великое имя здесь — Хосе Чурригера; Чурригераска на некоторое время стал именем испанского барокко. Он родился в Саламанке в 1665 году и проявил свою буйную энергию в архитектуре, скульптуре, краснодеревщиках и живописи. Приехав в Мадрид в возрасте двадцати трех лет, он принял участие в конкурсе на проект катафалка для траурных церемоний королевы Марии Луизы; он победил, и это смущающее сооружение, 58 с фантастическими колоннами и сломанными карнизами, украшенное скелетами, скрещенными костями и черепами, создало ему репутацию фантастического мастера. Около 1690 года он вернулся в Саламанку и в течение десяти лет трудился там, украшая собор, возводя главный алтарь в церкви Сан-Эстебан и великолепный зал городского совета. В Мадриде, под конец жизни, он спроектировал фасад церкви Сан-Томас; умирая (1725), он оставил дальнейшее строительство своим сыновьям, Херонимо и Николасу; во время их работы купол упал, придавив многих рабочих и верующих. Относительно умеренная форма чурригереска перекочевала в Мексику, где были построены одни из самых красивых зданий в Северной Америке.

Скульптура по-прежнему была мощным выражением испанского духа. Иногда сила исходила от причудливого реализма, как, например, когда в жутких деталях изображалась голова Иоанна Крестителя или какого-нибудь другого отрубленного святого. В музее Вальядолида хранятся две такие головы святого Павла. 59 Алтарные ширмы по-прежнему оставались излюбленной формой; Педро Ролдан вырезал большие ширмы в приходской церкви собора и в госпитале де ла Каридад в Севилье, а его дочь Луиза Ролдана, выдающаяся женщина-скульптор Испании, создала в соборе Кадиса группу с центром в виде Нуэстра Сеньора де лас Ангустиас — «Богоматери Скорбящей». Педро де Мена доминировал в эпоху с его обнаженной натурой (столь редкой в испанском искусстве), его «Девами» и хоровыми кабинками в соборе Малаги, а его «Сан-Франциско» в соборе Севильи является одним из лучших образцов испаноязычной скульптуры. К концу семнадцатого века искусство пришло в упадок. Панели были перегружены орнаментом, изображения снабжены механизмами для движения головы, глаз и рта; настоящие волосы и платья, и всегда цвет, были добавлены в попытке достичь самого простого общественного воображения и вкуса.

Век гигантов в испанской живописи прошел, но осталось много второстепенных героев. Хуан Карреньо де Миранда, сменивший Веласкеса на посту придворного живописца, был почти так же любим, как и он; человек скромный и добродушный, он был так поглощен работой, что порой не мог вспомнить, ел он или нет. Его портреты Карла II и придворных так понравились молодому королю, что ему предложили рыцарское звание и крест Сантьяго; Карреньо отказался от этого отличия, как не соответствующего его заслугам. Мадрид в те дни был в восторге от истории el cantarillo de miel, кувшина с медом. Неизвестный художник Грегорио Утанде написал для монахинь-кармелиток картину, за которую попросил сто дукатов; они посчитали, что это слишком много, но согласились предоставить решение Карреньо. Прежде чем Карреньо узнал об этом, Утанде преподнес ему кувшин меда и попросил отретушировать картину. Это было сделано, и картина стала намного лучше. Карреньо был удивлен, когда монахини попросили его оценить картину. Он отказался, но третий художник оценил картину в двести дукатов, и тайна хранилась до тех пор, пока цена не была уплачена.

В последние годы жизни Карреньо облегчил путь одному из своих преемников. Клаудио Коэльо денно и нощно трудился у мольберта, но безрезультатно. Карреньо подружился с ним и добился для него разрешения изучать и копировать работы Тициана, Рубенса и Вандика в королевских галереях. Этот опыт помог Клаудио возмужать, и в 1684 году, за год до смерти Карреньо, Коэльо был назначен художником короля. Национальную известность ему принесла картина «Саграда Форма», на которой изображена «Священная облатка», преподнесенная Карлу II для алтаря в Эскориале. Легенда, лежащая в основе картины, выражает нравы Испании. Во время войны с голландцами (гласит история) освященную облатку топтали ногами нечестивые кальвинисты; капли крови стекали с пораненной облатки, сразу же обратив одного из осквернителей; спасенную облатку с благоговением отнесли в Вену и отправили в дар Филиппу II; с тех пор она периодически выставлялась, запятнанная кровью Христа, перед изумленными поклонниками. Коэльо показал короля и его главных придворных, преклонивших колени перед чудесным хлебом; на картине полсотни фигур, почти все они индивидуальны и расположены в перспективе удивительно иллюзорной глубины. 60 После этой работы, на которую у него ушло два года, Коэльо стал бесспорным мастером среди всех столичных художников. Шесть лет спустя (1692) его неожиданно затмил приехавший из Италии Лука Фа-Престо Джордано; Луке сразу же была поручена главная роль в переделке Эскориала. Лука усугубил ситуацию, расхваливая картины Клаудио. Коэльо закончил картину, над которой работал, но затем отложил кисть. Через год после приезда Джордано Коэльо умер в возрасте пятидесяти одного года, предположительно от разочарования и ревности. 61

Тем временем в Севилье родился и умер (1630–90) последний великий деятель испанской живописи до Гойи. Хуан де Вальдес Леаль, как и Коэльо, был португальцем по происхождению и испанцем по рождению. Прожив несколько лет в Кордове, он переехал в Севилью, чтобы бросить вызов господству Мурильо. Он был слишком горд, чтобы предложить своим покровителям сентиментальную прелесть смиренных мадонн. Он написал Деву в Успении, но его сердце и сила ушли скорее в бескомпромиссные картины, принижающие удовольствия жизни и указывающие на неизбежную смерть. Он показал святого Антония, в ужасе отворачивающегося от женской красоты. 62 В картине In Ictu Oculi («В мгновение ока») Смерть представлена в виде скелета, гасящего свечу жизни, краткий свет которой обнаруживает в хаосе на полу предметы мирских занятий и славы — книги, доспехи, епископскую митру, королевскую корону, цепь ордена Золотого руна. В одной из вариаций этой идеи Леаль показал угольную яму, заваленную трупами, скелетами и черепами, а над ними — честную руку, держащую весы, на одной чаше которых символы рыцаря, на другой — знаки отличия епископа; на одной чаше весов написано NIMAS (не больше), на другой — NIMENOS (не меньше) — и латиняне, и церковники, оказавшиеся не у дел на весах Бога. Мурильо, рассматривая первую из этих двух картин, сказал Вальдесу: «Товарищ, это картина, на которую нельзя смотреть, не зажав нос». 63-что могло быть похвалой реализму художника или реакцией здорового ума на декадентское искусство.

Декаданс был в порядке вещей. Ни один великий литературный деятель не украсил эпоху, ни одна великая драма не вышла на сцену. Университеты чахли на фоне всеобщего безденежья и мракобесия; в Саламанке в этот период число студентов сократилось с 7800 до 2076 человек. 64 Инквизиция и Index Librorum Prohibitorum успешно работали над тем, чтобы исключить из Испании всю литературу, неугодную церкви; в течение столетия Испания была герметично закрыта от движений европейского разума. И декаданс лично символически восседал на троне.

Карл II стал королем в возрасте четырех лет (1665). Во время его несовершеннолетия страной формально управляла его мать, королева Мариана, фактически — ее духовник-иезуит Иоганн Эберхард Нитхард, затем — ее любовник Фернандо Валенсуэла. Беспорядки нарастали, а компетентное министерство другого дона Хуана Австрийского было слишком кратким, чтобы остановить упадок. В 1677 году шестнадцатилетний король взял на себя управление страной и беспомощно наблюдал за происходящим. Постоянные междоусобные браки в семье Габсбургов, возможно, способствовали его телесной и душевной слабости. Подбородок Габсбурга был настолько прогнатическим, что Карл не мог жевать; язык был настолько большим, что его речь с трудом можно было разобрать. До десяти лет с ним обращались как с младенцем на руках. Он едва умел читать, получил мало образования, а суеверия и легенды его веры были его самым дорогим наследием. Один из ведущих испанских историков описывает его как «болезненного, слабоумного и крайне суеверного»; он «верил, что им владеет дьявол, и был игрушкой амбиций всех, кто его окружал». 65 Он дважды женился, но «было общеизвестно, что он не мог рассчитывать иметь ребенка». 66 Низкорослый, хромой, эпилептик, дряхлый и полностью облысевший к тридцати пяти годам, он постоянно находился на грани смерти, но неоднократно озадачивал христианство тем, что продолжал жить.

Распад Испании превратился в европейскую трагедию. Несмотря на налоги, инфляцию и эксплуатацию американских рудников, правительство было настолько близко к банкротству, что не могло выплачивать проценты по долгам, и даже королевский стол был вынужден сократить службу королю. Административная бюрократия, не получавшая достаточной зарплаты, была продажной и ленивой. Нищета была настолько отчаянной, что люди убивали ради хлеба; банды голодающих врывались в дома, чтобы грабить и убивать; двадцать тысяч нищих бродили по улицам Мадрида. Полиция, не имея возможности получать жалованье, распустилась и присоединилась к преступникам.

Среди хаоса, неуверенности и запустения бедный, искалеченный, полубезумный король, чувствуя приближение смерти, в недоумении и колебаниях столкнулся с проблемой определения престолонаследия. Теоретически его власть была абсолютной, и достаточно было одной строчки его письма, чтобы завещать свою империю на четырех континентах либо Австрии, либо Франции. Его мать ратовала за Австрию, но Карла возмущали ее интриги и строптивость его жены-немки. Французский посол напомнил ему, что, поскольку приданое испанской невесты Людовика XIV еще не было выплачено, ее отказ от наследства был аннулирован; Людовик отстаивал свои права и имел возможность привести их в исполнение. Если бы Карл отступил от этих прав, в Европе вспыхнула бы война, и Испания могла быть разорвана на куски в ходе разборок. Карл сломался под бременем решения; он плакал и жаловался, что какая-то ведьма наслала на него невыносимые беды. Пока он выслушивал путаные доводы, бунтовщики осаждали его дворец, требуя хлеба.

В сентябре 1700 года Карл лег на смертное ложе. Французская партия среди окружавших его группировок привлекла на свою сторону архиепископа Толедского, примаса Испании; он денно и нощно оставался с умирающим королем и напоминал ему, что только Людовик XIV способен сохранить испанскую империю в целости и сохранности и использовать ее как бастион католической церкви. Папа Иннокентий XII, по настоянию Людовика, посоветовал Карлу отдать предпочтение Франции. Наконец Карл уступил и подписал роковое завещание, по которому все его владения отходили Филиппу, герцогу Анжуйскому, внуку французского короля (3 октября 1700 года). 1 ноября Карл умер, в возрасте тридцати девяти лет, но на вид ему было восемьдесят. Род испанских Габсбургов завершился на закате, окрашенном угрозой войны.

ГЛАВА XVI. Еврейские анклавы 1564–1715

I. СЕФАРДИМ*

Выживание евреев на протяжении девятнадцати веков лишений и мести — это мрачная полоса в истории невежества, ненависти, мужества и стойкости. Лишенные своего национального дома, вынужденные искать убежище в этнических карманах среди неумолимых врагов, подвергаясь на каждом шагу презрению и угнетению, внезапным конфискациям, изгнаниям или резне, не имея иного оружия защиты, кроме терпения, хитрости, отчаянной решимости и религиозной веры, они пережили такие невзгоды, какие не переносил ни один другой народ в истории; Их воля никогда не была сломлена, и из своей нищеты и горя они воспитали поэтов и философов, напоминающих древнееврейских законодателей и пророков, которые подготовили духовные основы западного мира.

В Испании истребление евреев было завершено; они остались лишь как скрытое течение в испанской крови. К 1595 году испанский епископ мог выразить удовлетворение тем, что обращенные евреи были успешно ассимилированы путем межнациональных браков и что их потомки теперь являются добрыми христианами. 2 Инквизиция с ним не согласилась. В 1654 году десять человек были сожжены в Куэнке и двенадцать в Гранаде, в 1660 году восемьдесят один человек был арестован в Севилье, а семь сожжены по обвинению в тайном соблюдении иудейских обрядов. 3

В Португалии, особенно в Португалии, многие кажущиеся новообращенными (conversos, Marranos) продолжали практиковать и передавать иудаизм в уединении своих домов; более сотни из них, как relapsos, стали жертвами инквизиции в период с 1565 по 1595 год. 4 Несмотря на все опасности разоблачения, криптоевреи занимали надежное место в португальской жизни в качестве писателей, профессоров, купцов, финансистов, даже монахов и священников. Самые выдающиеся врачи были тайными евреями, а в Лиссабоне семья Мендеш создала одну из крупнейших банковских фирм в Европе.

После присоединения Португалии к Испании (1580) активность португальской инквизиции возросла; за следующие двадцать лет было проведено пятьдесят autos-da-fé, 162 приговора к смерти и 2979 покаяний. Двадцатипятилетний монах-францисканец Диого да Ассумсао был сожжен в Лиссабоне (1603 г.) после того, как узнал о своем обращении в иудаизм. 5 Многие маррано, обнаружив, что португальская инквизиция более свирепа, чем испанская, переселились в Испанию. В 1604 году, дав взятку в 1 860 000 дукатов Филиппу III и меньшие взятки его министрам, они убедили короля получить от папы Климента VIII буллу, предписывающую португальским инквизиторам освободить всех заключенных маррано с помощью лишь духовных наказаний. За один день (16 января 1605 года) было освобождено 410 таких жертв. Но эффективность таких взяток со временем снизилась, и вскоре после смерти Филиппа III (1621 год) португальский террор возобновился. В 1623 году в маленьком городке Монтемор-о-Ново была арестована сотня «новых христиан». В Коимбре, культурном центре королевства, в 1626 году было произведено 247 таких арестов, в 1629-м — 218, в 1631-м — 247. За двадцать лет (1620–40 гг.) 230 португальских евреев были сожжены лично, 161 — в виде чучела, избежав наказания; 4995 были «примирены» с меньшими наказаниями. 6 Рискуя жизнью и бросая имущество, тысячи марранов бежали из Португалии, как раньше из Испании, во все концы света.

Подавляющее большинство сефардских изгнанников искали убежища в исламе и образовывали или присоединялись к еврейским поселениям в Северной Африке, Салониках, Каире, Константинополе, Адрианополе, Смирне, Алеппо и Иране. В этих центрах евреи подвергались политическим и экономическим ограничениям, но редко — физическим преследованиям. Евреи заняли видное место не только как врачи, но и в государственных делах. Иосиф Насси, марранец, был фаворитом Селима II и, став герцогом Наксоса (1566), получил доходы от десяти островов в Эгейском море. 7 Немецкий еврей Соломон бен Натан Ашкенази был послом Турции в Вене в 1571 году и вел там переговоры о мире, который на некоторое время положил конец войне с Портой.

В Италии судьба евреев колебалась в зависимости от потребностей и настроений герцогов и пап. В Милане и Неаполе, находившихся под властью Испании, жизнь для них была почти невозможна; в 1669 году был издан специальный указ, изгонявший их из всех испанских владений. В Пизе и Ливорно (Ливорно) тосканские великие князья предоставили им почти полную свободу, желая развить торговлю этих свободных портов. Грамота, выданная в 1593 году купцам этих городов, фактически была приглашением для марранов: «Мы желаем, чтобы… против вас или ваших семей не было инквизиции, посещений, доносов или обвинений, даже если в прошлом они могли жить за пределами наших владений под видом христиан или с именем таковых». 8 План удался, Ливорно процветал, а еврейская община, превосходившая по численности только общины Рима и Венеции, прославилась как своей культурой, так и богатством.

Венецианский сенат, опасаясь связей евреев с Турцией, неоднократно изгонял их и неоднократно разрешал им вернуться как ценному элементу не только в торговле и финансах, но и в промышленности; на еврейских предприятиях в Венеции работало четыре тысячи христианских рабочих. 9 Немецкие и восточные, а также сефардские евреи поселились там, и Сенат защитил их от инквизиции. Они жили почти все в Джудекке, или еврейском квартале, но не ограничивались им; это «гетто» включало в себя множество богатых семей, прекрасные дома и роскошно обставленную синагогу, построенную в 1584 году и перестроенную в 1655 году под руководством знаменитого архитектора Бальдассаре Лонгены. Шесть тысяч евреев Венеции обладали самым высоким культурным уровнем среди всех еврейских общин этой эпохи.

В Ферраре около 1560 года поселилась колония марранов из Португалии, но в 1581 году она была разогнана по приказу Папы, который действовал под давлением португальской инквизиции. В Мантуе герцоги Гонзага защищали евреев, но периодически облагали их взносами и «займами»; а в 1610 году все мантуанские евреи были вынуждены жить в обнесенном стеной гетто, ворота которого запирались на закате и открывались на рассвете. 10 Когда в Мантую пришла чума, евреев обвинили в том, что они ее принесли; а когда во время Войны за мантуанское наследство войска императора взяли город, они тщательно разграбили гетто, присвоили 800 000 скуди драгоценностей и денег и приказали евреям покинуть Мантую в течение трех дней только с тем имуществом, которое они могли унести. 11

В Риме, где раньше папство обычно защищало евреев, после 1565 года папы, за исключением Сикста V, издали длинную череду враждебных декретов. Пий V (1566 г.) повелел всем католическим державам в полной мере соблюдать канонические ограничения и лишения для евреев. Впредь они должны были находиться в гетто, физически отгороженных от христианского населения; носить отличительный знак или одежду; не иметь права владеть землей; и не иметь более одной синагоги в любом городе. В 1569 году Пий V в булле, обвинявшей евреев в ростовщичестве, сводничестве, колдовстве и магических искусствах, распорядился изгнать всех евреев из папских земель, кроме городов Анкона и Рим. 12 Григорий XIII (1581) запретил христианам нанимать еврейских врачей, приказал конфисковать еврейские книги и (1584) возобновил принуждение евреев к слушанию проповедей, направленных на их обращение. Сикст V на время прекратил преследования. Он открыл гетто (1586), разрешил евреям проживать в любом месте папских земель, освободил их от ношения отличительных знаков или одежды, разрешил им печатать Талмуд и другую еврейскую литературу, предоставил им полную свободу вероисповедания и обязал христиан относиться к евреям и их синагогам с гуманным уважением. 13 Но этот христианский понтификат был недолгим. Климент VIII возобновил эдикт об изгнании (1593). К 1640 году почти все евреи Италии жили в гетто; выходя за их пределы, они должны были носить какой-нибудь знак своего племени; они были исключены из сельского хозяйства и гильдий. Монтень, посетивший Рим в 1581 году, описал, как евреи по субботам должны были отправлять шестьдесят своих молодых людей в церковь Сант-Анджело в Пешерии, чтобы услышать увещевания об обращении. 14 Джон Эвелин видел подобную церемонию в Риме (7 января 1645 года) и заметил, что «обращение в веру происходит очень редко». Многие из менее приятных черт тела и характера евреев были результатом долгого заточения, унижений и нищеты.

Во Франции на евреев теоретически распространялись все ограничения, предписанные Пием V; фактически же их значение в промышленности, торговле и финансах обеспечивало им молчаливую попустительскую позицию. В одном из своих ордонансов Кольбер подчеркивал выгоды, которые приносили Марселю торговые предприятия евреев. 15 Беженцы-маррано обосновались в Бордо и Байонне и внесли столь значительный вклад в экономическую жизнь юго-западной Франции, что им разрешалось практиковать свои иудейские ритуалы все менее и менее скрытно. Когда в 1675 году армия наемников вторглась в Бордо, городской совет опасался, что исход испуганных евреев подорвет процветание города; без них, по словам су-интенданта, «торговля Бордо и всей провинции будет неизбежно разрушена «16. 16 Людовик XIV взял еврейскую общину в Меце под свою защиту; когда местные магистраты замучили до смерти (1670) еврея, обвиненного в ритуальном детоубийстве, король осудил эту казнь как судебную расправу и приказал, чтобы впредь уголовные обвинения против евреев выносились на рассмотрение королевского совета. 17 Под конец правления Людовика, когда война за испанское наследство привела французское правительство к банкротству, Самуэль Бернар, еврейский финансист, предоставил свое состояние в распоряжение короля; гордый монарх был благодарен за помощь «величайшего банкира Европы». 18

II. ГОЛЛАНДСКИЙ ИЕРУСАЛИМ

Миграция евреев из Испании и Португалии сыграла свою роль (иногда преувеличенную) 19 в переходе коммерческого лидерства из этих стран в Нидерланды. Там изгнанные евреи попали сначала в Антверпен; но в 1549 году Карл V приказал выслать из Низких стран всех марранов, прибывших из Португалии в течение предыдущих пяти лет. Бургомистры Антверпена просили освободить их от этого эдикта; он был приведен в исполнение, и новые иммигранты возобновили поиски дома. Антверпен потерял свое торговое значение не из-за этой частичной миграции, а из-за бедствий, постигших город во время освободительной войны и Вестфальского договора, закрывшего Шельду для судоходства.

Несовершенная, но растущая свобода вероисповедания в Соединенных провинциях привлекала евреев в голландские города — Гаагу, Роттердам, Харлем и, прежде всего, Амстердам. Евреи-маррано появились там в 1593 году; четыре года спустя они открыли синагогу. Иврит был их языком в богослужении, испанский или португальский — в повседневной жизни. В 1615 году, после доклада, составленного Гуго Гроцием, городские власти официально разрешили еврейскую общину, предоставив свободу вероисповедания, но запретив межнациональные браки с христианами и нападки на христианскую религию; 20 Отсюда и трепет руководителей синагоги, когда ереси Уриэля Акосты и Баруха Спинозы затронули основы христианского вероучения.

Среди евреев были одни из самых богатых купцов в процветающем порту. Они управляли значительным сегментом голландской торговли с Испанским полуостровом, а также с Ост- и Вест-Индией. Однажды на свадьбе одной еврейской девушки сорок гостей имели состояние в сорок миллионов флоринов. 21 В 1688 году, когда стадхолдер Вильгельм III планировал экспедицию по захвату английской короны, Исаак Суассо, как нам рассказывают, дал ему два миллиона флоринов без процентов, сказав: «Если вам повезет, вы вернете их мне; если нет, я готов их потерять». 22 Некоторые из этих богатств были слишком заметны; Давид Пинто украсил свой дом так роскошно, что городские власти упрекнули его; 23 Однако следует добавить, что семья Пинто отдавала миллионы в еврейские и христианские благотворительные организации. 24 За этим экономическим фронтом скрывалась насыщенная культурная жизнь, в которой участвовали ученые, раввины, врачи, поэты, математики и философы. Школы давали образование, а ивритская типография, основанная Манассией бен Исраэлем в 1627 году, выпускала огромное количество книг и памфлетов; в течение следующих двух столетий Амстердам был центром еврейской книжной торговли. В 1671–75 годах португало-еврейская община, насчитывавшая четыре тысячи семей, ознаменовала свое процветание строительством прекрасной синагоги, которая до сих пор является одной из достопримечательностей Амстердама; говорят, что в ее освящении принимали участие христиане. Это был счастливый момент в жизни современных евреев.

На этом солнце были пятна. Около 1630 года ашкеназские, или восточные, евреи* прибыли в Амстердам из Польши и Германии. У них был свой диалект немецкого языка, и они основали собственную синагогу; они быстро размножались и вызывали сильную антипатию у евреев-сефардов, которые гордились своим превосходным языком, культурой, одеждой и богатством и рассматривали брак с ашкеназским евреем как почти отступничество. Внутри самой сефардской группы сформировалось классовое разделение: мелкие торговцы и размножающаяся беднота осуждали «миллионеров», которые контролировали политику и персонал синагоги. «Доллар связывает и развязывает руки», — говорится в одной из современных сатир; «он поднимает невежд на главные посты в общине». 25 Интеллектуальные лидеры — Саул Леви Мортейра, Исаак Абоаб да Фонсека и Манассия бен Исраэль — были людьми способными и честными; но они были осторожно консервативны в политике, религии и морали. Они стали такими же догматиками, как испанские гонители их предшественников, и осуществляли бдительную инквизицию потенциальных ересей. 26

Манассия бен Исраэль оставил свой след в истории, вновь открыв Англию для евреев. Он родился в Ла-Рошели от родителей-марранов, недавно прибывших из Лиссабона, в детстве был привезен в Амстердам, стал преданным учеником иврита, испанского, португальского, латыни и английского, а в восемнадцать лет был избран проповедником общины Невех Шалом. Он порадовал как христиан, так и евреев, написав книгу El Conciliador, чтобы примирить предполагаемые расхождения в Библии. У него было много христианских корреспондентов и друзей — Гет, Гроций, Кристина Шведская, Дионисий Воссиус, который перевел его книгу на латынь, и Рембрандт, который выгравировал его портрет в 1636 году. Прежде всего он привлекал интерес христианских провидцев, поскольку проповедовал скорое пришествие Мессии, который будет править землей.

Манассия был кабалистом и мистиком-идеалистом, мечтавшим о том, что вскоре потерянные десять колен Израиля будут найдены и объединены, что ими, вероятно, являются американские индейцы, что евреи будут возвращены в Англию и Скандинавию, а затем Святая Земля будет возвращена Израилю в полной мессианской славе. Пуритане из секты Пятой монархии в Англии переписывались с Манассией, и хотя их Мессия не был его Мессией, они приветствовали его взгляды на скорое наступление Царства Божьего. Воодушевленный таким образом, он опубликовал (1650) трактат «Эсперанса де Израэль», в котором ратовал за возвращение евреев в Англию. К латинскому переводу этой книги он написал предисловие, обращенное к английскому парламенту; он объяснял, что, согласно пророчествам Писания, возвращению евреев на родину будет предшествовать их рассеяние по всем странам; он умолял английское правительство помочь осуществить это предварительное условие, приняв евреев в Англии и позволив им свободно исповедовать свою религию и строить свои синагоги. Он выразил надежду, что ему будет позволено приехать в Англию, чтобы подготовить создание еврейской общины.

Кромвель был настроен благосклонно. «Я очень сочувствую этому бедному народу, — сказал он, — который Бог избрал и которому дал Свой закон». 27 Лорд Мидлсекс, возможно, представляя парламент, отправил письмо с признанием и благодарностью «моему дорогому брату, еврейскому философу Манассе бен Исраэлю». Английский посол в Голландии посетил Манассию и был принят с еврейской музыкой и молитвой (август 1651 года). Но в октябре парламент принял Навигационный акт, явно направленный против голландской торговли; коммерческая конкуренция привела к Первой голландской войне (1652–54), и Манассии пришлось откладывать. «Парламент Баребона» (1653) благосклонно принял его повторную мольбу; ему был отправлен конспиративный конвой; когда наступил мир, Кромвель поддержал приглашение; и в октябре 1655 года Манассия с сыном перебрался в Англию.

III. АНГЛИЯ И ЕВРЕИ

В период между изгнанием евреев из Англии в 1290 году и воцарением Кромвеля в 1649 году ни один еврей не был допущен туда по закону. Возможно, в деревнях появлялись еврейские торговцы, в городах — купцы и врачи; но почти все, что елизаветинцы знали или думали о евреях, было почерпнуто из христианских сплетен или литературы. Из таких источников Марлоу черпал своего Барабаса, а Шекспир — своего Шейлока.

Некоторые критики 28 Некоторые критики считают, что Шекспир написал «Венецианского купца» по предложению своей труппы, чтобы извлечь выгоду из бури антисемитизма, только что поднятой в Англии делом Родриго Лопеса, казненного в 1594 году за якобы попытку отравить королеву Елизавету. Родившийся в Португалии от еврейских родителей, Лопес поселился в Лондоне в 1559 году и проложил себе путь к известности в медицинской профессии. Привлеченный в качестве врача к графу Лестеру, он был обвинен в том, что помогал ему устранять врагов с помощью яда. В 1586 году он стал главным врачом королевы. Он лечил, в частности, второго графа Эссекса, но заслужил его враждебность, раскрывая свои недуги другим. Около 1590 года он присоединился к Фрэнсису Уолсингему в интригах с испанским двором против Доми Антонио, претендента на португальскую корону, и получил, очевидно от агентов Филиппа II, бриллиантовое кольцо, которое тогда оценивалось в сто фунтов. В 1593 году Эстебан да Гама был схвачен в доме Лопеса по обвинению в заговоре против Антонио; были арестованы и другие, и некоторые из признаний обвинили Лопеса в заговоре против Елизаветы. Эссекс, поддерживавший Антонио, возглавил судебное преследование лекаря. Посаженный на дыбу, Лопес признался, что получил и скрыл предложение в пятьдесят тысяч дукатов, чтобы отравить королеву; однако он утверждал, что его намерением было лишь обмануть испанского короля. Его и еще двух человек повесили, нарисовали и четвертовали. На последнем издыхании он, под насмешки зрителей, заявил, что любит королеву так же, как и Иисуса Христа. 29 Шекспир, друживший с Эссексом, поставил «Венецианского купца» через два месяца после казни; и многие зрители наверняка обратили внимание на то, что предполагаемую жертву Шейлока звали Антонио.

Распространение Библии, ускоренное версией короля Якова, изменило антисемитизм, дав Англии возможность ближе познакомиться с Ветхим Заветом. Идеи и чувства древних евреев прочно вошли в мысли и фразы пуритан. Войны евреев казались им префигурацией их собственных войн против Карла I; каким-то образом Иегова, Бог Воинств, подходил им больше, чем Князь мира, описанный в Новом Завете. Многие пуританские полки начертали на своих знаменах льва Иуды, а «Железнобокие» Кромвеля шли на битву, распевая библейские песни. Принимая великолепную литературу Ветхого Завета как буквальное Слово Божье, пуритане были вынуждены признать евреев избранными Богом для непосредственного получения Его откровения; один проповедник сказал своей общине, что евреев все еще следует почитать как избранных Богом; некоторые левеллеры называли себя евреями. 30 Многие пуритане считали, что явное подтверждение Христом Моисеева закона перевешивает отвержение его Павлом и возлагает на всех библейских христиан обязанность исполнять этот закон; один из лидеров пуритан, генерал-майор Томас Харрисон, близкий помощник Кромвеля, предложил сделать Моисеев кодекс частью английского законодательства. 31 В 1649 году в Палату общин был внесен законопроект об изменении дня Господня с языческого воскресенья на иудейскую субботу. Теперь, говорили пуритане, англичане тоже стали избранным народом Божьим.

Во времена правления Якова I (1603–25 гг.) в Лондоне поселилась небольшая группа марранов. Поначалу они посещали христианские службы, но позже не прилагали особых усилий, чтобы скрыть свою верность иудаизму. Еврейские финансисты, такие как Антонио Карвахаль, участвовали в удовлетворении денежных потребностей Долгого парламента и Содружества. 32 Когда Кромвель пришел к власти, он использовал купцов-маррано в качестве источников экономической и политической информации о Голландии и Испании. Он с некоторой завистью отмечал процветание, которое пришло в голландскую торговлю отчасти благодаря притоку и международным связям евреев.

Вскоре после прибытия Манассии бен Исраэля в Англию Кромвель принял его и предоставил в его распоряжение лондонскую резиденцию. Манассия представил петицию и распространил через прессу «Декларацию», в которой излагались религиозные и экономические аргументы в пользу приема евреев в Англию. Он объяснил, почему евреи, в силу своих юридических ограничений, физической и финансовой незащищенности, были вынуждены отказаться от сельского хозяйства и заняться торговлей. Он указал, что амстердамские евреи жили коммерческими инвестициями, а не ростовщичеством, что они не практиковали ростовщичества, а помещали свои ликвидные средства в банки и довольствовались пятипроцентными процентами по этим вкладам. Он показал необоснованность легенды о том, что евреи убивали христианских детей, чтобы использовать их кровь в религиозных ритуалах. Он заверил христиан, что евреи не предпринимают никаких попыток добиться обращения в христианство. В заключение он попросил принять евреев в Англию при условии принесения ими клятвы верности королевству; предоставить им религиозную свободу и защиту от насилия; разрешить их внутренние споры с помощью их раввинов и законов без ущерба для английского законодательства и интересов.

4 декабря 1655 года Кромвель собрал в Уайтхолле конференцию юристов, чиновников и священнослужителей для рассмотрения вопроса о принятии евреев. Сам он отстаивал эту идею с силой и красноречием, подчеркивая не экономический, а религиозный аспект: евреям должно быть проповедано чистое Евангелие, но «можем ли мы проповедовать им, если не будем терпеть их среди нас?». 33 Его аргументы не встретили сочувствия. Священнослужители настаивали на том, что евреям не место в христианском содружестве; представители торговли возражали, что еврейские купцы будут отвлекать торговлю и богатство из рук англичан. Конференция постановила, что евреи не могут поселиться в Англии «иначе как по личному попустительству Его Высочества». 34

Общественное мнение было настроено преимущественно враждебно по отношению к приему. Ходили слухи, что евреи, если их пустят в Англию, превратят собор Святого Павла в синагогу. Уильям Прайн, который двадцатью семью годами ранее наделал шума своей исторической атакой на английский театр, выпустил (1655–56 гг.) «Краткий протест», в котором возобновил старые обвинения в том, что евреи подделывают монету и убивают детей. Пылкий пуританин Томас Коллиер ответил Прайну, но ослабил его доводы, призвав почитать евреев как избранный народ Божий. Сам Манассия опубликовал (1656) «Виндикацию», взывая к чувству справедливости английского народа. Могли ли они действительно поверить «этому странному и ужасному обвинению… что евреи имеют обыкновение праздновать праздник опресноков, заквашивая его кровью некоторых христиан, которых они для этого убили?». Он показал, как часто в истории подобные обвинения выдвигались лжесвидетелями или подкреплялись только признаниями под пытками, и как часто невиновность обвиненных евреев выяснялась после их казни. Он закончил свое выступление с трогательной верой и горячностью:

И к высокочтимому народу Англии я обращаюсь с самой смиренной просьбой, чтобы они беспристрастно прочитали мои аргументы…..и убедительно рекомендуя меня к их милости и благосклонности, и искренне умоляя Бога, чтобы Ему было угодно ускорить время, обещанное Зефанией, когда мы все будем служить Ему с одним согласием, одинаковым образом, и будем все одинаково судимы; чтобы, как имя Его едино, так и страх Его был един, и чтобы мы все видели благость Господа (благословенного вовеки!) и утешения Сиона. 35

Английский народ эта просьба не покорила, и Манассия не добился официального принятия евреев. Кромвель, поглощенный защитой своего правительства и своей жизни, отложил проблему в сторону; однако он назначил Манассии ежегодную пенсию в сто фунтов (которая так и не была выплачена) из государственной казны. В сентябре 1657 года умер сын Манассии. С помощью субсидии от Протектора он отвез тело в Голландию для погребения. Измученный путешествиями и горем, апостол Англии умер в Мидделбурге 20 ноября, не оставив достаточно денег, чтобы оплатить собственные похороны.

На самом деле он не потерпел неудачу в своей миссии. В Дневнике Ивлина под 14 декабря 1655 года записано: «Теперь евреи были приняты». Ни указ протектора, ни постановление парламента не узаконили их возвращение, но их становилось все больше и больше с молчаливого согласия Кромвеля. В 1657 году он разрешил лондонским евреям основать собственную усыпальницу, но не как христианам, а как евреям; вскоре после этого они открыли синагогу и спокойно отправляли свои обряды. Когда наступила Реставрация, Карл II вспомнил о финансовой поддержке, оказанной ему в голландском изгнании Мендесом да Костой и другими евреями; он осознал преимущества, которые уже принесло Англии меркантильное предпринимательство лондонских евреев, и подмигнул на дальнейшую иммиграцию. Вильгельм III, также помня о помощи евреев, продолжал проявлять терпимость, несмотря на неоднократные жалобы английских купцов и священнослужителей. Соломон Медина заслужил первое еврейское рыцарское звание благодаря своим услугам в качестве армейского подрядчика Вильгельма III и Мальборо. 36 К 1715 году еврейские маклеры работали на Лондонской бирже, а еврейские финансисты стали незначительной силой в стране. В 1904 году английские евреи отмечали трехсотлетие со дня рождения Манассии.

IV. АШКЕНАЗИМ

Несмотря на средневековые крестовые походы и тысячи превратностей, в 1564 году в Германии оставались значительные еврейские поселения, прежде всего во Франкфурте-на-Майне, Гамбурге и Вормсе. Но Реформация скорее усилила, чем умерила ненависть христиан к странному народу, который не мог принять Христа как Сына Божьего. Во Франкфурте евреям запрещалось покидать гетто только по неотложным делам, они не могли принимать иногородних гостей без разрешения магистрата; их одежда должна была иметь особый знак или цвет; на их домах должны были быть отличительные эмблемы, часто гротескные. Подкупом городских чиновников иногда можно было добиться освобождения от этих унижений, но враждебность простых людей была постоянной угрозой для жизни и имущества евреев. Так, в сентябре 1614 года, когда большинство франкфуртских евреев находились на молитве, толпа христиан силой ворвалась в гетто; насладившись ночью грабежами и разрушениями, она заставила 1380 евреев покинуть город без вещей, кроме одежды на спине. Несколько христианских семей приютили и накормили беглецов, а архиепископ Майнца заставил муниципалитет Франкфурта вернуть их в свои дома, возместить убытки и повесить предводителя толпы. 37 Год спустя в Вормсе аналогичное восстание изгнало евреев из города и осквернило их синагоги и кладбища; но архиепископ Вормса и ландграф Гессен-Дармштадтский предоставили изгнанникам убежище, а курфюрст Палатин защитил их возвращение. В целом высшее духовенство и сословия были склонны к терпимости, но низшее духовенство и народные массы легко возбуждались до экстаза ненависти. Старые ограничения, даже ослабленные, всегда висели над головами евреев, а оскорбления и увечья были возможны в любой день. Некоторые ярые христиане отнимали еврейских младенцев от груди их матерей и насильно крестили их. 38 Если бы не было невежества, не было бы и истории.

Тридцатилетняя война оставила евреев Германии относительно невредимыми. Протестанты и католики были настолько поглощены взаимными убийствами, что почти забывали убивать евреев, даже когда те ссужали их деньгами. Император Фердинанд I наложил на евреев Австрии обременительные ограничения и изгнал их из Богемии (1559); но Фердинанд II защитил их, разрешил им в католической Вене построить синагогу и отказаться от значка, а также разрешил возвращение евреев в Богемию. Богемские евреи обязались ежегодно выделять сорок тысяч гульденов на поддержку императорского дела в великой войне. Чтобы успокоить христиан, жаловавшихся на его толерантную политику, Фердинанд II (1630) постановил, что пражские евреи должны каждое воскресенье слушать христианские проповеди, а за прогулы или сон взимались штрафы.

После Вестфальского мира еврейские поселения в Германии быстро расширялись. Эксцессы войны в какой-то мере дискредитировали фанатизм и преследования; сотни евреев приехали из Польши после погромов, последовавших за восстанием казаков в 1648 году. С 1675 по 1720 год Лейпцигскую ярмарку посещали в среднем 648 еврейских купцов в год. Немецкие князья находили применение еврейским навыкам в управлении финансами и организации поставок для армий и дворов. Так, Самуэль Оппенгеймер руководил имперским фискалом во время кампаний, завершавших XVII век, а Самсон Вертгеймер контролировал имперский комиссариат во время войны за испанское наследство. Влияние императрицы Маргариты Терезы, урожденной испанки и вдохновленной иезуитами, на своего мужа Леопольда I привело к изгнанию евреев из Австрии, но великий курфюрст Фридрих Вильгельм принял многих изгнанников в Бранденбурге, и еврейская община в Берлине выросла в одну из крупнейших в Европе.

Начиная с двенадцатого века евреи Центральной Европы развивали свой собственный диалект идиш (юдиш), состоящий в основном из немецких слов с ивритскими и славянскими добавлениями и написанный ивритскими буквами. Грамотные евреи продолжали изучать иврит, но светские издания ашкеназим стали выходить преимущественно на идише. Возникла литература на идиш, богатая язвительным юмором и бытовыми чувствами, народными сказками, передаваемыми через века и границы, пуримшпилями, или пьесами к весеннему празднику, и пословицами о домашней мудрости («Один отец содержит десять детей, но десять детей не содержат одного отца»). 39 До 1715 года эта литература могла похвастаться лишь одним заметным автором — Ильей Бочуром, ученым ивритом и поэтом на идише, который писал фантастические романы на оттава рима и перекладывал Псалмы на народную речь. Версия Пятикнижия на идиш появилась в 1544 году, всего через пятнадцать лет после немецкой Библии Лютера, а перевод всего Ветхого Завета на идиш был опубликован в Амстердаме в 1676–79 годах. Немецкие евреи были на пути к культурному лидерству своего народа.

Евреи попали в Польшу из Германии в десятом веке. Несмотря на периодические резни, они процветали и росли под защитой правительства. В 1501 году в Польше насчитывалось около пятидесяти тысяч евреев, в 1648 году — полмиллиона. 40 Шляхта, контролировавшая сейм, поддерживала евреев, поскольку помещики считали их особенно компетентными в сборе ренты и налогов, а также в управлении поместьями. За некоторыми исключениями, правители Польши XVI и XVII веков были одними из самых либеральных монархов своего времени. Стефан Баторий издал два эдикта, подтверждающих торговые права евреев и клеймящих обвинения в ритуальных убийствах как жестокую «клевету», не подлежащую рассмотрению в польских судах (1576). 41 Однако народная вражда сохранялась. Всего через год после этих указов толпа напала на еврейский квартал в Познани, разграбила дома и убила многих евреев. Баторий наложил штраф на городских чиновников за то, что они не смогли остановить бунт. Сигизмунд III продолжил королевскую толерантность.

Два фактора способствовали окончанию этой эпохи правительственной доброй воли. Немецкие купцы в Польше возмущались конкуренцией с евреями; они разжигали народные волнения в Познани и Вильно, где была разрушена синагога и разграблены дома евреев (1592); и они подали королю петицию о нетерпимости к иудеям (1619). Иезуиты, привезенные Баторием и вскоре ставшие интеллектуальным лидером католиков в Польше, присоединились к кампании за прекращение толерантности. Обвинения в ритуальных убийствах теперь получили государственное признание. В 1598 году в Люблине в болоте был найден труп мальчика, и трех евреев пытками заставили признаться, что они его убили; их повесили, заманили и четвертовали, а тело, сохраненное в католической церкви, стало объектом религиозного почитания. Антисемитская литература становилась все более свирепой.

В 1618 году Себастьян Мичинский из Кракова опубликовал «Зеркало польской короны», в котором обвинил евреев в детоубийстве, колдовстве, грабежах, мошенничестве и государственной измене и призвал сейм изгнать всех евреев из Польши. Памфлет вызвал такой общественный резонанс, что Сигизмунд приказал его уничтожить. Один польский врач обвинил еврейских врачей в систематическом отравлении католиков (1623 г.). Король Ладислас IV приказал муниципальным властям защищать евреев от народных восстаний и попытался ослабить враждебность христиан, запретив евреям снимать дома в христианских кварталах, строить новые синагоги или открывать новые кладбища без королевского разрешения. Сейм 1643 года обязал всех купцов ограничиться максимальной прибылью в семь процентов, если они были христианами, и три процента, если они были евреями; в результате христиане покупали у евреев, которые процветали и вызывали еще большую ненависть.

Несмотря на ненависть, ограничения, невзгоды и нищету, польские евреи размножались. Они строили храмы и школы, передавали свои стабилизирующие традиции, мораль и законы и лелеяли свою утешительную веру. В начальных школах работали частные учителя, которым родители платили за каждого ученика и семестр; для учеников, которые не могли платить, большинство еврейских общин содержали школу за счет общественных средств. Посещение начальной школы было обязательным для мальчиков с шестого по тринадцатый год. Высшее образование давалось в колледже (ешибе) под контролем раввинов. Современный раввин описывает эту систему (1653 г.):

Каждая еврейская община поддерживала бахуров (студентов колледжа), выдавая им определенную сумму денег в неделю…. Каждый из этих бахуров должен был обучать как минимум двух мальчиков…. Община из пятидесяти еврейских семей содержала не менее тридцати таких юношей и мальчиков, одна семья обеспечивала питанием одного студента и двух его учеников, причем первый сидел за семейным столом как один из сыновей…. Не было почти ни одного дома… где бы не изучалась Тора и где бы глава семьи, его сын или зять, или студент ешибы, живущий с ним, не был бы знатоком еврейского учения». 42

С нашей более поздней и светской точки зрения образование и литература польского еврейства были узко раввинистическими, почти ограничиваясь Талмудом, Библией, Кабалой и ивритом. Но поскольку Талмуд содержал еврейское право, а также еврейскую религию и историю, он служил суровой и углубляющей дисциплиной для ума; и притесняемые общины, несомненно, чувствовали, что только глубокая религиозная вера и обучение, укорененное в традициях и нравах племени, могли дать силы вынести постоянные презрения, гонения, лишения и незащищенность. Польские евреи оставались средневековыми до тех пор, пока современность не стала достаточно современной, чтобы дать им свободу — или смерть.

1648 год принес им страшное напоминание об их шатком статусе в христианстве. В ходе восстания, вспыхнувшего тогда среди казаков против их польских или литовских помещиков, евреи, служившие управляющими и сборщиками налогов в поместьях, приняли на себя основную тяжесть восстания. В Переяславе, Пирятине, Лубнах и других городах были уничтожены тысячи евреев, независимо от того, служили они дворянам или нет. Некоторые выжили, приняв греческую православную веру, другие укрылись у татар, которые продали их в рабство. Сдерживаемое негодование казаков вылилось в невероятную жестокость. Как пишет один из русских историков:

Убийства сопровождались варварскими пытками: жертв заживо распластывали, разрывали на части, забивали дубинками до смерти, жарили на углях или ошпаривали кипятком. Самая страшная жестокость, однако, была проявлена к евреям. Они были обречены на полное уничтожение, и малейшая жалость к ним рассматривалась как предательство. Свитки Закона выносились из синагог казаками, которые танцевали на них, попивая виски. После этого евреев укладывали на них и убивали без пощады. Тысячи еврейских младенцев были брошены в колодцы или похоронены заживо. 43

Только в одном городе, Нимирове, в ходе этого восстания погибло, по некоторым данным, 6000 евреев. В Тульчине 1500 евреев были согнаны в парк, и им предложили выбор между обращением в христианство и смертью; если верить еврейскому летописцу, 1500 выбрали смерть. В городе Полонное, по нашим сведениям, 10 000(?) евреев были убиты казаками или взяты в плен татарами. Менее масштабные погромы бушевали и в других украинских городах. Когда казаки, столкнувшись с польской армией, заключили союз с Россией (1654), московитские войска присоединились к казакам, убивая или изгоняя евреев Могилева, Витебска, Вильно и других городов, отнятых у литовцев или поляков.

В 1655 году вторжение Карла X Шведского в Польшу создало для евреев еще одну проблему. Как и многие поляки, они приняли шведского завоевателя без сопротивления, как спасителя от страшных русских. Когда новая польская армия поднялась и изгнала шведов, она устроила резню евреев по всему Познанскому, Калишскому, Краковскому и Пётркувскому воеводствам, за исключением самого города Познань. В общей сложности эти бедствия 1648–58 годов в Польше, Литве и России были до нашего времени самыми кровавыми в истории европейских евреев, превосходя по ужасу и смертности крестовые походы и Черную смерть. По самым скромным подсчетам, погибло 34 719 евреев, а 531 еврейская община была стерта с лица земли. 44 Именно это трагическое десятилетие положило начало массовой миграции евреев из славянских земель в Западную Европу и Северную Америку, что привело к полному перераспределению еврейского населения на земном шаре.

В Польше оставшиеся в живых евреи вернулись в свои дома и терпеливо восстанавливали разрушенные общины. Король Иоанн Казимир заявил о своей решимости компенсировать своим еврейским подданным, насколько это было возможно, понесенные ими бедствия; он дал им новые хартии прав и защиты, а также временное освобождение от налогов в тех центрах, которые пострадали больше всего. Но народная и теологическая вражда оставалась, время от времени скрашиваясь христианским снисхождением. В 1660 году два раввина были казнены по старому обвинению в ритуальном убийстве, так многократно опровергнутому римскими папами; а в 1663 году еврейский аптекарь в Кракове, по недоказанному обвинению в том, что он написал диатрибу против поклонения Деве Марии, подвергся смерти в варварской последовательности, предписанной судом: ему отрезали губы, сожгли руку, вырезали язык, а тело сожгли на костре. 45 Генерал ордена доминиканцев прислал из Рима (9 февраля 1664 г.) письмо, в котором призывал краковских монахов-доминиканцев «защищать несчастных евреев от любой клеветы, придуманной против них». 46 Во Львове ученики иезуитской академии вторглись в еврейский квартал, убили сотню евреев, разрушили дома и осквернили синагоги (1664 г.); а в Вильно студенты-иезуиты защитили евреев от буйной толпы (1682 г.). 47 Щедрый Собеский (1674–96) старался утешить евреев Польши: он подтвердил их нарушенные права, освободил их от юрисдикции муниципальных властей, подверженных народным страстям, и сочувственно слушал синдиков, которые представляли петиции евреев его двору. К концу его правления польские евреи в массе своей оправились от горького десятилетия, но ужас его остался в еврейской памяти на многие поколения.

Юридически евреев в России до 1772 года не было. Иван Грозный высказал свое мнение о них в ответе на просьбу Сигизмунда II о допуске литовских евреев в Россию для деловых целей (1550):

Не следует позволять евреям приходить со своими товарами в Россию, так как от них происходит много зла. Ибо они ввозят в наше царство ядовитые травы и сбивают русских с пути христианства. Поэтому он, царь, не должен больше писать об этих евреях. 48

Когда русские войска заняли пограничный польский город Полоцк (1565 г.), Иван послал приказ обратить всех местных евреев в христианство или утопить. Во время войны 1654 года с Польшей русские были поражены, обнаружив в Литве и на Украине множество городов, целые кварталы которых были населены евреями. Они убили некоторых из этих «опасных еретиков», а других взяли в плен в Москву, где они стали ядром небольшой и незаконной еврейской колонии. В 1698 году Петр Великий, находясь в Голландии, получил через бургомистра Амстердама прошение от некоторых евреев с просьбой разрешить им въезд в Россию. Он ответил:

Мой дорогой Витсен, вы знаете евреев, знаете их характер и привычки; вы также знаете русских. Я знаю и тех, и других; и поверьте мне, еще не пришло время объединить эти две национальности. Передайте евреям, что я благодарен им за их предложение и понимаю, как выгодны мне их услуги, но я должен пожалеть их, если они будут жить среди русских». 49

Эта российская политика исключения евреев продолжалась до первого раздела Польши (1772).

V. ВДОХНОВЕНИЕ ВЕРЫ

Чтобы понять враждебность христиан к евреям, нам нужно вернуться в сознание средневекового католика и протестанта эпохи Реформации. Они помнили о распятии, но не помнили о больших толпах евреев, которые с радостью слушали Христа и приветствовали его в Иерусалиме. Они считали Иисуса Помазанником, Сыном Божьим, но евреи не видели в Христе Мессию, обещанного их пророками, спасителя, который освободит их от рабства и снова сделает их народом, воздвигнутым и свободным. Христианам было трудно смотреть с братской терпимостью на меньшинство, чей монотеизм не был далеким соперничеством, как у магометан, но страстным криком, раздававшимся из синагог, множившихся в самом христианстве: «Слушай, Израиль! Адонай, Бог наш, един!» Это гордое семитское вероучение ощущалось как постоянный вызов фундаментальной христианской вере в то, что умерший на Кресте Сын Человеческий был на самом деле Сыном Божьим, чья бесконечная жертва искупила грехи человека и открыла врата Рая. Может ли что-то в жизни быть более ценным и поддерживающим, чем эта вера?

Чтобы защитить эту веру, европейские христиане стремились изолировать евреев географическими барьерами, политическими ограничениями, интеллектуальной цензурой и экономическими ограничениями. Нигде в христианской Европе до Французской революции — даже в Амстердаме — им не давали полного гражданства и прав. Их не допускали к государственным должностям, в армию, в школы и университеты, а также к юридической практике в христианских судах. Их облагали высокими налогами, им давали принудительные займы, в любой момент могли конфисковать их имущество. Они были лишены возможности заниматься сельским хозяйством из-за ограничений на владение землей и из-за преследующей их неуверенности, которая заставляла их вкладывать свои сбережения в валюту или движимое имущество. Они не имели права вступать в гильдии, поскольку те были отчасти религиозными по форме и назначению и требовали христианских клятв и ритуалов. Ограниченные мелкой промышленностью, торговлей и финансами, они даже в этих занятиях оказывались ущемлены специальными запретами, меняющимися по месту и в любое время: в одном районе они не могли быть разносчиками, в другом — лавочниками, в третьем — торговать кожей или шерстью. 50 Поэтому большинство евреев жили как мелкие торговцы, разносчики, торговцы подержанными вещами или старой одеждой, портные, слуги своих более богатых собратьев, ремесленники, изготавливающие товары для евреев. Благодаря этим занятиям и унижениям гетто у бедных евреев выработались те привычки в одежде и речи, те уловки в торговле и качества ума, которые были так неприятны другим народам и высшим сословиям.

Над этим ничтожным большинством возвышались раввины, врачи, купцы и финансисты. Деятельность еврейских экспортеров и импортеров сыграла значительную роль в процветании Гамбурга и Амстердама. В первой половине семнадцатого века через еврейские руки проходила двенадцатая часть внешней торговли Англии. 51 Евреи преобладали в импорте драгоценных камней и текстиля с Востока. В международной торговле евреи извлекали выгоду из своих родственных связей в разных государствах и превосходного знания языков; у них были свои каналы информации, которые иногда помогали им предвидеть выгодные сделки на бирже. 52 Эти зарубежные связи позволили им разработать аккредитивы и векселя. 53 Евреи, конечно, не были изобретателями современного капитализма; мы видели, как эта система развивалась совершенно независимо от них, и скорее в производстве, чем в финансах; и даже в финансах они играли незначительную роль по сравнению с Медичи из Флоренции, Гримальди из Генуи или Фуггерами из Аугсбурга. Еврейские ростовщики взимали высокие проценты, но не выше, чем христианские банкиры при равных рисках.

Еврейский ум, отточенный лишениями, угнетением и учебой, развил в торговле и финансах изощренную изобретательность, которую не прощали конкуренты. Этика евреев, как и этика пуритан, не ставила клейма на богатстве; раввины признавали его как поддержку благотворительности, опору синагоги и последнее средство откупиться от преследующих королей или населения. Тем не менее в еврейских общинах Голландии, Германии, Польши и Турции были люди, для которых зарабатывание денег было не только защитой рода, но и отрадой души, которые использовали при их накоплении больше хитрости, чем совести, которые являли своим собратьям едкое зрелище огромного богатства, запятнанного показной роскошью и лишь отчасти искупленного значительной благотворительностью. Вокруг них, в гетто, треть их собратьев жила в нищете, которую только благотворительность удерживала на грани голодной смерти. 54

Религия евреев, как и их характер, страдала от нищеты, интроверсии и презрения жизни в гетто. Раввины, которые в Средние века были людьми мужественными и мудрыми, в эту эпоху стали приверженцами мистицизма, бежавшего из ада преследований и нищеты в рай компенсирующих мечтаний. В средние века Талмуд заменил Библию в качестве души иудаизма; теперь Кабала заменила Талмуд. Один франкфуртский автор XVII века утверждал, что в его время было много раввинов, которые никогда не видели Библии. 55 Соломон Лурия (1510–72) ознаменовал переходный период; он начал с Талмуда и основал на нем свое «Ям шель Шеломо» («Море Соломона»), но даже его тонкий ум в конце концов поддался Кабале. Это была «Тайная традиция» средневековых еврейских мистиков, которые верили, что нашли божественное откровение, скрытое в символизме чисел, букв и слов, прежде всего в буквах, составляющих невыразимое имя Яхве. Ученый за ученым в гетто погружался в подобные фантазии, пока один из них не заявил, что тот, кто пренебрегает эзотерической мудростью Кабалы, заслуживает отлучения от церкви. 56 В шестнадцатом и семнадцатом веках, говорит главный из современных еврейских историков, «паразитическая Каббала задушила всю религиозную жизнь евреев. Почти все раввины и руководители еврейских общин… попали в ее ловушку» от Амстердама до Польши и Палестины. 57

Для евреев, рассеянных по всему миру, часто обездоленных и униженных, опорой в жизни была вера в то, что когда-нибудь придет настоящий Мессия и вознесет их из нищеты и бесчестия к власти и славе. Жалко смотреть, как век за веком какой-нибудь самозванец или фанатик принимался евреями за этого долгожданного спасителя. Мы уже видели, как в 1524 году Давид Рубени из Аравии был провозглашен средиземноморскими евреями Мессией, хотя сам он ничего подобного не утверждал. Теперь, в 1648 году, еврей из Смирны, Саббатай Зеви, объявил, что он и есть обещанный Искупитель.

Физически он выглядел достойно: высокий, стройный, красивый, с прекрасными черными волосами и бородой сефардского юноши. 58 Привлеченный к Кабале трудами Соломона Лурии, он подверг себя аскетическому режиму в надежде, что это сделает его достойным Тайной Традиции в ее наиболее полном раскрытии. Он умерщвлял свое тело, часто купался в море в любое время года и содержал себя в такой чистоте, что его последователи отмечали благоухание его плоти. Он не испытывал влечения к женщинам; он рано женился, повинуясь иудейскому обычаю, но вскоре жена развелась с ним за неисполнение супружеских обязанностей. Он женился снова, но с тем же результатом. Молодые люди собирались вокруг него, восхищаясь мелодичным голосом, которым он пел кабалистические песни, и задаваясь вопросом, не является ли он святым, посланным небесами. Его отец был одним из тех, кто верил, что Мессия придет скоро — не позднее 1666 года. Саббатай слышал, как они предсказывали, что великое искупление будет совершено человеком с чистой душой и глубоким благочестием, посвященным в Кабалу и способным собрать всех добрых людей в тысячелетие. Саббатаю пришла в голову мысль, что он, очищенный аскетизмом, и есть этот божественный Искупитель. В «Зохаре», тексте Кабалы XIII века, указан еврейский год 5408 (1648 г. н. э.), который открывает эру искупления. В этот год Саббатай в возрасте двадцати двух лет провозгласил себя Мессией.

Небольшая группа учеников поверила ему на слово. Раввинат Смирны осудил их как богохульников; они продолжали упорствовать и были изгнаны. Переехав в Салоники, Саббатай совершил кабалистическую церемонию, обвенчав себя с Торой; раввины Салоник изгнали его. Он отправился в Афины, затем в Каир, где обрел богатого приверженца, Рафаэля Челеби, а затем в Иерусалим, где его аскетические практики произвели впечатление даже на раввинов. Обнищав из-за прекращения поступления милостыни от пострадавших евреев Украины, иерусалимская община отправила Саббатая искать помощи в Каире. Он вернулся в Иерусалим не только с деньгами, но и с третьей женой, Сарой, красота которой придавала блеск его притязаниям. По дороге в Газе он встретил еще одного богатого рекрута, Натана Газати, который объявил, что он сам — Илия, возрожденный, чтобы проложить путь Мессии, и что в течение года Мессия свергнет султана и установит Царство Небесное. Поверив ему, тысячи евреев совершили мортиру, чтобы искупить свои грехи и стать достойными земного рая. Вернувшись в Смирну, Саббатай в 1665 году вошел в синагогу на еврейский Новый год и снова объявил себя Мессией. Теперь он был принят толпой, обезумевшей от радости. Когда старый раввин осудил его как самозванца, Саббатай изгнал его из Смирны.

По всей Западной Азии весть о приходе Мессии наэлектризовала еврейские общины. Купцы из Египта, Италии, Голландии, Германии и Польши приносили радостную весть в свои страны и рассказывали о чудесах, которые все чаще и чаще приписывали Саббатаю. Некоторые евреи были настроены скептически, но тысячи, подготовленные кабалистическими пророчествами и горячими надеждами, уверовали. Даже некоторые христиане разделяли ликование, утверждая, что смирнский мессия действительно был возрожденным Христом. Генрих Ольденбург, писавший Спинозе из Лондона (декабрь 1665 года), сообщал: «Весь мир здесь говорит о слухе о возвращении израильтян, рассеянных более двух тысяч лет, в свою страну. Мало кто в это верит, но многие желают этого. Если эта новость подтвердится, она может привести к революции во всем мире». 59 В Амстердаме видные раввины провозгласили Саббатай; приход Царства праздновался в синагоге с музыкой и танцами; печатались молитвенники, обучающие верующих покаяниям и песнопениям, готовящим к вступлению в Землю Обетованную. В синагоге Гамбурга евреи всех возрастов прыгали, скакали и танцевали со свитком Закона в руках. В Польше многие евреи бросали свои дома и имущество и отказывались работать, говоря, что Мессия скоро придет лично и поведет их с триумфом в Иерусалим. 60 Тысячи евреев — иногда целые общины, как, например, в Авиньоне, — готовились к переезду в Палестину. В Смирне некоторые энтузиасты, воодушевленные всемирным поклонения своему лидеру, предложили, чтобы еврейские молитвы отныне были обращены не к Яхве, а к «первородному Сыну Божьему, Саббатаю Зеви, Мессии и Искупителю» (так христиане чаще молились Христу или Богородице, чем Богу). Из Смирны пришло известие, что иудейские траурные дни впредь будут отмечаться как праздники радости, и что вскоре все трудоемкие предписания Закона будут отменены в безопасности и счастье Царства.

По всей видимости, Саббатай и сам уверовал в свои чудесные способности. Он объявил, что отправляется в Константинополь, предположительно для того, чтобы исполнить пророчество Газати о том, что Мессия мирным путем отберет у султана корону Османской империи (включая Палестину). (Однако некоторые утверждали, что кади, или турецкий магистрат, в Смирне приказал ему предстать перед высокопоставленными чиновниками в столице). Перед тем как покинуть Смирну, Саббатай разделил мир и управление им между своими самыми верными помощниками. С группой учеников в своем поезде он отправился в путь 1 января 1666 года. Он предсказал день своего прибытия, но буря задержала его судно; его спутники превратили этот просчет в дополнительное доказательство его божественности, рассказав, как божественным словом он усмирил бурю.

Когда он высадился на берег Дарданелл, его арестовали, в кандалах доставили в Константинополь и посадили в тюрьму. Через два месяца его перевели в более мягкую тюрьму в Абидосе. Его жене было разрешено присоединиться к нему; его друзья приезжали со всех концов, чтобы утешить его, оказать ему почтение и принести ему средства. Его последователи не теряли веры в него; они указывали на то, что, согласно лучшим предсказаниям, Мессия будет сначала отвергнут светскими властями, которые подвергнут его страданиям и унижениям. По всей Европе евреи ожидали, что в любой момент он будет освобожден и осуществит счастливые пророчества. Его инициалы, S и Z, были вывешены в синагогах. В Амстердаме, Ливорно и Гамбурге еврейский бизнес почти остановился, настолько сильна была вера в то, что скоро все евреи будут возвращены на Святую землю. Евреи, выражавшие сомнение в том, что Саббатай — Мессия, ежедневно подвергали свою жизнь опасности.

Озадаченные волнением, нарушавшим экономическую жизнь многих османских общин, и опасаясь, что казнь Саббатая как мятежника и самозванца освятит его как мученика и превратит его движение в дорогостоящее восстание, турецкие власти решили попытаться найти мирное решение. Саббатая отвезли в Адрианополь. Там ему сообщили, что указ приговаривает его к волочению по улицам и бичеванию горящими факелами; однако он может избежать этого и обрести высокие почести в исламе, если согласится перейти в магометанскую веру. Он согласился. 14 сентября 1666 года он предстал перед султаном и подтвердил свое отступничество, сняв еврейскую одежду и облачившись в турецкое платье. Султан дал ему имя Мехмед Эффенди и назначил его своим привратником с хорошим жалованьем. Сара, также обращенная в христианство, получила от султана богатые подарки.

Весть об этом отступничестве была с недоверием встречена евреями Азии, Европы и Африки, но когда, наконец, оно было установлено, это почти разбило сердце еврейства. Ведущий раввин Смирны, который после долгих сомнений принял Саббатая, едва не умер от стыда. Евреи повсеместно стали объектом насмешек мусульман и христиан. Помощники Саббатая пытались успокоить его последователей, объясняя, что это обращение было частью его тонкого плана по привлечению магометан в иудаизм, и что вскоре он снова появится в образе еврея, со всем исламом в его шлейфе. Саббатай получил разрешение проповедовать евреям Адрианополя, заверив турецкие власти, что обратит своих слушателей в ислам; в то же время он передавал евреям тайные послания о том, что он по-прежнему Мессия и что они не должны терять веру в него. Но ни в Адрианополе, ни в других местах евреи не подавали никаких признаков принятия Мухаммеда. Разочаровавшись, османское правительство депортировало Саббатая в Ульцинь в Албании, где не проживало ни одного еврея. Там в 1676 году разбитый мессия умер. В течение полувека верующие продолжали его движение, утверждая его святость и обещая его воскресение из мертвых.

VI. ГЕРЕТИКА

Зная, что в еврейских общинах, окруженных неумолимыми врагами, религия была опорой жизни и жизнью Закона, раввины препятствовали светским занятиям, которые могли бы открыть лазейку для религиозных сомнений. Йоэль Сиркис, главный раввин Кракова, осуждал философию как мать ереси, роковую «блудницу», о которой Соломон сказал: «Никто, идущий к ней, не возвращается»; 61 и предложил отлучать от церкви любого еврея, находящегося под его юрисдикцией, который пристрастится к философии. Иосиф Соломон Дельмедиго, приехавший в Польшу (1620 г.) из Италии, где еще теплился Ренессанс, был встревожен тем, что наука была исключена из программы обучения и чтения евреев. «Вот, — писал он, — тьма покрывает землю, и невежды многочисленны…говоря: «Господь не радуется отточенным стрелам грамматиков, поэтов и логиков, ни измерениям математиков, ни расчетам астрономов»». 62

Дельмедиго был правнуком Ильи дель Медиго, преподававшего иврит в кругу Медичи. Он начал свои отклонения с изучения греческого языка, а также Талмуда у своего отца, раввина на Крите; он получил некоторое научное образование в прогрессивном Падуанском университете, где Галилей был его наставником. Он занялся врачебной практикой, которая дала ему средства к существованию и итальянское имя; но наука — математика — продолжала манить его, и в ее поисках он утратил часть своей религиозной веры. Такая линька оставляет чувствительную кожу и может на время расстроить характер. Выкорчеванный и беспокойный, Иосиф переезжал из города в город. В Каире и Константинополе он на время присоединился к секте караимов — евреев, которые (как и протестанты) отвергали церковные традиции и поправки и придерживались Библии как единственного источника своего богословия. В Гамбурге и Амстердаме он обнаружил, что его медицинские знания настолько отстают от знаний еврейских врачей, что ради хлеба насущного он стал ортодоксом, вступил в раввинат и в конце концов стал защищать Кабалу. Он умер как безвестный врач в Праге (1655).

Лео бен Исаак Модена был более тонким и глубоким человеком. Свою итальянскую фамилию он получил от города, в который его семья переехала после изгнания евреев из Франции. Он был вундеркиндом, читал пророков на третьем году жизни, проповедовал на десятом, а первое опубликованное произведение написал в тринадцать лет. Это был диалог против азартных игр, в которых Лев был авторитетом, так как оставался их приверженцем до конца своей жизни. Самой большой его авантюрой была женитьба в 1590 году в возрасте девятнадцати лет. Из трех его сыновей один умер в двадцать шесть лет, один был убит в драке, один предался распутству и пропал в Бразилии. Одна из двух дочерей умерла при его жизни; другая, потеряв мужа, стала зависеть от отца, жена которого сошла с ума. Во время этих фуршетов Лео был отлучен от церкви за постоянную игру в карты. Он написал диссертацию, доказывающую, что раввины вышли за рамки закона в своем постановлении, которое вскоре было отменено.

Тем временем он освоил библейскую, талмудическую и раввинскую литературу, изучил физику и философию, написал на иврите и итальянском несколько неплохих стихотворений. Принятый в раввинат в Венеции, он выступал на итальянском языке с такими познаниями и красноречием, что многие христиане были привлечены к его аудитории. Один из его христианских друзей, английский дворянин, поручил ему написать итальянское изложение еврейского ритуала. Готовя эту «Историю еврейских ритуалов» (1637), Лео пришел к выводу, что многие традиционные церемонии, оторванные от своей первоначальной цели, утратили значимость. В анонимной работе «Кол Сакал» он предложил пересмотреть и упростить еврейские молитвы и обряды, отменить диетические законы и сократить количество и строгость священных дней. В этой же книге он критиковал раввинистический иудаизм как массу неоправданных усложнений, добавленных к подлинному еврейскому закону; он призывал вернуться от Талмуда к Библии, но распространил свои ереси на саму Библию, даже на все Моисеево откровение. Он оставил этот революционный пронунциаменто неопубликованным, а когда после его смерти (1648) его нашли среди его бумаг, к нему прилагался сопутствующий трактат, защищающий ортодоксальный иудаизм. Ни один из них не увидел свет до 1852 года. Если бы Лев осмелился опубликовать Kol Sakal при жизни, реформистский иудаизм мог бы зародиться в XVII веке. Он был слишком умен, чтобы предвидеть историю.

Самым трагичным из еврейских еретиков был Уриэль Акоста из Амстердама. Его отец происходил из семьи марранов, обосновавшейся в Опорто и полностью перешедшей в католическую веру. Габриэль, как называли юношу в Португалии, получил образование у иезуитов, которые пугали его проповедями об аде, но оттачивали его ум схоластической философией. Изучая Библию, он был поражен тем, что церковь признала Ветхий Завет Словом Божьим, а Христос и двенадцать апостолов приняли Моисеев закон. Он пришел к выводу, что иудаизм был божественным, усомнился в праве святого Павла отделять христианство от иудаизма и решил при первой же возможности вернуться к вере своих предков. Он уговорил свою мать и братьев (отец уже умер) присоединиться к попытке ускользнуть от инквизиции и бежать из Португалии. После многих опасностей они добрались до Амстердама (ок. 1617 г.). Там Габриэль сменил имя на Уриэль, и семья стала членом португальской общины.

Но тот же дух исследования и независимого мышления, который заставил его покинуть церковь, заставил его чувствовать себя неуютно в рамках столь же строгих догм синагоги. Его шокировало пристрастие даже ученых раввинов Амстердама к интеллектуальным пакостям Кабалы. Он смело обличал своих новых единомышленников за обряды и предписания, которые не имели очевидного основания в Библии и порой, по его мнению, шли вразрез с библейскими путями. Поскольку он плохо разбирался в истории, то считал большой ошибкой, что еврейские ритуалы и верования изменились за девятнадцать сотен лет. Как раньше он возвращался от Нового Завета к Ветхому, так теперь он призывал вернуться от Талмуда к Библии. В 1616 году он опубликовал в Гамбурге португальский трактат «Propostas contra a tradiçāo-аргументы против традиций, на которых был основан Талмуд». Он послал копию в еврейскую общину в Венеции, которая объявила о его запрете (1618), а Лео Модена, который сам был еретиком, в силу своего положения в раввинате должен был опровергнуть утверждение Акосты о том, что постановления раввинов во многих случаях не имеют оснований в Писании. Амстердамские раввины, которых он называл фарисеями, предупредили Акосту, что они тоже запретят его, если он не откажется от своих слов. Он отказался и открыто пренебрег правилами синагоги. На него было наложено отлучение (1623 г.), исключающее его из всех отношений с собратьями-евреями. Теперь его сторонились даже родственники, а поскольку он еще не выучил голландский язык, то оказался без единого друга. Дети забрасывали его камнями на улицах.

В горечи своей изоляции он (как и Спиноза поколением позже) перешел к ереси, которая посягала на фундаментальные убеждения почти каждого человека в Европе. Он дал понять, что отвергает бессмертие души как совершенно чуждое Ветхому Завету; душа, по его словам, — это всего лишь жизненный дух, текущий в крови, и она умирает вместе с телом. 63 Стремясь ответить на утверждения Акосты, еврейский врач Самуэль да Силва опубликовал португальский «Трактат о бессмертии души» (1623), в котором назвал Акосту невежественным, некомпетентным и слепым. В ответ Уриэль опубликовал «Исследование фарисейских традиций…и ответ Самуэлю да Силве, лживому клеветнику (1624). Руководители еврейской общины, защищая свою религиозную свободу, уведомили амстердамский магистрат, что Акоста, отрицая бессмертие, подрывает как христианство, так и иудаизм. Магистрат арестовал его, оштрафовал на триста гульденов и сжег его книгу. Вскоре он был освобожден и, судя по всему, не пострадал.

Его наказание было экономическим и социальным. Его младшие братья стали зависеть от него, а значит, и от его свободы — теперь уже запрещенной — вступать в экономические отношения со своими товарищами. Возможно, по этой причине, а также потому, что он хотел снова жениться, Уриэль решил подчиниться синагоге, отказаться от своей ереси и, как он выразился, «стать обезьяной среди обезьян». 64 Его отречение было принято (1633), и некоторое время страстный скептик жил в относительном покое. Но втайне его ересь продолжалась и ширилась. «Я сомневался, — писал он позднее, — был ли закон Моисея на самом деле законом Божьим, и решил, что он человеческого происхождения». 65 Теперь он отбросил всю религию, кроме смутной веры в Бога, тождественного природе (как у Спинозы). Он пренебрегал обременительными религиозными обрядами, обязательными для ортодоксального иудея. Когда к нему пришли два христианина и заявили о своем желании принять иудаизм, он отговорил их, предупредив, что они возлагают на свою шею тяжелое иго. Они сообщили об этом в синагогу. Раввины вызвали его и допросили; они нашли его нераскаявшимся, и теперь они произнесли против него второе, более суровое отлучение (1639). Родственники снова исключили его из своей жизни, а его брат Иосиф присоединился к преследованию. 66

Он терпел эту изоляцию в течение семи лет, а затем, обнаружив, что ему сильно мешают заниматься бизнесом и юриспруденцией, предложил подчиниться. Разгневанные его долгим и трудным сопротивлением, еврейские лидеры приговорили его к форме отречения и покаяния, подражавшей португальской инквизиции. 67 Как на аутодафе, его заставили подняться на помост в синагоге, прочитать перед полным собранием признание своих ошибок и грехов и торжественно пообещать, что отныне он будет подчиняться всем предписаниям общины и жить как истинный еврей. Затем его раздели до пояса и подвергли тридцати девяти бичеваниям. Наконец его заставили лечь через порог синагоги, и присутствующие, включая его враждебно настроенного брата, переступили через него, когда уходили.

Он вышел из этого унижения не примиренным, а разъяренным. Вернувшись домой, он на несколько дней и ночей затворился в своем кабинете и написал свое последнее и самое горькое обличение иудаизма, который он пожертвовал многим, чтобы принять, но чью замкнутую историю и защитный ригоризм под многовековым гнетом он никогда не понимал с симпатией. В этом саркастическом Exemplar humanae Vitae он рассказал свою интеллектуальную автобиографию как пример того, что происходит с человеком, который думает. «Все зло, — считал он, — происходит от того, что мы не следуем Правому Разуму и Закону Природы». 68 Он противопоставлял «естественную» и богооткровенную религии и утверждал, что последняя учит людей ненависти, в то время как первая учит их любви. Закончив свою рукопись, он зарядил два пистолета, подождал у своего окна, пока не увидел проходящего мимо брата Джозефа, выстрелил в него и промахнулся. 69 Затем он застрелился (1647?).

Еврейская община постаралась похоронить эту трагедию в молчании, но некоторым ее членам, должно быть, было трудно забыть об этом. Спинозе было пятнадцать лет, когда совершался обряд отлучения; возможно, он был в общине, наблюдавшей за его исполнением; возможно, он с благоговением и ужасом смотрел на распростертого еретика. Через этого юношу видение Акосты, очищенное от гнева, вошло в наследие философии. 70

КНИГА IV. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ 1648–1715

ГЛАВА XVII. От суеверия к учености 1648–1715

I. ИМПЕДИМЕНТЫ

Природа, как ее представляли себе все европейцы XVII века, за исключением небольшого меньшинства, была продуктом или полем битвы сверхъестественных существ, доброжелательных или злонамеренных, вселяющихся в человеческие тела как души, или обитающих в деревьях, лесах, реках и ветрах как оживляющие духи, или входящих в организмы как ангелы или демоны, или бродящих по воздуху как мичивиальные эльфы. Ни один из этих духов не подчинялся незыблемому или исчисляемому закону; любой из них мог чудесным образом вмешиваться в действия камней или звезд, животных или людей; а события, не являющиеся видимым следствием естественного или обычного поведения тел или умов, приписывались таким сверхъестественным силам, принимающим таинственное, пророческое или предвещающее участие в делах мира. Все природные объекты, все планеты и их обитатели, все созвездия и галактики были беспомощными островками в сверхъестественном море.

Мы видели некоторые формы суеверий в более ранние века. Большинство из них пережили приход современной науки в лице Коперника, Везалия и Галилея; некоторые процветали в лице самого Ньютона. Астрология и алхимия продолжили свой упадок, но астрологи были многочисленны при дворе Людовика XIV; 1 а в Вене, по словам леди Мэри Уортли Монтагу в 1717 году, «было огромное количество алхимиков». 2 Крепкие англичане по-прежнему верили в призраков, следили за приметами, платили за гороскопы, принимали свои сны за пророчества, высчитывали удачные и неудачные дни; а менее крепкие умоляли своего короля вылечить их золотуху прикосновением. В седьмом номере «Наблюдателя» описывались потрясения, вызванные в британской семье просыпанием небольшого количества соли, или выкладыванием ножа и вилки друг напротив друга на тарелку, или допуском тринадцати человек в комнату или компанию. (Обратите внимание на отсутствие тринадцатого этажа в некоторых отелях двадцатого века.) Во Франции Жак Аймер был героем своего времени (1692 г.), потому что по подергиванию веточки орешника, которую он держал в руке, он мог (как считали многие) определить приближение преступника. 3 В Германии волшебную палочку использовали для остановки кровотечений, заживления ран и вправления костей. 4 В Швеции Стьернхильма обвинили в колдовстве, когда он сжег бороду крестьянина с помощью увеличительного стекла; экспериментатора спасло от смерти только заступничество королевы Кристины. 5

Скептиков колдовства становилось все больше, но верующих, вероятно, было гораздо меньше. Придворные Карла II мало верили в гоблинов, которые могли испортить им спорт, но «огромное большинство» и самые известные авторы среди английского духовенства по-прежнему считали, что люди могут вступить в союз с дьяволом и таким образом обрести сверхъестественные способности. 6 Джозеф Гланвилл, англиканский священнослужитель блестящего ума и сильного стиля, в «Философских рассуждениях о ведьмах и колдовстве» (1666) счел шокирующим, что «люди, в остальном остроумные [intelligent] и изобретательные, впали в заблуждение, что ведьм и явлений не существует»; сомнения такого рода, предупреждал он, приведут к атеизму. Другой знаменитый прорицатель, Ральф Кадворт, в своей «Истинной интеллектуальной системе Вселенной» (1678) осудил как атеистов всех, кто отрицает реальность ведьм. 7 Кембриджский платоник Генри Мор в своем «Противоядии от атеизма» (1668?) горячо защищал историю о «ведьме», которая тридцать лет была замужем за Сатаной; он считал, что подвергать сомнению способность ведьм поднимать бури с помощью заклинаний или летать по воздуху на метле — абсолютное богохульство. 8

Гонения на ведьм прекратились. Однако шотландское духовенство отличилось своим пылким рвением. В Лейте в 1652 году с помощью различных пыток шесть женщин были вынуждены признаться в колдовстве; их подвешивали за большие пальцы и пороли; зажженные свечи ставили им под ноги и в насильно открытые рты; четверо из шести умерли от мучений. 9 В 1661 году в Шотландии было четырнадцать судов, судивших ведьм; в 1664 году девять женщин были сожжены вместе в Лейте. Такие казни спорадически продолжались в Шотландии до 1722 года. В Англии две ведьмы были повешены в Бури-Сент-Эдмундс в 1664 году; три были преданы смерти в 1682 году и неопределенное число в 1712 году. Аргументы Вейра и Шпее, Гоббса, Спинозы и других постепенно подрывали заблуждения о колдовстве в среде образованных людей. Адвокаты и магистраты все чаще противостояли теологам и отказывались от судебного преследования или осуждения. В 1712 году присяжные из простых англичан признали Джейн Уэнхем виновной в колдовстве; судья отказался вынести ей приговор; местное духовенство осудило его; 10 Но после этого года в Англии не было ни одной казни за колдовство. Во Франции Кольбер добился от Людовика XIV эдикта (1672), запрещающего осуждение за колдовство. 11 Парламент Руана протестовал, что этот запрет нарушает библейское предписание «Не позволяй жить ведьме» (Исход XXII, 18), и некоторые местные власти успели сжечь семь «колдуний» во Франции между 1680 и 1700 годами; но после 1718 года мы не слышим о казнях. Вера в колдовство сохранялась вплоть до временного триумфа рационализма в эпоху Просвещения XVIII века: то тут, то там она все еще существует.

Цензура и нетерпимость вместе с суевериями сдерживали рост и распространение знаний. Во Франции конфликты между королями и папами, между галликанской церковью и папством, между янсенистами и иезуитами, между католиками и гугенотами препятствовали тому единству, последовательности и тщательности цензуры, которая в этот век изолировала Испанию от движения европейских умов. Еретические авторы находили способы обходить цензоров, и, возможно, французское остроумие стимулировалось необходимостью выражать идеи, слишком тонкие для понимания чиновников. В католическом Кельне курфюрст-архиепископ подвергал цензуре все речи и публикации на религиозные темы. В протестантском Бранденбурге великий курфюрст, чтобы утихомирить религиозные распри, приказал ввести тщательную цензуру. В Англии, несмотря на Акт о веротерпимости (1689), правительство продолжало сажать в тюрьму несносных авторов и сжигать еретические книги. 12 Тем не менее разнообразие сект в протестантских землях делало цензуру менее эффективной, чем в католических странах; отчасти по этой причине Англия и Голландия в XVII веке преуспели в науке и философии.

Конкурирующие конфессии договорились о нетерпимости. Католическая церковь довольно убедительно доказывала, что, поскольку почти все христиане принимают Библию как слово Божье, и, согласно Библии, Сын Божий основал Церковь, ее право и обязанность — подавлять ересь. Протестантские конфессии пришли к аналогичному, но менее кровавому выводу: поскольку Библия — слово Божье, любого, кто отклоняется от ее учения (в официальной интерпретации), следует, по крайней мере, подавлять, и благодарить за то, что его не убили. Вестфальский договор (1648) признал законными в Германии три религии: католицизм, лютеранство и кальвинизм; каждый правитель был волен выбрать любую из них и навязать ее своим подданным. Скандинавские страны не допускали никаких других религий, кроме лютеранской. Швейцария разрешила каждому кантону определять свое вероисповедание. Франция привела к веротерпимости Нантским эдиктом (1598) и вернула ее обратно Отменой эдикта (1685). Англия после 1689 года смягчила ограничения для диссентеров, продолжила ограничения для католиков и истребила треть всех католиков в Ирландии. Рационалист Гоббс соглашался с папой в необходимости нетерпимости.

Однако терпимость росла. Критическое изучение Библии в этот век привело к тому, что люди стали восхищаться ею как литературой, но при этом с подозрением относиться к ней как к науке, а размножение сект делало социальный порядок все более трудным без взаимной терпимости. В Новой Англии Роджер Уильямс объявил (1644 г.), что «воля и повеление Божье» состоят в том, чтобы «разрешение самых языческих, иудейских, турецких или антихристианских верований и поклонений было дано всем людям во всех странах». 13 Джон Мильтон ратовал за «нелицензированное книгопечатание» (1644), а Джереми Тейлор защищал «свободу пророчества» (1646). Джеймс Харрингтон (1656) не допускал никаких ограничений для религиозной свободы: «Там, где гражданская свобода является полной, она включает в себя свободу совести; там, где свобода совести является полной. человек, в соответствии с велениями своей совести, может в полной мере исповедовать свою религию, не препятствуя при этом своему положению или работе в государстве». 14 В таких торговых странах, как Голландия, и даже в католической Венеции необходимость торговли заставляла терпимо относиться к различным религиям купцов из чужих стран. Именно в либеральной Голландии Спиноза опубликовал в своем «Трактате теологии и политики» (1670) призыв к полной терпимости к еретическим идеям; в Голландии Бейль защищал терпимость в своем «Философском комментарии к тексту «Заставьте их войти»» (1686); и именно после нескольких лет проживания в Голландии Локк опубликовал свои «Письма о терпимости» (1689). Десятилетие за десятилетием росло требование интеллектуальной свободы, и к концу XVII века ни одна церковь не осмелилась бы поступить так, как поступили с Бруно в 1600 году или с Галилеем в 1633 году. Eppur si muove.

II. ОБРАЗОВАНИЕ

Знания медленно распространялись через газеты, журналы, памфлеты, книги, библиотеки, школы, академии, университеты. В семнадцатом веке новости стали товаром, который покупали и продавали, сначала банкиры, потом государственные деятели, потом все желающие. В 1711 году общий тираж британских газет, ежедневных или еженедельных, составлял 44 000 экземпляров. 15

Основанный в 1665 году Journal des savants признал, что события в мире литературы и науки также могут быть новостями; вскоре он зарекомендовал себя как международное средство массовой информации ученых, деятелей науки и литературы. Через несколько лет у него появились конкуренты: римский «Джорнале де' писмати» (1668), венецианский «Джорнале Венето» (1671) и лейпцигский «Акта Эрудиторум» (1682). В 1684 году Бейль основал в Роттердаме знаменитый журнал «Новые известия», а двумя годами позже Жан Ле Клерк начал выпускать ежемесячную «Всеобщую библиотеку»; в этих изданиях были сделаны некоторые из наиболее важных заявлений Локка и Лейбница.

Тиражи книг стремительно росли. В 1701 году в Париже насчитывалось 178 книготорговцев, тридцать шесть из которых были печатниками и издателями. 16 Старые и новые библиотеки делали свои сокровища более доступными. В 1610 году сэр Томас Бодли получил от Компании канцелярских служащих грант, по которому Бодлианская библиотека, основанная им в Оксфорде (1598), должна была получить экземпляр каждой книги, изданной в Англии; в 1930 году в ней насчитывалось 1 250 000 томов. В 1617 году указ Людовика XIII предписывал передавать два экземпляра каждой новой публикации во Франции в Королевскую (ныне Национальную) библиотеку в Париже. В 1622 году эта коллекция насчитывала 6000 томов; в 1715 году, во многом благодаря усердию Кольбера, — 70 000; в 1926 году — 4 400 000. Великий курфюрст Бранденбургский основал национальную библиотеку в Берлине в 1661 году. В том же году Мазарин завещал свою дорогую библиотеку из 40 000 томов Людовику XIV и Франции, а в 1700 году потомки сэра Роберта Брюса Коттона передали библиотеку Коттона Британскому музею. Первая английская библиотека, открытая для широкой публики, была открыта Томасом Тенисоном в Лондоне в 1695 году.

Образование трудилось, чтобы возместить потери, понесенные в результате Религиозных войн во Франции, Гражданской войны в Англии и Тридцатилетней войны в Германии. Только после Лессинга (1729–81) немецкие школы и литература вновь обрели тот статус, которого они достигли благодаря Лютеру, Ульриху фон Хуттену и Меланхтону за два века до этого. В промежутке посредственная латынь оставалась эзотерическим языком немногих литераторов, а немецкий, столь вожделенный для Лютера, стал просто плебейским инструментом; и ни один немецкий писатель не поднялся до международной известности в течение долгого покаяния за поколение братоубийственной войны. Немецкое дворянство, презирая латинскую педантичность университетов, отправляло своих сыновей в рыцарские школы (Ritterakademien) или нанимало частных репетиторов, чтобы подготовить родовитую молодежь к задачам и милостям княжеских дворов. На другом конце социальной шкалы Август Франке, пиетист, организовал в Галле свои Stiftungen, благотворительные учреждения, высмеиваемые циниками как «школы для оборванцев», где на протяжении тридцати двух лет (1695–1727) он кормил, одевал и учил детей бедняков. Вскоре он добавил к ним Гауптшуле для среднего образования самых способных мальчиков и Тёхтершуле для самых способных девочек. Во всех этих школах половина времени уделялась религии.

Светский дух в Германии нашел свое выражение в Христиане Томазиусе. Позже мы вспомним о нем как о философе; здесь же мы видим его как величайшего немецкого просветителя своего времени. Изгнанный из родного Лейпцига за свои ереси, он переехал в Галле, в поднимающемся государстве Бранденбург-Пруссия (1690); его лекции привели к основанию университета; он стал самым известным его профессором и главным действующим лицом в превращении его в первый «современный» университет. Он высмеял схоластику, заменил латынь немецким языком обучения, издавал немецкий журнал, ввел в учебный план научные курсы и боролся за свободу мышления преподавателей и студентов. Фридрих Великий назвал его отцом Aufklärung, немецкого Просвещения.

Начальное образование стало всеобщим и обязательным для обоих полов в герцогстве Вюртемберг в 1565 году, в Голландской республике — в 1618 году, в герцогстве Веймар в 1619 году, в Шотландии — в 1696 году, во Франции — в 1698 году, в Англии — в 1876 году. Задержка в Англии была вызвана широким распространением добровольного образования через частные религиозные организации, а также тем, что правящие классы считали образование бедных ненужным и, возможно, нежелательным в рамках господствующей экономической системы. В 1699 году Общество распространения христианских знаний начало создавать «благотворительные школы» для бедных детей, главным образом для передачи христианского богословия и дисциплины; все учителя должны были быть членами Англиканской церкви и требовали лицензии от епископа. Бернард Мандевиль, наделавший шума в 1714 году своей «Басней о пчелах», осуждал эти школы как пустую трату денег; если родители слишком бедны, чтобы платить за образование своих детей, говорил он, «это дерзость с их стороны — стремиться к чему-либо еще». 17

Во Франции каждый приход должен был содержать начальную школу. Учителем обычно был мирянин, но его выбирал и контролировал епископ, и обучение было строго католическим. Маленькие школы Порт-Рояля охватывали лишь несколько избранных мальчиков. В 1684 году Жан Батист де Ла Салль основал Христианские школы, которые вскоре стали называться Христианскими братствами. Ла Саль, аскетичный священник, сделал религию всепроникающей сутью образования, которое эти «Христианские братья» предлагали бесплатно детям бедняков. Четыре часа в день отводилось на религиозные упражнения; добавлялись чтение, письмо и арифметика; но никогда не забывалась цель — воспитать верных католиков и спасти души от мирского буйства и вечного ада. Для этих целей была признана полезной порка. Учителей увещевали учить скорее примером, чем наставлениями. В 1685 году Христианские братья открыли, вероятно, первое современное учебное заведение для подготовки учителей начальных школ.

Среднее образование во Франции оставалось в руках иезуитов и по-прежнему было лучшим в христианстве. Их Коллегия Общества Иезуитов, расположенная прямо за Сорбонной, сменила название на Коллегию Людовиков Магни, или Коллеж Луи-ле-Гран, после того как в 1674 году король посетил спектакль, поставленный ее учениками. По настоянию госпожи де Ментенон Людовик XIV в 1686 году открыл в Сен-Сире (в трех милях от Версаля) первую французскую школу-пансион для девочек. Монастыри давали высшее образование элитным платёжеспособным девушкам, всегда уделяя особое внимание религии. Католические и протестантские власти были едины в убеждении, что человеческая природа настолько плохо приспособлена к цивилизованным ограничениям, что ее можно приучить к нравственности и порядку только через страх Божий. Попытка воспитать характер без помощи религии все еще находится на экспериментальной стадии.

За исключением Голландской республики, университеты находились в упадке, их очищали победившие секты, бунтующие студенты и бесплодные теологические споры. Во Франции и Германии университетские степени продавались за деньги. Ни один из великих философов того времени и немногие ведущие ученые не были сотрудниками университетов, а Гоббс, Лейбниц и Бейль отзывались о профессорах с презрением, не считаясь с давлением общества на государственных служащих. В этот период было открыто несколько новых университетов: Дуйсберг (1655), Дарем (1657), Киль (1665), Лунд (1666), Инсбрук (1673), Галле (1694) и Бреслау (1702). В основном это были небольшие учебные заведения, в которых редко насчитывалось более двадцати профессоров и четырехсот учеников. Почти во всех из них учебные программы с возрастом стали жесткими, а требования ортодоксальности теснили и студентов, и преподавателей. Мильтон жаловался, что английские университеты отнимают «у юношей разум с помощью неких чар, состоящих из метафизики, чудес, традиций и абсурдных писаний»; он считал, что зря потратил годы учебы в Кембридже, пытаясь переварить «бессодержательный пир из чертополоха и колючек» и прочую «софистическую дрянь». 18 Это рабство традиций продолжалось в Оксфорде и Кембридже до тех пор, пока пример Королевского общества и профессорство Ньютона в Тринити-колледже (1669–1702 гг.) не заставили Кембридж придать смелое значение науке.

Поэты, священники, журналисты и философы боролись за возрождение образования. Мы кратко изложили «Письмо мистеру Хартлибу» Мильтона (1644) об идеальной школе; его предписания не оказали влияния на реальное преподавание. Во Франции наиболее привлекательным вкладом был небольшой труд Фенелона «Воспитание девочек» (1687). Мадам де Бовилье попросила его изложить некоторые принципы, которыми она могла бы руководствоваться при обучении своих дочерей. Священник, естественно, подчеркнул религиозное подкрепление морального кодекса, но он осуждал аскетизм и уединение монастырского образования; женские монастыри, по его мнению, «не давали никакой подготовки к жизни в мире, в который выпускница монастыря вступала, как человек, выходящий на дневной свет из пещеры». 19 Он ратовал за мягкие методы обучения; образование должно соответствовать характеру, интересам и восприимчивости ребенка, а не подгонять всех учеников под одно негибкое правило. Давайте учить так, как учит природа, — не абстракциями, а вводя детей в гущу событий; пусть их игры и естественные интересы используются как средство обучения». (Вот педагогика Руссо и «прогрессивное образование» двадцатого века, изложенное священником семнадцатого). Фенелон желал, чтобы девушки читали классику, по возможности на языках оригинала; они должны изучить немного истории и достаточно законов, чтобы управлять поместьем; но они не должны вмешиваться в науку — девушка должна проявлять определенную «скромность в отношении науки» (une pudeur sur la science). Красивый священник был чувствителен к женским чарам и не хотел, чтобы они были облечены в алгебру; он никогда бы не понял любви Вольтера к профессору ньютоновской механики мадам дю Шатле.

Через десять лет после выхода «Трактата» Фенелона Дефо опубликовал свой призыв к высшему образованию женщин. За исключением богатых семей, английские девушки семнадцатого века не имели возможности получить среднее образование. Как Эстер Джонсон и Джонатан Свифт, они вынуждены были полагаться на репетиторов или, подобно любимой дочери Эвелина, добывать знания частным путем. По мнению Маколея, «даже в высшем свете английские женщины того поколения [1685–1715] были явно хуже образованы, чем в любое другое время со времен Возрождения образованности». 2 °Cвифт подсчитал, что едва ли одна джентльменка из тысячи была обучена чтению или правописанию; 21 Но этот мрачный Дин любил преувеличивать. В любом случае Дефо считал пренебрежение женским образованием варварской несправедливостью. «Я не могу думать, что Бог Всемогущий когда-либо создавал женщин столь нежными, столь славными созданиями и наделял их такими прелестями… чтобы они были лишь управляющими в наших домах, поварами и рабами». Поэтому он предложил создать для девочек академию, подобную «государственным» школам Англии. Там они должны учиться не только музыке и танцам, но и «языкам, в частности французскому и итальянскому; и я осмеливаюсь сказать, что женщине вредно знать больше языков, чем один». Они должны изучать историю и овладевать всеми грациями и любезностями речи. Галантный романист заключил, что «женщина, хорошо воспитанная и обученная, снабженная дополнительными достижениями в области знаний и поведения, — это существо, не знающее сравнения… самая прекрасная и нежная часть Божьего творения»; и что «мужчине, которому досталась такая женщина, остается только радоваться ей и быть благодарным». 22

Безусловно, наиболее значимым и влиятельным вкладом в педагогическую теорию в эпоху Людовика XIV стала работа Джона Локка «Некоторые мысли о воспитании» (1693), 23 написанная после того, как автор несколько лет проработал воспитателем в семье первого графа Шафтсбери. Взяв пример с Монтеня, философ предложил, чтобы учитель в первую очередь стремился к физическому здоровью и выносливости; здоровое тело является предпосылкой для здорового ума. Поэтому ученики должны соблюдать простую диету, приучать себя к скудной одежде, жесткой постели, холодной погоде, свежему воздуху, большим физическим нагрузкам, регулярному сну, отказу от вина и спиртных напитков и «очень малому количеству или отсутствию physick» (лекарств). Вторым по времени, но первым по важности является формирование характера; все воспитание, физическое и умственное, а также нравственное, должно быть дисциплиной добродетели. И как тело должно быть приучено к здоровью с помощью трудностей, так и характер должен формироваться путем привития самоотречения во всем, что противоречит зрелому разуму. «Детей следует приучать подчинять свои желания и обходиться без них даже с самой колыбели»; дисциплина желаний — основа характера. Эту дисциплину нужно сделать как можно более приятной, но настаивать на ней следует постоянно. Одних хороших поступков недостаточно; ученик должен быть сформирован повторением добродетельных поступков в хорошие привычки, ибо «привычки действуют более постоянно и с большей эффективностью, чем разум, который, когда мы больше всего нуждаемся в нем, редко справедливо советуется, и еще реже повинуется». Локк колеблется между Аристотелем и Руссо. Он предпочитает либертарианское воспитание тому, которое игнорирует склонности и индивидуальность ребенка; уроки должны быть интересными, а дисциплина гуманной; но он признает иногда желательность физических наказаний за сознательное плохое поведение. Более того, «мягко приучая детей терпеть некоторую боль, не уменьшаясь при этом, можно добиться твердости их разума и заложить основу для мужества и решительности в будущей части их жизни».

Воспитание интеллекта должно быть дисциплиной в методах мышления и строгости рассуждений, а не изучением классики и не перекидыванием языками. Французский и латынь должны преподаваться детям в раннем возрасте, причем скорее в виде бесед, чем по грамматике. Греческий, иврит и арабский следует оставить профессиональным ученым. Лучше уделить время географии, математике, астрономии и анатомии, затем этике и праву, наконец, философии. «Дело образования не в том, чтобы сделать молодых людей совершенными в какой-либо одной из наук, но в том, чтобы открыть и расположить их ум так, чтобы он был способен к любой из них, когда они приложат к ней свои усилия». И как добродетель должна воспитываться привычкой, так и мысль должна воспитываться многократными рассуждениями:

Ничто не делает этого лучше, чем математика, которую поэтому, я думаю, следует преподавать всем, у кого есть время и возможность, не столько для того, чтобы сделать их математиками, сколько для того, чтобы сделать их разумными существами. Мы рождаемся, чтобы быть, если угодно, разумными существами, но именно использование и упражнение делают нас таковыми, и мы действительно таковы не более, чем промышленность и применение привели нас…. Я упомянул о математике как о способе привить уму привычку рассуждать тщательно и основательно…; чтобы, получив способ рассуждения, к которому это изучение естественным образом приводит ум, они могли бы перенести его на другие части знания, когда им представится случай». 24

Трактат Локка был предназначен для получения «либерального образования», т. е. образования в области искусств, литературы и манер; он должен был воспитать джентльмена, т. е. человека «благородного» происхождения, которому никогда не придется зарабатывать на жизнь трудом.* Учебный план, хотя и допускал некоторые науки, в целом придерживался «гуманитарных наук» — исследований, которые предпочитали гуманисты эпохи Возрождения. В программу также входили танцы, верховая езда, борьба, фехтование и даже «ремесло, а то и два-три», но как помощь здоровью и характеру, а не как средство к существованию. Искусства должны были преподаваться как отдых, а не как профессия; молодой джентльмен не должен был относиться к этим делам очень серьезно; он должен наслаждаться поэзией, но не писать ее, кроме как в качестве развлечения; его следует научить наслаждаться музыкой, но не стремиться к мастерству игры на каком-либо инструменте; это займет слишком много времени, и, кроме того, это приведет юношу в «такую странную компанию». Таким образом, трактат Локка был одновременно консервативным и либеральным. Отрицая схоластическое поглощение древними языками, уменьшая акцент на религии и теологии, делая акцент на здоровье и характере и стремясь подготовить хорошо воспитанную молодежь к общественной жизни и службе, он указывал на будущее и имел огромное влияние в Англии и Америке. Она участвовала в формировании физической и нравственной стороны образования в английских «публичных» школах. Переведенная на французский язык (1695), она выдержала пять изданий за пятьдесят лет и дала много рекомендаций Руссо. Ученик самого Локка, третий граф Шафтсбери, с которым мы еще встретимся, отдавал должное теориям и характеру своего учителя.

III. УЧЕНЫЕ

Несмотря на явную озабоченность умирающими языками и мертвыми дебатами, великие ученые продолжали формировать будущее, освещая прошлое; а некоторые оказались втянуты в борьбу христианства со свободной мыслью.

Некоторые второстепенные почитатели заслуживают мимолетного почтения. Шарль дю Френ, сьер дю Канж, поразил своих современников, которые знали его как юриста Парижского парламента, издав (1678) словарь поздней и средневековой латыни в трех томах, настолько тщательный в научном отношении, что он до сих пор является авторитетом в своей области. Пьер Юэ обнаружил и отредактировал большую рукопись Оригена, изучил сирийский, арабский и химию, сделал восемьсот анатомических вскрытий, писал стихи и беллетристику и вместе с ученой мадам Дасье редактировал для обучения Дофина знаменитое шестидесятитомное «дельфийское» издание латинских классиков; он был сделан епископом Авранша и, умирая, оставил библиотеку, которая сегодня является сокровищницей Национальной библиотеки. Иезуиты-«болландисты» продолжали свою сороконожку Acta Sanctorum. В Париже под руководством Жана Мабильона бенедиктинская конгрегация Сен-Мор составила (1668–1702) двадцатитомную историю бенедиктинских святых; в процессе работы они пролили драгоценный свет на летописи и литературу средневековой Франции. Сам Мабийон придал новую форму латинской палеографии своим «De Re diplomatica» (1681) — не руководством по дипломатии, а трактатом о дате, характере и подлинности старых хартий и манускриптов. Завершая один из своих толстых фолиантов, Мабийон писал: «Да не вменит мне Бог в преступление, что я столько лет изучал деяния святых, но так мало на них похож». 25

Гигантом классической эрудиции в эту эпоху был Ричард Бентли, суровый хозяин Тринити-колледжа в Кембридже на протяжении сорока двух лет. Его юность прошла в поглощении Бодлианской библиотеки; в двадцать девять лет он уже был одним из самых ученых пандитов Европы в области греческой, латинской и древнееврейской литературы и древностей. В том же году (1691) он опубликовал стостраничную Epistola ad Millium, письмо к раннему Джону Миллю, столь точное и изысканное в своей учености, что принесло ему европейскую славу. В тридцать лет он был выбран для чтения первой серии лекций, средства на которые и имя были предусмотрены в завещании благочестивого химика Роберта Бойля. В ответ он убедительно доказывал, что космический порядок, открытый в недавно вышедшей «Principia» Ньютона, доказывает существование Бога. Это было большим утешением для Ньютона, которого обвиняли в атеизме. Бентли был назначен на должность королевского библиотекаря с квартирой в Сент-Джеймсском дворце. Там он часто встречался с Ньютоном, Локком, Ивлином и Реном; из этой цитадели он вел одну из знаменитых битв в британской учености.

Конкурс возник в связи с долей англичан в споре о сравнительных достоинствах древней и современной литературы. Сэр Уильям Темпл открыл огонь, выступив с эссе «О древнем и современном образовании» (1690), защищая античность. Бентли, вероятно, похвалил бы это эссе, если бы оно не восхваляло Фалариса как пример греческого превосходства в литературе. Фаларис был диктатором, правившим Акрагасом (Агридженто) в греческой Сицилии в шестом веке до нашей эры. История или легенда описывает его как человека, зажаривающего своих врагов в брюхе медного быка; но она почитает его как покровителя литературы, и 148 писем спустились в века якобы из-под его пера. Чарльз Бойл, студент колледжа Крайст-Черч в Оксфорде, опубликовал эти письма в 1695 году. Уильям Уоттон, готовящий второе издание (1697) своих «Размышлений о древнем и современном образовании», в котором он выступал против Темпла, попросил Бентли оценить подлинность писем. Бентли ответил, что их приписывание Фаларису было ошибкой, что они были написаны во втором веке н. э.; кстати, он указал на некоторые ошибки в издании Чарльза Бойля. Бойл и его учителя выступили с горячей защитой авторства Фалариса. Джонатан Свифт, секретарь Темпла, вступил в перепалку на стороне своего хозяина, высмеяв Бентли в «Битве книг». Общее мнение ученых поддержало Бойля, и друзья Бентли сетовали на очевидный крах его репутации. Его ответ им заслуживает воспоминаний: «Ни один человек не был лишен репутации, кроме него самого». 26 В 1699 году он выпустил расширенную «Диссертацию о Посланиях Фалариса». Она не только доказала его правоту, но и пролила столько света на эволюцию греческого языка, что ученый мир признал его достойным встать в один ряд со Скалигерами, Казобоном и Салмасиусом. Даже стиль писем выдавал их век, сказал Бентли, и добавил:

Каждый живой язык, подобно потным телам живых существ, находится в вечном движении и изменении; одни слова уходят и устаревают, другие приживаются и постепенно входят в обиход; или одно и то же слово преобразуется в новый смысл и понятие, что со временем так же заметно меняет воздух и черты языка, как возраст меняет черты и мимику лица. Все чувствуют это на своих родных языках, где постоянное использование делает каждого человека критиком. Ибо какой англичанин не считает себя способным по самой манере и стилю отличить свежее английское сочинение от другого столетней давности? Так вот, существуют столь же реальные и ощутимые различия в нескольких эпохах греческого языка…но очень немногие настолько хорошо знают и практикуют этот язык, чтобы когда-либо достичь такой тонкости вкуса». 27

Это был ученый, который мог писать по-английски, а также читать по-гречески.

В 1699 году единогласным голосованием шести епископов, назначенных Вильгельмом III для выдвижения кандидатуры на вакантное место, Бентли был назначен магистром Тринити-колледжа в Кембридже. Он реформировал дисциплину студентов, улучшил учебный план, построил «лабораторию» для химии и обсерваторию для астрономии; но он настолько оттолкнул преподавателей своей помпезностью и властными манерами, а также привязанностью к деньгам, что его дважды приговаривали к отстранению от должности; он сопротивлялся и сохранил свой пост до конца. Тем временем он отредактировал большое количество греческих и латинских классиков, поощрял и финансировал второе издание «Principia» Ньютона, разгромил Энтони Коллинза в «Замечаниях о позднем рассуждении о свободомыслии» (1713) и опрометчиво покинул свое поле, отредактировав «Потерянный рай» с педантичными исправлениями грамматики и текста Мильтона. Он нажил себе врага в лице Александра Поупа, сказав о его переводе «Илиады»: «Хорошая поэма, мистер Поуп, но вы не должны называть ее Гомером». «Портновский детеныш», по словам Бентли, так и не простил его. В «Дунсиаде» (апрель, 1742) Поуп высмеял его как

Могучий схолиаст, чьи неустанные труды

Сделал Горация скучным, а Мильтона смирил. 28

В июле Бентли умер от осложнения понтифика и плеврита. Он был величайшим и самым невыносимым ученым, которого когда-либо создавала Англия.

Тем временем другой англичанин, Томас Стэнли, расширил кругозор британцев, выпустив первую английскую «Историю философии» (1655–62), и удивил своих читателей, посвятив последний из четырех томов «Халдейской [арабской] философии». Ученые выходили за пределы Древнего Рима и Греции на Ближний и Средний Восток, что приводило к тревожным результатам. Эдвард Покок обнаружил и отредактировал четыре сирийские версии Посланий Нового Завета (1630); для него в Оксфорде была создана первая кафедра арабского языка, а его лекции открыли англичанам глаза на исламскую цивилизацию. Во Франции труд всей жизни Бартелеми д'Эрбело, огромная «Восточная библиотека» (1697) — под названием «Универсальный словарь, содержащий в целом все, что касается знаний о… Востоке» — стал откровением арабской истории и знаний и сыграл свою роль в расширении интеллектуальных горизонтов, которое разрушило все связи в эпоху Просвещения XVIII века. Студенты удивлялись богатству арабской поэзии, историографии, философии и науки; отмечали, как арабы сохранили греческую науку и философию, в то время как они были забыты в Темные века Западной Европы; узнавали, что Мухаммед был не простым самозванцем, а тонким государственным деятелем; и с недоумением обнаруживали, что в исламе не больше преступлений и не меньше добродетели, чем в христианстве. Относительность морали и теологии стала растворять христианский разум.

Исследования восточной хронологии, в том числе египетской и китайской, подорвали еврейские расчеты, согласно которым мир был сотворен в 3761 году до н. э., и расчеты (1650) Джеймса Ашера, англиканского архиепископа Армага в Ирландии, согласно которым Сотворение произошло «в начале ночи перед понедельником, 23 октября 4004 года до н. э.». 29 Спиноза, как мы увидим в дальнейшем, открыл (1670) «высшую критику» Библии — изучение ее как человеческого произведения, богатого величием и благородством, ошибками и абсурдами.

Самый ученый библейский критик семнадцатого века, пытаясь ответить Спинозе, обрушил на свою голову гром Боссюэ за то, что тот в конце концов уступил многое из того, что утверждал философ. Ричард Симон, сын кузнеца, вступил в Парижский ораторий и был рукоположен в священники (1670). В том же году он написал памфлет в защиту евреев Меца, которых обвинили в убийстве христианского ребенка. В 1678 году, после нескольких лет исследований, включая беседы с несколькими раввинами, он подготовил к публикации свою «Критическую историю Ветхого Завета» (Histoire critique du Vieux Testament). В ней он предложил опровергнуть аргументы Спинозы против богодухновенности Писания. Он признал, что книги Ветхого Завета не полностью принадлежат авторам, которым они приписываются; что Моисей не мог написать все Пятикнижие (в котором описана смерть Моисея); и что библейские книги были значительно изменены по сравнению с их первой формой переписчиками и редакторами, которые их передавали. Симон пытался сохранить свою ортодоксальность и имприматуру, утверждая, что эти редакторы тоже были боговдохновенными; но он признавал, что все существующие копии Ветхого Завета настолько искажены повторениями, противоречиями, неясностями и другими трудностями, что могут служить лишь слабым основанием для догматического богословия. Он думал обратить этот тезис против протестантов, утверждая, что их вера в устное вдохновение Писания делает их беспомощными против текстуальной критики, в то время как лояльный католик может выстоять перед такой наукой, приняв интерпретацию текста, предложенную Римской церковью. В любом случае, заключил Саймон, божественное вдохновение Библии относится только к вопросам веры.

Генерал Оратория санкционировал публикацию книги Симона. Но пока она находилась в печати, некоторые пробные листы попали в поле зрения «великого» Арно из Порт-Рояля. Он был встревожен. Он показал листы Боссюэ, который сразу же осудил книгу как «ткань нечестия и оплот свободной мысли», которая «уничтожит авторитет канонического Священного Писания». 30 Боссюэ обратился к светским властям с призывом

предотвратить публикацию книги. Они конфисковали весь тираж в тринадцать сотен экземпляров и уничтожили их до неузнаваемости. Симон удалился в безвестную общину в Нормандии, но нашел способ напечатать свою рукопись в Роттердаме (1685). Четыре года спустя он опубликовал «Критическую историю Нового Завета». Он предложил завершить свои труды новым переводом Библии; он закончил свою версию Нового Завета, но Боссюэ, потрясенный свободой, с которой Симон обращался со священным текстом, убедил канцлера запретить книгу (1703). Симон отказался от своего предприятия, сжег свои бумаги и умер (1712).

Его работа о Ветхом Завете вызвала сорок опровержений, что говорит о ее неопровержимости. Вместе с «Трактатом теологии и политики» Спинозы она остается одной из вех в современном изучении Библии. Лейбниц, прочитав эти ранние критические статьи, предупредил, что эта линия исследований, если ее продолжить, уничтожит христианство. 31 Пока еще слишком рано говорить о том, был ли Лейбниц прав.

ГЛАВА XVIII. Научные поиски 1648–1715

I. МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУКА

Постепенно настроение Европы, к лучшему или к худшему, менялось от сверхъестественного к светскому, от теологии к науке, от надежд на рай и страхов перед адом к планам расширения знаний и улучшения человеческой жизни. Высшие классы, продолжая свой эпикурейский образ жизни, почти не протестовали против религиозной веры, которую они считали спасительной для несчастных масс, исключенных из рая родословной; но даже среди позолоченного сословия были те, кто играл в науку, выводил уравнения, обжигал пальцы или шмыгал носом в лабораториях, или с недоумением смотрел на множащиеся звезды. В Париже модные дамы толпились на лекциях Лемери по химии, на демонстрациях Дю Верни по анатомии; Конде пригласил Лемери в свой эксклюзивный салон, а Людовик XIV назначил Дю Верни помощником в воспитании наследника престола. В Англии у Карла II была своя «химическая лаборатория»; бароны, епископы и барристеры ставили эксперименты; элегантные любовницы приезжали в своих каретах, чтобы наблюдать чудеса магнетизма; Эвелин занимался физикой и предлагал создать институт научных исследований; Пипис, в перерывах между кораблями и юбками, работал с микроскопом, воздушным насосом и препаровальным ножом, и стал президентом Королевского общества.

Университеты отстали от общества в проявлении нового интереса, но частные академии подхватили его. Сначала, очевидно, Академия естественных наук в Неаполе (1560); затем Академия деи Линчеи в Риме (1603), членом которой был Галилей; затем Академия дель Чименто, которую его ученики Вивиани и Торричелли основали во Флоренции (1657). Последний институт, как и его название, был посвящен эксперименту, а в качестве отправной точки взял картезианское сомнение; ничто не должно было приниматься на веру; каждая проблема должна была быть исследована безотносительно к какой-либо существующей секте или философии. 1 Некоторые из этих академий просуществовали недолго, но после их смерти остались преемники. Академии были основаны в Швайнфурте (1652), Альтдорфе (1672) и Упсале (1710); в 1700 году, после тридцатилетних уговоров Лейбница, возникла Берлинская академия; к заслугам Лейбница мы должны отнести и Санкт-Петербургскую академию (1724).

Во Франции Академия наук возникла на основе встреч (1631–38) Мерсенна, Роберваля, Дезарга и других ученых в доме отца Паскаля в Париже или в монашеской келье Мерсенна. Она сформулировала программу «работать над совершенствованием наук и искусств, а также искать в целом все, что может быть полезным или удобным для человеческого рода»; она также решила «избавить мир от всех тех общих заблуждений, которые долгое время выдавались за истину», но советовала своим членам избегать обсуждения религии или политики. 2 В 1666 году Академия получила королевскую грамоту и помещение в Королевской библиотеке; в Версале до сих пор можно увидеть большое полотно работы Тестелина, на котором Людовик XIV вручает эту грамоту группе, возглавляемой Кристианом Гюйгенсом и Клодом Перро. Каждый из двадцати одного члена получал от правительства ежегодное жалованье и средства на расходы; фактически Академия стала департаментом государства. Людовик был особенно добр к астрономам. Он пригласил Кассини из Италии, Рёмера из Дании, Гюйгенса из Голландии и построил для них великолепную обсерваторию. Когда Гевелий Данцигский, отличившийся своими исследованиями Луны, потерял во время пожара свою драгоценную библиотеку, король прислал ему значительный подарок, чтобы возместить убытки. 3 Лаплас приписывал Академии большинство научных достижений, сделанных во Франции; но ее зависимость от короля, тесно связанного с церковью, оказалась пагубной для прогресса французской науки, 4 и англичане ушли вперед.

Для Англии было характерно, что ее научные академии были частными фондами, лишь частично обязанными правительству. Около 1645 года, по словам Джона Уоллиса, он познакомился в Лондоне с «многими достойными людьми, интересующимися натурфилософией и другими частями человеческого знания, и особенно… экспериментальной философии». 5 Они договорились встречаться раз в неделю, чтобы обсудить математику, астрономию, магнетизм, навигацию, физику, механику, химию, циркуляцию крови и другие подобные темы. Этот «Невидимый колледж», как его тогда называли, черпал свое вдохновение в Доме Соломона в «Новой Атлантиде» Бэкона. Когда Уоллис переехал в Оксфорд в качестве профессора математики, ассоциация разделилась на две секции, одна из которых собиралась в домике Роберта Бойля в университете, а другая — в Грешем-колледже в Лондоне; Рен и Эвелин были ее первыми членами. Политическая суматоха между смертью Кромвеля и Реставрацией прервала эти лондонские собрания, но они возобновились вскоре после воцарения Карла II, и 15 июля 1662 года король вручил официальную хартию «Лондонскому королевскому обществу для улучшения естественных знаний». В число девяносто восьми «первоначальных членов» вошли не только ученые, такие как Бойль и Гук, но и поэты Драйден и Уоллер, архитектор Рен, Эвелин, четырнадцать пэров и несколько епископов. В период с 1663 по 1686 год было зачислено еще около трехсот стипендиатов. Никакие сословные различия не разделяли их; герцоги и простолюдины потирали локти в этом предприятии, а бедные члены были освобождены от уплаты взносов. 6 В 1673 году Лейбниц, принятый в члены, объявил Королевское общество самым уважаемым интеллектуальным органом в Европе. Уже в 1667 году Томас Спрат опубликовал свою превосходную «Историю Королевского общества»; он тоже, хотя и стал епископом Рочестера, был взволнован бэконовскими ветрами, дувшими над Англией.

Некоторые богословы жаловались на то, что новый институт подорвет уважение к университетам и к Церкви, но умеренность и осторожность Общества вскоре успокоили церковную оппозицию. Его странные эксперименты забавляли двор и короля, который смеялся, когда узнал, что Общество взвешивает воздух и думает о механическом полете. Свифт сатирически описал его в «Путешествиях Гулливера». 7 как Великую академию Лагадо, члены которой разрабатывали планы извлечения солнечного света из огурцов и строительства домов крышей вниз; а Сэмюэл Батлер, автор «Гудибраса», рассказал, как клуб ученых был взволнован открытием слона на Луне, но обнаружил, что это была мышь в их телескопе8. 8 Но именно под эгидой Королевского общества Эвелин усовершенствовал английское земледелие, сэр Уильям Петти основал науку статистики, английская наука и медицина продвинулись дальше, чем все, что было известно в современной Франции или Германии, Бойль почти основал химию, Рэй произвел революцию в ботанике, Вудворд — в геологии, а Ньютон — в астрономии. Общество провело тысячи экспериментов в области химии и физики; оно получало, вскрывало и изучало тела казненных преступников; оно стало хранилищем клинических отчетов врачей из всех частей страны; оно собирало отчеты о технологических разработках; оно поддерживало связь с научными исследованиями за рубежом. Его акцент на естественных процессах и законах дискредитировал суеверия и преследования за колдовство.

В 1665 году Генри Ольденбург, его секретарь, начал издавать «Философские труды Королевского общества», которые продолжаются до наших дней. Общество приглашало и принимало материалы из-за рубежа; оно одним из первых напечатало результаты исследований Мальпиги и Левенгука. Ольденбург приехал в Англию в 1653 году, чтобы заключить торговый договор для своего родного Бремена; он остался и стал другом Мильтона, Гоббса, Ньютона и Бойля; он активно переписывался с учеными и философами во всех уголках мира. Члены Королевского общества, по его словам, «взялись за изучение всей Вселенной»; 9 И он писал Спинозе:

Мы уверены, что формы и качества вещей лучше всего объясняются принципами механики, и что все эффекты природы производятся движением, фигурой, текстурой и их различными комбинациями; и что нет необходимости прибегать к необъяснимым формам и оккультным качествам, как к убежищу от невежества. 10

Благодаря «Философским запискам», «Journal des savants», «Giornale de' letterati» и «Acta Eruditorum» ученые и исследователи Европы могли преодолевать национальные границы, быть в курсе работ и открытий друг друга и формировать единую армию для продвижения в огромном творческом предприятии. Почти скрытые в своих исследованиях, лабораториях и экспедициях, не обращая внимания на шум политики, марши полков, грохот догм, туман суеверий и назойливых агентов гражданской или церковной цензуры, они корпели над текстами, пробирками и микроскопами, смешивали диковинные химические реактивы, измеряли силы и величины, строили уравнения и диаграммы, заглядывали в тайны клетки, зарывались в земные пласты, составляли карты движения звезд, пока все движения материи не стали казаться закономерными, а подавляющая безбрежность Вселенной не подчинилась предсказаниям удивительного человеческого разума. Во Франции — Фермат, Паскаль, Роберваль, Мариотт, Перро и целые семьи Кассини; в Швейцарии — Бернулли; в Германии — Герике, Лейбниц, Цирнхаус, Фаренгейт; в Голландии — Гюйгенс и Левенгук; в Италии — Вивиани и Торричелли; в Дании — Стено; в Шотландии — Джеймс и Дэвид Грегори; в Англии — Уоллис, Листер, Бойль, Гук, Фламстид, Галлей, Ньютон: эти и многие другие в этот короткий период истории Европы с 1648 по 1715 год трудились порознь и вместе, в одиночку и в сговоре, чтобы день за днем, ночь за ночью создавать математику, астрономию, геологию, географию, физику, химию, биологию, анатомию и физиологию, которые должны были совершить роковую революцию в современной душе. Ольденбург, чувствуя этот интернационализм науки и не мечтая о том, что национализм может превратить саму науку в партизанское и катаклизмическое орудие, видел в этом вдохновляющем сотрудничестве предзнаменование лучшей жизни. «Я надеюсь, — писал он Гюйгенсу, — что со временем все народы, даже менее цивилизованные, обнимут друг друга как дорогие товарищи и объединят интеллектуальные и материальные усилия, чтобы изгнать невежество и сделать истинную и полезную философию царствующей». 11 Это все еще надежда мира.

II. МАТЕМАТИКА

Во-первых, новый интернационал отточил свои инструменты. Паскаль, Гук и Герике разработали барометр; воздушный насос Герике исследовал возможность создания вакуума; Грегори, Ньютон и другие сделали телескопы лучше, чем у Кеплера и Галилея; Ньютон изобрел секстант; Гук усовершенствовал составной микроскоп, который изменил изучение клетки; Термометр стал более надежным и точным под руководством Герике и Амонтона, а в 1714 году Фаренгейт придал ему англо-американскую форму, используя ртуть вместо спирта в качестве расширяющейся среды, и разделив его шкалу на ноль, 32 градуса и 96 градусов (что, по его мнению, является нормальной температурой человеческого тела).

Величайшим инструментом из всех была математика, ибо она придавала опыту количественную и размеренную форму и тысячей способов позволяла предсказывать будущее и даже управлять им. «Природа играет роль математика», — сказал Бойль; а Лейбниц добавил: «Естественные науки — это не что иное, как прикладная математика». 12 Историки математики отмечают семнадцатый век как особенно плодотворный в их области, ведь это был век Декарта, Напье, Кавальери, Ферма, Паскаля, Ньютона, Лейбница и Дезарга. Дамы, благоухающие родословной, посещали лекции по математике; некоторые из них, шутил Journal des savants, делали квадратуру круга единственным залогом своей благосклонности; 13 Этим можно объяснить упорные попытки Гоббса решить эту загадочную проблему.

Пьер де Ферма основал современную теорию чисел (изучение их классов, характеристик и отношений), придумал аналитическую геометрию независимо от Декарта — возможно, даже раньше него, изобрел исчисление вероятностей независимо от Паскаля и предвосхитил дифференциальное исчисление Ньютона и Лейбница. Однако он жил в сравнительной безвестности, будучи советником Тулузского парламента, и сформулировал свой вклад в математику только в письмах к друзьям, которые были опубликованы только в 1679 году, через четырнадцать лет после его смерти. В одном из этих писем мы улавливаем математический экстаз: «Я нашел очень большое количество чрезвычайно красивых теорем». 14 Его приводил в восторг каждый новый трюк или удивительная закономерность в числах. Он бросил вызов математикам всего мира: «Разделить куб на два куба, четвертую силу на две четвертые силы» и т. д.; «Я обнаружил, — писал он, — поистине чудесную демонстрацию этого, известную теперь как «последняя теорема Ферма»; но ни его, ни какого-либо убедительного доказательства до сих пор не найдено». Один немецкий профессор в 1908 году оставил 100 000 марок тому, кто первым докажет теорему Ферма; никто до сих пор не потребовал вознаграждения, возможно, обескураженный обесцениванием марок.

Христиан Гюйгенс, за исключением одного, был выдающимся ученым этой эпохи — facile secundus после Ньютона. Его отец, Константин Гюйгенс, был одним из самых выдающихся поэтов и государственных деятелей Голландии. Родившись в Гааге в 1629 году, Христиан (так его произносили голландцы) в возрасте двадцати двух лет начал публиковать математические трактаты. Его открытия в области астрономии и физики вскоре принесли ему европейскую известность; в 1663 году он был избран членом Королевского общества в Лондоне, а в 1665 году Кольбер пригласил его вступить в Академию наук в Париже. Он переехал в столицу Франции, получил солидную пенсию и оставался там до 1681 года; затем, испытывая неудобства при короле, ставшем гонителем протестантов, он вернулся в Голландию. Его переписка на шести языках с Декартом, Робервалем, Мерсенном, Ферматом, Паскалем, Ньютоном, Бойлем и многими другими свидетельствовала о растущем единстве научного братства. «Мир — моя страна», — говорил он, а «развивать науку — моя религия». 15 Его «mens sana in corpore aegro» было одним из чудес своего времени — его тело всегда болело, а ум был творческим до самой смерти в шестьдесят шесть лет. Его работа в области математики была наименьшей частью его достижений; однако геометрия, логарифмы и исчисление — все они выиграли от его трудов. В 1673 году он установил «закон обратных квадратов» (что притяжение тел друг к другу изменяется обратно пропорционально квадрату расстояния между ними), который стал столь важным для астрономии Ньютона.

Ньютон, конечно, был центральным светилом в галактике британской науки; он заслуживает отдельной главы; но у его звезды были и спутники. Его друг Джон Уоллис, англиканский священник, стал савиловским профессором геометрии в Оксфорде в 1649 году в возрасте тридцати трех лет и занимал эту кафедру в течение пятидесяти четырех лет. Грамматика, логика и теология отвлекали его перо от науки; тем не менее он эффективно писал по математике, механике, акустике, астрономии, приливам и отливам, ботанике, физиологии, геологии и музыке; ему не хватало только любовных утех и войн, чтобы стать полноценным человеком. Его «Трактат по алгебре» (De Algebra Tractatus Historicus et Practicus, 1673) не только внес оригинальные идеи в эту науку, но и стал первой серьезной попыткой в Англии написать историю математики. Современников восхищала его продолжительная полемика с Гоббсом по поводу квадратуры круга; Уоллис добился своего, но старый философ боролся до конца своего девяносто первого года. История помнит Уоллиса главным образом за его «Arithmetica Infinitorum» (1655), в которой метод неделимых Кавальери был применен к квадратурам кривых и таким образом подготовлен к исчислению бесконечно малых.

Calculus первоначально означало небольшой камень, использовавшийся древними римлянами для вычислений; но только приверженцы калькуляции могут теперь дать правильное определение своей науке.* Архимед заглянул в нее, Кеплер приблизился к ней, Фермат открыл ее, но не опубликовал свои открытия; Кавальери и Торричелли в Италии, Паскаль и Роберваль во Франции, Джон Уоллис и Исаак Барроу в Англии, Джеймс и Дэвид Грегори в Шотландии — все они закладывали кирпичи в здание в этом удивительном сотрудничестве континента. Ньютон и Лейбниц довели работу до конца.

Термин «исчисление» был предложен Лейбницу Иоганном Бернулли, членом семьи, столь же примечательной по социальной наследственности гениальности, как Бахи, Брейгели и Куперены. Николаус Бернулли (1623–1708), как и его предки, был купцом. При его сыне Якобе Бернулли I (1654–1705) меркантильная бухгалтерия перешла в более высокие формы расчетов. Взяв своим девизом Invito patre sidera verso — «Против воли отца я изучаю звезды», — Якоб занялся астрономией, внес вклад в аналитическую геометрию, развил вариационное исчисление и стал профессором математики в Базельском университете. Его исследования катенарных кривых (кривых, описываемых однородной цепью, подвешенной между двумя точками) впоследствии нашли применение при проектировании подвесных мостов и высоковольтных линий электропередач. Его брат Иоганн (1667–1748), также вопреки планам отца, занялся медициной, затем математикой и сменил Якоба на посту профессора в Базеле; он внес вклад в физику, оптику, химию, астрономию, теорию приливов и парусов, изобрел экспоненциальное исчисление, построил первую систему интегрального исчисления и ввел в употребление слово «интеграл» в этом смысле. Другой брат, Николай I (1662–1716), получил степень доктора философии в шестнадцать лет, права — в двадцать, преподавал право в Берне и математику в Петербурге. В восемнадцатом веке мы найдем еще шесть математиков Бернулли, а в девятнадцатом — двух. К тому времени батарейка Бернулли разрядилась.

Среди достижений этой эпохи — становление статистики как почти науки. Джон Граунт, галантерейщик, развлекался тем, что собирал и изучал записи о захоронениях в лондонских приходах. Обычно в этих записях указывалась причина смерти, в том числе «умер на улице от голода», «казнен и предан смерти», «королевское зло», «умер от голода у кормилицы» и «сам себя уморил». 16 В 1662 году Граунт опубликовал свои «Естественные и политические наблюдения…..о счетах смертности; это начало современной статистики. Из своих таблиц он сделал вывод, что тридцать шесть процентов всех детей умирают в возрасте до шести лет, двадцать четыре процента — в следующие десять лет, пятнадцать процентов — в следующие десять и т. д; 17 Младенческая смертность кажется здесь сильно преувеличенной, но говорит о том, как много труда было затрачено на то, чтобы поспевать за ангелом смерти. «Среди нескольких потерь, — говорит Граунт, — некоторые составляют постоянную пропорцию к общему числу погребений; таковы хронические болезни и болезни, которым город подвержен больше всего, как, например, чахотка, водянка, желтуха и т. д.»; 18 Т. е. некоторые болезни и другие социальные явления, хотя и не поддаются исчислению у отдельных людей, могут быть предварительно с относительной точностью рассчитаны для большого сообщества; этот принцип, сформулированный Граунтом, лег в основу статистического прогнозирования. Он отметил, что во многие годы число погребений в Лондоне превышало число крещений; он пришел к выводу, что Лондон особенно богат возможностями для смерти, как от деловых тревог, так и от «дыма, вони, тесного воздуха» и «несдержанности в питании». Поскольку население Лондона все же росло, Граунт приписывал это увеличение иммиграции из сельской местности и небольших городов. По его подсчетам, в 1662 году население столицы составляло около 384 000 человек.

Статистику в политике применил друг Граунта сэр Уильям Петти. В очередной раз демонстрируя невозможную сегодня разносторонность, Петти после учебы в Кане, Утрехте, Лейдене, Амстердаме и Париже преподавал анатомию в Оксфорде и музыку в Грешем-колледже в Лондоне, а затем завоевал состояние и рыцарское звание, став врачом королевской армии в Ирландии.* В 1676 году он написал вторую классическую книгу по английской статистике — «Политическая арифметика». Политика, считал Петти, может приблизиться к науке, только основывая свои выводы на количественных измерениях. Поэтому он ратовал за периодическую перепись населения, которая фиксировала бы рождение, пол, семейное положение, титулы, род занятий, религию и т. д. каждого жителя Англии. На основе счетов о смертности, количества домов и ежегодного превышения числа рождений над числом смертей он оценил население Лондона в 696 000 человек в 1682 году; Парижа — 488 000; Амстердама — 187 000; Рима — 125 000. Подобно Джованни Ботеро в 1589 году и Томасу Мальтусу в 1798 году, Петти считал, что население имеет тенденцию расти быстрее, чем средства существования, что это приводит к войнам и что к 3682 году обитаемая земля будет опасно перенаселена: на каждые два акра земли будет приходиться один человек. 20

Страховые компании использовали статистику, чтобы превратить свой бизнес в искусство и науку, учитывающую все, кроме инфляции. На основе отчетов о смертности в Бреслау Эдмунд Галлей составил (1693) таблицу ожидаемых смертей для всех лет от одного до восьмидесяти четырех; на ее основе он рассчитал вероятность того, что люди определенного возраста умрут в течение календарного года, и вывел логическую цену полиса. Первые компании по страхованию жизни, основанные в Лондоне в XVIII веке, использовали таблицы Галлея и превратили математику в золото.

III. АСТРОНОМИЯ

Звезды стали предметом изучения в сотне стран. В Италии астроном-иезуит Риччоли (1650) открыл первую двойную звезду — то есть звезду, которая для глаза кажется одной, а в телескоп видна как две звезды, вращающиеся друг вокруг друга. В Данциге Иоганн Гевелий построил обсерваторию в собственном доме, изготовил инструменты, составил каталог 1564 звезд, открыл четыре кометы, наблюдал транзит Меркурия, отметил либрации Луны (периодические изменения видимости ее частей), составил карту ее поверхности и дал нескольким ее особенностям названия, которые до сих пор сохранились на лунных картах. Когда он объявил европейским звездочетам, что с помощью диоптрии (прицела, использующего только одну линзу или призму) он может различать положения звезд так же точно, как и с помощью телескопа, Роберт Гук оспорил это утверждение; Галлей отправился из Лондона в Данциг, чтобы проверить его, и сообщил, что Гевелий сказал правду. 21

Признавая важность астрономии для навигации, Людовик XIV выделил средства на строительство и оснащение обсерватории в Париже (1667–72). Из этого центра Жан Пикар возглавлял или посылал экспедиции для изучения неба с разных точек Земли; он отправился в Ураниборг, чтобы отметить точное место, откуда Тихо Браге составил свою классическую карту звезд; и, проведя ряд наблюдений от Парижа до Амьена, он измерил градус долготы с такой точностью (в пределах нескольких ярдов от современной цифры, 69,5 мили), что Ньютон, как предполагается, использовал результаты Пикара для оценки массы Земли и проверки теории гравитации. По аналогичным наблюдениям Пикар определил экваториальный диаметр Земли в 7801 милю — не так уж далеко от нашего сегодняшнего расчета в 7913 миль. 22 Благодаря этим открытиям корабль в море мог определять свое местоположение с беспрецедентной точностью. Таким образом, коммерческая экспансия и промышленное развитие Европы подтолкнули научную революцию и принесли ей выгоду.

По предложению Пикара Людовик XIV пригласил во Францию итальянского астронома Джованни Доменико Кассини, который уже приобрел европейскую известность, открыв сфероидальную форму Юпитера и периодическое вращение Юпитера и Марса. Прибыв в Париж (1669), он был принят королем как принц науки. 23 В 1672 году он вместе с Пикаром отправил Жана Рише в Кайенну (Южная Америка) для наблюдения Марса в момент его максимального «противостояния» Солнцу и сближения с Землей; Кассини отметил такое же противостояние из Парижа. Сравнение одновременных наблюдений из этих двух разных точек дало новые и более точные значения параллакса Марса и Солнца и их расстояния от Земли, а также показало огромные размеры Солнечной системы, чем предполагалось ранее. Поскольку оказалось, что маятник в Кайенне бьется медленнее, чем аналогичный маятник в Париже, астрономы пришли к выводу, что вблизи экватора гравитация менее интенсивна, чем в более высоких широтах; это позволило предположить, что Земля не является идеальной сферой. Кассини считал, что она сплюснута на экваторе; Ньютон полагал, что она сплюснута на полюсах; дальнейшие исследования поддержали Ньютона. Тем временем Кассини открыл четыре новых спутника Сатурна и разделил кольцо Сатурна на две части (теперь известное под его именем). После смерти Кассини в 1712 году его сменил в Парижской обсерватории его сын Жак, который измерил дугу меридиана от Дюнкерка до Перпиньяна и опубликовал первые таблицы спутников Сатурна.

Христиан Гюйгенс, прежде чем присоединиться к космополитическому собранию ученых в Париже, сделал в Гааге несколько важных вкладов в астрономию. Вместе со своим братом Константином он разработал новый метод шлифовки и полировки линз; с их помощью он построил телескопы, превосходящие по мощности и четкости все известные ранее; благодаря этому он открыл (1655) шестой спутник Сатурна и загадочное кольцо этой планеты. Годом позже он впервые очертил яркую область (теперь носящую его имя) в туманности Ориона и обнаружил кратный характер ее ядерной звезды.

Большим соперником парижских астрономов была замечательная группа, собравшаяся в Англии в основном вокруг Галлея и Ньютона. Джеймс Грегори из Эдинбурга оказал дальнюю помощь, сконструировав первый отражательный телескоп (1663), то есть такой, в котором лучи света от объекта концентрируются кривым зеркалом, а не линзой; Ньютон усовершенствовал его в 1668 году. В 1675 году Джон Фламстид и другие обратились к Карлу II с меморандумом, в котором просили профинансировать строительство национальной обсерватории, чтобы более совершенные методы вычисления долготы могли служить ориентиром для английского судоходства, бороздившего моря. Король выделил средства на постройку, которая была возведена в районе Гринвича, недалеко от юго-восточного Лондона; это место стало использоваться в качестве точки нулевой долготы и стандартного времени. Карл предложил Фламстиду небольшое жалованье как директору, но ничего не дал на оплату помощников или инструментов. Фламстид, хрупкий и болезненный, отдал обсерватории всю свою жизнь. Он набирал учеников, покупал инструменты на свои личные средства, получал другие в подарок от друзей и терпеливо составлял карту неба, видимого из Гринвича. Перед смертью (1719 г.) он составил самый обширный и точный звездный каталог из всех известных, значительно улучшив тот, что Тихо Браге оставил Кеплеру в 1601 году. Озадаченный отсутствием помощи, Фламстид сам занимался бумажной работой, которую обычно поручали помощникам, и раздражал Галлея и Ньютона задержками в расчетах и обнародовании своих результатов; наконец Галлей опубликовал их без разрешения Фламстида, и больной астроном потряс звезды своим гневом.

Тем не менее Эдмунд Галлей был лучшим джентльменом из всех. Увлеченный изучением неба, он в двадцать лет опубликовал работу об орбитах планет; и в том же году (1676) он отправился посмотреть, как выглядят небеса из южного полушария Земли. На острове Святой Елены он составил карту поведения 341 звезды. Накануне своего двадцать первого дня рождения он впервые провел полное наблюдение транзита Меркурия. Вернувшись в Англию, он в двадцать два года был избран членом Королевского общества. Он признал гений Ньютона, профинансировал первое издание дорогостоящей «Принципии» и приложил к ней несколько хвалебных стихов на великолепной латыни, заканчивающихся строкой «Nec fas est proprius mortali attingere divos» («Ни одному смертному не позволено приближаться к богам»). 24 Галлей отредактировал греческий текст «Кониса» Аполлония Пергского и выучил арабский, чтобы переводить греческие трактаты, сохранившиеся только на этом языке.

Он вписал свое имя в небо одним из самых успешных предсказаний в истории. Борелли проложил путь, открыв параболическую форму кометных траекторий (1665). Когда в 1682 году появилась комета, Галлей обнаружил в ее курсе сходство с кометами, зарегистрированными в 1456, 1531 и 1607 годах; он отметил, что эти проявления происходили с интервалом примерно в семьдесят пять лет, и предсказал их повторное появление в 1758 году. Он не дожил до исполнения своего пророчества, но когда комета вернулась, она получила его имя и добавила к растущему престижу науки. До конца XVII века кометы считались прямым действием Бога, предвещающим человечеству великие бедствия; сочинения Бейля и Фонтенеля и предсказание Галлея разрушили это суеверие. Галлей отождествил другую комету, увиденную в 1680 году, с той, что наблюдалась в год смерти Христа; он проследил, как она повторяется каждые 575 лет, и на основании этой периодичности вычислил ее орбиту и скорость вращения вокруг Солнца. Комментируя эти расчеты, Ньютон пришел к выводу, что «тела комет твердые, компактные, неподвижные и прочные, как тела планет», и не являются «испарениями или выделениями земли, солнца и других планет». 25*

В 1691 году Галлею было отказано в получении кафедры астрономии Сэвила в Оксфорде по подозрению в материализме. 26 В 1698 году по поручению Вильгельма III он совершил далекое плавание в Южную Атлантику, изучил колебания компаса и составил карту звезд, видимых из Антарктики. (По сравнению с этой экспедицией, сказал Вольтер, «путешествие аргонавтов было всего лишь переправой на корабле с одного берега реки на другой». 27) В 1718 году Галлей обратил внимание на то, что некоторые из якобы «неподвижных звезд» изменили свое положение со времен Греции, а одна из них, Сириус, — со времен Браге; с учетом ошибок наблюдения он пришел к выводу, что звезды меняют свое положение относительно друг друга в течение больших периодов времени; эти «собственные движения» теперь принимаются как реальные. В 1721 году он был назначен преемником Фламстида на посту королевского астронома; но Фламстид умер настолько бедным, что кредиторы конфисковали его инструменты, и Галлей обнаружил, что его собственная работа затруднена из-за недостаточного оборудования, а также из-за упадка сил; тем не менее, в шестьдесят четыре года он начал наблюдать и записывать явления Луны в течение ее полного восемнадцатилетнего цикла. Он умер в 1742 году в возрасте восьмидесяти шести лет, мудро выпив бокал вина вопреки предписаниям врача. Жизнь, как и вино, не следует принимать в избытке.

IV. ЗЕМЛЯ

Влюбленный в науку, Галлей отважился заглянуть в туман метеорологии, написав в 1697 году эссе о пассатах и составив карту, на которой впервые изобразил движения воздуха. Он объяснил эти движения различиями в температуре и давлении атмосферы; так, солнце, двигаясь, очевидно, на запад, несло с собой тепло, особенно в экваториальных областях Земли; воздух, разреженный этим теплом, втягивал менее разреженный воздух с востока и создавал преобладающие экваториальные ветры, на которые полагался Колумб, чтобы плыть с востока на запад. Фрэнсис Бэкон предложил аналогичное объяснение. Джордж Хэдли развил его в 1735 году, добавив, что большая скорость вращения Земли на востоке в районе экватора создает противоположный западный поток воздуха.

Разработка барометра и термометра превратила метеорологию в науку. Барометр Герике верно предсказал сильную бурю в 1660 году. В XVI веке были изобретены различные гигрометры для измерения влажности. Академия дель Чименто использовала градуированный сосуд, в который капала влага с внешней стороны металлического конуса, наполненного льдом. Гук прикреплял зерновую щетинку, или «бородку», которая разбухала и изгибалась при увеличении влажности воздуха, к индикаторной игле, которая поворачивалась по мере разбухания щетинки. Гук изобрел также ветромер, колесный барометр и погодные часы. Последний прибор, созданный по заказу Королевского общества (1678 г.), измерял и регистрировал скорость и направление ветра, давление и влажность атмосферы, температуру воздуха и количество осадков; для наглядности он указывал время суток. Вооружившись усовершенствованными приборами, метеостанции в разных городах начали записывать и сравнивать свои одновременные наблюдения, как, например, между Парижем и Стокгольмом в 1649 году. Великий герцог Фердинанд II Тосканский, покровитель Cimento, послал барометры, термометры и гигрометры избранным наблюдателям в Париже, Варшаве, Инсбруке и других городах с инструкциями ежедневно записывать метеорологические данные и передавать копии во Флоренцию для сравнения. Лейбниц убедил метеорологические станции в Ганновере и Киле вести ежедневные записи с 1679 по 1714 год.

Изобретательный и неубедительный Гук открыл сотню перспективных направлений исследований, но был слишком скуден на средства и терпение, чтобы довести их до известных результатов. Мы видим его повсюду в истории британской науки второй половины семнадцатого века. Сын священника, который «умер, отстранившись от дел». 28 Он прославился своим непостоянством, рисуя картины, играя на органе и изобретая тридцать различных способов полета. В Оксфорде он занялся химией и стал ассистентом Роберта Бойля. В 1662 году он был назначен «куратором экспериментов» Королевского общества; в 1665 году он стал профессором геометрии в Грешем-колледже; в 1666 году, после Великого лондонского пожара, он занялся архитектурой и спроектировал несколько крупных зданий — Монтагу-Хаус, Колледж врачей и Вифлеемскую больницу («Бедлам»). После долгого изучения микроскопов он опубликовал свое произведение «Микрография» (1665), содержащее ряд идей, наводящих на размышления о биологии. Он предложил волновую теорию света, помог Ньютону в оптике и предвосхитил закон обратных квадратов и теорию гравитации. Он открыл пятую звезду в Орионе и предпринял первые попытки определить с помощью телескопа параллакс неподвижной звезды. В 1678 году он выдвинул кинетическую теорию газов, а в 1684 году описал систему телеграфии. Он одним из первых применил пружину для регулировки часов; заложил принцип секстанта для измерения угловых расстояний; изготовил дюжину научных инструментов. Он был, пожалуй, самым оригинальным умом в той плеяде гениев, которые на некоторое время сделали Королевское общество будильником европейской науки; но его мрачный и нервный характер не позволил ему получить заслуженное признание.

Даже в геологии у него был свой момент истины. Он утверждал, что окаменелости доказывают древность земли и жизни, совершенно несовместимую с Книгой Бытия; и он предвидел, что когда-нибудь хронология земной жизни будет вычислена на основе различий в окаменелостях последовательных пластов. Большинство писателей XVII века все еще принимали библейский рассказ о сотворении мира, и некоторые из них пытались примирить Бытие со спорадическими открытиями геологии. В книге «Очерк естественной истории Земли» (1695) Джон Вудворд, после долгого изучения своей большой коллекции окаменелостей, восстановил интерпретацию Леонардо да Винчи, считавшего их реликвиями растений или животных, которые когда-то жили на земле, но даже он считал, что распространение окаменелостей было результатом Ноева потопа. Англиканский священнослужитель Томас Бернет предложил (1680) примирить Бытие и геологию, растянув «дни» библейского мифа о сотворении на эпохи; эта уловка оказалась приемлемой, но когда Томас, набравшись смелости, продолжил объяснять историю грехопадения Адама как аллегорию, он оказался лишен возможности продвигаться по церковной лестнице.

Афанасий Кирхер был и хорошим иезуитом, и великим ученым; мы найдем его блестящим в дюжине областей. Его «Mundus subterraneus» (1665 г.) содержит карты океанских течений, предполагает, что подземные потоки питаются из моря, и приписывает извержения вулканов и горячие источники подземным огням; это, похоже, подтверждает популярное мнение, что ад находится в центре земли. Пьер Перро (1674) отверг идею о том, что источники и реки имеют подземные истоки, и поддержал общепринятое мнение о том, что они являются результатом дождя и снега. Мартин Листер объяснил извержения вулканов нагреванием и последующим взрывом серы в железных пиритах; и эксперименты показали, что смесь железных опилок, серы и воды, зарытая в землю, нагревается, раскалывает землю над ней и вспыхивает.

Наиболее выдающаяся фигура в геологии этой эпохи была известна в Дании как Нильс Стенсен, а в международной науке — как Николаус Стено. Он родился в Копенгагене, изучал медицину там же и в Лейдене, где причислял Спинозу к своим друзьям. 29 Переехав в Италию, он принял католичество и стал придворным врачом Фердинанда II во Флоренции. В 1669 году он опубликовал небольшой том «De solido intra solidum naturaliter contento», который один из студентов назвал «самым важным геологическим документом того века». 30 Его целью было подтвердить новый взгляд на окаменелости; но в качестве прелюдии Стено впервые сформулировал принципы, объясняющие эволюцию земной коры. Изучая геологию Тосканы, он обнаружил шесть последовательных пластов. Он проанализировал их структуру и содержание, образование гор и долин, причины вулканов и землетрясений, а также ископаемые свидетельства того, что раньше уровень рек и морей был выше. Репутация, заработанная этой книгой и анатомическими исследованиями Стено, побудила короля Кристиана IV предложить ему кафедру анатомии в Копенгагенском университете. Он согласился, но его ревностное католичество вызвало некоторые трения; он вернулся во Флоренцию, перешел от науки к религии и закончил жизнь епископом Титополиса и апостольским викарием для Северной Европы.

Тем временем география развивалась, обычно как побочный продукт миссионерской, военной или торговой деятельности. Иезуиты были почти так же преданы науке, как религии или политике; многие из них состояли в научных обществах, которые приветствовали их географические и этнографические отчеты. В качестве миссионеров они отправлялись в Канаду, Мексику, Бразилию, Тибет, Монголию, Китай… Они собрали и передали много полезных знаний и составили лучшие карты тех мест, которые посетили. В 1651 году Мартино Мартини опубликовал свой Atlas sinensis, самое полное географическое описание Китая, которое еще не было напечатано; а в 1667 году Афанасий Кирхер издал великолепную China illustrata. Людовик XIV послал шестерых ученых-иезуитов, оснащенных новейшими приборами, снова составить карту Китая; в 1718 году они издали огромную карту в 120 листов, охватывающую Китай, Маньчжурию, Монголию и Тибет; она оставалась в течение двух столетий основой для всех последующих карт этих областей. Картографическим чудом эпохи стала карта диаметром двадцать четыре фута, которую Джованни Кассини и его помощники нарисовали чернилами на полу Парижской обсерватории (ок. 1690 г.), указав точное местоположение всех важных мест на Земле по широте и долготе. 31

К этому периоду относятся некоторые знаменитые путешественники. Мы уже познакомились с «Шестью путешествиями Тавернье через Европу в Азию» (1670) и «Путешествием Шардена в Персию» (1686). «Во время моих шести путешествий, — писал Тавернье, — путешествуя по разным дорогам, я имел досуг и возможность увидеть всю Турцию, всю Персию и всю Индию. Последние три раза я ходил за Ганг до острова Ява, так что за сорок лет я проехал по суше более шестидесяти тысяч лье». 32 Шарден одним предложением предвосхитил «Дух законов» Монтескье: «Климат каждой конкретной расы… всегда является главной причиной наклонностей и обычаев ее народа». 33 В 1670–71 годах Франсуа Бернье опубликовал отчет о своих путешествиях и исследованиях в Индии и был обвинен в том, что по дороге отбросил свое христианство. 34 Уильям Дампир побывал в сотне земель и морей, написал «Новое кругосветное путешествие» (1697) и дал подсказку Дефо, рассказав, как во время одной из своих поздних вылазок он управлял судном, которое спасло Александра Селькирка с необитаемого острова (1709).

География сыграла свою роль в эрозии христианской теологии. По мере накопления сведений о других континентах образованные люди Европы не могли не удивляться разнообразию религиозных верований на земле, сходству религиозных мифов, уверенности каждого культа в истинности своего вероучения и нравственному уровню магометанских или буддийских обществ, которые в некоторых отношениях позорили кровопролитные войны и убийственную нетерпимость народов, облеченных в христианскую веру. Барон де Лахонтан, путешествуя по Канаде в 1683 году, сообщал, что ему было очень трудно встретить критику христианства со стороны индейских туземцев. 35 Бейль снова и снова цитировал обычаи и идеи китайцев или японцев, критикуя европейские верования и пути. Относительность морали стала аксиомой философии XVIII века; один остроумец описывал путешествия гермафродита Жака Седена, который, к своему восторгу, нашел страну, где все жители были гомосексуалистами, смотревшими на европейских гетеросексуалов как на аморальных и отвратительных чудовищ. 36

V. ФИЗИКА

Физика и химия не так заметно, как география и биология, противоречили древнему вероучению, поскольку имели дело с твердыми телами, жидкостями и газами, не имевшими, очевидно, никакого отношения к теологии; но даже в этой материальной сфере прогресс науки расширял рамки закона и ослаблял веру в чудеса. Изучение физики основывалось не на философских интересах, а на коммерческих и промышленных потребностях.

Мореплаватели, побудив астрономов составить более точную карту неба, теперь предлагали вознаграждение за часы, которые помогали бы определять долготу, несмотря на возмущения моря. Долготу в море можно было определить, сравнив момент восхода солнца или меридиана со временем, которое показывали в этот момент часы, установленные по гринвичскому или парижскому времени; но если часы не были точными, расчеты были бы опасно ошибочными. В 1657 году Гюйгенс придумал надежные часы, прикрепив маятник к зубчатому спусковому колесу, но такие часы были бесполезны на качающемся корабле.* После долгих испытаний Гюйгенс сконструировал успешные морские часы, заменив маятник балансовым колесом, работающим на двух пружинах. Это было одним из важных предложений, изложенных им в одной из классических работ современной науки, Horologium oscillatorium («Маятниковые часы»), опубликованной в Париже в 1673 году. Три года спустя Гук изобрел анкерный спуск часов, применил спиральные пружины к балансовому колесу часов и объяснил действие пружин по принципу Ut tensio sic vis — «каково напряжение, такова и сила»; этот закон до сих пор называется законом Гука. Карманные часы теперь можно было делать более грамотно и дешево, чем раньше.

В «Horologium» и специальной монографии Гюйгенс исследовал закон центробежной силы, согласно которому на каждую частицу вращающегося тела, не лежащую на оси вращения, действует центробежная сила, которая увеличивается с расстоянием от оси и со скоростью вращения. Он привел в быстрое вращение глиняную сферу и обнаружил, что она приняла форму сфероида, сплющенного с обоих концов оси. На основе этого центробежного принципа он объяснил полярное сплющивание планеты Юпитер и по аналогии пришел к выводу, что Земля тоже должна быть слегка сплюснута у полюсов.

Трактат Гюйгенса «Motu Corporum ex Percussione» (1703), опубликованный через восемь лет после его смерти, продолжил исследования Галилея, Декарта и Уоллиса по проблемам столкновения. Они представляли собой интригующие загадки, начиная от игры в бильярд и заканчивая столкновением звезд. Как сила передается от движущегося объекта к объекту, который он ударяет? Гюйгенс не разгадал эту загадку, но сформулировал некоторые основные принципы:

I. Если на тело, находящееся в покое, надавить другим равным ему телом, то последнее после удара придет в покой, а тело, первоначально находившееся в покое, приобретет скорость налетающего тела.

II. Если два одинаковых тела сталкиваются с неравными скоростями, то после удара они будут двигаться с чередующимися скоростями.

XI. При взаимном ударе двух тел сумма произведений масс на квадраты относительных скоростей одинакова до и после удара.

Эти положения, сформулированные Гюйгенсом в 1669 году, дали частичное выражение наиболее полному принципу современной физики — сохранению энергии. Однако они были верны лишь в идеале, поскольку предполагали полную упругость тел. Поскольку ни одно тело в природе не является абсолютно упругим, относительная скорость соударяющихся объектов уменьшается в зависимости от вещества, из которого они состоят. Ньютон определил эту скорость уменьшения для дерева, пробки, стали и стекла во вступительной статье к первой книге «Принципов» (1687).

Другое направление исследований вытекало из экспериментов Торричелли и Паскаля по изучению атмосферного давления. В 1647 году Паскаль заявил, что «любой сосуд, каким бы большим он ни был, можно сделать пустым от всех материй, известных в природе и воспринимаемых органами чувств». 37 Сотни лет европейская философия провозглашала, что природа ненавидит вакуум; даже сейчас один парижский профессор сообщил Паскалю, что ангелы сами не могут создать вакуум, а Декарт презрительно заметил, что единственный существующий вакуум находится в голове Паскаля. Но около 1650 года Отто фон Герике построил в Магдебурге воздушный насос, который создавал настолько почти полный вакуум, что поразил высокопоставленных лиц своей страны и светил научного мира знаменитым экспериментом, известным как «магдебургские полушария» (1654). В присутствии императора Фердинанда III и императорского совета в Ратисбоне он соединил две бронзовые полусферические раковины таким образом, что они были герметично закрыты, но не были механически соединены по краям; он откачал почти весь воздух из их объединенных внутренностей; затем он показал, что объединенная сила шестнадцати лошадей — восемь тянут в одном направлении, восемь в противоположном — не может разделить две половины сферы; но когда был открыт запорный кран в одной полусфере, впуская воздух, раковины можно было разделить вручную.

Герике обладал талантом объяснять физику императорам. Наполнив медный шар водой и воздухом, он заставил его разрушиться с громким и потрясающим звуком; так он продемонстрировал давление атмосферы. Он уравновесил два одинаковых шара и заставил один упасть, выкачав воздух из другого; так он доказал, что воздух имеет вес. Он признал, что все вакуумы неполноценны, но показал, что в его несовершенном вакууме гаснет пламя, задыхаются животные, а бьющие часы не издают звука; так он подготовился к открытию кислорода и открыл воздух как среду звука. Он использовал всасывание вакуума для откачки воды и поднятия тяжестей, а также участвовал в подготовке парового двигателя. Став бургомистром Магдебурга, он отложил публикацию своих открытий до 1672 года, но сообщил о них Каспару Шотту, иезуитскому профессору физики в Вюрцбурге, который напечатал отчет о них в 1657 году. Именно эта публикация подтолкнула Бойля к исследованиям, приведшим к закону атмосферного давления.

Роберт Бойль стал одним из главных факторов расцвета английской науки во второй половине семнадцатого века. Его отец, Ричард Бойл, граф Корк, приобрел большое поместье в Ирландии, и Роберт унаследовал большую его часть в возрасте семнадцати лет (1644). Во время частых визитов в Лондон он познакомился с Уоллисом, Гуком, Реном и другими членами «Невидимого колледжа». Увлеченный их работой и стремлениями, он переехал в Оксфорд и построил там лабораторию (1654). Он был человеком горячего энтузиазма и набожности, которую не могла разрушить никакая наука. Он отказался от дальнейшего общения (через Ольденбурга) со Спинозой, когда узнал, что этот философ поклоняется «субстанции» как Богу; но он отдал большую часть своего состояния на службу науке и помог многим друзьям. Высокий и худой, хрупкий и часто болеющий, он держал смерть на расстоянии благодаря решительной диете и режиму. В своей лаборатории он нашел «ту воду Лете, которая заставляет меня забыть обо всем, кроме радости от проведения экспериментов». 38

Прочитав о воздушном насосе Герике, Бойль с помощью Гука (1657) разработал «пневматический двигатель» для изучения свойств атмосферы. С помощью этого и последующих насосов он доказал, что столбик ртути в барометре поддерживается атмосферным давлением, и приблизительно измерил плотность воздуха. Он развил предполагаемый эксперимент Галилея в Пизе, показав, что даже в неполном вакууме пучок перьев падает так же быстро, как камень. Он показал, что свет не подвержен влиянию вакуума и, следовательно, не использует воздух в качестве среды передачи, как звук; и он подтвердил демонстрацию Герике о том, что воздух необходим для жизни. (Когда мышь потеряла сознание в вакуумной камере, он остановил эксперимент и оживил ее, впустив воздух). Мы видим интернационал науки в действии, когда узнаем, что работа Бойля подтолкнула Герике к созданию лучшего воздушного насоса и возобновлению научных исследований; а Гюйгенс, посетивший Бойля в 1661 году, был побужден к созданию аналогичных приборов и проведению опытов.

Бойль продолжал творчески исследовать рефракцию, кристаллы, удельную плотность, гидростатику и теплоту. Свой вклад в физику он увенчал формулировкой закона, носящего его имя: давление воздуха или любого газа изменяется обратно пропорционально его объему — или что при постоянной температуре давление газа, умноженное на его объем, постоянно. Впервые он озвучил этот принцип в 1662 году и щедро приписал его своему ученику Ричарду Таунли. Гук пришел к той же формуле в 1660 году путем самостоятельных экспериментов, но обнародовал ее только в 1665 году. Французский священник Эдме Мариотт примерно в то же время, что и Бойль, пришел к аналогичному выводу — «воздух сжимается в зависимости от действующего на него веса»; он опубликовал его в 1676 году, и на континенте его имя, а не имя Бойля, прикреплено к закону атмосферного давления. Каким бы ни было его происхождение, он стал одним из родоначальников парового двигателя и промышленной революции.

Бойль и Гук последовали мнению Бэкона, что «теплота — это движение расширения не равномерно всего тела, а в меньших его частях». 39 Описывая тепло как «свойство, возникающее в теле в результате движения или возбуждения его частей», Гук отличал его от огня и пламени, которые он приписывал действию воздуха на нагретые тела. «Все тела, — говорил Гук, — в той или иной степени обладают теплотой», поскольку «части всех тел, хотя и никогда не бывают твердыми, все же вибрируют»; 40 Холод — это всего лишь отрицательное понятие. Мариотт забавлял своих друзей, показывая, что «холод» может гореть: с помощью вогнутой плиты льда он направлял солнечный свет на порох, заставляя его взрываться. Друг Спинозы граф Эренфрид Вальтер фон Чирнхаус расплавил фарфор и серебряные доллары, сфокусировав на них солнечный свет.

В физике звука два англичанина, Уильям Нобл и Томас Пигот, отдельно показали (ок. 1673 г.), что не только целая, но и различные части струны могут вибрировать с различными обертонами, сочувствуя близкой и родственной струне, которую щипают, ударяют или кланяются. Декарт предложил это Мерсенну, а Жозеф Совер, работая над этой идеей, независимо пришел к результатам, аналогичным результатам англичан (1700); отметим мимоходом, что Совер, который впервые использовал слово «акустика», был глухонемым с младенчества. 41 В 1711 году Джон Шор изобрел вилку для настройки. Попытки определить скорость звука предпринимались в этот период Борелли, Вивиани, Пикаром, Кассини, Гюйгенсом, Фламстедом, Бойлем, Галлеем и Ньютоном; Бойль, определив ее в 1126 футов в секунду, оказался ближе всего к нашей современной оценке. Уильям Дерхем указал (1708 г.), что эти знания можно использовать для расчета расстояния до грозы, наблюдая за промежутком времени между вспышкой молнии и раскатом грома.

Вторая половина семнадцатого века стала, пожалуй, самой яркой эпохой в истории физики света. Во-первых, что такое сам свет? Гук, всегда готовый вникать в трудности, рискнул предположить, что свет — это «не что иное, как особое движение частей светящегося тела». 42-т. е. свет отличается от тепла только более быстрым движением составляющих тело частиц.* Во-вторых, с какой скоростью он движется? До сих пор ученые полагали, что скорость света бесконечна, и даже смельчак Гук считал ее в любом случае слишком большой для измерения. В 1675 году Олаус Рёмер, датский астроном, привезенный Пикаром в Париж, доказал, что скорость света конечна, заметив, что период затмения самого внутреннего спутника Юпитера меняется в зависимости от того, движется Земля к планете или удаляется от нее; Вычислениями, основанными на времени оборота спутника и диаметре земной орбиты, он показал, что изменение наблюдаемого времени затмения связано со временем, затрачиваемым светом от спутника на прохождение орбиты Земли; и на этой тонкой основе он вычислил скорость света, равную примерно 120 000 миль в секунду. (Современная оценка составляет 186 000 миль).

Но как передавался свет? Двигался ли он по прямым линиям? Если да, то как он обходит углы? Франческо Гримальди, иезуитский профессор в Болонье, открыл и назвал (1665) явление дифракции: лучи света, проходящие через небольшое отверстие в темную комнату, распространяются по противоположной стене более широко, чем это можно было бы предположить при проведении прямой линии от источника к стене, и что лучи света слегка отклоняются от прямой линии, когда они проходят по краям непрозрачного тела; эти и другие открытия заставили Гримальди принять предположение Леонардо да Винчи о том, что свет движется расширяющимися волнами. Гук согласился, но именно Гюйгенс создал волновую теорию, которая до сих пор популярна среди физиков. В другой классической работе современной науки, «Трактате о свете» (1690), Гюйгенс изложил выводы, к которым он пришел в результате исследований, начатых за двенадцать лет до этого: свет передается гипотетическим веществом, которое он назвал эфиром (от греческого слова «небо») и которое он представлял состоящим из маленьких, твердых, упругих тел, передающих свет в виде последовательных сферических волн, распространяющихся от источника свечения. На основе этой теории он сформулировал законы отражения, преломления и двойного преломления; он приписал обволакивающему движению волн способность света обходить углы и непрозрачные предметы; он объяснил прозрачность, предположив, что частицы эфира настолько малы, что могут перемещаться вокруг и между частицами, составляющими прозрачные жидкости и твердые тела. Но он признался, что не может объяснить поляризацию; это стало одной из причин, по которой Ньютон отверг волновую гипотезу и предпочел корпускулярную теорию света.

В семнадцатом веке после работ Гилберта и Кирхера по магнетизму и Кабео по электрическому отталкиванию в изучении электричества были достигнуты лишь скромные успехи. Галлей изучал влияние земного магнетизма на иглы компаса и первым признал связь между земным магнетизмом и бореальной авророй (1692). В 1672 году Герике сообщил о некоторых экспериментах по изучению электричества при трении. Шар из серы, вращаясь относительно его руки, притягивал бумагу, перья и другие легкие предметы и увлекал их за собой во время вращения; он уподобил это действию земли, увлекающей за собой предметы, находящиеся на ее поверхности или вблизи нее. Он подтвердил электрическое отталкивание, показав, что перо, помещенное между наэлектризованным шаром и полом, перескакивает с одного на другой. Он стал пионером в изучении проводимости, доказав, что электрический заряд может перемещаться по льняной нити, и что тела могут электризоваться, если их поднести к наэлектризованному шару. Фрэнсис Хауксби, член Королевского общества, разработал (1705–9 гг.) более совершенный метод получения электричества, быстро вращая истощенный стеклянный шар и прикладывая его к руке; при этом контакты давали искры длиной в дюйм, достаточно светлые для чтения. Другой англичанин, Уолл, получив похожие искры, сравнил их звук и свет с громом и молнией (1708). Ньютон сделал такое же сравнение в 1716 году; Франклин подтвердил эту связь в 1749 году. Так, год за годом, разум за разумом, непроницаемая необъятность отдает какой-то дразнящий, манящий фрагмент своей тайны.

VI. ХИМИЯ

В этом замечательном веке из экспериментов и причуд алхимии развилась наука химия. Промышленность уже давно накапливала химические знания благодаря таким операциям, как выплавка железа, дубление кож, смешивание красителей, варка пива; но исследование веществ в их составе, сочетании и превращении было по большей части оставлено алхимикам, ищущим золото, или фармакологам, придумывающим лекарства, или философам, от Демокрита до Декарта, ломающим голову над строением материи. Некоторое приближение к химии было сделано Андреасом Либавиусом в 1597 году и Яном ван Гельмонтом в 1640 году, но оба этих человека разделяли надежду алхимика на превращение «основного» металла в золото. Бойль и сам проводил эксперименты с этой целью. В 1689 году он добился отмены старого английского закона, запрещавшего «умножать золото и серебро». 43 а после смерти (1691 г.) он оставил своим душеприказчикам некоторое количество красной земли с инструкциями по превращению ее в золото. 44 Теперь, когда трансмутация металлов стала клише химии, мы можем аплодировать науке в алхимии, осуждая и скрывая зуд к золоту.

Самым сильным ударом по алхимии стала публикация «Скептического химерита» Бойля (1661) — главного классика в истории химии. Он извинился за то, что «позволил» своему трактату «выйти за границу в таком искаженном и несовершенном виде». 45 Но из-за своих многочисленных недугов он не был уверен в долгой жизни. Он утешался тем, что «заметил, что в последнее время химия начинает, как она того и заслуживает, культивироваться учеными людьми, которые раньше ее презирали». 46 Он называл свою химию скептической, потому что предлагал отвергнуть все мистические объяснения и оккультные свойства как «святилище невежества», и был намерен полагаться на «эксперименты, а не на силлогизмы». 47 Он отказался от традиционного деления материи на четыре элемента — воздух, огонь, воду и землю; по его мнению, это были соединения, а не элементы; настоящими элементами были «некоторые примитивные и простые, или совершенно несмешанные тела, которые, не будучи составлены ни из каких других тел или друг из друга», являются компонентами всех соединений и в которые могут быть превращены все соединения. Он не имел в виду, что элементы являются конечными составляющими материи; эти minima naturalia, по его мнению, были крошечными частицами, невидимыми глазу и различающимися по форме и размеру, как атомы Лейциппа. Из разнообразия и движения этих частиц и их объединения в «корпускулы» возникают все тела, а также все их качества и состояния, такие как цвет, магнетизм, тепло и огонь, чисто механическими средствами и законами.

Огонь завораживал ученых не меньше, чем мечтателей у очага. Что заставляет вещество гореть? Как объяснить эти постоянно меняющиеся языки пламени, прекрасные, властные и ужасные? В 1669 году немецкий химик Иоганн Иоахим Бехер свел все «элементы» к двум — воде и земле; одну из форм последней он назвал «маслянистой землей», которая, по его мнению, присутствует во всех горючих телах; именно она и горит. В восемнадцатом веке Георг Шталь, следуя этому ложному примеру, на несколько десятилетий ввел химию в заблуждение своей аналогичной теорией «флогистона». Бойль взял другой пример. Отметив, что различные горящие вещества перестают гореть в вакууме, он пришел к выводу, что «в воздухе есть немного жизненной квинтэссенции… которая служит для освежения и восстановления нашего жизненного духа». 48 Его младший современник Джон Майоу, также член Королевского общества, продвинулся (1647 г.) к нашей современной теории огня, указав среди составляющих воздуха вещество, которое соединяется с металлами при их прокаливании (окислении); он также считал, что подобное вещество, попадая в наш организм, превращает венозную кровь в артериальную. Прошло еще сто лет, прежде чем Шееле и Пристли окончательно открыли кислород.

Около 1670 года немецкий алхимик Хенниг Бранд обнаружил, что может получить из человеческой мочи химическое вещество, которое светится в темноте без предварительного воздействия света. Дрезденский химик Крафт представил новый продукт Карлу II в Лондоне в 1677 году. Бойль добился от скрытного Крафта лишь признания, что светящееся вещество «было чем-то, принадлежащим телу человека». 49 Намека оказалось достаточно: вскоре Бойль получил собственные запасы фосфора и путем серии экспериментов установил все, что до сих пор известно о свечении этого элемента. Новый продукт стоил покупателям шесть гиней (315 долларов?) за унцию, несмотря на изобилие источника.

VII. ТЕХНОЛОГИЯ

До девятнадцатого века промышленность больше стимулировала науку, чем наука промышленность; и до двадцатого века изобретения реже делались в лаборатории, чем в мастерской или в поле. В самом важном случае — разработке парового двигателя — эти два процесса, возможно, шли рука об руку.

Герой Александрийский в третьем веке нашей эры или раньше сделал несколько паровых машин, но, насколько нам известно, они использовались как игрушки или чудеса, чтобы развлекать толпу, а не как механизмы, заменяющие человеческую энергию. В начале шестнадцатого века Леонардо да Винчи описал пушку, которая под давлением пара могла бы продвинуть железный болт на двенадцатьсот ярдов; но его научные рукописи оставались неопубликованными до 1880 года. Некоторые из греческих трудов Геро были переведены на латынь в 1589 году. Джером Кардан (1550) и Джамбаттиста делла Порта (1601) указали, что вакуум может быть создан конденсацией пара, а Порта описал машину для использования давления пара для поднятия столба воды. Аналогичные способы применения расширяющегося пара были предложены Саломоном де Каусом в Париже в 1615 году и Бранкой в Риме в 1629 году; а в 1630 году Дэвид Рамсей получил от Карла I патент на машины для «поднятия воды из низких ям с помощью огня…..для изготовления всякого рода мельниц, которые могли бы двигаться по стоячей воде непрерывным движением, без помощи ветра, веса или лошади». 50 В 1663 году Эдвард Сомерсет, маркиз Вустер, получил от парламента монополию на девяносто девять лет на «самую грандиозную работу во всем мире» — «двигатель для управления водой», который поднимал воду на высоту сорока футов; 51 С помощью этого механизма он планировал управлять водопроводом в значительной части Лондона, но умер, так и не успев воплотить свои планы в жизнь. Около 1675 года Сэмюэл Морланд, мастер-механик Карла II, изобрел плунжерный насос, а в 1685 году он опубликовал первое точное описание экспансивной силы пара. В 1680 году Гюйгенс создал первый газовый двигатель с цилиндром и поршнем, приводимый в движение экспансивной силой взрывающегося пороха.

Французский помощник Гюйгенса, Дени Папен, отправился в Англию, работал с Бойлем и в 1681 году опубликовал описание «дигестера» — скороварки для размягчения костей путем кипячения воды в закрытом сосуде. Чтобы предотвратить взрыв, он прикрепил к верхней части сосуда трубку, которую можно было открыть, когда давление достигало определенной отметки; этот первый «предохранительный клапан» сыграл спасительную роль в развитии парового двигателя. Далее Папен показал, что сила расширяющегося пара может быть передана по пневматическому трубопроводу из одного места в другое. Переехав в Марбург (Германия), он продемонстрировал (1690) первый двигатель, в котором конденсация пара, создающая вакуум, использовалась для приведения в движение поршня. Он предложил использовать эту машину для метания бомб, подъема воды из шахт и приведения в движение судов с помощью гребных колес; а в 1707 году (ровно за столетие до того, как «Клермонт» Фултона поднялся по реке Гудзон) он использовал свою паровую машину для приведения в движение гребной лодки на реке Фульда в Касселе. 52 Однако это судно потерпело крушение, а немецкие власти, довольные существующим положением вещей и, возможно, опасаясь распространения безработицы, препятствовали развитию механической энергии. 53

Подобное устройство было предложено Томасом Сэвери в 1700 году военно-морскому совету Англии, но было отклонено с предполагаемым комментарием: «Что могут делать заносчивые люди, которые не имеют к нам никакого отношения, чтобы претендовать на то, чтобы придумывать или изобретать вещи для нас?». 54 Сэвери продемонстрировал свое устройство на Темзе, но флот снова отклонил его. В 1698 году Сэвери запатентовал первый паровой двигатель, который использовался для откачки воды из шахт. В 1699 году он получил патент, дающий ему право в течение четырнадцати лет «единолично пользоваться новым изобретением… для подъема воды и приведения ее в движение с помощью силы огня; это будет очень полезно для осушения шахт, снабжения городов водой и для работы всевозможных мельниц». 55 Однако двигатели Сэвери оказались дорогостоящими и опасными: у них были манометрические краны, но не было предохранительных клапанов; они были подвержены взрывам котлов; и хотя они использовались в некоторых шахтах для откачки воды, владельцы шахт вскоре вернулись к использованию лошадей.

На этом этапе истории мы снова встречаемся с Робертом Гуком. Около 1702 года, согласно достоверным свидетельствам современников, он переписывался с дартмутским железоделателем и кузнецом Томасом Ньюкоменом о возможности использования принципа воздушного насоса для получения механической энергии. «Если вы сможете быстро создать вакуум под вашим вторым цилиндром, — писал он, — ваша работа будет сделана». 56 Очевидно, Ньюкомен экспериментировал с паровым двигателем; здесь наука и промышленность заметно соприкоснулись. Гук был настроен скептически, оставил это дело без внимания и снова упустил возможность. Ньюкомен вместе с водопроводчиком Джоном Коули построил (1712) паровую машину с качающейся балкой, поршнем и предохранительным клапаном, которой можно было доверить выполнение тяжелой работы без опасности взрыва и с полностью автоматическим управлением. Ньюкомен продолжал до самой смерти (1729) совершенствовать свой двигатель, но именно с патента Сэвери в 1699 году и двигателя Ньюкомена в 1712 году начинается промышленная революция, которая в последующие два столетия изменит облик и воздух всего мира.

VIII. БИОЛОГИЯ

Замечательная группа исследователей, составившая славу Королевского общества, распространила свои изыскания на науки о жизни. Вездесущий Гук экспериментально продемонстрировал то, что сэр Кенелм Дигби — этот «отъявленный монтировщик», как называл его Ивлин 57-указал на то, что растениям для жизни необходим воздух. Он посеял семена латука в почву под открытым небом и одновременно такие же семена в аналогичную почву в вакуумной камере; первые выросли на полтора дюйма за восемь дней, а вторые — совсем нет. Гук отождествил часть воздуха, расходуемую при горении, с частью, расходуемой при дыхании растений и животных, и описал эту расходуемую часть как азотистую по характеру (1665). Он показал, что животных, которые перестали дышать, можно поддерживать в живом состоянии, нагнетая воздух в их легкие с помощью мехов. Он открыл клеточное строение живых тканей и придумал термин «клетка» для обозначения ее органических составляющих. В его микроскоп члены Общества с восторгом рассматривали клетки пробки, где, по подсчетам Гука, в одном кубическом дюйме содержится 1 200 000 000 клеток. Он изучал гистологию насекомых и растений и приводил их новые рисунки в своей «Микрографии». Гук всегда был на грани того, чтобы встать в один ряд с Галилеем и Ньютоном.

Другой член общества, Джон Рэй, участвовал в придании современной формы науке ботаники. Он был сыном кузнеца, но пробился в Кембридж, стал стипендиатом Тринити-колледжа и был рукоположен в сан англиканского священника. Как и Бойль, он посвятил себя не только науке, но и религии. Из-за того, что он не подписал Акт о единообразии (1662), обязывающий не оказывать сопротивления Карлу II, он отказался от стипендии и вместе со своим учеником Фрэнсисом Уиллуби отправился в путешествие по Европе, чтобы собрать данные для систематического описания животного и растительного царств. Уиллугби взялся за зоологию, но умер, не успев закончить разделы о птицах и рыбах. В 1670 году Рей выпустил Catalogus Plantarum Angliae, который стал основой английской ботаники. С помощью усовершенствованной терминологии и классификации, созданной в 1678 году Иоахимом Юнгиусом, Рей предложил Methodus Plantarum Nova (1682), который разделил все цветковые растения на двудольные и однодольные в зависимости от наличия у них двух семядольных листьев или только одного. Он завершил свою великую задачу в одном из шедевров современной науки — массивной трехтомной «Истории растений» (Historia Generalis Plantarum, 1682–1704), в которой описано 18 625 видов растений. Рей был первым, кто использовал слово «вид» в его биологическом смысле, как группу организмов, произошедших от сходных родителей и способных воспроизводить себе подобных. Это определение, а также более поздняя классификация Линнея (1751) положили начало спорам о происхождении и изменчивости видов. Тем временем Рэй отредактировал рукописи Виллугби по ихтиологии и орнитологии и добавил к ним Synopsis Methodica Animalium Quadrupedum (1693), обеспечив современную зоологию первой действительно научной классификацией животных. 58 Порядок был первым законом Рэя.

Еще в древности ботаники признавали, что некоторые растения можно назвать женскими, потому что они приносят плоды, а другие — мужскими, потому что не приносят, а Теофраст в третьем веке до нашей эры заметил, что женская финиковая пальма приносит плоды только в том случае, если над ней стряхнуть пыль с мужской финиковой пальмы; но эти идеи были почти забыты. В 1682 году Нехемия Грю, член Королевского общества, придал новое очарование цветам, однозначно подтвердив сексуальность растений. Изучая растительные ткани под микроскопом, он отметил поры на верхней поверхности листьев и предположил, что листья являются органами дыхания. Цветы он описал как органы размножения: пестики — женские, тычинки — мужские, пыльца — семенная. Он ошибочно полагал, что все растения — гермафродиты, объединяющие мужские и женские структуры в одном организме. В 1691 году Рудольф Камерариус, профессор ботаники из Тюбингена, определенно доказал сексуальность растений, показав, что они не приносят плодов после удаления пыльников — пыльцесодержащей части тычинок.

В тот же день (7 декабря 1671 года), когда Лондонское королевское общество получило первое сочинение Грю (The Anatomy of Vegetables Begun), оно также получило рукопись от Марчелло Мальпиги из Болоньи. Общество опубликовало ее (1675) под названием Anatomes Plantarum Idea; использование латыни все еще способствовало международному развитию науки. Мальпиги разделил с Грю честь создания гистологии растений, но его основной вклад был сделан в зоологию. В 1676 году Мариотт, проведя химический анализ остатков растений и почвы, в которой они росли, показал, что они поглощают питательные элементы в воде, которую всасывают из земли. Ни Мариотт, ни Грю, ни Мальпиги не признавали способность растений получать питание из воздуха, но открытые процессы питания и размножения были огромным прогрессом по сравнению с туманным объяснением Аристотеля, объяснявшего рост растений экспансивными амбициями «растительной души».

Старое и популярное представление получило в 1668 году первое из нескольких потрясений, когда Франческо Реди из Ареццо опубликовал свои «Esperienze intorno alia generazione degli insetti-experiments», опровергающие абиогенез, или спонтанное порождение живых организмов из неживой материи. До второй половины XVII века почти все верили (Уильям Гарвей был выдающимся исключением), что мельчайшие животные и растения могут зарождаться в грязи или слизи, и особенно в разлагающейся плоти; так, Шекспир говорил о том, что «солнце разводит личинок в мертвых собаках». 59 Реди показал, что личинки не образуются на мясе, защищенном от насекомых, но образуются на открытом мясе. Свой вывод он сформулировал в фразе Omne vivum ex ovo — «Все живое происходит из яйца или семени». Когда были открыты простейшие, аргумент в пользу абиогенеза был возрожден; Спалланцани ответил на него в 1767 году, а Пастер — в 1861-м.

Открытие одноклеточных организмов, которые позже были названы простейшими, стало главным вкладом этой эпохи в зоологию. Антон ван Левенгук был голландцем из Делфта, но через Королевское общество в Лондоне он сообщал о своих научных результатах на протяжении сорока из девяноста одного года своей жизни. Выходец из семьи богатых пивоваров, он мог соглашаться на работу, которая давала ему больше досуга, чем жалованья, и с завораживающей настойчивостью изучал новый мир жизни, открываемый микроскопом. У него было 247 таких приборов, большинство из которых он сделал сам, а в его лаборатории сверкали 419 линз, некоторые из которых, возможно, были выточены Спинозой, родившимся в том же году (1632) и в той же стране, что и он. Петр Великий, будучи в Делфте в 1698 году, сделал, чтобы заглянуть в микроскопы Левенгука. Когда (1675) ученый обратил один из них на изучение дождевой воды, упавшей в горшок за несколько дней до этого, он был поражен, увидев «маленьких животных, показавшихся мне в десять тысяч раз меньше, чем те, которых представлял монс. Сваммердама и названных им водяными блохами или водяными вшами, которых можно увидеть в воде невооруженным глазом»; 60 И далее он описал организм, который мы сегодня называем колокольной анималкой (Vorticella). По-видимому, это было самое раннее описание простейших. В 1683 году Левенгук открыл еще более крошечные организмы — бактерии. Сначала он обнаружил их на своих собственных зубах, «хотя мои зубы, — утверждал он, — обычно очень чистые»; затем он поразил соседей, исследовав их слюну и показав им под микроскопом «множество живых существ» в ней. 61 В 1677 году он обнаружил сперматозоиды в сперме. Он восхищался богатым оснащением природы для размножения: в небольшом количестве человеческой спермы он насчитал тысячу сперматозоидов; по его расчетам, в иле одной тресковой рыбы было 150 миллиардов сперматозоидов — более чем в десять раз больше, чем жителей Земли, если бы вся земля была так же густо заселена, как Нидерланды.

Ян Сваммердам был на пять лет моложе Левенгука, но на сорок три года опередил его в могиле; он был человеком нервов, страстей, болезней и переменчивых целей, который прекратил научную деятельность в тридцать шесть лет и сгорел в сорок три (1680). Он был предназначен для служения, но оставил теологию ради медицины. Получив медицинскую степень, он посвятил себя анатомии. Он увлекся пчелами, особенно их кишечником; дни он проводил за их препарированием, а ночи — за отчетами и иллюстрациями своих открытий. Когда он закончил свой классический трактат о пчелах (1673), он физически сломался; вскоре после этого он оставил науку как слишком мирское занятие и вернулся к религии. Через пятьдесят семь лет после его смерти его рукописи были собраны и опубликованы в виде Biblia Naturae, Библии природы. В ней в удивительно точных деталях описывалась история жизни дюжины типичных насекомых, включая майскую муху и медоносную пчелу, а также микроскопические исследования кальмара, улитки, моллюска и лягушки. Здесь же были описания экспериментов, с помощью которых Сваммердам доказал, что мышцы в тканях, отрезанных от тела животного, можно заставить сокращаться путем стимуляции соединительного нерва. Как и Реди, он отверг абиогенез; он пошел дальше и показал, что вместо того, чтобы разлагающаяся плоть производила мельчайшие организмы, именно они производят разложение в органической материи. За свою короткую карьеру Сваммердам основал современную энтомологию и зарекомендовал себя как один из самых точных наблюдателей в истории науки. Его возвращение из науки в религию олицетворяет колебания современного человека между поиском истины, которая улыбается надежде, и отступлением к надеждам, которые сторонятся истины.

IX. АНАТОМИЯ И ФИЗИОЛОГИЯ

Человеческое тело, подвергнутое воздействию микроскопа, выдало некоторые из своих сокровенных тайн наступающей армии науки. В 1651 году Жан Пеке из Парижа проследил ход молочных сосудов, в 1653 году Улоф Рудбек из Упсалы открыл, а Томас Бартолин из Копенгагена описал лимфатическую систему, а в 1664 году Сваммердам обнаружил лимфатические клапаны. В том же году его друг Регнир де Грааф продемонстрировал работу поджелудочной железы и желчного пузыря. В 1661 году Николаус Стено, еще один его друг, открыл проток (до сих пор носящий его имя) околоушной железы, а годом позже — лакримальные протоки глаза. Грааф особенно тщательно изучал анатомию яичек и яичников; в 1672 году он впервые описал те яйцеводные мешочки, которые Халлер в его честь назвал граафовскими фолликулами. Бартолин оставил свою карту двух овальных тел, примыкающих к влагалищу, а Уильям Коупер (врач, а не поэт) обнаружил (1702) и дал свое имя железам, выделяющимся в уретру. Франциск Сильвиус (любимый учитель Граафа, Сваммердама, Стено и Уиллиса в Лейдене) оставил свою подпись на расщелине мозга (1663). Томас Уиллис, основатель Королевского общества, опубликовал в 1664 году «Анатомию головного мозга», которая стала наиболее полным описанием нервной системы; его имя до сих пор носит «круг Уиллиса» — шестиугольная сеть артерий у основания мозга.

Выдающимся анатомом эпохи был Марчелло Мальпиги. Он родился под Болоньей в 1628 году и получил там степень по медицине; после нескольких профессорских лет в Пизе и Мессине он вернулся в Болонью и в течение двадцати пяти лет преподавал медицину в университете. После работы над микроскопической анатомией растений он обратил свой взор на шелкопряда и записал свои выводы в классической монографии. В ходе этого исследования он едва не потерял зрение; тем не менее, «при проведении этих исследований, — писал он, — перед моими глазами открылось столько чудес природы, что я испытал внутреннее удовольствие, которое не в силах описать мое перо». 62 Должно быть, он чувствовал себя так же, как Китс, впервые заглянувший в «Гомера» Чепмена, когда (1661) увидел в легких лягушки, как кровь переходит из артерий в вены по сосудам столь тонким, что он назвал их «капиллярами»; он обнаружил сеть таких «маленьких волосков» везде, где артериальная кровь превращается в венозную; теперь, впервые, система кровообращения была продемонстрирована в ее течении.

Это лишь часть, хотя и самая важная, вклада Мальпиги в анатомию. Он первым доказал, что сосочки языка являются органами вкуса; первым выделил красные тельца в крови (но принял их за глобулы жира); первым дал точный отчет о нервной и кровеносной системах эмбриона; первым описал гистологию коры и спинного мозга; первым сделал возможной практическую теорию дыхания, точно описав везикулярную структуру легких. Справедливо его имя рассеяно по нашей плоти в «мальпигиевых пучках», или петлях капилляров, в почках, в «мальпигиевых тельцах» селезенки, в «мальпигиевом слое» кожи. Многие из его открытий и интерпретаций были оспорены современниками; он энергично защищался и выигрывал свои битвы ценой нервов. Как бы ставя эти вопросы перед верховным судом науки своей эпохи, он отправил в Лондонское королевское общество отчет о своих трудах, открытиях и спорах; общество опубликовало его как автобиографию. В 1691 году он был назначен личным врачом папы Иннокентия XII, но умер в 1694 году от апоплексического удара. Его открытие капилляров является одной из вех в истории анатомии; его работы в целом основали науку гистологию.

По мере развития анатомических исследований было обнаружено столько сходств между органами человека и животных, что некоторые студенты вплотную подошли к теории эволюции. Эдвард Тайсон (чье имя носит сальная железа крайней плоти) опубликовал в 1699 году книгу «Orang-Outang, she Homo Sylvestris», в которой описал орангутанга как «человека леса»; он сравнил анатомию человека с анатомией обезьяны, а шимпанзе считал промежуточным между ними. Только страх перед теологическим землетрясением не позволил биологии опередить Дарвина в XVII веке.

От анатомии и строения исследователи перешли к физиологии и функциям. Примерно до 1660 года дыхание трактовалось как процесс охлаждения, теперь же экспериментаторы уподобили его горению. Гук доказал, что суть дыхания заключается в воздействии венозной крови на свежий воздух в легких. Ричард Лоуэр, также член Королевского общества, показал (1669), что венозная кровь может быть изменена на артериальную с помощью аэрации и что артериальная кровь становится венозной, если ее постоянно держать вдали от контакта с воздухом. Он предположил, что главным агентом аэрации является «азотистый дух», содержащийся в атмосфере. Следуя этим предположениям, друг Лоуэра Джон Мэйоу назвал этот активный фактор «азотно-аэрационными частицами». В процессе дыхания, по его мнению, азотистые частицы всасываются из воздуха в кровь; поэтому выдыхаемый воздух легче по весу и меньше по объему, чем тот же вдыхаемый. Тепло у животных возникает из-за соединения азотистых частиц с горючими элементами в крови; увеличение тепла после физических упражнений происходит из-за дополнительного поступления азотистых частиц в организм в результате усиленного дыхания. Эти азотистые частицы, считает Майоу, играют ведущую роль в жизни животных и растений.

Интерпретация жизненных процессов привела к одному из самых неистребимых споров в истории современной науки. По мере того как физиология все больше и больше углублялась в анатомию человека, одна за другой функции организма, казалось, поддавались механической интерпретации с точки зрения физики и химии. Дыхание представлялось комбинацией расширения, аэрации и сжатия; функции слюны, желчи и панкреатического сока были явно химическими; а Джан Альфонсо Борелли, по-видимому, довел до конца (1679) механический анализ мышечного действия. Стено, ревностный католик, принял механический взгляд на физиологические процессы и отверг как «пустые слова, ничего не значащие» такие туманные фразы, как «животные духи» Галена. Концепция Декарта о теле как о машине теперь казалась полностью оправданной.

Тем не менее большинство ученых считали, что эти телесные механизмы — всего лишь инструменты некоего жизненного принципа, не поддающегося физико-химическому анализу. Фрэнсис Глиссон, основатель Королевского общества, приписывал всему живому веществу характерную «раздражительность» — восприимчивость к стимуляции, — которая, по его мнению, отсутствовала у неживой материи. Как Ньютон, сведя космос к механизму, приписал первоначальный импульс мировой машины Богу, так и Борелли, дав механическое объяснение мышечным процессам, предположил в человеческом теле душу, от которой берут свое начало все движения животных63. 63 Клод Перро, архитектор и врач, предположил (1680), что физиологические действия, которые сейчас кажутся механическими, раньше были добровольными, управляемыми душой, но стали механическими благодаря частому повторению, подобно формированию привычек; возможно, даже сердце когда-то управлялось волей. 64 Георг Шталь утверждал (1702), что химические изменения в живых тканях отличаются от тех, что наблюдаются в лабораториях, поскольку у живых животных, по его мнению, химические изменения управляются anima sensitiva, которая пронизывает все части тела. Душа, говорил Шталь, управляет каждой физиологической функцией, даже пищеварением и дыханием; она строит каждый орган, да и все тело, как инструмент желания. 65 Болезни, по его мнению, — это процессы, в ходе которых душа стремится устранить то, что мешает ее деятельности; он предвосхитил «психосоматическую» теорию двадцатого века, утверждая, что нарушения в «чувствительной душе» могут вызывать телесные недуги. 66

В той или иной форме виталистические концепции занимали господствующее положение в науке вплоть до второй половины XIX века. На какое-то время они уступили растущему престижу механической физики; и были возрождены, с очарованием литературы, в «Творческой эволюции» Бергсона (1906). Дискуссия будет продолжаться до тех пор, пока часть не поймет целое.

X. МЕДИЦИНА

Самым сильным стимулом для развития биологических наук стали потребности медицины. До Рэя ботаника была подручной аптеки. Здоровье было summum bonum, и мужчины, женщины и дети искали его с помощью молитв, звезд, королей, жаб и науки. Один врач, прежде чем выписать рецепт, «отправлялся в свою каморку, чтобы помолиться», — рассказывает Обри, 67 Так что в конце концов «его колени стали шершавыми» от прорицаний. Астрология по-прежнему принимала участие в медицине; ординарный хирург Людовика XIV советовал пускать королю кровь только в первую и последнюю четверти луны, «потому что в это время гуморы отходят к центру тела». 68 Дефо считал, что деньги, потраченные на шарлатанов, могли бы покрыть государственный долг. 69 Фламстид, королевский астроном, преодолевал многие мили, чтобы его спину погладил знаменитый шарлатан Валентин Грейкейкс, который предлагал так просто вылечить золотуху. Возможно, Флэмстид был в числе 100 000 человек, которых Карл II приласкал от золотухи — «королевского зла». За один 1682 год покладистый правитель прикоснулся к 8500 страдальцам; в 1684 году толпа желающих попасть к нему была так велика, что шестеро больных были затоптаны насмерть. Вильгельм III отказался продолжать спектакль. «Это глупое суеверие», — воскликнул он, когда толпа осадила его дворец. «Дайте беднягам немного денег и отправьте их прочь». В другой раз, когда его умоляли возложить руку на больного, он уступил, но сказал: «Дай Бог вам здоровья и больше разума». Люди осудили его как неверного. 70

Недостатки личной гигиены и общественной санитарии сотрудничали с живучей изобретательностью болезни. Проституция распространяла сифилис в городах и лагерях. Особенно распространена она была среди актеров и актрис, как мы узнаем из тонкой истории в «Мадам де Севинье» об «одном игроке, который, решив жениться, хотя и страдал от опасного заболевания, один из его компаньонов сказал ему: «Боже! Неужели ты не можешь подождать, пока не вылечишься? Ты погубишь всех нас». 71 Французский генерал Вандом появился при дворе без носа, принеся его в жертву спирохетам. 72 Рак был на подходе; мадам де Моттевиль описывает рак груди. 73 Желтая лихорадка была впервые описана в 1694 году. Особенно широко оспа была распространена в Англии; лекарство от нее еще не было известно; от нее умерла королева Мария и сын Мальборо. Эпидемии, особенно малярии, охватывали целые страны; в 1657 году, по словам Томаса Уиллиса, почти вся Англия представляла собой больницу, где лечили малярийную лихорадку. 74 Чума опустошила Лондон в 1665 году, убила 100 000 человек в Вене в 1679 году и 83 000 в Праге в 1681 году. 75 Профессиональные заболевания росли вместе с развитием промышленности: Бернардино Рамаццини, профессор медицины в Падуе, в 1700 году выпустил классический трактат «De morbis arttficum» о вреде химикатов, содержащихся в красках, для маляров — сурьмы, для каменщиков и шахтеров — туберкулеза, для гончаров — головокружения, для печатников — глазных болезней, для врачей — ртути, которую они применяли.

В условиях невежества и нищеты медицинская наука медленно развивалась. Жажда денег мешала профессии; некоторые врачи, успешно излечившие больных, отказывались сообщать другим врачам о методах лечения, которые они использовали. 76 Члены Королевского общества, занимавшиеся медициной, поднялись над этой жадностью и ревностно делились своими открытиями с коллегами. Теперь существовали хорошие медицинские школы, такие как в Лейдене, Болонье и Монпелье; для легальной медицинской практики в Западной Европе требовалась степень, полученная в признанном учебном заведении. Преподаватели этого искусства продолжали делить его на две школы лечения. Борелли отстаивал «ятрофизическую» терапию, предлагая рассматривать болезни как нарушения в механизме организма. Сильвиус, развивая аргументы Парацельса и Гельмонта, отстаивал «ятрохимический» метод использования лекарств для борьбы с нарушениями в «гуморах» организма; большинство из них, по его мнению, связано с повышенной кислотностью. Более плодотворными, чем эти общие теории, были открытия в области причин конкретных заболеваний; так, Сильвиус впервые описал бугорки в легких и связал эти болезненные образования с чахоткой.

Одним из самых фундаментальных открытий этой эпохи стала работа замечательного иезуита Афанасия Кирхера из Фульды, математика, физика, востоковеда, музыканта и врача, который, по-видимому, первым использовал микроскоп для исследования болезней. 77 С его помощью он обнаружил, что в крови жертв чумы содержится множество «червей», невидимых невооруженным глазом. Подобные животные особи он видел в гниющей материи и приписывал гниение и многие болезни их деятельности. О своих выводах он сообщил в книге Scrutinium pestis (Рим, 1658), где впервые в явном виде изложил то, что Фракасторо лишь предположил в 1546 году, — доктрину, согласно которой передача вредоносных организмов от одного человека или животного к другому является причиной инфекционного заболевания. 78

Медицина отставала от медицинских исследований, поскольку те, кто преуспел в исследованиях, как правило, составляли отдельный класс, отличный от тех, кто занимался практикой, и их общение было несовершенным. Некоторые средневековые лекарства все еще назначались. Обри рассказывает о несвоевременном успехе: «Одна женщина… пыталась отравить своего мужа (страдавшего водянкой), сварив жабу в его похлебке; это его вылечило, и это послужило поводом для открытия лекарства». 79 Во второй половине XVII века в фармакопею вошли некоторые новые лекарства: ипекакуана, каскара, перечная мята… Голландские врачи, отдавая предпочтение голландской торговле, прописывали чай почти как панацею. 80

Два голландца были величайшими учителями медицины той эпохи: Сильвиус и Бурхааве, оба из Лейдена. Герман Бурхааве преподавал химию, физику и ботанику; к нему приезжали ученики со всей Северной Европы; он повысил статус клинической медицины, беря своих зрелых учеников с собой в ежедневный обход больничных коек, обучая их непосредственному наблюдению и специфическому лечению каждого отдельного случая. Его труды были переведены на все основные европейские языки, даже на турецкий; его репутация достигла самого Китая.

В Англии лучшим представителем клинической медицины стал Томас Сайденхем. После двух стажировок в Оксфорде, разделенных сроками службы в армии, он обосновался в Лондоне в качестве врача общей практики. Имея мало теории и много опыта, он пришел к своей философии болезни, которую он определил как «усилие природы, стремящейся всеми силами восстановить здоровье пациента путем устранения болезнетворной материи». 81 Он различал «основные» симптомы, вызванные чужеродным веществом, и «случайные», вызванные сопротивлением организма этому веществу; таким образом, лихорадка — это не болезнь, а приспособление организма к самозащите. Задача врача — помочь этому процессу защиты. Поэтому Сиденхем восхвалял Гиппократа как «отца медицины».

От искусства требовалось не больше, чем помогать природе, когда она томилась, и сдерживать ее, когда ее усилия были слишком бурными…. Ибо этот проницательный наблюдатель обнаружил, что природа сама прекращает болезнь и излечивает ее с помощью нескольких простых лекарств, а иногда и вовсе без всяких лекарств». 82

Отличие Сиденхема заключалось в том, что он признавал, что каждое серьезное заболевание имеет множество разновидностей; он изучал каждый случай с его клинической картиной, чтобы диагностировать особую форму заболевания; и подбирал лечение в соответствии с конкретными отличиями недуга. Так он отделил скарлатину от кори и дал ей современное название. В своей профессии он был известен как «английский Гиппократ», поскольку подчинял теорию наблюдениям, общие идеи — конкретным случаям, а лекарства — естественным средствам лечения. Его Processus Integri на протяжении столетия оставался руководством по терапии для английских врачей.

Хирургия продолжала бороться за признание в качестве авторитетной науки. Ее лучшие представители сталкивались с враждебностью медиков и завистью цирюльников, которые все еще выполняли некоторые мелкие операции, в том числе стоматологические. Ги Патен, декан медицинского факультета Парижского университета, не мог простить хирургам, что они перенимают одежду и манеры медицинской профессии, и осуждал всех хирургов как «расу злобных, экстравагантных кокошников, которые носят усы и размахивают бритвами». 83 Но в 1686 году хирург Феликс успешно прооперировал свищ Людовика XIV; король был так доволен, что подарил Феликсу пятнадцать тысяч луидоров, загородное поместье и дворянский патент. Это возвышение повысило социальный статус хирургов во Франции. В 1699 году хирургия была признана свободным искусством, а ее представители стали занимать высокое положение во французском обществе. Вольтер назвал хирургию «самым полезным из всех искусств» и «тем, в котором французы превзошли все другие народы мира». 84

Однако в эту эпоху у английской хирургии было как минимум два достижения: в 1662 году Дж. Д. Мейджор сделал первую успешную внутривенную инъекцию человеку, а в 1665–67 годах Ричарду Лоуэру удалось перелить кровь от одного животного в вену другого; последнее событие Пепис отметил в своем дневнике. 85 Из этих частных сплетен мы узнаем, что операции обычно проводились с использованием лишь слабых анестетиков или вообще без них: когда Пэписа оперировали по поводу камня в мочевом пузыре, ему не давали ни хлороформа, ни антисептиков, а только «успокаивающий сквозняк». 86

Сатира на врача продолжалась, как и в каждом поколении. Люди возмущались его гонорарами, его помпезным одеянием в халат, парик и коническую шляпу, его велеречивыми речами и его порой смертельными ошибками. Бойл говорил, что многие люди боялись врача больше, чем болезни. 87 Карикатуры Мольера на представителей этой великой профессии по большей части были добродушной шуткой человека, который, тем не менее, заботился о том, чтобы поддерживать дружеские отношения со своим врачом. После того как все дротики были брошены, оставалось только констатировать, что в XVII веке медицинская наука достигла значительного прогресса благодаря сотне открытий в анатомии, физиологии и химии, что международный обмен медицинскими знаниями расширялся, что известные преподаватели отправляли способных учеников во все уголки Западной Европы, что хирургия совершенствовала свои методы и статус, что специалисты развивали более глубокие знания и мастерство, и что принималось все больше мер для укрепления здоровья населения. Муниципальные власти принимали законы о санитарии. В 1656 году, когда в Риме появилась чума, монсеньор Гастальди, папский комиссар здравоохранения, ввел обязательную очистку улиц и канализации, регулярную проверку акведуков, предоставление общественных средств для дезинфекции одежды и требование медицинских справок от всех лиц, въезжающих в город. 88 По мере роста благосостояния люди строили более прочные дома, которые могли держать крыс на почтительном расстоянии и тем самым уменьшить распространение чумы. Улучшенные запасы воды — первая необходимость цивилизации — позволяли сделать тело человека чистым. Для все большего числа людей становилось физически возможным быть цивилизованными.

XI. РЕЗУЛЬТАТЫ

В целом семнадцатое столетие стало одним из пиковых периодов в истории науки. Посмотрите на него во всей его широте: от Бэкона, призывавшего людей трудиться ради прогресса образования, и Декарта, соединившего алгебру с геометрией; через совершенствование телескопов, микроскопов, барометров, термометров, воздушных насосов и математики; через планетарные законы Кеплера, разбухающий небосвод Галилея, карты крови Гарвея, упрямые полушария Герике, скептическую химию Бойля, многогранную физику Гюйгенса, полиморфные эксперименты Гука и косметологические предсказания Галлея, завершившиеся нотационным исчислением Лейбница и космическим синтезом Ньютона: какое предыдущее столетие могло сравниться с ними? Современный разум, по словам Альфреда Норта Уайтхеда, «живет за счет накопленного капитала идей, предоставленного ему гением семнадцатого века» в науке, литературе и философии. 89

Влияние науки распространялось все шире. Она затронула промышленность, предоставив физику и химию для новых технологических разработок. В образовании она заставила уменьшить акцент на гуманитарных науках — литературе, истории и философии; ведь развитие промышленности, торговли и мореплавания требовало практических знаний и ума. Литература сама почувствовала новое влияние: стремление ученого к порядку, точности и ясности предполагало аналогичные достоинства в поэзии и прозе и вполне соответствовало классическому стилю, примером которого служили Мольер, Буало и Расин, Аддисон, Свифт и Поуп. Королевское общество, по словам его историка, требовало от своих членов «близкой, голой, естественной манеры говорить… приближая все вещи к математической ясности, насколько это возможно». 90

Триумфы математики и физики, давшие период кометам и законы звездам, отразились на философии и религии. Декарт и Спиноза приняли геометрию как идеал философии и изложения. Казалось, отныне нет нужды утверждать, что во Вселенной есть что-то, кроме материи и движения. Декарт рассматривал весь мир, за исключением человеческого и божественного разума, как машину; Гоббс оспаривал это исключение и сформулировал материализм, в котором даже религия была бы инструментом государства для манипулирования человеческими машинами. Новая физика, химия и астрономия, казалось, показывали вселенную, действующую по неизменным законам; этот космос не допускал чудес, поэтому не отвечал на молитвы, поэтому не нуждался в Боге. Возможно, его можно было бы сохранить, чтобы дать толчок мировой машине на начальном этапе; но после этого он мог бы уйти на покой и стать эпикурейско-лукрецианским божеством, безразличным к миру и людям. Говорят, Галлей уверял друга Беркли, что «доктрины христианства» теперь «немыслимы». 91 Бойль, однако, видел в откровениях науки дополнительные доказательства существования Бога. «Мир, — писал он, — ведет себя так, как если бы по всей Вселенной было рассеяно разумное существо»; и, вспомнив Паскаля, он добавил: «Душа человека [является] более благородным и ценным существом, чем весь телесный мир». 92 Умирая, Бойль оставил фонд для финансирования лекций, которые должны были продемонстрировать истинность христианства против «отъявленных неверных, то есть атеистов, теистов, язычников, иудеев и магометан», при этом он добавил условие, что в лекциях не должны упоминаться разногласия между христианами. 93

Многие ученые согласились с Бойлем, а многие верующие христиане присоединились к восхвалению науки. «За последние сто лет, — сказал Драйден в конце века, — нам открылась почти новая природа — было обнаружено больше ошибок, проведено больше полезных экспериментов, открыто больше благородных тайн в оптике, медицине, анатомии и астрономии, чем за все эти благочестивые и доверчивые века от Аристотеля до нас». 94 Это было дикое, но значительное преувеличение, свидетельствующее об убежденности «современных» в том, что они выиграли книжную битву с «древними». В любом случае люди не могли не видеть, что науки увеличивают человеческие знания, в то время как религии ссорятся, а государственные деятели воюют. Наука теперь заняла почетное место среди человеческих предприятий; более того, к концу этой эпохи ее уже называли предвестником Утопии и спасителем человечества. «Применение науки к природе, — говорил Фонтенель в 1702 году, — будет постоянно расширяться и увеличиваться, и мы будем переходить от одного чуда к другому. Настанет день, когда человек сможет летать, приспособив крылья, чтобы держаться в воздухе; искусство будет расти… пока в один прекрасный день мы не сможем долететь до Луны». 95 Прогрессировало все, кроме человека.

ГЛАВА XIX. Исаак Ньютон 1642–1727

I. МАТЕМАТИК

Он родился на маленькой ферме в Вулстхорпе, в графстве Линкольн, 25 декабря 1642 года (по старому стилю) — в год, когда умер Галилей; культурное, как и экономическое, руководство переходило с юга на север. При рождении он был настолько мал, что (по словам матери) его можно было уместить в квартовую кружку, и настолько слаб, что никто не думал, что он проживет больше нескольких дней. 1 Поскольку его отец умер несколькими месяцами ранее, мальчика воспитывали мать и дядя.

В двенадцать лет его отдали в государственную школу в Грэнтэме. Там он учился плохо: его называли «праздным» и «невнимательным», он пренебрегал предписанными занятиями по тем предметам, которые его привлекали, и много времени уделял механическим штуковинам вроде солнечных часов, водяных колес и самодельных часов. После двух лет обучения в Грэнтэме его забрали из школы, чтобы помогать матери на ферме, но и там он пренебрегал своими обязанностями, читая книги и решая математические задачи. Другой дядя, заметив его способности, отправил его обратно в школу и организовал поступление Ньютона в Тринити-колледж в Кембридже (1661) в качестве субсизара — студента, который зарабатывал на свои расходы различными услугами. Через четыре года он получил степень и вскоре был избран стипендиатом колледжа. Он занимался в основном математикой, оптикой, астрономией и астрологией; к последней он сохранял интерес до конца жизни.

В 1669 году его учитель математики, Исаак Барроу, ушел в отставку; по рекомендации Барроу как «непревзойденного гения», Ньютон был назначен его преемником; он занимал эту кафедру в Тринити в течение тридцати четырех лет. Он не был успешным преподавателем. «Так мало людей приходило послушать его, — вспоминал его секретарь, — и еще меньше тех, кто его понимал, что часто он, за неимением слушателей, читал стенам». 2 В некоторых случаях у него вообще не было слушателей, и он уныло возвращался в свою комнату. Там он построил лабораторию — единственную на тот момент в Кембридже. Он провел множество экспериментов, в основном в области алхимии, «превращение металлов было его главной задачей»; 3 но его также интересовали «эликсир жизни» и «философский камень». 4 Он продолжал заниматься алхимией с 1661 по 1692 год и даже во время написания «Principia»; 5 он оставил неопубликованные рукописи по алхимии общим объемом 100 000 слов или более, «полностью лишенные ценности». 6 Бойль и другие члены Королевского общества были лихорадочно заняты теми же поисками изготовления золота. Цель Ньютона не была явно коммерческой; он никогда не проявлял стремления к материальной выгоде; вероятно, он искал некий закон или процесс, с помощью которого элементы можно было бы интерпретировать как взаимозаменяемые вариации одного основного вещества. Мы не можем быть уверены, что он ошибался.

За пределами его комнаты в Кембридже был небольшой сад; там он совершал короткие прогулки, вскоре прерываемые какой-нибудь идеей, которую он спешил записать на своем столе. Он мало сидел, а скорее ходил по своей комнате так много, что (по словам его секретаря) «можно было бы подумать, что он… принадлежит к аристотелевской секте» перипатетиков. 7 Он ел скупо, часто пропускал прием пищи, забывал, что пропустил его, и жалел время, которое ему приходилось уделять еде и сну. «Он редко ходил ужинать в зал; и то, если не был [в сознании], ходил очень небрежно, со спущенными на пятках туфлями, развязанными чулками… и едва причесанной головой». 8 О его рассеянности рассказывали и придумывали множество историй. Нас уверяют, что, пробудившись ото сна, он мог часами сидеть на кровати, не раздеваясь, погруженный в размышления. 9 Когда к нему приходили гости, он иногда исчезал в другой комнате, записывал мысли и совершенно забывал о своей компании. 10

В течение этих тридцати пяти лет в Кембридже он был монахом науки. Он разработал «правила философствования» — то есть научного метода и исследования. Он отверг правила, которые Декарт в своем «Discours» установил в качестве априорных принципов, из которых все основные истины должны были быть получены путем дедукции. Когда Ньютон сказал: «Non fingo hypotheses» — я не изобретаю гипотез 11-он имел в виду, что не предлагает никаких теорий, выходящих за рамки наблюдения за явлениями; так, он не рискнул бы предположить природу тяготения, а лишь описал бы его поведение и сформулировал его законы. Он не делал вид, что избегает гипотез как подсказки для экспериментов; напротив, его лаборатория была посвящена проверке тысячи идей и возможностей, а его записи пестрели гипотезами, которые были опробованы и отвергнуты. Он также не отрицал дедукцию; он лишь настаивал на том, что она должна начинаться с фактов и приводить к принципам. Его метод заключался в том, чтобы придумать возможные решения проблемы, проработать их математические следствия и проверить их с помощью вычислений и экспериментов. «Все бремя [натурфилософии], - писал он, — похоже, состоит в следующем: из явлений движения исследовать силы природы, а затем из этих сил продемонстрировать другие явления». 12 Он был соединением математики и воображения, и никто не сможет понять его, если не обладает ни тем, ни другим.

Тем не менее мы продолжаем. Его слава имеет два направления — исчисление и гравитация. Он начал свою работу над исчислением в 1665 году с нахождения тангенса и радиуса кривизны в любой точке кривой. Он назвал свой метод не исчислением, а «флюксиями», и дал этому термину объяснение, которое мы не можем улучшить:

Линии описываются и таким образом порождаются не соединением частей, а непрерывным движением точек; суперфиции [плоскости] — движением линий; твердые тела — движением суперфиций; углы — вращением сторон; отрезки времени — непрерывным потоком; и так в других величинах… Поэтому, считая, что величины, которые увеличиваются в равное время и, увеличиваясь, порождаются, становятся больше или меньше в зависимости от большей или меньшей скорости, с которой они увеличиваются или порождаются, я искал способ определения величин по скоростям движений или приращений, с которыми они порождаются; и назвав эти скорости движений или приращений флюксиями, а порожденные величины флюентами, я постепенно пришел к методу флюксий. в 1665 и 1666 годах. 13

Ньютон описал свой метод в письме к Барроу в 1669 году и сослался на него в письме к Джону Коллинзу в 1672 году. Вероятно, он использовал этот метод при получении некоторых результатов в «Принципах» (1687), но его изложение там (вероятно, для удобства читателей) следовало принятым геометрическим формулам. В 1693 году он опубликовал в «Алгебре» Уоллиса изложение своей процедуры флюксий — но не под своим именем. Только в 1704 году, в приложении к «Оптике», он опубликовал только что процитированный рассказ. Ньютону было свойственно задерживать публикацию своих теорий; возможно, он хотел сначала разрешить возникающие при этом трудности. Так, он ждал до 1676 года, чтобы объявить свою биномиальную теорему,* хотя, вероятно, сформулировал ее еще в 1665 году.

Эти отсрочки втянули математиков Европы в позорный спор, который на целое поколение нарушил международную науку. Ведь между сообщением Ньютоном своих «флюксий» друзьям в 1669 году и публикацией нового метода в 1704 году Лейбниц разработал конкурирующую систему в Майнце и Париже. В 1671 году он направил в Академию наук работу, содержащую зародыш дифференциального исчисления. 14 Во время визита в Лондон в январе — марте 1673 года Лейбниц познакомился с Ольденбургом; он уже переписывался с ним и Бойлем; друзья Ньютона позже считали — историки теперь сомневаются. 15-что Лейбниц во время этой поездки получил некоторое представление о флюксиях Ньютона. В июне 1676 года по просьбе Ольденбурга и Коллинза Ньютон написал письмо для передачи Лейбницу, в котором объяснил свой метод анализа. В августе Лейбниц ответил Ольденбургу, включив в письмо несколько примеров из собственной работы по исчислению; а в июне 1677 года в очередном письме на Ольденбургу он описал свою форму дифференциального исчисления и свою систему обозначений, которая отличалась от ньютоновской. В «Acta Eruditorum» за октябрь 1684 года он снова излагает дифференциальное исчисление, а в 1686 году публикует свою систему интегрального исчисления. В первом издании Principia (1687) Ньютон, по-видимому, принял независимое открытие Лейбницем исчисления:

В письмах, которые были между мной и превосходнейшим геометром Г. В. Лейбницем десять лет назад, когда я сообщал, что мне известен метод определения максимумов и минимумов, проведения касательных и т. п…. этот выдающийся человек написал в ответ, что ему тоже попался метод того же рода, и сообщил свой метод, который почти не отличается от моего, за исключением… формы слов и символов. 16

Это джентльменское признание должно было предотвратить споры. Но в 1699 году один швейцарский математик в своем сообщении Королевскому обществу предположил, что Лейбниц позаимствовал свое исчисление у Ньютона. В 1705 году Лейбниц в анонимной рецензии на «Оптику» Ньютона намекнул, что флюксии Ньютона были адаптацией лейбницевского исчисления. В 1712 году Королевское общество назначило комитет для изучения соответствующих документов. До конца года общество опубликовало отчет «Commercium Epistolicum», в котором утверждался приоритет Ньютона, но оставался открытым вопрос об оригинальности Лейбница. В письме от 9 апреля 1716 года итальянскому священнику в Лондоне Лейбниц протестовал против того, что схолия Ньютона решила этот вопрос. Лейбниц умер 14 ноября 1716 года. Вскоре после этого Ньютон отрицал, что схолия «позволила ему [Лейбницу] изобрести дифференциальное исчисление независимо от моего собственного». В третьем издании Principia (1726) схолия была опущена. 17 Этот спор вряд ли был достоин философов, поскольку любой из претендентов мог склониться к приоритету Ферма.

II. ФИЗИКА

Математика, какой бы замечательной она ни была, была лишь инструментом для вычисления величин; она не претендовала на то, чтобы понять или описать реальность. Когда Ньютон переключился с инструмента на конечный поиск, он в первую очередь обратился к тайне света. Его первые лекции в Кембридже были посвящены свету, цвету и зрению; характерно, что он опубликовал свои «Оптики» лишь тридцать пять лет спустя, в 1704 году. У него не было зуда печатать.

В 1666 году он купил призму на ярмарке в Стоурбридже и начал оптические эксперименты. Начиная с 1668 года он изготовил ряд телескопов. Надеясь избежать некоторых недостатков, сохраняющихся в преломляющем телескопе, он своими руками изготовил отражающий телескоп по теоремам, изложенным Мерсенном (1639) и Джеймсом Грегори (1662), и представил его Королевскому обществу по его просьбе в 1671 году. 11 января 1672 года он был избран в члены Общества.

Еще до создания телескопов он сделал (1666) одно из своих основных открытий: белый свет, или солнечный свет, не является простым или однородным, а представляет собой соединение красного, оранжевого, желтого, зеленого, синего, индиго и фиолетового цветов. Пропустив небольшой луч солнечного света через прозрачную призму, он обнаружил, что, казалось бы, одноцветный свет разделился на все эти цвета радуги; что каждый составляющий цвет выходит из призмы под своим определенным углом или степенью преломления; и что цвета располагаются в ряд полос, образуя непрерывный спектр, с красным на одном конце и фиолетовым на другом. Позднее исследователи показали, что различные вещества при горении дают различные спектры; сравнивая эти спектры с тем, который дает та или иная звезда, можно было в некоторой степени проанализировать ее химические составляющие. Еще более тонкие наблюдения за спектром звезды указывали на приблизительную скорость ее движения к Земле или от нее; из этих расчетов теоретически выводилось расстояние до звезды. Открытие Ньютоном состава света и его преломления в спектре имело, таким образом, почти космические последствия для астрономии.

Едва ли предвидя эти результаты, но чувствуя (как он писал Ольденбургу), что он сделал «самое странное, если не самое значительное открытие, которое до сих пор было сделано в действиях природы». 18 В начале 1672 года Ньютон направил в Королевское общество доклад под названием «Новая теория о свете и цветах». Она была зачитана членам общества 8 февраля и вызвала полемику, которая перекинулась через Ла-Манш на континент. Гук описал в своей «Микрографии» (1664) эксперимент, аналогичный ньютоновскому с призмой; он не вывел из него успешной теории цвета, но почувствовал себя оскорбленным тем, что Ньютон проигнорировал его приоритет, и присоединился к другим членам Общества, критикуя выводы Ньютона. Спор затянулся на три года. «Меня так преследуют, — писал исхудавший Ньютон, — дискуссии, вызванные моей теорией света, что я виню свое собственное безрассудство в том, что расстался с таким существенным благом, как спокойствие, чтобы бежать за тенью». 19 На какое-то время он был склонен «решительно распрощаться с философией навеки, за исключением того, что я делаю для собственного удовлетворения». 20

Еще один спорный момент с Гуком касался среды, через которую передается свет. Гук принял теорию Гюйгенса о том, что свет распространяется по волнам «эфира». Ньютон утверждал, что такая теория не может объяснить, почему свет движется по прямым линиям. Вместо этого он предложил «корпускулярную теорию»: свет возникает в результате испускания светящимся телом бесчисленного множества мельчайших частиц, движущихся по прямым линиям в пустом пространстве со скоростью 190 000 миль в секунду. Он отверг эфир как среду для света, но позже принял его как среду для гравитационной силы.*

Ньютон собрал свои рассуждения о свете в «Оптике» 1704 года. Важно, что она была написана на английском языке (Principia была на латыни) и адресована «читателям, обладающим быстрым умом и пониманием, но еще не сведущим в «Оптике»». В конце книги он перечислил тридцать один вопрос для дальнейшего рассмотрения. Вопрос I пророчески гласил: «Не действуют ли тела на свет на расстоянии и не изгибают ли они своим действием его лучи, и не является ли это действие наиболее сильным на наименьшем расстоянии?»† И вопрос XXX: «Почему природа не может менять тела на свет, а свет на тела?»

III. ГЕНЕАЛОГИЯ ГРАВИТАЦИИ

1666 год стал для Ньютона судьбоносным. В нем началась его работа в области оптики; но также, вспоминал он позднее, в мае «я начал изучать обратный метод флюксий; и в том же году я начал думать о гравитации, распространяющейся на орбиту Луны… сравнив таким образом силу, необходимую для удержания Луны на ее орбите, с силой тяжести на поверхности Земли, и обнаружил, что они довольно близко отвечают друг другу». В те годы я был в расцвете лет». 21

В 1666 году чума добралась до Кембриджа, и ради безопасности Ньютон вернулся в родной Вулстхорп. В этот момент мы натыкаемся на интересную историю. Писал Вольтер в своей «Философии Ньютона» (1738):

Однажды, в 1666 году, Ньютон, уединившийся в деревне, увидев, как с дерева упал какой-то плод, как мне рассказывала его племянница, мадам Кондуит, погрузился в глубокое размышление о причине, которая влечет все тела по линии, которая, если ее продлить, пройдет почти через центр Земли. 22

Это самое старое из известных упоминаний истории о яблоке. Она не встречается ни у ранних биографов Ньютона, ни в его собственном рассказе о том, как он пришел к идее всеобщего тяготения; сейчас ее принято считать легендой. Более вероятна другая история из Вольтера: когда незнакомец спросил Ньютона, как он открыл законы тяготения, тот ответил: «Беспрестанно думая о них». 23 Совершенно очевидно, что к 1666 году Ньютон рассчитал силу притяжения, удерживающую планеты на их орбитах, как изменяющуюся обратно пропорционально квадрату их расстояния от Солнца. 24 Но он так и не смог согласовать эту теорию со своими математическими расчетами. Он отложил ее в сторону и ничего не публиковал о ней в течение следующих восемнадцати лет.

Идея межзвездного притяжения отнюдь не принадлежит Ньютону. Некоторые астрономы XV века считали, что небеса оказывают на Землю силу, подобную силе магнита на железо, и что, поскольку Земля одинаково притягивается со всех сторон, она остается в подвешенном состоянии под действием всех этих сил. 25 Книга Гильберта «De Magnete» (1600) заставила многих задуматься о магнитном влиянии, окружающем каждое тело, а сам он написал в работе, которая будет опубликована (1651) через сорок восемь лет после его смерти:

Сила, исходящая от Луны, достигает Земли, и, подобным образом, магнитное свойство Земли пронизывает область Луны; оба соответствуют и сговариваются совместным действием обоих, в соответствии с пропорцией и соответствием движений; но Земля имеет большее влияние, в результате ее большей массы. 26

Исмаилис Буйяр в своей «Философской астрономии» (1645) утверждал, что взаимное притяжение планет изменяется обратно пропорционально квадрату расстояния между ними. 27 Альфонсо Борелли в «Теории медицейских планет» (1666) утверждал, что «каждая планета и спутник вращаются вокруг некоего главного шара Вселенной как источник добродетели [силы], которая так притягивает и удерживает их, что они ни в коем случае не могут быть отделены от нее, но вынуждены следовать за ней, куда бы она ни шла, в постоянных и непрерывных оборотах»; И он объяснил орбиты этих планет и спутников как результат центробежной силы их вращения («как мы находим в колесе или камне, вращающемся в праще»), противостоящей центростремительному притяжению их солнца. 28 Кеплер считал, что гравитация присуща всем небесным телам, и некоторое время рассчитывал ее силу как изменяющуюся обратно пропорционально квадрату расстояния между ними; это явно предвосхитило бы Ньютона; но позже он отказался от этой формулы и предположил, что притяжение уменьшается прямо пропорционально увеличению расстояния. 29 Эти подходы к гравитационной теории были отклонены гипотезой Декарта о вихрях, формирующихся в первобытной массе и затем определяющих действие и орбиту каждой части.

Многие из бдительных исследователей Королевского общества ломали голову над математикой гравитации. В 1674 году Гук в книге «Попытка доказать годовое движение Земли» на одиннадцать лет опередил Ньютона, объявившего теорию гравитации:

Я объясню систему мира, отличающуюся во многих отношениях от всех известных до сих пор, но отвечающую во всех тонкостях общим правилам механических движений. Это зависит от трех предположений: во-первых, что все небесные тела обладают притягательной или гравитационной силой по отношению к своим центрам, благодаря которой они притягивают не только свои собственные части и не дают им отлетать от них, но и притягивают все другие небесные тела, находящиеся в сфере их действия. Второе предположение заключается в том, что все тела, приведенные в прямое и простое движение, будут продолжать двигаться по прямой линии, пока не будут отклонены какими-то другими действенными силами. Третье предположение состоит в том, что эти притягивающие силы действуют тем сильнее, чем ближе тело, на которое они действуют, к их собственным центрам. 30

В этом трактате Гук не считал, что притяжение меняется обратно пропорционально квадрату расстояния; но, если верить Обри, он передал этот принцип Ньютону, который уже пришел к нему самостоятельно. 31 В январе 1684 года Гук предложил формулу обратных квадратов Рену и Галлею, которые сами уже приняли ее. Они указали Гуку на то, что необходимо не просто предположение, а математическая демонстрация того, что принцип тяготения объясняет траектории движения планет. Рен предложил Гуку и Галлею вознаграждение в сорок шиллингов (100 долларов), если любой из них в течение двух месяцев принесет ему математическое доказательство гравитации. Насколько нам известно, ни один из них не пришел. 32

Где-то в августе 1684 года Галлей отправился в Кембридж и спросил Ньютона, какой будет орбита планеты, если ее притяжение Солнцем изменяется обратно пропорционально квадрату расстояния между ними. Ньютон ответил: эллипс. Поскольку Кеплер на основе математического исследования наблюдений Тихо Браге пришел к выводу, что орбиты планет эллиптичны, астрономия теперь казалась подтвержденной математикой, и наоборот. Ньютон добавил, что подробно разработал расчеты в 1679 году, но отложил их в сторону, отчасти потому, что они не вполне соответствовали существовавшим тогда оценкам диаметра Земли и расстояния Земли от Луны; более вероятно, что он не был уверен, что может рассматривать Солнце, планеты и Луну как отдельные точки при измерении их притягательной силы. Но в 1671 году Пикар объявил о своих новых измерениях радиуса Земли и градуса долготы, который, по его расчетам, составляет 69,1 английских стат. миль; а в 1672 году миссия Пикара в Кайенну позволила ему оценить расстояние Солнца от Земли в 87 000 000 миль (современная цифра — 92 000 000). Эти новые оценки хорошо согласовывались с математикой тяготения Ньютона, а дальнейшие расчеты в 1685 году убедили его, что сфера притягивает тела так, как если бы вся ее масса была собрана в центре. Теперь он чувствовал большую уверенность в своей гипотезе.

Он сравнил скорость падения камня, упавшего на Землю, со скоростью, с которой Луна падала бы на Землю, если бы гравитационное притяжение Земли к Луне уменьшалось с квадратом расстояния между ними. Он обнаружил, что его результаты согласуются с последними астрономическими данными. Он пришел к выводу, что сила, заставляющая камень падать, и сила, притягивающая Луну к Земле, несмотря на центробежный импульс Луны, — одно и то же. Его достижение заключалось в том, что он применил этот вывод ко всем телам в космосе, представил все небесные тела как связанные в сетку гравитационных влияний и показал, как его математические и механические расчеты согласуются с наблюдениями астрономов, и особенно с планетарными законами Кеплера.*

Ньютон заново проработал свои расчеты и передал их Галлею в ноябре 1684 года. Признав их важность, Галлей призвал его представить их Королевскому обществу. Он согласился, отправив Обществу трактат «Предложения о движении» (февраль 1685 года), в котором кратко излагались его взгляды на движение и гравитацию. В марте 1686 года он приступил к более полному изложению, а 28 апреля 1686 года представил Обществу в рукописи книгу I (De Motu Corporum) Philosophiae Naturalis Principia Mathematica. Гук сразу же указал на то, что он предвосхитил Ньютона в 1674 году. Ньютон ответил в письме к Галлею, что идею обратных квадратов Гук почерпнул у Борелли и Буйяра. Спор дошел до взаимного раздражения; Галлей выступил в роли миротворца, а Ньютон успокоил Гука, вставив в его рукопись, под предложением IV, схолию, в которой он приписывает «нашим друзьям Рену, Гуку и Галлею», как «уже выведшим» закон обратных квадратов. Но спор настолько его раздражал, что, объявив Галлею (20 июня 1687 года), что вторая книга готова, он добавил: «Третью я теперь намерен пресечь. Философия — такая наглая и нетерпеливая дама, что человеку лучше заниматься тяжбами, чем иметь с ней дело». Галлей убедил его продолжить работу, и в сентябре 1687 года вся работа была опубликована под грифом Королевского общества и его нынешнего президента Сэмюэля Пиписа. Общество испытывало нехватку средств, и Галлей оплатил публикацию полностью из своего кармана, хотя и не был человеком со средствами. Так, наконец, после двадцати лет подготовки появилась самая важная книга науки семнадцатого века, с которой по масштабам воздействия на умы грамотной Европы могут соперничать только «De revolutionibus orbium coelestium» (1543) Коперника и «Происхождение видов» (1859) Дарвина. Эти три книги — основные события в истории современной Европы.

IV. ПРИНЦИП

В предисловии объясняется название:

Поскольку древние (как нам говорит Папп) широко использовали науку механики при исследовании естественных вещей, а современные, отбросив содержательные формы [схоластики] и оккультные качества, старались подчинить явления природы законам математики, я в этом трактате культивировал математику в той мере, в какой она относится к [натурфилософии]. Поэтому мы предлагаем этот труд как математические принципы философии; ибо вся трудность философии, кажется, состоит в этом — из явлений движений исследовать силы природы, а затем из этих сил продемонстрировать другие явления.

Точка зрения должна быть строго механической:

Я хотел бы, чтобы мы могли вывести остальные явления природы путем такого же рассуждения из механических принципов, ибо многие причины побуждают меня подозревать, что все они могут зависеть от определенных сил, с помощью которых частицы тел, по каким-то неизвестным до сих пор причинам, либо взаимно притягиваются друг к другу и складываются в правильные фигуры, либо отталкиваются и удаляются друг от друга; Эти силы неизвестны, и до сих пор философы тщетно пытались искать их в природе; но я надеюсь, что изложенные здесь принципы прольют свет либо на этот, либо на какой-нибудь более верный метод философии.

Установив некоторые определения и аксиомы, Ньютон сформулировал три закона движения:

1. Любое тело находится в состоянии покоя или равномерного движения по прямой линии, если только оно не вынуждено изменить это состояние под действием сил, которые на него действуют.

2. Изменение движения пропорционально действующей силе и происходит в направлении прямой линии, по которой действует эта сила.

3. Каждому действию всегда противостоит равная реакция.

Вооружившись этими законами и правилом обратных квадратов, Ньютон приступил к формулировке принципа тяготения. Его современная форма, согласно которой каждая частица материи притягивает каждую другую частицу с силой, изменяющейся прямо пропорционально произведению их масс и обратно пропорционально квадрату расстояния между ними, нигде не встречается в этих словах в Principia; но Ньютон выразил эту идею в общей схолии, завершающей книгу II: «Гравитация… действует…..в зависимости от количества твердой материи, которую они [Солнце и планеты] содержат, и распространяет свою силу на все стороны…уменьшаясь всегда как обратный квадрат расстояния». 33 Он применил этот принцип и свои законы движения к планетарным орбитам и обнаружил, что его математические расчеты согласуются с эллиптическими орбитами, выведенными Кеплером. Он утверждал, что планеты отклоняются от прямолинейного движения и удерживаются на своих орбитах силой, направленной к Солнцу и изменяющейся обратно пропорционально квадрату их расстояния от центра Солнца. На подобных принципах он объяснил притяжение Юпитера к его спутникам и Земли к Луне. Он показал, что теория Декарта о вихрях как первой форме космоса не может быть согласована с законами Кеплера. Он рассчитал массу каждой планеты и выяснил, что плотность Земли в пять-шесть раз больше плотности воды. (Он математически объяснил сплющивание Земли на полюсах и приписал выпуклость Земли на экваторе гравитационному притяжению Солнца. Он разработал математику приливов и отливов, объяснив их совместным притяжением Солнца и Луны к морям; подобным «лунисолярным» действием он объяснил прецессию точек эквинокта. Он свел траектории комет к регулярным орбитам и тем самым подтвердил предсказание Галлея. Приписав гравитационное притяжение всем планетам и звездам, он изобразил Вселенную механически гораздо более сложной, чем предполагалось ранее; теперь каждая планета или звезда рассматривалась как находящаяся под влиянием всех остальных. Но в это сложное множество небесных тел Ньютон ввел закон: самая далекая звезда подчинялась той же механике и математике, что и мельчайшие частицы на Земле. Никогда еще человеческое видение закона не проникало так далеко и так смело в космос.

Первое издание «Принципиума» вскоре было распродано, а второе не появлялось до 1713 года. Экземпляры стали настолько дефицитными и труднодоступными, что один ученый переписал весь труд своей рукой. 34 Труд был признан интеллектуальным предприятием высшего порядка, но некоторые нотки критики омрачили похвалу. Франция, цеплявшаяся за вихри Декарта, отвергала ньютоновскую систему до тех пор, пока Вольтер в 1738 году не выступил с ее хвалебным изложением. Кассини и Фонтенель возражали, что тяготение — это еще одна оккультная сила или качество; Ньютон провозгласил определенные отношения между небесными телами, но он не раскрыл природу тяготения, которая оставалась такой же загадочной, как Бог. Лейбниц утверждал, что, пока Ньютон не покажет механизм, с помощью которого гравитация может действовать через, казалось бы, пустое пространство на объекты, находящиеся на расстоянии миллионов миль, гравитация не может быть принята как нечто большее, чем слово. 35

Даже в Англии новую теорию приняли не сразу. Вольтер утверждал, что через сорок лет после ее первой публикации едва ли можно было найти двадцать ученых, благосклонно относящихся к ней. Если во Франции критики жаловались, что теория недостаточно механистична по сравнению с первобытными водоворотами Декарта, то в Англии возражения были преимущественно религиозными. Джордж Беркли в «Принципах человеческого знания» (1710) сожалел, что Ньютон считал пространство, время и движение абсолютными, очевидно вечными и существующими независимо от божественной поддержки. Механизм настолько пронизывал ньютоновскую систему, что в ней, казалось, не было места для Бога.

Когда Ньютон после характерных задержек согласился подготовить второе издание, он попытался успокоить своих критиков. Он заверил Лейбница и французов, что не предполагает силы, действующей на расстоянии через пустое пространство; он верит в промежуточную среду передачи, хотя и не пытается ее описать; и он откровенно признался, что не знает природы тяготения. Именно в связи с этим он написал во втором издании часто неправильно понимаемые слова «Non fingo hypotheses». 36 «Гравитация, — добавил он, — должна быть вызвана агентом, постоянно действующим в соответствии с определенными законами; но является ли этот агент материальным или нематериальным, я оставил на усмотрение моих читателей». 37

Чтобы ответить на религиозные возражения, он приложил ко второму изданию общую схолию о роли Бога в его системе. Он ограничил свои механистические объяснения физическим миром; даже в этом мире он видел свидетельства божественного замысла; великая машина требует какого-то первоначального источника своего движения, которым должен быть Бог; кроме того, в Солнечной системе существуют определенные нарушения поведения, которые Бог периодически исправляет по мере их возникновения. 38 Чтобы освободить место для таких чудесных вмешательств, Ньютон отказался от принципа сохранения энергии. Мировая машина, полагал он, со временем теряет энергию и разрушается, если Бог не вмешивается, чтобы восстановить ее силу. 39 «Эта прекраснейшая система солнца, планет и комет, — заключил он, — могла возникнуть только по совету и под властью разумного и могущественного Существа». 40 Наконец, он перешел к философии, которую можно интерпретировать либо в виталистическом, либо в механистическом смысле:

И теперь мы могли бы добавить кое-что о некоем тончайшем духе, который пронизывает и скрывается во всех грубых телах; силой и действием этого духа частицы тел притягиваются друг к другу на близких расстояниях и сближаются, если находятся рядом; а электрические тела действуют на больших расстояниях, так же отталкивая, как и притягивая соседние тельца; свет излучается, отражается, преломляется, отражает и нагревает тела; все ощущения возбуждаются, и члены животных тел движутся по велению воли, а именно вибрациями этого духа, взаимно распространяющимися по твердым нитям нервов, от внешних органов чувств к мозгу, а от мозга к мышцам. Но это вещи, которые невозможно объяснить в нескольких словах, и мы не располагаем достаточным количеством экспериментов, необходимых для точного определения и демонстрации законов, по которым действует этот электрический и упругий дух. 41

Какова была его реальная религиозная вера? Профессорство в Кембридже требовало верности установленной церкви, и он регулярно посещал англиканские службы; но, по словам его секретаря, «что касается его частных молитв, я ничего не могу сказать о них; я склонен полагать, что его напряженная учеба лишила его лучшей части». 42 Тем не менее он изучал Библию так же ревностно, как и вселенную. Один архиепископ сделал ему комплимент: «Вы знаете больше божественного, чем все мы вместе взятые»; 43 а Локк сказал о своих познаниях в Писании: «Я знаю мало равных ему». 44 Он оставил богословские труды, которые по объему превосходят все его научные работы.

Его исследования привели его к полуарианским выводам, во многом схожим с выводами Мильтона: Христос, хотя и был Сыном Божьим, не был равен по времени или силе Богу-Отцу. 45 В остальном Ньютон был или стал вполне ортодоксальным. Кажется, он принимал каждое слово Библии как слово Божье, а книги Даниила и Откровения — как буквальную истину. Величайший ученый своего века был мистиком, который с любовью переписывал большие отрывки из Якоба Бёме и просил Локка обсудить с ним значение «Белого коня» в Апокалипсисе. Он побудил своего друга Джона Крейга написать книгу Theologizae Christianae Principia Mathematica (1699), в которой пытался математически доказать дату второго пришествия Христа и соотношение между наивысшим достижимым земным счастьем и блаженством верующего в Раю. 46 Он написал комментарий к Апокалипсису и утверждал, что предсказанный в нем Антихрист — это римский папа. Ум Ньютона представлял собой смесь механики Галилея и законов Кеплера с теологией Бёме. Мы не скоро еще увидим такого человека.

V. ВЕЧЕР

В другом смысле он представлял собой аномальную смесь: человек, казалось бы, поглощенный математической и мистической теорией, и в то же время обладающий практическими способностями и здравым смыслом. В 1687 году он был выбран Кембриджским университетом, чтобы вместе с другими протестовать против попытки короля Якова II допустить в университет монаха-бенедиктинца к получению ученой степени без принятия обычных клятв, невозможных для католика. Миссия не смогла переубедить короля, но университет, должно быть, одобрил поведение Ньютона, так как он был избран членом парламента от Кембриджа в 1689 году. Он служил до роспуска в 1690 году, был переизбран в 1701 году, но не принимал заметного участия в политике.

Его карьера была прервана в 1692 году двумя годами физической и душевной болезни. Он направил Пипису и Локку письма, в которых жаловался на бессонницу и меланхолию, выражал опасения по поводу преследований и скорбел о том, что утратил «прежнее постоянство ума». 47 16 сентября 1693 года он написал Локку:

СИР:

Считая, что вы пытаетесь свести меня с женщинами и другими способами, я был настолько уязвлен, что когда кто-то сказал мне, что вы больны и не выживете, я ответил: «Лучше бы вы умерли». Прошу вас простить меня за эту немилосердность. Ибо теперь я убежден, что то, что вы сделали, справедливо, и прошу простить меня за то, что был о вас невыносимо высокого мнения, и за то, что считал, что вы задели корень нравственности в принципе, который вы изложили в своей книге идей и собирались продолжить в другой книге, и что я принял вас за гоббиста. Прошу также простить меня за то, что я сказал или подумал, будто у меня есть намерение продать мне кабинет или втянуть меня в свои дела.

Я ваш самый скромный

и несчастный слуга,

Ис. НЬЮТОН 48

В письме от 26 сентября 1693 года Пепис упоминает о «расстройстве в… голове или уме», о котором свидетельствует сообщение, полученное им от Ньютона. После своей смерти (1695) Гюйгенс оставил рукопись, в которой под датой 29 мая 1694 года отметил, что «шотландец М. Колин сообщил мне, что восемнадцать месяцев назад знаменитый геометр Исаак Ньютон сошел с ума», но «настолько восстановил свое здоровье, что начал понимать Principia». Гюйгенс отправил сообщение Лейбницу в письме от 8 июня 1694 года: «У доброго господина Ньютона был приступ френита, который длился восемнадцать месяцев, и от которого, как говорят, его друзья вылечили его с помощью лекарств и содержания его в заточении». 49 Некоторые предполагают, что этот нервный срыв привел Ньютона от науки к Апокалипсису, но мы не можем этого утверждать. Говорили, что «он больше никогда не концентрировался по старой моде и не делал никакой новой работы»; 50 Однако в 1696 году он почти сразу решил математическую задачу, предложенную Иоганном Бернулли «самым острым математикам в мире»; то же самое он сделал и с задачей, поставленной Лейбницем в 1716 году. 51 Ответ Бернулли был отправлен анонимно через Королевское общество, но Бернулли сразу догадался, что автор — Ньютон, узнав, по его словам, «tanquam ex ungue leonem» — льва по его ногтю. В 1700 году он открыл теорию секстанта; он оставил ее неизвестной, за исключением письма к Галлею, и ее пришлось изобретать заново в 1730 году. И, похоже, он достойно справлялся с трудными должностями, на которые его назначало государство.

Локк, Пепис и другие друзья некоторое время вели переговоры о том, чтобы обеспечить Ньютону правительственную должность, которая позволила бы ему не замыкаться в своей комнате и лаборатории в Кембридже. В 1695 году они убедили лорда Галифакса предложить ему должность смотрителя Монетного двора. Это назначение не было синекурой или актом благотворительности; правительство хотело использовать знания Ньютона в области химии и металлургии при чеканке новой монеты. В 1695 году он переехал в Лондон, где жил со своей племянницей Кэтрин Бартон, хозяйкой Галифакса. 52 Вольтер считал, что очарование этой племянницы побудило Галифакса, как канцлера казначейства, назначить Ньютона мастером Монетного двора в 1699 году; 53 Но эта сплетня вряд ли объясняет, почему Ньютон продолжал занимать эту должность в течение оставшихся двадцати восьми лет и к общему удовлетворению.

Его старость должна была быть счастливой. Его почитали как величайшего из ныне живущих ученых; до нашего времени ни один деятель науки не пользовался таким широким признанием. В 1703 году он был избран президентом Королевского общества и впоследствии ежегодно избирался им до самой смерти. В 1705 году королева Анна посвятила его в рыцари. Когда он проезжал в своей карете по лондонским улицам, люди с благоговением смотрели на его розовое лицо, величественное и благожелательное под массой белых волос; и не всегда могли заметить, что он вырос несоразмерно своему скромному росту. Он получал хорошее жалованье, 1200 фунтов стерлингов в год, и так разумно инвестировал свои сбережения, что после смерти оставил 32 000 фунтов стерлингов, 54 Хотя он был щедр на подарки и благотворительность. Он успешно преодолел фиаско Компании Южных морей. Однако он был угрюм, иногда раздражителен, подозрителен, скрытен, всегда робок, но горд. 55 Он любил уединение и не очень охотно заводил друзей. В 1700 году он сделал предложение богатой вдове; из этого ничего не вышло, и он так и не женился. Вспыльчивый и болезненно чувствительный, он болезненно переносил критику, резко обижался на нее и давал решительный отпор в спорах. Он высоко ценил свой труд и способности, но жил скромно, пока его зарплата и сбережения не позволили ему завести шесть слуг и занять высокое место в лондонском обществе.

На семьдесят девятом году жизни он начал возвращать свой долг природе. Болезни, не вызывающие уважения у гениев, поразили его — камень в мочевом пузыре и недержание мочи; в возрасте восьмидесяти трех лет он страдал от подагры, а в восемьдесят четыре — от геморроя. 19 марта 1727 года боли от камня были настолько сильными, что он потерял сознание. Он так и не пришел в него, а умер на следующий день, на восемьдесят пятом году жизни. Его похоронили в Вестминстерском аббатстве после похорон, которые возглавляли государственные деятели, дворяне и философы, а паллу несли герцоги и графы. Поэты посвятили ему элегии, а Поуп сочинил знаменитую эпитафию:

Природа и ее законы скрыты в ночи;

Бог сказал: «Да будет Ньютон!», и все стало светло.

Вольтер даже в старости был тронут, когда рассказывал, как в своей английской ссылке он видел математика, похороненного с почестями короля. 56

Слава Ньютона выросла почти до абсурдных высот. Лейбниц оценил вклад своего соперника в математику как равный по ценности всем предыдущим работам в этой науке. 57 Хьюм считал Ньютона «величайшим и редчайшим гением, который когда-либо восставал для украшения и обучения рода». 58 и Вольтер скромно согласился с ним. 59 Лагранж назвал «Principia» «величайшим произведением человеческого разума», а Лаплас закрепил за ней на все времена «первенство над всеми другими произведениями человеческого интеллекта»; Ньютон, добавил он, был самым удачливым из людей, поскольку существует только одна Вселенная и один конечный принцип в ней, и Ньютон открыл этот принцип. 60 Такие суждения шатки, ибо «истина», даже в науке, вянет, как цветок.

Если оценивать величие человека по наименее субъективному критерию — распространенности и продолжительности его влияния, то Ньютона можно сравнить разве что с основателями мировых религий и ключевых философий. Некоторое время его влияние на английскую математику было пагубным, поскольку его «флюксии» и их обозначения оказались менее удобными, чем исчисление и обозначения, с которыми Лейбниц преобладал на континенте. В течение столетия его корпускулярная теория света, похоже, препятствовала прогрессу оптики, хотя некоторые студенты теперь находят много полезного во взглядах Ньютона. 61 В механике его работа оказалась бесконечно творческой. «Все, что было сделано в механике со времен Ньютона, — писал Эрнст Мах, — было дедуктивным, формальным и математическим развитием…..на основе законов Ньютона». 62

Сначала богословы опасались влияния «Principia» на религию; но лекции Бойля Бентли (1692), вдохновленные Ньютоном, обратили новое мировоззрение в поддержку веры, подчеркнув очевидное единство, порядок и величие Вселенной как свидетельства мудрости, силы и величия Бога. Однако та же ньютоновская система была принята деистами, что способствовало замене христианской теологии простым принятием единого Бога или даже отождествлением Бога с природой и ее законами. Вероятно, окончательное влияние Ньютона на религию было пагубным; несмотря на его протесты и миллионы слов в богословских трудах, вольнодумцы предполагали, что он задумал самосущий мир, а божество привнес в него в качестве утешительной задней мысли. Особенно во Франции космология Ньютона, хотя и была представлена деистически Вольтером, способствовала механистическому атеизму многих философов.

В период между упадком картезианской космогонии во Франции (ок. 1740 г.) и появлением теорий относительности и квантовой механики в двадцатом веке «Система мира» Ньютона не встретила серьезных возражений и, казалось, подтверждалась каждым достижением или открытием в физике или астрономии. Насколько сторонний наблюдатель может разобраться в таких арканах, основными несогласиями современных физиков с механикой Ньютона являются:

1. Ньютон воспринимал пространство и расстояние, время и движение как абсолютные — то есть не изменяющиеся по количеству в зависимости от чего-либо вне себя. 63 Эйнштейн считал их относительными — изменяющимися в зависимости от положения и движения наблюдателя в пространстве и времени.

2. Первый закон движения Ньютона, очевидно, предполагал, что тело может «пребывать в состоянии покоя или равномерного движения по прямой линии». Но «покой» всегда относителен, как покой путешественника в скоростном самолете; все вещи движутся, и никогда по прямой линии, потому что каждая линия движения или действия отклоняется окружающими телами (как понял Ньютон).

3. Ньютон считал массу постоянной величиной; некоторые современные физики считают, что она изменяется в зависимости от относительной скорости наблюдателя и объекта.

4. «Сила» сегодня рассматривается как удобное, но не необходимое понятие в науке, которая стремится довольствоваться описанием последовательностей, отношений и результатов. Мы не знаем и не должны знать (нам говорят), что «это» передается от движущегося объекта к объекту, который он ударяет; нам нужно только записывать последовательности и предполагать (никогда не с абсолютной уверенностью), что они будут в будущем такими же, какими они были в прошлом. Гравитация, с этой точки зрения, — это не сила, а система отношений между событиями в пространстве и времени.

Утешает тот факт, что эти и другие изменения механики Ньютона имеют значение только в тех областях (например, в электромагнитных явлениях), где частицы движутся со скоростью, приближающейся к скорости света; в остальных случаях расхождения между старой физикой и новой можно смело игнорировать. Философы, излеченные историей от уверенности, могут по-прежнему сохранять скромный скептицизм в отношении современных идей, включая свои собственные; они будут чувствовать беглую относительность в формулах относительности; и они будут напоминать всем любителям атомов и звезд о конечной оценке Ньютоном своего эпохального достижения:

Не знаю, каким я могу показаться миру; но самому себе я кажусь лишь мальчиком, играющим на берегу моря и развлекающимся тем, что время от времени нахожу более гладкий камешек или более красивую ракушку, чем обычные, в то время как великий океан истины лежит передо мной неизведанным. 64

ГЛАВА XX. Английская философия 1648–1715

I. ТОМАС ГОББС: 1588–1679 ГГ

1. Формирующие влияния

Он родился раньше срока, 5 апреля 1588 года; мать объяснила его преждевременное появление на свет испугом из-за прихода испанской Армады и угрозы масштабного вторжения кровожадных идолопоклонников. Этому непредусмотренному изгнанию в жизнь философ приписывал свой робкий нрав, но он был самым смелым еретиком своего века. Его отец, англиканский священнослужитель из Мальмсбери в Уилтшире, возможно, передал сыну некоторую драчливость: он устроил потасовку у дверей своей церкви, а затем исчез, оставив троих детей на воспитание брату.

Брат преуспевал, и в пятнадцать лет Томас поступил в Магдален-колледж в Оксфорде, несомненно, такой же робкий, как любой юноша, отваживающийся войти в пещеры, посвященные идолам племени. Философия, которую там преподавали, пришлась ему не по вкусу; он утешал себя внеклассным чтением и не понаслышке познакомился с греческой и латинской классикой. Окончив университет в двадцать лет, он имел счастье стать частным воспитателем Уильяма Кавендиша, ставшего вторым графом Девонширским; защита, оказанная ему этой семьей, оказалась для него ценной в дни его ересей. Вместе со своим учеником он отправился на континент (1610). По возвращении он некоторое время служил секретарем у Фрэнсиса Бэкона; этот стимулирующий опыт, возможно, способствовал формированию его глубоко эмпирической философии. В это время, как рассказывает Обри, «мистер Бенджамин Джонсон, поэт-лауреат, был его любящим и знакомым другом». 1 Более образованный, чем Гоббс, но еще не жесткий. Вскоре он вернулся в семью Кавендиш; он поддерживал с ней отношения на протяжении трех поколений; и, вероятно, от этих щедрых и укоренившихся покровителей он перенял роялистские и церковные взгляды, которые снискали прощение его материалистической метафизике и уберегли его от сожжения.

Открытие Евклида стало поворотным пунктом в его умственной биографии. Ему было сорок лет, когда в частной библиотеке он увидел «Элементы», открытые на предложении XLVII книги I. Прочитав его, он воскликнул: «Боже, это невозможно!». Демонстрация ссылалась для своего доказательства на более раннее предложение, а оно — на другое, и так в обратном порядке до исходных определений и аксиом. Он был в восторге от этой логической архитектуры и влюбился в геометрию. 2 Но, добавляет Обри, он «сильно увлекался музыкой и упражнялся на басовой скрипке». В 1629 году он опубликовал перевод Фукидида, преследуя цель отпугнуть Англию от демократии. В том же году он возобновил свои путешествия, теперь уже в качестве воспитателя сына своего первого ученика, третьего графа Девоншира. Его визит к Галилею (1636), возможно, укрепил его склонность к механическому толкованию Вселенной.

Он вернулся в Англию в 1637 году. По мере развития конфликта между парламентом и Карлом I Гоббс написал эссе «Элементы права, естественного и политического», в котором отстаивал абсолютную власть короля как необходимую для общественного порядка и национального единства. Это сочинение было распространено в рукописи и могло бы привести к аресту автора, если бы Карл не распустил парламент. По мере того как накал конфликта нарастал, Гоббс счел благоразумным удалиться на континент (1640). Он оставался там, в основном в Париже, в течение следующих одиннадцати лет. В Париже он завоевал дружбу Мерсенна и Гассенди и враждебность Декарта. Мерсенн предложил ему представить комментарии к «Медитациям» Декарта; он сделал это с некоторой любезностью, но слишком резко, и Декарт так и не простил его. Когда в Англии началась гражданская война (1642), эмигранты-роялисты образовали колонию во Франции, и Гоббс, возможно, почерпнул у них некоторую дополнительную порцию монархических настроений. В течение двух лет (1646–48) он был наставником по математике изгнанного принца Уэльского, будущего Карла II. Начало Фронды во Франции, направленной, как и восстание в Англии, на ограничение королевской власти, подтвердило его убежденность в том, что только абсолютная монархия может поддерживать стабильность и внутренний мир.

Он очень медленно пришел к окончательному выражению своей философии. «Он много ходил и размышлял, — говорит Обри, — и держал в головке своего посоха (трости) перо и чернильницу, всегда носил в кармане записную книжку, и как только ему приходила в голову мысль, он тут же заносил ее в свою книгу, иначе он мог бы ее потерять». 3 Он издал ряд небольших работ,* большинство из которых сегодня малозначительны; но в 1651 году он собрал свои мысли в безрассудный шедевр мысли и стиля: Левиафан, или Материя, форма и власть Содружества, церковного и гражданского» (The Leviathan, or The Matter, Form, and Power of a Commonwealth, Ecclesiastical and Civil). Это одна из вех в истории философии; мы не должны торопиться с ней.

2. Логика и психология

Стиль почти такой же, как у Бэкона: не такой богатый на яркие образы, но такой же язвительный, идиоматичный, решительный и прямой, с привкусом острой иронии. Здесь нет украшательства, нет показного красноречия, только четкое выражение ясной мысли со стоической экономией словесных средств. «Слова, — говорил Гоббс, — это счетные единицы мудрецов, с ними считаются; но они — деньги глупцов, которые оценивают их по авторитету Аристотеля, Цицерона или Фомы». 4 Этой новой бритвой он срубил множество сорняков претенциозной и бессмысленной речи. Когда он наткнулся на определение вечности, данное святым Фомой Аквинским, как nunc stans, или «вечное сейчас», он отмахнулся от него, сказав, что «сказать достаточно легко, но хотя я и хотел бы, но никогда не мог представить себе этого; те, кто может, счастливее меня». Поэтому Гоббс — прямой номиналист: класс или абстрактные существительные, такие как человек или добродетель, — это всего лишь имена для обобщения идей; они не обозначают объекты; все объекты — это отдельные сущности: отдельные добродетельные поступки, отдельные люди…

Он тщательно определяет свои термины, и уже на первой странице своей книги он дает определение «левиафану» как «содружеству или государству». Он нашел это слово в книге Иова (xli), где Бог использовал его для обозначения неопределенного морского чудовища как образа божественной власти. Гоббс предлагал сделать государство великим организмом, который должен поглотить и направить всю человеческую деятельность. Но прежде чем прийти к своему главному тезису, он безжалостной рукой прошелся по логике и психологии.

Под философией он понимал то, что мы сегодня называем наукой: «знание следствий или явлений, получаемое из знания… их причин, и, наоборот, возможных причин из их известных следствий». 5 Вслед за Бэконом он ожидал от такого исследования большой практической пользы для человеческой жизни. Но он проигнорировал призыв Бэкона к индуктивному рассуждению; он был сторонником «истинной рациоцинации», то есть дедукции из опыта; и в своем восхищении математикой он добавил, что «рациоцинация — это то же самое, что сложение и вычитание», то есть соединение или разделение образов или идей. Он считал, что нам не хватает не опыта, а правильных рассуждений об опыте. Если бы мы могли очистить метафизику от миазмов бессмысленных слов и предрассудков, передаваемых обычаями, воспитанием и партийным духом, какой груз ошибок был бы сброшен! Разум, однако, непостоянен и, за исключением математики, никогда не может дать нам уверенности. «Знание следствий, которое, как я уже говорил, называется наукой, не абсолютно, а условно. Ни один человек не может знать путем рассуждения, что то или иное есть, было или будет, что означает абсолютное знание; но только то, что если это есть, то это есть; если это было, то было; если это будет, то это будет; что означает условное знание». 6

Как этот отрывок предвосхитил аргумент Юма о том, что мы знаем только последовательности, а не причины, так и Гоббс предвосхитил сенсуалистическую психологию Локка. Все познание начинается с ощущений. «Нет ни одной концепции в человеческом разуме, которая не была бы сначала, полностью или по частям, порождена органами чувств».7 7 Это откровенно материалистическая психология: ничего не существует ни вне нас, ни внутри нас, кроме материи и движения. «Все качества, называемые разумными», или сенсорными (свет, цвет, форма, твердость, мягкость, звук, запах, вкус, тепло, холод), «являются в объекте, который их вызывает, лишь несколькими движениями материи, с помощью которых она по-разному давит на наши органы. Да и в нас, на которых давят, они не что иное, как различные движения, ибо движение не производит ничего, кроме движения». 8 Движение в форме изменения необходимо для ощущений; «semper idem sentire idem est ac nihil sentire» (Гоббс мог быть эпиграмматичен и на латыни) — всегда чувствовать одно и то же, равно как и ничего не чувствовать. 9 (Таким образом, ни белый, ни цветной не чувствуют собственного запаха, поскольку он всегда находится у них под носом).

Из ощущений Гоббс выводит воображение и память через своеобразное применение того, что впоследствии стало первым законом движения Ньютона:

То, что когда вещь лежит неподвижно, если ее не привести в движение, она будет лежать вечно, — истина, в которой никто не сомневается. А вот то, что когда вещь находится в движении, она будет вечно находиться в движении, если ее не остановить, хотя причина одна и та же (а именно, что ничто не может изменить себя), не так легко признать.

Когда тело однажды приходит в движение, оно движется (если ему не мешает что-либо другое) вечно; и что бы ни мешало ему, оно не может в одно мгновение, но [только] со временем и по степеням, вполне погасить его. И как мы видим на воде, что, хотя ветер утихает, волны еще долго не перестают катиться; так же происходит и в том движении, которое совершается во внутренних частях человека, когда он видит, грезит и т. д. Ибо после того, как предмет убран или глаз закрыт, мы все еще сохраняем образ увиденного, хотя и более смутный, чем когда мы его видим. Это и есть то, что латиняне называют воображением. Воображение, таким образом, есть не что иное, как разлагающееся чувство… Когда мы хотим выразить этот упадок и обозначить, что чувство угасло, устарело и прошло, оно называется памятью. Большая память, или память о многих вещах, называется опытом». 10

Идеи — это воображение, порожденное ощущениями или памятью. Мысль — это последовательность таких представлений. Эта последовательность определяется не свободной волей, а механическими законами, управляющими ассоциацией идей.

Не всякая мысль к всякой мысли преуспевает безразлично. Но как у нас нет воображения, в котором мы раньше не ощущали бы себя целиком или по частям, так и у нас нет перехода от одного воображения к другому, в котором мы раньше не ощущали себя подобным образом. Причина этого заключается в следующем: Все фантазии [воображения, идеи] — это движения внутри нас, реликты тех, что совершались в чувстве; и те движения, которые непосредственно сменяли друг друга в чувстве, продолжаются и после чувства. Но поскольку в чувстве к одной и той же воспринимаемой вещи иногда примешивается то одно, то другое, то со временем получается, что, представляя что-либо, нет никакой уверенности в том, что мы представим себе в следующий раз; несомненно лишь одно: это будет нечто, что предшествовало тому же, в то или иное время. 11

Такой поток мыслей может быть неуправляемым, как во сне, или «регулироваться каким-то желанием и замыслом». В сновидениях образы, дремлющие в мозгу, вызываются каким-то «возбуждением внутренних частей тела человека». Ведь все части тела так или иначе связаны с определенными частями мозга. «Я полагаю, что существует взаимное движение от мозга к жизненно важным частям и обратно от жизненно важных частей к мозгу, благодаря чему не только воображение [или идея] порождает движение в этих частях, но и движение в этих частях порождает воображение, подобное тому, которым оно было порождено». 12 «Наши сны — это обратная сторона наших бодрствующих воображений: движение, когда мы бодрствуем, начинается с одного конца, а во сне — с другого». 13 Нелогичная последовательность образов в сновидениях объясняется отсутствием каких-либо внешних ощущений, которые могли бы их проверить, или какой-либо цели, которая могла бы ими руководить.

В психологии Гоббса нет места свободе воли. Сама воля — это не отдельная способность или сущность, а всего лишь последнее желание или отвращение в процессе размышления; а размышление — это чередование желаний или отвращений, которое заканчивается, когда один импульс длится достаточно долго, чтобы перетечь в действие. «В процессе размышления последнее влечение или отвращение, непосредственно примыкающее к действию или его отсутствию, мы называем волей». 14 «Аппетит, страх, надежда или остальные страсти не называются добровольными, ибо они исходят не из воли, а являются ею, а воля не добровольна». 15 «Поскольку всякий акт человеческой воли, всякое желание и склонность проистекают из какой-то причины, а та — из другой причины, в непрерывной цепи (первое звено которой находится в руке Бога — первой из всех причин), они проистекают из необходимости. Так что тому, кто мог бы увидеть связь этих причин, необходимость всех добровольных действий людей показалась бы очевидной». 16 Во всей Вселенной существует непрерывная цепь причин и следствий. Ничто не является случайным, чудесным или обусловленным.

Мир — это машина, состоящая из материи, движущейся по закону, и сам человек — такая же машина. Ощущения входят в него как движения и порождают образы или идеи; каждая идея является началом движения и становится действием, если ей не препятствует другая идея. 17 Каждая идея, какой бы абстрактной она ни была, в той или иной степени движет телом, пусть и незаметно. Нервная система — это механизм, преобразующий сенсорное движение в мышечное. Духи существуют, но это всего лишь тонкие формы материи. 18 Душа и разум не нематериальны; это названия для жизненных процессов тела и работы мозга. Гоббс не пытается объяснить, почему сознание должно было развиваться в таком механическом процессе — от ощущения к идее и отклику. А сводя все воспринимаемые качества объектов к образам в «уме», он приближается к позиции, которую позже займет Беркли в опровержении материализма, — что вся известная нам реальность — это восприятие, ум.

3. Этика и политика

Подобно Декарту до него и Спинозе после него, Гоббс проводит анализ страстей, поскольку находит в них источники всех человеческих поступков. Все три философа используют слово «страсть» в широком смысле для обозначения любого базового инстинкта, чувства или эмоции — прежде всего аппетита (или желания) и отвращения, любви и ненависти, восторга и страха. За всем этим стоят удовольствие и боль — физиологические процессы, повышающие или понижающие жизненную силу организма. Аппетит — это начало движения к чему-то, что сулит удовольствие; любовь — это аппетит, направленный на одного человека. Все импульсы (как утверждал Ларошфуко четырнадцать лет спустя) являются формами самолюбия и проистекают из инстинкта самосохранения. Жалость — это воображение будущих бедствий для себя, вызванное восприятием чужой беды; милосердие — удовлетворенное чувство силы при оказании помощи другим. Благодарность иногда включает в себя некоторую враждебность. «Получение от того, кому мы считаем себя равными, больших благ, чем есть надежда воздать, располагает к притворной любви, а на самом деле к тайной ненависти, и ставит человека в положение отчаянного должника, который, отказываясь от встречи со своим кредитором, молчаливо желает, чтобы тот был там, где он мог бы никогда больше его не увидеть. Ибо выгода обязывает, а обязательство — это рабство». 19 Основное отвращение — страх, основной аппетит — власть. «Я считаю общей склонностью всего человечества вечное и беспокойное желание власти за властью, которое прекращается только в смерти». 20 Мы желаем богатства и знаний как средства к власти, а почестей — как свидетельства власти; и мы желаем власти, потому что боимся неуверенности. Смех — это выражение превосходства и власти.

Страсть смеха есть не что иное, как внезапная слава [самодовольство], возникающая от внезапного представления о некотором превосходстве в себе по сравнению с немощью других или с нашей собственной, бывшей прежде; ибо люди смеются над глупостями своего прошлого, когда они внезапно вспоминаются, если только они не несут с собой какого-нибудь настоящего бесчестья. Больше всего смеются те, кто сознает в себе меньше всего способностей, кто вынужден держать себя в руках, замечая недостатки других людей. И поэтому много смеха над недостатками других — признак пассивности. Ибо для великих умов одно из достойных занятий — помогать другим и освобождать их от презрения, а себя сравнивать только с самыми способными. 21

Хорошее и плохое — субъективные понятия, варьирующиеся по содержанию не только от места к месту и от времени, но и от человека к человеку. «Объект любого влечения или желания… человек называет добром; предмет его ненависти или отвращения — злом; ибо эти слова… всегда употребляются по отношению к человеку, который их использует, не существует ничего простого и абсолютного, ни какого-либо общего правила добра и зла, которое можно было бы взять из природы самих объектов». 22 Сила страстей может быть благом и вести к величию. «Тот, кто не имеет сильной страсти к… власти, богатству, знаниям или почестям… не может иметь ни большой фантазии, ни большого ума». Слабые страсти — это скука; ненормально сильные страсти — это безумие; «не иметь желаний — значит быть мертвым». 23

Счастье этой жизни заключается не в покое удовлетворенного разума. Ибо не существует ни конечной цели, ни величайшего блага, о которых говорится в книгах старых философов-моралистов. Счастье — это постоянное продвижение желания от одного объекта к другому, причем достижение первого — это еще только путь к второму. 24

Управление людьми, созданными таким образом, столь изобретательными и конкурентоспособными, столь горячими страстями и склонными к раздорам, — самая сложная и трудная из всех человеческих задач, и тем, кто берется за нее, мы должны предоставить все оружие психологии и власти. Хотя человеческая воля не свободна, общество вправе поощрять определенные действия, называя их добродетельными и вознаграждая, и препятствовать некоторым действиям, называя их порочными и наказывая их. Здесь нет противоречия с детерминизмом: эти социальные одобрения и порицания добавляются, ради блага группы, к мотивам, влияющим на поведение. «Мир управляется мнением»; 25 Правительство, религия и моральный кодекс в значительной степени являются манипуляцией мнением, чтобы уменьшить необходимость и область применения силы.

Правительство необходимо не потому, что человек от природы плох — ведь «желания и другие страсти…..сами по себе не являются грехом». 26-но потому, что человек по своей природе скорее индивидуалистичен, чем социален. Гоббс не соглашался с Аристотелем в том, что человек — «политическое животное», то есть существо, от природы приспособленное обществу. Напротив, он представлял себе изначальное «состояние природы» (а значит, и изначальную природу человека) как состояние конкуренции и взаимной агрессии, сдерживаемой лишь страхом, но еще не законом. Мы можем представить себе это гипотетическое состояние (говорил Гоббс), наблюдая за международными отношениями в наш век: нации все еще по большей части находятся в «состоянии природы», еще не подчиняясь навязанному закону или власти.

Во все времена короли и лица, облеченные властью, из-за своей независимости находятся в состоянии постоянной ревности, в состоянии и позе гладиаторов; их оружие направлено, а глаза устремлены друг на друга, то есть на их крепости, гарнизоны и пушки на границах их королевств, и они постоянно шпионят за своими соседями; что является позой войны. Где нет общей власти, там нет ни закона, ни несправедливости. Сила и обман являются на войне кардинальными добродетелями». 27

Так, по мнению Гоббса, отдельные люди и семьи до появления социальной организации жили в состоянии вечной войны, фактической или потенциальной, «каждый человек против каждого человека». 28 «Война состоит не только в сражении… но и в том отрезке времени, когда в достаточной степени проявляется воля к сражению». 29 Он отверг теорию римских юристов и христианских философов о том, что существует или когда-либо существовал «закон природы» в смысле законов добра и зла, основанных на природе человека как «разумного животного»; он признавал, что человек иногда бывает разумен, но рассматривал его скорее как порождение страстей — прежде всего, воли к власти, — использующее разум как инструмент желания и управляемое только страхом перед силой. Первобытная жизнь — т. е. жизнь до социальной организации — была беззаконной, жестокой, страшной, «мерзкой, жестокой и короткой». 30

Из этого гипотетического «естественного состояния» люди, в представлении Гоббса, вышли путем негласного соглашения друг с другом о подчинении общей власти. Это теория «общественного договора», ставшая популярной благодаря трактату Руссо под таким названием (1762), но уже устаревшая и избитая во времена Гоббса. Мильтон в своем трактате «О пребывании королей и магистратов» (1649) как раз трактовал договор как соглашение между королем и его подданными — о том, что они будут ему повиноваться и что он будет должным образом исполнять обязанности своей должности; если он этого не сделает, говорил Мильтон (как и Бьюкенен, Мариан и многие другие), народ будет вправе сместить его. Гоббс возражал против этой формы теории на том основании, что она не устанавливает власти, уполномоченной обеспечивать соблюдение договора или определять, когда он был нарушен. Он предпочитал считать, что общественный договор заключается не между правителем и управляемым, а между управляющими, которые согласны

передать всю свою власть и силу [свое право на применение силы друг к другу] одному человеку или одному собранию людей…. После этого множество людей, объединенных в одном лице, называется КОММУНИСТИЧЕСКИМ государством. Это — порождение великого ЛЕВИАФАНА, или, скорее… того Смертного Бога, которому мы обязаны, при Бессмертном Боге, нашим миром и защитой. Ибо по этой власти, данной ему каждым… человеком в Содружестве, он имеет в своем распоряжении столько власти и силы, что под влиянием ее он может формировать воли всех… чтобы использовать силы и средства всех их, как он сочтет нужным, для их мира и общей защиты. И тот, кто носит это лицо, называется государем и говорит, что имеет суверенную власть; а все остальные — его подданные». 31

Теория опрометчиво предполагала среди упомянутых «мерзких и жестоких» дикарей степень порядка, рациональности и смирения, достаточную для согласия отказаться от своей власти. Гоббс мудро допускал возможность альтернативного происхождения государства:

Достичь этой суверенной власти можно двумя способами. Один — естественной силой, как, например, когда человек… заставляет своих детей подчиняться ему и их детей, будучи в состоянии уничтожить их, если они откажутся; или войной покоряет врагов своей воле. Другое дело, когда люди договариваются между собой о добровольном подчинении какому-либо человеку или собранию людей, в уверенности, что он будет защищать их от всех остальных. Это последнее можно назвать политическим содружеством». 32

Как бы он ни был основан, суверен, чтобы быть действительно сувереном, должен обладать абсолютной властью, поскольку без нее он не может обеспечить индивидуальную безопасность и общественный мир. Сопротивляться ему — значит нарушать общественный договор, на который негласно согласился каждый человек в сообществе, приняв защиту его главы. Теоретический абсолютизм может допускать некоторые фактические ограничения: суверену можно сопротивляться, если он приказывает убить или покалечить себя, признаться в преступлении, или если правитель больше не в состоянии защищать своих подданных. «Обязанность подданных перед государем понимается так, что она длится до тех пор и не дольше, чем длится власть, с помощью которой он может их защитить». Революция — это всегда преступление, пока она не удалась. Она всегда незаконна и несправедлива, поскольку и закон, и справедливость определяются государем; но если в результате революции устанавливается стабильное и эффективное правительство, подданные обязаны подчиняться новой власти.

Король правит не по божественному праву, поскольку его власть исходит от народа; но его власть не должна быть ограничена ни народным собранием, ни законом, ни церковью. Она должна распространяться и на собственность; государь должен определять права собственности и может присваивать частную собственность для того, что он считает общественным благом. 34 Абсолютизм необходим, поскольку, когда власть разделена, как между королем и парламентом, вскоре возникнет конфликт, затем гражданская война, затем хаос, затем отсутствие безопасности жизни и собственности; а поскольку безопасность и мир являются конечными потребностями общества, не должно быть никакого разделения, но полное единство и концентрация правительственной власти. Где власть разделена, там нет суверена, а где нет суверена, там скоро не будет и государства. 35

Следовательно, единственной логичной формой правления является монархия. Она должна быть наследственной, поскольку право выбирать преемника является частью суверенитета государя; альтернатива — анархия. 36 Правительство, создаваемое собранием, может служить, но только при условии, что его власть будет абсолютной и не будет зависеть от переменчивых желаний неосведомленного населения. «Демократия — это не более чем аристократия ораторов». 37 Народ так легко поддается влиянию демагогов, что правительство должно контролировать речь и прессу; должна существовать строгая цензура на публикацию, ввоз и чтение книг. 38 Не должно быть никаких глупостей относительно свободы личности, частных суждений или совести; все, что угрожает суверенной власти, а значит, и общественному спокойствию, должно пресекаться на корню. 39 Как можно управлять государством или защищать его во внешних сношениях, если каждый человек волен подчиняться или не подчиняться закону в соответствии со своим частным мнением?

4. Религия и государство

Государь также должен контролировать религию своего народа, ибо она, если ее принять близко к сердцу, может стать разрушительной взрывной силой. Гоббс предлагает краткое определение: «Страх перед силой невидимой, придуманной разумом или воображаемой из рассказов, публично разрешенных [есть] религия; не разрешенных — суеверие». 40 Это сводит религию к страху, воображению и притворству, но в другом месте Гоббс приписывает ей беспокойное исследование причин и истоков вещей и событий. 41 В конечном счете этот поиск причин приводит к убеждению, что «должен существовать (как признавали даже языческие философы) один Перводвигатель, то есть первая и вечная причина всех вещей; это и есть то, что люди подразумевают под именем Бога». 42 Люди, естественно, предполагали, что эта Первая Причина подобна им самим — личность, душа и воля, только гораздо более могущественная. Они приписывали этой Причине все события, естественные детерминанты которых они еще не могли разглядеть, а в странных событиях видели предвестия и пророчества божественной воли.

В этих четырех вещах — мнении о призраках [духах], незнании вторых причин, преданности тому, чего люди боятся, и принятии случайных вещей за предсказания — заключается естественное семя религии, которое по причине различных прихотей, суждений и страстей нескольких людей выросло в церемонии, столь различные, что те, которые используются одним человеком, по большей части смешны для другого. 43

Гоббс был скорее деистом, чем атеистом. Он признавал существование разумного Высшего существа, 44 но добавлял: «Люди… могут естественным образом знать, что Бог есть, но не то, что он есть». 45 Мы не должны представлять себе Бога как имеющего фигуру, ибо всякая фигура конечна; или как имеющего части; или как находящегося в том или ином месте, «ибо все, что находится на месте, ограничено и конечно»; или что он движется или покоится, ибо это приписывает ему место; или (за исключением метафоры) что ему присущи скорбь, раскаяние, гнев, милосердие, нужда, аппетит, надежда или какое-либо желание. 46 Гоббс пришел к выводу, что «природа Бога непостижима». 47 Он не стал бы называть Бога бесплотным, поскольку мы не можем представить себе ничего без тела; вероятно, каждый «дух» имеет тонкую телесную природу. 48

Поставив религию и Бога на место, Гоббс предложил использовать их в качестве инструментов и слуг правительства. Для этого он требовал престижных прецедентов.

Первые основатели и законодатели содружеств среди язычников, целью которых было лишь поддержание послушания и мира среди людей, во всех местах заботились о том, чтобы: Во-первых, запечатлеть в их умах веру в то, что те предписания, которые они давали относительно религии, не могут считаться исходящими из их собственного умысла, но из велений какого-то Бога или другого Духа; или же что они сами имеют более высокую природу, чем простые смертные, чтобы их законы легче было принять: Так, Нума Помпилий притворялся, что получил обряды, которые он установил среди римлян, от нимфы Эгерии; первый король и основатель королевства Перу выдавал себя и свою жену за детей солнца; а Магомет, чтобы основать свою новую религию, притворялся, что имел беседы со Святым Духом в виде голубя. Во-вторых, они заботились о том, чтобы заставить поверить в то, что богам неугодны те же вещи, которые запрещены законами». 49

Чтобы никто не подумал, что Моисей использовал подобные приемы, приписывая свои законы Богу, Гоббс добавляет, с некоторой аллергией на огонь, что «сам Бог, путем сверхъестественного откровения, насадил религию» среди евреев.

Но он считает себя оправданным, опираясь на исторические примеры, рекомендовать сделать религию инструментом правительства, и, следовательно, ее доктрины и соблюдение должны диктоваться государем. Если бы церковь была независима от государства, было бы два государя, следовательно, не было бы государя; и подданные разрывались бы между двумя господами.

Видя, что призрачная [духовная] сила оспаривает [предполагает] право объявлять, что есть грех, она оспаривает, как следствие, право объявлять, что есть закон (грех есть не что иное, как нарушение закона). Когда эти две власти [Церковь и государство] противостоят друг другу, Содружество не может не подвергаться большой опасности гражданской войны и распада. 50

В таком конфликте Церковь будет иметь преимущество, «ибо каждый человек, если он в своем уме, во всем будет оказывать абсолютное повиновение тому человеку, в силу приговора которого он считает себя либо спасенным, либо проклятым». Когда духовная власть движет подданными «ужасом наказания и надеждой на награду» такого сверхъестественного рода, «и странными и жесткими словами душит их понимание, она должна, таким образом, отвлечь народ и либо подавить сообщество угнетением, либо ввергнуть его в огонь гражданской войны». 51 Единственное спасение от таких потрясений, по мнению Гоббса, — подчинить церковь государству. Поскольку католическая церковь имеет противоположное решение, Гоббс в IV части «Левиафана» нападает на нее как на главного и самого могущественного врага своей философии.

Он приступает к «высшей критике» Библии — ставит под сомнение авторство Моисея в Пятикнижии и датирует исторические книги гораздо позже, чем принято в ортодоксальной традиции. Он предлагает, чтобы христианство требовало от своих приверженцев только веры в «Иисуса Христа», а в остальном позволяло общественному мнению варьироваться в безопасных границах общественного порядка. Такому вероучению он предлагает не только поддержку правительства, но и всю мощь государства для его распространения. Он согласен с папой в том, что в государстве должна быть терпима только одна религия. 52 Он советует гражданам принять теологию своего государя без критических колебаний, как долг перед моралью и государством. «Ибо с таинствами нашей религии дело обстоит как с полезными пилюлями для больных, которые, проглоченные целиком, имеют свойство исцелять, но, разжеванные, по большей части снова выкидываются без эффекта». 53 Самый мощный штурм, который англичане когда-либо предпринимали против христианства, закончился тем, что христианство было утверждено в качестве неизбежного закона абсолютного государства.

5. Приманка для медведя

«И таким образом, — говорится в последнем абзаце «Левиафана», — я закончил свое рассуждение о гражданском и церковном правлении, вызванное беспорядками нынешнего времени, без пристрастия… и без иного намерения, кроме как показать людям взаимное отношение между защитой и повиновением».

Беспристрастность не получила широкого признания. Эмигранты, собравшиеся вокруг Карла II во Франции, приветствовали защиту Гоббсом королевской власти, но осудили его материализм как неосмотрительный, если не богохульный, и сожалели, что их неуправляемый философ потратил кучу времени на нападки на католическую церковь именно тогда, когда они просили помощи у католического короля. Англиканские богословы, которые были среди беженцев от торжествующих пуритан, подняли такой шум против книги, что Гоббсу «было приказано больше не появляться при дворе». 54 Оказавшись во Франции без друзей и защиты, Гоббс решил заключить мир с Кромвелем и вернуться в Англию. По словам епископа Бернета, он внес некоторые изменения в текст «Левиафана», «чтобы угодить республиканцам». 55 В этом нет уверенности; несомненно, однако, что доктрина революции как незаконной по происхождению, но освященной успехом, несовершенно, как лоскутное одеяло, сочеталась с основной доктриной абсолютного повиновения абсолютному монарху. В заключительном «Обзоре и выводе», который выглядит как послесловие, объяснялись условия, при которых подданный, ранее преданный королю, может со временем милостиво подчиниться новому режиму, свергнувшему короля. Книга была опубликована в Лондоне (1651), когда Гоббс еще находился в Париже. В конце того же года, в условиях суровой зимы, он перебрался в Англию и нашел знакомое пристанище у графа Девоншира, который уже давно подчинился революционному парламенту. Гоббс прислал свое заявление; оно было принято, и философ, получавший от графа небольшую пенсию, переехал в дом в Лондоне, поскольку в сельской местности «недостаток ученой беседы был очень большим неудобством». 56 Ему было уже шестьдесят три года.

Постепенно, по мере того как его книга находила читателей, вокруг него собирался целый рой критиков. Один священнослужитель за другим вставал на защиту христианства и спрашивал, кто же это «животное из Мальмсбери», которое выставило себя против Аристотеля, Оксфорда, парламента и Бога? Гоббс был робким, но бойцом; в 1655 году он вновь изложил в «Элементах философии» свои материалистические и детерминистские взгляды. Джон Брамхолл, ученый епископ Дерри, закинул свой крючок для Гоббса в «Поимке Левиафана» (1658) и, по словам другого епископа, так хорошо прицелился, что «крючок до сих пор в носу у Гоббса». 57 Нападки продолжались почти каждый год до самой смерти Гоббса. Граф Кларендон, лишившись власти в качестве канцлера, развлекал себя в изгнании, публикуя «Краткий обзор опасных и пагубных ошибок в церкви и государстве, содержащихся в книге мистера Гоббса «Левиафан»» (1676); на протяжении 322 страниц он систематически следовал за томом, отвечая на аргументы аргументами в ясной и величественной прозе. Кларендон говорил как человек, имеющий большой опыт работы на политических должностях, и с улыбкой отвергал философию Гоббса как философию того, кто не имел ответственных постов, чтобы умерить свои теоремы практикой; и он надеялся, что «Mr. Гоббс может получить место в парламенте, заседать в совете, присутствовать в судах и других трибуналах, и тогда, вероятно, он обнаружит, что его одиночные размышления, сколь бы глубокими они ни были, и его слишком строгое следование некоторым философским понятиям и даже правилам геометрии ввели его в заблуждение при исследовании политики». 58

Не все нападки были столь сдержанными. В 1666 году Палата общин приказала одному из своих комитетов «получить информацию о книгах, склонных к атеизму, богохульству и профанации, или против сущности и атрибутов Бога, и в частности о книге, опубликованной именем Уайта [бывшего католического священника, который подвергал сомнению бессмертие души], и о книге Гоббса под названием «Левиафан»». 59 «Было сообщение (и, несомненно, правдивое), — говорит Обри, — что в парламенте…..некоторые епископы выступили с предложением сжечь старого доброго джентльмена как еретика». 60 Гоббс уничтожил все свои неопубликованные работы, которые могли бы еще больше запутать его, и написал три диалога, в которых искусно доказывал, что ни один суд в Англии не может судить его за ересь.

Восстановленный король пришел ему на помощь. Вскоре после прибытия в Лондон Карл II заметил Гоббса на улице, узнал в нем своего бывшего воспитателя и принял его при дворе. Двор Реставрации, уже склонный к религиозному скептицизму и защищавший королевский абсолютизм от парламента, нашел в философии Гоббса некоторые конгениальные элементы. Но его лысая голова, белые волосы и пуританская одежда вызывали насмешки. Сам Карл называл его «Медведем» и, когда Гоббс приблизился, сказал: «Вот идет Медведь, чтобы его приманить». 61 Тем не менее остроумный король наслаждался готовыми репликами Гоббса. Он написал портрет старика, поместил его в своих личных покоях и назначил ему пенсию в сто фунтов в год. Хотя эта пенсия выплачивалась нерегулярно, ее хватало, вместе с пятьюдесятью фунтами в год от семьи Кавендиш, чтобы удовлетворить простые потребности философа.

Обри описывает его как болезненного в молодости, но здорового и энергичного в старости. До семидесяти пяти лет он играл в теннис; когда теннисный корт был недоступен, он совершал ежедневную прогулку, достаточно долгую и бодрую, чтобы «сильно вспотеть, а затем давал слуге немного денег, чтобы тот его растирал». Он ел и пил умеренно; после семидесяти не ел мяса и не пил вина. Он хвастался, что «за всю свою жизнь сто раз перебрал», но Обри посчитал, что, поскольку это случалось не чаще раза в год, это не было вопиющим. Он так и не женился. По всей видимости, у него была незаконнорожденная дочь, которую он щедро обеспечивал. 62 В последние годы жизни он мало читал и «имел обыкновение говорить, что если бы он читал столько же, сколько другие люди, то знал бы не больше, чем они». «По ночам, когда он ложился спать, а двери заколачивал и был уверен, что его никто не слышит, он громко пел (не то чтобы у него был очень хороший голос, но) ради своего здоровья; он верил, что это приносит пользу его легким и во многом способствует продлению его жизни». 63 Однако уже в 1650 году «у него трясущийся паралич рук», который настолько усилился, что к 1666 году его письмо стало почти неразборчивым.

Тем не менее он продолжал писать. Вернувшись от философии к математике, он неосторожно вступил в полемику с экспертом Джоном Уоллисом, который в пух и прах разнес утверждение старика о квадратуре круга. В 1670 году, в возрасте восьмидесяти двух лет, он опубликовал «Behemoth», историю гражданской войны; он написал несколько ответов своим критикам и с любовью перевел «Левиафана» на латынь. В 1675 году он написал автобиографию в стихах и переложил всю «Илиаду» и «Одиссею» на английские рифмы (1675), потому что «мне больше нечем заняться».

В том же году, в возрасте восьмидесяти семи лет, он вернулся из Лондона в деревню и провел остаток жизни в поместье Кавендиш в Дербишире. Тем временем его паралич усилился, и он страдал от странгурии — болезненного затруднения мочеиспускания. Когда нынешний граф переехал из Чатсуорта в Хардвик-Холл, Хоббс настоял на том, чтобы поехать с ним. Поездка оказалась изнурительной. Через неделю его паралич распространился, положив конец его речи. 4 декабря 1679 года, приняв таинство как послушный англиканин, он умер, не дожив четырех месяцев до девяносто второго года.

6. Результаты

Психология Гоббса была шедевром дедукции из неадекватных предпосылок. Как бы логична она ни казалась на первый взгляд, ее сочленения скрипят от неустойчивых предпосылок, которые дальнейшее исследование могло бы исправить. Детерминизм логичен, но он может быть обусловлен формой нашей логики, сформировавшейся в результате работы с вещами, а не с идеями. Гоббсу было трудно представить себе что-либо бесплотным; кажется, так же трудно представить себе мысль или сознание телесными; однако это единственные реальности, непосредственно известные нам, — все остальное — гипотезы. Гоббс переходит от объекта к ощущению и идее, не проливая света на таинственный процесс, в результате которого очевидно телесный объект порождает очевидно бесплотную мысль. Механистическая психология терпит поражение перед лицом сознания.

Тем не менее именно в психологии Гоббс внес наибольший вклад в наше наследие. Он очистил поле от некоторых метафизических призраков, таких как схоластические «факультеты», хотя их можно было легко интерпретировать не как отдельные психические сущности, а как аспекты умственной деятельности. Он установил более очевидные принципы ассоциации, но недооценил роль цели и внимания в определении выбора, последовательности и устойчивости идей. Он дал полезное описание обдумывания и воления. Его анализ и защита страстей были блестящим обобщением, и он отдал Спинозе тот долг, который был у него перед Декартом. Из этих психологических страниц Локк развил свое более тщательное и подробное «Очерк о человеческом понимании». Именно отвечая Гоббсу (а не Филмеру), Локк создал свои трактаты о государстве.

Политическая философия Гоббса переформулировала Макиавелли в терминах Карла I. Она исходила из успешного абсолютизма Генриха VIII и Елизаветы в Англии, Генриха IV и Ришелье во Франции; несомненно, она получила некоторое тепло от герцогских друзей и королевских беженцев. В ближайшей перспективе она казалась оправданной счастливым восстановлением короля Стюартов, все еще претендующего на неограниченную власть, и прекращением эротической анархии. Но некоторые способные англичане считали, что если для создания правительства было достаточно согласия «мерзких и грубых» дикарей, то согласие людей, находящихся в предположительно более развитом состоянии, может по праву остановить или свергнуть его. Таким образом, в Славной революции 1688 года философия абсолютизма пала перед утверждением парламента и вскоре была заменена либерализмом Локка, проповедующим ограничение и разделение властей. После девятнадцатого века относительной демократии, развивавшейся в Англии, защищенной Ла-Маншем, и в Америке, защищенной морями, модифицированный абсолютизм вернулся в тоталитарных государствах, осуществлявших правительственный контроль над жизнью, собственностью, промышленностью, религией, образованием, публикациями и мыслями. Изобретения преодолели горы и рвы, границы исчезли, национальная изоляция и безопасность исчезли. Абсолютистское государство — дитя войны, а демократия — роскошь мира.

Мы не знаем, существовало ли когда-нибудь «естественное состояние» Гоббса; возможно, социальная организация возникла раньше человека. Племя предшествовало государству, а обычай старше, шире, глубже, чем закон. Семья — биологическая основа альтруизма, расширяющего эго и его лояльность; этика Гоббса могла бы быть более доброй, если бы он воспитывался в семье. Позволить государству определять мораль (хотя это тоже перешло в тоталитарные режимы) — значит уничтожить одну из сил, укрепляющих государство. Нравственное чувство иногда расширяет сферу сотрудничества или преданности, а затем побуждает закон расширить свою защиту соответствующим образом. В отдаленном будущем, возможно, государство станет христианским, как это было в свое время при Ашоке, который был буддистом.

Самым сильным влиянием Гоббса был его материализм. Из интеллектуальных групп «гоббизм» перетек в профессиональные и деловые круги; раздраженный Бентли сообщал в 1693 году, что «таверны и кофейни, да что там, Вестминстер-холл [парламент] и самые церкви полны им». 64 Многие люди в правительстве в частном порядке принимали эту идею, но публично прикрывали ее видимым почтением к установленной церкви как благотворной форме социального контроля, которую могут разрушить только безрассудные глупцы. Во Франции материалистическая философия повлияла на скептицизм Бейля и получила более смелое развитие у Ла Меттри, д'Ольбаха и Дидро.

Бейль считал Гоббса «одним из величайших гениев семнадцатого века». 65 Почитали его или осуждали, но он был признан самым сильным философом, которого Англия создала со времен Бэкона, и первым англичанином, представившим официальный трактат по политической теории. Мы в неоплатном долгу перед ним: он сформулировал свою философию в логической последовательности и ясной прозе. Читая его, Бэкона и Локка, Фонтенеля, Бейля и Вольтера, мы вновь осознаем то, что немцы заставили нас забыть, — что неясность не должна быть отличительным признаком философа и что каждое искусство должно принять моральное обязательство быть понятным или молчаливым.

II. УТОПИЯ ХАРРИНГТОНА

В то время как Гоббс отстаивал немощную монархию, Джеймс Харрингтон предлагал демократическую утопию. Теперь, когда геологоразведка и торговля открывали отдаленные районы земного шара, а в Европу приходили легенды с любыми заморскими грузами, словоохотливым фантазерам было проще простого совершить путешествие в какой-нибудь счастливый уголок карты — или, как Сирано де Бержерак и Томмазо Кампанелла, на Луну или Солнце, чьи политические и социальные обычаи посрамили бы тиранию и несчастья людей «цивилизации». Культ античности в эпоху Возрождения уступил место футуристической романтике о более или менее совершенных государствах в далеких и неиспорченных землях. Так в 1656 году Харрингтон предложил свою «Океану» лондонским кофейням.

Родившись среди дворянства, он, естественно, склонился к политической философии, благоприятствующей мелким землевладельцам Англии. После окончания Оксфорда он много путешествовал по континенту, восхищался Голландской республикой, служил в голландской армии, посетил Венецию, был впечатлен ее «республиканскими» институтами, видел Папу, отказался поцеловать папский палец и, вернувшись в Англию, получил прощение всех своих грехов, когда объяснил Карлу I, что ему не приходит в голову целовать ногу иностранного принца после того, как он поцеловал руку короля Англии. Когда Карла арестовали, парламент назначил Харрингтона его сопровождающим. Он любил несчастного узника, но объяснил ему желательность республики. Он сопровождал Карла до конца, был на эшафоте во время казни и, как нам рассказывают, чуть не умер от горя. 66 Утешенный рождением английской республики, он взялся излагать свои республиканские идеи в беллетристической форме. Но пока Харрингтон писал, Кромвель превратил новую республику в полумонархический протекторат, а когда «Океанское содружество» проходило через печать, протектор приказал его подавить. Любимая дочь Кромвеля, миссис Клейпол, вступилась за книгу, Харрингтон посвятил ее своему отцу, и в 1656 году она увидела свет.

«Океана» — это Англия, которую, как надеялся автор, переделает Кромвель. Он закладывает принцип, который два века спустя был расширен до экономической интерпретации истории: политическое превосходство, говорит Харрингтон, естественно и справедливо следует за экономическим превосходством; только в этом согласии государство может быть стабильным. «Какова доля собственности на землю, такова и природа империи», т. е. правительства. 67 Если один человек (как в Турции) владеет всей землей, правительство будет абсолютной монархией; если несколько человек владеют ею, правительство будет «смешанной монархией», поддерживаемой и ограничиваемой аристократией; «а если весь народ является землевладельцем или держит земли, так разделенные между ними, что ни один человек или несколько человек… не перевешивают их, империя (без применения силы) является содружеством». 68 Гоббсу, считавшему, что всякое правительство зиждется на силе, Харрингтон ответил, что армию нужно кормить и вооружать, поэтому власть переходит к тем, кто может собрать деньги, чтобы ее кормить и вооружать. 69 Изменение формы или направления деятельности правительства — это всего лишь приспособление к изменениям в распределении собственности. На этом основании Харрингтон объяснил победу Долгого парламента, представлявшего дворянство, над королем, представлявшим крупных землевладельцев.

Чтобы правительство не превратилось в олигархию крупных поместий, Харрингтон предложил закон о «равном земледелии», ограничивающий одного человека землей, приносящей не более двух тысяч фунтов в год. Настоящая демократия требует широкого распределения собственности; и лучшей демократией будет та, в которой каждый землевладелец имеет возможность участвовать в управлении. В настоящей английской республике граждане будут посылать землевладельцев для работы в народном собрании и сенате. Только сенат будет предлагать законы, только собрание — принимать или отклонять их. Сенаторы будут выдвигать кандидатов на государственные должности; из этого списка граждане будут избирать магистратов тайным голосованием. 70 Каждый год треть членов ассамблеи, сенаторов и магистратов будет заменяться другими людьми на новых выборах; благодаря такой ротации все землевладельцы в конечном итоге получат свой срок в правительстве. Народные выборы защитят общество от адвокатов, служащих частным интересам, и от духовенства — «этих объявленных и закоренелых врагов народной власти». 71 Будет обеспечено всеобщее образование в национальных школах и колледжах и полная свобода вероисповедания.

«Доктрина была очень популярна», — сообщал Обри, и вскоре нашла горячих сторонников. Харрингтон собрал некоторых из них (включая Обри) в клуб «Рота» (1659), который агитировал за принятие парламентом его ротарианской республики. Он приписывал нынешний крах Содружества его неспособности конфисковать крупные поместья и перераспределить землю меньшими участками среди народа; эта неспособность оставила дворян по-прежнему могущественными, а народ — бедным и бесправным; исходя из принципа, что собственность диктует правительство, восстановление олигархической монархии было неизбежно, если парламент не примет «аграрный закон». «Но, — говорит Обри, — большая часть парламентариев совершенно ненавидела эту затею ротации путем голосования, ибо они были проклятыми тиранами и влюблены в свою власть»; 72 Они предпочитали отозвать Карла II. Поскольку Харрингтон продолжал пропагандировать свой план и после Реставрации, король заключил его в Тауэр по обвинению в заговоре (1661). Когда были предприняты попытки освободить его с помощью хабеас корпус, его перевезли в более тесное заключение на остров у Плимута. Там он впал в приступы безумия. Его освободили, но он так и не смог восстановить свое здоровье.

Его утопия была более практичной, чем большинство других, и многое из нее было реализовано. Возможно, его слабость заключается в предположении, что земля является единственной формой богатства. Харрингтон упоминал о силе денег в торговле и промышленности, но не предвидел их прихода к политической власти; возможно, он считал, что даже торговое и промышленное богатство в конечном итоге зависит от владельцев земли. Постепенное расширение избирательного права и тайна голосования соответствовали его надеждам; и хотя Британия отвергла ротацию на посту как ежегодное расчленение опыта, Соединенные Штаты приняли ее в виде периодических выборов части Конгресса; а Локк, Монтескье и Америка одобрили его разделение правительственных властей. Пусть не отчаиваются мечтатели; время может удивить их исполнением и превратить их поэзию в прозу.

III. ДЕЙСТЫ

Как религиозные войны нанесли урон религиозной вере во Франции, так и Гражданская война в Англии породила теологические сомнения. Воспоминания о пуританском режиме сделали иррелигию популярной среди торжествующих роялистов, а атеизм стал ритуальным и шумным при дворе Реставрации. Первый граф Шафтсбери, второй герцог Бекингем и второй граф Рочестер были заподозрены в атеизме; позже это произошло с Галифаксом и Болингброком.

Расширение географических, исторических и научных знаний расширяло скептическое течение. Каждый день какой-нибудь путешественник или летописец рассказывал о великих народах, чья религия и нравы шокирующе отличались от христианских, но обычно были столь же добродетельны и редко столь же кровожадны. Механический взгляд на мир, поощряемый благочестивым Декартом и апокалиптическим Ньютоном, казалось, вытеснял Провидение из поля зрения; открытие законов в природе делало чудеса неудобоваримыми; медленный триумф Коперника и драматическое преследование Галилея способствовали ослаблению веры. Смелая попытка многих христианских богословов доказать вероучение с помощью разума ослабила его; никто, по словам Энтони Коллинза, не сомневался в существовании Бога, пока лекторы Бойля не взялись доказать это. 73

Опровержения атеизма свидетельствовали о его распространении. Сэр Уильям Темпл писал (1672 г.) «о тех, кто хочет выдать себя за умников… говоря то, что, как говорит Давид, глупец говорит в своем сердце». 74 В том же году сэр Чарльз Уолсли заметил, что «иррелигия в своей практике была спутницей всех эпох, но ее открытая и публичная защита, похоже, свойственна этой». 75 Согласно архидиакону Сэмюэлю Паркеру (1681),

…невежественные и неученые среди нас становятся самыми большими претендентами на скептицизм и неверность. Атеизм и безбожие стали такими же распространенными, как порок и разврат. Плебеи и механики философствуют о принципах нечестия и читают свои лекции об атеизме на улицах и дорогах. И они способны на основании «Левиафана» доказать, что Бога нет». 76

Среди образованных классов сомнения искали компромисс в унитарианстве, «естественной религии» и деизме. Унитарии ставили под сомнение равенство Христа и Отца, но обычно признавали божественный авторитет Библии. Сторонники естественной религии предпочитали веру, независимую от Писания и ограниченную верованиями, которые они считали универсальными — Бог и бессмертие. Деисты, которые произвели наибольший фурор в Англии, требовали только веры в Бога, которого они иногда обезличивали, превращая в синоним Природы, или главного толкателя картезианской или ньютоновской машины мира. Слово «деист» впервые появилось в 1677 году благодаря «Письму к деисту» архидиакона Эдварда Стиллингфлита, но начало деистической литературе положила книга лорда Герберта из Чербери «De Veritate» в 1624 году.

Ученик лорда Герберта, Чарльз Блаунт, продолжил его в книге «Anima Mundi» (1679). Вся организованная религия, утверждали авторы, является творением самозванцев, стремящихся к политической власти или материальной выгоде; рай и ад — это их хитроумные изобретения для контроля и оболванивания населения. Душа умирает вместе с телом. Люди и звери настолько похожи, что «некоторые авторы считают, что человек — это не что иное, как окультуренная обезьяна». В книге «Великая Диана из Эфеса, или Происхождение идолопоклонства» (1680) Блаунт сделал священников орудием привилегированных классов, которые жирели на терпеливом труде и доверчивости народа. С лукавой тонкостью он перевел «Жизнь Аполлония Тианского» Филострата, указал на сходство между чудесами, приписываемыми языческому чудотворцу, и чудесами, приписываемыми христианам, и мягко намекнул на их равную невероятность. В книге «Краткое изложение религии деистов» (1686) Блаунт предложил религию, свободную от всех культов и ритуалов и состоящую только в поклонении Богу посредством нравственной жизни. В книге «Оракулы разума» (1693) он указал на то, что христианская теология изначально была основана на ошибочном ожидании скорого конца света. Он высмеивал библейские истории о сотворении мира, о рождении Евы из ребра Адама, о первородном грехе, об остановке солнца Иисусом Навином как детские нелепости и предлагал «считать нашу современную землю (слепую и жалкую частицу вселенной, уступающую каждой из неподвижных звезд как по объему, так и по достоинству) сердцем, самой благородной и жизненной частью столь огромного тела, неразумно и противно природе вещей». В анонимной работе, неопределенно приписываемой Блаунту, «Чудеса без нарушений законов природы» (1683), была сделана попытка объяснить многие истории о чудесах как честное заблуждение простых умов относительно естественных причин и событий. Библия, добавлял он, была написана для «возбуждения благочестивых чувств», а не для обучения физике, и ее следует толковать соответствующим образом. «Все, что противоречит природе, противоречит разуму, а все, что противоречит разуму, абсурдно и должно быть отвергнуто». 77 Сам Блаунт не поклонялся разуму до конца, если верить сообщению о том, что он покончил с собой (1693), потому что английский закон не позволил ему жениться на сестре своей покойной жены.

Джон Толанд продолжил кампанию. Он родился в Ирландии, воспитывался как римский католик, но в юности был обращен в протестантизм. Он учился в Глазго, Лейдене и Оксфорде. В двадцать шесть лет он анонимно издал книгу «Христианство не таинственно» (1696), которую назвал «трактатом, показывающим, что в Евангелии нет ничего, что противоречило бы разуму или было бы выше его». Приняв недавнее «Очерк о человеческом разумении» Локка как доказательство разумного происхождения всех знаний, он почерпнул из него глубокий рационализм:

Мы считаем, что Разум — это единственное основание всей нашей уверенности, и что ничто из явленного… не может быть более освобождено от его изучения, чем обычные явления природы. Верить в божественность Писания или в смысл любого его отрывка без рациональных доказательств и очевидной последовательности — это позорное легковерие… обычно основанное на невежественном и преднамеренном настрое, но чаще всего поддерживаемое из корыстных побуждений». 78

Это было объявление войны, но в дальнейшем Толанд протянул оливковую ветвь, утверждая, что основные доктрины христианства, за исключением транссубстанциации, вполне разумны. Тем не менее его вызов не остался без внимания. Присяжные Мидлсекса и Дублина объединили свои усилия, чтобы осудить книгу; она была официально сожжена перед дверями ирландского парламента, а Толанд был приговорен к тюремному заключению. Ему удалось бежать в Англию, но, не найдя там работы, он перебрался на континент. Некоторое время он находил приют у курфюрстины Софии Ганноверской и ее дочери Софии Шарлотты, королевы Пруссии.

Последней он адресовал «Письма к Серене» (1704). В одном из них он попытался проследить происхождение и развитие веры в бессмертие; это была первая попытка естественной истории сверхъестественных верований, среди. В другом письме оспаривается мнение, что материя сама по себе инертна и неподвижна; движение, говорит Толанд, присуще материи, и ни одно тело не находится в абсолютном покое. Все объективные явления — это движения материи, включая действия животных, и это может быть справедливо и для человека. 79 Здесь, однако, Толанд сдержал себя: подобные мысли не должны высказываться публично, ибо необразованная толпа должна быть оставлена в ненарушенной ортодоксии как средстве морального и социального контроля. Свободомыслие должно быть обязанностью и исключительной привилегией образованного меньшинства. Среди них не должно быть цензуры; «пусть все люди свободно говорят то, что думают, не подвергаясь ни клеймению, ни наказанию, кроме как за нечестивые поступки». 80 Термины «вольнодумец» и «пантеист», по-видимому, были придуманы Толандом. 81

В его эссе «Nazarenus» (1718) высказывается мысль о том, что Христос не собирался отделять своих последователей от иудаизма и что христиане-иудеи, продолжавшие соблюдать Моисеев закон, представляли собой «истинный первоначальный план христианства». В памфлете «Pantheisticus» излагались вероучение и ритуал воображаемого тайного общества; возможно, Толанд был членом «Материнской Великой Ложи» масонства, основанной в Лондоне в 1717 году. Общество, описанное Толандом, отвергало все сверхъестественные откровения, предлагало новую религию, согласующуюся с философией, отождествляло Бога со Вселенной и заменяло святых христианского календаря героями свободы и мысли. Общество разрешало своим членам следовать народным культам до тех пор, пока, благодаря своему политическому влиянию, они могли сделать фанатизм безвредным. 82

После нестабильной и разнообразной карьеры Толанд удалился на безбедную жизнь в Англии, спасаемый от голодной смерти лордом Моулсвортом и философом Шафтсбери. Он стойко переносил шквал опровержений (пятьдесят четыре за шестьдесят лет), обрушившихся на его книги. Он утверждал, что философия дала ему «совершенное спокойствие» и избавила от «ужасов смерти». 83 В возрасте пятидесяти двух лет (1722) его поразила неизлечимая болезнь, и он сочинил собственную гордую эпитафию:

Здесь лежит Джон Толанд, родившийся… около Лондондерри. Он изучал различные литературы и знал более десяти языков. Поборник правды, защитник свободы, он не связывал себя ни с кем, ни перед кем не лебезил. Ни угрозы, ни несчастья не отвлекали его от намеченного пути, который он продолжал до самого конца, подчинив собственные интересы стремлению к Добру. Его душа соединилась с Небесным Отцом, от которого он изначально исходил. Вне всякого сомнения, он будет жить снова в вечности, но никогда не будет другого Толанда. Об остальном читайте в его трудах. 84

Энтони Коллинз взялся за дело деистов с большим умением и скромностью. У него были деньги, дом в деревне и дом в городе; его не могла опровергнуть голодная смерть. Он был человеком прекрасных манер и безупречного характера. Локк, хорошо знавший его, писал ему: «Любить истину ради истины — главная часть человеческого совершенства в этом мире и зародыш всех других добродетелей; и, если я не ошибаюсь, в вас ее столько, сколько я никогда ни в ком не встречал». 85 Книга Коллинза «Рассуждение о свободомыслии» (1713) стала самым искусным изложением деизма в эту эпоху.

Он определил свободомыслие как «использование понимания в попытке выяснить смысл любого предложения, рассмотреть природу доказательств за или против него и судить о нем в соответствии с кажущейся силой или слабостью доказательств. Другого способа познать истину не существует». 86 Разнообразие вероучений и противоречивые толкования библейских отрывков заставляют нас принять решение разума; к какому еще суду мы можем обратиться, если только не к произволу силы? Как, кроме как с помощью доказательств и рассуждений, мы можем решить, какие книги Библии следует принять как подлинные, а какие отбросить как апокрифические? Коллинз цитирует одного из ученых, который оценивает в тридцать тысяч число различных чтений, предложенных учеными для текста одного только Нового Завета; он также ссылается на «Текстуальную критику Писания» Ричарда Саймона. 87

Он пытается ответить на возражения, которые осторожные люди выдвигали против свободомыслия: что большинство людей не способны свободно и безобидно размышлять над фундаментальными проблемами; что такая свобода приведет к бесконечному разделению мнений и сект, а значит, к беспорядкам в обществе; что свободомыслие может привести к атеизму в религии и либертинизму в морали. Он приводит в пример Древнюю Грецию и современную Турцию, где общественный порядок сохранялся, несмотря на свободу мнений и разнообразие верований. Он отрицает, что свободомыслие приводит к атеизму; он цитирует и поддерживает афоризм Бэкона о том, что небольшое размышление склоняет нас к атеизму, а большее размышление отвращает от него; невежество, добавляет он с видимой искренностью, «является основой атеизма, а свободомыслие — лекарством от него». 88 Он перечисляет вольнодумцев, которые были «самыми добродетельными людьми во все века»: Сократ, Платон, Аристотель, Эпикур, Плутарх, Варро, Катон Цензор, Катон из Утики, Цицерон, Сенека, Соломон, пророки, Ориген, Эразм, Монтень, Бэкон, Гоббс, Мильтон, Тиллотсон, Локк; здесь и в Толанде мы имеем модель для календаря позитивистских святых, составленного Комтом. И (по мнению Коллинза) можно составить еще один список тех врагов свободной мысли, которые позорили человечество варварскими жестокостями под предлогом прославления Бога.

На него обрушилось столько ответов с кафедр и из университетов, что Коллинз решил, что благоразумие требует путешествия. Возможно, пребывание в Голландии оказало на него некоторое влияние со стороны Спинозы и Бейля. Вернувшись в Англию, он поднял новую бурю, написав «Расследование о свободе человека» (1715), в котором с ясностью и силой излагались доводы в пользу детерминизма; Коллинз обнаружил, что он — вольнодумец, раб несвободной воли. Девять лет спустя он всколыхнул теологический воздух «Рассуждением об основаниях и причинах христианской религии». Он цитировал апостолов и Паскаля, которые основывали свою демонстрацию христианства на ветхозаветных пророчествах, которые новая диспенсация вроде бы исполнила, и утверждал, что эти предсказания не имеют никакого отношения ни к христианству, ни к Христу. Тридцать пять богословов ответили ему в тридцати пяти трактатах. Спор был еще жив, когда Вольтер добрался до Англии в 1726 году; он озорно наслаждался им и перенес его во Францию, где он вошел в скептическое Просвещение.

Деистическое движение было продолжено в Англии Уильямом Уистоном, Мэтью Тиндалом, Томасом Чаббом и Кониерсом Миддлтоном и передано через Болингброка и философа Шафтсбери Гиббону и Юму. Она стала непопулярной среди правящих классов, когда они заподозрили ее в поощрении демократических идей; но ее непосредственное влияние проявилось во временном упадке религиозной веры. В 1711 году был составлен официальный отчет по этому вопросу для Верхней палаты созыва английского духовенства в провинции Кентербери. В нем описывалось широкое распространение неверия и сквернословия, отрицание библейского вдохновения, неприятие чудес как басни, высмеивание доктрины Троицы, сомнения в бессмертии и многочисленные обвинения в адрес священников как самозванцев. 89 К началу восемнадцатого века в Англии «религия опустилась до деизма». 90 Именно в этот кризис некоторые из самых способных умов Британии энергично встали на защиту христианства.

IV. ЗАЩИТНИКИ ВЕРЫ

Большинство из них были готовы встретиться со своими обидчиками на почве разума, учености и истории, что само по себе выдавало дух эпохи.

Чарльз Лесли выступил в защиту с книгой «Краткий и легкий метод работы с деистами» (1697 г.), которая первоначально предназначалась для ответа Блаунту. Он утверждал, что доказательства библейских повествований были такого же характера и столь же убедительны, как и свидетельства о карьере Александра и Цезаря; чудеса были подтверждены свидетельствами, столь же обильными и надежными, как и те, что принимаются в качестве достаточных в английских судах; священники никогда не смогли бы убедить народы в таких чудесах, как расступание Красного моря, если бы их не подтверждали многочисленные очевидцы. Лесли завершил свою аргументацию, представив иудаизм как примитивный завет, вытесненный пришествием Христа, магометанство как неблагодарное подражание христианству со стороны честолюбивого самозванца, а язычество — как массу басен, слишком детских для рациональной веры. Только христианская религия выдержала все испытания доказательствами и разумом.

Сэмюэл Кларк, знавший достаточно математики и физики, чтобы защищать Ньютона от Лейбница, взялся доказать христианское вероучение с помощью демонстраций, столь же строгих, как и геометрия. В своих лекциях Бойля в 1704 году он вывел цепочку из двенадцати положений, которые, по его мнению, доказывали существование, вездесущность, всемогущество, всеведение и благожелательность Бога. Цепь условных или зависимых существ и причин, полагал он, заставляет нас предположить необходимое и независимое существо, которое является первой причиной всех причин. Бог должен обладать разумом, поскольку в сотворенных существах есть разум, а творец должен быть совершеннее твари; Бог должен быть свободен, поскольку иначе его разум был бы бессмысленным рабством. Это, конечно, ничего не добавило к античной или средневековой философии; но во второй серии своих лекций Бойля Кларк предложил доказать «истинность и несомненность христианского откровения». Моральные принципы, считал он, столь же абсолютны, как и законы природы; однако развращенную природу человека можно заставить подчиняться этим моральным правилам только через привитие религиозных убеждений; следовательно, необходимо, чтобы Бог дал нам Библию и доктрины рая и ада. История, со свойственным ей юмором, добавляет, что королева Анна уволила Кларка с поста своего капеллана, потому что его заподозрили в сомнении в Троице. В следующее царствование, как утверждает беспардонный Вольтер, ему не позволили стать архиепископом Кентерберийским, потому что один епископ сообщил принцессе Каролине, что Кларк был самым ученым человеком в Англии, но имел один недостаток — он не был христианином. 91

Еще более ученый Бентли уже продемонстрировал «глупость и неразумность атеизма» в лекциях Бойля в 1692–93 годах. Двадцать лет спустя книга Коллинза побудила его выпустить «Замечания по поводу позднейшего дискурса о свободомыслии». В основном они состояли из разоблачения ошибок в учености Коллинза; аргументы казались неопровержимыми, и сенат Кембриджского университета единодушно поблагодарил Бентли. Джонатан Свифт, служивший в то время деисту Болингброку, решил, что Коллинз, раскрывший секрет, который все джентльмены держали при себе, заслуживает дополнительного наказания; это он и сделал в трактате под названием «Рассуждения мистера Коллинза о свободомыслии, изложенные на простом английском языке… для бедных» (Mr. Collins' Discourse of Freethinking, Put into Plain English… for the Use of the Poor). Он высмеивал аргументы Коллинза с помощью юмористических преувеличений; он добавлял, что, поскольку большинство людей — глупцы, было бы губительно оставить им свободу мыслить; «основная масса человечества так же хорошо приспособлена к полетам, как и к мышлению». 92-это теперь более обнадеживающее заявление, чем предполагал Свифт. Он был согласен с Гоббсом в том, что диктатура, даже в спиритуализме, является единственной альтернативой анархии. Мы уже видели, что ирландские англикане считали, что мрачный декан стал бы прекрасным прелатом, если бы верил в Бога.

Кембриджские платоники защищали христианство с меньшим остроумием и большей искренностью. Они возвращались к Платону и Плотину, чтобы найти мост между разумом и Богом, и иллюстрировали свою веру не столько аргументами, сколько честностью и преданностью своей жизни. У них было настолько сильное ощущение божественного вокруг, что это казалось им самым непосредственным свидетельством разума. Поэтому их первый лидер, Бенджамин Вичкот, утверждал, что «разум — это голос Бога». 93

Генри Мор, выдающийся представитель этой некогда знаменитой группы, вышел за рамки европейских философий и пришел к почти индуистскому ощущению тщетности, буквальной пустоты чувственного знания, его неспособности удовлетворить тоску одинокой души по товариществу и значимости во Вселенной. Космический механизм Декарта не давал ему утешения; он нашел большее удовлетворение своим потребностям у неоплатоников, еврейских мистиков и Якоба Бёме. Он задавался вопросом, «действительно ли знание вещей является высшим счастьем человека, или же это нечто более великое и божественное; или, если предположить, что это так, должно ли оно быть приобретено с таким усердием или намерением в чтении авторов или созерцании вещей, или же путем очищения ума от всех видов пороков». 94 Он решил очистить себя от всякого корыстолюбия, всякой мирской суеты, всякого интеллектуального любопытства. «Когда это неумеренное стремление к познанию вещей было таким образом подавлено во мне, и я не стремился ни к чему, кроме этой единственной чистоты и простоты ума, меня ежедневно озаряла большая уверенность, чем я когда-либо мог ожидать, даже в тех вещах, которые прежде я имел величайшее желание знать.» 95 Постепенно, рассказывает он, он настолько очистил себя душой и телом, что его плоть в весеннюю пору издавала сладкий запах, а моча имела аромат фиалки. 96

Очистившись таким образом, он, казалось, ощутил реальность духа в себе как самый убедительный опыт, какой только возможен для человека; и от этого убеждения он легко перешел к вере в то, что мир населен другими духами, восходящими по ступеням, от самых низких до самого Бога. Все движения в материи, считал он, — это действия какого-то вида духа. Вместо материального пленума Гоббса Мор предложил духовную вселенную, в которой материя была лишь инструментом и средством передвижения духа. Эта оживляющая анима иногда выходит за пределы своего обиталища; как иначе объяснить магнетизм, электричество и гравитацию? Мор признавал реальность дьяволов, ведьм и привидений. Он был приветливой и бескорыстной душой, отказался от предложенных ему мирских преференций и остался в дружеских отношениях с материалистом Гоббсом. Гоббс говорил, что если когда-нибудь его собственные взгляды окажутся несостоятельными, он «примет философию доктора Мора». 97

Ральф Кадворт, самый ученый из кембриджских платоников, взялся доказать несостоятельность взглядов Гоббса. В работе «Истинная интеллектуальная система Вселенной» (1678) Гоббс потребовал объяснить, почему, помимо различных сенсорных и мышечных движений, к которым он сводил деятельность разума, во многих случаях существует также осознание этих движений; как в материалистической философии может найтись место и функционирование для сознания? Если все есть материя в движении, то почему бы нервной системе через ощущения и реакции, как в рефлексах, не реагировать на все и не беспокоиться о лишнем сознании? Как мы можем отрицать реальность — даже первичность — сознания, без которого никакая реальность не может быть познана? Знание — не пассивное вместилище ощущений, а активное преобразование ощущений в идеи. 98 Здесь, в книге Кадворта, мы заблаговременно получили ответ Беркли и Канта на вопрос Гоббса и Юма.

Джозеф Гланвилл, капеллан Карла II, географически не принадлежал к числу кембриджских платоников, но был с ними солидарен. В книге «Тщета догматизма» (1661) он переложил вину за догматизм на науку и философию, утверждая, что они построили грандиозные системы доктрин на ненадежном фундаменте. Так, понятие причины (которое Гланвилл считал необходимым для науки) — необоснованное допущение; мы знаем последовательности, отношения и случаи, но не имеем представления о том, что именно в одной вещи производит эффект в ней самой или в другой (еще одно предчувствие Юма). Подумайте, говорит Гланвилл, как невежественны мы в отношении самых элементарных вещей — природы и происхождения души и ее отношения к телу. «Как мысль может соединиться с… глиняным куском? Замораживание слов в воздухе в северных климатических условиях столь же немыслимо, как и этот странный союз. А подвешивать грузы на крыльях ветра кажется куда более разумным». 99 Предвосхищая Бергсона, Гланвилл обвиняет интеллект в том, что он является конституционным материалистом — настолько привык иметь дело с материей, что теряет способность мыслить о других реальностях, кроме как «возвращаясь к материальным фантазмам», или образам. 100 Как ошибочны наши органы чувств! Они создают впечатление, что Земля покоится в пространстве, в то время как новейшие эксперты уверяют нас, что она кружится от множества одновременных движений. И даже если предположить, что наши чувства нас не обманывают, как часто мы ошибаемся, исходя из правильных предпосылок! Наши чувства то и дело вводят нас в заблуждение; «мы легко верим в то, что хотим». И наша ментальная среда часто доминирует в наших рассуждениях.

Мнения имеют свои климатические и национальные различия. Те, кто никогда не заглядывал за пределы общепринятой веры, в которую их легкое понимание было сначала внедрено, несомненно, уверены в истинности и сравнительном превосходстве своих приемов. Более широкие души, побывавшие в разных климатах мнений [здесь родилась знаменитая фраза], более осторожны в своих решениях и более скупы на определения. 101

Несмотря на эти предостережения в адрес науки, Гланвилл был ревностным членом Королевского общества, защищал его от обвинений в иррелигиозности, аплодировал его достижениям и предвкушал мир чудес, которые принесут с собой научные исследования:

Я не сомневаюсь, что потомки найдут многие вещи, которые сейчас являются лишь слухами, подтвержденными практической реальностью. Возможно, через несколько веков путешествие в южные неизвестные районы, да, возможно, и на Луну, будет не более странным, чем путешествие в Америку. Для тех, кто придет после нас, купить пару крыльев для полета в самые отдаленные края будет так же обыденно, как сейчас купить пару сапог для путешествия. А советоваться на расстоянии Индий с помощью симпатических средств передвижения может быть столь же привычным для будущих времен, как для нас литературная переписка. Восстановление молодости седых волос и обновление истощенного костного мозга, возможно, наконец, произойдет без чуда; и превращение ныне сравнительно пустынного мира в рай можно не без основания ожидать от позднейшего сельского хозяйства. 102

Следует добавить, что Гланвилл, как и Кадворт и Генри Мор, верил в ведьм. Они утверждали, что если существует как духовный, так и материальный мир, то во вселенной должны быть как духи, так и тела; и, судя по плачевному состоянию вещей, некоторые из этих духов должны быть дьявольскими. Если благочестивые люди общаются с Богом, святыми или ангелами, то почему бы злым людям не общаться с Сатаной и его демонами? Последняя уловка дьявола, считает Гланвилл, — это распространить веру в то, что его не существует. «Те, кто не осмеливается прямо сказать: «Бога нет», довольствуются (для приличия и вступления) отрицанием того, что существуют духи и ведьмы». 103 Сатана должен был быть спасен ради Бога.

V. ДЖОН ЛОКК: 1632–1704 ГГ

1. Биография

Самый влиятельный философ этого века родился в Врингтоне, недалеко от Бристоля, в тот же год, что и Спиноза. Он вырос в Англии, которая совершила кровавую революцию и убила своего короля; он стал глашатаем мирной революции и эпохи умеренности и терпимости и представлял собой английский компромисс в его самом разумном и лучшем виде. Его отец был пуританским адвокатом, который, жертвуя собой, поддерживал парламентское дело, и излагал сыну доктрины народного суверенитета и представительного правления. Локк остался верен этим урокам и благодарен за отцовскую дисциплину, которая приучила его к трезвости, простоте и трудолюбию. Леди Мэшем говорила об отце Локка, что он

В юности он вел себя по отношению к нему так, что впоследствии он [сын] часто говорил об этом с большим одобрением. Оно заключалось в том, что он был суров к нему, держа его в большом трепете и на расстоянии, когда тот был мальчиком, но ослаблял эту суровость по мере того, как он становился мужчиной, пока, став способным на это, не стал жить с ним совершенно по-дружески. 104

Локк не испытывал подобной благодарности к своим учителям. В Вестминстерской школе его задушили латынью, греческим, ивритом и арабским, и, вероятно, не позволили стать свидетелем казни Карла I (1649) в соседнем дворцовом дворе Уайтхолл; но это событие оставило след в его философии. Суматоха Гражданской войны задержала его поступление в Крайст-колледж в Оксфорде до двадцати лет. Там он изучал Аристотеля, облаченного в латинскую схоластическую форму; больше греческого; немного геометрии и риторики; много логики и этики, большую часть которых он позже отбросил как несовременные по содержанию и неудобоваримые по форме. Получив степень магистра (1658), он остался в Оксфорде в качестве дона, преподавая и читая лекции. У него была любовная связь, которая на некоторое время «лишила меня возможности пользоваться своим разумом»; 105 Он вновь обрел разум и потерял даму. Как и почти все философы этого периода — Малебранш, Бейль, Фонтенель, Гоббс, Спиноза, Лейбниц, — он так и не женился. Ему советовали стать священником, но он отказался: «Меня возносят на место, которое я, возможно, не смогу занять, и с которого нельзя спуститься, не упав». 106

В 1661 году его отец умер от туберкулеза, оставив его с небольшим состоянием и слабыми легкими. Он изучал медицину, но получил диплом врача только в 1674 году. Тем временем он читал Декарта и почувствовал очарование философии, когда она заговорила разумно. Он помогал Роберту Бойлю в лабораторных экспериментах и проникся восхищением к научному методу. В 1667 году он получил приглашение поселиться в Эксетер-Хаусе в качестве личного врача Энтони Эшли Купера, вскоре ставшего первым графом Шафтсбери, членом кабильского министерства при Карле II. С этого времени, хотя Оксфорд оставался его законным домом до 1683 года, Локк оказался в потоке английской политики, события и деятели которой формировали его мысль.

Как врач он спас жизнь Шафтсбери искусной операцией по удалению опухоли (1668). Он помогал вести переговоры о женитьбе сына графа, ухаживал за невесткой в ее заточении и руководил воспитанием внука, его преемника в философии. «Мистер Локк», — вспоминал об этом третий граф Шафтсбери,

Мой дед настолько проникся к нему уважением, что, как бы ни был велик его опыт в области медицины, он считал это лишь своей наименьшей ролью. Он побуждал его направить свои мысли в другое русло; он не позволял ему заниматься врачеванием, кроме как в своей собственной семье и по доброте душевной для какого-нибудь друга. Он поручил ему изучение религиозных и гражданских дел нации, а также всего, что относится к делам государственного министра; в этом он преуспел настолько, что мой дед стал использовать его как друга и советоваться с ним во всех случаях такого рода. 107

В течение двух лет (1673–75) Локк служил секретарем Совета по торговле и плантациям (колониям), президентом которого был Шафтсбери. Он помог Шафтсбери разработать конституцию для Каролины, основателем и главным владельцем которой был граф; эти «Основополагающие институты» не были в целом реализованы в колонии, но свобода совести, предусмотренная в них, была в значительной степени принята новым поселением. 108

Когда Шафтсбери покинул свой пост в 1675 году, Локк путешествовал и учился во Франции. Там он встретил Франсуа Бернье, который познакомил его с философией Гассенди; в ней он нашел аргументированный отказ от «врожденных идей», сравнение разума еще не родившегося ребенка с tabula rasa, или чистым листом, и ключевое предложение, которое впоследствии было растиражировано по всему Ла-Маншу: Nihil est in intellectu nisi quod prius fuerit in sensu — «В разуме нет ничего, кроме того, что было сначала в органах чувств».

Локк вернулся в Лондон и к Шафтсбери в 1679 году, но поскольку граф все ближе и ближе подходил к революции, Локк удалился в Оксфорд (1680) и вернулся к жизни ученого. Арест, побег и бегство Шафтсбери в Голландию вызвали подозрение королевской власти к его друзьям. В Оксфорд были посланы шпионы, чтобы уличить Локка в высказываниях, которые могли бы послужить основанием для судебного преследования. 109 Чувствуя себя неуверенно и предвидя приход к власти своего врага Якова II, Локк тоже нашел убежище в Голландии (1683). Неудачная революция герцога Монмута (1685) спровоцировала Якова потребовать от голландского правительства выдачи восьмидесяти пяти англичан по обвинению в участии в заговоре с целью свержения нового короля; Локк был назван в их числе. Он спрятался и взял себе вымышленное имя. Через год Яков прислал ему предложение о помиловании, но Локк предпочел остаться в Голландии. Он жил в Утрехте. Амстердаме и Роттердаме, он пользовался дружбой не только английских беженцев, но и таких голландских ученых, как Жан Ле Клерк и Филипп ван Лимборх, оба они были лидерами либерального арминианского богословия. В этой среде Локк нашел поддержку своим идеям народного суверенитета и религиозной свободы. Там он написал «Очерк о человеческом разумении» (), а также первые наброски трактатов об образовании и веротерпимости.

В 1687 году он присоединился к заговору с целью замены Якова II Вильгельмом III на троне Англии. 110 Когда экспедиция Штадхолдера добилась успеха в этом предприятии, Локк отплыл в Англию (1689) на том же судне, на котором находилась будущая королева Мария. 111 Перед отъездом из Голландии он написал Лимборху на латыни письмо, теплота чувств которого может исправить предположение, что его привычная сдержанность проистекала из холодности характера:

Уезжая, я почти чувствую, что покидаю свою страну и своих родных; ведь все, что относится к родству, доброй воле, любви, доброте — все, что связывает людей узами более крепкими, чем кровные, — я нашел среди вас в изобилии. Я оставляю после себя друзей, которых никогда не смогу забыть, и никогда не перестану желать возможности вернуться, чтобы вновь насладиться подлинным общением с людьми, которые были мне такими друзьями, что, находясь вдали от родных мест, страдая во всех других отношениях, я никогда не чувствовал боли в сердце. Что касается вас, лучший, дорогой и достойнейший из людей, то, когда я думаю о вашей образованности, вашей мудрости, вашей доброте, откровенности и мягкости, мне кажется, что только в вашей дружбе я нашел достаточно, чтобы всегда радоваться тому, что мне пришлось провести среди вас столько лет». 112

В Англии, где правили его друзья, Локк прошел через череду официальных должностей. В 1690 году он был комиссаром по апелляциям, в 1696–1700 годах — комиссаром по торговле и плантациям. Он был близок с генеральным прокурором Джоном Сомерсом, с Чарльзом Монтагу, первым графом Галифаксом, и с Исааком Ньютоном, которому он помогал в реформировании монетного дела. После 1691 года он большую часть времени жил в поместье Оутс в Эссексе с сэром Фрэнсисом Мэшемом и его женой, леди Дамарис Мэшем, дочерью Ральфа Кадворта. Он оставался в этом тихом убежище, писал и переписывал до самой смерти.

2. Правительство и собственность

Когда он вернулся из изгнания, ему было уже пятьдесят шесть лет. До сих пор он опубликовал лишь несколько небольших статей и французское переложение своего «Эссе» в «Универсальной библиотеке» Ле Клерка (1688). Он еще не был известен как философ, за исключением нескольких друзей. Затем, в один прекрасный день, он отправил в печать три работы, которые сделали его главной фигурой в европейской мысли. В марте 1689 года в Голландии вышла его «Эпистола о веротерпимости», осенью она была переведена на английский язык, а в 1690 году за ней последовало «Второе письмо о веротерпимости». В феврале 1690 года он опубликовал два «Трактата о правительстве», краеугольный камень современной демократической теории в Англии и Америке, а месяцем позже — «Эссе о человеческом понимании», самую влиятельную книгу в современной психологии. Хотя эта книга была завершена еще до его отъезда из Голландии, он опубликовал ее раньше «Трактатов о правлении», поскольку стремился создать философскую основу для Славной революции 1688–89 годов. Эта цель была откровенно заявлена в предисловии к первому трактату: «утвердить трон нашего великого восстановителя, нашего нынешнего Вильгельма III; оправдать его титул в согласии народа… и оправдать перед всем миром народ Англии, чья любовь к своим справедливым и естественным правам, с их решимостью сохранить их, спасла нацию, когда она находилась на грани рабства и гибели». 113

Первый и менее значительный трактат был призван ответить на книгу «Патриархия, или Утверждение естественной власти королей», которую сэр Роберт Филмер написал в 1642 году в защиту божественного права Карла I, но которая появилась в печати совсем недавно (1680), в период расцвета торжествующего абсолютизма Карла II. Это была не лучшая из работ сэра Роберта. В 1648 году он анонимно опубликовал «Анархию ограниченной смешанной монархии», предвосхитив взгляды Гоббса. Хотя за защиту проигранного дела он подвергся тюремному заключению, он снова защищал его в «Замечаниях о «Политике» Аристотеля», опубликованных анонимно в 1652 году, за год до смерти автора.

Филмер представил правительство как продолжение семьи. Бог передал суверенитет над первой человеческой семьей Адаму, от которого она перешла к патриархам. Те, кто (как и оппоненты Филмера) верят в богодухновенность Библии, должны признать, что патриархальная семья и власть патриарха были санкционированы Богом. От патриархов этот суверенитет перешел к королям; ранние короли были патриархами, и их власть была формой и производной от родительского правления. Монархия, таким образом, восходит к Адаму, а значит, и к Богу; ее суверенитет, за исключением тех случаев, когда он повелевает явно нарушить Божий закон, является божественным и абсолютным, а восстание против него — грех, равно как и преступление. 114

Против теории о том, что человек рождается свободным, Филмер указывает, что человек рождается подчиненным обычаям и законам группы, а также естественным и законным правам родителей на своих детей; «естественная свобода» — это романтический миф. Мифом является и то, что правительство изначально было создано по согласию и договоренности народа. «Представительное правительство» — еще один миф; на самом деле представителя выбирает небольшое и активное меньшинство в каждом избирательном округе. 115 Любое правительство — это правление большинства меньшинством. По своей природе правительство стоит над законами, поскольку, по определению, законодательный орган уполномочен принимать и отменять законы. «Мы лишь льстим себе, если надеемся, что когда-нибудь будем управляться без произвола власти». 116 Если правительство будет зависеть от воли управляемых, то вскоре правительства не будет, потому что каждый человек или группа людей будут требовать права на восстание в соответствии с «совестью». Это будет анархия, или правление толпы; а «нет тирании, которая могла бы сравниться с тиранией толпы». 117

Локк считал, что его первой задачей, как защитника Славной революции, было избавиться от аргументов Филмера. Он считал, что «никогда не было столько болтливой чепухи, изложенной на хорошо звучащем английском языке», как в рассуждениях сэра Роберта. 118 «Мне не следовало бы так откровенно говорить о джентльмене, давно ушедшем от ответа, если бы кафедра в последние годы публично не признала его доктрину и не сделала ее божественной доктриной современности» — то есть если бы англиканское духовенство не отстаивало божественное право королей даже при католике Якове II. Локк с игривым, а иногда и нелюбезным сарказмом подверг сомнению выведение Филмером королевской власти из предполагаемого суверенитета Адама и патриархов; нам нет нужды следовать за ним в его длинном библейском опровержении; сегодня мы рационализируем наши политические предрассудки не только с помощью Писания. Кое-что от Филмера осталось после грубого обращения с ним Локка — попытка, пусть и ошибочная в деталях, осветить природу правительства, ища его истоки в истории, даже в биологии. Вероятно, и Филмер, и Локк недооценивали роль завоевания и силы в создании государств.

Во Втором трактате о гражданском правлении Локк обратился к задаче найти для правления Вильгельма III в Англии более надежное основание, чем божественное право, которое, к сожалению, вернуло бы власть Якову II. Выводя титул Вильгельма из согласия управляемых, он предполагал больше, чем мог доказать исторически: народ не давал своего согласия на завоевание Вильгельмом Англии, а маневрировавшие аристократы думали не о том, чтобы добиться народного согласия, а лишь о том, чтобы избежать общественного сопротивления. Тем не менее, создавая философское обоснование власти Вильгельма, Локк создал впечатляющую защиту народного суверенитета. Защищая монарха, он разработал теорию представительного правления; предлагая обоснование вигам и защитникам собственности, он сформулировал евангелие политической свободы. Он положил конец господству Гоббса в английской политической философии.

Вслед за Гоббсом он предположил примитивное «состояние природы» до возникновения государств; подобно Гоббсу и Филмеру, он приспособил историю к своей цели; но, в отличие от Гоббса, он считал, что люди в «состоянии природы» свободны и равны; он использовал это слово так же, как Джефферсон должен был использовать его вслед за ним, чтобы обозначить, что ни один человек по природе не имеет больше «прав», чем любой другой; и он позволяет человеку в «естественном состоянии» определенные социальные инстинкты в качестве психологической подготовки к обществу. Время от времени Локк делает некоторые приятные предположения: «Каждый человек… от природы свободен, и ничто не может подчинить его какой-либо земной власти без его согласия…». 119 Природное состояние, согласно этой теории, не было гоббсовской войной каждого против всех, поскольку «закон природы» поддерживал права людей как разумных животных. Благодаря разуму (полагал Локк) люди пришли к соглашению, заключив друг с другом «общественный договор», о передаче своих индивидуальных прав судить и наказывать не королю, а всему сообществу. Таким образом, сообщество является настоящим сувереном. Большинством голосов она выбирает главного управляющего, который исполняет ее волю. 120 Он может называться королем, но, как и любой другой гражданин, обязан подчиняться законам, принятым общиной. Если же (подобно Якову II) он пытается нарушить или обойти их, община имеет право лишить его власти, которую она ему предоставила.

Локк защищал не Вильгельма против Якова, а (теперь уже победивший) парламент против любого короля. Высшей властью в государстве должно быть законодательное собрание. Она должна выбираться никем не покупаемым голосованием народа, а законы должны сурово наказывать любую попытку купить голос гражданина или законодателя; Локк не предвидел, что восхищавший его Вильгельм III будет вынужден покупать голоса членов парламента и что влиятельные семьи еще 140 лет будут контролировать и распоряжаться голосами «гнилых районов». Функции законодательной власти должны быть строго отделены от функций исполнительной, и каждая из этих ветвей власти должна служить сдерживающим фактором для другой.

«У правительства, — говорил Локк, — нет другой цели, кроме сохранения собственности». 121 Когда-то существовал первобытный коммунизм, когда пища росла без посевов, а люди могли жить без труда; но когда начался труд, коммунизму пришел конец, ибо человек, естественно, претендовал на то, чтобы считать своей отдельной собственностью все, чья стоимость была создана его трудом. Труд, таким образом, является источником «девяноста девяти сотых» всех физических ценностей. 122 (Здесь, сам того не желая, Локк предложил современному социализму один из его основных постулатов). Цивилизация развивается через труд, а значит, через институт собственности как продукта труда. Теоретически ни один человек не должен иметь больше собственности, чем он может использовать; 123 Но изобретение денег позволило ему продавать излишки продукта своего труда, которые он не мог использовать, и таким образом возникло огромное неравенство в имуществе между людьми. В этом месте можно было бы ожидать критики концентрации богатства; вместо этого Локк рассматривал собственность, как бы неравномерно она ни была распределена, как естественную и священную; продолжение социального порядка и цивилизации требует, чтобы защита собственности была первостепенной целью государства. «Верховная власть не может отнять у любого человека часть его собственности без его согласия». 124

Исходя из этого, Локк не мог допустить никакой революции, связанной с экспроприацией собственности. Но как «пророк и голос Славной революции» 125 он не мог отрицать право на свержение правительства. «Народ освобождается от повиновения, когда незаконно покушаются на его свободу или собственность», ибо «цель правительства — благо человечества. А что лучше для человечества? Чтобы народ всегда был подвержен безграничной воле тирании или чтобы правители иногда могли противостоять, когда они становятся непомерными в использовании своей власти и применяют ее для разрушения, а не для сохранения собственности своего народа?» 126 Если некоторые гугеноты и философы-иезуиты санкционировали революцию для защиты единственной истинной религии, то Локк санкционировал ее только для защиты собственности. Секуляризация меняла место и определение святости.

Влияние Локка на политическую мысль сохранялось вплоть до Карла Маркса. Его философия государства так хорошо подходила к правлению вигов и английскому характеру, что в течение столетия ее недостатки игнорировались как тривиальные изъяны в великолепной Хартии буржуазии. Она придала ореол не только 1689 году, но и, благодаря замечательному предвидению, 1776 и 1789 годам — то есть трем этапам восстания бизнеса против рождения, денег против земли. Сегодня критики улыбаются над тем, что Локк выводил правительство из согласия свободных людей в естественном состоянии, так же как он улыбался над тем, что Филмер выводил его из патриархов, Адама и Бога. «Естественные права» подозрительны и теоретичны; в беззаконном обществе единственным естественным правом является высшая власть, как сейчас между государствами; а в цивилизации право — это свобода, желанная для индивида и не вредящая группе. Правление большинства может существовать в небольших сообществах по менее важным вопросам; обычно правление осуществляется организованным меньшинством. Сейчас правительства признают более серьезные обязательства, чем защита собственности.

Тем не менее, достижения этого второго трактата по-прежнему огромны. Он расширил победу парламента и вигов над монархией и тори в теорию представительного и ответственного правительства, которая вдохновляла один народ за другим в их восхождении к свободе. Англия отвергла локковское разделение властей и подчинила все правительство законодательной власти; но его доктрина была направлена на то, чтобы сдерживать исполнительную власть, и эта цель была полностью достигнута. Его вера в человеческую разумность и порядочность, его умеренность в применении теории к практике стали стандартной процедурой в английской политике, делая революцию незаметной, но реальной.

Из Англии идеи Локка перешли во Францию вместе с Вольтером в 1729 году; они были подхвачены Монтескье во время его визита в Англию в 1729–31 годах; они нашли отклик у Руссо и других до и во время Французской революции и появились в полном объеме в Декларации прав человека, принятой Учредительным собранием в 1789 году. Когда американские колонисты восстали против возрождающейся монархии Георга III, они взяли на вооружение идеи, формулы, почти слова Локка, чтобы выразить свою Декларацию независимости. Права, которые отстаивал Локк, стали Биллем о правах в первых десяти поправках к американской Конституции. Его разделение государственных полномочий, распространенное Монтескье на судебную власть, стало живым фактором американской формы правления; его забота о собственности вошла в американское законодательство; его эссе о веротерпимости повлияло на отцов-основателей, отделивших церковь от государства и провозгласивших религиозную свободу. Редко в истории политической философии один человек оказывал столь длительное влияние.

3. Разум и материя

Влияние Локка в психологии было столь же обширным и глубоким, как и в теории управления. Он писал «Эссе о человеческом понимании» с 1670 года; характерно, что он отправил его в типографию только после двадцати лет доработки; и тогда за этот шедевр психологического анализа он получил тридцать фунтов. Сам он приписывает возникновение «Эссе» разговору в Лондоне в 1670 году:

Пять или шесть друзей, собравшись у меня в комнате и рассуждая на тему, весьма далекую от этой, быстро оказались в затруднительном положении из-за трудностей, возникавших со всех сторон. После того как мы некоторое время ломали голову, не приближаясь к разрешению этих сомнений…мне пришло в голову, что мы выбрали неверный курс и что, прежде чем приступать к расследованиям такого рода, необходимо изучить наши собственные способности и выяснить, к каким предметам наше понимание приспособлено или не приспособлено. Я предложил это компании, и все с готовностью согласились; после чего было решено, что это должно стать нашим первым исследованием. Некоторые поспешные и непереваренные мысли…..которые я изложил на следующей встрече, послужили первым вступлением к этому рассуждению». 127

По всей видимости, толчком к написанию «Эссе» послужило утверждение кембриджских платоников — которые здесь следовали за философами-схоластами — о том, что мы черпаем наши идеи о Боге и морали не из опыта, а из интроспекции, и что эти идеи являются врожденными, частью нашего умственного оснащения, пусть и неосознанного, с момента нашего рождения. Эта точка зрения, а не случайные заявления Декарта о «врожденных идеях», заставила Локка задуматься о том, существуют ли вообще идеи, которые не являются результатом впечатлений от внешнего мира. 128 Локк пришел к выводу, что все знания — включая наши представления о Боге, правильном и неправильном — являются производными от нашего опыта и не являются частью врожденной структуры разума. Он знал, что, отстаивая эту эмпирическую позицию, он оскорбит многих своих современников, которые считали, что мораль нуждается в поддержке религии, и что и мораль, и религия будут ослаблены, если их основные идеи будут иметь менее благородное происхождение, чем сам Бог. Он просил своих читателей быть терпеливыми с ним, а сам подходил к опасной дискуссии в духе скромной неуверенности. «Я претендую не на то, чтобы учить, а на то, чтобы исследовать». 129 Он говорил тихо, умеренно, неторопливо. И он признался, что был «слишком ленив и слишком занят», чтобы быть кратким. 130

Но он, по крайней мере, определил бы свои термины. Он протестует против «поразительной неясности» некоторых философов. 131 «Точное знание того, что обозначают наши слова… во многих случаях… положило бы конец спору». 132 Следует признать, что учение Локка в этой области лучше, чем его практика. Он определяет понимание как «силу восприятия», но под восприятием он понимает (1) восприятие идей в нашем сознании; (2) восприятие обозначения знаков (слов); и (3) восприятие согласия или несогласия между идеями. 133 Но что такое идея? Локк использует этот термин для обозначения (1) впечатления от внешних объектов на наши органы чувств (то, что мы должны называть ощущением); или (2) внутреннего осознания этого впечатления (то, что мы должны называть восприятием); или (3) образа или воспоминания, связанного с идеей (то, что мы должны называть представлением); или (4) «понятия», которое объединяет множество отдельных образов в общее или абстрактное или «универсальное» понятие о классе подобных объектов. Локк не всегда четко определяет, в каком смысле он использует этот сложный термин.*

Он начинает с того, что отвергает «врожденные принципы». «Среди некоторых людей утвердилось мнение, что в понимании существуют некие врожденные принципы, некие первичные понятия… запечатленные в разуме человека, которые душа получает в самом начале своего существования и приносит с собой в мир». Он предлагает показать «ложность этого предположения». 135 Он не отрицает врожденных наклонностей — того, что позже назвали тропизмами, рефлексами или инстинктами; но это, по его мнению, физиологические привычки, а не идеи. Вслед за Гоббсом он описывает такие процессы как «поезда движения в животном духе, которые, однажды начавшись, продолжают идти привычным шагом, который, часто ступая, превращается в гладкую дорожку, и движение по ней становится легким и как бы естественным» или врожденным. 136 Он склонен сводить ассоциации идей к таким физиологическим путям. Декарт полагал, что идея Бога является для нас врожденной; Локк это отрицает. Некоторые племена были найдены без нее, а те, кто ее исповедует, имеют настолько разные представления и образы божества, что разумнее отвергнуть идею врожденности и основывать нашу веру в Бога на «видимых признаках необычайной мудрости и силы… во всех произведениях творения». 137-т. е. на опыте. Точно так же не существует «никаких врожденных практических принципов» — никаких врожденных представлений о добре и зле; история показывает такое огромное, иногда столь противоречивое, разнообразие моральных суждений, что они не могут быть частью естественного наследия человека; они являются социальным наследием, различающимся от места к месту и от времени. 138

Отказавшись от врожденных идей, Локк переходит к вопросу о том, как они возникают. «Предположим, что ум [при рождении] представляет собой, как мы говорим, белую бумагу, лишенную всяких знаков, без всяких идей; как же он может быть обустроен?. На это мы ответим одним словом: из опыта; на нем основано все наше знание, из него оно в конечном счете и проистекает». 139 Все идеи возникают либо из ощущений, либо из размышлений о продуктах ощущений. Сами ощущения физические; их психический результат — восприятие, которое является «первой способностью ума». 140

Локк не видел причин сомневаться в том, что мы можем иметь истинное или достоверное знание о внешнем мире, но он принимал давно установленное различие между первичными и вторичными качествами воспринимаемых объектов. Первичные качества — это «такие, которые совершенно неотделимы от тела, в каком бы состоянии оно ни находилось»: твердость, протяженность, фигура, число, движение или покой. Вторичные качества — это «ничто в самих предметах, кроме способности вызывать в нас различные ощущения благодаря своим первичным качествам»; так, цвета, звуки, вкусы и запахи — это вторичные качества, вызываемые в нас массой, фигурой, фактурой или движением предметов; сами предметы не имеют ни цвета, ни веса, ни вкуса, ни запаха, ни звука, ни тепла. Это различие, старое как Альбертус Магнус и Фома Аквинский, было принято Декартом, Галилеем, Гоббсом, Бойлем и Ньютоном; изложение и акцент Локка придали ему новую и более широкую актуальность; теоретически внешний мир теперь представлялся науке как бесцветный и безмолвный нейтралитет, цветы и плоды которого утратили всякий аромат и вкус. Поэзия, возможно, была подавлена этой концепцией и превратилась в прозаический стих «века Августа» — начала восемнадцатого века в Англии; но в конце концов она обнаружила, что ощущаемые качества столь же реальны, как и сами предметы; и романтизм отомстил классицизму, сделав чувства высшей реальностью.

Анализ предмета на качества привел к вопросу: что есть субстанция, в которой, как кажется, заключены первичные качества? Локк признал, что мы не знаем ничего об этом таинственном субстрате, кроме его качеств; отнимите их, и субстанция — основание качеств — потеряет всякий смысл, а значит, и всякое существование. 141 Сюда вступил Беркли. Если мы знаем только качества объектов и знаем их только как идеи, то вся реальность — это восприятие; и Локк, великий поборник эмпиризма — опыта как источника всех знаний — становится идеалистом, сводя материю к идее. Более того, «разум» столь же суеверен, как субстанция, тело или материя. В одном примечательном отрывке Локк обходит Беркли и предвосхищает Юма:

То же самое происходит и с действиями разума: мышлением, рассуждением, страхом и т. д., которые мы, полагая, что они не существуют сами по себе, и не понимая, как они могут принадлежать телу или производиться им, склонны считать действиями какой-то другой субстанции, которую мы называем духом, хотя очевидно, что, не имея никакой другой идеи или понятия о материи, кроме той, в которой существуют те многочисленные чувственные качества, воздействующие на наши органы чувств, [так] предполагая субстанцию, в которой существуют мышление, знание, сомнение, сила движения и т. д, мы имеем столь же ясное представление о духе, как и о теле: одно предполагается (не зная, что это такое) субстратом для тех простых идей, которые мы получили извне; а другое предполагается (с таким же незнанием, что это такое) субстратом для тех операций, которые мы экспериментируем [испытываем] в себе внутри. 142

Признавая, таким образом, что «наше представление о субстанции одинаково туманно или вообще отсутствует в обоих мирах» и что «это всего лишь предполагаемое, я не знаю, что поддерживает те идеи, которые мы называем случайностями», Локк заключает, что в обоих случаях мы вправе верить в субстанцию, хотя и не можем ее знать: в материю, стоящую за чувственными качествами и излучающую их, и в разум, стоящий за идеями и обладающий ими — духовный агент, выполняющий различные операции восприятия, мышления, ощущения и желания. 143

Чем бы ни был ум, все его действия относятся к одному виду — игре идей. Локк отвергает схоластическое представление о «факультетах» разума, таких как мысль, чувство и воля. Мысль — это комбинация идей, чувство — физиологический отголосок идеи; воля — это идея, переходящая в действие, к которому стремятся все идеи, если их не сдерживает другая идея.* Но как идея может стать действием, как «духовный» процесс может стать физиологическим процессом и физическим движением? Локк неохотно принимает дуализм телесного тела и бесплотного разума; но в один неосмотрительный момент он предполагает, что «разум» может быть формой «материи». Это классический locus classicus Локка:

Возможно, мы никогда не сможем узнать, мыслит ли какое-либо простое материальное существо или нет; невозможно, чтобы мы путем созерцания наших собственных идей, без откровения, узнали, не наделило ли Всемогущество некоторые системы материи, соответствующим образом расположенные, способностью воспринимать и мыслить, или же присоединило и прикрепило к материи, так расположенной, мыслящую нематериальную субстанцию; По нашим понятиям, не более отдаленно от нашего понимания представить себе, что Бог может, если захочет, добавить к материи способность мыслить, чем то, что Он должен добавить к ней другую субстанцию, обладающую способностью мыслить. Тот, кто подумает, насколько едва ли ощущения в наших мыслях совместимы с протяженной материей или существование с чем-либо, не имеющим протяженности, признается, что он очень далек от того, чтобы определенно знать, что такое его душа…. Тот, кто предоставит себе возможность свободно поразмыслить… едва ли найдет свой разум способным решительно высказаться за или против материальности души». 145

Хотя Гоббс уже вскочил на материалистический рог дилеммы, предположение о его возможной истинности было в интеллектуальном контексте времени Локка настолько оскорбительным для ортодоксальной науки, что сотня защитников религии напала на него как на безрассудно играющего на руку атеистам. Они не обратили внимания ни на его мимолетное преклонение перед откровением, ни на его более раннее заявление о том, что «более вероятным мнением является то, что сознание является приложением к одной индивидуальной нематериальной субстанции и ее привязанностью». 146 Возможно, они предвидели, что Ла Меттри, д'Ольбах, Дидро и другие материалисты увидят в предложении Локка тайную склонность к их взглядам. Епископ Стиллингфлит обвинил его именно в такой склонности и предупредил, что она ставит под угрозу всю христианскую теологию. Забыв о своей обычной осторожности, Локк горячо подтвердил возможность материальной гипотезы в споре, который продолжался со Стиллингфлетом и другими до 1697 года.

Несмотря на критику, противоречия, неясности и другие недостатки, «Эссе» с каждым годом набирало авторитет и влияние. За четырнадцать лет, прошедших с момента публикации до смерти Локка, было подготовлено четыре издания этого труда. Французское издание появилось в 1700 году и было встречено с восторженным восхищением. Оно стало темой для обсуждения в английских гостиных; Тристрам Шэнди уверял своих слушателей, что ссылка на «Эссе» позволит любому человеку стать «не презренной фигурой в метафизическом кругу». 147 Влияние «Очерка» на Беркли и Юма было столь велико, что мы можем датировать им поворот британской философии от метафизики к эпистемологии. Возможно, Поуп имел в виду Локка, когда писал, что «надлежащим предметом изучения человечества является человек».

Французское издание появилось в 1700 году и было встречено восторженными гиперболами. «После того как столько умозрительных джентльменов создали роман о душе, — писал Вольтер, — появился один поистине мудрый человек, который самым скромным образом, какой только можно себе представить, дал нам ее реальную историю. Мистер Локк открыл человеку анатомию души, как это сделал бы какой-нибудь ученый анатом, изучающий тело». 148 И снова: «Только Локк развил человеческое понимание в книге, где нет ничего, кроме истин, в книге, которая стала совершенной благодаря тому, что эти истины изложены ясно». 149 Эссе» стало психологической библией французского Просвещения. Кондильяк принял и расширил сенсуализм Локка и считал, что между Аристотелем и Локком в психологии ничего не было сделано. 150-явная несправедливость по отношению к схоластикам и Гоббсу. Д'Алембер в «Предварительных рассуждениях» «Энциклопедии» приписал Локку создание научной философии, как Ньютон (по его мнению) создал научную физику. Несмотря на ортодоксальность «Очерка», рационалистический эмпиризм вскоре отбросил душу как ненужную гипотезу и перешел к применению тех же рассуждений к Богу.

4. Религия и толерантность

Сам Локк не испытывал симпатии к подобным крайностям. Каковы бы ни были его частные сомнения, он, как английский джентльмен, считал, что хорошие манеры и мораль требуют общественной поддержки христианской церкви. Если философия отнимет у людей веру в божественную справедливость, стоящую за очевидными несправедливостями и страданиями жизни, то что она сможет предложить для поддержания надежд и мужества людей? Медленное продвижение к демократической утопии? Но разве в этой утопии природная жадность и неравенство людей не будут создавать новые средства для использования и злоупотребления простыми или слабыми людьми со стороны умных или сильных?

Его первой задачей было «установить меры и границы между верой и разумом», что он и попытался сделать в 18-й главе IV книги «Эссе». «Я нахожу, что все секты, насколько им помогает разум, с радостью пользуются им; а когда он их подводит, они кричат: «Это дело веры, и выше разума»». 151 «Все, что открыл Бог, безусловно, истинно». 152 но только рассуждение на основе имеющихся доказательств может сказать нам, является ли Писание Словом Божьим, и «ни одно утверждение не может быть принято за Божественное откровение, если оно противоречит нашему ясному интуитивному знанию». 153 Когда вопрос может быть решен путем такого непосредственного наблюдения, наше знание выше любого предполагаемого откровения, ибо оно яснее всякой уверенности в том, что данное откровение действительно божественное. Однако «есть много вещей, о которых мы имеем весьма несовершенные представления или не имеем их вовсе; и есть вещи, о существовании которых в прошлом, настоящем или будущем при естественном использовании наших способностей мы вообще не можем иметь никакого представления; эти вещи, будучи… выше разума, являются, когда они открываются, предметом веры». 154 Локк заключает: «Ничто из того, что противоречит и не согласуется с ясными и самоочевидными велениями разума, не имеет права утверждаться в качестве предмета веры, к которой разум не имеет никакого отношения». 155 «Один из безошибочных признаков» любви к истине — «не принимать ни одно предложение с большей уверенностью, чем того требуют доказательства, на которых оно построено». 156 «Разум должен быть нашим последним судьей и проводником во всем». 157

Так, в 1695 году Локк опубликовал книгу «Разумность христианства, изложенного в Писании» (The Reasonableness of Christianity as Delivered in the Scriptures). Он заново прочитал Новый Завет, как читают новую книгу, отбросив (как ему казалось) все догмы и комментарии. Он был потрясен любящим благородством Христа и красотой почти всего Его учения как лучшей и светлой надежды человечества. Если что-то и могло быть божественным откровением, то это повествование и доктрина казались божественными. Локк предложил принять его как божественное, но при этом доказать, что оно во всех своих основах находится в глубочайшем согласии с разумом.

Но эти основы, как ему казалось, были гораздо скромнее и проще, чем сложное богословие Тридцати девяти статей, Вестминстерского исповедания или Афанасьевского символа веры. Он цитировал отрывок за отрывком из Нового Завета, требуя от христианина только веры в Бога и в Христа как его божественного посланника или Мессию. Вот, говорил Локк, простая и понятная религия, пригодная для любого человека и не зависящая от всякой учености и теологии. Что касается существования Бога, то он считал, что «произведения природы во всех их частях достаточно свидетельствуют о существовании Божества»; 158 Из своего собственного существования он выводил Первую причину; а поскольку он находил восприятие и знание в самом себе, то заключал, что эти атрибуты должны принадлежать и Богу; Бог есть «вечный Разум». 159 Когда критики Локка жаловались, что он упустил такие жизненно важные доктрины, как бессмертие души и вечные наказания и награды, он отвечал, что, приняв Христа, он принял учение Христа, в которое эти доктрины были включены. Таким образом, Локк вышел через ту же дверь, через которую вошел.

Однако он настаивал на том, что все формы христианства, кроме католицизма, должны пользоваться в Англии полной свободой. Он написал эссе о веротерпимости еще в 1666 году. Когда он переехал в Голландию (1683), то обнаружил там гораздо большую свободу вероисповедания, чем в Англии; и, находясь там, он наверняка обратил внимание на мощную защиту веротерпимости Байлем (1686). Под впечатлением от преследований и переселения гугенотов (1685) он написал письмо своему другу Лимборху, который настоял на его публикации; оно было напечатано на латыни в 1689 году под названием Epistola de Tolerantia и появилось в английском переводе еще до конца года. Оксфордский дон осудил ее; Локк, теперь уже в Англии, защищал ее во втором и третьем «Письме о веротерпимости» (1690, 1692). Закон о веротерпимости 1689 года далеко не соответствовал его предложениям; он исключал католиков, унитариев, иудеев и язычников и не допускал диссентеров к государственным делам. Локк также сделал исключения: он не хотел терпеть атеистов, поскольку считал, что их словам нельзя доверять, так как они не боятся Бога; или любую религию, которая причиняет физический вред, например, человеческие жертвоприношения; или любую религию, требующую верности иностранной державе; он привел магометанство в качестве примера, но под ним подразумевался и католицизм. 160 Он прямо призвал к веротерпимости пресвитериан, индепендентов, анабаптистов, арминиан и квакеров. Он не осмелился включить в их число унитариев, хотя первый Шафтсбери, умерший в Амстердаме (1683), перенял арианство и социнианство (унитарианство) от своего секретаря Локка. 161

Закон, говорил Локк, должен заботиться только о сохранении общественного порядка; он имеет право подавлять разрушительные для государства высказывания, но не имеет юрисдикции над душами людей. Ни одна церковь не должна иметь права принуждать к приверженности. Как нелепо наказывать людей в Дании за то, что они не лютеране, в Женеве — за то, что они не кальвинисты, в Вене — за то, что они не католики! В конце концов, какой человек или группа людей может обладать всей полнотой истины о жизни и судьбе человека? Локк заметил, что большинство религий требовали веротерпимости, когда были слабы, но отказывались от нее, когда были сильны. Гонения, по его мнению, происходят от жажды власти и от зависти, маскирующейся под религиозное рвение. Гонения порождают лицемеров, а веротерпимость способствует распространению знаний и истины. А как христианин может преследовать, будучи приверженцем милосердия?

Локк продолжал выступать за веротерпимость до конца своей жизни. Он уже писал четвертое письмо на эту тему, когда его время истекло. Смерть настигла его в 1704 году, когда он сидел и тихо слушал, как леди Мэшем читает псалмы.

Еще до своей смерти он достиг в философии репутации, превзойденной только Ньютоном в науке; люди уже говорили о нем как о «философе». Хотя он закончил жизнь в почти ортодоксальном благочестии, его книги, не способные меняться с возрастом, через издания и переводы вошли в мысли образованной Европы. «Западное Просвещение, — говорил Шпенглер, — имеет английское происхождение. Рационализм континента полностью восходит к Локку». 162 Конечно, не полностью. Но о ком еще сейчас можно было бы рискнуть сказать такую гиперболу?

VI. ВАЛДЕСБЕРИ: 1671–1713 ГГ

Его ученик, Энтони Эшли Купер, третий граф Шафтсбери, был заслугой Локка-просветителя. Не то чтобы Локк был ответственен за стиль Шафтсбери; психолог-исследователь писал пешеходной прозой, простой и обычно ясной (по эту сторону кола), но редко красивой; Шафтсбери, человек богатый и свободный, писал с уверенной урбанистичностью, терпимым юмором и почти галльской грацией — английский сеньор, снисходящий до философствования. Мы должны задержаться у него, потому что он почти основал эстетику в современной философии и, спасая чувства и симпатии из холодных рук Гоббса и Локка, питал поток сентиментализма, который достиг кульминации в Руссо.

Под руководством Локка и по его схеме обучения языку путем беседы Элизабет Бирч, знавшая греческий и латынь, позволила Энтони с легкостью читать на обоих этих языках к одиннадцати годам. Затем он отправился в Винчестерскую школу; затем три года путешествий, во время которых он выучил французский язык и французские манеры и приобрел такую склонность к искусству, которая, должно быть, казалась неприличной английскому лорду. Он пробыл год в парламенте — достаточно долго, чтобы заметить «несправедливость и коррупцию обеих партий»; 163 Но лондонский дым настолько усугубил его астму, что он уехал в Голландию, где нашел интеллектуальный воздух, оживленный Спинозой и Бейлем. Унаследовав графство (1699), он провел остаток жизни в своем загородном поместье. За четыре года до смерти он женился и с удивлением обнаружил, что счастлив, как и прежде. 164 В 1711 году он опубликовал свое собрание сочинений под общим названием «Характеристика людей, нравов, мнений и времен». В 1713 году, в возрасте всего сорока двух лет, он умер.

Не стоило ожидать, что человек, унаследовавший такое состояние на земле, будет много думать о небесах. Он осуждал «энтузиазм» — под которым в его время подразумевался фанатизм — тех англичан, которые считали, что выдыхают божественные откровения. Любая форма бурных эмоций или речи, по его мнению, была признаком дурного воспитания. Но он считал, что мудрее улыбаться таким людям, чем преследовать их; более того, остроумие и юмор, которые он сделал предметом оригинального эссе, казались ему лучшим подходом ко всему, даже к теологии. Он соглашался с Бейлем в том, что атеисты могут быть достойными гражданами и что они нанесли меньше вреда религии и морали, чем грубость власть имущих конфессий. 165 Он протестовал против «поклонения и любви к Богу, чей характер — быть придирчивым и обидчивым, подверженным гневу и ярости, неистовым и мстительным… поощряющий обман и вероломство среди людей, благосклонный к немногим… и жестокий к остальным». 166 Он задавался вопросом, какое влияние такое представление о божестве оказало на характер и поведение людей. Он считал, что быть добродетельным из надежды на рай или из страха перед адом — это малодушие и трусость; добродетель настоящая только тогда, когда ее практикуют ради нее самой. Однако, поскольку человек таков, каков он есть, ему необходимо прививать веру в будущие наказания и награды. 167 «Настоящая гуманность и доброта — скрывать сильные истины от нежных глаз…. Бывает необходимо…чтобы мудрые люди говорили притчами». 168 Таким образом, Шафтсбери защищал авторитетную церковь и пытался примирить зло и теизм с помощью оптимистической философии, которая сводила зло к человеческим предрассудкам. 169 Тем не менее Александр Поуп считал, что «Характеры» нанесли больше вреда явленной религии в Англии, чем все труды явных неверных. 170

Шафтсбери был согласен с Аристотелем и Локком в том, что счастье является законной целью человеческих действий; он определял философию как «изучение счастья». 171 Но он выступал против сведения всех человеческих мотивов к эгоизму или корысти. Согласно этому анализу (недавно расширенному Гоббсом и Ларошфуко),

Вежливость, гостеприимство, гуманность по отношению к незнакомцам или людям, попавшим в беду, — это лишь более умышленный эгоизм. Честное сердце — это только более хитрое сердце; а честность и доброта — это… лучше регулируемое себялюбие. Любовь к родным, детям и потомству — это чисто любовь к себе и своей родной крови. Великодушие и мужество, несомненно, являются модификациями этого универсального самолюбия! 172

В противовес этой точке зрения Шафтсбери утверждал, что человеческая природа имеет двойную природу: инстинкты личной выгоды и инстинкты жизни в группе. Он считал, что общество и государство возникли не на основе общественного договора, а на основе «стадного принципа и ассоциативной склонности… столь естественной и сильной у большинства людей». 173 Существуют «естественные привязанности. основанные на любви, благодушии, доброй воле и симпатии к себе подобным. Иметь эти естественные и добрые привязанности в полной силе — значит иметь главное средство для собственного удовольствия; не иметь их — значит быть несчастным и больным». 174 Быть «хорошим» — значит иметь склонности, последовательно направленные на благо группы: чем больше группа, вызывающая эти чувства, тем лучше человек. Сознание такой социальной симпатии — это моральное чувство. Оно является врожденным, но не в своих конкретных заповедях (которые варьируются от группы к группе), а в своей инстинктивной основе: «Чувство добра и зла… столь же естественно для нас, как и естественные привязанности, и является первым принципом нашей конституции». 175

Шафтсбери перешел от этики к эстетике, отождествив их. Хорошее и прекрасное едины: мораль — это «вкус красоты и наслаждение достойным»; поэтому мы говорим о некоторых необщественных поступках как об уродливых, поскольку чувствуем, что они нарушают гармонию части с целым, которая является и добром, и красотой. Человек может сделать свою жизнь произведением искусства, единства и гармонии, развивая в себе эстетическое чувство, элементом которого будет нравственность; человек «хорошего воспитания» (считал наш аристократ) делает это, и в результате воспитания «не способен совершить грубый или жестокий поступок»; 176 сформировавшийся хороший вкус будет руководить им в поведении, как в искусстве. Истина — это тоже своего рода красота, гармония частей знания с целым. Поэтому Шафтсбери с готовностью встал на сторону классицизма в искусстве: форма, единство и гармония казались ему основными качествами совершенства в поэзии, архитектуре и скульптуре; а в живописи цвет менее принципиален и благороден, чем линия. Он был первым из современников, кто сделал красоту фундаментальной проблемой философии; он начал дискуссию, которая в конце восемнадцатого века достигла кульминации в лице лорда Кеймса и Берка.

Это была одна из линий влияния Шафтсбери; было и много других. Его акцент на чувствах повлиял на романтическое движение, особенно в Германии через Лессинга, Шиллера, Гете и Гердера, которые называли его «любезным Платоном Европы». 177 Во Франции это влияние проявилось в Дидро, а также в Руссо. Его интерпретация религии как теоретически слабой, но морально необходимой затронула практический нерв Канта. Его акцент на симпатии как основе морали вновь появился у Юма и Адама Смита. Его идеи об искусстве стали частью классического экстаза Винкельмана. Начав как ученик интеллектуального и не слишком эстетичного Локка, он стал (возможно, в силу естественного сопротивления каждого поколения своим генераторам) философом чувства, настроения и красоты. Любитель классического стиля в искусстве, он стал источником романтического возрождения на континенте, хотя в Англии поэзия и архитектура следовали его классическому направлению. А философию он заставил блистать изяществом стиля, напоминающим Платона, с которым тогда соперничал только Беркли.

VII. ДЖОРДЖ БЕРКЛИ: 1685–1753 ГГ

Он родился в замке Дайсерт в графстве Килкенни. В пятнадцать лет он поступил в Тринити-колледж в Дублине. В двадцать лет он создал клуб для изучения «новой философии», под которой подразумевал Локка. В двадцать один год он занес в свою «общую книгу» идею, которая, как он надеялся, навсегда сокрушит материализм: что ничто не существует иначе, как будучи воспринятым, что, следовательно, разум — единственная реальность, а материя — миф.

Как… учение о материи, или телесной субстанции, [было] главным столпом и опорой скептицизма, так и на этой же вере были воздвигнуты все нечестивые схемы атеизма и иррелигии. О том, каким большим другом материальная субстанция была для атеистов во все века, нет нужды рассказывать. Все их чудовищные системы находятся в такой видимой и необходимой зависимости от нее, что когда этот краеугольный камень однажды удаляется, вся конструкция не может не рухнуть на землю; так что больше не стоит уделять особое внимание абсурдам каждой жалкой секты атеистов. 178

В течение следующих семи лет, не дожив до своего двадцать девятого дня рождения, Беркли выпустил свои самые важные работы: Очерк новой теории зрения (1709), Трактат о принципах человеческого знания (1710) и Три диалога между Хиласом и Филоносом, в противовес скептикам и атеистам (1713). Первая из них стала блестящим вкладом в психологию и оптику, остальные глубоко взбудоражили воды современной философии.

Эссе о видении возникло на основе отрывка из книги Локка, 179 в котором рассказывается о том, как Уильям Молино (преподаватель Тринити-колледжа в Дублине) поставил перед ним проблему: Сможет ли слепой от рождения человек, вернув себе зрение, отличить на глаз шар от куба, если оба они будут одинакового материала и размера? Молинье и Локк ответили отрицательно; Беркли согласился с ними и добавил свой собственный анализ. Зрение не дает нам восприятия расстояния, размера, относительного положения или движения объектов, кроме как после коррекции чувством осязания; благодаря многократному опыту эта коррекция становится почти мгновенной; и тогда зрение дает нам такое суждение о форме, расстоянии, месте и движении видимых объектов, какое мы должны были бы иметь, если бы осязали их.

Человек, рожденный слепым, будучи наделенным зрением, поначалу не будет иметь никакого представления о расстоянии; солнце и звезды, самые отдаленные объекты, равно как и самые близкие, будут казаться ему находящимися в поле зрения, или, скорее, в его сознании. Предметы, воспринимаемые зрением, кажутся ему (каковыми они на самом деле и являются) не чем иным, как новым набором мыслей или ощущений, каждое из которых так же близко ему, как восприятие боли или удовольствия или самые сокровенные страсти души. Ведь то, что мы считаем предметы, воспринимаемые зрением, находящимися на любом расстоянии или не находящимися в сознании, — это всецело следствие опыта. 180

Пространство, таким образом, является ментальной конструкцией; это система отношений, выстроенная в ходе опыта для координации наших зрительных и осязательных восприятий. Операции, о которых сообщалось в Королевском обществе (1709, 1728), подтвердили эту точку зрения: когда врожденно слепому человеку хирургическим путем вернули зрение, он сначала был «настолько далек от суждения о расстояниях, что считал все предметы, которые касались его глаз…. Он не знал ни формы чего-либо, ни отличия одной вещи от другой, как бы они ни отличались по форме или величине». 181

Принципы человеческого знания» были выдающимся продуктом для двадцатипятилетнего юноши. Беркли снова взял за основу «Эссе» Локка. Если все знания происходят от органов чувств, то ничто не имеет для нас реальности, если мы не воспринимаем или не восприняли его; esse est percipi-быть — значит быть воспринятым. Локк предполагал, что восприятие вызывается внешними объектами, давящими на наши органы чувств. Откуда вы знаете, спрашивал Беркли, что такие объекты существуют? Разве во сне мы не видим столь же яркие идеи, как и в бодрствовании? Локк пытался спасти независимую реальность объектов, проводя различие между их первичными и вторичными качествами: последние были субъективными, «в уме»; другие — протяженность, твердость, фигура, число, движение, покой — были объективными; они существовали в некоем таинственном субстрате, о котором Локк признавался в своем неведении, но который он и весь мир отождествляли с «материей». Теперь Беркли объявил, что первичные качества столь же субъективны, как и вторичные; что мы знаем протяженность, твердость, фигуру, число, движение и покой объектов только через восприятие; что, следовательно, эти первичные качества тоже субъективны, это идеи. Мир для нас — лишь пучок восприятий. «Именно разум создает рамки всего того многообразия тел, которые составляют видимый мир, причем ни одно из них не существует дольше, чем его воспринимают». 182 Отнимите у «материи» как первичные, так и вторичные качества, и «материя» превратится в бессмысленное ничто. Материалисту остается лишь произносить слова. 183

Беркли прекрасно понимал, что и другие, помимо материалистов, будут протестовать против этого ловкого испарения внешнего мира. Он не растерялся, когда его спросили, перестает ли мебель в наших комнатах существовать, когда рядом нет никого, кто мог бы ее воспринять. 184 Он не отрицал реальность внешнего мира, внешнего источника наших восприятий; 185 он просто отрицал материальность этого мира. Внешние объекты могут продолжать существовать, когда мы их не воспринимаем, но это только потому, что они существуют как восприятия в разуме Бога. 186 И на самом деле (продолжал он) наши ощущения вызываются не внешней материей, а божественной силой, действующей на наши органы чувств. Только дух может действовать на дух; Бог — единственный источник наших ощущений и идей. 187*

Современники Беркли считали все это ирландской забавой. Лорд Честерфилд писал своему сыну, что

Доктор Беркли, очень достойный, изобретательный и ученый человек, написал книгу, в которой доказывает, что материи не существует и что нет ничего, кроме идеи. Его аргументы, строго говоря, неопровержимы; но все же я так далек от того, чтобы быть убежденным ими, что намерен продолжать есть и пить, ходить и ездить, чтобы сохранить ту материю, из которой, как я ошибочно полагаю, состоит мое тело в настоящее время, в как можно более хорошем состоянии». 188

И весь мир знает, какие муки принял доктор Джонсон, чтобы ответить доктору Беркли:

После выхода из церкви [рассказывает Босуэлл] мы некоторое время вместе обсуждали гениальную софистику епископа Беркли, доказывающую, что материи не существует и что все во Вселенной просто идеально. Я заметил, что, хотя мы и уверены, что его доктрина не соответствует действительности, опровергнуть ее невозможно. Я никогда не забуду, с какой готовностью Джонсон ответил, с силой ударив ногой о большой камень, пока не отскочил от него: «Я опровергаю ее таким образом!» 189

Беркли, конечно, указал бы Великому Шаму, что все, что он знал о камне, включая боль в пальце, было субъективным: пучок ощущений под названием камень, смешавшись с пучком слуховых ощущений под названием Босуэлл и пучком внушенных идей под названием философия, вызвал ответную реакцию, приведшую к другому пучку ощущений. Хьюм согласился с Босуэллом и Честерфилдом: Аргументы Беркли «не допускают ответа и не приводят к убеждению». 190

Юм нашел загадку Беркли увлекательной, но сделал из нее разрушительный вывод. Он признал, что «материя» исчезает, когда мы лишаем ее всех качеств, которые ей приписывает наше восприятие, но предположил, что то же самое можно сказать и о «разуме». Мы уже видели, как Локк проанализировал этот момент; но Беркли тоже его предвидел. В третьем из «Диалогов» он заставляет Хиласа бросить вызов Филоносу:

Вы признаете, что у вас, по правде говоря, нет представления о собственной душе. Тем не менее вы признаете, что существует духовная субстанция, хотя и не имеете о ней никакого представления; в то же время вы отрицаете, что может существовать такая вещь, как материальная субстанция, поскольку не имеете о ней никакого понятия или представления. Разве это честная сделка? Мне кажется, что в соответствии с вашим собственным образом мышления и исходя из ваших собственных принципов, следует, что вы являетесь лишь системой плавающих идей, не имеющих никакой субстанции для их поддержки. Слова не должны использоваться без смысла. А поскольку в духовной субстанции смысла не больше, чем в материальной, то и та, и другая должны быть взорваны. 191

Филонус (любитель разума) отвечает Хиласу (господину материи):

Как часто я должен повторять, что я знаю или сознаю свое собственное существо; и что я сам, а не мои идеи, но нечто иное, мыслящий, активный принцип, который воспринимает, знает, желает и действует в отношении идей? Я знаю, что я, одно и то же я, воспринимаю и цвета, и звуки; что цвет не может воспринимать звук, а звук — цвет; что я, следовательно, один индивидуальный принцип, отличный от цвета и звука. 192

Хьюма этот ответ не убедил; он пришел к выводу, что Беркли волей-неволей уничтожил и материю, и душу, и что труды блестящего епископа, жаждавшего защитить религию, «являются лучшими уроками скептицизма, которые можно найти как среди древних, так и среди современных философов, не исключая Бейла». 193

После публикации трех трактатов Беркли оставалось сорок лет. В 1724 году он был назначен деканом Дерри. В 1728 году, получив от правительства обещание выделить средства, он отплыл, чтобы основать колледж на Бермудских островах для «исправления нравов среди англичан на наших западных плантациях и распространения Евангелия среди американских дикарей». 194 Достигнув Ньюпорта, Род-Айленд, он ждал обещанных двадцати тысяч фунтов, которые так и не поступили. Там он написал книгу «Алкифрон, или Минутный философ» (1732), чтобы положить конец всем религиозным сомнениям. Он оставил свой след в сознании Джонатана Эдвардса и написал знаменитую строку: «На запад уходит курс империи». После трех лет напрасных ожиданий он вернулся в Англию. В 1734 году он был назначен епископом Клойна. Мы видели, как Ванесса Свифта сделала его одним из своих душеприказчиков и оставила ему половину своего имущества. В 1744 году он издал странный трактат «Сирис… добродетели смоляной воды», с которым его познакомили вышеупомянутые дикари и который он теперь рекомендовал как лекарство от оспы. Он умер в Оксфорде в 1753 году в возрасте шестидесяти восьми лет.

Ни один человек не превзошел его в доказательстве нереальности реального. Стремясь восстановить религиозную веру и изгнать гоббсовский материализм, заражавший Англию, он обратил философию вовнутрь и сделал «все небесные хоры и земную мебель… все тела, составляющие мощный каркас мира». 195 чтобы они существовали для человека как просто идеи в его сознании. Это было рискованное предприятие, и Беркли содрогнулся бы, увидев, как Юм и Кант извлекают из его благочестивых принципов критику разума, не оставляющую ни одной основной догмы, не нарушенной в древнем и любимом здании христианской веры. Мы восхищаемся тонкостью его паутины и признаем, что со времен Платона никто не писал глупости так очаровательно. Мы обнаружим его влияние повсюду в Британии и Германии в XVIII веке, в меньшей степени во Франции, но оно вновь возрастает в эпистемологической абракадабре кантианцев XIX века. Даже сегодня европейская философия еще не до конца определилась с тем, что внешний мир существует. Пока она не примирится с крайней вероятностью этого и не столкнется с проблемами жизни и смерти, мир будет проходить мимо нее.

В целом это была лучшая эпоха в истории английской философии. Колокол, в который звонил Фрэнсис Бэкон, чтобы созвать умы вместе, был услышан после того, как утихла ярость Гражданской войны. Гоббс стал мостом через бездумную пустоту, Ньютон — рычагом, с помощью которого механика привела в движение теологию, Локк — вершиной, с которой ясно обозначились проблемы современной философии. От этого английского квартета, которому вскоре поспособствовал хитрый и неумный Юм, исходило мощное влияние на Францию и Германию. Французские мыслители этого периода были не столь глубоки и оригинальны, как английские, но более блестящи, отчасти потому, что они были галлами, отчасти потому, что более строгая цензура вынуждала их тратить свои силы на форму, а мудрость — на остроумие. В 1726 году Вольтер приехал в Англию. Вернувшись, он привез с собой Ньютона, Локка, Бэкона, Гоббса и другие контрабандные товары; и в течение полувека Франция использовала английскую науку и философию как оружие для уничтожения суеверий, обскурантизма и невежества. При родах французского Просвещения присутствовала английская акушерка.

ГЛАВА XXI. Вера и разум во Франции 1648–1715

I. ПРЕВРАТНОСТИ КАРТЕЗИАНСТВА

Словарь Французской академии 1694 года определял философа как

Тот, кто посвящает себя исследовательской работе в связи с различными науками и стремится на основе их следствий проследить их причины и принципы. Название [также] применяется к тому, кто ведет тихую и уединенную жизнь вдали от шума и проблем мира. Иногда используется для обозначения человека с недисциплинированным умом, который считает себя выше ответственности и обязанностей гражданской жизни. 1

Из первой части этого определения ясно, что философия и наука еще не были разграничены; наука, как «естественная философия», оставалась отраслью философии вплоть до XIX века. Из последней части определения следует, что Сорок бессмертных при Людовике XIV учуяли революционный запах в философском воздухе, как будто предвестники Просвещения уже произнесли свой пролог.

Между тремя рогами определений интеллектуальное наследие Рене Декарта прошло путь от славы до отречения. Само наследие имело три рога: один трубил в трубу сомнения как прелюдию ко всей философии; другой возвещал о всеобщем механизме внешнего мира; третий играл приветственные мелодии традиционного вероучения и выводил из вихрей мира Бога, свободу воли и бессмертие. Декарт начал с сомнений и закончил благочестием; его наследники могли принять его в любом конце. Дамы ранних салонов — сатирические femmes savantes, которых Мольер сатирически описал в 1672 году, — находили в водоворотах новой космологии некую захватывающую передышку от чтения четок. Мадам де Севинье сообщила, что в ее кругу после обеда обсуждалась философия Декарта; она, а также мадам де Гриньян, де Сабле и де Ла Файетт были картезианками. Ароматные женщины посещали лекции, которые читали в Париже последователи Декарта. 2 Знатные вельможи подхватили философскую моду; еженедельно картезианские лекции читались в замке герцога де Люина, в парижском дворце принца де Конде и в «самых роскошных отелях столицы». 3 Религиозные ордена — ораторианцы, бенедиктинцы, августинцы — преподавали новую философию в своих школах. Стало модным превозносить разум в науке и человеческих делах, тщательно подчиняя его в религии божественному откровению в интерпретации католической церкви. Янсенисты и Пор-Рояль приняли картезианство как элегантное примирение религии и философии.

Но самый яркий их новообращенный, Блез Паскаль, осудил картезианство как притворство атеизма. «Я не могу простить Декарта, — говорил он, — он был бы рад во всей своей философии обойтись без Бога; но он не мог избежать того, чтобы не дать ему толчок [щелчок пальцами, освобожденными от большого пальца], чтобы привести мир в движение; после этого он не имел никакого смысла в Боге». 4 В этом вопросе иезуиты были согласны с Паскалем; после 1650 года они отвергли картезианство как тонкий, пусть и непреднамеренный, разрушитель религиозной веры. Сорбонна хотела запретить Декарта; Буало защищал его; Нинон де Ленкло и другие уговорили Мольера написать сатиру на Сорбонну; Сорбонна отложила порицание. 5 Ученый Юэ, долгое время принимавший картезианство, выступил против него, как против христианства. Богословов все больше тревожила трудность примирения транссубстанциации с декартовским представлением о материи как о чистой протяженности. В 1665 году Людовик XIV запретил преподавание амбивалентной философии в Королевском колледже, а в 1671 году распространил запрет на Парижский университет. В 1687 году к нападкам присоединился Боссюэ.

Эти осуждения возродили интерес к картезианству и привлекли внимание к его скептической увертюре, Discours de la méthode; первоначальное сомнение этого сочинения распространилось подземным путем; его ортодоксальные придатки увяли; в XVIII веке от некогда победоносной системы почти ничего не осталось, кроме попытки свести внешний мир к механизму, подчиняющемуся законам физики и химии. Каждое новое открытие науки, казалось, подтверждало этот картезианский механизм и дискредитировало картезианскую теологию. Бог Авраама, Исаака и Иакова не нашел места в картине космоса Декарта, не было там и Христа; оставался лишь слабый умерший, который дал миру первоначальный толчок, а затем сошел со сцены лишь в качестве гаранта интуиции Декарта. Это не был ни величественный и ужасный Бог Ветхого Завета, ни милосердный Отец Нового; это был Бог деизма, безличный, бесфункциональный, ничтожный, подчиняющийся неизменным законам; кому придет в голову молиться такой эпикурейской тщете? Уже в 1669 и 1678 годах в книгах Гийома Лами, профессора медицинского факультета Парижского университета, излагалась полностью механистическая психология, предвосхитившая «Трактат ощущений» Кондильяка (1754), и материалистическая философия, предвосхитившая «Человека-машину» Ла Меттри (1748). А в это время Сирано де Бержерак совершил свои скандальные путешествия на Луну и Солнце.

II. СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК: 1619–55

Для большинства из нас он — любовник, пародируемый Ростаном и проигрывающий все гонки с Венерой по носу. Настоящий Сирано не был совсем разочарован; он живо играл с жизнью и любовью и проводил время на пределе своих возможностей. К обычному воспитанию благовоспитанного юноши он добавил (вместе с Мольером) усердное посещение лекций Пьера Гассенди, приятного священника, которому нравились материалист Эпикур и атеист Лукреций. Сирано стал esprit especially fort, либертеном в обоих смыслах, как вольнодумец и распущенная печень. В Париже он присоединился к компании святотатцев, заслужил репутацию дуэлянта, служил в армии, некоторое время был неспособен из-за ранений и, отойдя от активной деятельности, занялся философией. Он написал первую французскую философскую пьесу и открыл дорогу Свифту, высмеяв человечество через путешествия в неизведанные уголки космоса. Он смеялся над почтенным Святым Августином, «тем великим человеком, который уверяет нас, хотя его разум был просвещен Святым Духом, что в его время земля была плоской, как печь, и плавала на воде, как половинка апельсина».6 6

Сирано пробовал свое перо почти во всех литературных формах, редко всерьез, но обычно находил в себе силы. Его комедия «Педант» показалась Мольеру достаточно удачной, чтобы перехватить у него пару сцен. Его трагедия «Смерть Агриппины», поставленная в 1640 году, была немедленно запрещена властями, и ей пришлось ждать до 1960 года, чтобы снова попасть на сцену. Но в 1654 году она была опубликована, и вскоре буйная парижская молодежь выкрикивала атеистические строки ее Сеяна:

Кем являются эти дети? Это дети, которые не умеют работать;

Прекрасные риены, которые мы обожаем, но не знаем, почему.;

Des dieux que Vhomme fait, et qui n'ont pas fait l'homrne

— «Что же это за боги? Порождение наших страхов; милые ничтожества, которых мы обожаем, не зная почему…; боги, которых создал человек, но которые никогда не создавали человека». И о бессмертии:

Через час после смерти наше сердце взволновано

Неужели она была за час до смерти?

— «Через час после смерти наша исчезнувшая душа станет той, которой она была за час до жизни».

Вскоре после того, как эта пьеса была напечатана, Сирано получил удар по голове от падающей балки и умер от этого удара в возрасте тридцати шести лет. Он оставил рукопись, которая была опубликована в двух частях: «Комическая история государств и империй Луны» (1657) и «Комическая история государств и империй Солнца» (1662). Они представляли собой комический вид научной фантастики, основанной на картезианской космологии и выводящей планеты из вихрей, образовавшихся в результате революционного возбуждения первобытной материи. Сирано предположил, что планеты когда-то пылали, как солнце, но,

в течение долгого времени так сильно теряли свет и тепло из-за непрерывного выделения корпускул, вызывающих подобные явления, что превратились в холодные, темные и почти бессильные пульпы. Мы видим даже, что солнечные пятна… увеличиваются в размерах изо дня в день. Кто знает, не образуется ли на поверхности Солнца корка из его массы, которая охлаждается пропорционально потере света, и не станет ли Солнце… непрозрачным шаром, как Земля? 7

С помощью ракет Сирано покидает Землю и стремительно достигает Луны. Он отмечает, что на протяжении трех четвертей пути он чувствует, как Земля тянет его назад, а на последней четверти ощущает притяжение Луны. «Это, — говорил я себе, — потому, что масса Луны меньше массы Земли; следовательно, сфера ее действия соответственно меньше в пространстве». 8 Приземлившись в оцепенении, он попадает в Эдемский сад. Он вступает в спор с Илией о первородном грехе, и его изгоняют из сада в первобытные пустоши спутника. Там он сталкивается с племенем животных длиной в двенадцать локтей, похожих на людей, но ходящих на четвереньках. Одно из них, служившее в Афинах демоном Сократа, говорит на философском греческом. Он сообщает Сирано, что ходьба на четвереньках — естественный и здоровый путь; что эти лунные господа обладают сотней чувств, а не пятью или шестью, и воспринимают бесчисленные реалии, скрытые от людей. (Фантазия Сирано разгулялась: лунарии питаются только парами, выжатыми из продуктов, а не самими продуктами, поэтому они избавлены от неприятностей и шумов пищеварения, от возмущений и анахронизмов устранения. Лунные законы устанавливаются молодыми, которых почитают старые; безбрачие и целомудрие осуждаются; самоубийство, кремация и большие носы восхваляются. Вышеупомянутый демон Сократа объясняет, что мир не создан, а вечен; что сотворение из ничего (как учили схоласты) немыслимо; что вечность Вселенной принять не труднее, чем вечность Бога; более того, гипотеза Бога совершенно излишня, поскольку мир — это самодвижущаяся и самовоспроизводящаяся машина. Сирано утверждает, что Бог должен существовать, ведь он своими глазами видел чудесные исцеления; демон смеется над этим, считая, что это внушение или фантазия. Ортодоксам мстит могущественный эфиоп, который хватает Сирано за одну руку, демона — за другую, несет демона в ад и, по пути, высаживает Сирано в Италии, где все окрестные собаки воют на него, потому что от него пахнет луной. Джонатан Свифт тоже был привлечен.

III. МАЛЕБРАНШ: 1638–1715

Против неверного потомства Гассенди и Декарта вера нашла мощных защитников не только в лице Паскаля, Боссюэ и Фенелона, но и в лице одного из самых тонких метафизиков современности.

Николя де Малебранш был почти точным современником Людовика XIV: родился за месяц до него, умер через месяц после него. Больше сходства не было. Николя был мягок духом и чист жизнью. Поскольку его отец был секретарем Людовика XIII, а дядя — вице-королем Канады, он имел все преимущества рождения и воспитания, кроме здоровья; его тело было слабым и деформированным, и только экономный режим в рутине и покое монастырской жизни может объяснить его семьдесят семь лет. В двадцать два года он вступил в Конгрегацию Оратория, религиозный орден, посвятивший себя медитации и проповеди. В двадцать шесть лет он был рукоположен в священники.

В том же году он познакомился с «Трактатом о гомере» Декарта. Его покорили и аргументы, и стиль. Он стал картезианцем с возвышенной верой в разум; и он сразу же решил доказать с помощью разума католическое вероучение, на котором он основывал свою жизнь и свои надежды. Это был смелый шаг от Паскаля назад к святому Фоме Аквинскому; он демонстрировал великолепную уверенность молодости, но подвергал цитадель веры натиску разума. После десяти лет изучения и написания трудов Малебранш выпустил в четырех томах (1674) одну из классических книг французской философии — «О поисках истины» (De la Recherche de la vérité). Здесь, как и у всех философов Франции, было принято моральное обязательство быть понятным, и философия стала литературой.

Декарт не только начал свои просветления с «я», но и установил такую пропасть между физическим и механическим телом и духовным и свободным разумом, что невозможно было представить никакого взаимодействия между ними. И все же это взаимодействие казалось неоспоримым: идея может привести в движение руку или армию, а наркотик — помутить разум. Половина головоломок преемников Декарта была посвящена преодолению разрыва между плотью и мыслью.

Фламандский философ Арнольд Геулинкс подготовил Малебранша, а также Спинозу и Лейбница, отрицая взаимодействие. Материальное тело не действует на нематериальный разум и наоборот; когда кажется, что одно действует на другое, это происходит только потому, что Бог создал реальность в двух различных потоках событий, один из которых физический, а другой ментальный; их синхронность подобна синхронности двух часов, настроенных на одну и ту же секунду и скорость и отбивающих одни и те же часы одновременно, но работающих совершенно независимо друг от друга, за исключением того, что оба имеют один источник — разум, который их настроил и запустил. Таким образом, Бог является единственным источником как физических, так и психических причин и следствий; психическое состояние — это повод, а не причина физического движения, которое, по-видимому, является результатом; а физическое движение — событие или ощущение — всего лишь повод психического состояния, которое оно, по-видимому, вызывает; в каждом случае причиной является только Бог.* В этот момент Геулинкс, опасаясь детерминизма, ворвался в свою систему, допустив, что в сознательных действиях человеческая воля, сотрудничающая с Богом, может быть реальной причиной физических результатов.

Малебранш довел этот нерешительный «окказионализм» до конца. Бог всегда является причиной как физического акта, так и психического состояния; их взаимодействие иллюзорно; ни один из них никогда не действует на другой.† «Один Бог гонит назад воздух, которым Он сам заставил меня дышать…. Это не я дышу; я дышу вопреки себе. Не я говорю с вами; я просто хочу говорить с вами». 9 Бог [совокупная энергия Вселенной] — единственная сила. Все, что движется или мыслит, делает это потому, что божественная сила действует через физические и психические процессы. Движение — это Бог, действующий в материальных формах; мышление — это Бог, мыслящий в нас.

В этой очевидно детерминистской философии есть бесчисленные трудности, которые Малебранш пытался разрешить в более поздних трактатах. Он пытался согласовать некоторую степень свободы воли в человеке с универсальным агентством Бога, примирить зло, страдания и многочисленные пороки с единственной и вездесущей причинностью всемогущей и всеведущей благожелательности; мы не будем следовать за ним в этих лабиринтах. Но в ходе своих блужданий он оставляет полезную нить психологии. Ощущения, по его мнению, находятся в теле, а не в уме; у ума есть идеи, и он знает объекты только как комплексы идей — структуры, размера, цвета, запаха, твердости, звука, температуры, вкуса. Эти комплексы идей строятся не только из объекта; большинство названных здесь качеств не относятся к объекту; и многие наши суждения об объекте — что он большой, маленький, яркий, тусклый, тяжелый, легкий, горячий, холодный, быстро движется или медленно — описывают положение, состояние и отношение наблюдателя, а не атрибуты наблюдаемой вещи. Мы не знаем вещей; мы знаем только наши предвзятые и преобразованные восприятия и идеи. (Все это за поколение до Локка и Беркли).

Несмотря на спиритуалистическое происхождение, Малебранш, вслед за Декартом и Гоббсом, дает физиологические объяснения привычке, памяти и ассоциации идей. Привычка — это готовность, с которой животные духи, в результате сходного опыта или часто повторяющихся действий, текут по определенным желобкам или каналам тела. Память — это реактивация ассоциаций, созданных в опыте. Идеи имеют тенденцию ассоциироваться в соответствии с их прошлой последовательностью или смежностью. Сила характера, сила воли — это сила животного духа, текущая по волокнам мозга, углубляющая канавки ассоциаций и живость воображения.

Как бы ни был благочестив Малебранш, в его философии было много элементов, которые беспокоили бдительного стража ортодоксии Бенинь Боссюэ. Чтобы отвлечь пылкое перо Антуана Арно от логики янсенизма на помощь правильной вере, он убедил его прочесать Малебранша на предмет скрытых ересей. Философ защищал себя в серии трактатов, столь же красноречивых и невероятных, как и первый; спор продолжался с 1683 по 1697 год. Боссюэ привлек к атаке легкую артиллерию Фенелона. Госпожа де Севинье, видя, что мыши пожирают ее урожай, а гусеницы — деревья, жаловалась, что находит мало утешения во взглядах Малебранша на зло как на необходимый элемент в лучшем из всех возможных миров. 10

В противовес этим критикам у Малебранша было много горячих друзей. Молодые люди и пожилые женщины находили в его учении о Боге как единственном субъекте всех действий мистическое удовольствие от капитуляции и божественного союза. Французы и иностранцы проторили дорожку к его келье; один англичанин сказал, что приехал во Францию, чтобы увидеть только двух знаменитостей — Людовика XIV и Малебранша. 11 Беркли пришел, весь в почтении, и вступил со старым священником в долгую беседу. Вскоре после этого семидесятисемилетний Малебранш ослабел; он худел с каждым днем, пока в его голове не осталось почти никакого тела, которое могло бы служить поводом для его размышлений. 13 октября 1715 года он скончался во сне.

Его слава быстро угасла после его смерти, поскольку его религиозная философия не соответствовала скептицизму и веселью эпохи Регентства, а тем более последующей тенденции философов заменить божественное провидение мировой машиной. Но его влияние проявилось в попытке Лейбница показать, что реальный мир — лучший из возможных; во взгляде Беркли на то, что вещи существуют только в нашем восприятии или в восприятии Бога; в разрушительном анализе Юмом причины как оккультного качества; в акценте Канта на субъективных элементах в формировании знания; даже в детерминизме Просвещения. Ведь сказать, что Бог — единственная причина всех движений, воль и идей, не так уж далеко от утверждения, что каждое изменение в материи или разуме — неизбежный результат совокупности сил, действующих во Вселенной в данный момент. В экстазе Малебранш приблизился — хотя и отрицал это — к детерминизму, превращающему человека в автомат.

Прежде всего, система окказионализма служила промежуточным звеном между Декартом и Спинозой. Декарт видел механизм в материи, но свободу в разуме; Малебранш считал Бога единственной причиной каждого действия каждого разума; Спиноза, столь же «одурманенный Богом», как и монах, соглашался с ним в том, что умственные и физические ряды были параллельными продуктами одной творческой силы. Невольно благочестивый ораторианец, видящий Бога повсюду, преподал, даже верующим, пантеизм, которому не хватало только фразы Deus sive natura — Бог или природа — чтобы стать философией Спинозы и Просвещения.

IV. ПЬЕР БЕЙЛЬ: 1647–1706 ГГ

Отец Просвещения» был сыном гугенотского священника, служившего в городке Карла в графстве Фуа, под Пиренеями. Первые двадцать два года жизни Пьер прожил там, усваивая греческий, латынь и кальвинизм. Он был чувствительным, впечатлительным юношей. Отправленный в иезуитский колледж в Тулузе (1669), чтобы получить лучшее классическое образование в пределах возможностей и средств своей семьи, он влюбился в своих учителей и вскоре обратился в католичество — так горячо, что попытался обратить в свою веру отца и брата. Они терпеливо терпели его, и через семнадцать месяцев он вернулся к родительской вере. Но теперь, как еретик, он подлежал преследованию со стороны Римской церкви. Чтобы защитить его, отец отправил его в кальвинистский Женевский университет (1670), надеясь, что Пьер примет протестантское служение. Там, однако, Байль открыл для себя труды Декарта и начал сомневаться во всех формах христианства.

Получив образование, он жил в качестве репетитора в Женеве, Руане и Париже и дослужился до должности профессора философии в гугенотской семинарии в Седане (1675). В 1681 году семинария была закрыта по приказу Людовика XIV в рамках его войны на истощение против Нантского эдикта. Байль нашел убежище в Роттердаме и получил место профессора истории и философии в École Illustre, муниципальной академии. Он был одним из первых среди многих интеллектуальных эмигрантов, которые в эту эпоху превратили Голландскую республику в цитадель независимой мысли.

Его зарплата была невелика, но он довольствовался простым существованием, пока у него был доступ к книгам. Он так и не женился, предпочитая библиотеку жене. Он не забывал о женских милостях и прелестях и был бы благодарен за нежную заботу хорошей женщины, но он всю жизнь страдал от головных болей и связанной с ними «мегрим», или меланхолии, и, несомненно, он не решался связать со своими недугами другую душу. Однако были у него и циничные моменты: когда французский иезуит отец Меймбург в «Истории кальвинизма» утверждал, что католические священники принимали переход в протестантизм, чтобы жениться, Бейль спросил, как такое может быть, «ведь какой крест может быть больше, чем брак?». 12

Он рецензировал книгу Меймбурга в томе писем, вышедшем в 1682 году. Он задавался вопросом, может ли человек, сильно привязанный к какой-либо особой вере, писать беспристрастную и правдивую историю. Как можно доверять историку, который, подобно Меймбуру, называет обращение Людовика XIV с гугенотами [до 1682 года] «справедливым, мягким и милосердным?» Обращаясь к самому Людовику, Бейль, пишущий из Голландии, которая так недавно и грубо нападала на Францию, спрашивает: «Какое право имеет любой король навязывать свою собственную религию своим подданным? Если он имел такое право, то римские императоры были оправданы в преследовании христианства. Совесть, считал Бейль, должна быть единственным правителем убеждений человека. Меймбург дал убедительный ответ, добившись от Людовика XIV приказа о том, что любой экземпляр книги Бейля, найденный во Франции, должен быть публично сожжен обычным палачом.

В том же 1682 году Бейль опубликовал свой первый крупный труд «Разные мысли о комете» (Pensées diverses sur la comète) — разные мысли о комете, которая пронеслась по небу в декабре 1680 года. Вся Европа была напугана этой звездой, огненный хвост которой, казалось, предвещал пожар в мире. Только вернувшись к страхам той эпохи, когда и католики, и протестанты воспринимали подобные явления как божественные предупреждения и верили, что в любой момент на грешную землю обрушатся молнии Божьи, мы можем понять ужас, с которым смотрели на это пламенное явление, и оценить смелость и мудрость комментариев Бейля. Даже ученый Мильтон недавно рассказывал, как «комета из своих ужасных волос сотрясает мор и войну». 13 Опираясь на последние исследования астрономов (однако комета Галлея 1682 года еще не появилась), Бейль заверил своих читателей, что кометы движутся по небу в соответствии с установленными законами и не имеют никакого отношения к несчастью или счастью человечества. Он оплакивал упорство суеверий. «Тот, кто хочет найти все причины народных заблуждений, никогда не закончит». 14 Он отвергал все чудеса, кроме новозаветных (без этого исключения его книга не могла бы быть напечатана в Голландии). «В здравой философии природа есть не что иное, как сам Бог, действующий по определенным законам, которые он установил по своей собственной воле. Так что дела природы являются не меньшим следствием силы Божьей, чем чудеса, и предполагают столь же великую силу, как и чудеса, ведь сформировать человека по естественным законам порождения так же трудно, как и воскресить его из мертвых.» 15

Байль смело подошел к одной из самых сложных проблем истории: Возможна ли естественная этика — может ли моральный кодекс поддерживаться без помощи сверхъестественной веры? Привел ли атеизм к развращению нравов? Если бы это было так, сказал Бейль, то из преступности, коррупции и безнравственности, распространенных в Европе, следовало бы заключить, что большинство христиан — тайные атеисты. Евреи, магометане, христиане и неверные различаются по вероисповеданию, но не по поступкам. По-видимому, религиозные убеждения и идеи в целом мало влияют на поведение; это проистекает из желаний и страстей, которые обычно сильнее убеждений. Какое влияние оказали заветы Христа на европейское представление о мужестве и чести, где больше всего превозносят человека, который быстро и жестоко мстит за оскорбления и обиды, который преуспевает в войне, изобретая бесконечное количество машин, чтобы сделать осады более убийственными и страшными; «именно у нас неверные учатся использовать лучшее оружие». 16 Бейль пришел к выводу, что в обществе атеистов нравы будут не хуже, чем в обществе христиан. Большинство из нас удерживает в порядке не столько далекий и неопределенный ужас перед адом, сколько страх перед полицейским и законом, перед общественным осуждением и позором, перед палачом; уберите эти светские сдерживающие факторы, и вы получите хаос; сохраните их, и общество атеистов будет возможно; более того, в нем может быть много мужчин высокой чести и целомудренных женщин. 17 Мы слышим о таких образцовых атеистах в древности, как Эпикур и оба Плиния; и в наше время, как Мишель де л'Эпиталь и Спиноза. (Вопрос о том, были бы нравы среднего человека хуже, чем они есть, если бы религия не дополняла закон, Бейль оставляет без внимания).

Этот трактат о комете был опубликован анонимно. Байль принял ту же предосторожность, когда открыл одно из главных периодических изданий того времени — «Новые известия о республиканской литературе» (Nouvelles de la République des Lettres). Его первый номер объемом 104 страницы вышел в Амстердаме в марте 1684 года. Журнал предлагал своим читателям быть в курсе всех значимых событий в литературе, науке, философии, учености, исследованиях и историографии. Насколько нам известно, Бейль сам писал все содержание журнала, месяц за месяцем в течение трех лет; можно представить, какой труд это влекло за собой. Его рецензии на книги вскоре стали силой в литературном мире. В 1685 году он набрался смелости и признал свое авторство. Через два года его здоровье подорвалось, и он передал редакцию в другие руки.

Тем временем гонения на гугенотов во Франции нашли четыре жертвы в семье Бейля. В результате прямых или косвенных последствий драконов в 1681 году умерла его мать, в 1685 году — отец; в том же году был заключен в тюрьму его брат, который умер от жестокостей, которым подвергался. Шесть дней спустя (18 октября) Нантский эдикт был отменен. Байль был потрясен этими событиями. Как и у Вольтера, у него не было другого оружия, кроме пера. В 1686 году он бросил вызов гонителям одним из классиков литературы веротерпимости.

Он назвал ее «Философский комментарий к словам Иисуса Христа» (Commentaire philosophique sur ces paroles de Jésus-Christ: Contrains-les d'entrer (Философский комментарий к этим словам Иисуса Христа: «Заставьте их войти»). Преследователи утверждали, что находят божественное оправдание своим действиям в притче, рассказанной Христом о человеке, который, когда приглашенные им на пир гости не пришли, сказал своему слуге: «Пойди скорее по улицам и переулкам города и приведи сюда нищих, и увечных, и холодных, и слепых….. принудите их войти, чтобы наполнился дом мой». 18 Бейлю не составило труда показать, что эти слова не имеют ничего общего с принуждением к единству религиозной веры. Напротив, попытки принудить к единству веры залили кровью пол-Европы, а разнообразие религий в государстве не позволяло какому-либо одному вероисповеданию быть достаточно сильным для преследования. Кроме того, кто из нас может быть настолько уверен в том, что владеет истиной, чтобы оправдать нанесение вреда другому за то, что он отличается от него? Бейль осуждал преследования как протестантов, так и католиков, а также нехристиан со стороны христиан в целом. В отличие от Локка, он предлагал распространить свободу поклонения или отказа от поклонения на евреев, магометан и вольнодумцев. Забыв о своем утверждении, что атеисты с такой же вероятностью, как и христиане, могут быть хорошими гражданами, он советовал не терпеть секты, не верящие в Провидение и карающее божество; они, не удерживаемые от лжесвидетельства страхом перед Богом, затруднят исполнение закона. 19 Что касается остальных, то только нетерпимость должна быть исключена из терпимости. Должно ли протестантское государство терпеть рост католицизма, который защищает нетерпимость на том основании, что только он один обладает истинной верой? Бейль считал, что в таких случаях католики «должны быть лишены возможности творить зло. И все же я никогда не буду за то, чтобы оставлять их без личного оскорбления, мешать им пользоваться имуществом или исповедовать свою религию, или допускать какую-либо несправедливость в их обращениях к закону». 20

Протестантам эта программа веротерпимости понравилась не больше, чем католикам. Пьер Жюрье, который был другом и соратником Байля в Седане, а теперь был пастором кальвинистской общины в Роттердаме, напал на Байля в трактате «Права двух государей в вопросах религии — совести и князя» (1687). Юрье предлагал «разрушить догму о безразличии религий и всеобщей терпимости с помощью книги под названием «Философский комментарий»». Он был согласен с папой в том, что правители имеют полное право уничтожать ложную религию; особенно его шокировала идея терпимости к евреям, магометанам, социнианам и язычникам. В 1691 году Жюрье обратился к бургомистрам Роттердама с просьбой уволить Бейля с должности профессора. Они отказались, но в 1693 году выборы изменили состав чиновников; Юрье возобновил свою кампанию, обвинив Бейля в атеизме, и Бейль был уволен. «Боже, сохрани нас от протестантской инквизиции, — говорил философ, — еще пять-шесть лет, и она станет настолько ужасной, что люди будут жаждать вернуть римскую». 21

Вскоре Байль, вернув себе способность видеть перспективу и хорошее настроение, приспособился к сложившейся ситуации. Его утешало то, что теперь он мог посвятить все свое рабочее время эпохальному «Словарю», который он уже начал. Он привык жить на свои сбережения и несколько гонораров от издателей. Он получил предложения о покровительстве от французского посла в Голландии и от трех английских графов; он вежливо отклонил и даже отказался от предложенного графом Шрусбери дара в двести гиней за посвящение Словаря. У него были друзья, но мало развлечений. «Публичные развлечения, игры, загородные прогулки… и прочие виды отдыха…меня не касаются. Я не трачу на них время, как и на домашние заботы, никогда не добивался никакого преференции. Я нахожу сладость и покой в занятиях, которыми я занимаюсь и которые доставляют мне удовольствие. Canem mihi et Musis — я буду петь себе и Музам». 22

Поэтому он тихо сидел в своей комнате и работал по четырнадцать часов в день, добавляя страницу за страницей в странные тома, которые должны были стать фонтаном Просвещения. Два массивных фолианта общим объемом 2600 страниц появились в Роттердаме в 1697 году. Он назвал их «Исторический и критический словарь» (Dictionnaire historique et critique); это не словарь слов, а критическое рассмотрение лиц, мест и идей в истории, географии, мифологии, теологии, морали, литературе и философии. «Лакта эст алеа!» — воскликнул он, отправляя в типографию последние пробные листы, — «Штамп брошен! Это была тяжелая игра с жизнью и свободой, ведь в ней содержалось больше ересей, чем в любой другой книге своего века, возможно, больше, чем в ее внуке, «Энциклопедии» (1751) Дидро и д'Алембера.

Байль начал с ограниченной цели — исправить ошибки и восполнить пропуски в Большом историческом словаре, который Луи Морери опубликовал в 1674 году с точки зрения католической ортодоксии; но по мере продвижения его цель расширялась. Он никогда не претендовал на энциклопедический охват; там, где ему нечего было сказать, он ничего не говорил; поэтому не было статей о Цицероне, Бэконе, Монтене, Галилее, Горации, Нероне, Томасе Море. Наука и искусство были в значительной степени проигнорированы; с другой стороны, были статьи о таких известных личностях, как Акиба, Уриэль Акоста и Исаак Абрабанель. Место отводилось не в зависимости от исторической важности, а в соответствии с интересами Байля; так, Эразм, которому в «Морери» была отведена одна страница, в «Байле» получил пятнадцать, а Абеляр — восемнадцать. Расположение было алфавитным, но полуталмудическим: основные факты излагались в тексте, но во многих случаях Бейль добавлял более мелким шрифтом примечание, в котором он позволял себе углубиться в «мисселлани доказательств и обсуждений…. и даже иногда в философские размышления». Именно таким мелким шрифтом он скрывал свои ереси от посторонних глаз. На полях он указывал свои источники; в целом они демонстрируют диапазон чтения и обучения, едва ли возможный в течение одной жизни. Некоторые заметки содержали пикантные анекдоты; Бейль надеялся, что они помогут его продажам, но, несомненно, в своем бакалаврском одиночестве он наслаждался ими ради них самих. Читатели с благодарностью восприняли его неистовый, бессвязный, дерзкий стиль, его лукавое разоблачение слабых мест в существующих вероучениях и его наглое признание кальвинистской ортодоксии. Первоначальный тираж в тысячу экземпляров был распродан за четыре месяца.

Метод Бейля заключался в том, чтобы собрать авторитеты, выяснить факты, изложить соперничающие и противоречащие друг другу мнения, проследить за разумом до его выводов, а затем, если они ранят ортодоксию, благочестиво отвергнуть их в пользу Писания и веры. Жюрье гневно вопрошал: «Может ли хоть одно мимоходом сказанное слово в пользу веры, а не разума, заставить людей отказаться от возражений, которые Бейль назвал непобедимыми?» 23 В остальном в «Словаре» мало порядка. Некоторые из его основных дискуссий возникают под тривиальными темами или вводящими в заблуждение заголовками. «Я не могу с большой регулярностью размышлять на одну тему; я слишком люблю перемены. Я часто отклоняюсь от темы и попадаю в такие места, из которых ночью трудно найти выход». 24 Обычно аргументация была вежливой, скромной, недогматичной и добродушной; время от времени, правда, Бейль острил, и в статье о святом Августине не пощадил великого кальвиниста за его долгий отказ от целомудрия, мрачную теологию и религиозную нетерпимость. Бейль признавал Библию как Слово Божье, но лукаво отмечал, что мы никогда бы не поверили некоторым из ее чудесных историй, если бы у них не было столь выдающегося автора. Он помещал языческие легенды — например, о Геркулесе, проглоченном китом, — рядом с аналогичными историями в Библии, и предоставлял читателю ломать голову над тем, почему одну историю следует отвергнуть, а другую принять. В самой известной из своих статей он поведал о резне, предательствах и прелюбодеяниях царя Давида и оставил читателя гадать, почему такой коронованный негодяй должен почитаться христианами как предок Христа.

Ему было легче проглотить Иону и кита, чем грехопадение Евы и Адама. Как могло всемогущее божество создать их, предвидя, что они запятнают весь род человеческий «первородным грехом» и проклянут его миллионом страданий?

Если человек — творение одного принципа, совершенно доброго, святого и всемогущего, может ли он быть подвержен болезням, жаре и холоду, голоду и жажде, боли и горю? Разве может у него быть столько дурных наклонностей? Может ли он совершить столько преступлений? Может ли совершенная святость породить преступное существо? Может ли совершенная доброта породить несчастное существо? Разве всемогущество, соединенное с бесконечной добротой, не снабдит свое дело в изобилии хорошими вещами и не оградит его от всего, что может быть обидным или досадным? 25

Бог Бытия был либо жестоким божеством, либо обладал ограниченной властью. Поэтому Бейль с большим сочувствием и силой излагал манихейскую концепцию двух богов, одного доброго, другого злого, борющихся за контроль над миром и человеком. Поскольку «паписты и протестанты согласны, что очень немногие избегают проклятия», кажется, что дьявол побеждает в борьбе с Христом; более того, его победы вечны, ибо, как уверяют богословы, из ада нет выхода. Поскольку в аду есть или будет больше душ, чем на небесах, а те, кто в аду, «вечно проклинают имя Бога, то существ, которые будут ненавидеть Бога, будет больше, чем тех, кто будет его любить». Бейль злорадно заключил, что «мы не должны вступать в бой с манихеями, пока не изложим сначала доктрину возвышения веры и унижения разума». 26

В статье о Пирре высказывались сомнения в Троице, поскольку «вещи, которые не отличаются от третьего, не отличаются друг от друга». 27 А что касается транссубстанциации, то «виды субстанции» — а значит, и видимость хлеба и вина — «не могут существовать без субстанции, которую они изменяют». 28 Что касается того, что все люди наследуют вину Адама и Евы: «Существо, которое не существует, не может быть соучастником дурного поступка». 29 Но все эти сомнения были вложены им в другие уста, а не в его собственные, и были опровергнуты им во имя веры. Бейль назвал «самым ложным утверждением нечестивцев» то, что «религия — это простое человеческое изобретение, созданное государями, чтобы держать своих подданных в рамках повиновения» 30. 30 В статье о Спинозе он из кожи вон лезет, чтобы осудить еврейского пантеиста как атеиста; однако, должно быть, он нашел в нем что-то увлекательное, поскольку это самая длинная статья в «Словаре». Бейль притворился, что успокаивает богословов, говоря им, что сомнения, выраженные в его книге, никогда не разрушат религию, потому что эти вопросы находятся за пределами понимания людей. 31

Фаге считал Байля «несомненным атеистом». 32 Но справедливее было бы назвать его скептиком и помнить, что он скептически относился и к скептицизму. Поскольку вторичные качества чувств в значительной степени субъективны, объективный мир совсем не такой, каким он нам представляется. «Абсолютная природа вещей нам неизвестна; мы знаем лишь некоторые отношения, в которых они находятся друг к другу». 33 На 2600 страницах рассуждений он признал слабость разума: он, как и чувства, от которых он зависит, тоже может обмануть нас, поскольку часто затуманен страстями, а ведь именно желания и страсти, а не разум, определяют наше поведение. Разум может научить нас сомневаться, но он редко побуждает нас к действию.

Причины для сомнений сами по себе сомнительны; поэтому человек должен сомневаться, стоит ли ему сомневаться. Какой хаос! Какие муки для ума!. Наш разум — это путь к блужданию, поскольку, проявляясь с величайшей изощренностью, он бросает нас в такую бездну. Человеческий разум — это принцип разрушения, а не назидания; он годится только для того, чтобы зарождать сомнения и всячески изворачиваться, чтобы увековечить спор». 34

Поэтому Бейль советовал философам не придавать большого значения филесофии, а реформаторам — не ожидать многого от реформ. Поскольку человеческая природа во все века остается одной и той же, она будет и впредь, благодаря жадности, драчливости и эротическому аппетиту, порождать проблемы, которые разрушают общества и вызывают инфантильную смертность утопий. Люди не учатся у истории; каждое поколение демонстрирует одни и те же страсти, заблуждения и преступления. Поэтому демократия тем более ошибочна, чем более она реальна: позволить занятой, плохо информированной и импульсивной толпе выбирать правителей и политику было бы самоубийством государства. Монархия необходима даже при демократических формах. 35 Прогресс — это тоже заблуждение; мы принимаем движение за прогресс, но, возможно, это всего лишь колебания. 36 Лучшее, на что мы можем надеяться, — это правительство, которое, хотя и состоит из коррумпированных и несовершенных людей, обеспечивает достаточно закона и порядка, чтобы мы могли спокойно возделывать свои сады и заниматься учебой или хобби.

В оставшиеся девять лет Байлю не было покоя. По мере того как его читатели переходили от крупного к мелкому шрифту, поднималась волна негодования. Консистория валлонской церкви в Роттердаме вызвала Бейля — члена общины — для того, чтобы он предстал перед ней и ответил на обвинения в том, что его «Словарь» содержит «непристойные выражения и вопросы, множество непристойных цитат», оскорбительные замечания об атеизме и Эпикуре, а также особенно неприятные статьи о Давиде, Пирре и манихеях. Бейль пообещал, что «еще поразмыслит над учением манихеев», и если он «найдет какие-нибудь ответы или если служители консистории предоставят ему их», он «будет рад изложить их в наилучшей возможной форме». 37 Для второго издания Словаря (1702) он переписал и смягчил статью о Давиде. Юрье, не успокоившись, возобновил нападки и опубликовал в 1706 году взрывную статью под названием «Философ Роттердамский обвинен, атакован и осужден».

После второго издания здоровье Байля пошатнулось. Как и Спиноза, он страдал от туберкулеза. В последние годы жизни он почти постоянно кашлял, неоднократно впадал в лихорадку и впадал в уныние от головных болей. Убедившись, что его болезнь неизлечима, он смирился со смертью, все больше и больше уединялся в своей комнате и день и ночь работал над ответом, который он готовил своим критикам. 27 декабря 1706 года он отправил в типографию последние листы. На следующее утро друзья нашли его мертвым в своей постели.

Его влияние распространилось на весь восемнадцатый век. Его «Словарь», неоднократно переиздававшийся, стал тайным наслаждением для тысяч мятежных умов. К 1750 году вышло девять изданий на французском, три на английском и одно на немецком. В Роттердаме его поклонники хотели поставить ему статую рядом со статуей Эразма, 38 И они убедили издателей перепечатать оригинальную статью о Давиде. В течение десятилетия после его смерти студенты стояли в очереди в библиотеке Мазарина в Париже, ожидая своей очереди на чтение «Словаря». 39 Обследование частных библиотек Франции показало, что в них его больше, чем любого другого произведения. 40 Почти каждый значимый мыслитель ощущал его влияние. Большая часть «Теодицеи» Лейбница была явной попыткой ответить Бейлю. Умственная эмансипация Лессинга и его защита толерантности проистекают из Байля. Фридрих Великий, вероятно, почерпнул свой скептицизм именно у Бейля, а не у Вольтера; он называл «Словарь» «бревиарием здравого смысла». 41 имел четыре комплекта в своей библиотеке и руководил публикацией более дешевого и сокращенного двухтомного издания, чтобы привлечь более широкий круг читателей. 42 Шафтсбери и Локк были затронуты Байлем более легко; оба они были знакомы с ним в Голландии, а «Epistola de Tolerantia» Локка (1689) шла по стопам «Commentaire» Байля (1686).

Но, конечно, наибольшее влияние Байль оказал на философов эпохи Просвещения; они были воспитаны на «Словаре». Вероятно, именно у Байля Монтескье и Вольтер переняли прием приведения азиатских сравнений и критики европейских институтов. Энциклопедия 1751 года не была, по мнению Фаге, «просто пересмотренным, исправленным и слегка дополненным изданием «Словаря» Бейля». 43 Но многие положения и многие руководящие идеи были взяты из этих двух томов; а статья о веротерпимости, возможно, слишком щедро отсылала читателя к «Комментариям» Бейля как к «исчерпывающей теме». Дидро признал свой долг со свойственной ему откровенностью и назвал Бейля «самым несомненным выразителем скептицизма как в древние, так и в современные времена» 44. 44 Вольтер был возрожденным Байлем с лучшими легкими, большей энергией, годами, богатством и остроумием. Философский словарь» по праву называют отголоском Байля. 45 Восхитительная обезьянка из Ферни часто расходилась с Байлем; например, Вольтер считал, что религия способствовала развитию нравственности и что если бы Байлю пришлось управлять пятью или шестью сотнями крестьян, он бы без колебаний объявил им бога, который карает и награждает; 46 Но он считал Бейля «величайшим диалектиком, который когда-либо писал». 47 В общем, философия Франции XVIII века была Байлем во взрывоопасной пролиферации. С Гоббсом, Спинозой, Бейлем и Фонтенелем семнадцатый век открыл между христианством и философией долгую и ожесточенную войну, которая завершится падением Бастилии и праздником богини Разума.

V. ФОНТЕНЕЛЛЬ: 1657–1757

В первые сорок лет из ста Бернар Ле Бовье де Фонтенель вел философскую войну независимо от Байля, иногда опережая его, и продолжал ее, un poco adagio, в течение полувека после смерти Байля. Он был одним из феноменов долголетия, преодолев разрыв между Боссюэ и Дидро и перенеся в интеллектуальные потрясения восемнадцатого века более мягкий и осторожный скептицизм семнадцатого.

Он родился в Руане 11 февраля 1657 года, был настолько слаб, что его сразу же крестили, опасаясь, что он умрет до конца дня. Он оставался хрупким на протяжении всей своей жизни; его легкие были плохими, и он плевался кровью, если напрягался даже для игры в бильярд; но, экономно расходуя силы, избегая брака, умеряя страсти и предаваясь сну, он пережил всех своих современников и помнил Мольера, когда тот разговаривал с Вольтером.

Племянник Корнеля, он получил некоторый импульс к писательству. Он тоже мечтал о драмах, но в пьесах и операх, которые он сочинял, в его эклогах, любовных стихах и бержери не хватало страсти, и он умер от холода. Французская литература теряла искусство и обретала идеи, и Фонтенель нашел себя только тогда, когда открыл, что наука может быть более удивительным откровением, чем Апокалипсис, а философия — беспощадной битвой, превосходящей все войны. Не то чтобы он был воином: он был слишком добр для разборок, слишком мирским человеком, чтобы терять самообладание в спорах, и слишком осознавал относительность истины, чтобы привязывать свою мысль к абсолюту. И все же он «сеял зубы дракона». 48 Там, где он притворно беседовал со своей воображаемой маркизой, поднималась армия Просвещения с лихими легкими конями Вольтера, тяжелой пехотой д'Ольбаха, саперами «Энциклопедии» и артиллерией Дидро.

Его первой попыткой заняться философией стало пятнадцатистраничное эссе «Происхождение басен» (L'Origine des; fables), по сути, социологическое исследование происхождения богов. Вряд ли можно поверить его биографу, что оно было написано в возрасте двадцати трех лет, но благоразумно оставлено в рукописи до ослабления цензуры в 1724 году. Она почти полностью «современна» по духу, объясняя мифы не выдумкой священников, а первобытным воображением — прежде всего, готовностью простых умов персонифицировать процессы. Так, река текла, потому что бог изливал ее воды; все природные процессы были действиями божеств.

Люди видели множество чудес, которые были им не под силу: метать молнии, поднимать ветры и волны… Люди представляли себе существ более могущественных, чем они сами, способных производить эти эффекты. Эти высшие существа должны были иметь человеческий облик, ибо какой другой облик можно себе представить?. Поэтому боги были людьми, но наделены высшей силой. Первобытные люди не могли представить себе качества более восхитительного, чем физическая сила; они еще не представляли себе, не имели слов для мудрости и справедливости. 49

За полвека до Руссо Фонтенель отверг руссоистскую идеализацию дикаря; первобытные люди были глупы и варварски. Но, добавил он, «Все люди настолько похожи друг на друга, что нет расы, глупости которой не заставляли бы нас трепетать». 50 Он позаботился о том, чтобы добавить, что его натуралистическая интерпретация богов не относится к христианскому или иудейскому божеству.

Отложив это небольшое сочинение до более безопасных времен, Фонтенель взял листок и название у Лукиана и опубликовал в январе 1683 года маленькую книжку под названием «Диалоги умерших» (Dialogues des morts). Эти воображаемые беседы между умершими знаменитостями оказались настолько популярными, что в марте было подготовлено второе издание, а вскоре после этого — третье. Бейль восторженно хвалил ее в своих «Нувеллах». До конца года книга была переведена на итальянский и английский языки, и Фонтенель в свои двадцать шесть лет достиг европейской славы. Форма диалога была удобна в мире, кишащем цензорами; почти любая мысль могла быть высказана одним из собеседников, «опровергнута» другим и опровергнута автором. Однако Фонтенель был настроен скорее на юмор, чем на ересь; идеи, которые он обсуждал, были умеренными и не оставляли никаких поблажек. Так, Мило, атлет-вегетарианец из Кротоны, хвастается, что на Олимпийских играх нес на плечах вола; Сминдирид из соседнего Сибариса насмехается над ним, что он развивает мускулы за счет ума; но сибарит признает, что эпикурейская жизнь тоже тщетна, поскольку она притупляет удовольствие с частотой и умножает источники и степени боли. Гомер хвалит Эзопа за то, что он учит истине с помощью басен, но предупреждает его, что истина — последнее, чего желает человечество. «Дух человеческий чрезвычайно отзывчив на ложь…. Истина должна заимствовать образ ложного, чтобы быть приятно принятой человеческим разумом». 51 «Если бы, — говорит Фонтенель, — вся истина была у меня в руках, я бы поостерегся их открывать»; 52 Но, вероятно, это было бы сделано из сочувствия к человечеству, а также из безрассудной любви к погоне.

В самом восхитительном из «Диалогов» Монтень встречает Сократа, несомненно, в аду, и обсуждает с ним идею прогресса:

МОНТЕЙН. Это ты, божественный Сократ? Какое счастье видеть тебя! Я только что вошел в эти края и с тех пор искал тебя. Наконец, заполнив свою книгу твоим именем и похвалами, я могу поговорить с тобой.

СОКРАТ. Я счастлив видеть мертвеца, который, оказывается, был философом. Но раз уж ты так недавно приехал оттуда…..позвольте узнать новости. Как поживает мир? Не сильно ли он изменился?

МОНТЕЙН. Действительно, много. Вы не узнаете его.

СОКРАТ. Я рад это слышать. Я никогда не сомневался, что он должен стать лучше или мудрее, чем в мое время.

МОНТЕЙН. Что вы хотите сказать? Он безумен и развращен как никогда. Именно эту перемену я и хотел обсудить с вами; я ждал от вас рассказа об эпохе, в которой вы жили и в которой царила такая честность и справедливость.

СОКРАТ. А я, напротив, ждал, чтобы узнать о чудесах века, в котором вы только что жили. Что? Люди еще не исправили глупости древности?. Я надеялся, что все изменится к лучшему и люди извлекут пользу из опыта стольких лет.

МОНТЕЙН. А? Мужчины извлекают пользу из опыта? Они подобны птицам, которые раз за разом позволяют поймать себя в те же сети, в которые уже попались сто тысяч птиц того же вида. Все вступают в жизнь заново, и ошибки родителей передаются детям. Люди всех веков имеют одни и те же склонности, над которыми разум не властен. Поэтому везде, где есть люди, есть и глупости, даже одинаковые глупости.

СОКРАТ. Ты идеализировал античность, потому что был зол на свое собственное время. Когда мы были живы, мы почитали наших предков больше, чем они того заслуживали, а теперь наше потомство превозносит нас выше наших заслуг: но наши предки, мы сами и наше потомство совершенно равны….

МОНТЕЙН. Но разве не бывает так, что одни эпохи более добродетельны, а другие более порочны?

СОКРАТ. Не обязательно. Одежда меняется, но это не значит, что меняется и фигура. Вежливость или грубость, знание или невежество… — это лишь внешняя сторона человека, и все это меняется; сердце же не меняется вовсе, а весь человек — в сердце. Среди огромного множества глупых людей, рождающихся за сто лет, природа может разбросать то тут, то там…..два или три десятка разумных людей». 53

Через несколько лет после этого пессимистического заключения Фонтенель занял несколько более оптимистическую позицию в «Отступлениях о древних и современных» (январь 1688 г.). В нем он провел полезное различие: в поэзии и искусстве не было заметного прогресса, поскольку они зависят от чувств и воображения, которые почти не меняются от поколения к поколению; но в науке и обучении, которые зависят от медленного накопления знаний, мы можем ожидать, что превзойдем древность. Каждый народ, полагал Фонтенель, проходит стадии, подобные индивидуальным: в младенчестве он посвящает себя удовлетворению своих физических потребностей; в юности к ним добавляются воображение, поэзия и искусство; в зрелости он может достичь науки и философии. 54 Фонтенель считал, что он видит, как истины растут благодаря постепенному устранению ошибочных взглядов. «Мы обязаны древним тем, что исчерпали почти все ложные теории, которые можно было создать», — а это значит забыть, что на каждую истину приходится неопределенное количество возможных ошибок. Он полагал, что Декарт нашел новый и лучший способ рассуждения — математический; теперь, надеялся он, наука будет развиваться скачками.

Когда мы видим, какого прогресса достигли науки за последние сто лет, несмотря на предрассудки, препятствия и малое число ученых, мы можем позволить себе слишком большие надежды на будущее. Мы увидим, как новые науки возникают из небытия, в то время как наши еще находятся в колыбели. 55

Так Фонтенель сформулировал теорию прогресса, le progrès des choses; как и Кондорсе столетием позже, он считал, что она не имеет предела в будущем; здесь уже была «неограниченная совершенная возможность человечества». Теперь идея прогресса была полностью запущена и проплыла через восемнадцатый век, чтобы стать одним из самых прекрасных проводников современной мысли.

Тем временем Фонтенель, чья блестящая фантазия постоянно натягивала поводок осторожности, приблизился к Бастилии. Около 1685 года он опубликовал краткую «Реляцию острова Борнео», воображаемое путешествие, настолько реалистично описанное (предвосхищая правдоподобие Дефо и Свифта), что Бейль напечатал его как реальную историю в своих «Нувеллах». Но конфликт, описанный в ней между Энегу и Мрео, был очевидной сатирой на теологические распри между Женевой и Римом. Когда французские власти разобрались в анаграммах, арест Фонтенеля казался неизбежным, ведь сценка появилась как раз на волне отмены Нантского эдикта. Он поспешил выпустить стихотворение, восхваляющее «триумф религии при Людовике Великом». Его извинения были приняты, и после этого Фонтенель позаботился о том, чтобы его философия была непонятна правительствам.

Он вернулся к науке и стал ее миссионером во французском обществе. Он слишком любил легкость, чтобы непосредственно заниматься экспериментами или исследованиями, но хорошо разбирался в науках и преподносил их своей растущей аудитории небольшими порциями, сдобренными литературным искусством. Для популяризации астрономии Коперника он написал книгу Entretiens sur la pluralité des mondes (1686) — «Беседы о множественности миров». Хотя с момента появления «De revolutionibus orbium coelestium» Коперника прошло 143 года, гелиоцентрическую теорию во Франции принимали очень немногие, даже среди выпускников колледжей. Галилей был осужден церковью (1633) за то, что принял гипотезу за факт, а Декарт не решился опубликовать свой трактат Le Monde, в котором точка зрения Коперника считалась само собой разумеющейся.

Фонтенель подошел к этой теме с обезоруживающей галантностью. Он представлял себя обсуждающим эту тему с прелестной маркизой; ее фигура — невидимая, но не лишенная чувств — маняще двигалась в течение всего разговора; ведь когда у красоты есть название, она может затмить звезды. Шесть «бесед» были soirs, «вечерами»; место действия — сад замка маркизы под Руаном. Цель заключалась в том, чтобы заставить жителей Франции — или, по крайней мере, дам салонов — понять вращение и революцию Земли, а также картезианскую теорию вихрей. В качестве дополнительной приманки Фонтенель поднял вопрос о том, обитаемы ли Луна и планеты. Он был склонен думать, что да; но, помня, что некоторых читателей может обеспокоить мысль о том, что в мире существуют мужчины и женщины, не происходящие от Адама и Евы, он благоразумно объяснил, что эти лунные или планетарные жители на самом деле не являются людьми. Однако он предположил, что у них могут быть другие органы чувств, возможно, более тонкие, чем у нас; если это так, то они будут видеть предметы иначе, чем мы, и тогда истина будет относительной? Это все расстроило бы, даже больше, чем Коперник. Фонтенель спас ситуацию, указав на красоту и порядок космоса, сравнив его с часами и выведя из космических механизмов божественного творца, обладающего высшим разумом.

Поскольку желание учить — один из самых сильных наших зудов, Фонтенель снова рискнул попасть в Бастилию, анонимно издав в декабре 1688 года самый смелый из своих маленьких трактатов — «Историю оракулов». Он признался, что взял материал из «De Oraculis» голландского ученого ван Даэля, но преобразил его ясностью и весельем своего стиля. «Il nous enjôle à la vérité», — сказал один из читателей, — «Он подталкивает нас к истине». Так он сравнивал математиков с любовниками: «Предоставьте математику самый незначительный принцип, и он выведет из него следствие, которое вы также должны ему предоставить, а из этого следствия — другое…» 56 Богословы принимали некоторые языческие оракулы за подлинные, но приписывали их случайную точность сатанинскому вдохновению; и они считали доказательством божественного происхождения Церкви то, что эти оракулы перестали действовать после пришествия Христа. Но Фонтенель показал, что они продолжали действовать вплоть до V века н. э. Он оправдал сатану как их deus ex machina; оракулы были уловками языческих жрецов, которые двигались в храмах, чтобы творить видимые чудеса или присваивать пищу, предложенную богам поклоняющимися. Он делал вид, что говорит только о языческих оракулах, и явно исключал из своего анализа христианские оракулы и жрецов. Это эссе и Origine des fables были не только тонкими ударами, нанесенными в целях просвещения; они стали примерами нового исторического подхода к теологическим вопросам — объяснить человеческие источники трансмундальных верований и тем самым натурализовать сверхъестественное.

Книга «История оракулов» стала последней из тех, что Фонтенель выпил. В 1691 году он был избран во Французскую академию, несмотря на противодействие Расина и Буало. В 1697 году он стал и в течение сорока двух лет оставался «вечным секретарем» Академии наук. Он написал ее историю, составил любезные и содержательные элоги членов, которые умерли; они представляют собой ясный отчет и изложение французской науки на протяжении почти полувека. С таких научных заседаний Фонтенель с одинаковым удовольствием переходил в салоны — сначала в салон госпожи де Ламбер, затем госпожи де Тенсин, затем госпожи Жофирен. Его всегда принимали, и не только из-за его писательской славы, но и потому, что его любезность никогда не ослабевала. Он делился истиной с благоразумием, отказывался омрачать беседу спорами, а его остроумие не имело жала. «Ни один человек его времени не был более открытым и свободным от предрассудков». 57 Мадам де Тенсин, которая была светлячком страсти, по глупости обвинила его в том, что там, где должно было быть сердце, у него был другой мозг58. 58 А юные богоубийцы, которые росли вокруг него, не могли понять его умеренности, как он не мог насладиться их догматизмом и жестокостью. «Je suis effrayé de la conviction quirègne autour de moi» (Меня пугает уверенность, царящая вокруг меня). 59 Он не видел безусловного зла в том, что с возрастом его слух ухудшался.

В возрасте около пятидесяти лет он, видимо, решил впредь оказывать дамам только платонические услуги. Но его галантность никогда не ослабевала. В девяносто лет, будучи представленным молодой и красивой женщине, он заметил: «Ах, если бы мне сейчас было всего восемьдесят!» 60 Почти в девяносто восемь лет он открыл новогодний бал, танцуя с полуторагодовалой дочерью Гельвеция. 61 Когда мадам Гримо, почти такая же старая, как и он, удивленно сказала: «Ну вот, мы оба еще живы», он приложил палец к губам и прошептал: «Тише, мадам, смерть забыла нас». 62

Наконец, 9 января 1757 года она нашла его и тихо забрала, проболев всего один день. Друзьям он объяснил, что «страдает от бытия» («Je souffre d'être»); возможно, он чувствовал, что довел долголетие до предела. Ему не хватило тридцати трех дней, чтобы завершить столетие. Он родился до того, как Людовик XIV начал править; он рос среди триумфов Боссюэ, Отмены и драконад; он дожил до выхода «Энциклопедии» и до того, как Вольтер призвал философов к войне против отвращения.

ГЛАВА XXII. Спиноза 1632–77

I. МОЛОДОЙ ЕРЕТИК

Этот странный и симпатичный персонаж, предпринявший самую смелую в современной истории попытку найти философию, способную занять место утраченной религиозной веры, родился в Амстердаме 24 ноября 1632 года. Его предков можно отнести к городку Эспиноса, расположенному недалеко от Бургоса, в испанской провинции Леон. Это были евреи, которые, будучи обращенными в христианство, включали в себя ученых, священников и кардинала Диего д'Эспиносу, бывшего великим инквизитором. 1 Часть семьи, предположительно спасаясь от испанской инквизиции, переселилась в Португалию. После некоторого периода проживания в Видигейре, недалеко от Бежи, дед и отец философа переехали в Нант во Франции, а затем, в 1593 году, в Амстердам. Они были одними из первых евреев, поселившихся в этом городе, стремясь воспользоваться религиозной свободой, гарантированной в 1579 году Утрехтской унией. К 1628 году дед считался главой сефардской общины в Амстердаме; отец в разное время был надзирателем еврейской школы и президентом организованной благотворительной организации португальской синагоги. Мать, Хана Дебора д'Эспиноза, приехала в Амстердам из Лиссабона. Она умерла, когда Баруху было шесть лет, оставив ему неполноценную наследственность. Его воспитывали отец и третья жена. Поскольку «Барух» на иврите означает «благословенный», в официальных и латинских документах мальчика стали называть Бенедиктус.

В синагогальной школе Барух получил преимущественно религиозное образование, основанное на Ветхом Завете и Талмуде; он также изучал древнееврейских философов, особенно Авраама ибн Эзру, Моисея бен Маймона и Хасдая Крескаса, и, возможно, немного погружался в Кабалу. Среди его учителей были два выдающихся и способных человека в общине, Саул Мортейра и Манассия бен Исраэль. За пределами школы Барух получал на испанском языке значительные знания по светским предметам, поскольку отец хотел подготовить его к деловой карьере. Помимо испанского и иврита, он изучал португальский, голландский и латынь, а позже — итальянский и французский языки. Он увлекся математикой и сделал геометрию идеалом своего философского метода и мышления.

Вполне естественно, что у юноши с исключительно активным умом возникли вопросы о доктринах, переданных ему в школе при синагоге. Возможно, уже там он слышал о древнееврейских ересях. Ибн Эзра уже давно указывал на трудности, связанные с приписыванием Моисею поздних частей Пятикнижия; Маймонид предлагал аллегорические толкования некоторых неудобоваримых отрывков Библии, 2 и высказал некоторые сомнения относительно личного бессмертия, 3 и о творении в сравнении с вечностью мира. 4 Крескас приписывал Богу протяженность и отвергал все попытки доказать с помощью разума свободу воли, выживание души и даже существование Бога. Помимо этих преимущественно ортодоксальных евреев, Спиноза наверняка читал Леви бен Герсона, который сводил библейские чудеса к естественным причинам и подчинял веру разуму, говоря: «Тора не может помешать нам считать истинным то, во что нас побуждает верить разум».5 5 А совсем недавно в этой амстердамской общине Уриэль Акоста оспорил веру в бессмертие и, униженный отлучением от церкви, застрелился (1647). Смутное воспоминание об этой трагедии, должно быть, усилило смятение в душе Спинозы, когда он почувствовал, что от него ускользает теология, поддерживающая его народ и его семью.

В 1654 году умер его отец. Дочь претендовала на все наследство; Спиноза оспорил ее притязания в суде, выиграл дело и передал ей все наследство, кроме кровати. Теперь он зарабатывал на хлеб тем, что шлифовал и полировал линзы для очков, микроскопов и телескопов. Помимо обучения некоторых частных учеников, он стал преподавателем в латинской школе Франса ван ден Энде, бывшего иезуита, вольнодумца, драматического актера и революционера.* Там Спиноза улучшил свои знания латыни; возможно, ван ден Энде подтолкнул его к изучению Декарта, Бэкона и Гоббса; возможно, теперь он погрузился в «Сумму теологии» Фомы Аквинского. Кажется, он влюбился в дочь директора школы; она предпочла более состоятельного жениха, и Спиноза, насколько нам известно, больше не делал никаких шагов к браку.

Тем временем он начал терять веру. Вероятно, еще не достигнув двадцати лет, он решился, со всей болью и трепетом, которые приносят чувствительным душам такие перемены, на некоторые волнующие идеи — что материя может быть телом Бога, что ангелы могут быть призраками воображения, что в Библии ничего не сказано о бессмертии, что душа тождественна жизни. 7 Если бы был жив его отец, он мог бы держать эту гордую ересь при себе; и даже после смерти отца он мог бы молчать, если бы некоторые друзья не приставали к нему с вопросами. После долгих колебаний он признался им в трепете своей веры. Они донесли на него в синагогу.

Часто отмечалось, но всегда следует помнить, что лидеры еврейской общины Амстердама находились в сложном положении, когда имели дело с ересями, посягавшими на основы как христианского, так и еврейского вероучения. Евреи пользовались в Голландской республике религиозной терпимостью, в которой им было отказано в других странах христианства; но эта терпимость могла быть отменена, если они допускали среди себя идеи, которые могли нарушить религиозные основы морали и общественного порядка. Согласно биографии Спинозы, написанной в год его смерти французским беженцем в Голландии Жаном Максимилианом Лукасом, студенты, сообщившие о сомнениях Баруха, ошибочно добавили обвинение в том, что он выражал презрение к еврейскому народу за то, что тот считает себя особо избранным Богом и верит, что Бог является автором Моисеева кодекса. 8 Мы не знаем, насколько можно доверять этому рассказу. В любом случае иудейские лидеры должны были возмущаться любым нарушением веры, которая была башней силы и колодцем утешения для евреев на протяжении веков горьких страданий.

Раввины вызвали Спинозу и укорили его за то, что он разочаровал радужные надежды, которые его учителя возлагали на его будущее в общине. Один из этих учителей, Манассия бен Исраэль, отсутствовал в Лондоне. Другой, Саул Мортейра, умолял юношу отказаться от своей ереси. Справедливости ради отметим, что Лукас, хотя и симпатизирующий Спинозе, пишет, что, когда Мортейра напомнил о том, с какой любовью он занимался воспитанием своего любимого ученика, Барух «ответил, что в обмен на хлопоты, которые Мортейра взял на себя, обучая его еврейскому языку, он [Спиноза] был бы рад теперь научить своего учителя отлучать от церкви». 9 Это кажется совершенно не соответствующим всему остальному, что мы слышим о Спинозе, но мы не должны позволять нашим привязанностям выбирать доказательства; и (чтобы варьировать замечание Цицерона) вряд ли можно найти что-то настолько глупое, но мы можем найти это в жизни философов.

Нам рассказывают, что руководители синагоги предложили Спинозе ежегодную пенсию в тысячу гульденов, если он пообещает не предпринимать никаких враждебных шагов против иудаизма и будет время от времени появляться в синагоге. 10 Раввины, по-видимому, сначала применили к нему только «меньшее отлучение», которое просто исключало его на тридцать дней из общения с еврейской общиной. 11 Нам говорят, что он принял этот приговор с легким сердцем, сказав: «Хорошо; они не заставляют меня делать ничего такого, чего бы я не сделал по собственной воле»; 12 Вероятно, он уже жил за пределами еврейского квартала города. Один фанатик попытался убить его, но оружие лишь разорвало плащ Спинозы. 24 июля 1656 года религиозные и светские власти еврейской общины торжественно объявили с кафедры португальской синагоги о полном отлучении «Баруха д'Эспинозы» со всеми обычными проклятиями и запретами: никто не должен был говорить или писать ему, или оказывать ему какие-либо услуги, или читать его труды, или приближаться к нему на расстояние четырех локтей. 13 Мортейра предстал перед амстердамскими чиновниками, уведомил их об обвинениях и отлучении от церкви и попросил выслать Спинозу из города. Они приговорили Спинозу к «изгнанию на несколько месяцев». 14 Он отправился в близлежащую деревню Удеркерк, но вскоре вернулся в Амстердам.

Благодаря знанию иврита он обрел друзей в небольшом кружке студентов, возглавляемом Лодевиком Мейером и Симоном де Врисом. Мейер имел ученые степени по философии и медицине; в 1666 году он опубликовал книгу Philosophiae Sacrae Scripturae interpres, в которой подчинил Библию разуму; возможно, она отражала взгляды Спинозы — или повлияла на них. Де Врис, преуспевающий купец, так любил Спинозу, что хотел подарить ему две тысячи флоринов; Спиноза отказался их взять. Когда де Врис приблизился к смерти (1667), он, будучи неженатым, предложил сделать Спинозу своим наследником; Спиноза убедил его оставить все имущество брату; обрадованный брат предложил ему аннуитет в пятьсот флоринов; Спиноза принял триста. 15 Другой амстердамский друг, Йохан Бувмейстер, написал Спинозе: «Люби меня, ибо я люблю тебя всем сердцем». 16 Наряду с философией дружба была главной опорой в жизни Спинозы. В одном из своих писем он писал:

Из всего, что не в моей власти, я не ценю ничего более высокого, чем честь вступить в дружеские отношения с людьми, искренне любящими истину. Ибо из того, что нам не под силу, я считаю, что в мире нет ничего, что мы могли бы спокойно любить, кроме таких людей. 17

Он не был ни затворником, ни аскетом. Он одобрял «хорошую еду и питье, наслаждение красотой и растущими растениями, слушание музыки, посещение театра»; 18 Именно во время такого визита на него было совершено покушение. Он по-прежнему опасался нападения; на его перстне было написано одно слово: Caute — осторожно. 19 Но гораздо больше, чем развлечения, даже больше, чем дружбу, он любил уединение, учебу и покой простой жизни. По словам Бейля, это происходило «потому, что визиты друзей слишком мешали его размышлениям». 20 В 1660 году Спиноза покинул Амстердам и поселился в тихой деревушке Рейнсбург — «город на Рейне» — в шести милях от Лейдена. Коллегианты, меннонитская секта, похожая на квакеров, сделали там свою штаб-квартиру, и Спиноза нашел прием в одной из их семей.

В этом скромном жилище, ныне сохранившемся как дом Спинозы, философ написал несколько небольших работ и первую книгу «Этики». В 1662 году он написал «Краткий трактат о Боге, человеке и его благосостоянии», но это было в значительной степени отражение Декарта. Более интересен фрагмент De Intellectus Emendatione («Об усовершенствовании интеллекта»), который был отложен в сторону, незаконченный, в том же году. На его сорока страницах мы получаем предварительное представление о философии Спинозы. Уже в первых предложениях мы чувствуем одиночество отверженного:

После того как опыт научил меня, что все вещи, которые часто происходят в обычной жизни, тщетны и бесполезны; когда я увидел, что все вещи, которых я боялся и которые боялись меня, не имеют ничего хорошего или плохого, кроме той степени, в которой они влияют на разум, я решил, наконец, узнать, может ли быть что-то, что было бы действительно хорошим и способным передать свое добро, и что могло бы повлиять на разум, исключая все другие вещи.

Он считал, что этого не могут сделать ни богатство, ни слава (почет), ни удовольствия плоти (либидо); к этим удовольствиям слишком часто примешиваются смута и печаль. «Только любовь к вечному и бесконечному питает разум наслаждением… свободным от всякой боли». 21 Это мог бы написать Томас а-Кемпис или Якоб Бёме; и действительно, в Спинозе всегда оставались нотки и настроения мистицизма, которые, возможно, пришли к нему из Кабалы, а теперь нашли подпитку в его уединении. Вечное и бесконечное благо», которое он имел в виду, можно назвать Богом, но только в более позднем определении Спинозы как единого с природой в ее творческих силах и законах. «Величайшее благо, — говорится в Emendatione, — это познание единства, которое разум имеет со всей природой. Чем больше ум понимает порядок природы, тем легче он сможет освободиться от бесполезных вещей»; 22 Здесь Спиноза впервые формулирует «интеллектуальную любовь к Богу» — примирение человека с природой вещей и законами Вселенной.

В этом красноречивом небольшом трактате сформулирована и цель мышления Спинозы, и его понимание науки и философии. «Я хочу направить все науки в одну сторону или к одной цели, а именно к достижению максимально возможного человеческого совершенства; и поэтому все в науках, что не способствует этому стремлению, должно быть отвергнуто как бесполезное». 23 Прогресс наук — это заблуждение, если они лишь увеличивают власть человека над вещами, не улучшая его характера и желаний. Вот почему шеф-повар современной философии будет называться «Этика», несмотря на ее длинную метафизическую прелюдию, и почему большая ее часть будет анализировать рабство человека перед желанием и его освобождение с помощью разума.

II. БОГОСЛОВИЕ И ПОЛИТИКА

В кругу студентов-джентльменов, которых Спиноза оставил в Амстердаме, узнали, что он начал для ученика из Рейнсбурга геометрическую версию «Principia philosophiae» Декарта. Они попросили его закончить работу и прислать ее им. Он так и сделал, и они профинансировали его публикацию (1663) под названием Renati Des Cartes Principia Philosophiae more geometrico demonstrata. Нам нужно отметить только три момента: что в ней выражены взгляды Декарта (например, на свободу воли), а не Спинозы; что это единственная книга Спинозы, напечатанная при его жизни под его собственным именем; и что в приложенном фрагменте, Cogitata metaphysica, он предположил, что время — это не объективная реальность, а способ мышления. 24 Это один из нескольких кантовских элементов в философии Спинозы.

В Рейнсбурге у него появились новые друзья. Там с ним познакомился великий анатом Стено. Генри Ольденбург, член Королевского общества, приехав в Лейден в 1661 году, отправился в гости к Спинозе и был глубоко впечатлен; вернувшись в Лондон, он начал долгую переписку с еще не напечатанным, но уже знаменитым философом. Другой друг Рейнсбурга, Адриаан Кёрбах, был вызван в амстердамский суд (1668) по обвинению в «нескромной» оппозиции господствующей теологии; один из судей пытался обвинить Спинозу в том, что он является источником ереси Кёрбаха; Кёрбах отрицал это, и Спиноза был пощажен; но молодой еретик был приговорен к десяти годам тюрьмы, где он умер, отсидев пятнадцать месяцев своего срока. 25 Мы можем понять, почему Спиноза не спешил печататься.

В июне 1663 года он переехал в Ворбург, недалеко от Гааги. В течение шести лет он жил в доме художника, продолжая полировать линзы и сочинять Этику. Отчаянная оборонительная война Соединенных провинций против Людовика XIV напугала голландское правительство и заставила его ужесточить ограничения на выражение идей. Тем не менее Спиноза анонимно опубликовал в 1670 году «Трактат о теологии и политике», который стал важной вехой в библейской критике. На титульном листе «Трактата теологии и политики» была указана его цель: «изложить, что свобода мысли и слова не только может быть предоставлена без ущерба для благочестия и общественного спокойствия, но и не может быть отменена без опасности для благочестия и общественного спокойствия». Спиноза отрекся от атеизма, поддержал основы религиозной веры, но взялся показать человеческую ошибочность тех Писаний, на которых кальвинистское духовенство основывало свою теологию и нетерпимость. Духовенство в Голландии использовало свое влияние и библейские тексты, чтобы противостоять партии, возглавляемой де Виттами, которая выступала за либеральную мысль и переговоры о мире; и Спиноза был горячо предан этой партии и Яну де Витту.

Наблюдая за ожесточенными спорами философов, бушующими в церкви и государстве, источником лютой ненависти и раздоров… Я решил заново изучить Библию в осторожном, беспристрастном и свободном духе, не делая никаких предположений относительно нее и не приписывая ей никаких доктрин, которые я не нашел бы в ней ясно изложенными. С этими предосторожностями я разработал метод толкования Священного Писания. 26

Он отметил и проиллюстрировал трудность понимания иврита Ветхого Завета; масоретский текст, восполняющий гласные и ударения, пропущенные авторами оригинала, был отчасти догадкой и вряд ли мог дать нам неоспоримый прототип. В ранних главах этого трактата он многое почерпнул из «Путеводителя для недоумевающих» Маймонида. Вслед за Авраамом ибн Эзрой и другими он подверг сомнению Моисеево авторство Пятикнижия. Он отрицал, что Иисус Навин написал Книгу Иисуса Навина, и приписывал исторические книги Ветхого Завета священнику-писателю Ездре в пятом веке до н. э. Книгу Иова он считал произведением язычников, переведенным на иврит. Не все эти выводы были приняты последующими исследованиями, но они были смелым продвижением к пониманию состава Библии и на восемь лет опередили более научную «Критику Ветхого Завета» (1678) Ричарда Саймона. Спиноза обратил внимание на то, что в нескольких случаях одна и та же история или отрывок повторяется в разных местах Библии, иногда одними и теми же словами, иногда в разных версиях; в одном случае можно предположить общее заимствование из более ранней рукописи, в другом — возникает вопрос о том, какая из версий является Словом Божьим. 27 Имелись хронологические невозможности и противоречия. В Послании к Римлянам (III, 20–28) Павел учил, что человек может быть спасен только верой, а не делами; Послание апостола Иакова (II, 24) учило как раз противоположному; что же было Божьим мнением и Словом? Такие разные тексты, указывал философ, порождали жесточайшие, даже убийственные ссоры между теологами, а не то доброе поведение, которое должна внушать религия.

Были ли ветхозаветные пророки голосом Бога? Очевидно, они не опережали знания, которыми обладали образованные люди своего времени; «Иисус Навин», например, считал само собой разумеющимся, что солнце, пока он не «остановил» его, вращается вокруг земли. 28 Пророки преуспевали не в учености, а в интенсивности воображения, энтузиазме и чувствах; они были великими поэтами и ораторами. Возможно, они были боговдохновенными, но если это так, то это происходило в процессе, который, по признанию Спинозы, он не мог понять. 29 Возможно, им снилось, что они видят Бога; и они могли верить в реальность своего сна. Так, об Авимелехе мы читаем, что «Бог сказал ему во сне» (Быт. xx, 6). Божественным элементом в пророках были не их пророчества, а их добродетельная жизнь; и темой их проповедей было то, что религия заключается в хорошем поведении, а не в тщательном соблюдении ритуалов.

Были ли чудеса, записанные в Библии, реальным прерыванием нормального хода природы? Разве грехи людей вызывали огонь и потоп, а молитвы людей давали плодородие земле? Подобные истории, полагал Спиноза, использовались авторами Писания, чтобы достучаться до понимания простых людей и подвигнуть их к добродетели или преданности; мы не должны воспринимать их буквально.

Поэтому, когда в Библии говорится, что земля бесплодна из-за грехов людей или что слепые были исцелены верой, мы должны обращать на это не больше внимания, чем когда там говорится, что Бог гневается на грехи людей, что он печален, что он раскаивается в том, что обещал или сделал добро, или что, увидев знамение, он вспомнил что-то, что обещал; эти и подобные выражения либо брошены поэтически, либо связаны с мнением и предрассудками автора. Мы можем быть абсолютно уверены, что каждое событие, достоверно описанное в Писании, обязательно произошло, как и все остальное, в соответствии с естественным законом; и если там излагается что-либо, что, как можно доказать в определенных выражениях, противоречит порядку природы или не выводимо из него, мы должны считать, что это было вброшено в священные писания нерелигиозными руками; ибо все, что противоречит природе, противоречит разуму, а все, что противоречит разуму, абсурдно. 30

Это была, пожалуй, самая откровенная декларация независимости, сделанная современным философом во имя разума. В той мере, в какой она была принята, она означала революцию более глубокого значения и результатов, чем все войны и политика того времени.

В каком же смысле Библия является Словом Божьим? Только в том, что она содержит моральный кодекс, способный сформировать человека к добродетели. В ней также содержится много того, что привело — или было приспособлено — к человеческому пороку. Для большинства людей (слишком одержимых повседневными заботами, чтобы иметь досуг или способность к интеллектуальному развитию) библейские истории могут быть благотворным подспорьем в нравственном развитии. Но акцент религиозного учения всегда должен быть сделан на поведении, а не на вероучении. Достаточно верить в «Бога, то есть в высшее существо, которое любит справедливость и милосердие», и чье поклонение «состоит в практике справедливости и любви к ближнему». Никакой другой доктрины не требуется. 31

Помимо этой доктрины, мысли должны быть свободными. Библия не задумывалась как учебник по науке или философии; они открыты нам в природе, и это естественное откровение — самый верный и универсальный голос Бога.

Между верой, теологией и философией… нет ни связи, ни родства. Философия не ставит перед собой никакой цели, кроме истины; вера… не ищет ничего, кроме послушания и благочестия. Вера, таким образом, предоставляет наибольшую свободу философским рассуждениям, позволяя нам без порицания думать о чем угодно, и осуждая как еретиков и раскольников только тех, кто учит мнениям, порождающим ненависть, гнев и раздоры. 32

Так Спиноза, в своей оптимистической вариации, возобновил различие Помпонацци между двумя истинами, теологической и философской, каждая из которых, хотя и противоречит друг другу, может быть разрешена одному и тому же человеку в одном случае как гражданину, в другом — как философу. Спиноза допускает для светских чиновников право принуждать к повиновению законам; государство, как и человек, имеет право на самосохранение. Но он добавляет:

С религией дело обстоит совершенно иначе. Поскольку она заключается не столько во внешних действиях, сколько в простоте и истинности характера, она находится вне сферы действия закона и государственной власти. Простота и истинность характера не вырабатываются ни принуждением евреев, ни властью государства; никого во всем мире нельзя принудить или законодательно ввести в состояние блаженства; средства, необходимые для такого достижения, — это верное и братское наставление, разумное воспитание и, прежде всего, свободное использование индивидуального суждения. В силах каждого человека обладать высшим правом и властью свободного суждения…и самому объяснять и толковать религию». 33

Общественное исповедание религии должно быть подконтрольно государству, ибо, хотя религия может быть жизненно важной силой в формировании морали, государство должно оставаться верховным во всех вопросах, касающихся общественного поведения. Спиноза был таким же твердым эрастианцем, как и Гоббс, и следовал за ним в подчинении церкви государству, но он предупреждал своих читателей: «Я говорю здесь только о внешнем соблюдении… не о… внутреннем поклонении». 34 И (вероятно, имея в виду Людовика XIV) он с горячим негодованием осуждал использование религии государством в целях, противоречащих тому, что он считает основой религии — справедливости и благожелательности.

Если в деспотическом государстве высшей и главной тайной является одурачивание подданных и маскировка страха, сковывающего их, под надуманным одеянием религии, так что люди могут сражаться за рабство так же храбро, как за безопасность, и считать не позором, а высшей честью рисковать своей кровью и жизнью ради тщеславия тирана; то в свободном государстве не может быть задумано или предпринято более злонамеренной меры. [Когда закон вступает в сферу умозрительной мысли, когда мнения подвергаются суду и осуждаются наравне с преступлениями, а те, кто защищает их и следует им, приносятся в жертву не общественной безопасности, а ненависти и жестокости своих противников, это крайне противно общей свободе. Если бы только дела могли служить основанием для уголовных обвинений, а слова всегда оставались бы на свободе… мятежи лишились бы всякой видимости оправдания, и были бы отделены от простого спора жесткой и быстрой чертой». 35

Исследуя Писание, Спиноза столкнулся с фундаментальным вопросом между христианами и иудеями: Было ли христианство неверно Христу, отвергая Моисеев Закон? По его мнению, этот закон был предназначен для евреев в их собственном государстве, а не для других народов, даже не для самих евреев, живущих в чужом обществе; только моральные законы Моисеева кодекса (например, Десять заповедей) имеют вечную и универсальную силу. 36 Некоторые отрывки из рассуждений Спинозы об иудаизме свидетельствуют о сильной обиде на свое отлучение и стремлении оправдать свое неприятие учения синагоги. Однако он присоединился к евреям, надеясь на их скорое восстановление в автономном Израиле. «Я зашел бы так далеко, что поверил бы, что…..они могут даже воздвигнуть свое государство заново, и Бог может избрать их во второй раз». 37

Он несколько раз обращался к христианству. Очевидно, он читал Новый Завет, все больше восхищаясь Христом. Он отвергал идею физического воскресения Христа из мертвых, 38 но он настолько проникся симпатией к проповеди Иисуса, что признал в нем особое откровение от Бога:

Человек, способный посредством чистой интуиции постичь идеи, которые не содержатся и не выводимы из основ нашего естественного знания, обязательно должен обладать разумом, намного превосходящим разум его собратьев; и я не верю, что кто-либо был наделен таким даром, кроме Христа. Ему Божьи таинства, ведущие к спасению, были открыты непосредственно, без слов и видений, так что Бог явил Себя апостолам через разум Христа, как прежде Моисею через сверхъестественный голос. В этом смысле голос Христа, как и голос, который слышал Моисей, можно назвать голосом Божьим; и можно сказать, что премудрость Божья (премудрость, превосходящая человеческую*) приняла на Себя во Христе человеческую природу, и Христос стал путем спасения. В этой связи я должен заявить, что те доктрины, которые некоторые церкви выдвигают относительно Христа, я не утверждаю и не отрицаю, ибо свободно признаюсь, что не понимаю их. Христос общался с Богом разум в разум. Таким образом, мы можем сделать вывод, что никто, кроме Христа, не получал Божьего откровения без помощи воображения, будь то в словах или в видении. 39

Эта оливковая ветвь, предложенная христианским лидерам, не могла скрыть от них, что «Tractatus theologico-politicus» был одним из самых смелых заявлений, которые когда-либо делались в конфликте между религией и философией. Едва он появился, как церковный совет Амстердама (30 июня 1670 года) заявил великому пенсионеру Голландии протест против того, что в христианском государстве разрешено распространять столь еретический труд. Синод в Гааге обратился к нему с просьбой запретить и конфисковать «такие губительные для души книги». 4 °Cветские критики присоединились к нападкам на Спинозу; один из них назвал его воплощением сатаны; 41 Жан Ле Клерк назвал его «самым известным атеистом нашего времени»; 42 Ламберт ван Вельтхёйзен обвинил его в том, что он «хитроумно внедрил атеизм… разрушив все поклонения и религию с самого основания». 43 К счастью для Спинозы, Великий пенсионер Ян де Витт был одним из его поклонников, который уже назначил ему небольшую пенсию. Пока де Витт жил и правил, Спиноза мог рассчитывать на его защиту. Но это продолжалось всего два года.

III. ФИЛОСОФ

В мае 1670 года, вскоре после публикации «Трактата», Спиноза переехал в Гаагу, возможно, чтобы быть ближе к де Витту и другим влиятельным друзьям. В течение года он жил в доме вдовы ван Велен, затем перебрался в дом Хендрика ван дер Спика на Павилиоенсграхт; это здание было куплено в 1927 году международным комитетом и сохраняется как Дом Спинозы. Там он оставался до конца своей жизни. Он занимал одну комнату на верхнем этаже и спал на кровати, которая днем откидывалась в стену. 44 По словам Бейля, он «иногда целых три месяца не выходил за дверь»; возможно, его больные легкие боялись зимней сырости. Но у него было много посетителей, и (опять же по словам Бейля) он иногда «посещал важных персон… чтобы поговорить о государственных делах», которые «он хорошо понимал». 45 Он продолжал полировать линзы; Христиан Гюйгенс отмечал их совершенство. 46 Он вел счет своим расходам; из него мы узнаем, что он жил на четыре с половиной су в день. Его друзья настаивали на том, чтобы помогать ему, поскольку они должны были видеть, что его заточение в доме и пыль от полировки линз усугубляют его конституциональное заболевание.

Защита, которую он получил от Яна де Витта, закончилась, когда толпа убила обоих братьев де Виттов на улицах Гааги (20 августа 1672 года). Услышав об убийстве, Спиноза хотел выйти и в лицо обличить толпу как ultiri barbarorum, самых низких варваров, но хозяин запер дверь и не позволил ему выйти из дома. 47 Завещание Яна де Витта оставило Спинозе ренту в двести франков. 48* После смерти де Витта гражданская власть перешла к принцу Вильгельму Генриху, который нуждался в поддержке кальвинистского духовенства. Когда в 1674 году появилось второе издание «Трактата теологии и политики», принц и Совет Голландии издали указ, запрещающий продажу этой книги; а в 1675 году кальвинистская консистория Гааги опубликовала прокламацию, призывающую всех горожан немедленно сообщать о любой попытке напечатать любое сочинение Спинозы. 49 В период с 1650 по 1680 год церковные власти издали около пятидесяти эдиктов, запрещающих чтение или распространение трудов философа. 50

Возможно, такие запреты способствовали распространению его славы в Германии, Англии и Франции. 16 февраля 1673 года Иоганн Фабрициус, профессор Гейдельбергского университета, написал «очень острому и известному философу Бенедикту де Спинозе» от имени либерального курфюрста Пфальца, принца Карла Людовика:

Его Светлейшее Высочество… повелел мне написать вам…и спросить, согласны ли вы принять должность ординарного профессора философии в его прославленном университете. Вам будет выплачиваться годовое жалованье, которым сегодня пользуются обычные профессора. Вы не найдете в другом месте принца, более благосклонного к выдающимся гениям, к которым он причисляет и вас. У вас будет полная свобода философствования, которой, по его мнению, вы не станете злоупотреблять, чтобы нарушить государственно установленную религию.

Спиноза ответил 30 марта:

ПОЧТЕННЕЙШИЙ СЭР:

Если бы я когда-либо испытывал желание занять профессорскую должность на каком-либо факультете, я не мог бы желать ничего другого, кроме той, которую предлагает мне через вас его светлость курфюрст Палатин. Однако, поскольку в мои намерения никогда не входило давать публичные уроки, я не могу побудить себя воспользоваться этой великолепной возможностью… Ибо, во-первых, я считаю, что если я хочу найти время для обучения молодежи, то должен отказаться от развития своей философии. Во-вторых… Я не знаю, в каких пределах должна быть ограничена свобода философствования, чтобы не показалось, что я хочу нарушить общественно установленную религию. Ведь расколы возникают не столько из-за горячей любви к религии, сколько из-за различных склонностей людей или любви к противоречиям. Я уже испытал все это, ведя уединенную жизнь; тем более следует опасаться их после того, как я возвышусь до этой степени достоинства. Таким образом, вы видите, достопочтенный господин, что я сдерживаюсь не в надежде на лучшую судьбу, а из любви к миру. 51

Спинозе повезло с отказом, так как в следующем году Тюренн опустошил Пфальц, и университет был закрыт.

В мае 1673 года, во время вторжения французской армии в Соединенные провинции, Спинозе пришло приглашение от полковника этой армии посетить Великого Конде в Утрехте. Спиноза проконсультировался с голландскими властями, которые, возможно, увидели в приглашении возможность начать переговоры о крайне необходимом перемирии. Обе стороны предоставили ему конспирацию, и философ отправился в Утрехт. Тем временем Людовик XIV отправил Конде в другое место; он прислал известие (согласно Лукасу 52) с просьбой подождать Спинозу, но через несколько недель пришло еще одно послание, в котором говорилось, что он задерживается на неопределенное время. По-видимому, именно в это время Марешаль де Люксембург посоветовал Спинозе посвятить книгу Людовику, заверив его в либеральном ответе короля. 53 Из этого предложения ничего не вышло. Спиноза вернулся в Гаагу и обнаружил, что многие горожане подозревают его в измене. У его дома собралась враждебная толпа, выкрикивая оскорбления и бросая камни. «Не беспокойтесь, — сказал он хозяину дома, — я невиновен, и многие… в высших кругах хорошо знают, зачем я отправился в Утрехт. Как только у вас под дверью начнутся беспорядки, я выйду к людям, даже если они поступят со мной так же, как с добрым де Виттом. Я честный республиканец, и благополучие Республики — моя цель». 54 Хозяин не отпустил его, и толпа разошлась.

Сейчас ему был сорок один год. На портрете в Доме Спинозана в Гааге он изображен как прекрасный тип сефардского еврея, со струящимися черными волосами, густыми бровями, черными, яркими и немного мрачными глазами, длинным прямым носом, в целом довольно красивым лицом, хотя бы в сравнении с Декартами Хальса. «Он был чрезвычайно аккуратен в своем внешнем виде, — сообщал Лукас, — и никогда не выходил из дома, не надев одежду, которая отличала джентльмена от педанта». 55 Его манеры были серьезными, но приветливыми. Ольденбург отмечал его «солидную образованность в сочетании с гуманностью и утонченностью». 56 «Те, кто был знаком со Спинозой, — писал Бейль, — все говорят, что он был общительным, приветливым, честным, дружелюбным и хорошим моральным человеком». 57 Своим соседям он не говорил ересей; напротив, он поощрял их продолжать посещать церковь и иногда сопровождал их, чтобы послушать проповедь. 58 Более чем любой другой современный философ он достиг спокойствия, рожденного самообладанием. Он редко отвечал на критику; он имел дело с идеями, а не с личностями. Несмотря на свой детерминизм, отрыв от своего народа и болезнь, он был далек от пессимизма. «Действуйте хорошо, — говорил он, — и радуйтесь». 59 Знать худшее и верить в лучшее — вот девиз его мысли.

Друзья и поклонники прокладывали путь к его двери. Вальтер фон Цирнхаус уговорил его дать ему посмотреть рукопись «Этики». «Прошу вас, — писал математик-физик, — помочь мне с вашей обычной вежливостью там, где я не совсем правильно понимаю ваш смысл». 60 Вероятно, благодаря этому нетерпеливому ученику Лейбниц получил доступ к Спинозе (1676) и, предположительно, к все еще неопубликованного шедевра. Оставшиеся в живых члены амстердамского кружка доктора Мейера приезжали к нему или были его корреспондентами. Его письма к европейским ученым и от них проливают неожиданный свет на интеллектуальный климат того времени. Гуго Боксель неоднократно призывал его признать реальность призраков. В 1675 году анатом Стено прислал из Флоренции трогательный призыв к обращению Спинозы в католичество:

Если вы пожелаете, я охотно возьму на себя труд показать вам. в чем ваше учение отстает от нашего, хотя мне хотелось бы, чтобы вы… принесли Богу опровержение своих собственных заблуждений… чтобы, если ваши первые сочинения отвратили тысячу душ от истинного познания Бога, отказ от них, подкрепленный вашим собственным примером, мог вернуть к Нему тысячу тысяч вместе с вами, как с другим Августином. Я молюсь всем сердцем, чтобы эта благодать была вашей. Прощайте. 61

Очарование католицизма захватило и Альберта Бурга, сына друга Спинозы Конраада Бурга, генерального казначея Соединенных провинций. Альберт, как и Стено, стал новообращенным во время путешествия по Италии. В сентябре 1675 года он написал Спинозе письмо, в котором не столько просил, сколько призывал его принять римско-католическую веру:

Откуда вы знаете, что ваша философия — лучшая среди всех тех, которые когда-либо преподавались в мире, преподаются сейчас или будут преподаваться в будущем?. Изучили ли вы все те философии, как древние, так и современные, которые преподаются здесь, в Индии и во всем мире? И даже если вы должным образом изучили их, откуда вам знать, что вы выбрали лучшую?.

Если же вы не верите в Христа, то вы еще более несчастны, чем я могу сказать. Но исправить это легко: вернитесь от своих грехов и осознайте роковую самонадеянность своих жалких и безумных рассуждений. Неужели ты, жалкий человечишка, мерзкий червь земной…..осмелишься ли ты в своем невыразимом богохульстве поставить себя выше Воплощенной, Бесконечной Мудрости?.

Исходя из ваших принципов, вы не сможете досконально объяснить даже одну из тех вещей, которые совершаются в колдовстве…..и не сможете объяснить ни одного из потрясающих явлений, происходящих с одержимыми бесами, о которых я сам видел различные примеры и слышал самые достоверные свидетельства». 62

Спиноза, в частности, ответил (декабрь 1675 года):

То, во что я с трудом верил, когда мне рассказывали другие, я наконец понял из вашего письма; а именно, что вы не только стали членом Римской церкви… но и являетесь ее горячим поборником и уже научились проклинать и гневно обрушиваться на своих противников. Я не собирался отвечать на ваше письмо… но некоторые друзья, которые вместе со мной возлагали на вас большие надежды из-за вашего природного таланта, убедительно просили меня не нарушать долг друга и думать скорее о том, чем вы были недавно, чем о том, чем вы являетесь сейчас. Эти доводы побудили меня написать вам эти слова, убедительно прося вас быть достаточно любезным, чтобы прочесть их со спокойной душой.

Я не стану здесь перечислять пороки священников и пап, чтобы отвратить вас от них, как это обычно делают противники Римской церкви. Ибо обычно они публикуют эти вещи из недобрых побуждений и… скорее для того, чтобы раздражать, чем наставлять. В самом деле, я признаю, что в Римской церкви, как и в любой другой христианской церкви, можно найти больше людей с большой ученостью и праведной жизнью; ибо поскольку в этой церкви больше… членов, то в ней будет и больше людей любого состояния. В каждой Церкви есть много очень честных людей, которые поклоняются Богу со справедливостью и милосердием… Ибо справедливость и милосердие — вернейший признак истинной католической веры… И где они есть, там действительно есть Христос, а где их нет, там нет и Христа. Ибо только духом Христа мы можем быть приведены к любви справедливости и милосердия. Если бы ты должным образом поразмыслил над этими фактами в себе, ты бы не пропал и не причинил горькой печали своим родителям.

Вы спросили меня, откуда я знаю, что моя философия — лучшая среди всех тех, которые когда-либо преподавались в мире, преподаются сейчас или будут преподаваться в будущем. Это, действительно, я могу спросить вас с гораздо большим правом. Ибо я не предполагаю, что нашел лучшую философию, но знаю, что считаю ее истинной. Но вы, полагающие, что наконец-то нашли лучшую религию, или, скорее, лучших людей, которым вы отдали свое легковерие, откуда вы знаете, что они лучшие среди всех тех, кто учил другим религиям, учит их сейчас или будет учить в будущем? Изучили ли вы все те религии, как древние, так и современные, которые преподаются здесь и в Индии, и повсюду в мире? И даже если вы должным образом изучили их, откуда вам знать, что вы выбрали лучшую?.

Неужели вы считаете высокомерием и гордыней то, что я пользуюсь разумом и верю в истинное Слово Божье, которое находится в разуме и никогда не может быть испорчено или развращено? Прочь это смертоносное суеверие; признайте разум, данный вам Богом, и культивируйте его, если не хотите оказаться в числе животных…. Если вы… изучите историю Церкви (в которой, как я вижу, вы совершенно невежественны), то увидите, насколько ложны многие папские традиции и какими… искусствами римский понтифик, спустя шестьсот лет после рождения Христа, получил власть над Церковью, я не сомневаюсь, что вы наконец образумитесь. Чтобы так оно и было, я желаю вам этого от всего сердца. Прощайте. 63

Бург вступил в орден францисканцев и умер в монастыре в Риме.

Большая часть сохранившейся переписки Спинозы велась с Ольденбургом. Мы с удивлением обнаруживаем, что большая ее часть посвящена науке, что Спиноза проводил эксперименты по физике и химии, а его письма иллюстрированы множеством диаграмм. Эта переписка прервалась в 1665 году. В 1667 году Ольденбург был арестован и содержался в лондонском Тауэре по подозрению в связях с иностранной державой. После освобождения он обратился к религии, а когда возобновил переписку со Спинозой (1675), присоединился к попыткам вернуть его к ортодоксальной форме христианства. Он умолял его воспринимать историю о воскресении Христа не аллегорически, а буквально. «Вся христианская религия и ее истина, — считал он, — покоится на этой статье о воскресении; и если ее отнять, то миссия Христа и его небесное учение рухнут». 64 В конце концов он отказался от Спинозы как от заблудшей души и прекратил переписку (1677).

На протяжении всех лет, начиная с 1662 года, Спиноза работал над «Этикой». Уже в апреле 1662 года он написал Ольденбургу, что подумывает о публикации, но «я, естественно, боюсь, чтобы теологи… обидятся и со свойственной им ненавистью набросятся на меня, который совершенно не любит ссор». 65 Ольденбург призвал его опубликовать книгу, «как бы ни ворчали шарлатаны от теологии». 66 но Спиноза все еще колебался. Он дал нескольким друзьям прочитать часть рукописи и, вероятно, извлек пользу из их замечаний, поскольку неоднократно пересматривал трактат. Шум, поднятый «Трактатом теологии и политики», оправдал его осторожность. Убийство де Виттов и подозрения, направленные против него после посещения французской армии, еще больше обеспокоили его; и только в 1675 году он предпринял еще один шаг, чтобы выпустить «Этику» в печать. О результатах он сообщил Ольденбургу:

В то время, когда я получил ваше письмо от 22 июля, я отправлялся в Амстердам с намерением напечатать работу, о которой я вам написал. Пока я занимался этим делом, повсюду распространился слух, что в печати находится моя книга о Боге и что в ней я пытаюсь доказать, что Бога нет. Этому слуху поверили многие. Поэтому некоторые богословы… воспользовались случаем и подали на меня жалобу князю и магистратам. Когда я услышал все это… я решил отложить готовящуюся публикацию. 67

Он отложил рукопись и приступил к написанию трактата о государстве «Политический трактат», но смерть настигла его раньше, чем он успел его закончить.

6 февраля 1677 года Георг Герман Шуллер, молодой врач, написал Лейбницу: «Я боюсь, что господин Бенедикт Спиноза скоро покинет нас, поскольку чахотка… кажется, становится хуже с каждым днем». 68 Две недели спустя, пока остальные члены семьи отсутствовали, философ начал свои последние страдания. В это время с ним был только Шуллер (а не Мейер, как предполагалось ранее). Спиноза оставил распоряжение, чтобы его скромное имущество было продано для уплаты долгов, а те рукописи, которые он не сжег, были опубликованы анонимно. Он умер 20 февраля 1677 года без каких-либо религиозных обрядов. 69 Он был похоронен на кладбище Новой церкви Гааги, рядом с могилой Яна де Витта. Рукописи, в основном «Этика», «Политический трактат» и трактат «О совершенствовании интеллекта», были подготовлены к печати Мейером, Шуллером и другими и напечатаны в Амстердаме в конце 1677 года.

И вот, наконец, мы подошли к книге, в которую Спиноза вложил всю свою жизнь и душу одиночки.

IV. БОГ

Он назвал ее Ethica ordine geometrico demonstrata, во-первых, потому что считал всю философию подготовкой к правильному поведению и мудрой жизни, а во-вторых, потому что, как и Декарт, завидовал интеллектуальному аскетизму и логической последовательности геометрии. Он надеялся построить по образцу Евклида такую структуру рассуждений, в которой каждый шаг логически вытекал бы из предшествующих доказательств, а те, в свою очередь, неопровержимо выводились бы из общепринятых аксиом. Он понимал, что это идеал, и вряд ли мог считать его защищенным от ошибок, ведь подобным методом он излагал декартовскую философию, с которой не был согласен. По крайней мере, геометрическая схема внесет ясность; она предотвратит смешение разума со страстью и сокрытие софистики красноречием. Он предложил обсуждать поведение людей и даже природу Бога так же спокойно и объективно, как если бы он имел дело с кругами, треугольниками и квадратами. Его процедура не была безупречной, но она привела его к возведению здания разума, впечатляющего своим архитектурным величием и единством. Метод дедуктивный, и Фрэнсис Бэкон отнесся бы к нему с неодобрением; но он утверждал, что находится в гармонии со всем опытом.

Спиноза начал с определений, взятых в основном из средневековой философии. Слова, которые он использовал, изменили свое значение с его времен, и теперь некоторые из них затушевывают его мысль. Третье определение является основополагающим: «Я понимаю под субстанцией то, что есть само по себе и мыслится через себя; я имею в виду то, представление о чем не зависит от представления о другой вещи, из которой оно должно быть образовано». Он не имел в виду субстанцию в современном смысле материальных составляющих; наше использование этого слова для обозначения сущности или основного значения ближе к его намерениям. Если воспринимать его латинский термин substantia буквально, то он обозначает то, что лежит в основе, под основанием, поддерживает. В своей переписке 70 он говорит о «субстанции или бытии»; т. е. он отождествляет субстанцию с существованием или реальностью. Поэтому он может сказать, что «существование относится к природе субстанции», что в субстанции сущность и существование едины. 71 Мы можем заключить, что субстанция у Спинозы означает сущностную реальность, лежащую в основе всех вещей.

Эта реальность воспринимается нами в двух формах: как протяженность, или материя, и как мысль, или разум. Эти два аспекта являются «атрибутами» субстанции; не как качества, живущие в ней, а как одна и та же реальность, воспринимаемая внешне нашими органами чувств как материя, а внутренне нашим сознанием как мысль. Спиноза — полный монист: эти два аспекта реальности — материя и мысль — не являются отдельными и самостоятельными сущностями, они — две стороны, внешняя и внутренняя, одной реальности; таковы же тело и разум, таковы физиологическое действие и соответствующее ему психическое состояние. Строго говоря, Спиноза далеко не материалист, а идеалист: он определяет атрибут как «то, что интеллект воспринимает в субстанции как составляющее ее сущность»; 72 Он признает (задолго до рождения Беркли), что мы знаем реальность, будь то материя или мысль, только через восприятие или идею. Он считает, что реальность выражает себя в бесконечных аспектах через «бесконечное число атрибутов», из которых мы, несовершенные организмы, воспринимаем только два. Таким образом, субстанция, или реальность, — это то, что предстает перед нами в виде материи или разума. Субстанция и ее атрибуты едины: реальность — это единство материи и разума, и они различаются только в нашей манере воспринимать субстанцию. Говоря не совсем по-спинозистски, материя — это реальность, воспринимаемая извне; разум — это реальность, воспринимаемая изнутри. Если бы мы могли воспринимать все вещи таким же двойным образом — внешне и внутренне, — как мы воспринимаем самих себя, то, по мнению Спинозы, мы бы обнаружили, что «все вещи в некотором роде одушевлены» (omnia quodammodo animata) 73; во всем есть какая-то форма или степень разума или жизни. Субстанция всегда активна: материя всегда в движении; разум всегда воспринимает, или чувствует, или думает, или желает, или воображает, или вспоминает, бодрствуя или во сне. Мир в каждой своей части живой.

Бог, по Спинозе, тождественен субстанции; он — реальность, лежащая в основе и объединяющая материю и разум. Бог не тождественен материи (поэтому Спиноза не материалист), но материя — неотъемлемый и существенный атрибут или аспект Бога (здесь вновь появляется одна из юношеских ересей Спинозы). Бог не тождественен разуму (поэтому Спиноза не спиритуалист), но разум является неотъемлемым и существенным атрибутом или аспектом Бога. Бог и субстанция тождественны природе (Deus sive substantia sive natura) и совокупности всего сущего (поэтому Спиноза — пантеист).

Природа имеет два аспекта. Как сила движения в телах и как сила порождения, роста и ощущения в организмах, она есть natura naturans — природа «творящая» или рождающая. Как совокупность всех отдельных вещей, всех тел, растений, животных и людей, это natura naturata — порожденная или «созданная» природа. Эти индивидуальные сущности в порожденной природе Спиноза называет modi, модусами — преходящими модификациями и воплощениями субстанции, реальности, материи-разума, Бога. Они являются частью субстанции, но в нашем восприятии мы различаем их как преходящие, мимолетные формы вечного целого. Этот камень, это дерево, этот человек, эта планета, эта звезда — весь этот чудесный калейдоскоп появляющихся и исчезающих индивидуальных форм — составляют тот «временный порядок», который в «О совершенствовании интеллекта» Спиноза противопоставил «вечному порядку», в более строгом смысле лежащему в основе реальности и Бога:

Под рядом причин и реальных сущностей я понимаю не… ряд отдельных изменчивых вещей, а ряд неподвижных и вечных вещей. Ибо для человеческой слабости было бы невозможно проследить ряд отдельных изменчивых вещей [каждый камень, каждый цветок, каждый человек]. Их существование не связано с их сущностью [они могут существовать, но не должны], или… не является вечной истиной… Эту [сущность] можно искать только в неподвижных и вечных вещах и в законах, записанных в этих вещах как в их истинных кодах, по которым созданы и устроены все отдельные вещи; более того, эти отдельные и изменчивые вещи так тесно и существенно (так сказать) зависят от этих неподвижных, что без них они не могут ни существовать, ни быть мыслимыми». 74

Таким образом, отдельный, конкретный треугольник — это режим; он может, но не обязательно должен существовать, но если он существует, то должен подчиняться законам и обладать силами треугольника в целом. Конкретный человек — это режим; он может существовать или не существовать, но если он существует, то разделяет сущность и силу материи-разума и должен подчиняться законам, которые управляют действиями тел и мыслей. Эти силы и законы составляют порядок природы как natura naturans; в теологических терминах они представляют собой волю Бога. Способы материи в их совокупности — это тело Бога; способы разума в их совокупности — это разум Бога; субстанция или реальность во всех ее способах и атрибутах — это Бог; «все, что есть, есть в Боге». 75

Спиноза согласен со схоластическими философами в том, что в Боге сущность и существование едины — Его существование участвует в нашем представлении о Его сущности, поскольку он представляет себе Бога как само существование. Он согласен со схоластиками в том, что Бог — это causa sui, самопричина, ибо вне его ничего нет. Он согласен со схоластиками в том, что мы можем знать существование Бога, но не его реальную природу во всех его атрибутах. Он согласен со святым Фомой Аквинским в том, что применение местоимений мужского рода к Богу абсурдно, но удобно.* Он согласен с Маймонидом в том, что большинство качеств, которые мы приписываем Богу, придуманы по слабой аналогии с человеческими качествами.

Бог описывается как законодатель или князь, именуется справедливым, милосердным и т. д., что является лишь уступкой народному пониманию и несовершенству народных знаний. 77. Бог свободен от страстей и не подвержен никаким эмоциям [affectus] радости или печали 78. Те, кто путает божественную и человеческую природу, легко приписывают Богу человеческие страсти, особенно если они не знают, как страсти возникают в разуме. 79

Бог — это не личность, ибо это означает конкретный и ограниченный разум; но Бог — это совокупность всего разума (всей одушевленности, чувствительности и мысли), а также всей материи, которая существует. 80 «Человеческий разум является частью некоего бесконечного интеллекта». 81 (как в аристотелевско-александрийской традиции). Но «если интеллект и воля относятся к вечной сущности Бога, то под этими двумя атрибутами должно пониматься нечто гораздо иное, чем то, что обычно понимают люди» 82. 82 «Действительный интеллект… вместе с волей, желанием, любовью и т. д., должен быть отнесен к natura naturata, а не к natura naturans»; 83 То есть индивидуальные умы с их желаниями, эмоциями и волениями — это модусы или модификации, содержащиеся в Боге как совокупности вещей, но не относящиеся к Нему как закону и жизни мира. В Боге есть воля, но только в смысле законов, действующих повсюду. Его воля — это закон.

Бог — это не бородатый патриарх, восседающий на облаке и управляющий вселенной; Он — «пребывающая, а не преходящая причина всего сущего». 84 Творения не существует, разве что в том смысле, что бесконечная реальность — материя-разум — постоянно принимает новые индивидуальные формы или режимы. «Бог не находится в каком-то одном месте, но пребывает везде в соответствии со своей сущностью». 85 Действительно, слово «причина» здесь неуместно; Бог — универсальная причина не в том смысле, что причина предшествует своему следствию, а лишь в том, что поведение чего-либо неизбежно вытекает из его природы. Бог является причиной всех событий точно так же, как природа треугольника является причиной его свойств и поведения. Бог «свободен» только в том смысле, что не подчиняется никаким внешним причинам или силам и определяется только своей собственной сущностью или природой; но Он «не действует из свободы воли»; 86 все Его действия определяются Его сущностью — это то же самое, что сказать, что все события определяются присущей вещам природой и свойствами. В природе нет замысла в том смысле, что Бог желает какой-то цели; у Него нет желаний или замыслов, разве что в совокупности содержатся все желания и замыслы всех модусов, а значит, и всех организмов. В природе есть только следствия, неизбежно вытекающие из предшествующих причин и присущих им свойств. Чудес не бывает, ибо воля Божья и «неизменный и постоянный порядок природы» едины; 87 Любой разрыв в «цепи природных событий» был бы самопротиворечием.

Человек — лишь малая часть Вселенной. Природа нейтральна по отношению к человеку и другим формам. Мы не должны применять к природе или к Богу такие слова, как добро или зло, красивое или уродливое; это субъективные понятия, такие же, как горячее или холодное; они определяются вкладом внешнего мира в нашу пользу или неудовольствие.

О совершенстве вещей следует судить только по их природе и силе; они не становятся более или менее совершенными оттого, что радуют или оскорбляют человеческие чувства, приносят пользу или вред человеческой природе. 88. Если, таким образом, что-либо в природе кажется нам нелепым, абсурдным или злым, то это потому, что мы лишь отчасти и почти полностью не знаем о порядке и взаимозависимости природы в целом; а также потому, что мы хотим, чтобы все было устроено в соответствии с велениями нашего человеческого разума. В действительности то, что разум считает злом, не является злом по отношению к порядку и законам природы в целом, а только по отношению к законам нашего разума. 89

Точно так же в природе нет ни красоты, ни уродства.

Красота… это не столько качество рассматриваемого объекта, сколько эффект, который он производит на того, кто его рассматривает. Если бы наше зрение было длиннее или короче, если бы наша конституция была иной, то, что мы сейчас считаем красивым, мы бы считали уродливым…. Самая красивая рука, увиденная в микроскоп, покажется ужасной. 90. Я не приписываю природе ни красоты, ни уродства, ни порядка, ни беспорядка. Только по отношению к нашему воображению вещи могут быть названы красивыми или уродливыми, хорошо сформированными или запутанными». 91

Порядок объективен только в том смысле, что все вещи объединены в единую систему законов; но в этом порядке разрушительный шторм так же естественен, как великолепие заката или возвышенность моря.

Имеем ли мы право, основываясь на этой «теологии», называть Спинозу атеистом? Мы видели, что он не был материалистом, поскольку не отождествлял Бога с материей; он совершенно ясно говорит, что «те, кто думает, что «Трактат [Богословско-политический]» основывается на отождествлении Бога с природой — принимая природу в смысле определенной массы телесной материи, — совершенно ошибаются». 92 Он представлял себе Бога как разум, так и материю, и не сводил разум к материи; он признавал, что разум — единственная непосредственно познаваемая реальность. Он считал, что нечто сродни разуму смешано со всей материей; в этом отношении он был панпсихистом. Он был пантеистом, видя Бога во всех вещах, а все вещи — в Боге. Бейль, Юм и другие 93 считали его атеистом; и этот термин может показаться оправданным из-за отрицания Спинозой чувств, желаний или целей в Боге. 94 Сам он, однако, возражал против «мнения, которое сложилось обо мне у простых людей, не перестающих ложно обвинять меня в атеизме». 95 Очевидно, он считал, что приписывание разума и интеллекта Богу освобождает его от обвинения в атеизме. И надо признать, что он неоднократно говорил о своем Боге в терминах религиозного благоговения, часто в терминах, вполне созвучных с концепцией Бога у Маймонида или Аквинского. Новалис назвал бы Спинозу «одурманенным Богом человеком» (der Gottbetrunkene Mensch).

На самом деле он был опьянен всем порядком природы, который в своей вечной последовательности и движении казался ему восхитительным и возвышенным; и в первой книге «Этики» он написал одновременно систему теологии и метафизику науки. В мире законов он чувствовал божественное откровение, превосходящее все книги, какими бы благородными и прекрасными они ни были. Ученый, изучающий этот закон, даже в самых мелких и прозаических его деталях, расшифровывает это откровение, ибо «чем больше мы понимаем отдельные предметы, тем больше мы понимаем Бога». 96 (Это предложение поразило Гете как одно из самых глубоких во всей литературе.) Спинозе казалось, что он честно принял и выполнил вызов, брошенный Коперником, — переосмыслить божество в терминах, достойных вселенной, которая теперь постепенно раскрывается. По Спинозе наука и религия больше не находятся в конфликте, они едины.

V. МИНД

Наряду с природой и функционированием космоса величайшей загадкой в философии и науке является природа и функционирование разума. Если трудно примирить всемогущую благосклонность с нейтральностью природы и фатальностью страдания, то столь же трудно понять, как внешне внешний и материальный объект в пространстве может породить внешне нематериальную и беспространственную идею, или как идея в уме может стать движением в теле, или как идея может созерцать идею в тайне сознания.

Спиноза пытается избежать некоторых из этих проблем, отвергая предположение Декарта о том, что тело и разум — это две разные субстанции. По его мнению, тело и разум — это одна и та же реальность, воспринимаемая под двумя различными аспектами или атрибутами, подобно тому как протяжение и мысль едины в Боге. Тогда не существует проблемы, как тело действует на разум или наоборот; каждое действие — это одновременная и единая работа и тела, и разума. Спиноза определяет разум как «идею тела»; 97 т. е. это психологический (не обязательно сознательный) коррелят или сопровождение физиологического процесса. Ум — это тело, ощущаемое изнутри; тело — это ум, видимый извне. Ментальное состояние — это внутренний, или внутренний аспект, телесного действия. Акт «воли» — это ментальное сопровождение телесного желания, переходящего в физическое выражение. Нет никакого действия «воли» на тело; есть единое действие психофизического (ментально-материального) организма; «воля» не является причиной, она — сознание действия. «Решение разума, желание и решимость тела — это… одно и то же, которое, рассматривая под атрибутом мысли… мы называем решением (decretum), а то, что рассматривается под атрибутом протяженности и выводится из законов движения и покоя, называется детерминацией» (законченное действие). 98 Следовательно, «порядок действий и страстей [движений] нашего тела по своей природе совпадает с порядком и страстями ума». 99 Во всех случаях предполагаемого взаимодействия разума и тела фактический процесс — это не взаимодействие двух различных реальностей, субстанций или агентов, а единое действие одной субстанции, которую, рассматривая извне, мы называем телом, а рассматривая изнутри, — разумом. Каждому процессу в теле соответствует соответствующий процесс в уме; «в теле не может произойти ничего, что не воспринималось бы умом». 100 Но этот ментальный коррелят не обязательно должен быть мыслью; он может быть чувством; и он не обязательно должен быть сознательным; поэтому лунатик совершает любое количество действий, пока он «без сознания». 101 Эта теория получила название «психофизического параллелизма»; однако она предполагает параллельные процессы не в двух различных сущностях, а в одном психофизическом единстве, которое можно увидеть дважды.

На этом основании Спиноза переходит к механистическому описанию процесса познания. Вероятно, следуя Гоббсу, он определяет ощущения, память и воображение в физических терминах. 102 Он считает очевидным, что большая часть знаний возникает из впечатлений, производимых на нас внешними объектами; но он признает за идеалистом, что «человеческий разум не воспринимает никакое внешнее тело как реально существующее, кроме как через представления об изменениях в его теле». 103 Восприятие и разум, две формы знания, происходят от ощущений; но третья и более высокая форма, «интуитивное знание», происходит (по мнению Спинозы) не от ощущений, а от ясного, отчетливого, непосредственного и всеобъемлющего осознания идеи или события как части универсальной системы законов.

Предвосхищая Локка и Юма, Спиноза отвергает представление о том, что разум — это агент или сущность, обладающая идеями; «разум» — это общий или абстрактный термин для обозначения последовательности восприятий, воспоминаний, воображения, чувств и других ментальных состояний. «Идея разума и сам разум» в любой момент «являются одной и той же вещью». 104 Не существует и отдельных «способностей», таких как интеллект или воля; они также являются абстрактными терминами для обозначения совокупности познаний или воль; «интеллект или воля имеют такое же отношение к той или иной идее или к той или иной воле, как «каменность» к тому или иному камню, или «человек» к Петру или Павлу». 105 Идея и воление также не различаются; воление или акт «воли» — это всего лишь идея, которая «утвердила себя». 106 (т. е. просуществовала достаточно долго, чтобы завершить себя в действии, как это автоматически делают идеи, если им не препятствовать). «Решение разума… есть не что иное, как утверждение, которое идея неизбежно влечет за собой в той мере, в какой она является идеей». 107. Воля и интеллект — одно и то же». 108

С другой стороны, то, что мы называем волей, — это просто сумма и игра желаний. «По желанию. я понимаю все усилия, импульсы, аппетиты и воли человека, которые… нередко настолько противоположны друг другу, что его влечет то туда, то сюда, и он не знает, куда повернуть». 109 Делиберация — это попеременное господство над телом и мыслью конфликтующих желаний; она заканчивается, когда одно из желаний оказывается достаточно сильным, чтобы поддерживать соответствующее психическое состояние достаточно долго, чтобы перейти в действие. Очевидно, что (говорит Спиноза) не существует «свободной воли»; воля в любой момент — это просто самое сильное желание. Мы свободны в той мере, в какой нам позволено выражать нашу природу или наши желания без внешних препятствий; мы не свободны выбирать нашу природу или наши желания; мы сами являемся нашими желаниями. «Ни в каком разуме нет абсолютной или свободной воли, но разум определяется для желания того или иного причиной, которая, в свою очередь, определяется другой причиной, а та снова другой, и так до бесконечности». 110 «Люди считают себя свободными, потому что они сознают свои воли и желания, но не знают причин, которые побуждают их желать и желать»; 111 Это все равно, как если бы камень, брошенный в пространство, думал, что он движется и падает по своей воле». 112

Возможно, кальвинистский фатализм в «климате мнений», в котором жили Декарт и Спиноза в Голландии, был общим с галилеевской механикой (Principia Ньютона еще не появилась) в формировании механистической теории у Декарта и детерминистской психологии у Спинозы. Детерминизм — это предопределение без теологии; он подменяет Бога первобытным вихрем или туманностью. Спиноза следовал логике механизма до самого конца; он не ограничивал ее, как Декарт, телами и животными; он применял ее и к разуму, так как для него разум и тело были единым целым. Он пришел к выводу, что тело — это машина, 113 Но он отрицал, что детерминизм делает мораль бесполезной или неискренней. Увещевания моралиста, идеалы философов, клеймо общественного порицания и судебные наказания по-прежнему ценны и необходимы; они входят в наследие и опыт растущего человека, а значит, в факторы, формирующие его желания и определяющие его волю.

VI. ЧЕЛОВЕК

В эту, казалось бы, статичную философию Спиноза вставляет два динамичных элемента: во-первых, что материя и разум повсюду едины, что все вещи одушевлены, что в них есть нечто сродни тому, что в нас самих мы называем разумом или волей; во-вторых, что этот жизненный элемент включает в себя во всем conatus sese preservandi- «усилие к самосохранению». «Все в той мере, в какой оно есть само по себе, стремится сохранить свое собственное бытие», а «сила или стремление чего-либо… сохранять свое собственное бытие есть не что иное, как… сущность этой… вещи». 114 Подобно философам-схоластам, которые говорили, что esse est agere (быть — значит действовать) и что Бог есть actus purus (чистая деятельность); подобно Шопенгауэру, который видел в воле сущность всех вещей; подобно тем современным физикам, которые сводят материю к энергии, Спиноза определяет сущность каждого существа через его силу действия; «сила Бога — то же самое, что и его сущность»; 115 В этом аспекте Бог есть энергия (а энергия может быть названа, помимо материи и разума, третьим атрибутом, который мы воспринимаем как составляющий сущность субстанции или реальности). Спиноза вслед за Гоббсом ранжирует сущности по их способности к действию и эффективности. «Совершенство вещей оценивается исключительно по их природе и силе». 116-но у Спинозы совершенство означает per-factum, завершенность.

Следовательно, он определяет добродетель как способность действовать или делать; «под добродетелью и силой (potentia) я понимаю одно и то же»; 117 но мы увидим, что эта «потенция» означает власть над собой, возможно, даже в большей степени, чем власть над другими. 118 «Чем больше каждый стремится к тому, что ему полезно, т. е. чем больше он старается и способен сохранить свое бытие, тем больше он наделен добродетелью. Стремление к самосохранению — единственная основа добродетели». 119 У Спинозы добродетель имеет биологический, почти дарвиновский характер; это любое качество, способствующее выживанию. По крайней мере, в этом смысле добродетель сама по себе является наградой; «ее следует желать ради нее самой; нет ничего более прекрасного или более полезного для нас… ради чего следовало бы желать добродетели». 120

Поскольку стремление к самосохранению («борьба за существование») является активной сущностью всего сущего, все побуждения проистекают из него и в конечном счете направлены на себя. «Поскольку разум ничего не утверждает против природы, он утверждает, следовательно, что каждый человек должен любить себя, стремиться к тому, что ему полезно, — то есть к тому, что ему действительно полезно, — желать того, что действительно ведет человека к большему состоянию совершенства [завершения], и, наконец, что каждый должен стремиться сохранить свое бытие, насколько это в нем заложено». 121 Эти желания не обязательно должны быть осознанными; они могут быть бессознательными аппетитами, поселившимися в нашей плоти. В совокупности они составляют сущность человека. 122 Мы оцениваем все вещи с точки зрения наших желаний. «Мы стремимся к чему-то, желаем, ищем или желаем не потому, что считаем это хорошим; мы считаем вещь хорошей, потому что… желаем ее». 123 «Под благом (bonum) я понимаю то, о чем мы определенно знаем, что оно полезно для нас». 124 (Вот утилитаризм Бентама в одном предложении).

Все наши желания направлены на получение удовольствия или избежание боли. «Удовольствие — это переход человека из менее совершенного состояния в более совершенное [завершение, исполнение]». 125 Удовольствие сопровождает любой опыт или чувство, которые усиливают телесно-психические процессы деятельности и самосовершенствования. 126 «Радость состоит в том, что увеличивается сила человека». 127* Любое чувство, угнетающее нашу жизненную силу, является скорее слабостью, чем добродетелью. Здоровый человек вскоре избавится от чувств печали, раскаяния, смирения и жалости; 129 Однако он охотнее, чем слабый человек, окажет помощь, ибо щедрость — это избыток уверенной силы. Любое удовольствие законно, если оно не мешает большему или более продолжительному удовольствию. Спиноза, как и Эпикур, рекомендует интеллектуальные удовольствия как наилучшие, но у него есть хорошее слово для самых разных удовольствий.

Веселья не может быть слишком много. Ничто, кроме мрачных… суеверий, не запрещает смеяться. Пользоваться вещами и получать от них удовольствие, насколько это возможно (не до пресыщения, ибо это не… удовольствие), — вот задача мудрого человека;… питать себя умеренной приятной пищей и питьем, получать удовольствие от духов…. растений, одежды, музыки, спорта и театров. 130

Проблема с концепцией удовольствия как реализации желаний заключается в том, что желания могут противоречить друг другу; только у мудрого человека они попадают в гармоничную иерархию. Желание обычно является сознательным коррелятом аппетита, который коренится в теле; при этом большая часть аппетита может оставаться бессознательной, так что у нас есть только «путаные и неадекватные представления» о его причинах и результатах. Такие запутанные желания Спиноза называл affectus, что можно перевести как эмоции. Он определяет их как «изменения тела, посредством которых сила действия в теле увеличивается или уменьшается… и в то же время представления об этих изменениях». 131-определение, смутно признающее роль внутренних (эндокринных) секреций в эмоциях и замечательно предвосхищающее теорию К. Г. Ланге и Уильяма Джеймса, согласно которой телесное выражение эмоции является прямым и инстинктивным результатом ее причины, а сознательное чувство — это сопровождение или результат, а не причина телесного выражения и реакции. Спиноза предложил изучать эмоции — любовь, ненависть, гнев, страх и т. д. — и власть разума над ними «таким же образом… как если бы я имел дело с линиями, плоскостями и телами»; 132 не для того, чтобы восхвалять или порицать их, а для того, чтобы понять их; ибо «чем больше эмоция становится нам известной, тем больше она находится в нашей власти, и тем меньше разум пассивен по отношению к ней». 133 Полученный в результате анализ эмоций был в чем-то обязан Декарту, возможно, в большей степени Гоббсу, но он настолько улучшил их, что когда Иоганн Мюллер в своей эпохальной «Физиологии человека» (1840) перешел к рассмотрению эмоций, он написал: «Что касается отношений страстей друг к другу, помимо их физиологических условий, то невозможно дать никакого лучшего отчета, чем тот, который Спиноза изложил с непревзойденным мастерством». 134-и далее он приводил обширные цитаты из «Этики».

Эмоция становится страстью, когда, благодаря нашим путаным и неадекватным представлениям о ее происхождении и значении, ее внешняя причина диктует нам наши чувства и реакцию, как, например, ненависть, гнев или страх. «Разум в большей или меньшей степени подвержен страстям в зависимости от того, насколько адекватны его представления». 135 Человек со слабыми способностями к восприятию и мышлению особенно подвержен страстям; именно такую жизнь описывает Спиноза в своей классической четвертой книге «О человеческом рабстве». Такой человек, какими бы бурными ни были его действия, на самом деле пассивен — его увлекает за собой внешний стимул, вместо того чтобы держать себя в руках и думать. «Мы во многом движимы внешними причинами, и, подобно волнам, гонимым встречным ветром, мы колеблемся, не сознавая ни сути дела, ни своей судьбы». 136

Можем ли мы освободиться от этого рабства и в какой-то мере стать хозяевами своей жизни?

VII. ПРИЧИНА

Никогда полностью, потому что мы остаемся частью природы, подчиняемся (как говорил Наполеон) «природе вещей». А поскольку эмоции — наша движущая сила, а разум может быть только светом, но не огнем, «эмоция не может быть ни подавлена, ни устранена, кроме как противоположной и более сильной эмоцией». 137 Поэтому общество справедливо стремится умерить наши страсти, апеллируя к нашей любви к похвале и наградам, к страху перед порицанием и наказанием. 138 И общество справедливо стремится привить нам чувство добра и зла как еще одну сдерживающую страсти силу. Совесть, разумеется, является социальным продуктом, а не врожденным задатком или божественным даром. 139

Но использовать воображаемые награды и наказания жизни после смерти в качестве стимулов для нравственности — это поощрение суеверий и недостойно зрелого общества. Добродетель должна быть — и является — своей собственной наградой, если мы, подобно людям, определяем ее как способности, ум и силу, а не как трусы — как покорность, смирение и страх. Спиноза возмущался христианским представлением о жизни как о долине слез, а о смерти — как о двери в рай или ад; это, его мнению, накладывает тень на человеческие дела, омрачая понятием греха законные стремления и наслаждения людей. Ежедневно думать о смерти — это оскорбление жизни. «Свободный человек не думает ни о чем, кроме смерти, и его мудрость — это размышления не о смерти, а о жизни». 140

Тем не менее Спиноза, кажется, временами трепещет вокруг идеи бессмертия. Его теория разума и тела как двух аспектов одной и той же реальности обязывает его в логике рассматривать их смерть как одновременную. Он утверждает это вполне определенно: «Настоящее существование разума и его способность воображать исчезают, как только разум перестает утверждать настоящее существование тела»; 141 и еще: «Ум не может ничего вообразить, не может вспомнить ничего из прошлого, кроме как во время существования тела». 142 В Книге V появляются некоторые неясные различия. «Если мы посмотрим на общее мнение людей, то увидим, что они действительно осознают вечность своего разума, но путают это с продолжительностью и приписывают воображению и памяти, которые, по их мнению, остаются после смерти». 143 Если разум представляет собой ряд временных идей, воспоминаний и воображения, связанных с определенным телом, то он прекращает свое существование, когда это тело умирает; это и есть смертная продолжительность разума. Но если человеческий разум воспринимает вещи в их вечных отношениях как часть универсальной и неизменной системы естественного закона, он видит вещи как в Боге; в этом смысле он становится частью божественного вечного разума и является вечным.

Вещи представляются нам актуальными двояко: либо в той мере, в какой мы считаем их существующими по отношению к определенному времени и пространству, либо в той мере, в какой мы считаем их содержащимися в Боге [вечный порядок и законы] и вытекающими из необходимости божественной природы [эти законы]. Но те вещи, которые мыслим вторым способом как истинные или реальные, мы мыслим под определенным видом вечности [sub quadam specie eternitatis — в их вечном аспекте], и их идеи включают в себя вечную и бесконечную сущность Бога. 144

Когда мы видим вещи таким вневременным способом, мы видим их так, как видит их Бог; наш разум в такой степени становится частью божественного разума и разделяет вечность.

Мы не приписываем человеческому разуму никакой длительности, которую можно было бы определить временем. Но поскольку все же существует нечто иное, что по определенной вечной необходимости мыслится через сущность Бога, то это нечто обязательно будет вечной частью, принадлежащей разуму 145. Мы уверены, что разум вечен в той мере, в какой он мыслит вещи под видом вечности. 146

Предположим, что, созерцая величественную последовательность явных причин и следствий по, казалось бы, вечным законам, Спиноза почувствовал, что благодаря «божественной философии» он, подобно безгрешному Будде, избежал цепи времени и приобщился к созерцанию и спокойствию вечного разума.

Несмотря на это кажущееся достижение Луны, Спиноза посвятил большую часть своей заключительной книги V, «О свободе человека», формулированию естественной этики, источника и системы морали, не зависящей от выживания после смерти, хотя и с любовью используя религиозные термины. Одно предложение раскрывает его отправную точку: «Эмоция, которая является страстью, перестает быть страстью, как только мы формируем ясное и отчетливое представление о ней». 147-То есть эмоцию, вызванную в нас внешними событиями, можно превратить из страсти в контролируемое чувство, позволив нашему знанию играть с ней до тех пор, пока ее причина и природа не станут ясными, а результат ее действия можно будет предвидеть, вспомнив опыт. Один из методов прояснения эмоционального состояния заключается в том, чтобы рассматривать породившие его события как часть цепи естественных причин и необходимых следствий. «В той мере, в какой разум понимает все вещи как необходимые, он имеет больше власти над эмоциями и менее пассивен по отношению к ним». 148-Не подвержен страстям. Никто не испытывает страсти по поводу того, что считает естественным и необходимым. Гнев на оскорбление можно умерить, если рассматривать обидчика как продукт обстоятельств, выходящих из-под его контроля; скорбь по поводу кончины престарелых родителей можно умерить, если осознать естественность смерти. «Стремление к пониманию — первая и единственная основа добродетели». 149 в понимании Спинозы, ибо оно уменьшает нашу зависимость от внешних факторов и увеличивает нашу силу контролировать и сохранять себя. Знание — это власть, но лучшая и самая полезная форма этой власти — власть над самим собой.

Так Спиноза прокладывает свой евклидов путь к жизни разума. Вспоминая о трех видах знания, он описывает простое чувственное знание как слишком открытое для влияния внешних факторов; рациональное знание (достигаемое путем рассуждений) как постепенно освобождающее нас от рабства страстей, позволяющее увидеть безличные и определенные причины событий; и интуитивное знание — непосредственное осознание космического порядка — как позволяющее нам почувствовать себя частью этого порядка и «единым с Богом». «Мы должны одинаково ожидать и переносить обе стороны судьбы, ибо все вещи следуют вечному указу Бога так же, как из сущности треугольника следует, что три его угла образуют два прямых угла». 150 Это избавление от бездумных страстей — единственная истинная свобода; 151 и тот, кто ее достигает, как говорили стоики, может быть свободен почти в любом состоянии, в любом государстве. Величайший дар, который может дать нам знание, — это видеть себя так, как видит нас разум.

На этой натуралистической основе Спиноза приходит к некоторым этическим выводам, удивительно похожим на выводы Христа:

Тот, кто справедливо знает, что все вещи вытекают из необходимости божественной природы и происходят по вечным, естественным и законам, не найдет ничего, что было бы достойно ненависти, смеха или презрения, и не будет никого осуждать; но, насколько может позволить человеческая добродетель, он будет стараться поступать хорошо…и радоваться. 152. Те, кто насмехается над людьми и предпочитает скорее обличать пороки, чем прививать добродетели. …, приносят вред и себе, и другим. 153. Сильный человек никого не ненавидит, ни на кого не гневается, никому не завидует, ни на кого не негодует и ничем не гордится. 154. Тот, кто живет под руководством разума, старается, насколько это возможно, отплатить любовью и благородством за ненависть, гнев, презрение и т. д. Тот, кто хочет отомстить за обиду ответной ненавистью, будет жить в несчастье. Ненависть усиливается ответной ненавистью и, напротив, может быть уничтожена любовью». 155. Люди под руководством разума… не желают для себя ничего, чего бы они не желали и для остального человечества. 156

Противоречит ли этот контроль эмоций разумом, как это делают некоторые 157 как считают некоторые, признанию Спинозы, что только эмоция может преодолеть эмоцию? Да, противоречит, если только следование разуму само по себе не может быть поднято до уровня эмоций и тепла. «Истинное знание добра и зла не может сдержать никакой эмоции в той мере, в какой это знание истинно, но только в той мере, в какой оно рассматривается как эмоция». 158 Эта потребность и, возможно, желание зажечь разум фразами, освященными благочестием и временем, привели Спинозу к последней и кульминационной мысли его работы — о том, что жизнь разума должна быть вдохновлена и облагорожена «интеллектуальной любовью к Богу». Поскольку Бог, по Спинозе, — это основная реальность и неизменный закон самого космоса, то эта интеллектуальная любовь к Богу — это не покорное умилостивление какого-то туманного султана, а мудрое и добровольное согласование наших идей и поведения с природой вещей и порядком мира. Почитание воли Божьей и осознанное принятие законов природы — это одно и то же. Как математик испытывает некий трепет и экстаз, рассматривая мир как подчиненный математическим закономерностям, так и философ может получить глубочайшее удовольствие от созерцания величия вселенной, невозмутимо движущейся в ритме универсального закона. Поскольку «любовь — это удовольствие, сопровождаемое идеей внешней причины», то 159 удовольствие, которое мы получаем от созерцания космического порядка и приспособления к нему, поднимается до чувства любви к Богу, который есть порядок и жизнь всего сущего. Тогда «любовь к существу вечному и бесконечному полностью наполняет разум радостью». 160 Это созерцание мира как необходимого результата его собственной природы — природы Бога — является высшим источником содержания в уме мудреца; оно приносит ему мир понимания, признания ограничений, принятия и любви к истине. «Высшее благо (summum bonum) разума — это познание Бога, а высшая добродетель разума — познание Бога». 161

Так Спиноза соединил в своей душе математика и мистика. Он по-прежнему отказывался видеть в своем Боге дух, способный вернуть человеческую любовь или вознаградить литании чудесами; но он применял к своему божеству те нежные термины, которые на протяжении тысячелетий вдохновляли и утешали самых простых почитателей и самых глубоких мистиков буддизма, иудаизма, христианства и ислама. Застыв в одиночестве своей философской эмпиреи, желая найти во вселенной что-то, что могло бы принять его обожание и доверие, нежный еретик, рассматривавший космос как геометрическую схему, в конце концов увидел и потерял все в Боге, став, к смятению потомков, одурманенным Богом «атеистом». Принуждение к поиску смысла во Вселенной заставило изгнанника из любой веры завершить свои поиски видением вездесущей божественности и возвышенным чувством, что, хотя бы на мгновение, он прикоснулся к вечности.

VIII. ГОСУДАРСТВО

Возможно, когда Спиноза закончил «Этику», он почувствовал, что, как и большинство христианских святых, сформулировал философию для использования и спасения отдельного человека, а не для руководства гражданами в государстве. Поэтому в 1675 году он решил рассмотреть человека как «политическое животное» и применить разум к проблемам общества. Он начал свой фрагментарный «Политический трактат» с той же решимостью, что и при анализе страстей, — быть таким же объективным, как геометр или физик:

Чтобы исследовать предмет этой науки с той же свободой духа, которую мы обычно используем в математике, я старался не высмеивать, не оплакивать и не порицать человеческие поступки, а понять их; И с этой целью я рассматривал страсти, такие как любовь, ненависть, гнев, зависть, честолюбие, жалость и другие возмущения разума, не в свете пороков человеческой природы, но как свойства, столь же относящиеся к ней, как тепло, холод, буря, гром и тому подобное к природе атмосферы. 162

Поскольку человеческая природа — это материал политики, Спиноза считал, что изучение государства должно начинаться с рассмотрения основного характера человека. Мы сможем лучше понять это, если представим себе человека до того, как социальная организация изменила его поведение с помощью силы, морали и закона; и если мы будем помнить, что под общим и неохотным подчинением этим социализирующим влияниям он все еще возбужден беззаконными импульсами, которые в «состоянии природы» сдерживались только страхом перед враждебной силой. Спиноза вслед за Гоббсом и многими другими предположил, что человек когда-то существовал в таком состоянии, и его картина этого гипотетического дикаря почти такая же мрачная, как в «Левиафане». В том Саду Зла единственным правом было могущество индивида; ничто не было преступлением, потому что не было закона; и ничто не было справедливым или несправедливым, правильным или неправильным, потому что не было морального кодекса. Следовательно, «закон и постановление природы… ничего не запрещает… и не противостоит распрям, ненависти, гневу, вероломству и вообще всему, что подсказывает аппетит». 163 По «естественному праву» — то есть по действию «природы» в отличие от правил и законов общества — каждый человек имеет право на все, что он достаточно силен, чтобы получить и удержать; и это все еще предполагается между видами и между государствами; 164 следовательно, человек имеет «естественное право» использовать животных для своей службы или пищи. 165

Спиноза смягчает эту дикую картину, предполагая, что человек, даже при своем первом появлении на земле, возможно, уже жил в социальных группах. «Поскольку страх перед одиночеством существует у всех людей, поскольку никто в одиночестве не может быть достаточно силен, чтобы защитить себя и добыть необходимое для жизни, из этого следует, что люди по своей природе стремятся к социальной организации». 166 Итак, люди обладают как социальными, так и индивидуалистическими инстинктами, а общество и государство имеют определенные корни в природе человека. Как бы и когда бы это ни происходило, мужчины и семьи объединялись в группы, и «естественное право» или власть индивида теперь ограничивалась правом или властью сообщества. Несомненно, люди приняли эти ограничения неохотно, но они приняли их, когда поняли, что социальная организация — их самый мощный инструмент для индивидуального выживания и развития. Поэтому определение добродетели как любого качества, способствующего выживанию — как «стремления сохранить себя» 167-должно быть расширено, чтобы включить в него любое качество, способствующее выживанию группы. Социальная организация, государство, несмотря на его ограничения, цивилизация, несмотря на ее искусственность, — это величайшие изобретения, которые человек сделал для своего сохранения и развития.

Поэтому Спиноза предвосхищает ответ Вольтера Руссо:

Пусть сатирики от души смеются над человеческими делами, пусть богословы поносят их, пусть меланхолики восхваляют, сколько могут, грубую и варварскую уединенную жизнь, пусть презирают людей и восхищаются животными; несмотря на все это, люди обнаружат, что с помощью взаимопомощи они могут гораздо легче подготовить то, что им нужно. Человек, руководствующийся разумом, более свободен в государстве, где он живет по общему закону, чем в одиночестве, где он не подчиняется никакому закону». 168

Спиноза отвергает и другой конец мечты о беззаконии — утопию философского анархиста:

Разум, конечно, может многое сделать для сдерживания и усмирения страстей, но мы видели… что дорога, которую указывает сам разум, очень крута; так что те, кто убеждает себя, что народ… может когда-либо быть побужден жить в соответствии с велениями разума, должно быть, мечтают о золотом веке поэзии или о какой-то сценической пьесе. 169

Цель и функция государства должны заключаться в том, чтобы дать его членам возможность жить разумной жизнью.

Последняя цель государства не в том, чтобы господствовать над людьми или сдерживать их страхом; скорее она в том, чтобы освободить каждого человека от страха, чтобы он мог жить и действовать в полной безопасности и без ущерба для себя и своего ближнего. Цель государства… не в том, чтобы превращать разумные существа в грубых зверей и машины [как на войне]; она в том, чтобы обеспечить безопасное функционирование их тел и их разума. Оно должно привести людей к тому, чтобы они жили, руководствуясь истинным разумом. Цель государства — это свобода. 170

Поэтому Спиноза вновь обращается к свободе слова или, по крайней мере, мысли. Но, поддавшись, как и Гоббс, страху перед теологическим фанатизмом и распрями, он предлагает не просто подчинить церковь государственному контролю, а сделать так, чтобы государство определяло, какие религиозные доктрины должны преподаваться народу. Quandoque dormitat Homerus.

Он переходит к обсуждению традиционных форм правления. Став голландским патриотом, возмущенным вторжением в Голландию Людовика XIV, он не испытывает восхищения монархией и резко выступает против абсолютизма Гоббса:

Предполагается, что опыт учит, что мир и согласие достигаются, когда вся власть передается одному человеку. Ведь ни один политический строй не продержался так долго без заметных изменений, как турецкий, и ни один не был так недолговечен, да еще и так измучен смутами, как народные или демократические государства. Но если рабство, варварство и запустение можно назвать миром, то мир — это самое страшное несчастье, которое может постигнуть государство. Рабство, а не мир, происходит от передачи всей власти одному человеку. Ибо мир заключается не в отсутствии войны, а в союзе и гармонии человеческих душ». 171

Аристократия, как «правительство лучших», была бы прекрасна, если бы эти лучшие не были подвержены сословному духу, жестоким фракциям и индивидуальной или семейной алчности. «Если бы патриции. были свободны от всех страстей и руководствовались лишь рвением к общественному благосостоянию… то никакое господство не могло бы сравниться с аристократией. Но сам опыт слишком хорошо учит нас, что все происходит совсем не так». 172

И вот Спиноза в свои предсмертные дни начал излагать свои надежды на демократию. Тот, кто любил убитого толпой де Витта, не питал иллюзий относительно народа. «Те, кто на собственном опыте убедился в изменчивости нравов народа, почти впали в отчаяние. Ведь народ управляется не разумом, а эмоциями; он во всем стремится вперед и легко развращается скупостью и роскошью». 173 И все же «я считаю демократию самой естественной из всех форм правления и наиболее созвучной свободе личности. В ней никто не передает свое естественное право настолько абсолютно, что не имеет больше права голоса в делах; он лишь передает его в руки большинства». 174 Спиноза предлагал предоставлять избирательное право всем мужчинам, кроме несовершеннолетних, преступников и рабов. Женщин он исключал, так как считал, что они по своей природе и своим бременам менее пригодны для рассуждений и управления, чем мужчины. 175 Он считал, что правящие чиновники будут поощряться к хорошему поведению и мирной политике, если «ополчение будет состоять только из граждан, и никто из них не будет освобожден от службы; ведь вооруженный человек более независим, чем безоружный». 176 Забота о бедных, по его мнению, была обязанностью всего общества. 177 И должен быть только единый налог:

Поля и вся земля, а также дома, если ими можно управлять, должны быть общественной собственностью, то есть собственностью того, кто владеет правом содружества; и пусть он сдает их в аренду гражданам за ежегодную ренту. За этим исключением пусть все они будут свободны и освобождены от всякого рода налогов в мирное время». 178

И вот, когда он приступил к самой ценной части своего трактата, смерть вырвала перо из его рук.

IX. ЦЕПЬ ВЛИЯНИЯ

В великой цепи идей, которая связывает историю философии в одно благородное нащупывание озадаченной человеческой мысли, мы видим, как система Спинозы формируется через двадцать веков после него и участвует в формировании современного мира. Во-первых, конечно, он был евреем. И хотя он был отлучен от церкви, он не мог избавиться от этого интенсивного наследия, не мог забыть годы изучения Ветхого Завета, Талмуда и еврейских философов. Вспомните ереси, которые должны были поразить его внимание в Ибн Эзре, Маймониде, Хасдае Крескасе, Леви бен Герсоне и Уриэле Акосте. Его обучение Талмуду, должно быть, помогло отточить тот логический смысл, который сделал Этику классическим храмом разума. «Некоторые начинают» свою философию «с сотворенных вещей, — говорил он, — а некоторые — с человеческого разума. Я же начинаю от Бога». 179 Таков был еврейский путь.

От философов, которыми он традиционно восхищался, он взял немногое — хотя в его различении между миром преходящих вещей и божественным миром вечных законов мы можем найти другую форму платоновского разделения между индивидуальными сущностями и их архетипами в разуме Бога. Анализ добродетелей Спинозы восходит к «Никомаховой этике» Аристотеля. 180 Но «авторитет Платона, Аристотеля и Сократа, — говорил он другу, — не имеет для меня большого веса». 181 Подобно Бэкону и Гоббсу, он предпочитал Демокрита, Эпикура и Лукреция. Его этический идеал может перекликаться со стоиками; мы слышим в нем некоторые тона Марка Аврелия; но он полностью соответствовал Эпикуру.

Он был обязан схоластическим философам больше, чем сам осознавал, поскольку они пришли к нему через Декарта. Они тоже, как и Фома Аквинский в великой «Сумме», попытались дать геометрическое изложение философии. Они дали ему такие термины, как substantia, natura naturans, attributum, essentia, summum bonum и многие другие. Их отождествление существования и сущности в Боге стало его отождествлением существования и сущности в субстанции. Он распространил на человека их слияние интеллекта и воли в Боге.

Возможно (как считал Бейль), Спиноза читал Бруно. Он принял различие Джордано между natura naturans и naturanatur ata; возможно, он взял термин и идею из conato de conservarsi Бруно; 182 Возможно, он нашел у итальянца единство тела и разума, материи и духа, мира и Бога, а также концепцию высшего знания как того, которое видит все вещи в Боге — хотя немецкие мистики, должно быть, распространили это мнение даже в торговом Амстердаме.

В первую очередь Декарт вдохновлял его философскими идеалами и отталкивал теологическими банальностями. Его вдохновляло стремление Декарта сделать философию похожей на Евклида по форме и ясности. Вероятно, он последовал за Декартом в составлении правил, которыми он руководствовался в своей жизни и работе. Он слишком легко принял идею Декарта о том, что идея должна быть истинной, если она «ясна и отчетлива». Он принял и универсализировал картезианский взгляд на мир как на механизм причин и следствий, простирающийся от некоего первобытного вихря вплоть до шишковидной железы. Он признал свой долг перед анализом страстей Декарта. 183

Левиафан» Гоббса в латинском переводе, очевидно, вызвал большой отклик в мыслях Спинозы. Здесь концепция механизма была отработана без жалости и страха. Разум, который у Декарта был отличен от тела и наделен свободой и бессмертием, у Гоббса и Спинозы стал подчиненным универсальному закону и способным лишь на безличное бессмертие или вообще на его отсутствие. Спиноза нашел в «Левиафане» приемлемый анализ ощущений, восприятия, памяти и идей, а также несентиментальный анализ человеческой природы. От общей отправной точки «состояния природы» и «общественного договора» оба мыслителя пришли к противоположным выводам: Гоббс из своих роялистских кругов — к монархии, Спиноза из своего голландского патриотизма — к демократии. Возможно, именно через Гоббса мягкий еврей был приведен к Макиавелли; он называет его «этим самым острым флорентийцем» и еще раз «этим самым гениальным… предвидящий человек». 184 Но он избежал путаницы между правом и силой, признав, что это простительно только для индивидов в «естественном состоянии» и для государств до создания эффективного международного права.

Все эти влияния были закалены и вылеплены Спинозой в структуру мысли, внушающую благоговение своей очевидной логикой, гармонией и единством. В храме были трещины, на которые указывали друзья и враги: Ольденбург умело критиковал начальные аксиомы и предложения «Этики», 185 а Убервег подверг их по-немецки скрупулезному анализу. 186 Логика была блестящей, но опасно дедуктивной; хотя она и основывалась на личном опыте, это был артистизм мышления, опирающийся скорее на внутреннюю последовательность, чем на объективные факты. Доверие Спинозы к своим рассуждениям (хотя какой еще ориентир он мог иметь?) было его единственной нескромностью. Он выражал уверенность в том, что человек может понять Бога, или сущностную реальность и универсальный закон; он неоднократно заявлял о своей убежденности в том, что доказал свои доктрины вне всяких сомнений и неясностей; и иногда он говорил с уверенностью, неподобающей брызгам пены, анализирующим море. Что, если вся логика — это интеллектуальное удобство, эвристический инструмент ищущего ума, а не структура мира? Так неизбежная логика детерминизма сводит сознание (по признанию Хаксли) к эпифеномену — явно лишнему придатку психофизических процессов, которые по механике причин и следствий протекали бы и без него; и все же ничто не кажется более реальным, ничто более впечатляющим, чем сознание. После того как логика сказала свое слово, тайна, tam grande secretum, остается.

Возможно, эти трудности и стали причиной непопулярности философии Спинозы в первом веке после его смерти; но более яростное негодование было направлено против его критики Библии, пророчеств и чудес, а также против его концепции Бога как любящего, но безличного и глухого. Иудеи считали своего сына предателем своего народа; христиане проклинали его как сатану среди философов, антихриста, стремящегося лишить мир всякого смысла, милосердия и надежды. Даже еретики осуждали его. Бейля оттолкнуло мнение Спинозы о том, что все вещи и все люди являются модусами единой и единственной субстанции, причины, или Бога; тогда, говорил Бейль, Бог — реальный агент всех действий, реальная причина всего зла, всех преступлений и войн; и когда турок убивает венгра, это Бог убивает самого себя; это, протестовал Бейль (забывая о субъективности зла), «самая абсурдная и чудовищная гипотеза». 187 В течение десятилетия (1676–86) Лейбниц находился под сильным влиянием Спинозы. Учение о монадах как центрах психической силы, возможно, чем-то обязано omnia quodammodo animata. В свое время Лейбниц заявил, что только одна черта философии Спинозы оскорбляет его — отрицание конечных причин, или провиденциального замысла, в космическом процессе. 188 Когда возмущение против «атеизма» Спинозы стало всеобщим, Лейбниц присоединился к нему как часть своего собственного conatus sese preservandi.

Спиноза сыграл скромную, почти скрытую роль в возникновении французского Просвещения. Лидеры этого горения использовали библейскую критику Спинозы как оружие в войне против церкви, они восхищались его детерминизмом, его натуралистической этикой, его неприятием замысла в природе. Но они были озадачены религиозной терминологией и очевидным мистицизмом «Этики». Мы можем представить себе реакцию Вольтера или Дидро, Гельвеция или д'Ольбаха на такие высказывания, как «Умственная интеллектуальная любовь к Богу есть та самая любовь к Богу, которой Бог любит самого себя». 189

Немецкий дух был более восприимчив к этой стороне мысли Спинозы. Согласно беседе (1780), о которой сообщает Фридрих Якоби, Лессинг не только признался, что был спинозистом на протяжении всей своей зрелой жизни, но и утверждал, что «нет другой философии, кроме философии Спинозы». 190 Именно пантеистическое отождествление природы и Бога взволновало Германию романтического движения после того, как Aufklärung при Фридрихе Великом отжила свой век. Якоби, поборник новой Gefühlsphilosophie, был одним из первых защитников Спинозы (1785); другой немецкий романтик, Новалис, назвал Спинозу «der Gottbetrunkene Mensch»; Гердер думал, что нашел в Этике примирение религии и философии; а Шлейермахер, либеральный теолог, писал о «святом и отлученном Спинозе». 191 Молодой Гете был «обращен» (по его словам) при первом прочтении Этики; отныне спинозизм пронизывает его (несексуальную) поэзию и прозу; отчасти благодаря спокойному воздуху Этики он вырос из дикого романтизма Гетца фон Берлихингена и «Лейдена юных Вертеров» в олимпийское спокойствие своей последующей жизни. Кант на некоторое время прервал этот поток влияния; но Гегель исповедовал, что «чтобы быть философом, надо сначала быть спинозистом»; и он переформулировал Бога Спинозы как «Абсолютный Разум». Вероятно, что-то от спинозовского conatus sese preservandi вошло в «волю к жизни» Шопенгауэра и «волю к власти» Ницше.

Англия в течение столетия знала Спинозу только понаслышке и осуждала его как далекого и ужасного людоеда. Стиллингфлит (1677) неопределенно называл его «поздним автором, [который], как я слышал, пользуется большой популярностью среди многих, кто вопит о чем-либо атеистическом». Шотландский профессор Джордж Синклер (1685) писал о «чудовищном сброде людей, которые, следуя гоббсианскому и спинозианскому принципу, пренебрегают религией и недооценивают Писание». Сэр Джон Эвелин (1690?) говорил о «Трактате теологии и политики» как об «этой позорной книге», «жалком препятствии для искателей святой истины». Беркли (1732), причисляя Спинозу к «слабым и нечестивым писателям», считал его «великим вождем наших современных неверных». 192 В 1739 году агностик Хьюм с опаской относился к «отвратительной гипотезе» «этого знаменитого атеиста», «всеми печально известного Спинозы». 193 Только после романтического движения на рубеже XVIII и XIX веков Спиноза по-настоящему проник в английские умы. Тогда он, как никакой другой философ, вдохновил на метафизику юных Вордсворта, Кольриджа, Шелли и Байрона. Шелли цитировал «Tractatus theologico-politicus» в оригинальных примечаниях к «Королеве Мэб» и начал его перевод, к которому Байрон обещал написать предисловие; фрагмент этой версии попал в руки английского критика, который, приняв его за произведение самого Шелли, назвал его «рассуждениями школьника… слишком грубыми для публикации целиком». Джордж Элиот перевела «Этику» с мужественной решимостью, а Джеймс Фрауд 194 и Мэтью Арнольд 195 признавали влияние Спинозы на их умственное развитие. Из всех интеллектуальных продуктов человека религия и философия, кажется, живут дольше всего. Перикл знаменит тем, что жил во времена Сократа.

Среди философов мы особенно любим Спинозу, потому что он был также святым, потому что он жил, а также писал философию. Добродетели, восхваляемые великими религиями, почитались и воплощались в изгое, который не мог найти приют ни в одной из религий, поскольку ни одна из них не позволяла ему представить Бога в терминах, которые могла бы принять наука. Оглядываясь на эту самоотверженную жизнь и сосредоточенную мысль, мы чувствуем в них элемент благородства, который побуждает нас хорошо думать о человечестве. Давайте признаем половину той ужасной картины, которую нарисовал Свифт о человечестве; давайте согласимся, что в каждом поколении человеческой истории и почти везде мы находим суеверие, лицемерие, коррупцию, жестокость, преступления и войны: в противовес им мы ставим длинный список поэтов, композиторов, художников, ученых, философов и святых. Тот самый вид, на котором бедняга Свифт мстил за разочарования своей плоти, написал пьесы Шекспира, музыку Баха и Генделя, оды Китса, «Республику» Платона, «Принципы» Ньютона и «Этику» Спинозы; он построил Парфенон и расписал потолок Сикстинской капеллы; он зачал и лелеял, даже если распял, Христа. Человек сделал все это; пусть он никогда не отчаивается.

ГЛАВА XXIII. Лейбниц 1646–1716

I. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА

ЧАСЫ характера и мысли отделяют Спинозу от Лейбница. Одинокий еврей, изгнанный иудаизмом, не принявший христианства, живущий в бедности в чердачной комнате, закончивший всего две книги, медленно развивающий смелую оригинальную философию, которая отторгает все религии, и умирающий от чахотки в сорок четыре года; немецкий человек мира, занятый государственными деятелями и судами, объехавший почти всю Западную Европу, проникший в Россию и Китай, принявший протестантизм и католицизм, приветствовавший и использовавший дюжину систем мысли, написавший полсотни трактатов, с отчаянным оптимизмом принявший Бога и мир, проживший триста десять лет и похожий на своего предшественника только одиночеством своих похорон: здесь в одном поколении находятся антиподы современной философии.

Но прежде чем мы перейдем к этой протеиновой мозаике человека, давайте признаем некоторые незначительные заслуги немецкой мысли. Самуэль фон Пуфендорф начал свой путь в 1632 году, в тот же год, что и Спиноза и Локк. После учебы в Лейпциге и Йене он отправился в Копенгаген в качестве воспитателя в семью шведского дипломата, был арестован вместе с ним, когда Швеция объявила войну Дании, и скрасил томительное заключение созданием системы международного права. Освободившись, он переехал в Лейден, где опубликовал результаты работы под названием «Универсальные элементы юриспруденции» (1661), которые так понравились Карлу Людовику Пфальцскому (тому самому, который позже пригласил Спинозу), что курфюрст вызвал его в Гейдельберг и учредил для него кафедру естественного и международного права — первую такую кафедру в истории. Там Пуфендорф написал исследование о германском королевстве «De Statu Imperii Germanici, Liber Unus» (1667), которое потрясло Леопольда I нападками на Священную Римскую империю и ее императоров. Пуфендорф переехал в Швецию, в Лундский университет (1670), где опубликовал свой шеф-повар, «De lure Naturae et Gentium» (1672). Пытаясь стать посредником между Гоббсом и Гроцием, Пуфендорф отождествлял «закон природы» не с «войной каждого против всех», а с велениями «здравого смысла». Он распространял «естественные права» (права, принадлежащие всем разумным существам) на евреев и турок и утверждал, что международное право должно действовать не только среди христианских государств, но и в равной степени в их отношениях с «неверными». Он почти на столетие опередил Жана Жака Руссо, заявив, что воля государства является и должна быть суммой воль составляющих его индивидов; но он считал рабство желательным как способ уменьшить число нищих, бродяг и воров. 1

Некоторые шведские пасторы считали, что эти теории слишком мало учитывают Бога и Библию в политической философии; они призывали вернуть Пуфендорфа в Германию, но Карл XI вызвал его в Стокгольм и сделал королевским историографом. Профессор отплатил ему тем, что написал биографию короля и историю Швеции. В 1687 году, возможно, собираясь в путешествие, Пуфендорф посвятил великому курфюрсту Бранденбурга трактат об отношении христианской религии к гражданской жизни (De Habitu christianae Religionis ad Vitam civilem), отстаивая веротерпимость. Вскоре он принял вызов в Берлин, стал историографом Фридриха Вильгельма, был произведен в бароны и умер (1694). Его труды в течение полувека оставались главными работами по политической и правовой философии в протестантской Европе, а их реалистичный анализ общественных отношений помог событиям развенчать теорию божественного права королей.

Упадок теологической интерпретации человеческих дел усугубился карьерой Бальтасара Беккера и Кристиана Томазиуса. Беккер был голландским пастором, служившим пастве во Фрисландии. Испортив свою веру Декартом, он предложил применить разум к Писанию. Он интерпретировал библейских дьяволов как народные заблуждения или метафоры; проследил дохристианскую историю идеи сатаны, счел ее интерполяцией в христианство, пришел к выводу, что дьявол — это миф, и взорвал его в голландском манифесте De betooverte Wereld («Оскверненный мир», 1691). Церковь сурово порицала Беккера, считая, что страх перед дьяволом — это начало мудрости. Дьявол понес некоторые потери в престиже, но не в почитателях.

Томазиус продолжил борьбу. Продолжая принимать Писание как руководство к религии и спасению, он стремился следовать правилу разума, верить только в соответствии с доказательствами и поощрять религиозную терпимость. Будучи профессором естественного права в Лейпциге (1684–90 гг.), он поразил преподавателей и духовенство оригинальностью своих взглядов, методов и языка. Он противопоставлял суевериям своего времени задорный немецкий смех; он был согласен с Беккером в изгнании дьявола из религии; он осуждал веру в колдовство как постыдное невежество, а преследование «ведьм» как преступную жестокость; благодаря его влиянию в Германии были прекращены судебные процессы по обвинению в колдовстве. Что еще хуже, он читал своим студентам лекции на немецком языке вместо латыни, лишив педагогику половины достоинства. В 1688 году он начал публиковать периодический обзор книг и идей; мы должны были бы назвать его первым серьезным журналом на немецком языке, но он отнесся своей эрудиции с легким сердцем, покрыл ученость юмором и назвал себя Scherzhafte und ernsthafte, vernünftige und einfältige Gedanken über allerhand lustige und nützliche Bücher und Fragen (Шуточные и серьезные, рациональные и глупые мысли о всех видах приятных и полезных книг и вопросов). Его защита пиетистов против ортодоксального духовенства, а также межнациональных браков между лютеранами и кальвинистами настолько встревожила власти, что они запретили ему писать и читать лекции, а в конце концов приказали арестовать его (1690). Он бежал в Берлин; курфюрст Фридрих III дал ему профессорскую кафедру в Галле; он принял участие в организации университета и вскоре превратил его в самый оживленный интеллектуальный центр Германии. В 1709 году Лейпциг пригласил его вернуться; он отказался и оставался в Галле тридцать четыре года, до конца своей жизни. Он открыл Ауфклярунг, породивший Лессинга и Фридриха Великого.

Некоторые энтузиасты довели свое восстание до крайностей атеизма. Матиас Кнутцен из Гольштейна отбросил всякую сверхъестественную веру; «insuper Deum negamus» — прежде всего мы отрицаем Бога. 2 Он предложил заменить христианство, его церкви и священников позитивистской «религией человечества» в полном предвидении Огюста Комта, а мораль основывать исключительно на натуралистическом воспитании совести (1674). Он заявлял о семистах последователях; вероятно, это было преувеличением, но мы видим, что между 1662 и 1713 годами в Германии было опубликовано по меньшей мере двадцать две работы, направленные на распространение или опровержение атеизма. 3

Лейбниц сожалел о «кажущемся триумфе вольнодумцев». «В наше время, — писал он около 1700 года, — многие люди не испытывают особого уважения к Откровению… или к чудесам». 4 А в 1715 году он добавил: «Естественная религия становится все слабее. Многие считают, что души телесны; другие — что сам Бог телесен. Мистер Локк и его последователи сомневаются, не являются ли души материальными и естественно тленными». 5 Лейбниц не был слишком тверд в своей вере; но, будучи человеком мира и его судов, он задавался вопросом, чем закончится поднимающийся рационализм и что он сделает с церквями, моралью и престолами. Можно ли ответить рационалистам в их же терминах и спасти веру отцов ради здоровья детей?

II. WANDERJAHRE

Готфриду Вильгельму Лейбницу было два года, когда закончилась Тридцатилетняя война; он рос в один из самых бесплодных и несчастливых периодов немецкой истории. Но у него были все возможности для получения образования, ведь его отец был профессором моральной философии в Лейпцигском университете. Готфрид был вундеркиндом, жаждущим знаний и влюбленным в книги. Отцовская библиотека была открыта для него с приглашением «Tolle, lege» (бери и читай). В восемь лет он начал изучать латынь, в двенадцать — греческий; он поглотил историю; он стал «эрудитом», сведущим во многих областях. В пятнадцать лет он поступил в университет, где одним из его учителей был стимулирующий Томазий. В двадцать лет он подал заявление на получение степени доктора права; Лейпциг отказал ему из-за его молодости, но вскоре он получил ее в Нюрнбергском университете в Альтдорфе. Его докторская диссертация произвела такое впечатление, что ему сразу же предложили стать профессором. Он отказался, сказав, что у него «другие планы». Очень немногие из крупных философов занимали университетские кафедры.

Экономически обеспеченный, интеллектуально свободный, он погрузился во все движения и философии, будоражившие возрождающуюся Германию. Он изучал схоластические системы в Лейпциге; он сохранил их терминологию и многие из их идей, например, онтологическое доказательство существования Бога. Он полностью впитал картезианскую традицию, но приправил ее возражениями Гассенди и атомизмом. Он перешел к Гоббсу, превознося его как subtilissimus, и заигрывал с материализмом. 6 Живя некоторое время (1666–67) в Нюрнберге, он попробовал мистицизм Росикрусианцев (Fraternitas Rosae Crucis), Братства Розового Креста, которое алхимики, врачи и священнослужители основали около 1654 года; он стал его секретарем и углубился в алхимию, в точности как его будущий соперник Ньютон делал это в Кембридже. Он не оставил ни одной идеи нетронутой или незаимствованной. К двадцати двум годам он написал несколько трактатов, небольших по объему, но полных уверенности.

Одна из них, Novus Methodus docendi discendique luris («Новый метод преподавания и изучения права»), привлекла внимание дипломата, находившегося в то время в Нюрнберге, Иоганна фон Бойнебурга, который посоветовал молодому автору посвятить ее архиепископу курфюрсту Майнца и договорился о ее личном представлении. План сработал, и в 1667 году Лейбниц поступил на службу к курфюрсту, сначала в качестве помощника при пересмотре законов, а затем в качестве советника. Он пробыл в Майнце пять лет. Он познакомился с католическими священнослужителями, теологией и ритуалами и начал мечтать о воссоединении расколотых христианских вероучений. Однако курфюрста больше интересовал Людовик XIV, чем Лютер, поскольку ненасытный король распространял свои армии в Низких странах и Лотарингии, слишком близко к Германии, и явно стремился поглотить Рейн. Как его можно было остановить?

У Лейбница был план на этот счет — более того, два плана, достаточно блестящих для двадцатичетырехлетнего юноши. Первый заключался в объединении западногерманских государств в Рейнский союз для взаимной обороны (1670). Второй заключался в том, чтобы отвлечь Людовика от Германии, убедив его захватить Египет у турок. Отношения между Францией и Турцией в то время были напряженными; если Людовик (опередив Наполеона на 128 лет) отправит экспедицию для завоевания Египта, он захватит контроль над торговлей — включая голландскую — которая шла из Европы через Египет на Восток, он сохранит землю Франции свободной от войны, он покончит с османской угрозой христианству, он станет почетным спасителем, а не страшным бичом Европы. Так писал Бойнебург Людовику, прилагая набросок плана из-под пера Лейнбница.* Симон Арно де Помпонне, министр иностранных дел Франции, пригласил Лейбница (февраль 1672 года) приехать и предложить план королю. В марте двадцатишестилетний государственный деятель отправился в Париж.

Генералы обманули и его, и себя. К тому времени, когда Лейбниц добрался до Парижа, Людовик помирился с Турцией и решил напасть на Голландию; 6 апреля он объявил войну. Помпонн сообщил Лейбницу, что крестовые походы вышли из моды, и отказался пустить его к королю. Все еще надеясь, философ составил для французского правительства меморандум, краткое изложение которого — Consilium Aegyptiacum — он отправил в Бойнебург. Если бы это предложение было успешно реализовано, то Франция, а не Англия, могла бы захватить Индию и владычество на морях. Решение Людовика, по словам адмирала Мэхэна, «которое убило Кольбера и разрушило процветание Франции, ощущалось в своих последствиях из поколения в поколение». 8

Бойнебург умер, так и не дождавшись консилиума, и Лейбниц оплакивал потерю бескорыстного друга. Отчасти по этой причине он не вернулся в Майнц; кроме того, он попал в интеллектуальные течения Парижа и нашел их более стимулирующими, чем те, что окружали даже либерального и просвещенного курфюрста. Теперь он познакомился с Антуаном Арнаульдом из Порт-Рояля, Малебраншем, Христианом Гюйгенсом и Боссюэ. Гюйгенс привлек его к высшей математике, и Лейбниц начал те вычисления бесконечно малых, которые должны были привести его к исчислению.

В январе 1673 года, выполняя поручение курфюрста Майнца Карлу II, он переправился через Ла-Манш в Англию. В Лондоне он познакомился с Ольденбургом и Бойлем и почувствовал изюминку пробуждающейся науки. Вернувшись в Париж в марте, он все больше и больше времени уделял математике. Он создал вычислительную машину, которая улучшила машину Паскаля, выполняя умножение и деление, а также сложение и вычитание. В апреле он был избран, в отсутствие, членом Королевского общества. К 1675 году он открыл дифференциальное исчисление, к 1676 году — исчисление бесконечно малых, а также сформулировал свою удачную нотацию. Никто больше не обвиняет Лейбница в плагиате своих вычислений у Ньютона. 9 Ньютон, по-видимому, сделал свое открытие в 1666 году, но опубликовал его только в 1692 году; Лейбниц опубликовал свое дифференциальное исчисление в 1684 году, а интегральное — в 1686 году. 10 Не остается сомнений в том, что Ньютон был первым, что Лейбниц пришел к своему открытию независимо, что он опередил Ньютона в публикации открытия и что система обозначений Лейбница оказалась лучше ньютоновской. 11

Архиепископ Майнца умер в марте 1673 года, оставив Лейбница без официальной работы. Вскоре он подписал соглашение о том, что будет служить герцогу Иоанну Фредерику Брауншвейг-Люнебургскому в качестве хранителя герцогской библиотеки в Ганновере. Все еще очарованный Парижем, Лейбниц оставался там до 1676 года, а затем неспешно отправился в Ганновер через Лондон, Амстердам и Гаагу. В Амстердаме он беседовал с учениками Спинозы, а в Гааге — с самим философом. Спиноза не решался довериться ему, поскольку Лейбниц предлагал примирить католицизм и протестантизм, которые в таком случае могли объединиться и подавить свободомыслие. 12 Лейбниц преодолел эти подозрения, и Спиноза разрешил ему прочитать — и даже скопировать — отрывки из рукописи «Этики». 13 Два человека провели несколько долгих бесед. После смерти Спинозы Лейбницу было очень трудно скрыть, насколько сильное влияние оказал на него святой еврей.

Он добрался до Ганновера в конце 1676 года и оставался на службе у сменявших друг друга принцев Брауншвейга на протяжении оставшихся сорока лет своей жизни. Он надеялся, что его примут в качестве государственного советника, но герцоги поручили ему заботиться о библиотеках и писать историю своего дома. С этими обязанностями он справлялся с переменным успехом. Его объемная история (Annales Brunsvicenses) была утяжелена и освещена оригинальными документами, которые он усердно добывал; его генеалогические исследования в Италии установили общее происхождение династий Эсте и Брауншвейгов; и хотя тема его книги была неудобной для столь амбициозного гения, он дожил до того времени, когда семья Брауншвейгов унаследовала Англию. Он изо всех сил старался быть немецким патриотом; он умолял немцев использовать их язык в законодательстве; но свои трактаты он писал на латыни или французском и был блестящим образцом «хорошего европейца» и космополитического ума. Он предупреждал немецких князей о том, что их раскольническая ревность и намеренное ослабление императорской власти обрекают Германию на то, чтобы стать жертвой более централизованных государств и полем битвы в повторяющихся войнах между Францией, Англией и Испанией. 14

Его тайной надеждой было служить императору и империи, а не князьям отдельных государств. У него было сто планов политических, экономических, религиозных и образовательных реформ, и он был согласен с Вольтером в том, что легче реформировать государство, обратив в свою веру его правителя, чем медленно просвещать массы, которые слишком загружены работой и постелью, чтобы иметь много времени для размышлений. 15 В 1680 году, когда умер императорский библиотекарь, Лейбниц предложил себя на эту должность, но добавил, что не захочет ее получать, если она не будет включать в себя членство в Тайном совете императора. Его прошение было отклонено. Вернувшись в Ганновер, он нашел некоторое утешение в дружбе курфюрстины Софии, а позже и ее дочери Софии Шарлотты, которая обеспечила ему доступ к прусскому двору, помогла основать Берлинскую академию (1700) и вдохновила на написание «Теодицеи». В остальное время он облагораживал свое скромное положение, переписываясь с ведущими мыслителями Европы, внося значительный вклад в философию и выдвигая смелый план религиозного воссоединения христианства.

III. ЛЕЙБНИЦ И ХРИСТИАНСТВО

Был ли он сам христианином? Внешне — да, конечно; человек, с таким рвением перешедший от философии к государственному строительству, должен был облачиться в теологию своего времени и места. «Я старался во всем, — говорится в его предисловии к «Теодицее», — учитывать необходимость назидания». 16 Труды, которые он публиковал в течение своей жизни, были образцовыми в своей вере; они защищали Троицу, чудеса, божественную благодать, свободу воли, бессмертие; они нападали на вольнодумцев эпохи как на подрывающих моральные основы общественного порядка. Однако «в церковь он ходил мало… и многие годы не причащался»; 17 Простой народ Ганновера прозвал его Lövenix (т. е. glaubt nichts — ничего не верящий). 18 Некоторые студенты приписывают ему две противоположные философии: одна — для публичного потребления и утешения принцесс; другая — «ясное утверждение всех принципов спинозизма». 19 «Лейбниц впадал в спинозизм всякий раз, когда позволял себе быть логичным; в своих опубликованных работах он, соответственно, заботился о том, чтобы быть нелогичным». 20

Его усилия по примирению католицизма и протестантизма вызвали обвинения в индифферентизме. 21 Его страсть к единству и компромиссу доминировала в его богословии; избегая проповедников, он старался сблизить их. Поскольку он глубоко видел, то сводил к минимуму поверхностные различия; если христианство было формой правления, то его вероисповедные разновидности казались ему не инструментами благочестия и доброй воли, а препятствиями к порядку и миру.

В 1677 году император Леопольд I отправил Христофора Рохаса де Спинолу, титулярного епископа Тины в Хорватии, ко двору Ганновера, чтобы предложить герцогу Иоанну Фредерику, который сам был обращен в католичество, присоединиться к кампании по воссоединению протестантов с Римом. Вероятно, этот план имел политическую подоплеку: курфюрст в то время хотел заручиться поддержкой императора, а Леопольд надеялся на укрепление единства и духа Германии в борьбе с турками. Некоторое время Спинола курсировал между Веной и Ганновером, и дело продвигалось. Когда Боссюэ (1682) сформулировал Галликанскую декларацию, в которой французское духовенство бросило вызов папе, Лейбниц, возможно, надеялся, что Франция объединится с Германией в католицизм, достаточно независимый от папства, чтобы смягчить враждебность протестантов к древнему вероучению. В 1683 году, когда турки шли на осаду Вены, Спинола собрал в Ганновере конференцию протестантских и католических богословов и представил им «правила для церковного союза всех христиан».

Возможно, именно для этой встречи 22 Лейбниц анонимно написал самый странный из многочисленных документов, которые были найдены среди его бумаг после смерти. Он назывался «Система теологии» и претендовал на то, чтобы быть таким изложением католической доктрины, которое мог бы принять любой протестант доброй воли. В 1819 году один католический редактор опубликовал ее как доказательство тайного обращения Лейбница; скорее всего, это была дипломатическая попытка сократить теологический разрыв между двумя общинами, но редактор имел все основания считать эту работу в подавляющем большинстве католической. Она начиналась с краткой беспристрастности:

Призвав Божественную помощь долгой и искренней молитвой, отбросив, насколько это возможно для человека, всякий партийный дух, глядя на религиозные споры так, словно я прибыл с другой планеты, смиренный ученик, не знакомый ни с одной из различных общин, не связанный никакими обязательствами, я, после должного рассмотрения, пришел к выводам, изложенным ниже. Я счел себя обязанным принять их, поскольку Священное Писание, многовековая религиозная традиция, веления разума и достоверное свидетельство фактов, как мне кажется, единодушно утверждают их в сознании любого непредвзятого человека. 23

Затем последовало исповедание веры в Бога, творение, первородный грех, чистилище, транссубстанцию, монашеские обеты, обращение к святым, использование ладана, религиозных образов, церковных облачений и подчинение государства Церкви. 24 Такая щедрость по отношению к католицизму могла бы поставить документ под сомнение, но его подлинность как работы Лейбница сегодня общепризнанна. 25 Возможно, он надеялся, поддержав таким образом католическую точку зрения, подготовить для себя удобное место при дворе католического императора в Вене. И, как любой хороший скептик, Лейбниц восхищался видом, звуком и запахом католического ритуала.

Так, звуки музыки, сладостное согласие голосов, поэзия гимнов, красота литургии, сияние огней, благоухающие ароматы, богатые облачения, священные сосуды, украшенные драгоценными камнями, дорогие приношения, статуи и картины, пробуждающие святые мысли, славные творения художественного гения… величественная пышность общественных процессий, богатые драпировки, украшающие улицы, музыка колоколов, словом, все дары и знаки почета, которые благочестивые инстинкты людей побуждают их щедро осыпать, не вызывают, я полагаю, у Бога того презрения, в которое нас заставляет верить суровая простота некоторых наших современников. Это, во всяком случае, подтверждают и разум, и опыт. 26

Все эти аргументы не помогли протестантам. Людовик XIV нарушил декор, отменив Нантский эдикт и начав жестокую войну с французскими протестантами. Лейбниц отложил свою агапу до более благодатных времен.

В 1687 году, чтобы ознакомиться с разрозненными архивами для своих «Анналов дома Брауншвейгов», он отправился в трехлетнее путешествие по Германии, Австрии и Италии. В Риме, предполагая, что он примет обращение, власти предложили ему стать куратором Ватиканской библиотеки; он отказался. Он предпринял смелую попытку добиться отмены церковных декретов против Коперника и Галилея. 27 После возвращения в Ганновер он начал (1691) трехлетнюю переписку с Боссюэ в надежде возродить движение за воссоединение христианства. Не могла ли Римская церковь созвать действительно экуменический собор, включающий как протестантских, так и католических лидеров, чтобы пересмотреть и отменить суровое клеймо Трентского собора, наложившее на протестантов клеймо еретиков? Епископ, который только что обрушился на этих «еретиков» со своими «Изменениями протестантских церквей» (1688), ответил бескомпромиссно: если протестанты желают вернуться в лоно святости, пусть примут обращение и прекратят дебаты. Лейбниц умолял его передумать. Боссюэ не терял надежды: «Я вхожу в эту схему. Вскоре вы услышите, что я думаю». 28 В 1691 году Лейбниц писал госпоже Бринон со свойственным ему оптимизмом:

Император настроен благосклонно; папа Иннокентий XI и ряд кардиналов, генералов монашеских орденов… и многие серьезные богословы, тщательно рассмотрев этот вопрос, высказались в самых обнадеживающих выражениях. Не будет преувеличением сказать, что если король Франции и прелаты…..которые прислушиваются к его мнению в этом вопросе, предпримут согласованные действия, дело будет не просто осуществимо, оно будет уже сделано». 29

Когда пришел ответ Боссюэ, он был сокрушительным: решения Тридентского собора бесповоротны; они справедливо признали протестантов еретиками; Церковь непогрешима; никакая конференция между лидерами католиков и протестантов не сможет достичь конструктивного результата, если протестанты заранее не согласятся принять решения Церкви по спорным вопросам. 30 Лейбниц ответил, что Церковь часто меняла свои взгляды и учения, противоречила сама себе, осуждала и отлучала людей без достаточных оснований. Он заявил, что «снимает с себя всякую ответственность за то, какие еще беды может принести христианской церкви существующий раскол». 31 Он обратился к более обнадеживающей задаче примирения лютеранской и кальвинистской ветвей протестантизма, но и здесь он столкнулся с непримиримостью, такой же твердой и гордой, как у Боссюэ. В конце концов он в частном порядке обрушил чуму на все соперничающие теологии и провозгласил, что существуют только два вида книг, имеющих какую-либо ценность: те, в которых сообщается о научных демонстрациях или экспериментах, и те, которые содержат историю, политику или географию. 32 Внешне, но небрежно, он оставался лютеранином до конца своей жизни.

IV. ЛОККА ПЕРЕСМАТРИВАЕТСЯ

Половина произведений Лейбница представляла собой argumentum ad hominem, предпринятые более или менее случайно в качестве обсуждения идей какого-либо другого автора. Его самая большая книга, достигшая 590 страниц, началась в 1696 году с семистраничного обзора «Очерка о человеческом понимании» Локка (1690), известного Лейбницу лишь по аннотации в «Универсальной библиотеке» Ле Клерка. Когда «Эссе» появилось во французском переводе (1700 г.), Лейбниц снова сделал на него рецензию для немецкого журнала. Он быстро осознал важность анализа Локка и щедро похвалил его стиль. В 1703 году он решил прокомментировать книгу по главам; именно эти комментарии составляют «Новые очерки о человеческом понимании» Лейбница. Узнав о смерти Локка (1704), он оставил комментарий незаконченным. Он был опубликован только в 1765 году, слишком поздно, чтобы помешать всепроникающему влиянию Локка на Вольтера и других светил французского Просвещения, но вовремя, чтобы принять участие в создании эпохальной «Критики чистого разума» Канта. Это одно из самых важных произведений в истории психологии.

По форме это диалог между Филалетом (Любителем Истины), представляющим Локка, и Теофилом (Любителем Бога), представляющим Лейбница. Диалог выдержан в энергичной манере и, тем не менее, является хорошим чтением для любого человека с острым умом и бесконечным досугом. Предисловие показывает Лейбница в его самом учтивом настроении, скромно признаваясь, что хочет завоевать читателей, приложив свое рассуждение к «Очерку о понимании, написанному выдающимся англичанином, одному из самых прекрасных и уважаемых произведений этого периода». Вопрос, подлежащий обсуждению, сформулирован с похвальной ясностью: «Узнать, является ли душа сама по себе совершенно пустой, как скрижали, на которых еще ничего не написано (tabula rasa), по мнению Аристотеля и автора «Эссе», и все ли, что на ней прослеживается, происходит исключительно от чувств и опыта; или же душа изначально содержит принципы многих идей и доктрин, которые внешние объекты лишь вызывают по случаю, как я полагаю вместе с Платоном». 33* Разум, по мнению Лейбница, не является пассивным вместилищем опыта; это сложный орган, который по своему строению и функциям преобразует данные ощущений, подобно тому как пищеварительный тракт — это не пустой мешок, а система органов для переваривания пищи и ее преобразования в потребности и органы тела. В знаменитой эпиграмме Лейбниц подытожил и дополнил Локка: Nihil est in intellectu quod non fuerit in sensu, nisi ipse intellectus — «Нет ничего в разуме, чего не было бы в органах чувств, кроме самого разума». 36 Локк, как отмечал Лейбниц, признавал, что идеи могут возникать как в результате интроспективной «рефлексии», так и из внешних ощущений, но приписывал чувственное происхождение всем элементам, входящим в рефлексию. Лейбниц, напротив, утверждал, что разум сам по себе дает определенные принципы или категории мышления, такие как «бытие, субстанция, единство, тождество, причина, восприятие, разум и многие другие понятия, которые не могут дать органы чувств «37; 37 И что эти инструменты понимания, эти органы умственного пищеварения «врожденные», не в том смысле, что мы осознаем их при рождении или всегда осознаем их, когда пользуемся ими, но в том смысле, что они являются частью врожденной структуры или «естественных способностей» ума. Локк считал, что эти якобы врожденные принципы постепенно развиваются благодаря взаимодействию в мышлении идей, первоначально воспринятых от органов чувств. Но без этих принципов, утверждал Лейбниц, не было бы никаких идей, а только беспорядочная череда ощущений; точно так же, как без действия и пищеварительных соков желудка пища не могла бы нас накормить и не была бы пищей. В этой мере, смело добавлял он, все идеи являются врожденными — то есть результатом преобразующего действия разума на ощущения. Но он признавал, что врожденные принципы при рождении запутанны и неотчетливы и становятся ясными только благодаря опыту и применению.

К неотъемлемым принципам, по мнению Лейбница, относятся все «необходимые истины, подобные тем, которые можно найти в чистой математике». 38 ибо именно разум, а не ощущения, поставляет принцип необходимости; все чувственное индивидуально и условно и дает нам в лучшем случае повторяющуюся последовательность, но не необходимую последовательность или причину. 39 (Локк признавал это. 40) Лейбниц считал врожденными все наши инстинкты, предпочтение удовольствия боли и все законы разума. 41-хотя они становятся понятными только с опытом. Среди врожденных законов мышления особенно важны два: принцип противоречия, согласно которому противоречивые утверждения не могут быть истинными одновременно («если A — круг, то он не квадрат»); и принцип достаточного основания, согласно которому «ничто не происходит без причины, почему это должно быть так, а не иначе». 42 Человеческий разум, считал Лейбниц, отличается от животного тем, что выводит общие идеи из конкретного опыта с помощью врожденных принципов разума; животные же — чистые эмпирики, руководствующиеся исключительно примерами; «насколько мы можем судить о них, они никогда не достигают формирования необходимых предложений». 43

Принципа достаточного основания достаточно, чтобы «доказать существование Бога, а также все остальные части метафизики или естественной теологии». 44 В этом смысле наша идея Бога является врожденной, хотя в некоторых умах или племенах эта идея может быть неосознанной или запутанной; то же самое мы можем сказать и об идее бессмертия. 45 Нравственное чувство является врожденным, но не в его конкретном содержании или суждениях, которые могут меняться в зависимости от времени и места, а как сознание различия между добром и злом; это сознание универсально. 46

В психологии Лейбница разум активен не только тем, что своей структурой и функционированием участвует в создании каждой идеи, но и тем, что непрерывно продолжает свою деятельность. Используя слово «думать» в широком смысле Декарта как включающее все умственные операции, Лейбниц соглашался с картезианцами в том, что ум всегда думает, будь то бодрствующий, бессознательный или спящий. «Состояние без мысли в душе и абсолютный покой в теле кажутся мне одинаково противоречащими природе и не имеющими примера в мире». 47 Некоторые умственные операции являются подсознательными; «большая ошибка полагать, что в душе нет никаких восприятий, кроме тех, которые она осознает». 48 Именно с таких предложений Лейбница современная психология начала свои усилия по изучению того, что некоторые студенты называли бессознательным разумом, а esprits forts считали просто мозговыми или другими телесными процессами, которые не вызывают сознания.

Лейбниц много говорит об отношении между телом и душой, но на этом он оставляет психологию, взлетает в метафизику и просит нас рассматривать весь мир как психофизические монады, подобные нам самим.

V. МОНАДЫ

В 1714 году, находясь в Вене, он встретился с Евгением Савойским, который вместе с Мальборо спас Европу от подчинения Людовику XIV. Принц попросил философа кратко изложить его философию в форме, понятной полководцу. В ответ Лейбниц написал компактный трактат из девяноста параграфов, который после смерти оставил среди своих бумаг. Немецкий перевод был опубликован в 1720 году, но оригинальный французский текст был напечатан только в 1839 году, и тогда редактор окрестил его La Monadologie. Лейбниц мог позаимствовать термин «монада» у Джордано Бруно, 49 или у Франса (сына химика Дж. Б.) ван Гельмонта, 50 который использовал это слово для описания мельчайших «семян», которые были непосредственно созданы Богом и развились во все формы материи и жизни. Английский врач Фрэнсис Глиссон приписывал всем веществам не только силу, но и инстинкты и идеи (1672). Подобная теория прорастала в блуждающем и восприимчивом уме Лейбница с 1686 года. Возможно, на него повлияли недавние работы микроскопистов, которые показали, что в мельчайших клетках пульсирует жизнь. Лейбниц пришел к выводу, что «существует мир сотворенных существ — живых существ, животных…, души. в самой незначительной части материи». 51 Каждую часть материи можно представить себе как пруд, полный рыб, а каждую каплю крови в одной из этих микроскопических рыб — как другой пруд, полный рыб, и так далее до бесконечности. Он был тронут — как и Паскаль был потрясен — неограниченной делимостью каждой протяженной вещи.

Эта бесконечная делимость, предположил Лейбниц, является загадкой, возникающей из-за нашего представления о реальности как о материи, следовательно, протяженной, следовательно, делимой ad nauseam. Если же считать конечной реальностью энергию и представить мир состоящим из центров силы, то загадка делимости исчезает, поскольку сила, как и мысль, не предполагает протяженности. Поэтому он отверг атомы Демокрита как конечные компоненты Вселенной и заменил их монадами, непротяженными единицами силы; он определил субстанцию не как материю, а как энергию. (До этого момента концепция Лейбница вполне соответствовала физике двадцатого века). «Материя» повсюду инстинктивно связана с движением, активностью и жизнью. Каждая монада чувствует или воспринимает; она обладает зачаточным или зарождающимся разумом, в том смысле, что она восприимчива к внешним изменениям и реагирует на них.

Мы лучше поймем монады, если будем думать о них «в подражание тому представлению, которое мы имеем о душах». 52 Поскольку каждая душа — это «простая, отдельная личность». 53 одинокое «я», solus contra mundum, борющееся своей внутренней волей со всем, что находится вне его, так и каждая монада по существу одинока, отдельный, независимый центр силы, противостоящий всем другим центрам силы; реальность — это вселенная индивидуальных сил, объединенных и гармонизированных только через законы целого, или Бога. Как каждая душа отличается от всех других, так и каждая монада уникальна; во всем космосе нет двух совершенно одинаковых существ, ибо их различия составляют их индивидуальность; две вещи, обладающие всеми одинаковыми качествами, были бы неразличимы, тождественны, едины («закон неразличимости»). 54 Как каждая душа ощущает или воспринимает окружающую ее реальность и, все менее отчетливо, реальность, все более удаленную от нее, но в той или иной степени ощущает всю реальность, так и каждая монада ощущает, пусть смутно и бессознательно, всю вселенную; таким образом, она является зеркалом, более или менее неясно отражающим и представляющим мир. И как ни один индивидуальный разум не может реально заглянуть в другой разум, так и ни одна монада не может заглянуть в другую; у нее нет окна или другого отверстия для такого прямого общения; и поэтому она не может непосредственно произвести никаких изменений в любой другой монаде.

Монады меняются, потому что изменения необходимы для их жизни; но изменения происходят благодаря их собственному внутреннему стремлению. 55 Ибо как каждое «я» есть желание и воля, так и каждая монада содержит в себе внутреннюю цель и волю, усилие к развитию; это и есть «энтелехия», о которой Аристотель говорил как о ядре всякой жизни; в этом смысле [как говорил Шопенгауэр] сила и воля — две формы или степени одной и той же фундаментальной реальности. 56 В природе существует имманентная телеология: во всем есть стремление, «аппетит», направляющая, формирующая цель, даже если эта цель, эта воля действует в пределах и посредством механического закона. Как в нас самих телесное движение есть видимое и механическое выражение внутренней воли или желания, так и в монадах механический процесс, который мы видим со стороны, есть лишь внешняя форма и оболочка внутренней силы: «То, что проявляется механически, или, если уж на то пошло, в материи, динамически и монадически сосредоточено в самой энтелехии [или внутреннем стремлении]». 57 В нашем путаном восприятии мы отождествляем внешние вещи с «материей», потому что видим только их внешний механизм; мы не видим, как в интроспекции, внутренней и формирующей жизненной силы. В этой философии пассивные и беспомощные атомы материалистов уступают место монадам, или единицам, которые являются живыми центрами индивидуальности и силы; мир перестает быть мертвой машиной, а становится сценой разнообразной и пульсирующей жизни.

В этом многообразии наиболее важной характеристикой является степень осознанности «разума» монады. Все монады обладают разумом, в смысле чувствительности и реакции; но не всякий разум является сознательным. Даже мы, удивительные человеческие существа, проходим через многие ментальные процессы без сознания, как во сне; или когда, уделяя пристальное внимание определенным аспектам ситуации, мы не осознаем, что воспринимаем множество других элементов сцены — элементов, которые, тем не менее, могут отложиться в памяти, войти в наши сны или всплыть из потаенных уголков разума в последующее сознание; или когда, осознавая шум и шипение прибоя, мы не понимаем, что каждая волна и каждая частица каждой волны бьет в наши уши, производя тысячи отдельных впечатлений, которые становятся нашим слухом о море. Так и простейшие монады чувствуют и воспринимают все вокруг себя, но так запутанно, что не имеют сознания. У растений ощущения становятся более четкими и специализированными и приводят к более конкретным реакциям. В монаде, которая является душой животного, эхо восприятий превращается в воспоминания, взаимодействие которых порождает сознание. Человек — это колония монад [клеток?], каждая со своим голодом, потребностями и целями; но эти частицы становятся единым сообществом живых организмов под руководством доминирующей монады, которая является энтелехией и душой человека. 58 «Когда эта душа поднимается до уровня разума, она… считается разумом». 59 и поднимается в ранге в меру постижения необходимых отношений и вечных истин; когда она постигает порядок и разум вселенной, она становится зеркалом Бога. Бог, предельная монада, есть чистый и полностью сознательный Разум, свободный от механизмов и тела. 60

Самый сложный аспект этой философии — теория Лейбница о «предустановленной гармонии». Какова связь между внутренней жизнью монады и ее внешним проявлением, или материальной оболочкой? И как нам объяснить очевидное взаимодействие физического тела и духовного разума в человеке? Декарт беспомощно передал эту проблему шишковидной железе; Спиноза ответил на нее, отрицая всякое разделение или взаимодействие материи и разума, поскольку они, по его мнению, были лишь внешним и внутренним аспектами одного процесса и реальности. Лейбниц восстановил проблему, рассматривая эти два аспекта как отдельные и различные; он отрицал их взаимодействие, но приписывал одновременность физических и психических процессов непрерывному сговору, чудесным образом предначертанному Богом:

Душа следует своим собственным законам, а тело — своим собственным, и они согласуются в силу гармонии, установленной между всеми субстанциями, поскольку все они представляют собой одну и ту же вселенную. 61. Тела действуют так, как если бы, per impossibile, не существовало душ, а души действуют так, как если бы не существовало тел, и оба действуют так, как если бы одно влияло на другое. 62. Меня… спрашивают, как случилось, что Бог не довольствуется тем, чтобы произвести все мысли и изменения души без этих бесполезных тел, которые душа (как говорят) не может ни двигать, ни знать. Ответ прост. Дело в том, что по воле Бога субстанций должно быть больше, а не меньше, и Он счел за благо, чтобы эти модификации соответствовали чему-то внешнему. 63

Подозревая, что эта дебильная эксплуатация божества как заменителя мысли не вызовет всеобщего одобрения, Лейбниц приукрасил ее эпизодичностью и часами Геулинкса: тело и разум, действующие независимо друг от друга и в то же время в загадочной гармонии, подобны двум часам, так искусно сконструированным, заведенным и настроенным, что они отбивают секунды и бьют часы в полном согласии, без какого-либо взаимодействия или взаимного влияния; так физические и психические процессы, хотя и совершенно независимые и никогда не действующие друг на друга, согласуются благодаря «гармонии, заранее установленной божественным предвосхищающим искусством».» 64

Предположим, что Лейбниц имел в виду, но не захотел сказать, что внешне отдельные, но синхронные процессы механизма и жизни, действия и мышления — это один и тот же процесс, внешне воспринимаемый как материя, а внутренне — как разум. Но сказать это означало бы повторить Спинозу и разделить его судьбу.

VI. БЫЛ ЛИ БОГ СПРАВЕДЛИВ?

Эта потребность надеть теологические одежды на философскую наготу привела Лейбница к написанию книги, которая вызвала ярость и остроумие Вольтера, и чуть не лишила действительно глубокого мыслителя карикатуры на профессора Панглосса, защищающего лучший из всех возможных миров. Единственное законченное философское произведение, опубликованное Лейбницем при жизни, называлось «Эссе Теодицеи о благодеянии Дьявола, свободе человека и происхождении зла» (1710) — почти такой же утешительный вексель, как «Принципы первой философии, в которых доказывается существование Бога и бессмертие души» Декарта (1641). Под «теодицеей», разумеется, подразумевалась справедливость, или оправдание, Бога.

Эта книга, как и другие, имела случайное происхождение. В статье («Иероним Рорариус») в Dictionnaire historique et critique Бейль, выражая большое восхищение Лейбницем, подверг сомнению мнение философа о том, что веру можно примирить с разумом, свободу человека — со всемогуществом Бога, земное зло — с божественной добротой и силой. Нам лучше, сказал Бейль, отказаться от идеи доказывать религиозные верования; это лишь проясняет трудности. Лейбниц ответил на это в эссе (1698), опубликованном в журнале Жака Баснажа «Histoire des ouvrages des savants». Во втором издании своего «Словаря» Бейль добавил к статье о Рорариусе существенное примечание, в котором Лейбниц снова приветствовал «этого великого философа», но указал на дальнейшие неясности, особенно в теории предустановленной гармонии. Лейбниц отправил (1702) свою реплику непосредственно Бейлю, но не стал ее печатать. В том же году он снова написал роттердамскому ученому, похвалив его за «поразительные размышления» и «безграничные исследования». 65 Немногие эпизоды в истории философии столь приятны, как взаимная любезность в этом обмене идеями. София Шарлотта, королева Пруссии, выразила желание узнать ответы Лейбница на сомнения Бейля. Он как раз готовил такое заявление, когда пришло известие о смерти Бейля. Он переработал и расширил свои ответы и опубликовал их под названием «Теодицея». Ему было уже шестьдесят четыре года, он чувствовал близость «Великого Возможно» и, возможно, жаждал верить в справедливость Бога по отношению к человеку. Как случилось, что мир, созданный всемогущим и благосклонным божеством, был осквернен такими военными расправами, политической коррупцией, человеческой жестокостью и страданиями, землетрясениями, голодом, нищетой и болезнями?

В «Предварительной диссертации о противостоянии веры и разума» разум и Библия описывались как божественные откровения, а потому вряд ли могут противоречить друг другу. Бейль задавался вопросом, как добрый Бог, предположительно предвидящий все «плоды их», мог допустить искушение Евы; Лейбниц ответил, что для того, чтобы сделать человека способным к нравственности, Бог должен был дать ему свободу воли, а значит, и свободу грешить. Правда, свобода воли кажется несовместимой как с наукой, так и с теологией: наука везде видит верховенство неизменного закона, а человеческая свобода кажется потерянной в Божьем предвидении и предопределении всех событий. Но (говорит Лейбниц) мы упрямо и непосредственно сознаем, что свободны. И хотя мы не можем доказать эту свободу, мы должны принять ее как предпосылку для любого чувства моральной ответственности и как единственную альтернативу взгляду на человека как на нелепую беспомощную физиологическую машину.

Что касается существования Бога, то Лейбниц довольствуется традиционными схоластическими аргументами. Мы представляем себе совершенное существо, а поскольку существование — необходимый элемент совершенства, то совершенное существо должно существовать. За всеми непосредственными причинами и случайными событиями должно стоять необходимое и беспричинное существо. Невозможно представить, чтобы величие и порядок природы имели какой-либо иной источник, кроме Высшего Разума. Творец должен содержать в Себе в бесконечной степени силу, знание и волю, которые можно обнаружить в Его творениях. Божественный замысел и космический механизм не противоречат друг другу: Провидение использует механизм для совершения своих чудес, а Бог может время от времени прерывать работу мировой машины, чтобы сотворить чудо или два. 66

Конечно, душа бессмертна. Смерть, как и рождение, — это лишь изменение формы в совокупности монад; присущие ей душа и энергия остаются. Душа, за исключением Бога, всегда привязана к телу, а тело — к душе; но будет воскресение как тела, так и души. 67 (Лейбниц здесь — добрый католик.) Ниже человека бессмертие души безлично [просто перераспределение энергии?]; только разумная душа человека будет наслаждаться сознательным бессмертием.

Добро и зло — это человеческие термины, определяемые в соответствии с нашим удовольствием и болью; эти термины нельзя применять к Вселенной, не предполагая для человека всезнания, возможного только для Бога. «Несовершенство части может быть необходимо для большего совершенства целого». 68; поэтому грех — это зло, но он является результатом свободы воли, которая есть благо; и даже грех Адама и Евы был в некотором смысле felix culpa, счастливой виной, поскольку привел к пришествию Христа. 69 «Во вселенной… нет ни хаоса, ни беспорядка, кроме внешнего вида». 70 Несчастья людей «способствуют большему благу тех, кто их терпит». 71 Даже

Придерживаясь установленной доктрины о том, что число вечно проклятых людей будет несравненно больше, чем спасенных, мы должны сказать, что зло не может не казаться почти ничтожным по сравнению с добром, когда человек созерцает истинную необъятность Града Божьего. Поскольку доля той части вселенной, которую мы знаем, почти теряется в ничто по сравнению с той, которая неизвестна… можно сказать, что все зло — это почти ничто по сравнению с добром, которое есть во вселенной». 72. Не обязательно даже соглашаться с тем, что в человеческом роде больше зла, чем добра. Ведь возможно, и даже очень разумно, что слава и совершенство блаженных могут быть несравненно больше, чем несчастье и несовершенство проклятых. 73

Каким бы несовершенным он ни казался нашему эгоистичному взгляду, этот мир — лучшее, что мог создать Бог, пока Он оставлял людей человечными и свободными. Если бы был возможен лучший мир, мы можем быть уверены, что Бог создал бы его.

Из высшего совершенства Бога следует, что, создавая вселенную, Он избрал наилучший из возможных планов, содержащий наибольшее разнообразие в сочетании с наибольшим порядком; наилучшее расположение ситуации, места и времени; наибольший эффект, производимый простейшими средствами; наибольшую силу, наибольшее знание, наибольшее счастье и благость в сотворенных вещах, которые допускает вселенная. Поскольку все возможные вещи претендуют на существование в понимании Бога пропорционально своим совершенствам, результатом всех этих претензий должен быть самый совершенный реальный мир, который только возможен. 74

Сегодня мы не можем рекомендовать дальнейшее чтение «Теодицеи» Лейбница, разве что тем, кто в полной мере оценит горький смех Кандида.

VII. PARALIPOMENA

Тем не менее «Теодицея» стала самой читаемой из книг Лейбница, и последующие поколения знали его как «человека, который лучше всех возможных миров». Если мы и должны сожалеть о назидательной нелепости этого представления, то наше уважение к автору возрождается, когда мы задумываемся о невероятном разнообразии его интеллектуальных интересов. Хотя наука была лишь одним из направлений его мысли, он был очарован ею; если бы ему пришлось прожить другую жизнь, сказал он Бейлю, он стал бы биологом. 75 Он был одним из самых глубоких математиков в эпоху, богатую математиками. Он усовершенствовал формулу Декарта для измерения силы.* Его концепция материи как энергии казалась в его время бравурной метафизикой, но сейчас она является общим местом физики. Он описывал материю как наше путаное восприятие действия силы. Как и наши современные теоретики, он отвергал «абсолютное движение», принятое Ньютоном; движение, говорил Лейбниц, «это просто изменение относительного положения тел, и поэтому оно не является абсолютным, а состоит в отношении». 76 Предвосхищая Канта, он интерпретировал пространство и время не как объективные реальности, а как перцептивные отношения: пространство как воспринимаемое сосуществование, время как воспринимаемая последовательность — взгляды, принятые сегодня в теориях относительности. В последний год своей жизни (1715) Лейбниц вступил в долгую переписку с Сэмюэлем Кларком о гравитации; она казалась ему еще одним оккультным свойством, действующим на огромных расстояниях через кажущуюся пустоту; это было бы, возражал он, вечным чудом; не большим, отвечал Кларк, чем «заранее установленная гармония». 77 Лейбниц опасался, что теория Ньютона о космическом механизме сделает многих атеистами; напротив, говорил Кларк, величественный порядок, открытый Ньютоном, укрепит веру в Бога; 78 Последствия оправдали Лейбница.

В биологии Лейбниц смутно представлял себе эволюцию. Как и многие мыслители до и после него, он видел «закон непрерывности», действующий в органическом мире; но он распространил эту концепцию и на предположительно неорганический мир. Все является точкой или стадией в бесконечном ряду и связано со всем остальным через бесконечное число промежуточных форм; 79 Так сказать, существует бесконечно малая система исчисления, проходящая через всю реальность.

Ничто не достигается сразу, и это одна из моих великих максим…что природа не делает скачков. Этот закон непрерывности гласит, что мы переходим от малого к великому и наоборот — через среднее, как в степени, так и в частях». 80 [В настоящее время многие физики ставят это под сомнение]. Люди связаны с животными, те — с растениями, а те — с окаменелостями, которые, в свою очередь, связаны с теми телами, которые чувство и воображение представляют нам как совершенно мертвые и неорганические. 81

В этой величественной непрерывности все антитезы растворяются в великой цепи бытия и едва уловимых различий, от простейшей материи до самой сложной, от низшей животной частицы до величайшего правителя, гения или святого.

Казалось, ум Лейбница охватывает всю описываемую им непрерывность. Он был в курсе всех наук; он знал историю народов и философии; он касался мирских дел дюжины государств; он был дома с атомами и с Богом. В 1693 году он опубликовал работу о происхождении Земли, спокойно игнорируя Бытие, и развил свои геологические идеи в трактате «Протогея», который был опубликован (1749) после его смерти. По его мнению, наша планета когда-то была раскаленным шаром; постепенно она остыла, сжалась и образовала кору; по мере остывания пар, окружавший ее, конденсировался в воду и океаны, которые стали солеными, растворив минералы в коре. Последующие геологические изменения происходили либо под действием воды, заливавшей поверхность, в результате чего образовывались осадочные породы, либо в результате взрыва подземных газов, в результате чего образовывались магматические породы. В том же трактате дается прекрасное объяснение окаменелостей, 82 и продвинулся к теории эволюции. Ему казалось «достойным веры, что в ходе огромных изменений» в земной коре «даже виды животных много раз трансформировались». 83 Он считал вероятным, что самыми первыми животными были морские формы, а амфибии и сухопутные животные произошли от них. 84 Как и некоторые оптимисты XIX века, он видел в этом эволюционном трансформизме основу для веры в «вечный и неограниченный прогресс Вселенной». Прогресс никогда не кончится». 85

От биологии Лейбниц перешел к римскому праву, а от него — к китайской философии. Его «Novissima Sinaica» (1697) — «последние новости из Китая» — с готовностью воспринял сообщения, которые миссионеры и купцы присылали из «Поднебесной». Он считал вероятным, что в философии, математике и медицине китайцы совершили открытия, которые могут быть полезны западной цивилизации, и призывал к культурным связям с Россией, отчасти как к средству открытия культурного общения с Востоком. Он переписывался с учеными, деятелями науки и государства из двадцати стран и на трех языках. Ежегодно он писал около трехсот писем, пятнадцать тысяч из них сохранились; 86 Переписка Вольтера соперничает с ним по количеству, но уступает ему в интеллектуальном разнообразии. Лейбниц предложил создать международную культурную биржу, или обмен, посредством которого люди, обладающие образованием, могли бы обмениваться записками и идеями. 87 Он планировал создать международный язык — «characteristica universalis», — в котором каждая идея в философии и науке будет иметь свой символ или знак, чтобы мыслители могли манипулировать понятиями с помощью этой ars combinatoria, подобно тому как математики используют знаки для обозначения величин; таким образом, он приблизился к основанию математической или символической логики. 88 По благородному тщеславию он распределил себя по стольким областям, что не оставил после себя почти ничего, кроме фрагментов.

Наш нетерпеливый эрудит не находил времени для женитьбы. Наконец, в возрасте пятидесяти лет он сделал предложение; но, говорит Фонтенель, «дама попросила время, чтобы обдумать этот вопрос, и поскольку Лейбниц таким образом получил досуг, чтобы обдумать этот вопрос еще раз, он так и не женился». 89 После своих путешествий и дипломатических полетов он дорожил уединением в своем кабинете, и тот, кто охватил щупальцами своего разума полмира, теперь держал друзей на расстоянии, как врагов своей работы. Он погрузился в чтение и письмо, часто по ночам, не обращая внимания на воскресенья и праздники. У него не было слуги; он посылал за едой и ел один в своей комнате. 90 Если он и выходил на улицу, то только для того, чтобы провести исследования или осуществить свои планы по развитию образования, науки или дружбы.

Он мечтал основать академии в великих столицах и преуспел в этом. По его инициативе была основана Берлинская академия (1700), избравшая его своим первым президентом. Он встретился с Петром Великим в Торгау (1712), а затем в Карлсбаде и Пирмонте; он предложил создать подобную академию для Санкт-Петербурга; царь завалил его подарками и принял его предложение об управлении Россией через административные «коллегии»; но Лейбниц не дожил до того момента, когда в 1724 году Петербургская академия обрела форму. На сайте 1712 года мы находим его в Вене, жаждущим императорской должности и беременным другой академией; он представил Карлу VI план учреждения, которое способствовало бы развитию не только науки, но и образования, сельского хозяйства и промышленности, и предложил свои услуги для руководства им. Император возвел его в дворянское достоинство и сделал императорским советником (1712).

Его долгие отлучки из Ганновера возмутили нового курфюрста Георга; жалованье Лейбница на некоторое время прекратили, а его самого предупредили, что после четверти века перерывов ему пора закончить свою историю дома Брауншвейгов. После смерти королевы Анны Георг покинул Ганновер, чтобы занять трон Англии. Через три дня после этого отъезда Лейбниц прибыл из Вены (1714). Он надеялся, что его возьмут в Лондон и там он получит более высокую должность и вознаграждение; он отправил примирительные письма новому королю, но Георг I ответил, что до завершения «Анналов» Лейбницу лучше оставаться в Ганновере. 91 Кроме того, Англия не простила ему спора с Ньютоном о происхождении исчисления.

Разочарованный и одинокий, он еще два года боролся за веру в добрые намерения Вселенной. Человек, которого в XVIII веке запомнили как апостола оптимизма, умер в Ганновере 14 ноября 1716 года, мучаясь от подагры и камней. Его смерть не была замечена ни Берлинской академией, ни немецкими придворными в Лондоне, ни друзьями на родине, поскольку они были отчуждены его отсутствием и уединением. Ни один священнослужитель не пришел совершить религиозные обряды над философом, защищавшим религию от философии. Только один человек, его бывший секретарь, присутствовал на похоронах. Один шотландец, живший в то время в Ганновере, написал, что Лейбниц «был похоронен скорее как грабитель, чем как то, чем он был на самом деле, — украшением своей страны». 92

Не стоит тратить время на описание недостатков этого полиморфного множества идей: время уже давно совершило эти неприятные похороны. Критики обвиняют Лейбница в повсеместных заимствованиях: его психологию они находят у Платона, теодицею — у схоластов, монады — у Бруно, метафизику, этику и соотношение разума и тела — у Спинозы. Но кто может сказать что-то по этим проблемам, кроме того, что уже было сказано сотни раз? Легче быть оригинальным и глупым, чем оригинальным и мудрым; на каждую истину найдется тысяча возможных ошибок, и человечество, при всех своих усилиях, еще не исчерпало возможностей. У Лейбница много глупостей, но мы не можем понять, что это — честная глупость или защитное обесцвечивание. Так, он говорит нам, что когда Бог сотворил мир, он в мгновение ока увидел в мельчайших подробностях все, что должно было произойти в истории. 93 «Я всегда начинаю как философ, — говорил он, — но всегда заканчиваю как теолог». 94-т. е. он считал, что философия не достигает своей цели, если не ведет к добродетели и благочестию.

Его долгие и дружеские дебаты с Локком дали ему одну из многих его претензий на значимость. Возможно, он преувеличивал врожденность «врожденных идей», но он признавал, что это скорее способности, инстинкты или склонности, чем идеи; и ему удалось показать, что сенсуализм Локка чрезмерно упрощал процесс познания и что «разум» по своей природе — хотя и в грубой форме при рождении — является органом для активного приема, манипулирования и преобразования ощущений; здесь, как и в своих взглядах на пространство и время, Лейбниц стоит высоко как предшественник Канта. Учение о монадах пронизано трудностями (если они не протяженны, то как любое их число может произвести протяжение? если они «воспринимают» вселенную, то как они могут быть невосприимчивы к внешнему воздействию?), но это была озаряющая попытка преодолеть пропасть между разумом и материей, сделав материю ментальной, а разум материальным. Конечно, Лейбницу не удалось примирить механизм и замысел в природе, или механизм в теле со свободой в воле; а его разделение разума и тела после того, как Спиноза объединил их в один двусторонний процесс, стало шагом назад в философии. Его претензии на то, что это лучший из всех возможных миров, были галантной или обнадеживающей попыткой придворного успокоить королеву. Самый ученый из философов («целая академия в себе», — называл его Фридрих Великий) писал теологию так, словно в истории мысли ничего не произошло со времен святого Августина. Но при всех его недостатках его достижения в науке и философии были огромны. Патриот и при этом «добрый европеец», он вернул Германии высокое место в развитии западной цивилизации. «Из всех, кто прославил Германию, — писал Фридрих II, — наибольшие заслуги перед человеческим духом оказали Томазиус и Лейбниц». 95

Его влияние уменьшалось по мере того, как его теология теряла свое лицо перед моральным сознанием человечества. Через поколение после его смерти его философия была систематически переформулирована Кристианом фон Вольфом, и в измененном виде она стала доминирующим направлением мысли в немецких университетах. За пределами Германии его влияние было незначительным. Хотя большинство его трудов вышло на французском языке, они были слишком фрагментарны, чтобы оказать какое-либо последовательное или концентрированное влияние; сборник не появлялся до 1768 года, и даже тогда некоторые важные, но гетеродоксальные вещи были исключены, и им пришлось ждать до 1901 года, чтобы появиться в печати. Его вычислениям была суждена победа, но на полвека его соперники, Ньютон и Локк, унесли все с собой и стали кумирами французского Просвещения. И все же даже в этом экстазе разума Бюффон считал Лейбница величайшим гением своей эпохи. 96 Выдающийся немецкий мыслитель двадцатого века Освальд Шпенглер считал Лейбница «без сомнения, величайшим интеллектуалом в западной философии». 97

В завершение этих превосходных слов можно добавить, что в целом семнадцатый век был самым плодотворным в истории современной мысли. Бэкон, Декарт, Гоббс, Спиноза, Локк, Бейль, Лейбниц: вот величественная череда людей, согретых вином разума, радостно уверенных (большинство из них), что они могут понять Вселенную, вплоть до формирования «ясных и отчетливых идей» о Боге, и ведущих — все до последнего — к тому пьянящему Просвещению, которое должно было потрясти и религию, и правительство во время Французской революции. Лейбниц предвидел этот конец; и хотя он до конца продолжал защищать свободу слова, 98 он призывал вольнодумцев задуматься о влиянии их устных или письменных высказываний на мораль и дух людей. Около 1700 года в «Новых сочинениях» он произнес замечательное предупреждение:

Если справедливость желает пощадить людей (вольнодумцев), благочестие требует показать, где это уместно, дурные последствия их догм, когда они… противоречат [вере в] провидение совершенно мудрого, доброго и справедливого Бога и бессмертию душ, которое делает их восприимчивыми к последствиям Его справедливости, не говоря уже о других мнениях, опасных с точки зрения морали и полиции. Я знаю, что прекрасные и благонамеренные люди утверждают, что эти теоретические мнения имеют меньшее влияние на практику, чем принято считать, и я также знаю, что есть люди прекрасного нрава, которых эти мнения никогда не заставят совершить ничего недостойного. Можно сказать, что Эпикур и Спиноза, например, вели жизнь, полностью достойную подражания. Но чаще всего эти причины прекращаются в их учениках или подражателях, которые, считая себя освобожденными от тревожного страха перед надзирающим Провидением и угрожающим будущим, дают волю своим грубым страстям и обращают свой ум на совращение и развращение других; и если они честолюбивы и обладают несколько суровым нравом, то ради своего удовольствия или продвижения способны поджечь четыре угла земли. Я знаю это по характеру некоторых людей, которых унесла смерть. Я также нахожу, что подобные мнения, мало-помалу проникая в умы высокопоставленных людей, которые управляют другими и от которых зависят дела, и проскальзывая в модные книги, располагают все к всеобщей революции, которой грозит Европа». 99

В этих строках чувствуется искренняя озабоченность, и мы должны с уважением отнестись к выраженному в них совету предостеречь. И все же, даже после того, как Просвещение сокрушило верования, Французская революция подожгла четыре угла земли, а сентябрьская резня на время утолила жажду богов, крупный историк мог бы оглянуться на этот первый век современной науки и философии и увидеть в его искателях не разрушителей цивилизации, а освободителей человечества. Сказал Лекки:

Именно таким образом великие учителя семнадцатого века… приучили умы людей к беспристрастному исследованию и, разрушив чары, которые так долго сковывали их, породили страстную любовь к истине, которая произвела революцию во всех областях знания. Именно с импульсом, который был тогда передан, можно проследить великое критическое движение, которое обновило всю историю, всю науку, всю теологию, проникло в самые потаенные уголки, разрушив старые предрассудки, развеяв иллюзии, перестроив… наши знания и изменив весь масштаб и характер наших симпатий. Но все это было бы невозможно, если бы не распространение рационалистического духа. 100

Так, к добру или к худу, семнадцатый век заложил основы современной мысли. Ренессанс был связан с классической античностью, католическим ритуалом и искусством; Реформация — с примитивным христианством и средневековым вероучением. Теперь эта богатая и судьбоносная эпоха, от Галилея до Ньютона, от Декарта до Бейля, от Бэкона до Локка, обратила свое лицо к неизведанному будущему, которое сулило все опасности свободы. Он заслужил, возможно, даже больше, чем восемнадцатый век, название Века Разума; ведь хотя его мыслители все еще были голосами небольшого меньшинства, они демонстрировали более мудрую сдержанность, более глубокое понимание пределов и трудностей разума и свободы, чем неуравновешенные герои французского Просвещения. В любом случае величайшая драма в современной истории сыграла свой второй акт и двинулась к своему завершению.

КНИГА V. ФРАНЦИЯ ПРОТИВ ЕВРОПЫ 1683–1715

ГЛАВА XXIV. Солнце садится

I. ММЕ. ДЕ МАЙНТЕНОН

После смерти Марии-Терезы (30 июля 1683 года) некоронованной королевой Франции стала «вдова Скаррон», маркиза де Ментенон, гувернантка бастардов короля, вскоре (в январе 1684 года?) ставшая его морганатической женой и отныне имевшая самое сильное личное влияние в царствовании.

Сегодня трудно определить ее настоящий характер, и историки до сих пор спорят об этом. У нее было много врагов, возмущенных ее возвышением и властью; некоторые из них написали историю и передали ее нам как эгоистичную, интригующую злодейку. Однако когда она могла сменить госпожу де Монтеспан на посту королевской любовницы — со всем влиянием, которое это принесло бы, — она отказалась и, вместо этого, убедила короля вернуться в постель королевы (август 1680 года). Королеве было тогда сорок два года, на три года моложе Ла Ментенон, и не было причин ожидать ее ранней смерти; в этот момент, очевидно, маркиза предпочитала добродетель власти. Когда смерть забрала королеву, гувернантка все еще отказывалась стать любовницей; она играла на более высоких ставках, рискуя своим нынешним местом. Если ее добродетель и заключалась в честолюбии, то она была не более запятнана им, чем скромность благоразумной девы, которая торгуется за свою жизнь только своими чарами и считает ночлег меньшей гарантией, чем обручальное кольцо. Когда Людовик женился на Ментенон, ей было сорок восемь лет; Миньяр изобразил ее приветливой матроной, давно вышедшей из возраста физической привлекательности. В лучшем случае она была искренне набожна, в худшем — смело рисковала и выиграла.

Помещенная теперь в апартаменты рядом с королевскими, она жила в Версальском дворце с почти буржуазной простотой. «Придворная жизнь была ей неприятна, и она не испытывала никакого удовольствия от показухи». 1 Она не накапливала богатства; даже на гребне своего расцвета она владела лишь замком Ментенон, который оставила без мебели и не использовала. Сообщается, что в последние годы жизни Людовик сказал ей: «Но, мадам, у вас ничего нет, и если я умру, вы останетесь без средств к существованию. Скажите мне, что я могу для вас сделать». 2 Она попросила несколько скромных милостей для своих родственников и значительные суммы для своего любимого предприятия — колледжа, который в 1686 году она основала в Сен-Сире для девушек из хорошей семьи, но с ограниченными средствами. Не ее тщеславие, а тщеславие короля потребовало труда и денег для несостоявшегося акведука, получившего ее имя.

Во многих отношениях она была хорошей женой. Ее постоянным занятием в течение напряженного дня было служить буфером между королем и миром, поддерживать мир среди амбиций и интриг придворных, ублажать рой искателей места, служить доброй тетушкой для внуков мужа, удовлетворять его мужские потребности, утешать его в неудачах и поражениях, развлекать «человека, которого труднее всего развлечь во всем его королевстве». 3 и привносить атмосферу домашнего спокойствия в жизнь, в которой почти каждый час приходилось принимать решения, затрагивающие миллионы жизней. Среди ее личных бумаг, найденных после смерти, была эта молитва, составленная, по-видимому, вскоре после ее замужества:

Господи Боже, Ты поставил меня на то место, где я нахожусь, и я безропотно подчиняюсь Твоему провидению. Даруй мне благодать, чтобы я, как христианин, поддерживал ее печали, освящал ее удовольствия, во всем искал славы Твоей и… помогал спасению Царя. Не дай мне поддаться волнениям беспокойного ума. Да будет воля Твоя, Боже, а не моя, ибо единственное счастье в этом мире и в следующем — беспрекословно подчиняться ей. Наполни меня этой мудростью и всеми другими духовными дарами, необходимыми для того высокого положения, на которое Ты призвал меня; сделай плодотворными таланты, которые Ты благоволил дать мне. Ты, держащий в руках Своих сердца царей, открой сердце Царя, чтобы я мог вложить в него добро, которого Ты желаешь; дай мне возможность радовать, утешать, ободрять и даже, если это необходимо для Твоей славы, огорчать его. Позволь мне не скрывать от него ничего из того, что он мог бы узнать от меня, о чем другие не осмелились бы ему рассказать. Дай мне спастись вместе с ним; [дай мне] любить его в Тебе и ради Тебя; и пусть он любит меня так же. Даруй, чтобы мы вместе ходили путями Твоими без упрека до дня пришествия Твоего. 4

Это прекрасно, как любое письмо Элоизы к Абеляру, и, мы надеемся, более достоверно; такая молитва может придать силы независимо от внешнего ответа. Возможно, в желании исправлять и направлять других есть тайная воля к власти; но оставшиеся годы жизни Майнтенон доказали искренность, а также узость ее благочестия. «Она нашла короля, — говорит Сен-Симон, — который считал себя апостолом, потому что всю жизнь преследовал янсенизм. Это указало ей, каким зерном она могла бы засеять поле с наибольшей пользой». 5

Поощряла ли она преследования гугенотов? Сен-Симон считал, что да, 6 Но более поздние исследования показывают, что она не была виновна в этой бесчеловечной жестокости, главным действующим лицом которой был Лувуа, ее последовательный враг. Лорд Актон, католический историк, редко выступавший за католичество, осуждал ее

самая культурная, вдумчивая и наблюдательная из женщин. Она была протестанткой и долгое время сохраняла рвение новообращенной. Она решительно выступала против янсенистов и пользовалась большим доверием лучших людей среди духовенства. По общему мнению, она способствовала преследованиям и призывала короля отменить Нантский эдикт. Ее письма представлены в качестве доказательства. Но ее письма были подделаны редактором, который был фальсификатором и фальсификатором. 7*

Как и Фенелон, мадам де Севинье и почти все католики того времени, она одобрила Отмену, но использовала свое влияние — часто успешно, утверждает протестантский «Мишлет», — чтобы остановить жестокость преследований. 8

Чтобы романтическая склонность к идеализации женщины не окрасила картину розами, давайте посмотрим на маркизу сквозь призму других предрассудков. Герцогская гордость Сен-Симона никогда не могла простить возвышения низменной буржуазии до статуса хозяйки Франции:

Бедствия и нищета, в которых она так долго жила, сузили ее разум, принизили сердце и чувства. Ее чувства и мысли были настолько ограничены, что, по сути, она всегда была меньше, чем мадам Скаррон. Ничто так не отталкивало, как эта подлость [низкое происхождение], соединенная со столь лучезарной ситуацией». 9

Но даже среди ее недостатков герцог нашел несколько достоинств:

Госпожа де Ментенон была женщиной с большим умом, который хорошая компания, в которой она поначалу просто терпела, но вскоре засияла, отшлифовала и украсила знанием мира, а галантность придала ей самый приятный вид. Различные должности, которые она занимала, сделали ее льстивой, вкрадчивой, самодовольной, всегда стремящейся угодить. Потребность в интригах, которые она видела во всех видах и в которых участвовала сама и ради других, привила ей вкус, умение и привычку к ним. Несравненное изящество, легкие и в то же время размеренные и почтительные манеры, которые, вследствие долгой безвестности, стали для нее естественными, чудесным образом способствовали ее талантам; язык был мягок, точен, хорошо выражен, естественно красноречив и краток. Ее лучшим временем, поскольку она была на три или четыре года старше короля, был период изящных фраз — дни изысканной галантности…. Впоследствии она напустила на себя вид важности, но постепенно этот вид сменился видом преданности, который она носила великолепно. Она не была абсолютно лживой по натуре, но необходимость заставляла ее быть такой, и ее природная взбалмошность заставляла ее казаться вдвое более лживой, чем она была на самом деле». 10

Маколей с пафосом дистанции придерживался более рыцарских взглядов; возможно, он считал, что женщине, которая была «красноречива и кратка», можно многое простить:

Когда она привлекла внимание своего государя, она уже не могла похвастаться ни молодостью, ни красотой; но она обладала в необычайной степени теми более долговечными прелестями, которые здравомыслящие мужчины ценят в спутнице жизни больше всего. Справедливое понимание, неиссякаемый, но никогда не иссякающий поток разумных, мягких и энергичных бесед; нрав, спокойствие которого ни на минуту не нарушалось; такт, превосходивший такт ее пола настолько же, насколько такт ее пола превосходит такт нашего: таковы были качества, благодаря которым вдова шута стала сначала доверенным другом, а затем и супругой самого гордого и могущественного из европейских королей. 11

Наконец, посмотрите на нее глазами Анри Мартена, французского историка, не получившего должного признания:

Между ними [маркизой и королем] существовала гармония ума и манер, которой суждено было усилиться с возрастом; а ее правильная, нежная и серьезная красота, дополненная редким природным достоинством, была как нельзя более кстати, чтобы понравиться Людовику. Она любила внимание, как он любил славу; как и он, сдержанная, осмотрительная, но полная привлекательности и изящества, она обладала тем же очарованием в разговоре и сохраняла его дольше благодаря богатому воображению и более разнообразному образованию. Как и он, она обладала индивидуальностью энергичных и самолюбивых организаций, но при этом была способна на длительные и прочные, если не сказать пылкие, привязанности. Она была одновременно менее страстной и более постоянной, чем король, который должен был быть, как в дружбе, так и в любви, по-настоящему постоянным только для нее одной; но она никогда не знала, что такое жертвовать своими чувствами, своими интересами или своим покоем; в отличие от Людовика XIV, она была предана в малом и лишена великодушия в большом. Ее спокойный, рассудительный характер, неспособный к порывам и иллюзиям, помогал ей защищать добродетель, которую часто осаждали». 12

В любом случае в женщине, которую столь властный король выбрал себе в жены и которой доверял ведение самых сокровенных государственных дел, должно было быть много достойных восхищения качеств. Обычно он встречался со своими министрами в ее личной комнате, в ее присутствии и на ее глазах; и хотя она сохраняла сдержанную дистанцию и молчание, занимаясь своим рукоделием, Людовик «иногда обращался к ней и спрашивал ее мнения». 13-которое он ценил так высоко, что называл ее «Votre Solidité». Скептики называли ее «Madame de Maintenant» («Мадам сейчас»), полагая, что скоро к ней присоединятся или вытеснят соперницы; напротив, король оставался ее любящим мужем до самой смерти.

Ее влияние росло с каждым годом, и она была настолько благосклонна, насколько позволяла ее набожность. Она пыталась умерить расточительность короля и отвлечь его от войны; отсюда враждебность Лувуа. Она добилась королевской поддержки для благотворительных учреждений — больниц, монастырей, помощи разорившимся дворянам, приданого для демуазелей. 14 Никто, кроме добрых католиков, не мог получить ее рекомендацию на должность. Она приказала завесить виноградными лозами или портьерами наиболее жизненно важную наготу в искусстве, украшавшем Версаль. 15 Она превратила Сен-Сир из колледжа в монастырь (1693), двери которого отныне были закрыты для посторонних. Сама она стала почти монахиней во дворце; «ведя замкнутый образ жизни, проводя часы в уединении, она, казалось, одной ногой была в женском монастыре». 16

Король начал с того, что посмеялся над ее благочестием, а закончил тем, что стал подражать ей по ту сторону смирения. Священники вокруг него радовались, видя, с какой регулярностью он исполняет ритуалы набожности, но она хорошо понимала его; король, говорила она, «никогда не пропускает ни крестного хода, ни покаяния, но он не может понять необходимость смирения и обретения истинного духа покаяния». 17 Папа Александр VIII, однако, остался доволен и поздравил мадам с исправлением некогда антипапского галликанца. Возможно, упадок физических сил после 1684 года и страдания от анальной фистулы способствовали благочестию короля, напоминая ему о его смертности. 18 ноября 1686 года он подвергся болезненной операции, которую перенес с классово сознательным мужеством. Некоторое время антифранцузская коалиция радовалась слухам о том, что он умирает. 18 Он выжил, и когда он отправился в Нотр-Дам (30 января 1687 года), чтобы поблагодарить Бога за свое исцеление, вся католическая Франция с праздничной радостью приветствовала его выздоровление.

«С этого времени, — говорил Вольтер, — король больше не ходил в театр». 19 Торжество и достоинство, характерное для предыдущей половины его правления, уступило место серьезности, которая иногда приближалась к строгости, но иногда допускала излишества в постели и питании. 20 Побуждаемый усталостью и поддерживаемый Мейтеноном, он сократил парады и церемонии при дворе и ушел в более уединенную жизнь, довольствуясь домашним уютом, к которому приучила его жена. Он по-прежнему был экстравагантен в своих расходах на дворцы и сады, по-прежнему горд, как его скипетр, и чувственен, как его щеки. В марте 1686 года он позволил одному из своих придворных, Франсуа д'Обюссону, впоследствии герцогу де Ла Фейяду, воздвигнуть на площади Виктуар статую, посвященную ему как «бессмертному человеку»; мы должны добавить, однако, что когда д'Обюссон пожелал поставить перед статуей вотивную лампу, которая должна была гореть днем и ночью, король запретил это преждевременное приобщение к божественности.

Внутренний круг благочестивых аристократов, возглавляемый герцогом и герцогиней Шеврез, герцогинями Бовилье и Мортемарт, а также тремя дочерьми Кольбера, образовал вокруг короля и его супруги санитарный кордон из дэвотов, многие из которых были искренне религиозны, а некоторые приняли мистический квиетизм мадам Гюйон. Всемирно известный гимн «Adeste Fideles» был сочинен неизвестным французским поэтом примерно в это время. Остальная часть двора лишь внешне присоединилась к новому настроению короля. Он отказался от легкомыслия, чаще посещал мессу и причастие, все реже — оперу и театр, которые теперь стремительно угасали после своего расцвета при Люлли и Мольере. Охота, дорогостоящие банкеты и балы, карточная игра на большие ставки продолжались, но в атмосфере умеренности, сдобренной напоминанием о мрачности. Парижане и вольнодумцы прятали головы, ожидая реванша при нетерпеливо ожидаемом Регентстве. Но народ Франции радовался святости своего правителя и молча сносил, смертью и налогами, раздувающиеся военные повинности.

II. ВЕЛИКИЙ СОЮЗ: 1689–97 ГГ

Налоги росли даже тогда, когда благосостояние снижалось. Масштабная система государственной торговли и промышленности, созданная Кольбером, начала разрушаться еще до его смерти (1683). Отчасти она погибла из-за оттока людей с ферм и фабрик в лагеря и на поля сражений. В основном же она погибла из-за саморегулирования: государственные правила подавляли рост, который мог бы произойти при меньшем надзоре и сдерживании, большей свободе дышать, экспериментировать и ошибаться. Предпринимательство оказалось связанным лабиринтом приказов и наказаний; сложный механизм экономической деятельности, движимый утомительным голодом многих и изобретательской жадностью немногих, стонал и спотыкался под горой правил и грозил остановиться. Уже в 1685 году мы слышим крики laissez faire, за шестьдесят пять лет до Кеснея и Тюрго, за девяносто один до Адама Смита. «Высший секрет, — сказал один из интендантов Людовика XIV, — заключается в предоставлении полной свободы торговли». Никогда еще мануфактуры и торговля не были так расточительны в этом королевстве, как с тех пор, как мы взяли за правило укреплять их с помощью государственных указов». 21 Упадку способствовали и другие факторы. Гугеноты, бежавшие от преследований, уносили с собой свои экономические навыки, а иногда и сбережения. Торговля страдала от желания короля завоевывать, а не торговать. Экспорт сдерживался иностранными тарифами в ответ на французские пошлины на импорт. Англичане и голландцы оказались лучшими мореплавателями и колонизаторами, чем гордые и нетерпеливые галлы; компания «Инд» потерпела неудачу. Налоги препятствовали развитию сельского хозяйства, а нечестная валюта запутала и подкосила финансы.

Министры, служившие Людовику после смерти Кольбера, не могли сравниться по способностям с теми, кого король унаследовал от Ришелье и Мазарина. Сын Кольбера Жан Батист, маркиз де Сеньеле, получил министерство торговли и морское министерство; Клод Ле Пелетье возглавил финансы, но вскоре его сменил Луи Фелипо, сеньор де Поншартрэн; Лувуа остался военным министром. Новые люди были потрясены накопленной славой и властью Людовика XIV; они боялись принимать решения, и государственная машина ждала отягощенного разума короля. Только у Лувуа была своя воля, и она была направлена на войну — против гугенотов, против Нидерландов, против любого принца или народа, стоящего на пути расширения Франции. Лувуа создал лучшую армию в Европе; он приучил ее к дисциплине и храбрости, оснастил новейшим оружием и обучил нежному искусству штыка.* Но как можно было накормить такую армию или поддержать ее боевой дух, если она не сражалась и не побеждала?

Франция смотрела на эту армию с гордостью, вся остальная Европа слышала о ней с гневом и ужасом. Когда в мае 1685 года Людовик потребовал часть владений курфюрста Палатина в качестве наследства сестры умершего курфюрста Шарлотты Елизаветы, ныне герцогини д'Орлеан, принцы империи гадали, какие требования последуют от агрессивного короля. Напряжение возросло, когда Людовик фактически привязал Кельн, Хильдесхайм и Мюнстер к Франции, добившись избрания своих кандидатов в князья-епископы (1686). 6 июля католический император Леопольд I и католический курфюрст Баварии Максимилиан II Эмануэль присоединились к протестантскому великому курфюрсту Бранденбурга, протестантскому королю Швеции Карлу XI и протестантскому штадтгольдеру Соединенных провинций Вильгельму III, образовав Аугсбургскую лигу для защиты от любого нападения на их территории или их власть. Император все еще был занят отступающими турками, но их поражение при «втором Мохаче» (1687) и при Белграде (1688) освободило императорские войска для действий на западном фронте империи.

Король Франции совершил главную ошибку в своей военной карьере. Штадлер ожидал, что он возобновит наступление на Голландию; вместо этого Людовик решил вторгнуться в Германию до того, как имперские войска будут собраны на его границе. 22 сентября 1688 года он направил свои основные дивизии к Рейну, обратившись с характерной речью к двадцатисемилетнему дофину: «Сын мой, посылая тебя командовать моими армиями, я даю тебе возможность заявить о своих заслугах; покажи их всей Европе, чтобы, когда я приду умирать, никто не понял, что король мертв». 23 25 сентября французская армия ворвалась в Германию. В течение месяца она взяла Кайзерслаутерн, Нойштадт, Вормс, Бинген, Майнц и Гейдельберг; 29 октября пала стратегическая крепость Филиппсбург; 4 ноября триумфальный дофин перешел в наступление на Мангейм.

Возможно, именно эти победы положили начало падению короля. Ведь они обязывали его к длительной войне с многочисленными врагами; они избавили Голландию от страха перед скорым вторжением; они побудили Генеральные штаты Соединенных провинций дать свое согласие и поддержать завоевание Англии Вильгельмом III. Как только Вильгельм утвердил свою власть, он превратил Англию из зависимой страны во врага Франции и обратился к своим новым подданным с просьбой принять участие в защите политической и религиозной свободы Европы. Парламент колебался; он подозревал, что главным интересом Вильгельма было спасение Голландии, а Голландия была величайшим торговым конкурентом Англии. Но победы Франции вновь укрепили Вильгельма.

Лувуа уговаривал Людовика позволить ему опустошить Пфальц, чтобы лишить наступающего врага местных средств к существованию. Людовик неохотно согласился. В марте 1689 года французская армия разграбила и сожгла Гейдельберг и Мангейм, затем Шпейер, Вормс, Оппенгейм, часть Трирского архиепископства и маркграфства Баден; почти вся немецкая Рейнская область была разорена. Вольтер описывал это зверство с совестью добропорядочного европейца:

Это было в самом сердце зимы. Французские генералы не могли не подчиниться и объявили жителям цветущих и благоустроенных городов, жителям деревень и хозяевам более чем пятидесяти замков, что им придется покинуть свои дома, которые будут уничтожены огнем и мечом. Мужчины, женщины, старики и дети поспешно покинули дома. Одни отправились бродить по деревне, другие искали убежища в соседних краях, а солдаты… жгли и грабили страну. Они начали с Мангейма и Гейдельберга, резиденций курфюрстов; их дворцы, а также дома простых горожан были разрушены. Людовик XIV во второй раз опустошил эту прекрасную страну; но пламя двух городов и двадцати деревень, которые Тюренн сжег во время разорения Пфальца в 1674 году, были лишь искрами по сравнению с этим пожаром. 24

По всей Германии, Нидерландам и Англии пронесся клич о мести королю Франции. Немецкие памфлетисты осуждали французских солдат как гуннов, мертвых для любых человеческих чувств; они описывали Людовика как чудовище, богохульника, варвара хуже любого турка. Немецкие историки насмехались над тем, что французский народ получил свою цивилизацию от франков (т. е. немцев), а свои университеты — от императоров Священной Римской империи (т. е. немцев). 25 Пьер Жюрье, гугенотский изгнанник в Голландии, уже опубликовал там мощную диатрибу «Вздохи порабощенной Франции» («Les Soupirs de la France esclave»), в которой клеймил Людовика как фанатичного тирана и призывал французский народ свергнуть его и установить конституционную монархию. Французская пресса ответила призывами к гражданам бросить эти оскорбления в лицо врагу и прийти на помощь своему храброму, осажденному, любимому королю. 12 мая 1689 года Англия присоединилась к Империи, Испании, Соединенным провинциям, Дании и Савойе в первом Великом союзе, который обязался защищать каждого из своих членов от внешней агрессии. Теперь это была война Европы против Франции.

В ответ Людовик увеличил свою армию до 450 000 человек, а флот — до 100 000 человек; Европа никогда прежде не видела таких вооруженных отрядов. Король переплавил свое столовое серебро, чтобы помочь налогами оплатить расходы на эти толпы; он приказал всем частным лицам и многим церквям сделать то же самое; он разрешил Поншартрену перечеканить и обесценить валюту на десять процентов. Министр создавал новые должности, восстанавливал старые, утратившие силу, и продавал их искателям мест, увлеченным титулами. «Каждый раз, когда ваше величество создает должность, — говорил он Людовику, — Бог создает дурака, который ее покупает». 26

Сеньеле посоветовал королю приказать своему флоту отрезать Ирландию от Англии. Это можно было сделать, ведь 30 июня 1690 года адмирал де Турвиль с семьюдесятью пятью кораблями разгромил объединенный голландский и английский флот у Бичи-Хед, у побережья Восточного Сассекса. Но Людовик послал всего две тысячи человек на поддержку Якова II в Ирландии; более крупные силы могли бы выиграть битву при Бойне (1 июля 1690 года) и не дать Англии и ее голландскому королю слишком занять Ирландию, чтобы воевать на континенте. Вильгельм III, одержав победу, получил возможность отправиться в Голландию (1691) и возглавить английские и голландские войска против французов. В 1692 году Людовик предпринял попытку вторжения в Англию; флоту из Тулона было приказано отплыть на север и присоединиться к флоту под командованием Турвиля в Бресте; вместе они должны были сломить любое английское сопротивление и переправить тридцать тысяч солдат через Ла-Манш. Эскадра из Тулона, застигнутая штормом у Гибралтара, не достигла Турвиля, и ему пришлось сражаться с объединенными голландским и английским флотами без посторонней помощи; он был разбит в решающей схватке у Ла-Ога, близ Шербура (19 мая 1692 года), и вторжение было отменено. После этой победы Англия осталась владычицей морей, свободно захватывая у Франции одну за другой ее колонии. Ла-Манш защищал Англию до нашего времени.

На суше французы продолжали одерживать победы, хотя и ценой огромных материальных и людских затрат. В апреле 1691 года, гордые до анестезии под взглядом своего короля, они осадили и взяли стратегически важный Монс. Лувуа умер 7 июля, но Людовик был не совсем недоволен тем, что его освободили от агрессивного военного министра; он предложил впредь самому определять всю военную политику. Он соблюл старый французский обычай, передав пост Лувуа сыну Лувуа, приветливому и покладистому двадцатичетырехлетнему маркизу де Барбезьё. В июне 1692 года Людовик лично повел свои войска на взятие Намюра; затем, оставив командование герцогу де Люксембургу, он вернулся в Версаль стяжать славу. В июле Вильгельм III застал герцога врасплох при Стеенкерке; французы, поначалу разгромленные, восстановили порядок и мужество под руководством и на примере своего больного, но непобедимого генерала; и снова победа досталась французам, но дорогой ценой. Там Филипп II д'Орлеан, будущий регент Франции, но еще не достигший пятнадцати лет, сражался в авангарде, был ранен и вернулся, чтобы сражаться снова. Там молодой Луи, герцог де Бурбон-Конде (внук Великого Конде), ветеран трех осад, и Франсуа Луи де Бурбон, принц де Конти, и Луи Жозеф герцог де Вандом (правнук Генриха IV), и многие другие представители французской знати проявили галантную храбрость, которая сделала их, несмотря на их праздную экстравагантность в мирное время, кумирами своего народа на войне и примером даже для врага. «Что вы за народ!» — воскликнул граф Сальм, один из пленных. «Нет врагов более страшных в бою и более щедрых друзей в победе». 27

Через год та же французская армия под командованием того же генерала разбила Вильгельма при Неервиндене, недалеко от Брюсселя; здесь тоже была огромная резня — двадцать тысяч союзников, восемь тысяч французов. Как бы часто Вильгельм ни терпел поражение, он вскоре появлялся с новой армией и свежими средствами. В августе 1694 года он отвоевал Намюр, и Франция обнаружила, что после пяти лет кровопролития ей не удалось завоевать даже Испанские Нидерланды. Другие французские армии одержали победы в Италии и Испании, но им было трудно удержать завоеванные позиции против врагов, а запасы пополнялись со всех сторон. В июле 1694 года английский флот отплыл для нападения на Брест; некоторые друзья в Англии (включая, как говорили, самого Мальборо 28) выдали этот план Якову II; предупрежденные таким образом, французы обставили побережье Бреста пушками, и англичане были отбиты с большими потерями.

В январе 1695 года умер маршал де Люксембург, и у Людовика остались лишь второсортные генералы. Хотя союзники почти не трогали ее землю, Франция ощущала на себе бремя нового вида войны, в которой не наемники вели сражения, а целые народы призывались на конкурентную бойню. Даже прославляя своих генералов, героев и победы, французский народ, обложенный как никогда ранее, был близок к истощению тела и духа. В 1694 году к голоду добавилась нищета; только в одной епархии от голода умерло 450 человек. 29 Национальная экономика находилась на грани краха. Транспортная система находилась в хаосе, поскольку ремонт мостов и дорог во время войны практически прекратился. Внутренняя торговля задыхалась из-за пошлин, взимаемых в сотне мест на реках и суше. Внешняя торговля, и без того затрудненная импортными и экспортными пошлинами, стала почти невозможной из-за вражеских флотов и каперов. Те, кто жил прибрежным рыболовством или торговлей, были разорены. Сотни городов лишились своих ресурсов из-за поддержки войск, размещенных в них. Нищета, голод, болезни и войны сократили население Франции с 23 000 000 человек в 1670 году до 19 000 000 в 1700 году. 30 Провинция Турень потеряла четверть своего населения; в ее столице, Туре, осталось всего 33 000 человек из 80 000, населявших ее при Кольбере. Послушайте отчеты интендантов из разных частей Франции в конце XVII века:

Этот город, в прошлом богатый и процветающий, сегодня не имеет никакой промышленности. В этой провинции раньше существовали мануфактуры, но сегодня они заброшены. Раньше жители получали от земли гораздо больше, чем в настоящее время; двадцать лет назад сельское хозяйство было гораздо более процветающим…. За последние тридцать лет население и производство сократились на одну пятую… 31

В 1694 году Фенелон, вскоре ставший архиепископом Камбрэ, обратился к Людовику XIV с анонимным письмом, которое является одной из вершин французского духа:

СИРЕ, тот, кто берет на себя смелость написать вам это письмо, не имеет никаких мирских интересов. Он пишет не от огорчения, не от страха, не от желания участвовать в великих делах. Он любит вас, не будучи вам известным; он видит Бога в вашем лице…. Нет такого зла, которое он с радостью не претерпел бы, чтобы заставить вас осознать истины, необходимые для вашего спасения. Если он говорит с вами резко, не удивляйтесь: это только потому, что истина свободна и сильна. Вы не привыкли ее слышать. Люди, привыкшие к тому, что им льстят, принимают за обиду, горечь или излишество то, что является лишь чистой правдой. Было бы предательством по отношению к истине не показать ее вам. Бог свидетель, что тот, кто сейчас говорит с вами, делает это с сердцем, полным рвения, уважения, верности и преданности всему, что касается ваших истинных интересов.

В течение тридцати лет ваши главные министры отменили все древние государственные правила, чтобы довести вашу власть до предела, потому что она была в их руках. Никто больше не говорил о государстве и его законах; говорили только о короле и его благоволении. Они безгранично расширили ваши доходы и расходы. Они вознесли вас до небес, чтобы, по их словам, затмить величие всех ваших предшественников вместе взятых, но на самом деле они обнищали всю Францию, чтобы установить при дворе чудовищную и неизлечимую роскошь. Они хотели возвысить вас за счет разорения каждого сословия в государстве — как будто вы можете быть великим, разоряя всех подданных, от которых зависит ваше величие. Правда, вы ревниво относились к власти… но в действительности каждый министр был хозяином в пределах своей администрации. Они были жесткими, надменными, несправедливыми, жестокими и недобросовестными. Во внутренних и внешних делах они не знали иного правила, кроме как угрожать, устранять или уничтожать все, что им противостояло. Они приучили вас постоянно принимать крайние похвалы, граничащие с идолопоклонством, которые, ради вашей собственной чести, вы должны были бы отвергать с негодованием. Они сделали ваше имя ненавистным, а всю французскую нацию — невыносимой для соседних народов. Они не удержали ни одного из наших старых союзников, потому что им нужны были только рабы. На протяжении двадцати лет они были причиной кровавых войн… единственными мотивами которых были слава и месть. Все границы, которые были расширены в результате войны, были приобретены несправедливо. Вы всегда желали диктовать мир, навязывать условия, вместо того чтобы договариваться умеренно; вот почему ни один мир не продержался. У ваших врагов, позорно поверженных, есть только одна мысль: снова подняться и объединиться против вас. Удивительно ли это? Вы даже не удержались в рамках условий мира, которые так гордо продиктовали. В мирное время вы вели войны и совершали грандиозные завоевания. Такое поведение возбудило и объединило против вас всю Европу.

Тем временем ваш народ, который вы должны были любить как своих детей и который до сих пор был так предан вам, умирает от голода. Возделывание земли почти заброшено; города и сельская местность обезлюдели; вся промышленность чахнет и больше не поддерживает рабочих. Вся торговля разрушена. Вы истратили половину богатства и жизненных сил нации на тщетные завоевания за границей и их защиту. Вся Франция теперь — лишь огромный госпиталь, заброшенный и лишенный провизии. Магистраты измотаны и презираемы. Народные восстания, так долго неизвестные, происходят все чаще. Сам Париж, столь близкий к вам, не избежал их; его чиновники вынуждены терпеть дерзость бунтовщиков и раскидывать деньги на их умиротворение. Вы вынуждены либо оставить безнаказанной и разрастающуюся смуту, либо без жалости убивать людей, которых вы довели до отчаяния, отнимая у них с помощью военных налогов хлеб, который они зарабатывают в поте лица своего.

Уже давно рука Божья поднята над вами, но Он медлит с ударом, потому что жалеет принца, который всю жизнь окружен подхалимами, а также потому, что ваши враги — Его враги. Вы не любите Бога, вы только боитесь Его, и боитесь рабски. Ваша единственная религия состоит в суевериях, в мелких поверхностных соблюдениях. Вы любите только свою славу и свою выгоду. Вы возвращаете все себе, как будто вы — бог земли, и все остальное принесено вам в жертву. Напротив, Бог поместил вас в этот мир только для вашего народа.

Мы надеялись, сир, что ваш Совет уведет вас с ложного пути; но у него нет ни смелости, ни сил. По крайней мере, госпожа де М. [Ментенон] и господин ле Д. де Б. [Бовилье] могли бы воспользоваться доверием, которое вы им оказываете, чтобы обмануть вас; но их слабость и робость — это позор и скандал перед всем миром. Вы спрашиваете, возможно, сир, что они должны сделать? Вот что: они должны показать вам, что вы должны смириться под могучей рукой Бога, если не хотите, чтобы Он смирил вас; что вы должны просить мира и этим унижением искупить всю славу, которую вы сделали своим идолом…; что для спасения государства вы должны как можно скорее вернуть своим врагам все, что вы не можете по справедливости удержать.

Сир, тот, кто говорит вам эти истины, отнюдь не против ваших интересов, он отдал бы жизнь за то, чтобы вы были такими, какими вас хочет видеть Бог; и он не перестает молиться за вас.*

Фенелон не решился отправить это письмо непосредственно королю; он поручил передать его госпоже де Ментенон, возможно, надеясь, что, хотя она и не покажет его Людовику, оно, отражая настроение народа, побудит ее использовать свое влияние для достижения мира. Она передала его архиепископу де Ноайлю с таким комментарием: «Это хорошо написано, но такие истины только раздражают или обескураживают короля. Мы должны мягко вести его по тому пути, по которому он должен идти». 33 В 1692 году она писала: «Королю известны страдания его народа, и он ищет все средства, чтобы облегчить их». 34 Несомненно, она знала, какой ответ он дал бы Фенелону: что христианские максимы не могут быть использованы в отношениях с государствами; что поколение французов может быть справедливо принесено в жертву, если таким образом будущее Франции будет обеспечено естественными и более надежными границами; и что попытка добиться мира от объединенных и мстительных союзников откроет Францию для вторжения и расчленения. Оказавшись в противоречии между религией братства и философией войны, Ментенон все чаще ездила в Сен-Сир и искала в общении с молодыми монахинями счастья, которого не находила во власти. 35

Ближе к концу войны Пьер Ле Пезан, сьер де Буагильбер, генерал-лейтенант региона вокруг Руана, принес Поншартрену план по смягчению экономического хаоса и общественного разорения. «Выслушайте меня терпеливо, — убеждал он министра финансов, — сначала вы примете меня за дурака, потом увидите, что я заслуживаю внимания, и, наконец, будете удовлетворены моими идеями». Пончартрен посмеялся над ним и отослал его. Разгневанный магистрат опубликовал отвергнутую им рукопись под названием Le Détail de la France (1697). В ней осуждались многочисленные налоги, которые тяжело ложились на бедных и легко — на богатых; осуждалась церковь за то, что она поглотила столько земли и богатств; осуждались финансисты, чьи липкие пальцы цеплялись за налоги, которые они собирали для короля. 36 Аргументы были ослаблены преувеличениями, небрежной статистикой и ошибочными взглядами на экономическую историю Франции до Кольбера; но они были обострены пониманием того, что правительство, привыкшее все регулировать, не было готово понять. Буагильбер одним из первых отверг меркантилистское заблуждение, что драгоценные металлы сами по себе являются богатством и что цель торговли — накопление золота. Богатство, по его мнению, — это изобилие товаров и способность их производить. Высшим богатством является земля; фермер — основа экономики, и его разорение влечет за собой разорение всех; в конечном счете все классы связаны общностью интересов. Каждый производитель является потребителем, и любое преимущество, которое он получает как производитель, рано или поздно аннулируется его недостатком как потребителя». Система регулирования Кольбера была ошибкой; она тормозила производство и затрудняла торговые артерии. Самый мудрый путь — позволить людям свободно производить, продавать и покупать в пределах государства. Пусть природные амбиции и жадность людей действуют при минимуме законодательных ограничений; освобожденные таким образом, они будут изобретать новые методы, предприятия, способы использования, инструменты; они умножат плодородие земли, продукцию промышленности, размах и активность торговли; и в результате рост богатства обеспечит новые доходы для государства. Возникнут неравенства, но сам экономический процесс их устранит». И снова laissez-faire, за два века до расцвета капитализма со свободным предпринимательством в западном мире.

Короля и его министров можно было бы простить, если бы они посчитали, что война с половиной Европы — не время для столь масштабной экономической революции. Вместо того чтобы реформировать экономику, они повысили налоги. В 1695 году был введен налог с населения или налог на голову, который якобы взимался с каждого взрослого мужчины во Франции; его оправдывали как временный, и он просуществовал до 1789 года. Теоретически им должны были облагаться дворяне, священники и магистраты; на самом деле духовенство купило освобождение от налога с помощью умеренной субсидии, а дворяне и финансисты нашли лазейки в законе. Для выколачивания денег из народа использовались все способы. Проводились лотереи, продавались должности, обесценивалась валюта, богачей обхаживали и просили о займах. Король сам развлекал банкира Сэмюэля Бернарда, выманивая у него миллионы гипнозом королевской ауры и обаяния. Несмотря на налоги и приспособления, старые и новые, общий доход государства в 1697 году составил 81 000 000 ливров, а расходы — 219 000 000.

Наконец Людовик признал, что его победы высасывают жизнь из Франции. Он велел своим дипломатам договориться с врагами. Их умение в какой-то мере спасло его. В 1696 году они убедили герцога Савойского подписать сепаратный мир. Людовик дал понять, что прекращает поддержку Стюартов и признает Вильгельма III королем Англии. Сам Вильгельм обнаружил, что деньги дороже крови. «Моя бедность невероятна», — жаловался он, но парламент все неохотнее выделял фунты на снабжение его войск. В качестве предварительного условия для заключения мира он потребовал изгнания Якова II из Франции. Людовик отказался, но предложил восстановить почти все города и местности, завоеванные его армией во время войны. 20 сентября 1697 года Ризвикский мир (близ Гааги) положил конец «Пфальцской войне» с Англией, Голландией и Испанией. Франция сохранила Страсбург и Франш-Конте, вернула себе Пондишери в Индии и Новую Шотландию в Америке, но французские тарифы были снижены до уровня голландской торговли. 30 октября был подписан дополнительный мир с Империей. И император, и король Франции ожидали скорой смерти Карла II Испанского, и в канцеляриях Европы прекрасно понимали, что подписанное — лишь перемирие в преддверии большой войны, призом в которой станет самая богатая империя в мире.

III. ИСПАНСКАЯ ПРОБЛЕМА: 1698–1700 ГГ

Бездетный Карл II был близок к смерти. Кто унаследует его владения, простиравшиеся от Филиппин через Италию и Сицилию до Северной и Южной Америки? Людовик претендовал на них не только как сын старшей дочери Филиппа III Испанского, но и благодаря правам своей умершей жены, Марии-Терезы, старшей дочери Филиппа IV. Правда, Мария-Тереза при вступлении в брак отказалась от всех притязаний на испанский престол; но отказ был сделан при условии, что испанское правительство выплатит Франции 500 000 золотых крон в качестве ее приданого. Эти кроны так и не были выплачены, поскольку Испания была банкротом.

Император Леопольд I имел встречные претензии. Он был сыном Марии Анны, младшей дочери Филиппа III; в 1666 году он женился на Маргарите Терезе, младшей дочери Филиппа IV; и ни одна из этих дам не отказалась от своих прав на возможное наследование испанской короны. Постоянно преследуемый турками, Леопольд, ради мира с Францией, пошел на компромисс, подписав с Людовиком XIV (19 января 1668 года) секретный договор о возможном разделе Испанской империи. Этим договором, говорит британский историк, «он фактически признал силу утверждения Людовика XIV о том, что отказ французской королевы от своих претензий был недействительным». 37

Когда от второго брака у Леопольда родился второй сын, он возобновил свои претензии, но предложил отказаться от них в пользу нового эрцгерцога Карла.

Англия, Соединенные провинции и немецкие княжества с ужасом ожидали, что обширное испанское королевство может отойти к Франции или Австрии, что в любом случае нарушит баланс сил: если Людовик победит, он будет доминировать в Европе и поставит под угрозу протестантизм; если победит Леопольд, император, владея Испанскими Нидерландами, будет угрожать Голландской республике и вскоре сократит автономию немецких государств. В дело были вовлечены как коммерческие, так и династические интересы: Английские и голландские экспортеры обеспечивали большую часть рынка промышленных товаров в Испании и ее колониях, получая в обмен значительное количество золота и серебра; они не хотели допустить, чтобы эта торговля стала монополией Франции. «Сохранение торговли между королевством Великобритания и Испанией, — заявило британское правительство в 1716 году, — было одним из главных мотивов, побудивших двух наших королевских предшественников вступить в позднюю, долгую и дорогостоящую войну». 38

Стремясь удовлетворить купцов как родной, так и принятой им страны и сохранить баланс сил на континенте, Вильгельм III предложил Людовику, чтобы Франция отказалась от своих притязаний и договорилась с Англией о том, что Испания, Индия, Сардиния и Испанские Нидерланды должны быть переданы Иосифу Фердинанду, курфюрсту Баварскому, внуку Леопольда; Дофин Франции должен получить тосканские порты и «Две Сицилии» (Италия к югу от папских государств), а эрцгерцог Карл должен быть умиротворен герцогством Миланским. Людовик принял это предложение и подписал с Вильгельмом (11 октября 1698 года) Первый договор о разделе Испании. Леопольд с гневом отверг этот план. Надеясь уберечь испанскую империю от такого дробления, Карл II составил завещание (14 ноября 1698 года), сделав курфюрста принца Баварского своим универсальным наследником. Принц запутал ситуацию, умерев (5 февраля).

Людовик предложил Вильгельму новый раздел: дофин получал порты Тосканы, «Две Сицилии» и герцогство Лотарингия; герцог Лотарингии получал в качестве компенсации Милан; вся остальная часть Испанской империи, включая Америку и Испанские Нидерланды, отходила эрцгерцогу Карлу. Вильгельм и Людовик подписали этот Второй договор о разделе 11 июня 1699 года. Соединенные провинции согласились с ним, но Карл II протестовал против любого расчленения своих владений, а император, надеясь получить все для своего сына, поддержал позицию Испании и отказался принять раздел. Карл, как габсбург, был склонен оставить все эрцгерцогу; однако как испанец он ненавидел австрийцев, а как латинянин предпочитал французов. Будучи ревностным католиком, он спросил совета у Папы; Иннокентий XII ответил (27 сентября 1700 года), что лучшим планом будет завещать испанскую империю принцу Бурбонов, который должен отказаться от любых прав на трон Франции; таким образом Испания сохранит свою целостность. Очевидно, что французские дипломаты перехитрили австрийцев как в Мадриде, так и в Риме. Общественное мнение Испании, отчужденное высокомерными манерами ее немецкой королевы, согласилось с Папой. «Общее мнение, — сообщал английский посол в Мадриде, — полностью французское». 39 1 октября Карл подписал роковое завещание, в котором вся Испания и ее территории передавались семнадцатилетнему Филиппу, герцогу Анжуйскому, второму сыну дофина, с оговоркой, что короны Франции и Испании никогда не должны быть объединены под одним началом. 1 ноября Карл умер.

Когда известие о завещании достигло Парижа, Людовик обрадовался, но засомневался. Он знал, что переход Испании от Габсбургов к Бурбонам встретит яростное сопротивление со стороны императора, а Англия и Голландия присоединятся к сопротивлению. Немецкий историк ставит Людовику в заслугу то, что в этот момент он преследовал мирные цели:

Было бы несправедливо говорить о Людовике XIV, что его намерением с самого начала было отказаться от договора о разделе, как только в его руках окажется воля, благоприятная для его дома. Даже когда он был уверен в наличии такой воли, еще при жизни короля Карла, он приказал своему послу в Голландии заверить пенсионера в том, что он намерен придерживаться своих обязательств, а не принимать любые предложения, которые могут быть ему сделаны. Кроме того, он продолжал добиваться присоединения Венского двора к Договору о разделе. 40

6 октября Людовик направил императору срочное обращение с просьбой принять Второй договор о разделе. 41 Леопольд отказался. Отныне Людовик считал договор недействительным.

Сразу после смерти Карла испанская хунта, или регентство, отправила в Париж курьера, чтобы уведомить Людовика, что его внук будет принят в качестве короля Испании, как только он приедет и принесет клятву соблюдать законы королевства. Испанскому послу в Париже было поручено, в случае отказа Франции, предложить курьеру поспешить в Вену и передать эрцгерцогу то же предложение; 42 В любом случае Испанская империя не должна быть разделена. 9 ноября Людовик созвал дофина, его канцлера Поншартрена, герцога де Бовилье и маркиза де Торси, министра иностранных дел, на совет в квартире госпожи де Ментенон и спросил их совета. Бовилье ратовал за отказ от испанского предложения, поскольку оно непременно приведет к войне с Империей, Англией и Объединенными провинциями, и напомнил королю, что Франция не в состоянии противостоять такой коалиции. Торси выступал за принятие предложения; война, по его мнению, неизбежна в любом случае; Леопольд будет бороться и с договором о разделе, и с завещанием; кроме того, если предложение будет отвергнуто королем, оно, несомненно, будет принято императором, и Франция снова окажется окруженной тем же кордоном — Испанией, Северной Италией, Австрией и Испанскими Нидерландами, — который за последние двести лет стоил Франции столько крови, чтобы сломать. Лучше вступить в войну по справедливой причине — воле, чем пытаться принудить к разделу Испании вопреки желанию ее правительства и народа. 43

После трех дней раздумий Людовик объявил испанским посланникам о принятии завещания. 16 ноября 1700 года он представил герцога Анжуйского двору, собравшемуся в Версале. «Господа, — сказал он, — вы видите здесь короля Испании. Его происхождение призвало его к этой короне; покойный король так распорядился в своем завещании; вся [испанская] нация желала этого и убедительно просила меня дать свое согласие. Такова была воля Небес; я исполнил ее с радостью». А молодому монарху он добавил: «Будь хорошим испанцем — это теперь твой первый долг; но помни, что ты родился французом, и поддерживай единство между двумя народами; это путь к их счастью и сохранению мира в Европе». 44 Испанское регентство провозгласило Филиппа в Мадриде, и вскоре все части Испании и ее владений заявили о своем согласии. Одно правительство за другим признавало нового короля: Савойя, Дания, Португалия, Объединенные провинции, Англия, несколько итальянских и немецких государств; даже курфюрст Баварии, считавший, что его сын был отравлен императором, был в числе первых принцев, предложивших признание. Кризис казался преодоленным, а вековая вражда между Испанией и Францией — мирно исцеленной. Испанский посол в Версале преклонил колени перед своим новым государем и произнес знаменитые слова, которые Вольтер по ошибке приписал Людовику XIV: «Il n'y a plus de Pyrénées» (Пиренеев больше нет). 45

IV. ВЕЛИКИЙ СОЮЗ: 1701–2

Филипп V, начало рода испанских Бурбонов, был «спокойно и радостно принят в Испании», писал лорд Честерфилд, «и признан ее королем большинством держав, которые впоследствии объединились в союз, чтобы свергнуть его». 46 Но император Леопольд чувствовал, что этот виртуальный союз Франции и Испании, если позволить ему продолжаться, станет катастрофой для дома Габсбургов, так долго привыкшего править и «Священной Римской», и Испанской империями. Отражая его негодование, памфлетисты возбуждали и выражали общественные настроения в Австрии, указывая, что Карл II не был в здравом уме, когда завещал Испанию ее древнему врагу; более того, утверждали они, вскрытие показало, что мозг и сердце короля серьезно поражены болезнью; поэтому его завещание не имеет законной силы, а испанские владения принадлежат Леопольду на основании необъявленных прав его матери и жены. Леопольд призвал своих бывших союзников — Голландию и Англию — присоединиться к нему в отказе или отзыве признания Филиппа V, даже если это будет означать войну.

Лидером Объединенных провинций в это время был Антониус Хейнсиус, которого выбрали великим пенсионером после отъезда Вильгельма в Англию. В прежние времена, будучи голландским посланником во Франции, Лувуа угрожал ему арестом за нарушение дипломатического иммунитета, и он никогда не забывал об этом оскорблении. Теперь, в возрасте пятидесяти девяти лет, он жил в скромном доме в Гааге, бережно хранил книги, ежедневно ходил пешком в свой кабинет, работал по десять часов в день и служил живым вызовом буржуазной простоте и республиканскому правлению перед роскошными аристократами и абсолютными королями. В ноябре 1700 года по поручению Генеральных штатов он направил Людовику XIV мемориал, в котором просил его отклонить завещание Карла II как жизненно вредное для императора и вернуться к политике разделов. Людовик ответил (4 декабря 1700 года), что его принятие завещания стало необходимым из-за неоднократного отказа императора от плана раздела и уверенности в том, что если Франция откажется от испанского предложения, то император примет его.

Действия Людовика усилили страх Европы перед французским могуществом. 1 февраля 1701 года он заставил Парижский Парламент зарегистрировать королевский указ, сохраняющий возможные права Филиппа и его линии на корону Франции. Это вовсе не означало, что Людовик стремился к объединению Франции и Испании под властью одного короля; скорее всего, это было сделано для того, чтобы обеспечить упорядоченное наследование французского престола в случае смерти всех предшествующих наследников; в этом случае Филипп мог бы отдать испанскую корону за корону своей родины и таким образом продолжить род Бурбонов без прерывания. Но дальнейшие действия короля оправдывали враждебное толкование. Договор с Испанией подтвердил право голландцев защищаться от вторжения в Голландию, держа вооруженные гарнизоны в некоторых «заградительных городах» Испанских Нидерландов. 5 февраля, по договоренности между Людовиком и курфюрстом Баварским, который в то время управлял Испанскими Нидерландами, французские войска вошли в эти города и приказали голландским гарнизонам покинуть их. Испанский посол в Гааге сообщил Генеральным штатам, что это было сделано по желанию испанского правительства. Генеральные штаты, протестуя, подчинились, но Гейнсиус согласился с Вильгельмом III, что Великий союз против Франции должен быть возобновлен.

Вильгельм утверждал, что Второй договор о разделе был соглашением между ним и Людовиком, что он оставался в силе независимо от того, подписал его Леопольд или нет, и что принятие Францией испанского завещания нарушило торжественный договор. Парламент, однако, не желал возобновлять дорогостоящую борьбу с Францией. Когда французское правительство уведомило Англию о наследовании Филиппом V испанского престола, Вильгельм смирился и поздравил своего «очень дорогого брата короля Испании» с его «счастливым восшествием на престол». 47-тем самым дав официальное признание новому режиму Бурбонов (17 апреля 1701 года). 48 Но по мере того как все яснее становились огромные последствия франко-испанского союза — оккупация Фландрии французскими войсками приблизила Людовика XIV к Голландии, а владение Антверпеном дало ему возможность контролировать английскую торговлю через этот порт, — англичане начали понимать, что речь идет не просто о противостоянии Бурбонов и Габсбургов, не просто о противостоянии возрождающегося католицизма и сдерживаемого протестантизма, а о господстве Англии и Франции на морях, в европейских колониях и в мировой торговле. В июне 1701 года, не объявляя войны, парламент обязался поддерживать Вильгельма во всех союзах, которые он мог бы заключить для ограничения непомерной власти Франции. Для реализации этой цели он санкционировал набор 30 000 моряков и выделил 2 700 000 фунтов стерлингов. В ответ на призыв Генеральных штатов Вильгельм приказал отправить в Голландию двадцать кораблей и 10 000 человек, а в июле сам переправился в Гаагу.

Император, претендовавший на все испанские владения, уже находился в состоянии войны. В мае 1701 года он отправил армию из 6000 конных и 16 000 пеших солдат, чтобы захватить владения Испании в Северной Италии. Командовать армией он поручил молодому принцу, которому суждено было соперничать с самим Мальборо в качестве полководца — Евгению Савойскому. Дедом Евгения был Карл Эммануил, герцог Савойский; его отец, принц Эжен Морис, обосновался во Франции как граф Суассонский; его матерью была Олимпа Манчини, одна из соблазнительных племянниц Мазарина. Сам Эжен в возрасте двадцати лет (1683) попросил Людовика XIV дать ему командование полком; получив отказ как слишком молодой, он отрекся от Франции и поступил на императорскую службу. Вместе с Собесским он участвовал в освобождении Вены и преследовании турок; был ранен при взятии Буды и снова при осаде Белграда; вел императорскую армию к решающей победе над турками при Сенте (1697). Он обладал всеми прелестями, кроме черт лица и телосложения. Один несимпатичный галл описал его как «уродливого маленького человечка с вздернутым носом и слишком короткой верхней губой, чтобы скрыть зубы»; 49 Но Вольтер признавал в нем «качества героя на войне и великого человека в мире, ум, пропитанный высоким чувством справедливости и гордости, и мужество, непоколебимое при командовании армиями». 50 Теперь, в возрасте тридцати восьми лет, он повел свои войска через Альпы, перехитрил находившиеся там французские отряды и, одержав одну за другой победы над Катинатом и Виллероем, завоевал для императора почти все герцогство Мантуанское (сентябрь 1701 года), задолго до объявления войны за испанское наследство.

Тем временем дипломатия подготовила десятилетие резни. В августе Испания предоставила Франции выгодный asiento — «контракт» на поставку рабов испанским колонистам в Америке; очевидно, Франция намеревалась использовать свое преобладающее влияние в Испании, чтобы захватить торговлю ее владений на трех континентах. 7 сентября представители Англии, Соединенных провинций и Империи подписали Гаагский договор, образовав второй Большой союз. Вторая статья объявляла необходимым для мира в Европе, чтобы император получил удовлетворение за свои права на испанское наследство, а Англия и Соединенные провинции были обеспечены в своих владениях, судоходстве и торговле. Договор обещал императору испанские владения в Италии и Низких странах, но оставлял открытой возможность признания Филиппа V королем Испании. Договаривающиеся государства обязались не вести никаких отдельных переговоров, не подписывать никакого отдельного мира, не допускать объединения французской и испанской корон, запретить французскую торговлю из испанских колоний, а также защищать и поддерживать любые завоевания, которые Англия или Соединенные провинции сделают в Испанской Индии. 51 Франции давалось два месяца на принятие этих условий; в противном случае подписанты объявляли войну.

Людовик принял вызов с характерной гордостью. Он провозгласил себя обязанным защищать волю Карла II и решимость испанского народа не допустить расчленения империи. Слишком уверенный в силе и праведности своего дела, он появился у постели умирающего Якова II и утешил его обещанием, что признает и поддержит Якова III как короля Англии. Когда отец умер, Людовик сдержал обещание; мы не знаем, был ли это «великодушный поступок» (как назвал его один великодушный английский историк 52), или уступка слезным мольбам вдовы, 53 или военная мера, призванная разделить Англию на сторонников Вильгельма и якобитов, выступающих за вторую реставрацию Стюартов. В любом случае война за испанское наследство была также войной за английское наследство, даже за английскую душу; ведь восстановленные Стюарты могли возобновить попытку сделать Англию католической. Хотя Франция считала, что действия союзников нарушили признание, которое почти все они дали Филиппу V как королю Испании, большинство Англии считало, что Людовик нарушил Райсвикский договор, в котором он признал Вильгельма III королем Англии; а признание Якова III было воспринято как самонадеянное вмешательство в английские дела. К условиям Большого союза был добавлен пункт, обязывающий подписавших его сторон не заключать мир с Францией до тех пор, пока Вильгельм не получит удовлетворения за оскорбление, нанесенное ему действиями Людовика. В январе 1702 года парламент аттестовал Якова III, то есть объявил его предателем и преступником. В то же время большинством в один голос он принял Акт об отречении, требующий от всех англичан отречься от «претендента» и присягнуть на верность Вильгельму III и его наследникам. 8 марта 1702 года Вильгельм умер, в возрасте пятидесяти двух лет, слишком рано, чтобы узнать, что он заключил союз, который на полвека определит карту Европы. 15 мая император, Генеральные штаты Соединенных провинций и парламент Англии одновременно объявили войну Франции.

V. ВОЙНА ЗА ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО: 1702–13 ГГ

Практически вся Европа к западу от Польши и Османской империи была вовлечена в этот процесс. К Альянсу присоединились Дания, Пруссия, Ганновер, Мюнстерский епископат, Майнцский и Пфальцский электораты, а также некоторые мелкие немецкие государства; в 1703 году к ним добавились Савойя и Португалия. Вместе они набрали 250 000 человек и собрали флот, значительно превосходящий французский по численности, оснащению и руководству. В армиях Франции теперь насчитывалось 200 000 человек, но они были распределены по многим фронтам в Рейнской области, Италии и Испании. Ее единственными союзниками были Испания, Бавария, Кельн и, в течение года, Савойя. Испания была обузой, для ее защиты требовались французские армии, а испанские колонии находились во власти голландского и английского флотов.

Мы не должны упускать из виду последовавшую за этим королевскую игру в человеческие шахматы, кровопролитную почти до беспрецедентности. Затем последовали виртуозные и кровавые кампании Мальборо и Евгения Савойского. Пожалуй, никогда со времен Цезаря гений войны так не сочетался с искусством дипломатии, как в Мальборо: искусный в стратегии планирования операций и передвижения армий, в тактике управления пехотой, кавалерией и артиллерией с быстротой восприятия и принятия решений по мере изменения потребностей битвы; и в то же время терпеливый и тактичный в общении с правительствами, стоящими за ним, с личностями вокруг него, даже с врагами, которые смотрели на него как на государственного деятеля, осознающего реальность и обладающего властью. Он был иногда беспощаден, а часто беспринципен; он лил кровь своих солдат в любом количестве, необходимом для успеха; он общался с Яковом II и III, чтобы озолотить свою судьбу в случае возвращения Стюартов к власти. Но он был организатором победы.

Людовик XIV, понимая, что все великолепие его правления теперь висит на волоске, а спор за Испанию превратился в борьбу за континенты, призвал Францию прислать ему своих сыновей и золото. К 1704 году у него было 450 000 человек под оружием — столько же, сколько у всех его врагов вместе взятых. 54 Надеясь поскорее завершить дорогостоящий конфликт, он приказал своим главным силам пройти через дружественную Баварию и атаковать последнюю цитадель врага, саму Вену, которую не смогли взять даже турецкие орды. Восстание в Венгрии отвлекло императорские войска на восток и оставило их столицу почти без защиты. В то время как французская армия под командованием Виллеруа должна была приковать Мальборо к Низким странам, французские войска под командованием Марсена и Таллара присоединились к войскам баварского курфюрста и продвигались все дальше и дальше в Австрию. Император снова, как и в 1683 году, бежал из Вены, понимая, что его пленение врагом станет катастрофой для дела союзников.

В этот кризисный момент Мальборо, вопреки просьбам голландских генеральных штатов, но с тайного согласия Гейнсиуса, решил рискнуть вторжением Виллероя в Голландию и днем и ночью совершить поход от Северного моря до Дуная (май — июнь 1704 года), чтобы спасти Вену. Сделав вид, что ищет переправу через Мозель, он двинулся на юг вдоль реки, заманивая Виллероя в параллельное движение на другом берегу. Затем внезапно у Кобленца он повернул на восток, перешел Рейн по плавучему мосту, спустился к Майнцу, переправился через Майн к Гейдельбергу, перешел через Неккар к Раштадту. Теперь он осуществлял важнейшие соединения с подкреплениями из Голландии, с императорской армией под командованием Евгения Савойского и с армией под командованием маркграфа Баден-Бадена Людовика Вильгельма I. Французы и баварцы были поражены, обнаружив Мальборо так далеко от позиций, на которых, как ожидалось, его удержит Виллерой. Марсин, Таллард и курфюрст Баварии собрали 35 000 пехоты и 18 000 кавалерии между Лютцингеном и Блиндхеймом (Бленхеймом) на левом берегу Дуная. Там 13 августа 1704 года Мальборо и Евгений с 33 000 пеших и 29 000 конных вступили с ними в бой, который Франция пытается забыть как битву при Хёхштедте, а Англия празднует как победу при Бленхейме. Превосходящая кавалерия Мальборо одолела французский центр и оттеснила разгромленную армию Талларда в Бленхейм, где ее уцелевшие 12 000 человек сдались, а сам Таллард попал в плен; затем всадники Мальборо поскакали на помощь тяжело наседавшему справа Евгению и помогли ему заставить Марсина организованно отступить. Людские потери были велики: 12 000 раненых с союзной стороны, 14 000 — с франко-баварской. Капитуляция двадцати семи батальонов пехоты и двенадцати эскадронов конников пошатнула репутацию французского оружия. Баварский курфюрст бежал в Брюссель; Бавария была занята императорской армией; почти триста квадратных миль местности были очищены от французских войск. Леопольд благополучно вернулся в свою столицу.

4 августа англо-голландский флот отметил очередную дату в истории, захватив бесплодную Гибралтарскую скалу. Англичане превратили ее в крепость, которая на два столетия сделала их хозяевами Средиземноморья. Не зная, что все решено этими двумя победами, война продолжалась еще девять лет. Английский флот взял Барселону (9 октября 1705 года); союзная армия защитила восстание Каталонии против Филиппа V и утвердила эрцгерцога Карла в Мадриде под именем Карла III (25 июня 1706 года). Но вид австрийцев и англичан, правящих страной, пробудил испанцев от их беспросветного оцепенения; даже церковники призывали их к сопротивлению. Крестьяне вооружились, как могли, и перерезали союзную линию коммуникаций между Барселоной и Мадридом; английский герцог Бервикский Джеймс Фицджеймс, родной сын Якова II, возглавил франко-испанские войска с запада, отвоевал Мадрид для Филиппа V (22 сентября) и прогнал эрцгерцога и его английских «еретиков» обратно в Каталонию.

Тем временем Мальборо, преодолев политические препятствия в Лондоне и Гааге, собрал армию из 60 000 англичан, голландцев и датчан и двинулся в Испанские Нидерланды. 23 мая 1706 года он встретил главную французскую армию в 58 000 человек под командованием Виллероя при Рамильи, недалеко от Намюра. В экстазе битвы, забыв о том, что генералы должны умирать в постели, он бросился вперед и был сбит с лошади. Его адъютанту, помогавшему герцогу сесть на другого коня, пушечным ядром снесло голову. Мальборо оправился, перестроил свои войска и привел их к очередной кровавой победе; его армия понесла потери в 5000 человек, а французская — в 15 000. Он продвинулся вперед, преодолевая незначительное сопротивление, и захватил Антверпен, Брюгге и Остенде; там у него была прямая линия связи с Англией, и он находился всего в двадцати милях от Франции. Шестидесятидвухлетний маршал Виллеруа удалился в свое поместье в печали, но без упреков со стороны короля, который с грустью сказал ему: «В нашем возрасте удачи больше не будет». 55

Везде, кроме Испании, французы были в опасности или отступали. В Вене двадцатисемилетний Иосиф I сменил (1705) своего отца на посту императора и оказал энергичную поддержку своим генералам. Евгений Савойский изгнал французов из Турина (1706), а затем и из всей Италии (1707). По Миланской конвенции герцогства Милан и Мантуя стали частью Австрийской империи, и правление мантуанских Гонзагов, начавшееся в 1328 году, подошло к концу. Неаполитанское королевство, долгое время являвшееся вице-королем Испании, в свою очередь перешло под руку Австрии, хотя формально продолжало оставаться папской вотчиной. Папские государства оставались папскими с разрешения императора, чьи немецкие войска прошли по ним против воли беспомощного папы. 56 Венеция и Тоскана сохранили шаткую независимость.

Людовик XIV стал другим человеком. Гордость власти почти покинула его, но он сохранил спокойное достоинство своего государства. В 1706 году он предложил союзникам условия мира, которые пятью годами ранее они, возможно, с радостью приняли бы: Испания должна быть сдана эрцгерцогу Карлу; Филипп должен довольствоваться Миланом, Неаполем и Сицилией; заградительные города и крепости в Испанских Нидерландах должны быть возвращены под контроль голландцев. Голландцы были настроены на переговоры; англичане и император отказались. Людовик устало перешел к набору новых армий и взиманию новых налогов; даже крещение и браки, чтобы быть законными, теперь должны были облагаться налогом. Население Франции, доведенное до отчаяния нищетой, само крестило своих детей и заключало браки без помощи священника, хотя потомство от таких союзов официально клеймилось как незаконнорожденное. 57

Восстания вспыхивали в Кагоре, в Кверси, в Пкригоре; крестьянские толпы захватывали городские учреждения и замки сеньоров. Живые скелеты (squelettes) голодающих людей жались к воротам Версаля в поисках хлеба; швейцарская гвардия прогоняла их. На стенах Парижа появились плакаты, предупреждавшие Людовика, что во Франции все еще есть равальяки — то есть люди, готовые убить короля. 58 От новых налогов отказались.

В начале 1707 года маркиз де Вобан, чья военная инженерия стала важнейшим элементом французских побед поколением ранее, на семьдесят четвертом году жизни опубликовал предложение о справедливом налоге — Projet d'une dîme royale. Он описал бедственное положение Франции: «Почти десятая часть народа доведена до нищеты, а из остальных девяти десятых большинство скорее в состоянии получать благотворительность, чем давать ее. Несомненно, что зло доведено до крайности, и если не предпринять никаких мер, народ впадет в такую нищету, что никогда не сможет оправиться». Он напомнил королю, что «именно низший класс народа своим трудом и промышленностью, своими взносами в королевскую казну обогащает государя и его королевство»; однако «именно этот класс теперь, из-за требований войны и налогообложения его сбережений, вынужден жить в лохмотьях и разрушающихся коттеджах, пока его земли лежат под паром» в отсутствие его рекрутированных сыновей. 59 Чтобы облегчить положение этих наиболее производительных классов, Вобан, переняв некоторые идеи у Буагильбера, предложил отменить все существующие налоги и заменить их градуированным подоходным налогом, не освобождающим ни один класс; землевладельцы должны платить от пяти до десяти процентов, рабочие — не более трех с половиной процентов. Государство должно сохранить монополию на соль, а таможенные пошлины должны взиматься только на границах страны. 60

Сен-Симон описывает книгу и ее прием:

В ней было много информации и цифр, все они были расположены с предельной ясностью, простотой и точностью. Но у нее был большой недостаток. В ней описывался курс, который, если бы ему последовали, разорил бы целую армию финансистов, клерков, чиновников всех мастей: он заставил бы их жить за свой счет, а не за счет народа, и подточил бы фундамент тех огромных состояний, которые, как видно, вырастают за столь короткое время. Этого было достаточно для провала. Все люди, заинтересованные в противодействии, подняли крик…. Что же удивляться, что король, окруженный этими людьми, выслушал их доводы и принял с очень дурной милостью Марешаля Вобана, когда тот представил ему свою книгу. 61

Людовик упрекнул его как мечтателя, чей план мог бы расстроить финансы королевства в условиях военного кризиса. Декрет в совете (14 февраля 1707 года) предписывал конфисковать книгу и выставить ее на всеобщее обозрение. Шесть недель спустя, удрученный своим позором, старый маршал умер. Король произнес несколько слов запоздалого сожаления: «Я теряю человека, хорошо относящегося к моей персоне и государству». 62

Налоги и война продолжались. В августе 1707 года Виктор Амадей II, герцог Савойский, который вначале был союзником Франции, вместе с Евгением Савойским и английским флотом осадил Тулон на суше и на море. В случае его падения они планировали атаковать Марсель; если и он падет, Франция окажется отрезанной от Средиземноморья. Была собрана новая французская армия, которую отправили отбить захватчиков; ей это удалось, но в ходе этой кампании большая часть Прованса была уничтожена. В 1708 году король собрал армию в 80 000 человек, поставил ее под командование маршала Вандома и сына дофина, популярного герцога Бургундского, и отправил их остановить продвижение союзников во Фландрии. Мальборо и Евгений, также с 80 000 человек, встретили их у Ауденаарде на Шельде (11 июля 1708 года). Французы были разбиты, потеряв 20 000 человек убитыми и ранеными и 7000 пленными. Мальборо хотел продвигаться к Парижу, но Евгений убедил его сначала осадить Лилль, чтобы его гарнизон не перерезал линию коммуникаций и снабжения союзников. Лилль был взят, но после двухмесячной осады и ценой потери 15 000 человек.

Людовик чувствовал, что Франция больше не может воевать. Страдания его народа усугубила самая суровая зима на их памяти (1708–9 гг.). В течение двух месяцев все реки замерзли; даже моря замерзли у берегов, так что тяжело груженые повозки спокойно передвигались по океанскому льду. 63 Погибла почти вся растительность, включая самые выносливые фруктовые деревья, и все зерно на земле. Почти все новорожденные младенцы умерли в тот страшный сезон; 64 Исключение составил лишь правнук короля, будущий Людовик XV, родившийся у герцога Бургундского 15 февраля 1709 года. Голод последовал весной и летом. Монополисты поставили хлеб в угол и поддерживали высокие цены; Сен-Симон, обычно враждебно относившийся к королю, сообщал, что самого Людовика обвиняли в том, что он участвует в прибылях монополистов; 65 Но, как говорит Анри Мартен, «история слишком преднамеренна, чтобы относиться к мрачному воображению Сен-Симона без недоверия». 66 Ситуацию спас импорт двенадцати миллионов килограммов зерна из Барбарии и других стран, а также посев ячменя, как только оттаяла земля. 67

Смирившись с поражениями своих армий и бедствиями своего народа, Людовик отправил маркиза де Торси в Гаагу (22 мая 1709 года) с просьбой о мире. Торси было поручено предложить союзникам сдачу всей Испанской империи, уступить Англии Ньюфаундленд, вернуть голландцам заградительные города и прекратить всякую французскую поддержку дела якобитов. Он попытался подкупить Мальборо, но потерпел неудачу. 68 28 мая союзники предъявили Торси ультиматум, требующий не только уступить Испанию и все ее владения эрцгерцогу, но и, если Филипп не покинет Испанию в течение двух месяцев, французская армия должна присоединиться к союзникам, чтобы изгнать его; в противном случае (утверждали они) Франция будет оставлена свободной для реорганизации своей боевой мощи, пока союзники будут заняты на полуострове. Людовик ответил, что от него слишком многого требуют, чтобы он использовал силу для изгнания своего собственного внука из Испании, которая только что сплотилась в поддержку Филиппа. «Если я должен сражаться, — сказал он, — то скорее с моими врагами, чем с моими детьми». 69

Требования союзников вызвали недовольство Франции. Новобранцы охотнее шли под знамена, лишь бы найти пропитание; дворяне отправляли свое серебро на монетный двор; а французские корабли, ускользая от англичан и голландцев, привезли из Америки слитков на тридцать миллионов франков. Была собрана новая армия численностью 90 000 человек под командованием маршала Вилларса, который еще ни разу не терпел поражения от союзников. В то же время Мальборо собрал 110 000 человек. Две армии встретились при Мальплаке (на границе Франции с Бельгией) в самом кровопролитном сражении XVIII века. Мальборо потерял 22 000 человек в этой своей последней победе; французы понесли потери в 12 000 человек, включая храброго Виллара, который, будучи пятидесяти шести лет от роду, шел во главе своих войск и был вынесен с поля боя с одним коленом, разбитым пушечным ядром. Французы отступили в полном порядке, но союзники продолжили захват Монса. «Хвала Всевышнему, — писал Мальборо своей Саре, — теперь в нашей власти заключить мир, какой мы пожелаем». 70

Казалось, что так оно и есть, ведь Франция, очевидно, сделала последнее усилие. Как она могла найти новую армию среди своих истощенных семей или прокормить ее с заброшенных полей? Сельское хозяйство, промышленность, транспорт, торговля, финансы — все находилось в хаосе, все было охвачено распространяющимся распадом, который сулил оккупацию и расчленение страны ее наступающими врагами. Король, некогда «богом данный» кумир своего народа, терял его привязанность и даже уважение. Он всегда сторонился Парижа, помня о враждебной орде Фронды; город долго обижался на него, а остроумие и оскорбления памфлетов и плакатов уязвляли его абсолютистскую гордость. 71 Люди недоумевали, почему в условиях нищеты Франции залы Версаля по-прежнему заполнены праздными, дорогостоящими, азартными придворными; хотя король и его супруга были теперь набожны и смиренны, «расходы и персонал двора оставались неизменными до последнего» 72. 72 Некоторые парижане, лишенные хлеба, распевали пересмотренную версию молитвы «Отче наш», не щадя ни Людовика, ни его супругу, ни его нового министра войны и финансов:

Отче наш, находящийся в Версале, имя твое более не святится, царство твое более не столь велико, воля твоя более не исполняется ни на земле, ни на море. Дай нам хлеб наш, которого со всех сторон нам не хватает. Прости наших врагов, которые победили нас, а не генералов твоих, которые позволили им это сделать. Не поддавайся всем соблазнам Ла Ментенона, но избавь нас от Шамильяра. 73

«Короля, — скорбит мадам, — упрекают во всех его тратах; они хотели бы избавиться от его лошадей, собак, слуг… Они хотели бы побить меня камнями, потому что воображают, что я никогда не говорю ему ничего неприятного, боясь его огорчить». 74

Дворяне по-прежнему были преданы королю, который развлекал и защищал их, но их патриотизм ослабел, когда он в качестве последнего средства потребовал десятую часть их доходов (1710). Всеобщая повинность, которую Вобан за три года до этого предлагал заменить всеми другими налогами, теперь добавилась ко всем другим налогам; беднякам было приятно видеть, как ненавистные сборщики налогов входят в дома богачей и тщательно проверяют их счета. Король не хотел вторгаться в позолоченную частную жизнь, но его духовник, отец Ле Телье, заверил его, что, по мнению докторов Сорбонны, «все богатства его подданных принадлежат ему, и когда он берет их, то берет только то, что принадлежит ему». 75 Высшие слои среднего класса также испытали некоторое охлаждение боевого пыла, когда перестали выплачивать проценты по государственным облигациям. Перечеканка и обесценивание валюты «принесли некоторую выгоду королю, — сообщал Сен-Симон, — но разорили частных лиц и привели в беспорядок торговлю, что завершило ее уничтожение» 76. 76 Крупные банкиры, такие как Самуэль Бернар, объявили о своем банкротстве, в результате чего почти весь бизнес в Лионе прекратился. «Все гибло шаг за шагом; королевство было полностью истощено; войска не получали жалованья, хотя никто не мог представить, что делалось с миллионами, поступавшими в казну короля». 77

В марте 1710 года Людовик вновь обратился к союзникам с просьбой о мире. Он предложил признать эрцгерцога королем Испании, не оказывать никакой помощи Филиппу и даже выделить средства на помощь в его свержении. Он сдал бы союзникам Страсбург, Брейзах, Эльзас, Лилль, Турнай, Ипр, Менен, Фурн и Мобёж. Они предложили ему не мир, а двухмесячное перемирие; за это время Людовик с французскими войсками без посторонней помощи должен был изгнать Филиппа из Испании; если ему не удастся добиться этого в течение срока перемирия, они возобновят войну. 78 Людовик опубликовал эти условия своим людям, которые согласились с ним в том, что они невыполнимы.

Каким-то образом Франция собирала новые армии. Когда эрцгерцог вновь вторгся в Испанию с австрийскими и английскими войсками и с боями вытеснил Филиппа из Мадрида, Людовик послал своему внуку 25 000 человек под командованием герцога де Вандома. При поддержке испанских добровольцев герцог разбил захватчиков при Бриуэге и Вильявисьосе (декабрь 1710 года) и так окончательно восстановил Филиппа на его троне, что Испания оставалась Бурбонской до 1931 года.

Тем временем политический ветер в Англии менял направление. В 1706 году королева Анна писала: «У меня нет никаких амбиций… кроме как увидеть почетный мир, чтобы, когда Богу будет угодно, чтобы я умерла, я могла бы иметь удовольствие оставить мою бедную страну и всех моих друзей в мире и покое». 79 Анну удерживала в рамках военной политики вспыльчивая герцогиня Мальборо; теперь это влияние ослабло; в 1710 году королева уволила Сару и открыто встала на сторону тори. Купцы, промышленники и финансисты извлекли выгоду из войны, 80 Землевладельцы проиграли, так как война повысила налоги и вздула валюту; они поддержали стремление королевы к миру. 8 августа она уволила Годольфина, правую руку Мальборо; Харли возглавил министерство тори; Англия перешла к миру.

В январе 1711 года английское правительство тайно отправило в Париж французского священника, аббата Готье, который долгое время проживал в Лондоне. Готье отправился к Торси в Версаль. «Вы хотите мира?» — спросил он. «Я пришел, чтобы принести вам средства для его заключения, независимо от голландцев». 81 Переговоры шли медленно. Внезапно, в удивительно раннем возрасте тридцати двух лет, умер Иосиф I (17 апреля 1711 года); эрцгерцог стал императором Карлом VI; англичане и голландцы, обещавшие ему всю Испанию, обнаружили, что их дорогостоящие победы столкнулись с новой империей Габсбургов, столь же обширной, как и империя Карла V, и столь же опасной для протестантских народов и свобод. Теперь английское правительство предложило Людовику признать Филиппа V королем Испании и испанские владения в Америке на относительно умеренных условиях: ценные бумаги против объединения Франции и Испании под одной короной; заградительные крепости для защиты Соединенных провинций и Германии от любого будущего французского вторжения; реституция французских завоеваний; признание протестантского наследования в Англии и изгнание Якова III из Франции; разборка Дюнкерка; подтверждение Гибралтара, Ньюфаундленда и области Гудзонова залива как английской собственности; и передача от Франции к Англии права на продажу рабов в Испанской Америке. Людовик согласился с незначительными изменениями; Англия уведомила Гаагу, что она выступает за заключение мира на этих условиях; голландцы согласились с ними как с основой для переговоров, и были разработаны планы проведения мирного конгресса в Утрехте. Мальборо, считавший войну выгодной, был отправлен в отставку (31 декабря 1711 года), и его заменил Джеймс Батлер, второй герцог Ормондский, с указанием не вступать в бой с английскими войсками до получения дальнейших приказов.

Пока конгресс собирался в Утрехте (1 января 1712 года), Евгений Савойский, считая английские условия мира предательством по отношению к императорскому делу, продолжал войну. День за днем он наступал на линию обороны, возведенную трудолюбивым Вилларсом. 16 июля Ормонд получил из Лондона уведомление о том, что Англия и Франция подписали перемирие и что, следовательно, его английские полки должны быть отведены в Дюнкерк. Те повиновались, но большинство континентальных контингентов под командованием Ормонда объявили англичан дезертирами и перешли под командование Евгения. Теперь у принца было около 130 000 человек, у Вилларса — 90 000; но 24 июля бдительный маршал набросился на отряд из 12 000 голландцев в Денене (близ Лилля) и уничтожил его прежде, чем Евгений успел ему на помощь. Принц отступил за Шельду, чтобы реорганизовать свою громоздкую армию; Вилларс двинулся вперед, чтобы захватить Дуэ, Ле-Кесной и Бушен. Людовик и Франция воспряли духом. Это были единственные французские победы за всю войну на северном фронте, но вместе с успехами Вандома в Испании они придали новые силы французским переговорщикам в Утрехте.

После пятнадцати месяцев протоколов, punctilio и agrument все стороны войны, кроме императора, подписали Утрехтский мир (11 апреля 1713 года). Франция уступила Британии все, что обещала в прелиминариях, включая драгоценную монополию на торговлю рабами (asiento), которая лежит как позорный знак на той эпохе; кроме того, древние враги пошли на взаимные уступки в отношении импортных пошлин. Голландцы вернули Франции Лилль, Эйр и Бетюн, но сохранили контроль над всеми Нидерландами до заключения мира с Империей; тем временем курфюрст Баварии должен был удерживать Шарлеруа, Люксембург и Намюр. Ницца была возвращена герцогу Савойскому. Филипп V сохранил за собой Испанию и Испанскую Америку; он отказался, а затем (13 июля) согласился уступить Англии Гибралтар и Минорку. Евгений Савойский продолжал бороться, злясь на англичан за подписание сепаратного мира; но императорская казна была пуста, его армия сократилась до 40 000 человек, а Вилларс наступал на него со 120 000 человек. В конце концов он принял приглашение Людовика XIV встретиться с Вилларом и выработать условия мира. По Растатскому договору (6 марта 1714 года) Франция сохранила за собой Эльзас и Страсбург, но вернула империи все французские завоевания на правом берегу Рейна, а также признала замену испанского правления австрийским в Италии и Бельгии.

Таким образом, Утрехтский и Раштаттский договоры достигли немногим большего, чем то, чего дипломатия могла бы добиться мирным путем в 1701 году. После тринадцати лет резни, обнищания и разрухи эти договоры на двадцать шесть лет определили карту Европы, как Вестфальские договоры определили ее на целое поколение после Тридцатилетней войны. В обоих случаях задача состояла в том, чтобы установить баланс сил между Габсбургами и Бурбонами; это было сделано. Между Францией и Англией в Америке установилось равновесие, которое продержалось до Семилетней войны (1756–63).

Главными проигравшими в кровавой борьбе за испанское наследство стали Голландия и Франция. Голландская республика, завоевав территорию на суше, потеряла власть на море; она больше не могла сравниться с Англией ни в судоходстве, ни в мореходстве, ни в ресурсах, ни в войне; победа истощила ее и положила начало ее упадку. Франция тоже была ослаблена, почти смертельно. Она удержала своего выдвиженца на троне Испании, но не смогла сохранить его империю в целости; за этот запятнанный триумф она заплатила миллионом жизней, потерей морской мощи и временным крахом своей экономической жизни. Только после Наполеона Франция оправилась от Людовика XIV, чтобы повторить его трагедию.

Победителями в этой войне стали Австрия на континенте и Англия во всех остальных местах. Австрия теперь владела Миланом, Неаполем, Сицилией и Бельгией; она будет сильнейшей силой в Европе до воцарения Фридриха Великого (1740). Англия больше думала о контроле над морем, чем о расширении на суше; она приобрела Ньюфаундленд и Новую Шотландию, но больше ценила свое мастерство на торговых путях. Она заставила Францию снизить тарифы и ликвидировать форт и порт Дюнкерк, которые представляли угрозу для английского судоходства. С Гибралтаром в Испании и Порт-Махоном на Минорке Англия получила в свое распоряжение Средиземное море. В 1713 году эти завоевания не произвели впечатления; их результаты будут вписаны в историю восемнадцатого века. Тем временем протестантская вера и престолонаследие были надежно защищены в Британии вопреки всему, кроме рождаемости.

Главным продуктом войны стало усиление национализма и межнациональной ненависти. Каждая нация забыла свои завоевания и помнила свои раны. Германия никогда не простит двойного опустошения Пфальца; Франция не скоро забудет беспрецедентную резню во время побед Мальборо; Испания каждый день страдала от того, что Гибралтар оказался в руках чужеземцев. Каждый народ оттягивал время для мести.

Некоторые кроткие души, думая, что Европа — это континент христиан, мечтали о замене войны. Шарль Кастель, аббат де Сен-Пьер, сопровождал французскую делегацию в Утрехт. Вернувшись, он опубликовал свой «Проект…pour rendre la paix perpetuelle (1713) — план увековечивания вновь обретенного мира. Пусть народы Европы объединятся в Лигу наций с постоянным конгрессом представителей, сенатом для арбитража споров, кодексом международного права, объединенными военными силами для действий против любого мятежного государства, сокращением каждой национальной армии до шести тысяч человек и установлением единых мер и валюты по всей Европе. 82 Сен-Пьер изложил свою схему Лейбницу, который, уже не будучи уверенным в том, что это лучший из всех возможных миров, с грустью напомнил аббату, что «какая-то зловещая судьба всегда мешает человеку достичь своего счастья». 83 Человек — конкурентное животное, и его характер — это его судьба.

VI. СУМЕРКИ БОГА: 1713–15 ГГ

Если судить с точки зрения своего времени, Людовик XIV не был людоедом, каким его сделали враждебные историки; он лишь применил в более широких масштабах и на некоторое время с неизбежным успехом те же методы абсолютного правления, территориальной экспансии и военного завоевания, которые характеризовали поведение или стремления его врагов. Даже жестокость его армий в Пфальце имела прецедент в разграблении Магдебурга (1631), а эпилог — в резне Мальборо. Людовик отличался тем, что прожил так долго, что фурии могли отомстить ему лично, а не его детям, за грехи его гордыни и власти.

История не скрывает от него восхищения мужеством и достоинством, которые он проявлял в поражениях, и с некоторой жалостью относится к бедствиям, которые едва не уничтожили его детей одновременно с армиями и флотами. В 1711 году умер его единственный законный сын, «Великий дофин» Людовик, оставив королю двух внуков — Луи, герцога Бургундского, и Карла, герцога Беррийского. Младший Луи развил хорошие качества под опекой Фенелона и стал утешением монарха в старости. В 1697 году он женился на Марии Аделаиде Савойской, чья красота, остроумие и обаяние напоминали королю о мадам Генриетте и его счастливой юности. Но 12 февраля 1712 года в возрасте двадцати шести лет эта светлая душа скончалась от пятнистой лихорадки. Ее преданный муж отказался покинуть ее больничное ложе; он заразился и умер от этой болезни 18 февраля в возрасте двадцати девяти лет, всего через год после смерти отца. Два их сына заразились от них; один умер 8 марта в возрасте восьми лет; младший выжил, но был настолько слаб, что никто не надеялся, что он доживет до 1774 года и будет править Францией под именем Людовика XV. Если бы этот слабый мальчик умер, наследником престола стал бы Шарль, герцог Беррийский, но Шарль умер в 1714 году.

Был еще один возможный преемник — Филипп V Испанский, младший сын Великого Дофина; но пол-Европы обязалось не дать ему объединить две короны. Следующим на очереди был Филипп, герцог д'Орлеан, внук Людовика XIII, племянник и зять короля. Но у этого Филиппа была лаборатория, он проводил химические опыты, и поэтому его обвинили в том, что он отравил герцога и герцогиню Бургундских и их старшего сына. Врачи, проводившие три вскрытия, разошлись во мнениях относительно того, был ли использован яд. Филипп, взбешенный этими подозрениями, попросил короля устроить ему публичный суд; Луи считал его невиновным и отказался возлагать на него бремя и клеймо такого испытания.

Если бы эти линии наследования не сработали, оставалось последнее средство. Король узаконил своих незаконнорожденных сыновей, герцога Мэнского и графа Тулузского. Теперь (в июле 1714 года) он издал указ, который Парижский парламент зарегистрировал без протеста, о том, что при отсутствии принцев королевской крови эти незаконнорожденные должны наследовать его трон; а год спустя, к ужасу Сен-Симона и других вельмож, он постановил, что их ранг должен быть равен по закону рангу законных принцев. 84 Их мать, госпожа де Монтеспан, умерла, но их приемная мать, жена короля, любила их как своих родных и использовала свое влияние, чтобы продвинуть их в почестях и власти.

Именно среди этих проблем и утрат Людовик столкнулся с последним кризисом войны. Прощаясь с Вилларом, который уезжал встречать наступление Евгения на бельгийском фронте, король, которому сейчас было семьдесят четыре года, на мгновение сломался. «Вы видите мое состояние, Марешаль, — сказал он. «Мало было примеров того, что со мной случилось, — потерять в один и тот же месяц внука, внучку и их сына, подающих большие надежды и горячо любимых. Бог наказывает меня. Я вполне заслужил его; на том свете я буду страдать меньше». Затем, оправившись, он продолжил: «Оставим мои домашние несчастья и посмотрим, как предотвратить несчастья королевства. Я вверяю вам силы и спасение государства. Фортуна может быть неблагосклонна к вам. Если это несчастье случится с армией, которой вы командуете, каково будет ваше мнение о том, что мне лично следует предпринять?» Вилларс ничего не ответил. «Я не удивлен, — сказал король, — что вы не ответили мне сразу. В ожидании, пока вы изложите свою мысль, я выскажу свою. Мне известны рассуждения придворных; почти все желают, чтобы я удалился в Блуа, если моя армия будет разбита. Со своей стороны, я знаю, что армии такого размера никогда не терпят такого поражения, чтобы большая часть не смогла отступить на Сомму, реку, которую очень трудно перейти. Я должен отправиться в Перонн или Сен-Кантен, собрать там все войска, которые у меня есть, сделать последнее усилие вместе с вами, и мы погибнем вместе или спасем государство». 85

Победа Вилларса при Денейне лишила короля такой героической смерти. Он пережил эту битву на три года, а мир — на два. Если не считать анального свища, который уже давно вылечен, его здоровье оставалось достаточно крепким на протяжении семидесяти лет. Он ел немерено, но никогда не толстел; пил умеренно; даже в суровую зиму 1708–9 годов мало дней проходило без активных упражнений на свежем воздухе. Трудно сказать, мог ли он прожить дольше, если бы у него было меньше врачей, и не были ли чистки, кровотечения и пот, которыми они его лечили, большим проклятием, чем те болезни, от которых они должны были избавить. Один врач в 1688 году дал ему такое сильное слабительное, что оно подействовало на него одиннадцать раз за восемь часов; после этого, как нам говорят, он почувствовал некоторую усталость. 86 Когда Риго в 1701 году создал картину, которая занимает столь видное место в Лувре, он изобразил Людовика все еще дерзким, с силой и победой, в государственных одеждах, в черном парике, скрывающем белые волосы, и с пухлыми щеками, свидетельствующими об аппетите. Семь лет спустя Койсевокс в великолепной статуе в Нотр-Даме изобразил его коленопреклоненным в молитве, но все еще больше осознающим королевскую власть, чем смерть. Возможно, художники облекли его в гордыню, которую он не испытывал, ибо в те неуспешные годы и в тех тяжелых испытаниях он научился смиренно принимать упреки, по крайней мере от Ментенона. 87 В детстве он попал в руки фанатичного иезуита Ле Телье, сменившего в 1709 году Пьера Ла Шеза на посту духовника короля; «наследник Карла Великого просил прощения за свои грехи у сына крестьянина». 88 Сильный заряд католической веры и благочестия, который он получил от матери, вырвался на поверхность теперь, когда страсть утихла, а слава утратила свой блеск. Ходили слухи, что в 1705 году король, в порыве своей набожности, стал членом иезуитского братства; а во время его последней болезни добавили, что он принял четвертый обет, став полноправным членом Общества Иисуса. 89

В январе 1715 года он потерял свой знаменитый аппетит и так заметно исхудал, что в Голландии и Англии заключались пари, что он не проживет и года. 90 Читая депеши на этот счет, он смеялся над ними и продолжал заниматься своими делами: конференциями, приемами послов, смотрами войск, охотой и заканчивал день со своей семидесятидевятилетней женой, верной, изможденной Майнтенон. 2 августа он составил завещание, в котором назвал герцога Мэнского опекуном Людовика XV и назначил герцога членом Регентского совета, который должен был править Францией до совершеннолетия мальчика. 12 августа на его ноге появились язвы. Они стали гангренозными и зловонными; началась лихорадка, и он лег в постель. 25 августа он написал кодицил к своему завещанию, в котором указал Филиппа д'Орлеана главой Регентского совета с правом решающего голоса при разделе имущества. Двум магистратам, получившим этот документ, он сказал: «Я составил завещание; они — предположительно госпожа де Ментенон, герцог и герцогиня Мэн и их сторонники — настаивали на том, чтобы я его составил; я должен был купить свой покой; но как только я умру, это не будет иметь никакого значения. Я слишком хорошо знаю, что стало с завещанием моего отца». 91 Этому запутанному завещанию суждено было вписать отдельную главу в историю Франции.

Он умер как король. После принятия таинств он обратился к церковникам у своей постели с дополнительной и непрошеной исповедью:

Мне жаль оставлять дела Церкви в их нынешнем состоянии. Я совершенно невежествен в этом вопросе, как вы знаете; и я призываю вас в свидетели, что я не делал в нем ничего, кроме того, что вы хотели, и сделал все, что вы хотели; это вы ответите перед Богом за все, что было сделано. Я обвиняю вас в этом перед Ним, и у меня чистая совесть. Я всего лишь ничего не знающий человек, предоставивший себя вашему руководству. 92

Своим придворным он сказал:

Господа, прошу простить меня за дурной пример, который я вам подал. Я должен искренне поблагодарить вас за то, как вы служили мне, и за верность, которую вы всегда проявляли по отношению ко мне. Я прошу вас проявлять к моему внуку такое же рвение и преданность, какие вы проявляли ко мне. Это ребенок, которому, возможно, придется много страдать. Я надеюсь, что вы все будете работать ради союза, а если кто-то не справится с этой задачей, вы постараетесь вернуть его к исполнению долга. Я понимаю, что позволяю своим чувствам одолеть меня и заставляю вас делать то же самое. Я прошу у вас прощения за все это. Прощайте, господа; надеюсь, что вы будете иногда вспоминать обо мне. 93

Он попросил герцогиню Вентадур привести своего внука, которому уже исполнилось пять лет. Ему (по словам герцогини) он сказал:

Дитя мое, ты станешь великим королем. Не подражай мне в том, что я любил строить или воевать; напротив, старайся быть в мире с соседями. Воздай Богу то, что ты ему должен; признай обязательства, которые ты перед ним имеешь; сделай так, чтобы его почитали твои подданные. Старайтесь утешать свой народ, чего я, к сожалению, не сделал. Мое дорогое дитя, я от всего сердца даю тебе свое благословение. 94

К двум слугам, которых он увидел в слезах: «Что вы плачете? Вы думали, что я бессмертен?» 95 И ободряюще мадам де Ментенон: «Я думала, что умереть будет труднее, чем сейчас. Уверяю вас, это не такое уж страшное дело; оно вовсе не кажется мне трудным». 96 Он попросил ее оставить его, как будто понимая, что после его смерти она будет потерянной душой в сословном дворе. Она удалилась в свою квартиру, разделила мебель между своими слугами и уехала в Сен-Сир, который не покидала до самой смерти (1719).

Король говорил слишком самоуверенно; он пережил долгую ночь агонии, прежде чем умер 1 сентября 1715 года. Из своих семидесяти семи лет он провел на троне семьдесят два — самое долгое правление в истории Европы. Еще до его последнего часа придворные, стремясь занять свои места, покинули его, чтобы отдать дань уважения Филиппу д'Орлеану и герцогу Мэнскому. Некоторые иезуиты собрались вокруг трупа и совершили церемонии, обычные для тех, кто умер в их ордене. 97 Весть о смерти короля была воспринята жителями Парижа как благословенное избавление от слишком долгого правления, слава которого была омрачена несчастьями и поражениями. На похороны, которые 9 сентября доставили в Сен-Дени труп самого знаменитого короля в истории Франции, было потрачено совсем немного пышности. «По пути следования, — писал Вольтер, — я видел небольшие палатки, где люди пили, пели и смеялись». 98 Дюкло, которому тогда было одиннадцать лет, позже вспоминал, что «многие люди были настолько недостойны, что сыпали оскорблениями при виде проезжавшего мимо катафалка». 99

В этот момент парижане с ослепительной ясностью вспомнили его недостатки. Они чувствовали, что его любовь к власти и славе привела Францию на грань гибели. Они возмущались гордыней, которая уничтожила местное самоуправление и сосредоточила всю власть в одной непреклонной воле. Они оплакивали миллионы франков и тысячи жизней, потраченных на благоустройство Версаля, и проклинали пренебрежение, с которым король относился к своей неспокойной столице. Небольшое меньшинство радовалось тому, что преследование янсенистов теперь может прекратиться; значительное большинство по-прежнему приветствовало изгнание гугенотов. Оглядываясь назад, можно было понять, что вторжение в Голландию в 1672 году, вторжение в Германию в 1688 году и поспешный захват заграничных городов в 1701 году были огромными ошибками, поднявшими рой врагов вокруг Франции. Но многие ли французы осудили эти вторжения или сказали хоть слово совести о двойном разорении Пфальца? Народ был виновен не меньше, чем его король, и ставил ему в вину не его преступления, а его поражения. За исключением нескольких священников, он не осуждал его прелюбодеяния, не проявлял энтузиазма по поводу его нравственных реформ, его благочестия или его верности своей морганатической жене. Теперь она забыла, что в течение многих лет он украшал свою власть вежливостью и человечностью; 100 что, пока демон войны не овладел им, он поддерживал Кольбера в развитии французской промышленности и торговли; что он защищал Мольера от фанатиков, а Расина — от клики; что его экстравагантные расходы не только потворствовали его собственной роскоши, но и одарили Францию новым наследием искусства.

Наиболее остро и справедливо народ ощущал огромную цену, которую он заплатил кровью и сокровищами за славу, которая теперь рухнула со смертью короля и опустошением Франции. В стране не было ни одной семьи, которая не потеряла бы сына в войне. Население сократилось настолько, что теперь правительство давало награды родителям десяти детей. Налоги подавляли экономический стимул, война перекрыла торговые пути и закрыла иностранные рынки для французских товаров. Государство было не только банкротом, оно задолжало три миллиарда франков. 101 Дворянство утратило свою полезность, переключившись с местного управления на придворное щегольство; оно блистало лишь дорогим платьем и воинской доблестью. Новое дворянство было создано путем оптовой продажи титулов богатым простолюдинам; только за один год король облагодетельствовал пятьсот человек по шесть тысяч ливров за каждого; таким образом, некоторые древние семьи перешли в вассальную зависимость от сыновей крепостных. Поскольку война стала не далеким состязанием наемников и гладиаторов, а повсеместным и изнурительным испытанием национальных ресурсов и экономики, средние слои выросли в числе и силе, чтобы бросить вызов барону и священнику, а финансисты процветали на фоне общего упадка. Ведь в современных государствах люди, умеющие управлять людьми, управляют теми, кто умеет управлять только вещами; а люди, умеющие управлять деньгами, управляют всем.

Судя о Людовике XIV, мы должны помнить гуманную сентенцию Гете о том, что пороки человека обычно являются влиянием его времени, а добродетели — его; или, как с характерной краткостью выразились римляне, vitium est temporis potius quam hominis — «пороки принадлежат эпохе, а не человеку». 102 Абсолютизм, преследующий фанатизм, жажда славы, вкус к войне были в нем как в ребенке своего времени и своей церкви; его щедрость, великодушие и придворность, его признательность и поощрение литературы и искусства, его способность нести бремя сосредоточенного и масштабного правления — все это были его личные качества, делавшие его в полной мере королем. В Людовике XIV, писал Гете, природа создала совершенный образец монархического типа и, тем самым, исчерпала себя и сломала форму. 103 «Людовик XIV, — говорил Наполеон, — был великим королем. Именно он вознес Францию на первое место среди наций. Какой король Франции со времен Карла Великого может сравниться с ним во всех отношениях?» 104 «Он был, — по мнению лорда Актона, — безусловно, самым способным человеком, который родился в современную эпоху на ступенях трона». 105 Он вел опустошительные войны, непомерно потакал своей гордыне в строительстве и роскоши, подавлял философию и довел свой народ до нищеты; но он дал Франции упорядоченное правительство, национальное единство и культурное великолепие, которые завоевали для нее неоспоримое лидерство в западном мире. Он стал главой и символом высшей эпохи своей страны, и Франция, живущая славой, научилась прощать ему то, что он почти уничтожил ее, чтобы сделать великой.

Библиографический справочник к изданиям, указанным в примечаниях

Аарон, Р. Дж., Джон Локк. Oxford University Press, 1937.

АББОТТ, Г. Ф., Израиль в Египте. Лондон, 1907.

АКТОН, ДЖОН ЭМЕРИХ, ЛОРД, Лекции по современной истории. London, 1950.

АДДИСОН, ДЖОЗЕФ и другие, Зритель, 8v. Нью-Йорк, 1881.

АЛДИС, ЖАНЕТ, Мадам Жоффрен: ее салон и ее времена. Нью-Йорк, 1905.

ALLEN, J. W., English Political Thought, 1603 to 1660. Лондон, 1938.

АЛЬТАМИРА, Р., История Испании, пер. с исп. Муна Ли. Нью-Йорк, 1955.

________, История испанской цивилизации. Лондон, 1930.

АНДРАДЕ, Э. Н., Сэр Исаак Ньютон. Лондон, 1954.

ARNOLD, MATTHEW, Essays in Criticism, 1st series, New York, n.d.

АШТОН, ДЖОН, Социальная жизнь в царствование королевы Анны. Лондон, 1883.

AUBREY, JOHN, Brief Lives, ed. O. L. Dick. Ann Arbor, Mich., 1957.

Баббитт, ИРВИНГ, Испанский характер и другие эссе. Бостон, 1940.

Бэкон, Фрэнсис, Сочинения. Everyman's Library.

________, Философские работы, изд. J. M. Robertson. London, 1905.

Бейн, Ф. У., Кристина, королева Швеции. Лондон, 1890.

BARINE, ARVÈDE, La Grande Mademoiselle, tr. Helen Meyer. Нью-Йорк, 1902.

Барон, С. В., Социальная и религиозная история евреев, 3v. Нью-Йорк, 1937.

BAYLE, PIERRE, Dictionnaire historique et critique, 16v. Париж, 1820.

________, Selections from the Dictionary. Princeton, N. J., 1952.

Бирд, Чарльз, Порт-Ройал, 2v. Лондон, 1873.

Бирд, Мириам, История делового человека. Нью-Йорк, 1938.

БЕБЕЛЬ, ОГУСТЕ, Женщина при социализме. Нью-Йорк, 1923.

Белл, Обри, Португальская литература. Оксфорд, 1922.

Белл, Э. Т., Люди математики. Нью-Йорк, 1937.

БЕНУАСТ, ЛЮСЬЕН, Койсевокс. Париж, 1930.

БЕРКЕЛИ, ГЕОРГИЙ, Новая теория зрения и другие сочинения. Everyman's Library.

БЕСАНТ, СЭР УОЛТЕР, Лондон во времена Стюартов. Лондон, 1903.

БЕВАН, ЭДВИН и СИНГЕР, ЧАРЛЬЗ, Наследие Израиля. Оксфорд, 1927.

БИДНЕЙ, ДАВИД, Психология и этика Спинозы. Издательство Йельского университета, 1940.

BISHOP, A. THORNTON, Renaissance Architecture of England. Нью-Йорк, 1938.

БИШОП, МОРРИС, Жизнь и приключения Ларошфуко. Нью-Йорк, 1951.

БЛОМФИЛД, СЫР РЕГИНАЛЬД, Триста лет французской архитектуры: 1494–1794. Лондон, 1936.

BOILEAU-DESPRÉAUX, NICOLAS, Poèmes. Том VII сборника «Французские поэты». Париж, 1913.

Буасье, Гастон, Мадам де Севинье, пер. с англ. М. Б. Андерсона. Чикаго, 1888.

BOSSUET, JACQUES, Oraisons funèbres et sermons. Париж: Librairie Larousse, n.d.

Босвелл, Джеймс, Жизнь Сэмюэля Джонсона. Современная библиотека.

Буленжер, Жак, Семнадцатый век. Нью-Йорк, 1920.

BOURGEOIS, ÉMILE, Le Grand Siècle: Louis XIV. Париж, 1896.

Боуэн, Мэрджори, Вильгельм [III] принц Оранский. Лондон, 1928.

БОУЛ, ДЖОН, Гоббс и его критики. Лондон, 1951.

_________, Западная политическая мысль. Лондон, 1954.

Бойл, Роберт, Скептик-химик. Everyman's Library.

Брандес, ГЕОРГ, Основные течения в литературе XIX века, 6v. Нью-Йорк, 1905.

________, Вольфганг Гете. Нью-Йорк, 1924.

Бреретон, ГЕОФФРЕЙ, Жан Расин. Лондон, 1951.

БРЕТТ, Г. С., История психологии. Лондон, 1953.

BREWSTER, SIR DAVID, Memoirs of the Life, Writings, and Discoveries of Sir Isaac Newton, 2v. Эдинбург, 1855.

БРИНТОН, СЕЛВИН, Гонзага — лорды Мантуи. Лондон, 1927.

БРОКЕЛЬМАНН, КАРЛ, История исламских народов. Нью-Йорк, 1947.

БРОКВЕЙ, УОЛЛЕЙС, и ВАЙНСТОК, ГЕРБЕРТ, Опера. Нью-Йорк, 1941.

БРОКВЕЙ, УОЛЛЕЙС, и УИНЕР, БАРТ, Вторая сокровищница великих писем мира. Нью-Йорк, 1941.

БРОУН, ЛЕВИС, Мудрость Израиля. Нью-Йорк, 1945.

BROWNE, SIR THOMAS, Religio Medici. Everyman's Library.

БРУНШВИГГ, ЛЕОН, Спиноза и его современники. Париж, 1951.

БРАЙАНТ, СЫР АРТУР, Король Карл II. Лондон, 1955.

__________, Samuel Pepys. Нью-Йорк, 1934.

BUCKLE, HENRY THOMAS, Introduction to the History of Civilization in England, 4v. Нью-Йорк, 1913.

Буньян, Джон, Полное собрание сочинений, 4v. Лондон: Virtue & Co., n.d.

__________, Pilgrim's Progress. Everyman's Library.

Бёрнет, Гилберт, епископ, История его собственных времен. Everyman's Library.

БУРНЕЙ, ЧАРЛЬЗ, Всеобщая история музыки, 2v. Нью-Йорк, 1957.

Бьюри, Дж. Б., Идея прогресса. New York, 1955.

Батлер, Сэмюэл, Гудибрас. Издательство Кембриджского университета, 1905.

Баттерфилд, Х., Истоки современной науки. New York, 1951.

Калверт, А. Ф., Скульптура в Испании. Лондон, 1912.

Кембриджская история английской литературы, 14v. Лондон, 1910.

Кембриджская история Польши, 2v. Cambridge University Press, 1950.

Кембриджская современная история, 12 в. Нью-Йорк, 1907.

КЭМПБЕЛЛ, ТОМАС ДЖ., Иезуиты. Нью-Йорк, 1921.

CARLYLE, THOMAS, Oliver Cromwell's Letters and Speeches, 4v. Нью-Йорк, 1901.

КАРТВРАЙТ, ЖЮЛИЯ, мадам: Жизнь Генриетты, дочери Карла I, герцогини Орлеанской. Нью-Йорк, 1901.

Кассирер, Эрнст, Философия Просвещения. Princeton, N. J., 1951.

_________, The Platonic Renaissance in England. Остин, Техас, 1953.

Кастильони, Артуро, История медицины. Нью-Йорк, 1941.

Католическая энциклопедия. Нью-Йорк, 1912.

ЧЕСТЕРФИЛД, ФИЛИПП СТАНХОУП, ЭРЛ ОФ, Письма к сыну. Нью-Йорк, 1901.

ЧЕРЧИЛЛ, СЭР УИНСТОН, История англоязычных народов, 3v. Лондон, 1957.

_________, Marlborough: His Life and Times, 2v. London, 1947.

КЛАРК, БАРРЕТТ, Великие краткие биографии мира. Нью-Йорк, 1928.

CLARK, G. N., The Seventeenth Century. Oxford University Press, 1929.

КОЛЛИНС, АНТОНИ, Рассуждение о свободомыслии. Лондон, 1713.

COULTON, G. G., Life in the Middle Ages, 4v. Cambridge University Press, 1930.

COXE, WILLIAM, История Австрийского дома, 3v. Лондон, 1847.

КРУТВЕЛЛ, МАУД, Мадам де Ментенон. Лондон, 1930.

CUNNINGHAM, W. C., Western Civilization in Its Economic Aspects, 2v. Cambridge University Press, 1900–1902.

Д'АЛТОН, ПРЕПОДОБНЫЙ. Э. А., История Ирландии, 6v. Дублин, н.д.

Дампьер, сэр Уильям, История науки. Cambridge University Press, 1948.

ДЭЙ, КЛАЙВ, История коммерции. Лондон, 1926.

Дэй, Лилиан, Нинон: Качественная куртизанка. Нью-Йорк, 1957.

Дефо, ДАНИЭЛЬ, Дневник чумного года. Everyman's Library.

_________, Молл Фландерс. Everyman's Library.

DESNOIRESTERRES, GUSTAV, Voltaire et la société française au xviii e siècle, 8v. Париж, 1871.

DEWEY, JOHN, and others, Studies in the History of Ideas, 2v. Columbia University Press, 1935.

Диллон, Эдуард, Стекло. Нью-Йорк, 1907.

ДИСРАЭЛИ, ИСААК, Курьезы литературы, 3v. Лондон: Frederick Warne & Co., n.d.

ДРАЙДЕН, ДЖОН, Эссе. Everyman's Library.

__________, Стихи. Нью-Йорк: Cassell's National Library, n.d.

ДУБНОВ, С. М., История евреев в России и Польше, 3 в. Филадельфия, 1916.

ДЮКЛОС, ЧАРЛЬЗ П., Тайные мемуары регентства. Нью-Йорк, 1910.

Даннинг, У. А., История политических теорий от Лютера до Монтескье. Нью-Йорк, 1905.

EDWARDS, H. S., Idols of the French Stage, 2v. Лондон, 1889.

Encyclopaedia Britannica, 14-е изд.

Эвелин, Джон, Дневник, 2v. Библиотека Эвримена.

FAGUET, ÉMILE, Dix-huitième Siècle: Études littéraires. Paris: Boivin et Cie, n.d.

___________, Dix-septième Siècle: Études et portraits littéraires. Paris: Boivin et Cie., n.d.

___________, Литературная история Франции. Нью-Йорк, 1907.

ФЕЛЛОУС, ОТИС и ТОРРЕЙ, НОРМАН, Век Просвещения. Нью-Йорк, 1942.

FÉNELON, FRANÇOIS DE SALIGNAC DE LA MOTHE-, Les Aventures de Télémaque. Париж, 1869.

FERGUSSON, JAMES, History of Modem Styles of Architecture. Лондон, 1873.

ФЕРВАЛЬ, КЛАУД, Жизнь Луизы де Ла Вальер. Нью-Йорк, 1914.

ФИНКЕЛЬШТЕЙН, ЛУИС, ред: Their History, Culture, and Religion, 2v. Нью-Йорк, 1949.

FIRTH, SIR CHARLES, Oliver Cromwell and the Rule of the Puritans in England. Oxford University Press, 1953.

ФИШЕР, КУНО, Декарт и его школа. Лондон, 1887.

ФЛИНТ, РОБЕРТ, История философии истории. Нью-Йорк, 1894.

ФЛОРИНСКИЙ, МИХАИЛ Т., Россия: A History and an Interpretation, 2v. Нью-Йорк, 1955.

Фокс, Джордж, Журнал. Everyman's Library.

FOXE-BOURNE, H. R., Life of John Locke, 2v. Лондон, 1876.

ФРАНЦИЯ, АНАТОЛИЯ, Николя Фуке. Нью-Йорк, 1930.

ФРАНКЕ, КУНО, История немецкой литературы. Нью-Йорк, 1901.

FROUDE, J. A, Bunyan. New York: Harper, n.d.

_________, Short Studies on Great Subjects, 2v. Everyman's Library.

Фюлоп-Миллер, Рене, Сила и тайна иезуитов. Нью-Йорк, 1930.

FUNCK-BRENTANO, FRANTZ, L'Ancien Régime. Париж, 1926.

ФУНК, Ф. X., Руководство по церковной истории, 2v. Лондон, 1910.

Гардинер, С. Р., История Содружества и Протектората, 3v. Лондон, 1901.

ГАРЛАНД, Х. Б., Лессинг. Cambridge University Press, 1949.

ГАРНЕТТ, РИЧАРД, История итальянской литературы. Нью-Йорк, 1898.

ГАРРИСОН, Ф., История медицины. Филадельфия, 1929.

GOOCH, G. P., English Democratic Ideas in the Seventeenth Century. Cambridge University Press, 1927.

GOSSE, EDMUND, ed., A Volume of Restoration Plays. Everyman's Library.

ГРАЭЦ, Х., История евреев, 6v. Филадельфия, 1891.

GRAMONT, PHILIBERT DE, Memoirs of the Comte de Grammont (by Anthony Hamilton). Лондон, 1876.

ГРИН, Дж. Р., Краткая история английского народа, 3v. Лондон, 1898.

ГРУМ, АРТУР, История денег. Нью-Йорк, 1958.

Grove's Dictionary of Music and Musicians, 5v. New York, 1927.

ГЕРАРД, АЛЬБЕРТ, Жизнь и смерть идеала: Франция в классическую эпоху. Нью-Йорк, 1928.

ГИЗОТ, Ф., История цивилизации, 3v. Лондон, 1898.

__________, История Франции, 8v. Лондон, 1872.

Халлам, Генрих, Конституционная история Англии, 3v. Нью-Йорк, 1862.

__________, Введение в литературу Европы пятнадцатого, шестнадцатого и семнадцатого веков, 4v. в 2. Нью-Йорк, 1880.

Хардинг, Т. Сванн, Причуды, мошенничества и врачи. Нью-Йорк, 1930.

Харди, Эвелин, Вызванный дух: Свифт. Лондон, 1949.

ХАРРИНГТОН, ДЖЕЙМС, Океана в идеальных содружествах. Нью-Йорк, 1901.

ХАУЗЕР, АРНОЛЬД, Социальная история искусства, 2 в. Нью-Йорк, 1952.

Хейвенс, Джордж, Эпоха идей. Нью-Йорк, 1955.

ХАЗАРД, Пол, Европейский разум: The Critical Years (1680–1715). Yale University Press, 1953.

HEARNSHAW, F. J., Social and Political Ideas of Some English Thinkers of the Augustan Age. New York, 1950.

История сегодня. Лондон.

ХОББЕС, ТОМАС, Элементы естественного и политического права. Cambridge University Press, 1928.

__________, Левиафан. Everyman's Library.

__________, Метафизическая система Томаса Гоббса, изд. Мэри У. Калкинс. Чикаго, 1913.

ХОЛЬЦКНЕХТ, КАРЛ, Предыстория шекспировских пьес. Нью-Йорк, 1950.

ХОВЕР, ГЕРБЕРТ, и ГИББОНС, Х. А., Условия прочного мира. Нью-Йорк, 1939.

HUME, DAVID, Enquiries concerning the Human Understanding and concerning the Principles of Morals. Oxford University Press, 1955.

___________, Essays, Literary, Moral, and Political. Лондон: Ward, Lock & Co., n.d.

___________, История Англии, 5v. Филадельфия: Porter & Coates, n.d.

Хьюм, МАРТИН, Испания: Ее величие и упадок. Cambridge University Press, 1899.

Хюрлиманн, МАРТИН, Германия. Лондон, 1957.

Хатчинсон, Ф. Э., Мильтон и английский ум. New York, 1948.

Джеймс, Б. Б., Женщины Англии. Филадельфия, 1908.

Еврейская энциклопедия. Нью-Йорк, 1901.

JOHNSON, SAMUEL, Lives of the Poets, 2v. Everyman's Library.

ДЖОРДАН, Г. Дж., Воссоединение церквей: Исследование о Г. В. Лейбнице и его великой попытке. London, 1927.

JOSEPH, H. W., Lectures on the Philosophy of Leibniz. Oxford, 1949.

Джусти, Карл, Диего Веласкес и его время. Лондон, 1889.

КАЙЗЕР, РУДОЛЬФ, Спиноза. Нью-Йорк, 1946.

КЕСТЕН, ГЕРМАНН, Коперник и его мир. Нью-Йорк, 1945.

КИНГ, ДЖЕЙМС Э., Наука и рационализм в правительстве Людовика XIV. Балтимор, 1949.

Кирби, Р. С., Инженерное дело в истории. Нью-Йорк, 1956.

КИРКПАТРИК, РАЛЬФ, Доменико Скарлатти. Принстон, штат Нью-Джерси, 1953.

КЛЮЧЕВСКИЙ, В. О., История России, 3v. Лондон, 1912.

КРОНЕНБЕРГЕР, ЛУИС, Герцогиня Мальборо. Нью-Йорк, 1958.

ЛА БРЮЙЕР, ЖАН ДЕ, Персонажи. Нью-Йорк, 1929.

LACROIX, PAUL, The Eighteenth Century in France. Лондон: Бикенс и сыновья, н.д.

ЛА ФАРЖ, ГЕНРИ, Потерянные сокровища Европы. Нью-Йорк, 1946.

ЛА ФАЙЕТТ, МАДАМ. MARIE MADELEINE DE, La Princesse de Clèves. Париж: Classiques Larousse, n.d.

LA FONTAINE, JEAN DE, Choix de contes et nouvelles. Париж: Librairie Gründ, n.d.

____________, Басни, Париж, 1813.

ЛАНЕ-ПУЛ, СТАНЛИ, История Турции. Нью-Йорк, 1895.

LANFREY, P., Histoire politique des papes, 2v. in 1. Paris, 1873.

ЛАНГ, АНДРЕЙ, История Шотландии, 4v. Эдинбург, 1902.

ЛАНГЕ, Ф. Э., История материализма, 2 т. в 1. Нью-Йорк, 1925.

ЛА РОШЕФОЛЬД, ФРАНСУА, ДЮК ДЕ, Моральные размышления и максимы. Лондон, 1930.

LEA, H. C., История инквизиции в Испании, 4v. Нью-Йорк, 1906.

LECKY, W. E., History of England in the Eighteenth Century, 8v. Лондон, 1888.

____________, История подъема и влияния духа рационализма в Европе. Лондон, 1910.

ЛЕЙБНИЦ, ГОТТФРИД ВИЛЬГЕЛЬМ ФОН, Монадология. Оксфорд, 1951.

____________, Новые эссе о человеческом понимании. La Salle, Ill., 1949.

____________, Философские сочинения. Everyman's Library.

____________, Theodicy. Лондон, 1951.

Переписка Лейбница и Кларка. Манчестерский университет, 1956.

LEVASSEUR, ÉMILE, Histoire des classes ouvrières et de l'industrie en France avant 1789, 2v. Париж, 1900.

ЛЕВИС, У. Х., Великолепный век. Нью-Йорк, 1954.

ЛИНГАРД, ДЖОН, История Англии, 9 в. Лондон, 1855.

Липсон, Э., Рост английского общества. Лондон, 1949.

LOCKE, JOHN, Essay concerning Human Understanding. Everyman's Library.

____________, «Два трактата о правительстве». Нью-Йорк, 1947.

Локи, У. А., Рост биологии. Нью-Йорк, 1925.

Людовик XIV, «Мемуары»., Réflexions., Инструкции. Париж, 1923.

Лукреций, De Rerum Natura. Лондон: Loeb Library, 1931.

MACAULAY, THOMAS BABINGTON, Essays, 2v. Everyman's Library.

_____________, История Англии, 4v. Everyman's Library.

МАКЛАУРИН, К., Посмертное. Нью-Йорк: George Doran, n.d.

МАХАН, А. Т., Влияние морской силы на историю: 1660–1783. Нью-Йорк, 1950.

МАЙМОНИДЫ, Путеводитель для недоумевающих, 3v. Лондон, 1885.

MANTOUX, PAUL, The Industrial Revolution in the Eighteenth Century. Лондон, 1955.

МАНЦИУС, КАРЛ, История театрального искусства, 6v. Нью-Йорк, 1937.

МАРКУН, ЛЕО, Миссис Грэнди: История четырех столетий морали. Нью-Йорк, 1930.

МАРТИН, ГЕНРИ, Эпоха Людовика XIV, 2v. Бостон, 1865.

____________, Histoire de France, 16v. Париж, 1860.

МАРКС, КАРЛ, Капитал, 2v. Чикаго, 1919.

МАССОН, ДЭВИД, Жизнь Джона Мильтона, 6v. Нью-Йорк, 1946.

MATHER, F. J., JR., Западноевропейская живопись эпохи Возрождения. Нью-Йорк, 1948.

МАВЕРИК, Л. А., Китай — модель для Европы. Сан-Антонио, Техас, 1946.

Мавор, Джеймс, Экономическая история России, 2v. Лондон, 1925.

Майер, Джозеф, Семь печатей науки. Нью-Йорк, 1927.

MCCABE, JOSEPH, Candid History of the Jesuits. Нью-Йорк, 1913.

_____________, Crises in the History of the Papacy. Нью-Йорк, 1916.

МЕНКЕН, Х. Л., Новый словарь цитат. Нью-Йорк, 1942.

Меснар, Жан, Паскаль. Нью-Йорк, 1952.

Мейер, Р. У., Лейбниц и революция семнадцатого века. Cambridge University Press, 1952.

MICHELET, JULES, Histoire de France, 5v. Париж: J. Hetzel et Cie., n.d.

МИЛТОН, ДЖОН, Ареопагитики и другие прозаические произведения. Everyman's Library.

____________, Poetical Works. Oxford University Press, 1935.

МОДДЕР, МОНТАГУ, Евреи в литературе Англии. Филадельфия, 1939.

MOLIÈRE, Le Misanthrope. Париж: Classiques Larousse, n.d.

____________, Пьесы. Everyman's Library.

_____________, Théâtre, 4v. Париж: Hachette, n.d.

MONROE, PAUL, Text-Book in the History of Education. Нью-Йорк, 1928.

MONTAGU, LADY MARY WORTLEY, Letters and Works, 2v. Лондон, 1893, 1908.

MONTAIGNE, MICHEL EYQUEM DE, Diary of a Journey to Italy. Нью-Йорк, 1929.

MONTALEMBERT, CHARLES, COMTE DE, The Monks of the West, 2v. Бостон: Marlier, Callanan & Co., n.d.

МОРЛИ, ДЖОН, Оливер Кромвель. Нью-Йорк, 1902.

MORNET, DANIEL, Les Origines intellectuelles de la Révolution française. Paris, 1933.

_____________, Краткая история французской литературы. Нью-Йорк, 1935.

МОРТОН, Дж. Б., Собески. Лондон, 1932.

МОТТЕВИЛЬ, М-М. ФРАНСУАЗА ДЕ, Мемуары, 3v. Бостон, 1901.

MOUSNIER, ROLAND, Histoire générale des civilisations, Tome IV: Les xvi e et xvii e Siècles. Paris, 1956.

Мамфорд, Льюис, Техника и цивилизация. Нью-Йорк, 1934.

НЕТТЛЕТОН, Г. Х., Английская драма эпохи Реставрации. New York, 1914.

Новая кембриджская современная история, том VII. Cambridge University Press, 1957.

НЬЮМАН, ДЖЕЙМС Р., Мир математики, 4v. Нью-Йорк, 1956.

НЬЮТОН, ИСААК, Математические принципы натуральной философии, тр. Эндрю Мотте, ред. Флориан Каджори. Издательство Калифорнийского университета, 1946.

Упоминается как Principia.

Ницше, Фридрих Вильгельм, Антихрист. Эдинбург, 1915.

НОЙЕС, АЛЬФРЕД, Вольтер. Нью-Йорк, 1936.

НЮССБАУМ, Ф. Л., История экономических институтов современной Европы. Нью-Йорк, 1937.

OGG, DAVID, Europe in the Seventeenth Century. Лондон, 1956.

ОЛЬШКИ, ЛЕОНАРДО, Гений Италии. Oxford University Press, 1949.

Оуэн, Джон, Скептики французского Возрождения. Лондон, 1893.

Палгрейв, Ф. Т., Золотая сокровищница. Лондон, 1901.

ПАЛЬМЕР, ДЖОН, Мольер. Нью-Йорк, 1930.

ПАРТОН, ДЖЕЙМС, Жизнь Вольтера, 2v. Бостон, 1882.

PASCAL, BLAISE, Pensées, ed. Havet, 2v. Париж, 1887.

____________, Pensées. Everyman's Library.

____________, Провинциальные письма. Бостон, 1887.

ПАСТОР, ЛУДВИГ, История пап, 22v. Сент-Луис, 1898.

ПАТТИСОН, МАРК, Милтон. Лондон, 1883.

ПЕПИС, САМУЭЛЬ, Дневник, 4v. Лондон: Ноттингемское общество, н.д.

ПЕТЕРСОН, ХОУСТОН, ред., Сокровищница великих речей мира. Нью-Йорк, 1954.

PLATO, Dialogues, tr. Jowett, 4v. Бостон: Jefferson Press, n.d.

Французские поэты, 10v. Париж, 1813.

ПОКРОВСКИЙ, М. Н., История России. Нью-Йорк, 1931.

ПОЛЛОК, СЫР ФРЕДЕРИК, Введение в историю науки политики. Лондон, 1897.

POPE, ALEXANDER, Collected Poems, Epistles, and Satires. Everyman's Library.

PRADEL, PIERRE, L'Art au siècle de Louis XIV. Париж, 1949.

PRATT, WALDO SELDEN, History of Music. Нью-Йорк, 1927.

ПУТНАМ, Г. Х., Цензура Римской церкви, 2v. Нью-Йорк, 1906.

Квеннелл, Питер, Каролина Энглейдская. Нью-Йорк, 1940.

Рабле, Гаргантюа и Пантагрюэль, изд. Клюни. Париж, 1939.

RACINE, JEAN, Oeuvres complètes, 2v. Париж, 1956.

РАМБАУД, АЛЬФРЕД, История России, 3v. Бостон, 1879.

Ранке, ЛЕОПОЛЬД, История римских пап, 3v. Лондон, 1878.

Реа, Лилиан, Жизнь и времена Марии Мадлен, графини Ла Файетт. Лондон, 1908.

RÉAU, LOUIS, L'Art russe, 2v. Париж, 1921.

РЕНАРД, Г., и ВЕЙЛЕРСЕЕ, Г., Жизнь и работа в современной Европе. Лондон, 1926.

РЕТЦ, ПАВЕЛ ДЕ ГОНДИ, КАРДИНАЛ ДЕ, Мемуары. Лондон: Grolier Society, n.d.

РИЧАРД, ЭРНСТ, История немецкой цивилизации. Нью-Йорк, 1911.

РОБЕРТСОН, Дж. М., Краткая история свободомыслия, 2v. Лондон, 1914.

РОБИНСОН, Д. С., Антология современной философии. Нью-Йорк, 1931.

РОБИНСОН, ХОВАРД, Байль-скептик. Нью-Йорк, 1931.

ROBINSON, J. H., Readings in European History. Boston, 1906.

РОККЕР, РУДОЛЬФ, Национализм и культура. Лос-Анджелес, 1937.

Роджерс, Джеймс Эдвин Торольд, Экономическая интерпретация истории, Лондон, 1891.

____________, Шесть веков работы и заработной платы. Нью-Йорк, 1890 год.

РОТ, СЕСИЛ, История марраносов. Филадельфия, 1941.

____________, The Jewish Contribution to Civilization. Oxford University Press, 1945.

РОТ, ЛЕОН, Спиноза. Бостон, 1929.

ROWSE, A. L., The Early Churchills. New York, 1956.

Рассел, Бертран, Критическое изложение философии Лейбница. Лондон, 1949.

____________, История западной философии. Нью-Йорк, 1945.

СЕНТ-АМАНД, ИМБЕРТ ДЕ, Двор Людовика XIV. Нью-Йорк, 1900.

SAINTE-BEUVE, CHARLES AUGUSTIN, Portraits of the Seventeenth Century, 2v. in 1. New York, 1904.

____________, Порт-Рояль, 5v. Париж, 1867.

Сэйнтсбери, Джордж, Драйден. Нью-Йорк: Харпер, н.д.

____________, История критики, 3v. Нью-Йорк, 1900.

____________, История елизаветинской литературы. Лондон, 1893.

СЕН-СИМОН, ЛУИ ДЕ РУВРУА, ДЮК ДЕ, Мемуары Людовика XIV и регентство, 3v. Вашингтон, 1901.

САНДЕРС, Э. К., Боссюэ. Лондон, 1921.

SAW, RUTH, Leibniz. Pelican Books, 1954.

Шенфельд, Герман, Женщины тевтонских народов. Филадельфия, 1908.

SCHUYLER, EUGENE, Петр Великий, 2v. Лондон, 1884.

СКОТТ, СЫР УОЛТЕР, Пират. Нью-Йорк: Lovell, n.d.

SÉE, HENRI, Economic and Social Conditions in France during the Eighteenth Century. Нью-Йорк, 1935.

SEMPLE, ELLEN, The Geography of the Mediterranean Region, New York, 1931.

SÉVIGNÉ, MARIE DE RABUTIN-CHANTAL, MARQUISE DE, Письма, 10v. Лондон, 1927.

SHAFTESBURY, ANTHONY ASHLEY COOPER, EARL OF, Характеристика, 2v. Лондон, 1900.

Шерсбери, Чарльз Талбот, герцог, Переписка. Лондон, 1821.

СИДГВИК, ГЕНРИ, Наброски истории этики. Лондон, 1949.

СИСМОНДИ, Дж. К., История итальянских республик. Лондон: Routledge, n.d.

Смит, Адам, Теория нравственных чувств. Лондон, 1801.

Смит, Д. Э., История математики, 2v. Бостон, 1923.

Смит, Д. Э. и другие, Сэр Исаак Ньютон. Балтимор, 1928.

СМИТ, ПРЕЗЕРВАТИВ, История современной культуры, 2 в. Нью-Йорк, 1930.

СОМБАРТ, ВЕРНЕР, Евреи и современный капитализм. Glencoe, Ill., 1951.

ШПЕНГЛЕР, ОСВАЛЬД, Упадок Запада, 2v. Нью-Йорк, 1928.

Спиноза, Барух, Переписка. Лондон, 1928.

____________, «Этика» и «О совершенствовании интеллекта». Everyman's Library. Ссылки на «Этику» относятся к части и предложению.

____________, Tractatus Theologico-Politicus и Tractatus Politicus. London, 1895.

СПИТТА, ФИЛИП, Иоганн Себастьян Бах, 3v. в 2. Нью-Йорк, 1951.

СТЕФЕН, ЛЕСЛИ, Александр Поуп. Нью-Йорк, 1880.

____________, История английской мысли в восемнадцатом веке, 2v. Нью-Йорк, 1902.

____________, Хоббс. Лондон, 1904.

____________, Свифт. Нью-Йорк, 1902.

STERNE, LAURENCE, Life and Opinions of Tristram Shandy. Everyman's Library.

СТИРЛИНГ-МАКСВЕЛЛ, СЭР ВИЛЬЯМ, Анналы художников Испании, 4v. Лондон, 1891.

STRACHEY, LYTTON, Books and Characters. Нью-Йорк, 1922.

СТРАНАХАН, К. Х., История французской живописи. Нью-Йорк, 1907.

СУММЕРСОН, ДЖОН, Сэр Кристофер Рен. Лондон, 1954.

SWIFT, JONATHAN, Journal to Stella. Everyman's Library.

____________, Tale of a Tub, Battle of the Books, and Other Satires. Everyman's Library.

____________ Путешествия Лемюэля Гулливера в несколько отдаленных стран мира. Everyman's Library.

ТАЙН, ГИППОЛИТ, История английской литературы. Нью-Йорк, 1873.

ТАВЕРНЬЕ, ЖАН БАПТИСТ, Шесть путешествий. Лондон, 1678.

THACKERAY, WILLIAM MAKEPEACE, English Humorists, in Works. Boston: Dana Estes & Co., n.d.

ТИМЕ, ХУГО, Женщины современной Франции. Филадельфия, 1908.

ТОРНДАЙК, ЛИНН, История магии и экспериментальной науки, 4v. Нью-Йорк, 1929f.

ТИКНОР, ГЕОРГЕЙ, История испанской литературы, 3v. Нью-Йорк, 1854.

TOCQUEVILLE, ALEXIS DE, L'Ancien Régime. Oxford, 1937.

ТОЛАНД, ДЖОН, Христианство не таинственно. Лондон, 1702.

TOYNBEE, ARNOLD, J., A Study of History, iov. Oxford University Press, 1935f.

____________, A Study of History, Vols. I–VI, в сокращении Д. К. Сомервелла. Oxford University Press, 1947.

Трэйлл, Х. Д., Социальная Англия, 6v. Нью-Йорк, 1902.

ТРЕВЕЛЬЯН, Г. М., Англия при Стюартах. Нью-Йорк, 1933.

____________, Социальная история Англии. Лондон, 1947.

ТРЕВОР-РОПЕР, Х. Р., Исторические очерки. Лондон, 1957.

Тюрнер, Э. С., Вызовите доктора. Лондон, 1958.

ÜBERWEG, FRIEDRICH, History of Philosophy, 2v. Нью-Йорк, 1871.

URE, PETER, Seventeenth-Century Prose. Pelican Books, 1956.

ВАН ЛАУН, ГЕНРИ, История французской литературы, 3v. Лондон, 1876.

ВАРТАНИАН, Арам, Дидро и Декарт. Принстон, 1953.

Вольтер, Эпоха Людовика XIV. Everyman's Library.

____________, История Карла XII. Everyman's Library.

____________, Сочинения, 44v. в 22. Нью-Йорк, 1927.

Вольтер и Фредерик Великий, Письма, изд. Ричард Олдингтон. Нью-Йорк, 1927.

ВАЛИШЕВСКИЙ, К., Петр Великий. Лондон, 1898.

Уолпол, Гораций, Анекдоты о живописи в Англии, 3v. Лондон, 1849.

Уолтон, Изаак, «Полный рыболов». Бостон, 1867.

ВАКСМАН, МАЙЕР, История еврейской литературы, 3v. Нью-Йорк, 1930.

УЭБЕР, МАКС, Протестантская этика и дух капитализма. Лондон, 1948.

Уэстермарк, Э., История человеческих браков, 3v. Лондон, 1921.

Уэвелл, Уильям, История индуктивных наук, 2v. Нью-Йорк, 1859.

УАЙТХИД, АЛЬФРЕД НОРТ, Наука и современный мир. Нью-Йорк, 1926.

WILLEY, BASIL, The Seventeenth-Century Background. Лондон, 1950.

УИНГФИЛД-СТРАТФОРД, ЭСМЕ, История британской цивилизации. Лондон, 1948.

Вольф, А., История науки, техники и философии в XVI и XVII веках. Нью-Йорк, 1935.

____________, История науки, техники и философии в восемнадцатом веке. Нью-Йорк, 1939.

Уолфсон, Х. А., Философия Спинозы. Harvard University Press, 1948.

WOODS, G., WATT, H., and ANDERSON, G., The Literature of England, 2v. Чикаго, 1936.

УОРМЕЛИ, К. П., Переписка мадам принцессы Палатинской… и мадам Майнтенон. Бостон, 1902.

ЗАНГВИЛЛ, ИЗРАИЛЬ, Мечтатели гетто. Нью-Йорк, 1923.

ЗЕЙТЛИН, С., Маймонид. Нью-Йорк, 1935.

Примечания

ГЛАВА I

1. Моттевиль, госпожа де, Мемуары, I, 79.

2. Ретц, кардинал де, Мемуары, 103.

3. Моттевиль, I, 81.

4. Ретц, 103.

5. Моттевиль, III, 232.

6. History Today, July 1959, p. 461.

7. Бишоп, М., Жизнь и приключения Ларошфуко, 149.

8. Вольтер, Век Людовика XIV, 36.

9. Ретц, 281.

10. Сент-Бев, Портреты семнадцатого века, I, 335.

11. Ретц, 55, 73.

12. Вольтер, Людовик XIV, 67.

13. Michelet, Histoire de France, IV, 388; Acton, Lectures on Modern History, 235.

14. Моттевиль, III, 237.

15. Палмер, Мольер, 15.

16. Сен-Симон, Мемуары, II, 361.

17. Сент-Бёв, I, 422.

18. Там же, 417.

19. History Today, March 1954, p. 149.

20. Вольтер, 256.

21. Там же, 69.

22. Реа, Лилиан, графиня Ла Файетт, 170.

23. Ферваль, Луиза де Ла Вальер, 55.

24. Сен-Симон, II, 369.

25. Сент-Бёв, I, 413.

26. Сен-Симон, II, 361.

27. Сент-Бёв, I, 423.

28. Луив XIV, Mémoires, 35.

29. В Sainte-Beuve, I, 417.

30. Boulenger, Seventeenth Century, 178.

31. Моттевиль, III, 248.

32. Льюис, У. Х., Великолепный век, 30.

33. Вольтер, 257.

34. Барин, Великая мадемуазель, 117.

35. Людовик XIV, 76.

36. Мартин, Х., Эпоха Людовика XIV, I, 63–65; Мишле, IV, 424–27.

37. Гизо, История цивилизации, I, 260.

38. Смит, Сохранено, История современной культуры, I, 533.

39. Людовик XIV, 96.

40. Кинг, Дж. Э., Наука и рационализм в правительстве Людовика XIV, 87.

41. Сен-Симон, II, 34.

42. Людовик XIV, 68.

43. Кинг, 95.

44. Сен-Симон, II, 106, 370.

45. Герард, Жизнь и смерть идеала, 153.

46. Людовик XIV, 70.

47. Франция, Анатоль, Николя Фуке, 258.

48. Вольтер, 262.

49. Мартин, Х., I, 23, цитируя де Шуази.

50. Людовик XIV, 74.

51. Мартин, I, 22.

52. Се, Анри, Экономические и социальные условия во Франции в XVIII веке, 93.

53. Мартин, I, 34.

54. Там же, 33 и далее; Michelet, IV, 410.

55. Буланже, 356.

56. Mousnier, R., Histoire générale des civilisations, IV, 148.

57. Вольтер, 324; Мартин, I, 79.

58. Мишле, IV, 428.

59. Муснье, IV, 148.

60. Вольтер, 273; Мартин, I, 86.

61. Boulenger, 357; Lewis, Splendid Century, 81.

62. History Today, March 1954, p. 155.

63. Муснье, IV, 252.

64. Нуссбаум, Экономические институты современной Европы, 154.

65. Mousnier, IV, 250; Cambridge Modern History, V, 11.

66. Буланже, 355.

67. Levasseur, Histoire des classes ouvrières et de l'industrie en France avant 1789, 1, 394.

68. Бирд, Мириам, История делового человека, 366.

69. В Acton, Lectures, 326.

70. Мартин, I, 489–90, 496.

71. Вольтер, 323.

72. Мартин, I, 558.

73. Барин, 13.

74. Сен-Симон, I, 383; Вольтер, 288.

75. Encyclopaedia Britannica, XIII, 778c; Brereton, Jean Racine, 245–52.

76. Мольер, Театр: Школа женщин, I, i.

77. Сент-Бёв, I, 250; Дэй, Лилиан, Нинон, 34.

78. Севинье, госпожа де, Письма, I, 98, 1 апреля 1671 года.

79. Дэй, Нинон, 141.

80. Партон, Жизнь Вольтера, I, 133.

81. Сен-Симон, I, 344.

82. Севинье, I, 105, 8 апреля 1671 года; Дей, Нинон, 242.

83. Там же, 80.

84. Сен-Симон, I, 344.

85. День, 246.

86. Там же, 185.

87. Сен-Симон, I, 345.

88. День, 260.

89. Сент-Бёв, II, 199.

90. Буасье, мадам де Севинье, 109.

91. Мишле, V, 118.

92. Bourgeois, Le Grand Siècle, 74.

93. Буленджер, 349.

94. Буржуа, 77; Гизо, История Франции, IV, 587.

95. Ла Брюйер, «Персонажи», глава. «О дарах фортуны».

96. Вольтер, 278.

97. Сен-Симон, II, 11.

98. Фюлоп-Миллер, Власть и тайна иезуитов, 415.

99. Мартин, 1, 172.

100. Там же, 171.

101. Стирлинг-Максвелл, Анналы художников Испании, III, 942.

102. Дэй, Нинон, 163.

103. Картрайт, Мадам; Жизнь Генриетты, герцогини Орлеанской, 89.

104. Расин, Oeuvres: Андромаха, Посвящение.

105. Мишле, IV, 405.

106. Там же, V, 158.

107. Картрайт, 371; Вольтер, 284; Мартин, 1, 312.

108. Ferval, La Vallière, 67.

109. Там же, 302.

110. Вольтер, 282.

111. Мишле, IV, 437.

112. Сен-Симон, 1, 391.

113. Буленджер, 192.

114. Краттвелл, госпожа де Ментенон, 29.

115. Там же, 46.

116. Там же, 53.

117. Мишле, V, 69; Мартин, I, 535.

118. Сент-Аманд, двор Людовика XIV, 46.

119. Краттвелл, 89; Мартин, I, 530.

120. Boulenger, 195; Michelet, IV, 490; Cruttwell, 118–19.

121. Сен-Симон, 11, 381.

122. Там же, III, 15.

123. Acton, 236; Ogg, Europe in the 17th Century, 231.

124. Людовик XIV, 122–25.

125. Мартин, I, 417.

126. Вольтер, 260; Мартин, I, 40n.; Ene. Brit., XII, 682c; Acton, 243.

127. Кемб. Mod. History, V, 77.

128. Льюис, Великолепный век, 239.

ГЛАВА II

1. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 393; Герард, 186–90.

2. Меснард, Паскаль, 99.

3. Campbell, The Jesuits, 259; Fülop-Miller, 195.

4. Вольтер, 430.

5. Сен-Симон, II, 84.

6. Там же, Ill, 37.

7. Людовик XIV, 119.

8. Ранке, История римских пап, II, 420.

9. Фюлоп-Миллер, 105.

10. Сент-Бёв, Порт-Рояль, I, 74f.

11. Там же, 83; Beard, Charles, Port Royal, II, 30.

12. Сент-Бёв, Порт-Рояль, I, 89.

13. Бирд, Чарльз, I. 30.

14. Сент-Бёв, Порт-Рояль, I, 90.

15. Ibid., II, 407n.

16. Бирд, К., I, 52.

17. Сент-Бёв, Порт-Рояль, I, 94.

18. Паскаль, Провинциальные письма, введение, 97, и 421n.

19. Вольтер, 419; Beard, C., I, 260.

20. Паскаль, Письма, введение, 109.

21. Меснард, Паскаль, 12.

22. Морне, Даниэль, Краткая история французской литературы, 75.

23. Сент-Бёв, Порт-Рояль, II, 379; Меснар, 40.

24. Оуэн, Джон, Скептики французского Возрождения, 748.

25. Паскаль, Pensées, Havet ed. Introd., p. civ.

26. Меснард, 57.

27. Там же, 209.

28. Pascal, Pensées, Introd., p. cxxiii.

29. Паскаль, Провинциальные письма, 197.

30. Там же, 417.

31. Там же, 465; Pensées, II, 118.

32. Маккейб, Кандидатская история иезуитов, 235.

33. Меснард, 92.

34. Вольтер, 424.

35. В Pascal, Provincial Letters, 127n.

36. Фюлоп-Миллер, 195.

37. Вольтер, 424, 358.

38. Сент-Бёв, Порт-Рояль, I, 118.

39. Вольтер, 359.

40. Сент-Бёв, III, 173f., Бирд, К., I, 84.

41. Pascal, Pensées, Introd., xxviii; Mesnard, 137–38.

42. Ср. Рабле, книга III, гл. xiii.

43. Pensées, Introd., p. xxv; текст, 17bis.

44. Там же, текст, i, 1.

45. Сент-Бёв, Семнадцатый век, 174.

46. Pensées, Everyman's Library, No. 82.

47. Pensées, Havet ed., Book III, No. 18.

48. Everyman ed., No. 4.

49. Havet ed., XVI, p. 1bis.

50. Там же, XX, с. 19.

51. Там же, I, с. 1.

52. Everyman ed., No. 349.

53. Там же, № 418.

54. Havet ed., VIII, p. 1.

55. Там же, II, с. 8.

56. Ibid., VI, p. 51; Everyman ed., No. 451.

57. Havet, IV, p. 1.

58. Там же, II, с. 6, 2bis., 3.

59. Everyman, No. 402.

60. Там же, № 397; Havet, I, p. 3.

61. Havet, I, p. 6; Everyman, No. 347.

62. Everyman, No. 277.

63. Havet, XXIV, p. 52.

64. Ibid., X, p. 1; Everyman, No. 233.

65. Everyman, No. 233.

66. Havet, II, p. 8.

67. Сент-Бёв, Порт-Рояль, II, 508.

68. Havet, IV, 7.

69. Там же, XIV, 2.

70. Робертсон, Дж. М., Краткая история свободомыслия, II, 124.

71. Оуэн, 800.

72. Там же, 775.

73. Сент-Бёв, Порт-Рояль, III, 320.

74. Бирд, К., II, 75.

75. Провинциальные письма, 59.

76. Pensées, Havet, Introd., exit.

77. Бирд, К., II, 352.

78. Дизраэли, Исаак, Курьезы литературы, I, 97.

79. Сен-Симон, II, 12.

80. Буленджер, 284.

81. Мишле, V, 298.

82. В Мартин, Х., I, 231.

83. Льюис, Великолепный век, 108.

84. Сандерс, Боссюэ, 53.

85. Кемб. Mod. History, V, 22.

86. Мартин, I, 529.

87. Там же.

88. Там же, 532.

89. Мишле, IV, 520.

90. Гизо, История Франции, V, 23.

91. Кемб. Mod. History, V, 23.

92. Там же.

93. Буланже, 263.

94. Мартин, I, 552.

95. Ogg, Seventeenth Century, 305.

96. Мартин, II, 33.

97. Там же, 43.

98. Buckle, H. T., History of Civilization, Ib, 492n., цитируя Benoist, Élie, Histoire de l'Édit de Nantes (1695), V, 887f.

99. Мишле, IV, 507.

100. Вольтер, 409.

101. Мартин, II, 44.

102. Робертсон, Дж. М., II, 142.

103. Сен-Симон, III, 14.

104. Борода, Мириам, 373.

105. Бэкон, «О единстве религии», в Эссе.

106. Сандерс, Боссюэ, 46.

107. Bossuet, Oraisons funèbres et sermons, 69.

108. Там же, 108.

109. Еккл. xvii, 14.

110. нет. Римляне XIII, 1.

111. Исаия xiv, 1.

112. Сандерс, 213.

113. Боссюэ, в книге Огга, 202.

114. Сандерс, 260.

115. Пряжка, Ib, 569.

116. Фаге, Литературная история Франции, 446.

117. Мишле, IV, 517.

118. Мартин, II, 268.

119. Сандерс, 280; Мишле, IV, 412.

120. Фенелон, Телемак, конец книги IX.

121. Там же, книга XIII.

122. Фагет, Литературная история, 446.

123. Хазард, Европейский разум: The Critical Years, 208.

124. Сент-Бёв, Порт-Рояль, II, 191.

125. Бейль, Философский комментарий к… «Пусть войдут», в Robinson, H., Bayle the Sceptic, 73.

126. Bayle, Dictionnaire historique et critique, s.v. «Xénophanes».

127. Сент-Бёв, Порт-Рояль, III, 302.

128. Mornet, Les Origines intellectuelles de la Révolution française, 24.

129. Мейер, Р. У., Лейбниц и революция XVII века, 35.

ГЛАВА III

1. Pradel, L'Art au siècle de Louis XIV, 101.

2. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 376.

3. Там же, 325.

4. Уингфилд-Стратфорд, История британской цивилизации, 583.

5. Прадель, 96.

6. Там же, 99.

7. Буланже, 365.

8. Fergusson, History of the Modern Styles of Architecture, 236–8.

9. Сен-Симон, I, 186.

10. Martin, II, 212; Blomfield, Three Hundred Years of French Architecture, 86.

11. Музей Виктории и Альберта, Лондон.

12. Диллон, Гласс, 210.

13. Гизо, История Франции, IV, 566.

14. Stranahan, History of French Painting, 50.

15. Лувр.

16. Dimier, Louis, Histoire de la peinture française (Paris, 1927), II, 45.

17. Версаль.

18. Benoist, Coysevox, 115; бюст находится в Лувре.

19. Лувр.

20. Лувр.

21. Лувр.

22. Лувр.

23. Лувр.

ГЛАВА IV

1. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 258.

2. Палмер, Мольер, 46.

3. Манциус, Карл, История театрального искусства, IV, 42.

4. Мольер, Мизантроп, II, v, 71 if.

5. Лукреций, De rerum natura, iv, 1155f.

6. Martin, I, 160; Sainte-Beuve, Seventeenth Century, II, 95–97.

7. Палмер, 59.

8. Вольтер, Жизнь Мольера, в Clark, B. H., Great Short Biographies of the World, 628.

9. Палмер, 147.

10. Les Précieuses ridicules, scene iv, in Molière, Plays, Everyman's Library ed.

11. Сент-Бёв, Порт-Рояль, III, 271.

12. Палмер, 145.

13. Les Précieuses ridicules (Everyman ed.), scene ix.

14. L'École des maris (Everyman), I, i.

15. Версальский экспромт (Everyman), I, i.

16. L'École des femmes, I, i.

17. L'École des femmes (Everyman) I, i.

18. Critique de l'École des Femmes, vi.

19. Там же.

20. Мишле, IV, 419.

21. Мольер, Театр, II, 40.

22. Палмер, 335.

23. Тартюф (Everyman), I, vi.

24. Там же, III, ii.

25. III, vii.

26. IV, v.

27. Le Festin de pierre (Everyman), I, i.

28. Там же, III, i.

29. IV, ii.

30. Палмер, 38 оф.

31. Как в издании Everyman's Library.

32. Le Festin de pierre (Everyman), III, i.

33. Гаррисон, История медицины, 296.

34. L'Amour médecin (Everyman), II, v.

35. Палмер, 410.

36. Le Misanthrope (Everyman), II, i.

37. Le Misanthrope, I, i.

38. Там же, Classiques Larousse ed., 97–98.

39. В Sainte-Beuve, Seventeenth Century, II, 126–27.

40. L'Avare, II, vi.

41. Le Bourgeois Gentilhomme (Everyman), II, iv.

42. Гизо, История Франции, IV, 560.

43. Мишле, IV, 421.

44. Le Malade imaginaire (Everyman), III, iii.

45. Эдвардс, Идолы французской сцены, I, 40.

46. Там же, 45.

47. Le Bourgeois Gentilhomme (Everyman), I, i.

48. Critique de l'École des femmes (Everyman), vi.

49. Сент-Бёв, Семнадцатый век, II, 140.

50. Герард, Жизнь и смерть идеала, 204.

ГЛАВА V

1. Martin, I, 142; Boulenger, 360; Comb. Mod. History, V, 152; Bourgeois, Le Grand Siècle, 93.

2. Guizot, History of Civilization, II, 231; Hauser, Social History of Art, I, 470.

3. Desnoiresterres, Voltaire et la société française au xviii e siècle, III, 404.

4. Ван Лаун, История французской литературы, II, 184.

5. Enc. Brit., VI, 441b.

6. Sainte-Beuve, Seventeenth Century, II, 293; Brereton, Racine, 29.

7. Расин, Луи, «Mémoires sur la vie… de Jean Racine», in Racine, Jean, Oeuvres, I, 42.

8. Бреретон, 29.

9. Гизо, История Франции, IV, 539.

10. Расин, Андромаха, I, iii.

11. Бреретон, 154; Мартин, I, 170.

12. Суетоний, De vita Caesarum: Divus Titus, VII, 2.

13. Расин, «Береника», I, v.

14. Desnoiresterres, VI, 96.

15. Гизо, Франция, IV, 541.

16. Смит, Адам, Теория нравственных чувств, I, 255.

17. Расин, Oeuvres, I, 765.

18. Brereton, Racine, 245–52.

19. Там же, 19.

20. 2 Царств XI; 2 Паралипоменон XII.

21. Расин, «Атали», IV, iii.

22. Parton, Voltaire, I, 591; Mme. du Deffand, in Strachey, Books and Characters, 99; Guizot, France, IV, 546; Sainte-Beuve, Port-Royal, VI, 147; Faguet, Dix-septième Siècle, 314.

23. Гизо, Франция, IV, 548.

24. Расин, Луи, «Mémoires», в Racine, Oeuvres, I, p. iii.

25. Сен-Симон, I, 155; Гизо, Франция, IV, 548–49; Сент-Бёв, Порт-Рояль, VI, 153; Фаге, Дикс-септием Сиекль, 303.

26. Гизо, IV, 548.

27. Там же.

28. Racine, L., Mémoires, in Racine, Oeuvres, I, 113.

29. Бэббит, Ирвинг, Испанский характер, 98.

30. Бреретон, 143.

31. Севинье, госпожа де, Письма, II, 210 (16 марта 1672 г.).

32. Деснуарестеры, VI, 102, 281.

33. Хьюм, «О гражданской свободе», в Эссе, 52.

34. Лафонтен, Choix de contes, 15f.

35. Басни, Предисловие.

36. Реа, Жизнь… Графиня Ла Файетт, 230.

37. Гизо, IV, 552.

38. Сент-Бёв, Семнадцатый век, II, 148.

39. Гизо, IV, 553.

40. Сент-Бёв, Порт-Рояль, V, 24.

41. Там же.

42. Faguet, Dix-septième Siècle, 238.

43. Boileau, Satire 1, in Poètes français, VII, 21.

44. Сатира IX.

45. Poètes français, VII, 182–85; Enc. Brit., III, 79od.

46. Дэй, Нинон, 211.

47. Boileau, L'Art poétique, 1, ll. 75–76.

48. Там же, лл. 171–74.

49. IV, 59–60.

50. IV, 125–26.

51. III, 45–46.

52. III, 391–94.

53. В Fischer, Descartes and His School, 511.

54. Гизо, Франция, IV, 551.

55. Сент-Бёв, Семнадцатый век, II, 261.

56. Льюис, Великолепный век, 268.

57. Гизо, IV, 519.

58. Ла Файетт, мадам де, принцесса де Клев, 104.

59. Реа, графиня Ла Файетт, 284.

60. Епископ, Ларошфуко, 266.

61. Буасье, госпожа де Севинье, 27.

62. Севинье, Письма, I, 170 (10 июня 1671 г.).

63. Письмо от 20 января 1672 года.

64. В Буасье, 145.

65. Там же, 145–47.

66. Письма, введение, xxxviii.

67. Письмо от 5 июля 1761 года.

68. 8 апреля 1761 года.

69. Буасье, 201; Сент-Бёв, Порт-Рояль, I, 232.

70. 10 апреля 1671 года.

71. Гизо, IV, 516.

72. Епископ, Ларошфуко, 128.

73. Моральные максимы и размышления, 84.

74. Там же, 150.

75. 84.

76. 122.

77. 178.

78. 11.

79. 471.

80. 9.

81. 219.

82. 82, 465.

83. В Бишопе, 68.

84. Моральные максимы, 15.

85. Там же, 77.

86. 138.

87. 140.

88. 74.

89. 367.

90. 436.

91. Предисловие к первому изданию.

92. В Бишопе, 244.

93. Моральные максимы, 688.

94. Там же, 70.

95. Там же, 658–59.

96. В Sainte-Beuve, Seventeenth Century, I, 380.

97. Моральные максимы, 476.

98. Реа, графиня Ла Файетт, 265.

99. Sainte-Beuve, loc. cit.

100. Faguet, Dix-septième Siècle, 395.

101. La Bruyère, Characters, p. 273, Ch. xii, 7.

102. Там же, с. 492, гл. xii, 7.

103. Например, гл. xi, 35 и гл. xvii, 28, в La Bruyère, pp. 267, 469.

104. Гизо, Франция, IV, 528.

105. Моттевиль, Мемуары, I, 150.

106. Французский текст в Fellows and Torrey, The Age of the Enlightenment, 35–39.

107. Hazard, The Critical Years, 127.

108. Сент-Эвремон, Письмо к де Креки, в King, J., Science and Rationalism, 26.

109. Фридрих II — Вольтеру, 19 сентября 1774 г., в Вольтер и Фридрих Великий, Письма.

110. Льюис, Великолепный век, 282.

111. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 1.

ГЛАВА VI

1. Хороший пример в Метрополитен-музее, Нью-Йорк.

2. Вена.

3. Дрезден.

4. Мадрид.

5. Лувр.

6. Вольф, История науки… в XVI и XVII веках, 626.

7. Борода, Мириам, 305.

8. Day, Clive, History of Commerce, 194; Marx, Capital, I, 826.

9. Кемб. Mod. History, V, 12.

10. Адам Смит, в Nussbaum, History of Economic Institutions, 72.

11. Кларк, Г. Н., Семнадцатый век, 44.

12. Спиноза, Трактат Теологико-Политический, гл. xx.

13. Пепис, Дневник, 14 мая 1660 года.

14. Хазард, Критические годы, 93.

15. Гретц, Х., История евреев, V. 20.

16. Хазард, 88.

17. Вена.

18. Гаага.

19. Нью-Йорк.

20. Коллекция барона Тиссена.

21. Гаага.

22. Мазер, Ф. Дж., Западноевропейская живопись эпохи Возрождения, 549.

23. Коллекция Чернина, Вена.

24. Гаага.

25. Эдинбург.

26. Галерея Фрик, Нью-Йорк.

27. Лондон.

28. Дрезден.

29. Лувр.

30. Нью-Йорк.

31. Вашингтон.

32. Чикаго.

33. Будапешт.

34. Галерея Фрика.

35. Брюссель.

36. Берлин.

37. Лондон.

38. Лувр.

39. Гаага.

40. Амстердам.

41. Дрезден.

42. Нью-Йорк.

43. Мазер, 590.

44. В книге Beard, Miriam, 288.

45. В книге Брауна, сэра Томаса, «Religio Medici», 19.

46. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 94; Мартин, Людовик XIV, 1, 333.

47. Вольтер, 93.

48. Боуэн, Марджори, Вильгельм принц Оранский, 196.

49. Мартин, I, 347.

50. Боуэн, 92.

51. Кемб. Mod. History, V, 158.

52. Бернет, епископ, История его собственных времен, 117.

53. Кемб. Mod. History, V, 160; Acton, Lectures, 228.

54. Кроненбергер, Герцогиня Мальборо, 30.

ГЛАВА VII

1. Ферт, Оливер Кромвель, 228.

2. Там же, 230.

3. Тревор-Ропер, Исторические очерки, 218–219.

4. Ферт, 244.

5. Gooch, English Democratic Ideas in the 17th Century, 168.

6. Тревельян, Англия при Стюартах, 294.

7. Карлайл, Оливер Кромвель, I, 427.

8. Там же, 428; Gardiner, S.R., History of the Commonwealth and Protectorate, I, 48.

9. Gooch, 183–84; Bowie, Western Political Thought, 343.

10. Gooch, 189–90.

11. Д'Альтон, История Ирландии, IV, 308.

12. Кемб. Mod. History, IV, 533.

13. Карлайл, Кромвель, I, 458.

14. Там же.

15. Ферт, 255.

16. Кемб. Mod. History, IV, 538.

17. Ферт, 259.

18. Лингард, История Англии, VIII, 178.

19. Черчилль, Уинстон, История англоязычных народов, II, 235.

20. Лингард, VIII, 146.

21. Лэнг, Эндрю, История Шотландии, III, 233.

22. Морли, Джон, Оливер Кромвель, 319.

23. Гуч, 165.

24. Лингард, VIII, 194–95.

25. Firth, 312; Hallam, Constitutional History of England, II, 229–30.

26. Gardiner, History of the Commonwealth, II, 208–10; History Today, October 1953, p. 690.

27. Морли, Кромвель, 336.

28. Ферт, 319.

29. Хьюм, Дэвид, История Англии, IV, 55 м.

30. Черчилль, II, 245.

31. Гизо, История цивилизации, I, 240–1.

32. Лингард, VIII, 207.

33. Там же, 211; Тревор-Ропер, 188.

34. Морли, Кромвель, 427.

35. Ферт, 445.

36. Хьюм, Д., История, IV, 578.

37. Уолпол, Гораций, Анекдоты о живописи в Англии, I, 425.

38. Лингард, VIII, 271.

39. Hallam, Constitutional History, II, 241–243; Morley, Cromwell, 390.

40. Морли, 400.

41. Платон, Республика, §§ 556–65.

42. Ивлин, Дневник, I, 331.

43. Морли, Кромвель, 413.

44. Маколей, История Англии, I, 128.

45. Лингард, VIII, 203.

46. Ферт, 355; Морли, 412.

47. Хьюм, Д., История, V, 45.

48. Черчилль, II, 248.

49. Ферт, 344.

50. В Массон, Дэвид, Жизнь Джона Мильтона, V, 23.

51. Фокс, Джордж, Дневник, 34.

52. Там же, 4–5.

53. 8–9.

54. 11.

55. 12.

56. 20.

57. 22.

58. 27.

59. 36.

60. 43.

61. 51.

62. 105–6.

63. Ферт, 357.

64. Лингард, VIII, 243–44.

65. Бирд, Мириам, 397; Ферт, 392.

66. Борода, 396.

67. Черчилль, II, 249.

68. Хьюм, Д., История, IV, 592.

69. Ферт, 433.

70. Хардинг, Т. С., Причуды, мошенничества и врачи, 118.

71. Лингард, VIII, 267.

72. Там же, 268.

73. Маколей, История, I, 152.

74. Enc. Brit., VI, 745d.

75. Кемб. Mod. History, IV, 542.

76. Массон, Милтон, V, 619.

77. Bowle, Western Political Thought, 337.

78. Кемб. Mod. History, IV, 554; Bryant, Sir Arthur, Charles II, 58.

79. Лингард, VIII, 236.

80. Халлам, II, 328.

81. Там же, 329.

82. Брайант, 60.

83. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 66.

84. Брайант, 64.

85. Лингард, VIII, 304.

ГЛАВА VIII

1. Аллен, Дж. У., Английская политическая мысль, 268.

2. Уолтон, Изаак, «Complete Angler», 15.

3. Пэлгрейв, Золотая сокровищница, 67.

4. Bunyan, Grace Abounding, No. 2, in Entire Works, I, 5–6.

5. Там же, № 4.

6. 8.

7. В Froude, Bunyan, p. 8.

8. Буньян, «Благодать изобилует», № 14.

9. Там же, № 97.

10. 96.

11. No. 104.

12. Coulton, Life in the Middle Ages, I, p. 20.

13. Обильная благодать, № 116.

14. Froude, Bunyan, p. 59.

15. Там же, 65.

16. 72.

17. 74–82.

18. Прогресс Пилигрима, 7.

19. Деяния XVI, 31.

20. Прогресс Пилигрима, 169–71.

21. Там же, 193.

22. 196.

23. 11.

24. Camb. История английской литературы, VII, 197–98.

25. Фрауд, Буньян, 86.

26. Мильтон, Defensio Secunda, в Ареопагитике и других работах, 291.

27. Джонсон, Сэмюэл, Жизнь поэтов, I, 57.

28. Saintsbury, History of English Literature, 159.

29. Мильтон, Причина церковного правления, в Ареопагитике и т. д., 305.

30. Мильтон, Поэтические произведения, 46.

31. Комус, II. 768f.

32. Defensio Secunda, loc. cit., 293.

33. Причина церковного управления, loc. cit., 301.

34. «Письмо мистеру Хартлибу», в «Ареопагитиках» и т. д., 46.

35. Джонсон, Жизнь, I, 63.

36. Мильтон, «Письмо мистеру Хартлибу», loc. cit., 48.

37. Как указано в Апологии к Смектимнуусу, в Ареопагитиках и т. д., 113.

38. Массон, Милтон, II, 215.

39. Мильтон, «О реформации», в «Ареопагитиках» и т. д., 58.

40. Там же, 102.

41. 103.

42. Массон, II, 257.

43. Там же, 390, 396.

44. Мильтон, в «Ареопагитиках» и т. д., 123.

45. Там же, 121.

46. 124.

47. 304.

48. Причина церковного правления, в Массон, II, 371.

49. Ареопагитики и т. д., 302.

50. Там же, 303.

51. 304.

52. 146.

53. Массон, II, 487.

54. Aubrey, Brief Lives, 201.

55. Мильтон, Доктрина и дисциплина развода, в Taine, History of English Literature, 281.

56. Паттисон, Марк, Милтон, 58.

57. Ареопагитики и т. д., 198.

58. Там же, 225.

59. 195.

60. Массон, III, 320–21.

61. Там же, 269.

62. Ареопагитики, 4–5.

63. Там же, 21.

64. 13.

65. 35.

66. 36.

67. 38.

68. 34.

69. Массон, IV, 64.

70. Там же, 92.

71. Ареопагитики и т. д., 4.

72. Массон, IV, 45н.

73. В «Ареопагитиках» и т. д., 289.

74. Массон, IV, 168.

75. Там же, 255–58.

76. 261.

77. 263–67.

78. Джонсон, Жизнь, I, 69.

79. Массон, IV, 520.

80. Defensio Secunda, в Johnson, I, 72.

81. Массон, IV, 455–56.

82. Там же, 457.

83. Там же, 458.

84. Дизраэли, Курьезы, I, 154.

85. Массон, IV, 627.

86. Там же, 582.

87. 588.

88. 605.

89. 612–15.

90. 609.

91. 610.

92. Там же.

93. Массон, V, 206.

94. Там же, 215.

95. 369–70.

96. 573.

97. Готовый и легкий путь, в Ареопагитиках и т. д., 166–69.

98. Там же, 186.

99. 181.

100. Массон, V, 603.

101. Обри, 202.

102. Masson, VI, 447, 649; Johnson, Lives, I, 87.

103. Паттисон, Милтон, 148.

104. Массон, VI, 476.

105. Обри, 201.

106. Потерянный рай, VII, 26.

107. Хатчинсон, Ф. Э., Мильтон и английский ум, 118.

108. Джонсон, I, 85.

109. Там же, 102, 108.

110. Потерянный рай, 1, 11. 106f., 105–40.

111. Там же, 1, 253–55.

112. IV, 800.

113. IV, 515f.

114. IX, 703–8.

115. VIII, 66f.

116. IV, 738f.

117. IX, 1051f.

118. X, 884, 888f.

119. Ср. IV, 634–38.

120. Самсон Агонист, 1053–60.

121. Masson, VI, p. 830.

122. Потерянный рай, III, 1. 183; Masson, VI, p. 831.

123. Массон, 818.

124. De Doctrina Christiana, Ch. xxx, в Willey, Seventeenth-Century Background, 71–72.

125. Массон, VI, 827.

126. Джон Толанд в Хатчинсоне, 152.

127. Джонсон, I, 192.

128. Массон, VI, 683; Хатчинсон, 104.

129. Обри, 201.

130. Массон, II, 473.

131. Там же, I, 312.

132. Джонсон, I, 60.

133. De Doctrina Christiana, в Masson, VI, 837.

134. Paradise Lost, 1, l. 496; IV, 765f.

135. Masson, VI, p. 654.

136. Paradise Regained, 11, ll. 352f.

137. Там же, IV, 338.

138. IV, 606.

139. Masson, VI, p. 655.

140. Джонсон, I, 88.

141. Самсон Агонист, лл. 68–72, 80–82.

142. Там же, 1034–60.

143. Там же, 597–98.

144. Masson, VI, p. 727.

145. Джонсон, I, 92.

146. Драйден, Эссе, 108.

147. The Spectator, Jan. 5-May 3, 1712.

ГЛАВА IX

1. Ивлин, Дневник, I, 341.

2. Брайант, Карл II, 85.

3. Gooch, English Democratic Ideas in the 17th Century, 271.

4. Тейн, Английская литература, 314.

5. Хьюм, История Англии, V, 61.

6. Брайант, 90.

7. Там же, 89; Черчилль, II, 264.

8. См. его речь в Peterson, H., Treasury of the World's Great Speeches, 96.

9. Пепис, Дневник, 13 октября 1660 года.

10. Ивлин, Дневник, I, 350.

11. Как у Маколея, История Англии, I 135; ср. Брайант, 128.

12. Бернет, История его собственных времен, 71.

13. Брайант, 133.

14. Там же, 159.

15. Пепис, 27 июля 1667 года.

16. Бернет, 101.

17. Мемуары Граммонта, 115н.

18. Там же, 116.

19. Пепис, 19 мая 1668 года.

20. Брайант, 238.

21. Эвелин, 4 октября 1683 года.

22. Тейн, Английская литература, 314.

23. Бишоп, А. Т., Архитектура Англии эпохи Возрождения, 43.

24. Бернет, 103.

25. Эвелин, 4 февраля 1685 года.

26. Мемуары Граммонта, 350.

27. Там же, 356.

28. Обри, 288.

29. Брайант, 168.

30. Бернет, 33.

31. Брайант, 82.

32. Робертсон, Дж. М., Свободомыслие, II, 84.

33. Пряжка, ла, 261н.

34. В книге Robinson, J. H., Readings in European History, 363.

35. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 137.

36. Халлам, Конституционная история, II, 327.

37. Там же.

38. Бернет, 41.

39. Дик, О. Л., введение к Обри, Жизни, lxxviii.

40. Безант, Уолтер, Лондон во времена Стюартов, 87; Лекки, У. Э., История… духа рационализма в Европе, II, 66.

41. Burnet, 45–46; Ure, Peter, Seventeenth-Century Prose, 136–38.

42. Бернет, 45.

43. Цитируется на титульном листе книги Толанда «Христианство не таинственно».

44. В книге «Аллен, Дж. У., Английская политическая мысль», 297.

45. Маркун, Лео, Миссис Грюнди: История четырех столетий морали, 122.

46. Вебер, Макс, Протестантская этика и дух капитализма, 158–9.

47. Маколей, История, I, 377–79.

48. Besant, London in the Time of the Stuarts, 152; Green, J. R., Short History of the English People, III, 1338.

49. Там же.

50. Aubrey, 234; Enc. Brit., XVII, 473d.

51. Бакл, ла, 301н.

52. Черчилль, II, 271.

53. Брайант, Карл II, 162н.

54. Fülop-Miller, The Jesuits, 344; Маколей (History, III, 261) оценил католиков в 2 процента от населения Англии в 1690 году.

55. History Today, March 1954, p. 150.

56. Trevelyan, English Social History, 276; Clark, G. N., Seventeenth Century, 5; Macaulay, History, I, 221.

57. Тойнби, А. Дж., Исследование истории, изд. Somervell, 237.

58. Trevelyan, Social History, 322; Marx, Capital, 300n.

59. Нуссбаум, Экономические институты, 216.

60. Вольф, История науки… в XVI и XVII веках, 616.

61. Маколей, История, I, 320.

62. Безант, Лондон во времена Стюартов, 287.

63. Маколей, I, 324.

64. Mousnier, Histoire générale, 146.

65. Роджерс, Дж. Э. Т., Шесть веков работы и заработной платы, 267.

66. Роджерс, Экономическая интерпретация истории, 267.

67. Нуссбаум, 108.

68. Уингфилд-Стратфорд, 579.

69. Там же, 577.

70. Липсон, Э., Рост английского общества, 176–7.

71. Там же, 182.

72. Hume, History, V, 429; Cunningham, W. C., Western Civilization in Its Economic Aspects, II, 216; Lecky, England in the 18th Century, I, 194.

73. Брайант, Карл II, 278.

74. Безант, 184.

75. Кемб. Mod. History, V, 206.

76. Роджерс, Экономическая интерпретация истории, 212.

77. Безант, 122.

78. Ure, Seventeenth-Century Prose, 47; Los Angeles Times, Dec. 21, 1958.

79. Говард Кеннеди в «Лос-Анджелес таймс», 2 марта 1958 г.

80. Безант, 223.

81. Дефо, Дневник чумного года, 7–8.

82. Эвелин, 7 февраля 1666 г.; ср. Пепис, 2 сентября 1666 г.

83. Pepys, Sept. 2, 1666; Evelyn, Sept. 7, 1666; Lingard, IX, 65; Churchill, II, 277.

84. Безант, 251.

85. Там же, 245.

86. Саммерсон, сэр Кристофер Рен, 55.

87. Там же, 134.

88. Фергюссон, История современных стилей архитектуры, 294.

89. В Вингфилд-Стратфорд, 605, где Райли прекрасно отреставрирован.

90. Коллекция герцога Мальборо.

91. Пепис, 25 марта 1667 года.

92. Там же, 20 октября 1662 года.

93. Лондон, Национальная портретная галерея.

94. Во дворце Хэмптон-Корт.

95. Пепис, 2 сентября 1666 года.

96. Там же, 16 января, 3 февраля, 5 марта, 9 апреля 1660 г. и т. д.

97. 16 января 1660 г.

98. Brockway and Weinstock, The Opera, 32.

99. Берни, Чарльз, Всеобщая история музыки, II, 383.

100. Там же, 399.

101. Rowse, A. L., The Early Churchills, 98.

102. Hallam, Constitutional History, II, 344n.

103. Пепис, 26 марта 1666 г.

104. В «Мемуарах Граммонта», 90; Macaulay, History, I, 561.

105. Тейн, Английская литература, 315.

106. Мемуары Граммонта, 281f.

107. Пепис, 31 августа 1661 г.; 9 ноября 1663 г.

108. Поуп, Эссе о критике, лл. 536–43, в Собрании стихотворений, с. 71.

109. Мемуары Граммонта, 112.

110. Ibid., 284n.

111. Ивлин, I, 366.

112. Уре, 36.

113. Маркун, миссис Грэнди, 127.

114. History Today, October 1958, p. 672.

115. Тревельян, Социальная история, 313.

116. History Today, loc. cit., 668.

117. Смит, Сохранено, История современной культуры, I, 529.

118. Джеймс, Б. Б., Женщины Англии, 295.

119. Кемб. Mod. History, V, 213.

120. Безант, 345.

121. Маколей, I, 327.

122. Сэйнтсбери, Драйден, 182.

123. Брайант, 119; Camb. Mod. History, IV, 265.

124. Маколей, I, 240; II, 426.

125. Халлам, II, 377.

126. Тревельян, Англия при Стюартах, 376.

127. Кемб. Mod. History, V, 218.

128. Пепис, 2 ноября 1663 года.

129. Там же, 18 августа 1664 года.

130. Безант, 303.

131. Дэй, Нинон, 182.

132. Трейлл, Х. Д., Социальная Англия, IV, 489.

133. Эштон, Дж., Социальная жизнь в царствование королевы Анны, 163.

134. Пепис, 25 сентября 1666 года.

135. Кемб. Mod. History, V, 108.

136. Пепис, 1 июня 1667 г.

137. Кемб. Mod. History, V, 202.

138. Там же; Lingard, IX, 85.

139. Текст в Lingard, IX, Appendix; ср. Bryant, 168; Acton, Lectures, 210; Camb. Mod. History, V, 204.

140. Там же, 226; Lecky, History of England, I, 18.

141. Брайант, 183.

142. Бернет, 34.

143. Тревельян, Англия при Стюартах, 347.

144. Маколей, I, 183.

145. Кемб. Mod. History, V, 220.

146. Enc. Brit., XVI, 662c.

147. Халлам, II, 413.

148. Маколей, I, 186.

149. Тревельян, Стюарты, 400–2.

150. Маколей, I, 186; Брайант, 225.

151. Юм, История, V, 320.

152. Тревельян, Стюарты, 387–88.

153. Халлам, II, 421.

154. Актон, 215.

155. Черчилль, II, 298.

156. Актон, 215; Хьюм, V, 320.

157. Enc. Brit., XX, 616b; Guizot, History of Civilization, I, 258.

158. Macaulay, Essays, I, 63; Wingfield-Stratford, 622; Lecky, History of England, III, 53.

159. Брайант, 270.

160. Mencken, H. L., New Dictionary of Quotations, 481.

161. Брайант, 283.

162. Там же, 282.

163. Тернер, Э. С., Вызовите доктора, в Time, 8 декабря 1958 г., с. 63.

164. Маколей, История, I, 335; Брайант, 294.

165. Маколей, I, 337; Брайант, 296.

166. Маколей, I, 338.

ГЛАВА X

1. Туринская галерея.

2. Лондонская национальная галерея.

3. Маколей, История, I, 560–64.

4. Бернет, 65.

5. Кемб. Mod. History, V, 265, 268.

6. Маколей, II, 387.

7. Rowse, Early Churchills, 152; Lingard, X, 90.

8. Хьюм, История, V, 359; Маколей, I, 496.

9. Acton, 221; Camb. Mod. History, V, 233.

10. Хьюм, V, 345.

11. Лекки, История Англии, I, 21.

12. Маколей, I, 359, 525.

13. Кемб. Mod. History, V, 239.

14. Хирншоу, Ф. Дж., Социальные и политические идеи некоторых английских мыслителей эпохи Августа, 61.

15. Лингард, X, 128.

16. Маколей, III, 170.

17. Примечания лорда Дартмута к «Истории» Бернета, в Lingard, X, 136n.

18. Бернет, 251.

19. Лингард, X, 136.

20. Там же, 131.

21. Тревельян, Стюарты, 441.

22. Кемб. Mod. History, V, 243.

23. Шрусбери, герцог, переписка, 4.

24. Черчилль, Мальборо, I, 263.

25. Робинсон, Дж. Х., Чтения, 367–69.

26. Mantoux, Industrial Revolution, 97.

27. Маколей подробно описал их в своем эссе о Халламе (1828) и опроверг их в своей «Истории Англии» (1848), конец гл. X.

28. Halifax, Thoughts and Reflexions, in Hearnshaw, Social and Political Ideas of… the Augustan Age, 10.

29. Там же.

30. Ure, Seventeenth-Century Prose, 72.

31. Херншоу, 60.

32. Галифакс, Характер триммера, в Тревор-Ропер, 255.

33. Херншоу, 53.

34. Ливий, История Рима, v, 47.

35. Пряжка, ла, 297.

36. Там же, 298.

37. Боуэн, Вильгельм принц Оранский, 277–8.

38. Бернет, 306.

39. Лекки, Англия, I, 275.

40. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 141.

41. Кемб. Mod. History, V, 317.

42. Ibid., 321; Lecky, I, 279–80; D'Alton, Ireland, 467; Wingfield-Stratford, 665.

43. Кемб. Mod. History, V, 323.

44. Renard and Weulersee, Life and Work in Modern Europe, 95.

45. Дэй, История торговли, 162.

46. Грум, История денег, 41–46.

47. Там же.

48. Кемб. Mod. History, V, 249.

49. Macaulay, III, 418–19; Churchill, Marlborough, I, 302.

50. Там же, 348.

51. Роуз, 134.

52. Голдсмит, Жизнь Болингброка, в Clark, B. H., Great Short Biographies, 1032.

53. Там же; ср. Честерфилд, Письма, I, 261 (22 декабря 1749 г.).

54. Лекки, Англия, I, 128.

55. Enc. Brit., XXIII, 725.

56. Кроненбергер, Герцогиня Мальборо, 247.

57. Черчилль, Англоязычные народы, III, 76.

58. Роуз, 270.

ГЛАВА XI

1. Муснье, 308.

2. Деснуарестеры, I, 212.

3. Свифт, дневник Стелле, 7 августа 1712 г.

4. Выставка истории театра, Нью-Йоркская публичная библиотека, 28 сентября 1956 года.

5. Джонсон, Жизнь, I, 201.

6. Безант, Стюарты, 323.

7. Holzknecht, Background of Shakespeare's Plays, 417.

8. Безант, 321.

9. Хьюм, История, V, 436; Camb. История английской литературы, VIII, 209.

10. Farquhar, Beaux' Stratagem, I, i, in Gosse, A Volume of Restoration Plays.

11. Congreve, Way of the World, II, iv, в Gosse, 185.

12. Маколей, Эссе, II, 426.

13. Госсе, 161.

14. Vanbrugh, The Relapse, III, in Gosse.

15. Там же, IV, i.

16. Ванбруг, «Спровоцированная жена», I, i.

17. Там же, I, ii.

18. Enc. Brit., XVI, 574b.

19. Джонсон, Жизнь, II, 2.

20. Маколей, Эссе, II, 446.

21. Enc. Brit., VI, 255d.

22. Конгрив, Путь мира, II, v.

23. Там же, IV, v.

24. Маколей, Эссе, II, 449.

25. Теккерей, Английские юмористы, 139.

26. Лекки, Англия, I, 539.

27. Драйден, Предисловие к басням, древним и современным, в Эссе, 290,

28. Пепис, 23 февраля 1663 года.

29. Неттлтон, Г. Х., Английская драма эпохи Реставрации, 5.

30. Dryden, All for Love, IV, i, in Gosse.

31. Кемб. Mod. History, V, 134.

32. Драйден, Стихотворения, 75.

33. Там же, 78.

34. Там же, 89.

35. Пепис, 3 февраля 1664 года.

36. Scott, The Pirate, 147–49.

37. Маколей, История, I, 285.

38. Джонсон, Жизнь, I, 187.

39. Там же, 219; Camb. История английской литературы, VIII, 231–32.

40. Джонсон, I, 216.

41. Как считал Маколей (History, I, 657).

42. Драйден, «Гинд и пантера», в «Стихах», 123.

43. Батлер, Сэмюэл, «Гудибрас», 3–9.

44. Пепис, 10 декабря 1663 года.

45. Camb. История английской литературы, VIII, 68.

46. В 1957 году вышло превосходное издание «Кратких жизнеописаний» с оживленным и научным введением О. Л. Дика.

47. Camb. История английской литературы, IX, 151.

48. Хороший пример в Brockway and Winer, Second Treasury of the World's Great Letters, 131.

49. Маколей, Эссе, I, 195.

50. Темпл, сэр Уильям в книге «Тейн, английская литература», 333.

51. Evelyn, I, 229f. Отрывок о его сыне находится под 27 января 1658 года.

52. Пепис, 13 июня 1662 г.; 17 июня 1663 г.

53. Там же, 16 июля 1660 года.

54. 23 января (1670).

55. 5 апреля 1664 года.

56. 19 декабря 1664 года.

57. 18 августа 1667 года.

58. 6 сентября 1664 года.

59. 15 июля 1660 г.

60. 23 августа 1663 года.

61. 21 мая 1662 года.

62. 30 июля 1663 года.

63. 4 сентября 1660 года.

64. 24 сентября 1663 года.

65. 28 февраля 1662 года.

66. Enc. Brit., VII, 139.

67. Дефо, Молль Фландерс, 295.

68. Стил, Татлер, № 151.

69. Теккерей, Английские юмористы, 183.

70. Стил, «Татлер», № 95.

71. Johnson, Lives, I, 330; Macaulay, Essays, II, 465.

72. Там же, 486; Джонсон, I, 328.

73. Аддисон, Наблюдатель, № 4.

74. Там же.

75. No. 112.

76. Macaulay, Essays, II, 499; Enc. Br. I, ibid.

77. Теккерей, 157н.

78. Вольтер, Сочинения, XIXb, 137.

79. Стивен, Лесли, Свифт, 82.

80. Id., Alexander Pope, 60.

81. Id., Swift, 15.

82. Харди, Эвелин, «Вызванный дух»: Свифт, 40.

83. Там же, 62.

84. Стивен, Свифт, 52.

85. Там же, 37.

86. Свифт, Сказка о бадье и т. д., 56.

87. Там же, 72.

88. 77.

89. 78.

90. 81.

91. 121.

92. 103.

93. 105.

94. 106.

95. 109.

96. 110.

97. Стивен, Свифт, 42.

98. Роуз, 269.

99. Харди, Заколдованный дух, 148.

100. Свифт, «Критический очерк о способностях ума», в «Сказке о бадье» и т. д., 192.

101. В книге «Стивен, Свифт», 47.

102. Там же, 161.

103. Там же, 57.

104. Харди, 125.

105. В Trevelyan, Social History, 444.

106. В Rowse, 265.

107. Там же, 266.

108. Там же, 269.

109. Стивен, Свифт, 103.

110. Там же, 102.

111. Свифт, «Дневник для Стеллы», письма XXVII и XXXIII.

112. Там же, 172 (Письмо XXIII).

113. Там же, 203 (Письмо XXVII).

114. Стивен, Свифт, 143.

115. Харди, 57.

116. Свифт, «Стрефрон и Хлоя», в Hardy, 59.

117. В Харди, 176.

118. Стивен, Свифт, 120.

119. Журнал для Стеллы, письмо XVI.

120. Свифт — Поупу, 29 сентября 1725 г., в Thackeray, English Humorists, 218n.

121. Стивен, Свифт, 108.

122. Харди, 164.

123. Там же, 157.

124. Стивен, 131.

125. Джонсон, II, 258; Харди, 174f; Стивен, I33f.

126. Харди, 219.

127. Свифт, Путешествия Гулливера, книга II, гл. vi, с. 120.

128. Там же, III, viii, p. 183.

129. Илл, x, стр. i98f.

130. IV, vii, p. 240.

131. IV, v, p. 250.

132. IV, xi, pp. 272–73.

133. Стивен, 168.

134. Харди, 230.

135. Стивен, 160.

136. В книге «Тейн, английская литература», 436.

137. Там же.

138. Стивен, 184.

139. Там же, 195.

140. В Woods, George, etc., The Literature of England, I, 813.

141. Стивен, 195.

ГЛАВА XII

1. Мортон, Дж. Б., Собески, 41.

2. Там же, 57.

3. Кембриджская история Польши, I, 520.

4. Мортон, 47.

5. Кемб. История Польши, I, 521.

6. Там же, 537.

7. Мортон, 5.

8. Кемб. История Польши, I, 545.

9. Там же, 547.

10. Там же, 556.

11. Ogg, Europe in the 17th Century, 499.

12. Schoenfeld, H., Women of the Teutonic Nations, 263; Michelet, V, 154.

13. Ключевский, В., История России, III, 334.

14. Там же, 282.

15. Там же, 367.

16. Валишевский, Петр Великий, 63.

17. Там же, 75.

18. Флоринский, М. Т., Россия: История и интерпретация, I, 321.

19. Schuyler, E., Peter the Great, I, 350.

20. Валишевский, 87.

21. Там же, 91.

22. Шуйлер, I, 358.

23. Там же, 374.

24. Маколей, История, IV, 374.

25. Вольтер, Карл XII, 37.

26. Кемб. Mod. History, V, 595.

27. Там же; Schuyler, II, 85.

28. Кемб. Mod. History, V, 596.

29. Валишевский, 322.

30. Вольтер, Карл XII, 163; Schuyler, II, 138; Camb. Mod. History, V, 600.

31. Шуйлер, II, 160.

32. Там же, 162.

ГЛАВА XIII

1. В Бакле, История цивилизации, Ib, 580.

2. Фредерик — Вольтеру, 6 марта 1737 г., в Вольтер и Фредерик, Письма, 55.

3. Флоринский, I, 327, 334.

4. Schuyler, I, 374.

5. Валишевский, Петр Великий, 105.

6. Там же, 143.

7. 133.

8. 137.

9. 218.

10. 152–53, 161–63; Флоринский, I, 319; Schuyler, I, 422.

11. Шуйлер, II, 405.

12. Рэмбо, История России, I, 104.

13. Réau, L., L'Art russe, II, 18n.

14. Семпл, Эллен, География Средиземноморского региона, 348.

15. Робинсон, Дж. Х., Чтения, 390.

16. Schuyler, I, 412.

17. Waliszewski, 448f.

18. Огг, 511.

19. Шуйлер, II, 192.

20. Рэмбо, I, 94.

21. Покровский, М., История России, 279.

22. Новый Кемб. Mod. History, VII, 319.

23. Покровский, 287; Флоринский, I, 380.

24. Mavor, Economic History of Russia, I, p. xxxi; New Camb. Mod. History, VII, 319.

25. Покровский, 285; Schuyler, II, 471.

26. Schuyler, II, 453; Florinsky, I, 382.

27. Валишевский, 436.

28. Рэмбо, I, 99.

29. Schuyler, II, 609–10.

30. Там же, 283.

31. Там же, 338.

32. Валишевский, 517.

33. Там же, 518.

34. Шуйлер, II, 345.

35. Там же, 410.

36. Валишевский, 534.

37. Там же, 538.

38. Тойнби, А., Исследование истории, VIII, 269.

39. Покровский, 330; Флоринский, II, 334.

ГЛАВА XIV

1. Вестермарк, История человеческого брака, III, 51; Бебель, Женщина при социализме, 71.

2. Рокер, Национализм и культура, 125.

3. Новый Кемб. Mod. History, VII, 293.

4. Кемб. Mod. History, IV, 426.

5. Актон, Лекции, 286.

6. Квеннелл, Каролина Английская, 5–7.

7. Монтагу, леди Мэри У., Письма.

8. Франке, К., История немецкой литературы, 175.

9. Рихард, Э., История немецкой цивилизации, 332.

10. Тиеме, Женщины современной Франции, 199.

11. Вормли, Переписка госпожи принцессы Палатинской, письмо от 22 ноября 1714 года.

12. Hürlimann, Germany, 232; La Farge, H., Lost Treasures of Europe, 33.

13. Дрезден.

14. Шпитта, К., Бах, I, 257. Ходьба сомнительна.

15. Мортон, Собески, 130.

16. Там же, 132.

17. Кемб. Mod. History, V, 355.

18. Там же, 355–56; Ogg, 490.

19. Огг, 488.

20. Лейн-Пул, С., История Турции, 226.

21. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 165.

22. Кокс, У., История Австрийского дома, II, 445.

23. Мортон, 202; Кокс, II, 447.

24. Огг, 496.

ГЛАВА XV

1. Lea, H. C., History of the Inquisition in Spain, IV, 53–54.

2. Там же, 49.

3. Там же, 57. Леа добавляет: «Я не могу не считать это правдивым сообщением».

4. Ранке, История пап, II, 381n.

5. Там же, 380; III, Приложение, 145.

6. Ранке, II, 325.

7. Функ, Руководство по церковной истории, II, 148.

8. Ранке, II, 330.

9. Там же, 333; Funk, II, 177.

10. Ранке, II, 418.

11. Функ, II, 178.

12. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 135.

13. Черчилль, Англоязычные народы, II, 317.

14. Актон, 226.

15. Sismondi, History of the Italian Republics, 789.

16. Коллекция Бонакосси, Флоренция.

17. Атенеум Уодсворта, Хартфорд, Коннектикут.

18. Дрезден и Рим.

19. Коллекция Уоллеса.

20. Дрезден.

21. Ватикан.

22. Рим, Санта-Мария-ин-Валличелла.

23. Стирлинг-Максвелл, Анналы художников Испании, III, 1152.

24. Там же, 1154.

25. Там же, 1101.

26. Enc. Brit., X, 361b.

27. Там же.

28. Гарнетт, История итальянской литературы, 283.

29. Там же, 284.

30. Халлам, Литература Европы, IV, 213.

31. Бэйн, Ф. У., Кристина, королева Швеции, 253.

32. Моттевиль, Мемуары, III, 104.

33. Там же, 106–8.

34. Там же, 109–10.

35. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 60.

36. Моттевиль, III, 110.

37. Дэй, Нинон, 149.

38. Бэйн, 321.

39. В Вольтер, 405.

40. Бэйн, 339.

41. Grove's Dictionary of Music, V, 154.

42. Берни, Всеобщая история музыки, II, 437.

43. Там же, 575; Grove's, V, 149.

44. Brockway and Weinstock, Opera, 11; Burney, II, 552.

45. Ольшки, Гений Италии, 423.

46. Brockway and Weinstock, Opera, 12.

47. Hazard, The Critical Years, 382.

48. Киркпатрик, Р., Доменико Скарлатти, 38.

49. Lea, Inquisition in Spain, III, 584.

50. Белл, Обри, Португальская литература, 267.

51. Католическая энциклопедия, XV, 416b.

52. Пряжка, IIa, 54.

53. Кемб. Mod. History, V, 375.

54. Стирлинг-Максвелл, III, 1143–44.

55. Барон, С. В., Социальная и религиозная история евреев, II, 7; Леа, Инквизиция в Испании, III, 306.

56. Тикнор, Г., История испанской литературы, III, 206; Хьюм, Мартин, Испания: Ее величие и упадок, 304; Ogg, 380.

57. Lea, I, 511.

58. Мадрид, церковь Воплощения.

59. Калверт, А., Скульптура в Испании, 115.

60. Все еще в Эскориале.

61. Стирлинг-Максвелл, III, 1200; Джусти, К., Диего Веласкес, 137.

62. Севильский музей.

63. Стирлинг-Максвелл, III, 1069.

64. Альтамира, Р., История испанской цивилизации, 142.

65. Id., History of Spain, tr. Muna Lee, 398.

66. Тикнор, III, 203; Бакл, la, 60; Camb. Mod. History, V, 376.

ГЛАВА XVI

1. Обадия III, 20.

2. Lea, Inquisition in Spain, III. 236; Baron, Social and Religious History of the Jews, II, 68.

3. Lea, III, 298; Graetz, History of the Jews, V, 91, III.

4. Рот, Сесил, История марранов, 75.

5. Там же, 150.

6. Ле, III, 273.

7. Брокельманн, К., История исламских народов, 317; Финкельштейн, Л., Евреи, I, 247.

8. Roth, Marranos, 214.

9. Sombart, The Jews and Modern Capitalism, 69.

10. Бринтон, «Гонзага», 227.

11. Там же.

12. Пастор, Л., История пап, XVII, 334; Graetz, IV, 590.

13. McCabe, Crises in the History of the Papacy, 343.

14. Монтень, Дневник, 154.

15. Сомбарт, 17.

16. Там же, 18.

17. Гретц, V, 176.

18. Сомбарт, 56.

19. Как у Сомбарта, 14.

20. Roth, Marranos, 242.

21. Там же, 244.

22. Гретц, V, 205.

23. Рот, 244.

24. Гретц, V, 205.

25. Там же.

26. Рот, 247.

27. Гретц, V, 27.

28. Моддер, М. Ф., Евреи в литературе Англии, 24f.

29. Еврейская энциклопедия, VIII, 182.

30. Сомбарт, 250.

31. Гретц, V, 34.

32. Сомбарт, 54.

33. Гретц, V, 45.

34. Моддер, 35–6.

35. Гретц, V, 49.

36. Сомбарт, 51.

37. Эббот, Г. Ф., Израиль в Европе, 229–31.

38. Шенфельд, Х., Женщины тевтонских народов, 251.

39. Браун, Льюис, Мудрость Израиля, 638.

40. Дубнов, С. М., История евреев в России и Польше, I, 66.

41. Там же, 89.

42. Рабби Натан Ганновер, в Dubnow, I, 116.

43. Там же, 145.

44. Барон, II, 169.

45. Дубнов, I, 164.

46. Там же, 165.

47. 161, 166.

48. 243.

49. 246.

50. Сомбарт, 178.

51. Нуссбаум, История экономических институтов, 140.

52. Сомбарт, 172.

53. Там же, 65; Roth, C., Jewish Contributions to Civilization, 238–9.

54. Finkelstein, I, 258; Roth, Jewish Contributions, 229.

55. Барон, II, 127.

56. Дубнов, I, 133.

57. Гретц, V, 52.

58. Нижеследующий рассказ является лишь кратким изложением Graetz, V, 119–66.

59. Там же, 139.

60. Дубнов, I, 205.

61. Притчи II, 19.

62. Dubnow, 133–34.

63. Вольфсон, Х., Философия Спинозы, II, 323.

64. Еврейская энциклопедия, I, 168a.

65. Там же.

66. Гретц, V, 64.

67. Там же, 63.

68. Зангвилл, I, Мечтатели гетто, 112.

69. Гретц, V, 64.

70. О жизни Акосты была написана пьеса Карла Гутцкова (1846), а также беллетризованная история Израэля Зангвилла в книге «Мечтатели гетто» (1898).

ГЛАВА XVII

1. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 271.

2. Брюстер, сэр Дэвид, Мемуары о… Сэр Исаак Ньютон, II, 375.

3. Опасность, критические годы, 177.

4. lbid.

5. Бэйн, Кристина, 144.

6. Lecky, Rationalism, I, 45.

7. Там же, 43.

8. Смит, П., История современной культуры, I, 457.

9. Лэнг, Эндрю, История Шотландии, III, 205.

10. Lecky, Rationalism, I, 44.

11. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 355.

12. Putnam, G. H., Censorship of the Church of Rome, II, 264–65.

13. Смит, П., Культура, I, 491.

14. В Lecky, Rationalism, II, 28.

15. Enc. Brit., XVI, 335d.

16. Партон, Вольтер, I, 71.

17. Camb. История английской литературы, IX, 454.

18. Смит, П., Культура, I, 344.

19. Мартин, Х., История Франции, XIV, 304.

20. Маколей, История, I, 304.

21. Свифт, «О воспитании девочек», в Hardy, Conjured Spirit, 47.

22. Woods, etc., Literature of England, I, 787.

23. Нижеследующее изложение основано также на работе Локка «Поведение разума», опубликованной посмертно в 1706 году.

24. Цитаты взяты из Monroe, Paul, Text-Book in the History of Education, 514–19, и Aaron, R. J., John Locke, 290–95.

25. Монталембер, Монахи Запада, I, 141.

26. Camb. История английской литературы, IX, 373.

27. Там же, 374.

28. Поуп, «Дунсиада», IV, ll. 211–12.

29. Усшер, Джеймс, Анналы Ветхого и Нового Завета (1650–54), в Smith, P., I, 290.

30. Там же, 286–87; Martin, Histoire de France, XIV, 294; Hazard, Critical Years, 182–204.

31. Лейбниц, Sämtliche Schriften, I, 148, в Smith, P. I, 286.

ГЛАВА XVIII

1. Халлам, Литература Европы, IV, 319.

2. Смит, П., I, 170.

3. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 379.

4. Пряжка, Ib, 500–504.

5. Смит, П., I, 166.

6. Уингфилд-Стратфорд, 592.

7. Свифт, Путешествия Гулливера, книга III, гл. v.

8. Смит, П., I, 169.

9. Спиноза, Переписка, 35.

10. Там же, 80.

11. In Smith, P., I, 149.

12. Там же, 156.

13. Хазард, 306.

14. Белл, Э. Т., Люди математики, 56.

15. Кларк, Семнадцатый век, 251.

16. Вольф, История науки… в XVI и XVII веках, 594.

17. Там же, 609.

18. Там же, 595.

19. Обри, 238.

20. Смит, П., I, 251.

21. Вольф, 82.

22. Ньюман, Дж. Р., Мир математики, II, 792.

23. Мартин, Х., История, XIII, 173.

24. Брюстер, Мемуары… Ньютона, I, 312.

25. Ньютон И., Математические начала натуральной философии, кн. III, вып. 41, (с. 521).

26. Смит, Д. Е., История математики, I, 405.

27. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 378.

28. Обри, 164.

29. Вольф, 358.

30. Майер, Джозеф, Семь печатей науки, 109.

31. Ньюман, Дж. Р., Мир математики, II, 794.

32. Тавернье, Ж. Б., Шесть путешествий, Предисловие.

33. In Hazard, Critical Years, 12.

34. Ла Брюйер, Характеры, xvii, 4.

35. Хазард, 13.

36. Там же, 25.

37. Смит, П., I, 79.

38. History Today, May 1957, p. 324.

39. Бэкон, Фрэнсис, «Novum Organum», II, 21.

40. Гук, Микрография, в Вольфе, 278.

41. Пратт, У. С., История музыки, 325.

42. Вольф, 258.

43. Enc. Brit., III, 994c.

44. Fox-Bourne, John Locke, II, 223–25.

45. Бойл, Роберт, «Скептический химерист», 1.

46. Там же, 2.

47. Там же, 17.

48. Баттерфилд, Истоки современной науки, 105.

49. Вольф, 349.

50. Там же, 545.

51. Кирби, Р. С., Инженерное дело в истории, 154.

52. Вольф, 550.

53. Борода, Мириам, 465.

54. Вольф, 551.

55. Там же, 552.

56. Вольф, А., История науки… в XVIII веке, 611.

57. Ивлин, Дневник, 7 ноября 1651 года.

58. Вольф, 18 век, 406.

59. Гамлет, II, ii.

60. Локи, У. А., Рост биологии, 212.

61. Там же, 214–16.

62. Там же, 236.

63. Кастильони, История медицины, 537–538.

64. Бретт, Г. С., История психологии, 337.

65. Там же, 339; Sigerist, The Great Doctors, 184.

66. Гаррисон, История медицины, 313.

67. Дик в Обри,

68. Льюис, Великолепный век, 181.

69. Хардинг, Т. С., Причуды, мошенничества и врачи, 151.

70. Маколей, История, III, 78.

71. Севинье, Письма, I, 106 (8 апреля 1671 г.).

72. Мишле, История, V, 29.

73. Моттевиль, Мемуары, I, 186.

74. Кастильони, 560.

75. Там же, 562; Гаррисон, 304.

76. Дик в Обри, xix.

77. Гаррисон, 252.

78. Там же, 253,

79. Дик в Обри, xix.

80. Халлам, Литература Европы, IV, 341.

81. Вольф, 16 век, 438.

82. Там же.

83. Гаррисон, 295.

84. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 374.

85. Пепис, 14 ноября 1666 г.

86. Маклаурин, К., «Post Mortem», 170f.

87. Дик в Обри, xx.

88. Кастильони, 566.

89. Уайтхед, Альфред Норт, Наука в современном мире, 58.

90. Спрат, История Королевского общества (1667), 113, в Clark, G. N., Seventeenth Century, 336.

91. Ньюмен, Мир математики, I, 286.

92. Вольф, 16 век, 668–70.

93. Enc. Brit., V, 994c.

94. В книге «Смит, П.», I, 150.

95. В Hazard, Critical Years, 316; Mousnier, Histoire générale, IV, 331.

ГЛАВА XIX

1. Брюстер, Ньютон, I, 4.

2. Там же, 92.

3. Секретарь Ньютона, в Brewster, II, 96.

4. Кейнс, Дж. М., в Ньюман, Дж. Р., Мир математики, I, 282.

5. Смит, Д. Э., Исаак Ньютон, 207.

6. Кейнс в Newman, loc. cit.

7. Брюстер, II, 96–97.

8. Там же, 93.

9. Там же, 413.

10. Андраде, Э. Н., Сэр Исаак Ньютон, 77.

11. Ньютон, Principia, 546.

12. Там же, xvii, предисловие к первому изданию.

13. Ньютон, «Оптика», приложение «De Quadratura Curvarum», в Wolf, 16th Century, 211.

14. Брюстер, II, 24н.

15. Вольф, 217.

16. Principia, scholium к Prop. 7 книги II.

17. Ср. там же, 656.

18. Вольф, 266.

19. Enc. Brit., XVI, 361b.

20. Брюстер, I, 96.

21. Enc. Brit., XVI, 361b.

22. В Parton, Voltaire, I, 213.

23. Там же.

24. Брюстер, I, 26.

25. Торндайк, Л., История магии и экспериментальной науки, IV, 158.

26. Gilbert, W., De Mundo Nostro Sublunari Philosophia, in Whewell, Inductive Sciences, I, 394.

27. Брюстер, I, 282.

28. Whewell, I, 393.

29. Брюстер, I, 287.

30. Обри, 166.

31. Баттерфилд, 118.

32. Брюстер, I, 293.

33. Principia, 546.

34. Брюстер, I, 337,

35. Лейбниц, письмо Хартсоекеру, 10 февраля 1711 г.

36. Principia, 546, General Scholium.

37. Там же, 634.

38. Каджори в Principia, 677.

39. Вартанян, А., Дидро и Декарт, 96.

40. Генерал Схолиум.

41. Principia, 547.

42. Брюстер, II, 97.

43. Там же, 84.

44. Андраде, в Ньюман, I, 274.

45. Робертсон, Свободомыслие, II, 112–13.

46. Кларк, Г. Н., Семнадцатый век, 249.

47. Кейнс, выступление на праздновании трехсотлетия со дня рождения Ньютона в Королевском обществе, июль 1946 г., в Newman, I, 283.

48. В Bell, E. T., Men of Mathematics, 113.

49. Брюстер, II, 132–35.

50. Кейнс, loc. cit.

51. Андраде, в Ньюман, I, 274.

52. Кейнс, loc. cit.

53. Партон, Вольтер, I, 213.

54. Андраде, Ньютон, 121.

55. Кейнс в Newman, I, 278; Локк в Brewster, II, 163.

56. Партон, I, 213.

57. Смит, Д. Е., История математики, I, 404.

58. Хьюм, История Англии, V, 433.

59. Вольтер, Сочинения, XXIb, 66.

60. Смит, Д. Е., Ньютон, 15; Брюстер, I, 343.

61. С. Бродецкий в Smith, D. E., Newton, 8.

62. Андраде в книге «Ньюман», I, 275.

63. Principia, First Scholium.

64. Андраде, Ньютон, 131.

ГЛАВА XX

1. Обри, 157.

2. Там же, 150.

3. Там же, 151.

4. Гоббс, Левиафан, гл. iv, с. 16.

5. Гоббс, De Corpore, i, 2, в The Metaphysical System of Thomas Hobbes, ed. Mary W. Calkins, p. 6.

6. Левиафан, vii, p. 31.

7. Там же, i, p. 3.

8. Там же.

9. Elementorum Philosophiae, в «Метафизической системе», p. 119.

10. Левиафан, ii, с. 4–5.

11. Там же, iii, p. 8.

12. Гоббс, Элементы права, i, 3.

13. Левиафан, ii, с. 6.

14. Там же, vi, p. 28.

15. Элементы права, i, 12.

16. Левиафан, xxi, с. 111.

17. Там же, vi, p. 23.

18. Элементы права, i, 11.

19. Левиафан, xi, p. 50.

20. Там же, 49.

21. vi, p. 27.

22. С. 23–26.

23. viii, p. 35.

24. xi, p. 49.

25. Элементы права, i, 12.

26. Левиафан, xiii, p. 65.

27. Там же.

28. P. 64.

29. Там же.

30. P. 65.

31. xvii, p. 89.

32. P. 90.

33. xxi, pp. 114–16.

34. xxix, p. 173.

35. P. 176.

36. xix, pp. 99, 101.

37. Элементы права, ii, 2.

38. Левиафан, xviii, p. 93; xxix, p. 174.

39. P. 172.

40. vi, p. 26; xi, p. 54.

41. xii, pp. 54–55.

42. Там же.

43. xii, p. 56.

44. Гоббс, De Homine, гл. i.

45. Левиафан, xi, p. 53.

46. xxxi, p. 194.

47. xxxiv, p. 211.

48. Стивен, Гоббс, 151–52.

49. Левиафан, xii, p. 59.

50. xxix, p. 175.

51. Гоббс, De Cive, в Stephen, Hobbes, 222.

52. Левиафан, xxxi, p. 196.

53. xxxii, p. 199.

54. Бейль, Избранное, статья «Гоббс».

55. Бернет, История своего времени, 45.

56. Обри, 152.

57. Bowie, Hobbes and His Critics, 152.

58. Там же, 34.

59. Enc. Brit., XI, 613b.

60. Обри, 156.

61. Там же, 153.

62. Enc. Brit., XI, 613d.

63. Обри, 153–55.

64. Брюстер, Ньютон, II, 149n; Стивен, Гоббс, 68.

65. Бейль, статья «Гоббс», loc. cit.

66. Обри, 124.

67. Харрингтон, Океана, 186.

68. Там же, 186.

69. 187.

70. 197.

71. Кемб. Mod. History, VI, 796.

72. Обри, 125.

73. Стивен, Л., История английской мысли в XVIII веке, II, 80.

74. Робертсон, Дж. М., Свободомыслие, II, 87; Псалмы XIV, L, LIII, L.

75. Робертсон, II, 90.

76. Там же, 91.

77. Там же, 95; Smith, P., Modern Culture, II, 482.

78. Толанд, Джон, «Христианство не таинственно», 6, 37.

79. Ланге, Ф. Э., История материализма, I, 328–29.

80. Там же, 325; Wolf, History of Science… in the 18th Century, 792.

81. Там же; Enc. Brit., XXII, 270b.

82. Ланге, I, 325.

83. Хазард, Критические годы, 264.

84. Там же, 152.

85. В Robertson, Freethought, II, 55.

86. Коллинз, Энтони, Дискурс свободомыслия, 5.

87. Там же, 88–89.

88. Там же, 105.

89. Робертсон, II, 153.

90. Willey, Seventeenth-Century Background, 87.

91. Переписка Лейбница и Кларка, стр. xi.

92. В Stephen, Eighteenth-Century Thought, II, 210.

93. Кемб. Mod. History, V, 750.

94. Мор, Генри, Философские поэмы, в Willey, Seventeenth Century, 140.

95. В Вилли, 161.

96. Дизраэли, И., Курьезы литературы, I, 210.

97. Кемб. Mod. History, V, 751.

98. Кассирер, Платоновский ренессанс в Англии, 62–64.

99. В Уиллей, 175.

100. Там же, 179.

101. Там же, 182, 193.

102. Гланвилл, Тщеславие догматизации, в Мамфорд, Техника и цивилизация, 58.

103. Glanvill, Sadducismus Triumphatus, in Willey, 195.

104. Fox-Bourne, Locke, I, 13.

105. Аарон, Локк, 6.

106. Там же.

107. Фокс-Борн, I, 198.

108. Локк, Два трактата о правительстве, введение, xxxiii.

109. Маколей, История, I, 417.

110. Аарон, 23.

111. Enc. Brit., XIV, 271d.

112. Аарон, 24.

113. Локк, Два трактата, 3.

114. Филмер. Patriarcha, in Locke, Two Treatises, 255f.

115. Filmer, Observations upon Aristotle's Politics, in Hearnshaw, Thinkers of the Augustan Age, 37.

116. Там же, 39.

117. Filmer, Patriarcha, loc. cit., 278.

118. Локк, Два трактата, 3.

119. Второй трактат, № 119.

120. No. 85.

121. No. 94.

122. No. 40.

123. 36.

124. Нет. 138

125. Поллок, Введение в историю науки о политике, 65.

126. Локк, Второй трактат, № 228–29.

127. Локк, Очерк о человеческом разумении, Послание к читателю, стр. xx

128. Лампрехт, С.П., в Dewey, Studies in the History of Ideas, III, 217.

129. Локк, Эссе, II, xii, 17.

130. Там же, Послание к читателю, стр. xx.

131. Эссе, III, x, 5–14.

132. Там же, II, xiii, 27.

133. II, xxi, 6.

134. III, vi, 12, 37.

135. I, II, 7.

136. II, xxxiii, 6.

137. I, iv, 8–9.

138. I, iii, 27.

139. II, i, 2.

140. II, ix, 1.

141. II, xxiii, 1–4.

142. Там же, 5.

143. 14–15.

144. II, xxi, 47–48, 52–53.

145. IV, iii, 6.

146. II, xxvii, 26.

147. Стерн, Л., Тристрам Шэнди, 62.

148. Вольтер, Письма об англичанах, в Сочинениях, XIXb, 36.

149. Вольтер, Эпоха Людовика XIV, 379.

150. Кассирер, Философия Просвещения, 99.

151. Локк, Эссе, IV, xviii, 2.

152. Там же, 10.

153. 5.

154. 6.

155. 10.

156. IV, xix, 1.

157. Там же, 14.

158. Локк, Разумность христианства, в Willey, 285.

159. Эссе, IV, x, 12.

160. Аарон, Локк, 298.

161. Там же, 21.

162. Шпенглер О., Упадок Запада, II, 308.

163. Шафтсбери, Характеристика, I, xxii.

164. Ibid., I, p. xii.

165. P. 237.

166. 263.

167. 267–70.

168. 45.

169. 239–46.

170. I, p. xxvii.

171. II, 150.

172. I, 79.

173. 75.

174. Сиджвик, История этики, 186–87.

175. Шафтсбери, I, 260.

176. Там же, I, 86.

177. Кассирер, Платоновский ренессанс в Англии, 199.

178. Беркли, Джордж, «Принципы человеческого знания», № 92, в «Новой теории зрения», с. 159.

179. Локк, Эссе, II, ix, 8.

180. Беркли, Новая теория зрения, № 41.

181. Вольф, Наука… в XVIII веке, 672.

182. Беркли, Принципы человеческого знания, № 47.

183. Там же, № 15–19.

184. 45–46.

185. 34–35; Диалоги, в Новой теории видения, 274.

186. Принципы человеческого знания, № 90.

187. Там же, № 57.

188. Честерфилд, письмо от 27 сентября 1748 года.

189. Босуэлл, Джонсон, 285.

190. Хьюм, Д., Исследование о человеческом понимании, примечание к № 122.

191. Беркли, Диалоги, стр. 268–69.

192. Там же, стр. 270.

193. Hume, Enquiries, No. 122, p. 155n.

194. Camb. История английской литературы, IX, 314.

195. Беркли, Принципы человеческого знания, № 6.

ГЛАВА XXI

1. Опасность, критические годы, 330.

2. Вартаньян, Дидро и Декарт, 25.

3. Mousnier, Histoire générale, IV, 309.

4. Récit de Marguerite Périer (племянница Паскаля), в Robertson, Freethought, II, 121n.

5. Дэй, Нинон, 211.

6. Смит, П., Современная культура, I, 407.

7. В Вартанян, 57.

8. В Fellows and Torrey, Age of the Enlightenment, 23.

9. Малебранш, Диалоги о метафизике, в Robinson, D.S., Anthology of Modern Philosophy, 227–34.

10. Севинье, письмо от 4 августа 1680 года.

11. Faguet, Dix-septième Siècle, 77.

12. Робинсон, Х., Байль, 46.

13. Там же, 19.

14. Bayle, Pensées diverses sur la comète, Ch. 100, в Fellows and Torrey, 69.

15. Гл. 25, в Robinson, Bayle, 91.

16. Гл. 141, в Fellows and Torrey, 73.

17. Гл. 172, там же, 75.

18. Лука xiv, 16–23.

19. Bayle, Selections, xiv.

20. В Robinson, Bayle, 83.

21. Хазард, 93.

22. Дизраэли, Курьезы, II, 391–92.

23. В Robinson, Bayle, 236.

24. Дизраэли, II, 393.

25. Bayle, Selections, 173 (статья «Manichees.»).

26. Там же, 8–25 (статья «Адам») и 157–83, («Манихеи»); Robinson, Bayle, 208–212.

27. Selections, 208 (статья «Pyrrho»).

28. Там же, 209.

29. 210.

30. 204 (статья «Абдас»).

31. 205 («Пирр»).

32. Faguet, Dix-huitième Siècle, 15.

33. Selections, 211 («Pyrrho»).

34. Там же, 214 («Пирр») и 177 («Манихеи»).

35. В Фаге, 18.

36. Там же, 10.

37. Хэвенс, Эпоха идей, 35.

38. Хазард, 444.

39. Хейвенс, 37.

40. Избранное, введение, xx.

41. Робинсон, Х., Байль, 274.

42. Избранное, введение, xxx.

43. Фагет, 6.

44. Избранное, введение, xxvii.

45. Фагет, 6.

46. Робинсон, Бейл, 294.

47. Нойес, А., Вольтер, 470.

48. Фагет, 54.

49. В Феллоуз и Торри, 62.

50. Fontenelle, Origine des fables.

51. Феллоуз и Торри, 43.

52. Там же, 60.

53. Там же, 44–46.

54. Флинт, История философии истории, 215.

55. В Lanfrey, Historie politique des papes, II, 138.

56. В Bell, Men of Mathematics, p. xix.

57. Бьюри, Дж. Б., Идея прогресса, 108.

58. Деснуарестеры, III, 239.

59. В Фаге, 21.

60. Гавены, 60.

61. Алдис, мадам Жоффрен, 25.

62. Там же, 30; Хэвенс, 62.

ГЛАВА XXII

1. Kayser, Spinoza, 41.

2. Маймонид, Путеводитель недоумевающих, I, Вступление; II, Реквизиты. 37–46; III, Props. 22, 30 и т. д.

3. Там же, II, с. 17 и далее.

4. II, Prop. 2, Introd.; Zeitlin, Maimonides, 151.

5. Еврейская энциклопедия, VIII, 29.

6. Мартин, Х., Людовик XIV, I, 403.

7. Лукас, Жизнь Спинозы, в Clark, Great Short Biographies, 718.

8. Там же, 719.

9. 720.

10. Graetz, History of the Jews, V, 93.

11. Там же.

12. Лукас, 720.

13. Гретц, V, 94.

14. Лукас, 722.

15. Вольф, А., в Спиноза, Переписка, 49.

16. Кайзер, 137.

17. Спиноза, Переписка, 146, Письмо XIX.

18. Спиноза, Этика, Часть IV, Prop. 45, Scholium II.

19. Ваксман, История еврейской литературы, II, 263.

20. Bayle, Selections, 305.

21. Спиноза, О совершенствовании интеллекта, №№ 1–10.

22. Там же, № 13 и 41.

23. No. 16.

24. Roth, Leon, Spinoza, p. 25.

25. Brunschvigg, L., Spinoza et ses contemporains, p. 138.

26. Спиноза, Трактат Теологико-Политический, Предисл.

27. Там же, гл. ix.

28. Гл. ii, с. 33.

29. Гл. i, с. 24.

30. Гл. vi, стр. 92.

31. Гл. xiv, с. 186.

32. Там же, стр. 189.

33. Гл. vii, с. 118.

34. Гл. xix, стр. 245.

35. Предисловие, с. 5.

36. Там же, стр. 8.

37. В Kayser, 202.

38. Переписка, 348 (Письмо LXXV).

39. Трактат, гл. i, с. 18.

40. Кайзер, 247.

41. Мейер, Р. У., Лейбниц и революция XVII века, 47.

42. Там же, 46.

43. Kayser, 168–69.

44. Там же, 231.

45. Bayle, Selections, 305–6.

46. Бруншвигг, 140.

47. Там же, 146.

48. Лукас, в Кларк, 724.

49. Kayser, 249–51.

50. Putnam, Censorship of the Church of Rome, II, 255.

51. Переписка, письмо XLVIII.

52. Лукас, 725.

53. Бруншвигг, 141.

54. Kayser, 262–65; Enc. Brit., XXI, 234b.

55. Лукас, 725.

56. Корреспонденция, письмо 1.

57. Bayle, Selections, 306.

58. Там же, 307.

59. Спиноза, Этика, iv, 50, scholium.

60. Переписка, письмо LXV.

61. Письмо LXVII.

62. Там же.

63. Письмо LXXVI.

64. Письмо LXXIX.

65. Письмо VI.

66. Письмо VII.

67. Письмо LXVIII.

68. Кайзер, 298.

69. Bayle, Selections, 308.

70. Письмо IX.

71. Этика, i, 8; Scholium II.

72. Там же, i; Определение IV.

73. ii, 13, scholium.

74. О совершенствовании интеллекта, № 99–101.

75. Этика, i, 15.

76. Письмо LIV.

77. Трактат, с. 65.

78. Этика, v, 17.

79. Ibid., i, 8; Scholium 11.

80. Ср. Wolfson, H., Philosophy of Spinoza, II, 158.

81. Письмо XXXII; Этика, ii, 11, следствие.

82. Этика, i, 17, примечание.

83. Там же, i, 31.

84. Там же, 18.

85. Письмо LXXV.

86. Этика, i, 32, Королларий 1.

87. Трактат, стр. 44, 92.

88. Этика, i, приложение.

89. Трактат, стр. 202.

90. Письмо LIV.

91. Этика, i, приложение.

92. Письмо LXXIII.

93. Включая Вульфсона, Х., II, 348.

94. Письмо XIX.

95. Письмо XXX.

96. Этика, v, 24.

97. ii, 13.

98. iii, 2, scholium.

99. Там же.

100. ii, 12.

101. Там же.

102. ii, 17–18.

103. ii, 26.

104. ii, 21.

105. ii, 48, scholium; Письмо 11.

106. Этика, ii, 49.

107. iii, 2, scholium

108. ii, 49, королларий.

109. iii, Определение 1.

110. ii, 48.

111. i, приложение.

112. Письмо LVIII.

113. Этика, i, приложение.

114. iii, 6–7.

115. i, 34.

116. i, приложение.

117. iv, Определение vii.

118. v, 20, scholium.

119. iv, 20, 22, королларий.

120. iv, 18, scholium.

121. Там же.

122. iii, 59.

123. iii, 9, scholium.

124. iv, определение I

125. iii, приложение.

126. iii, 11, scholium; iv, 59.

127. iii, приложение.

128. Ницше, Антихрист, № 2.

129. Этика, iv, 45, scholium; iv, 50, 53–54.

130. iv, 42, 45, Scholium 11.

131. iii, Определение III.

132. iii, Introd.

133. v, 3, королларий.

134. Müller, Johannes, Physiologie des Menschen (1840), II, 543–48.

135. Этика, iii, 1, следствие.

136. iii, 59, scholium.

137. iv, 7.

138. iv, 51, scholium; 58, scholium.

139. iii, 59; Определение xxvii.

140. iv, 67.

141. iii, 12, scholium.

142. v, 21.

143. v, 34, scholium.

144. v, 29, scholium.

145. v, 23.

146. v, 31, scholium.

147. v, 3.

148. v, 6.

149. iv, 26.

150. ii, конец.

151. iv, 68.

152. iv, 50, scholium.

153. iv, приложение, xiii.

154. iv, 73.

155. iv, 46.

156. iv, 48, scholium.

157. Например, Bidney, Psychology and Ethics of Spinoza, 246.

158. Этика, iv, 14.

159. Там же, iii, приложение, определение VI.

160. Совершенствование интеллекта, Интрод.

161. Этика, iv, 28.

162. Tractatus Politicus, i, 4.

163. Там же, ii, 8.

164. Tractatus Theologico-Politicus, Ch. xvi, p. 201; Tractatus Politicus, ii, 4.

165. Этика iv, 37, Scholium 1.

166. Tractatus Politicus, vi, 1.

167. Этика, iv, 20, 22.

168. Там же, 35, scholium; 73.

169. Tractatus Politicus, i, 5.

170. Tractatus Theologico-Politicus, Ch. xx, p. 259.

171. Tractatus Politicus, vi, 4.

172. lbid., xi, 2.

173. Tractatus Theologico-Politicus, Ch. xxvii.

174. Там же.

175. Трактат. Pol., xi, 4.

176. Там же, vii, 17.

177. Этика, iv, приложение, 17.

178. Трактат. Pol., vi, 12.

179. В книге Bevan and Singer, Legacy of Israel, 451.

180. Wolfson, H., Spinoza, II, 233f.

181. Письмо Хуго Бокселю, в Переписке, 290.

182. Еврейская энциклопедия, XI, 517.

183. Этика, iii, предисловие; v, предисловие.

184. Трактат. Pol., x, 1; v, 7.

185. Ольденбург — Спинозе, в «Переписке», письмо III.

186. Убервег, История философии, II, 64–74.

187. Бейль, статья «Спиноза».

188. Еврейский сборник, XI, 519.

189. Этика, v, 36.

190. Гарланд, Лессинг, 174.

191. Брандес, Г., Основные течения в литературе XIX века, I, 170; III, 257; IV, 75.

192. Робертсон, Свободомыслие, II, 168.

193. Юм, Трактат о человеческой природе, книга I, часть iv, № 5; т. I, с. 228–29.

194. Froude, Short Studies in Great Subjects, I, 219–67.

195. Арнольд, Мэтью, «Спиноза», в Эссе по критике.

ГЛАВА XXIII

1. Даннинг, Политические теории от Лютера до Монтескье, 321.

2. Робертсон, Свободомыслие, II, 296.

3. Там же, 298.

4. Лейбниц, Новые очерки о человеческом понимании, введение, с. 52 и 93; Философские письма, 154, 166.

5. Переписка Лейбница и Кларка, 192.

6. Meyer, Leibniz and the 17th-Century Revolution, 50.

7. Шпенглер, I, 42.

8. Мэхэн, А. Т., Влияние морской силы на историю, 107.

9. Рассел, Бертран, Критическое изложение философии Лейбница, 6n.; Camb. Mod. History, V, 717.

10. Там же, 718; Мейер, 86.

11. Dampier, History of Science, 175; Camb. Mod. History, V, 717.

12. Вольф, А., в Спиноза, Переписка, 47.

13. Enc. Brit., XIII, 885c.

14. Джордан, Г. Дж., Воссоединение церквей: Исследование Г. В. Лейбница и его великой попытки, 42.

15. Мейер, 162.

16. Лейбниц, Теодицея, 71.

17. Джордан, 36.

18. Робертсон, Свободомыслие, II, 300.

19. Piat, in Kayser, Spinoza, 206.

20. Рассел, Критическое изложение, vii.

21. Мейер, 133.

22. Там же, 77.

23. Хазард, Критические годы, 223.

24. Джордан, 81–91.

25. Там же, 97.

26. Хазард, 224.

27. Кестен, Х., Коперник и его мир, 400.

28. Хазард, 228.

29. Там же, 234.

30. 230; Martin, H., Histoire de France, XIV, 292.

31. Хазард, 231.

32. Лейбниц, Sämtliche Schriften, I, 417, в Smith, P., Modern Culture, I, 318.

33. Новые очерки, Предисловие, с. 42.

34. Локк, Эссе, II, i, 2.

35. Аристотель, De anima, III, 4.

36. Лейбниц, Новые сочинения, кн. II, гл. i, с. 111.

37. Там же.

38. Предисловие, с. 43.

39. I, i, pp. 71, 81.

40. Локк, Эссе, II, 21.

41. Лейбниц, Новые сочинения, I, ii, стр. 88, 95.

42. Переписка Лейбница и Кларка, 16.

43. Лейбниц, Монадология, №№ 28–30; Новые сочинения, Предисловие, с. 44.

44. Лейбниц-Кларк, 16.

45. Новые очерки, I, ii, p. 94.

46. I, iii, p. 104.

47. II, i, p. III.

48. II, i, p. 117.

49. Überweg, II, 107; Meyer, 152.

50. А. Г. Лэнгли в книге «Лейбниц, новые очерки». p. 101n.

51. Монадология, № 66.

52. Лейбниц, Новая система, в Überweg, II, 109.

53. Уолт Уитмен.

54. Монадология, № 9.

55. Там же, № II.

56. № 18, 70.

57. Письмо Кристиану Вольфу, в Cassirer, Philosophy of the Enlightenment, p. 83.

58. Монадология, № 63.

59. Принципы природы и благодати, № 4.

60. Монадология, № 72.

61. Там же, № 78.

62. No. 81.

63. Лейбниц, Объяснение новой системы, в Кассирер, 111.

64. Письмо от 3 марта 1696 г., в Философских письмах, 115.

65. Введение в теодицею, 47.

66. Монадология, № 41; Теодицея, с. 74.

67. Новые эссе, Предисловие, с. 52; Монадология, № 77.

68. Theodicy, p. 378.

69. Там же.

70. Монадология, № 69.

71. Философские сочинения, 40.

72. Теодицея, 134.

73. Там же, 379.

74. Принципы природы и благодати, № 10.

75. Письмо Бейлю, 1702 г., в Introd. к Теодицее, 47.

76. Couturat, Opuscules… de Leibniz, p. 590, в Joseph, H. W., Lectures on the Philosophy of Leibniz, 44.

77. Переписка Лейбница и Кларка, x, xiv.

78. Мейер, 97f.

79. Новые очерки, III, vi, p. 333.

80. Предисловие, 50.

81. Письмо к Гурауэру в «Монадологии», 38.

82. Вольф, А., История науки… в XVI и XVII веках, 391; История науки… в XVIII веке, 352.

83. Лейбниц, Protogaea, в Locy, Growth of Biology, 256.

84. Там же.

85. 257.

86. Мейер, 103.

87. Маверик, Л. А., Китай — модель для Европы, 14.

88. Рассел, Б., История западной философии, 591; Ньюмен, Дж. Р., Мир математики, III, 1861.

89. Брюстер, Ньютон, II, 215.

90. Хазард, 234.

91. Мейер, 164.

92. Там же, 126.

93. Пила, Рут, Лейбниц, 147.

94. Мейер, 152.

95. В Robinson, Bayle, 268.

96. Хазард, 303.

97. Шпенглер, I, 42.

98. Новые очерки, II, xvi, p. 534.

99. Там же, IV, xvi, p. 535.

100. Lecky, Rationalism, I, 148.

ГЛАВА XXIV

1. Boulenger, Seventeenth Century, 242.

2. Краттвелл, госпожа де Ментенон, 189.

3. Там же, 186.

4. Ibid., 195, цитируя Lavallée, Lettres édifiantes, 149.

5. Сен-Симон, III, 12.

6. Там же, 13.

7. Актон, Лекции, 244.

8. Martin, H., Louis XIV, I, 552; Michelet, V, 127–28.

9. Сен-Симон, III, 12.

10. Там же, 11.

11. Маколей, История, II, 475.

12. Мартин, I, 535.

13. Там же, II, 64.

14. Мишле, V, 16.

15. Бенуа, Койсевокс, 37.

16. Мишле, V, 6.

17. Буланже, 239.

18. Мартин, II, 65.

19. Вольтер, Людовик XIV, 302.

20. Мишле, V, 39.

21. Кларк, Семнадцатый век, 72.

22. Enc. Brit., III, 242a.

23. Вольтер, 148.

24. Там же, 149.

25. Ogg, Europe in the 17th Century, 314.

26. Мартин, II, 106.

27. Вольтер, 157.

28. Enc. Brit., XIV, 923a. Галантная попытка сэра Уинстона Черчилля оправдать своего предка не является убедительной; см. его «Мальборо», II, 328, 373–86.

29. Нуссбаум, Экономические институты, 108.

30. Мартин, II, 288.

31. Tocqueville, L'Ancien Régime, 179, Book III, Ch. iv.

32. Guérard, Life and Death of an Ideal, 208; Havens, The Age of Ideas, 52.

33. Краттвелл, 201.

34. Льюис, Великолепный век, 31.

35. Мишле, V, 14–15.

36. Там же, 36–37.

37. Кемб. Mod. History, V, 349.

38. Там же, 378.

39. Огг, 266.

40. Профессор Вольфганг Михель в Камб. Mod. History, V, 393.

41. Мартин, II, 314.

42. Кемб. Mod. History, V, 394.

43. Там же.

44. 395; Martin, II, 317.

45. Вольтер, 310; Camb. Mod. History, V, 396; Martin, II, 318n.

46. Честерфилд, письмо от 31 мая 1752 года.

47. Мартин, II, 325.

48. Ogg, 267; Camb. Mod. History, V, 401.

49. Буланже, 291.

50. Вольтер, 186.

51. Mahan, 204; Ogg, 268; Camb. Mod. History, V, 398–9.

52. Кемб. Mod. History, VI, 9.

53. Мартин, II, 335.

54. Вольтер, 330.

55. Гизо, История Франции, IV, 373.

56. Вольтер, 219.

57. Сен-Симон, I, 370.

58. Мишле, V, 86.

59. Funck — Brentano, L'Ancien.Régime, 410; Lacroix, Paul, Eighteenth Century, 80.

60. Кемб. Mod. History, V, 30.

61. Сен-Симон, I, 372.

62. Мартин, II, 431.

63. Сен-Симон, II, 61.

64. Буланже, 306.

65. Сен-Симон, II, 262.

66. Мартин, II, 447.

67. Там же, 448.

68. Вольтер, 229.

69. Там же, 230.

70. Черчилль, Англоязычные народы, III, 68.

71. Сен-Симон, II, 68.

72. Лакруа, Восемнадцатый век, 22.

73. Буланже, 307.

74. Там же.

75. Сен-Симон, II, 166.

76. Там же, 67.

77. Там же, 66.

78. Вольтер, 233; Мишле, V, 95.

79. Роуз, Ранние Черчилли, 254.

80. Тревельян, Социальная история Англии, 294.

81. Мартин, II, 474.

82. В книге «Гувер, Х., и Гиббонс, Х. А., Условия прочного мира», 33.

83. В Хазарде, 437.

84. Вольтер, 306.

85. Мартин, II, 493.

86. Льюис, Великолепный век, 181.

87. Например, ср. Cruttwell, 284.

88. Сент-Аманд, двор Людовика XIV, 51.

89. Мартин, II, 540н.

90. Краттвелл, 347.

91. Мартин, II, 539.

92. Сен-Симон, II, 354; Гизо, История Франции, IV, 483.

93. Буленджер, 317.

94. Сен-Симон, II, 355.

95. Там же, 356.

96. Буленджер, 318.

97. Мишле, V, 125.

98. Мартин, Х., История Франции, XV, 7.

99. Дюкло, Тайные мемуары регентства, 21.

100. Вольтер, 308–9.

101. Мишле, IV, 392.

102. Цитируется Вольтером в Сочинениях, XIXb, 99.

103. Партон, Жизнь Вольтера, II, 493.

104. Сент-Аманд, 53.

105. Актон, 234.

Content

Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант
Век Людовика XIV
История европейской цивилизации во времена Паскаля, Мольера, Кромвеля, Мильтона, Петра Великого, Ньютона и Спинозы: 1648–1715 гг.

КНИГА I. ФРАНЦУЗСКИЙ ЗЕНИТ 1643–1715

ГЛАВА I. Восход солнца 1643–84

I. МАЗАРИН И ФРОНДА: 1643–61 ГГ

II. КОРОЛЬ

III. НИКОЛЯ ФУКЕ: 1615–80

IV. КОЛЬБЕР ВОССТАНАВЛИВАЕТ ФРАНЦИЮ

V. НРАВЫ И МОРАЛЬ

VI. СУД

VII. ЖЕНЩИНЫ КОРОЛЯ

VIII. КОРОЛЬ ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ

ГЛАВА II. Горнило веры 1643–1715

I. КОРОЛЬ И ЦЕРКОВЬ

II. ПОРТ-КОРОЛЬ: 1204–1626 ГГ

III. ЯНСЕНИСТЫ И ИЕЗУИТЫ

IV. ПАСКАЛЬ: 1623–62

V. ПОРТ-РОЯЛЬ; 1656–1715 ГГ

VI. КОРОЛЬ И ГУГЕНОТЫ: 1643–1715 ГГ

VII. БОССЮЭ: 1627–88

VIII. ФЕНЕЛОН: 1651–1715

ГЛАВА III. Король и искусство 1643–1715

I. ОРГАНИЗАЦИЯ ИСКУССТВА

II. АРХИТЕКТУРА

III. ДЕКОРАЦИЯ

IV. ПОКРАСКА

V. SCULPTURE

ГЛАВА IV. Мольер 1622–73

I. ФРАНЦУЗСКИЙ ТЕАТР

II. УЧЕНИЧЕСТВО

III. МОЛЬЕР И ДАМЫ

IV. ДЕЛО ТАРТЮФА

V. ВЛЮБЛЕННЫЙ АТЕИСТ

VI. МЕРИДИАН

VII. ЗАНАВЕС

ГЛАВА V. Зенит классики во французской литературе 1643–1715

I. MILIEU

II. ПОСТСКРИПТУМ КОРНЕЛЯ: 1643–84

III. РАСИН: 1639–99

IV. ЛА ФОНТЕН: 1621–95

V. БУАЛО: 1636–1711

VI. РОМАНТИЧЕСКИЙ ПРОТЕСТ

VII. ММЕ. ДЕ СЕВИНЬЕ: 1626–96 ГГ

VIII. ЛА РОШФУКО: 1613–80 ГГ

IX. ЛА БРЮЙЕР: 1645–96 ГГ

X. ДЛЯ ПОЛНОЙ МЕРЫ

ГЛАВА VI. Трагедия в Нидерландах 1649–1715*

I. ИСПАНСКИЕ НИДЕРЛАНДЫ

II. ГОЛЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА

III. РАСЦВЕТ ЖАНРА

IV. ЯН ДЕ ВИТТ: 1625–72

V. ВИЛЬЯМ III ОРАНЖЕВЫЙ

КНИГА II. АНГЛИЯ 1649–1714

ГЛАВА VII. Кромвель 1649–60

I. СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ВОССТАНИЕ

II. ИРЛАНДСКОЕ ВОССТАНИЕ

III. ВОССТАНИЕ ШОТЛАНДЦЕВ

IV. ОЛИВЕР АБСОЛЮТ

V. PURITAN HEYDAY

VI. КВАКЕРЫ

VII. СМЕРТЬ И НАЛОГИ

VIII. ДОРОГА НАЗАД: 1658–60

IX. КОРОЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ: 1660 ГОД

ГЛАВА VIII. Мильтон 1608–74

I. ДЖОН БУНЬЯН: 1628–88

II. МОЛОДОЙ ПОЭТ: 1608–40 ГГ

III. РЕФОРМАТОР: 1640–42 ГГ

IV. БРАК И РАЗВОД: 1643–48 ГГ

V. СВОБОДА ПРЕССЫ: 1643–49 ГГ

VI. ЛАТИНСКИЙ СЕКРЕТАРЬ: 1649–59 ГГ

VII. СТАРЫЙ ПОЭТ: 1660–67 ГГ

VIII. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ: 1667–74

ГЛАВА IX. Реставрация 1660–85

I. СЧАСТЛИВЫЙ КОРОЛЬ

II. РЕЛИГИОЗНЫЙ КОТЕЛ

III. АНГЛИЙСКАЯ ЭКОНОМИКА: 1660–1702 ГГ

IV. ИСКУССТВО И МУЗЫКА: 1660–1702 ГГ

V. МОРАЛЬ

VI. РУКОВОДСТВО

VII. РЕЛИГИЯ И ПОЛИТИКА

VIII. «ПАПИСТСКИЙ ЗАГОВОР»

IX. ФИНИТНАЯ КОМЕДИЯ

ГЛАВА X. Славная революция 1685–1714

I. КАТОЛИЧЕСКИЙ КОРОЛЬ: 1685–88 ГГ

II. DEPOSUIT POTENTES DE SEDE

III. АНГЛИЯ ПРИ ВИЛЬГЕЛЬМЕ III: 1689–1702 ГГ

IV. АНГЛИЯ ПРИ КОРОЛЕВЕ АННЕ: 1702–14 ГГ

ГЛАВА XI. От Драйдена до Свифта 1660–1714

I. СВОБОДНАЯ ПРЕССА

II. ДРАМА РЕСТАВРАЦИИ

III. ДЖОН ДРАЙДЕН: 1631–1700

IV. КАТАЛОГ

V. ЭВЕЛИН И ПЕПИС

VI. ДЭНИЕЛ ДЕФО: 1659?-1731 ГГ

VII. СТИЛ И АДДИСОН

VIII: ДЖОНАТАН СВИФТ: 1667–1745

КНИГА III. ПЕРИФЕРИЯ 1648–1715

ГЛАВА XII. Борьба за Балтику 1648–1721

I. АВАНТЮРНАЯ ШВЕЦИЯ: 1648–1700 ГГ

II. ПОЛЬША И СОБЕС: 1648–99 ГГ

III. РОССИЯ ПОВОРАЧИВАЕТ НА ЗАПАД: 1645–99

IV. ПИТЕР УЧИТЕЛЬ

V. КАРЛ XII И ВЕЛИКАЯ СЕВЕРНАЯ ВОЙНА: 1700–21

ГЛАВА XIII. Петр Великий 1698–1725

I. ВАРВАР

II. ПЕТРИНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

III. ПОСЛЕСЛОВИЕ

ГЛАВА XIV. Меняющаяся империя 1648–1715

I. РЕОРГАНИЗАЦИЯ ГЕРМАНИИ

II. НЕМЕЦКАЯ ДУША

III. ИСКУССТВО В ГЕРМАНИИ

IV. АВСТРИЯ И ТУРКИ

ГЛАВА XV. Осенний Юг 1648–1715

I. КАТОЛИЧЕСКАЯ ИТАЛИЯ

II. ИТАЛЬЯНСКОЕ ИСКУССТВО

III. ОДИССЕЯ КРИСТИНЫ

IV. ОТ МОНТЕВЕРДИ ДО СКАРЛАТТИ

V. ПОРТУГАЛИЯ: 1640–1700 ГГ

VI. РАСПАД ИСПАНИИ: 1665–1700 ГГ

ГЛАВА XVI. Еврейские анклавы 1564–1715

I. СЕФАРДИМ*

II. ГОЛЛАНДСКИЙ ИЕРУСАЛИМ

III. АНГЛИЯ И ЕВРЕИ

IV. АШКЕНАЗИМ

V. ВДОХНОВЕНИЕ ВЕРЫ

VI. ГЕРЕТИКА

КНИГА IV. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ 1648–1715

ГЛАВА XVII. От суеверия к учености 1648–1715

I. ИМПЕДИМЕНТЫ

II. ОБРАЗОВАНИЕ

III. УЧЕНЫЕ

ГЛАВА XVIII. Научные поиски 1648–1715

I. МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУКА

II. МАТЕМАТИКА

III. АСТРОНОМИЯ

IV. ЗЕМЛЯ

V. ФИЗИКА

VI. ХИМИЯ

VII. ТЕХНОЛОГИЯ

VIII. БИОЛОГИЯ

IX. АНАТОМИЯ И ФИЗИОЛОГИЯ

X. МЕДИЦИНА

XI. РЕЗУЛЬТАТЫ

ГЛАВА XIX. Исаак Ньютон 1642–1727

I. МАТЕМАТИК

II. ФИЗИКА

III. ГЕНЕАЛОГИЯ ГРАВИТАЦИИ

IV. ПРИНЦИП

V. ВЕЧЕР

ГЛАВА XX. Английская философия 1648–1715

I. ТОМАС ГОББС: 1588–1679 ГГ

II. УТОПИЯ ХАРРИНГТОНА

III. ДЕЙСТЫ

IV. ЗАЩИТНИКИ ВЕРЫ

V. ДЖОН ЛОКК: 1632–1704 ГГ

VI. ВАЛДЕСБЕРИ: 1671–1713 ГГ

VII. ДЖОРДЖ БЕРКЛИ: 1685–1753 ГГ

ГЛАВА XXI. Вера и разум во Франции 1648–1715

I. ПРЕВРАТНОСТИ КАРТЕЗИАНСТВА

II. СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК: 1619–55

III. МАЛЕБРАНШ: 1638–1715

IV. ПЬЕР БЕЙЛЬ: 1647–1706 ГГ

V. ФОНТЕНЕЛЛЬ: 1657–1757

ГЛАВА XXII. Спиноза 1632–77

I. МОЛОДОЙ ЕРЕТИК

II. БОГОСЛОВИЕ И ПОЛИТИКА

III. ФИЛОСОФ

IV. БОГ

V. МИНД

VI. ЧЕЛОВЕК

VII. ПРИЧИНА

VIII. ГОСУДАРСТВО

IX. ЦЕПЬ ВЛИЯНИЯ

ГЛАВА XXIII. Лейбниц 1646–1716

I. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА

II. WANDERJAHRE

III. ЛЕЙБНИЦ И ХРИСТИАНСТВО

IV. ЛОККА ПЕРЕСМАТРИВАЕТСЯ

V. МОНАДЫ

VI. БЫЛ ЛИ БОГ СПРАВЕДЛИВ?

VII. PARALIPOMENA

КНИГА V. ФРАНЦИЯ ПРОТИВ ЕВРОПЫ 1683–1715

ГЛАВА XXIV. Солнце садится

I. ММЕ. ДЕ МАЙНТЕНОН

II. ВЕЛИКИЙ СОЮЗ: 1689–97 ГГ

III. ИСПАНСКАЯ ПРОБЛЕМА: 1698–1700 ГГ

IV. ВЕЛИКИЙ СОЮЗ: 1701–2

V. ВОЙНА ЗА ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО: 1702–13 ГГ

VI. СУМЕРКИ БОГА: 1713–15 ГГ

Библиографический справочник к изданиям, указанным в примечаниях

Примечания