Александр Владимирович Чиненков

Честь вайнаха

Сборник

Честь вайнаха

Часть первая

1

Приближалось лето. В канавах и рытвинах на крутых склонах гор снег уже давно исчез, хотя обычно держался до июля. На поросших деревьями косогорах расцвели подснежники, а бурные ручьи, весело журча, стекали в долину.

В месте, где проживал Алихан Завгаев, в любое время года царило затишье. Сюда редко долетали порывы бушующих в непогоду ветров, потому что дом прикрывали три огромные горы, вершины которых упирались высоко в небо. Здесь всегда царило оживление, особенно весной и летом. Чистый воздух, солнечный свет, отличные пастбища… Отара Алихана невелика: около десятка коз и десятка три овец, а травы на горных склонах росло столько, что можно было бы легко откармливать и не одну тысячу животных.

Как только дочь Лиза закончила отжимать творог, Алихан одобрительно кивнул и вышел из сарая. Солнечное утро обещало хорошую погоду на весь день, но настроение у старика было испорчено. Во время обхода двора он увидел подкоп у задней стены сарая. Видимо, приходил волк и пытался проникнуть внутрь, чтобы полакомиться овцами. Но его отогнал верный пёс Айса.

– Если заглядывал волк, то он снова появится, – вслух рассуждал Алихан. – Надо покараулить его с ружьём и брать оружие с собой на пастбища…

Раньше волков было больше, да и не только волков, всякого зверя с лихвой хватало, особенно хищников. Но война разогнала всех. Животные не любят, когда вокруг гремят выстрелы и рвутся снаряды, вот и уходят в те места, где тихо, сытно и безопасно.

– Э-э-эх, – тяжело вздыхал Алихан, пересекая двор и выходя за ворота, – стар я становлюсь и немощен. Семьдесят пять годков уже стукнуло. Э-э-эх, сбросить бы с плеч хотя бы лет двадцать, да и… А лучше бы вернуть то время, когда здравствовал СССР и люди жили дружно, доброжелательно и счастливо…

Алихан всегда мог похвастать своей силой. Невысокий и не широкоплечий, он был крепок и жилист и всегда ходил с гордо поднятой головой. Никогда не сутулился и не жаловался на своё здоровье. Болезни, будто пугаясь его бравого вида, всегда обходили стороной. Да что там болезни, его побаивались все недоброжелатели. Быть беде, если Алихан разгневается! Так ударит, что каменная глыба не устоит, а в сторону укатится.

– Надо с ружьём ночью у сарая посидеть, – сказал себе старик. – Волк обязательно объявится…

Со двора вышла дочь и остановилась возле отца. Лизе было сорок пять лет. После того как погиб на работе муж Иса, оставив её и троих детей, женщина больше не вышла замуж. Из Грозного она переселилась к отцу в горный аул и вот уже несколько лет жила с ним. Лиза хотела что-то сказать Алихану, но в это время…

– Го-го-го-о-о! – послышался крик снизу. – О-го-го-го-о-о!

Отец и дочь удивленно переглянулись.

– Ты тоже слышала? – спросил Алихан. – Или мне послышалось?

– Я слышала, – сказала Лиза. – Я и человека вижу, поднимающегося к нам из долины.

– Один?

– Вижу одного…

– Выходит, надо ждать гостей, – поморщился Алихан. – Только вот… Уже давно хорошие люди к нам в гости захаживали. А вот шайтанов поганых будто ветром заносит…

Человек приближался. Старик с дочерью пристально разглядывали его. Солнце слепило глаза, и мужская фигура под ослепительным светом казалась размытым пятном.

– Это шайтан, – проворчал Алихан. – Был бы он хорошим человеком, то не казался бы мутным пятном. Так только шайтаны видятся издалека, а ближе принимают человеческий облик…

Он не любил, когда в его аул приходили чужие люди. Особенно не любил тех, кто, вооружившись до зубов, прятался в горных схронах. Среди них часто встречались такие, кто, называя себя борцами за свободу Ичкерии, без зазрения совести забирали все съестные припасы в доме, а иногда и резали баранов, не удосужившись спросить разрешения. Поэтому и на незнакомца, поднимавшегося в гору, Алихан смотрел с неприязнью и подозрением.

Когда мужчина приблизился, Лиза узнала его.

– Сынок? Арса? – прошептала она с умилением, но Алихан по-иному воспринял приход внука, связавшего свою жизнь с «шайтанами».

– А тебе что здесь понадобилось? – хмуро глянул он на юношу.

– Пришлось вот навестить вас, – наспех стал объяснять причину своего прихода Арса.

– Пришлось? – повторила встревоженно Лиза. – А что случилось, сынок?

Вопрос дочери прозвучал для старого Алихана странно. «Что может случиться с шайтаном? – подумал он. – Федералы на хвост наступили, вот и прибежал прятаться… А чего же ещё? Сюда, в горный маленький аул, федералы заглядывают редко, и можно чувствовать себя спокойно. Вот и наведываются сюда шайтаны, чтобы спрятаться от преследователей и отсидеться…»

– Новый президент гайки закручивает, – не увидев на лице деда радости, сконфуженно заговорил Арса. – Горячие времена наступают. Но-о-о… Мы конечно же не собираемся сидеть сложа руки…

Алихан не понял, что собирался сказать, но не договорил внук. Он давно перестал понимать его, с тех самых пор, когда Арса связал себя с шайтанами. Он не понимал, за что они «борются» с великим государством и какую «независимость» хотят получить. И его перестало интересовать, что происходит где-то там, вдали от дома и пастбища, где пасутся козы и овцы.

– Ты что, пришёл прятаться? – спросил он у внука напрямик. – Вижу, ты надолго явился. Но даром есть мой хлеб не позволю. Будешь овец пасти или ступай к своим шайтанам подальше в горы!

Юноша недовольно поморщился. Однако он хорошо знал деда, его крутой нрав и упёртость.

– Буду делать всё, что велишь, – вздохнул он. – Но я хочу сказать кое-что…

Старик удивлённо вскинул брови.

– Завтра придут ещё пятеро, – конфузясь и уводя глаза в сторону, выложил внук. – Но мы не будем здесь долго засиживаться. Два-три дня – и уйдём.

Алихан долго молчал, обдумывая услышанное. Слова Арсы не удивили его. Юноша уже много раз приводил в его дом своих друзей, и он был вынужден принимать их. Чеченцы – народ гостеприимный и не выгоняют за ворота гостей, кем бы они ни были. Узнав от внука, кто заявится «погостить» в его дом, Алихан лишь неодобрительно покачал головой, но не сказал ни слова. «Да, видно, совсем плохие времена сменили хорошие, – с тоской подумал он. – Я вынужден укрывать у себя шайтанов и мириться с их присутствием. А куда деваться? Не я их зазываю в свой дом, а внук приводит…»

– Идём в дом, – холодно сказал он. – Не был бы ты сыном моей дочери, то ни тебя, ни твоих шайтанов я бы на порог не пустил.

В гостиной они уселись за стол напротив друг друга.

– Ты есть хочешь? – спросил Алихан, смягчившись при виде смертельно уставшего лица внука.

– Очень хочу, – оживился Арса, уловив в голосе деда приветливые нотки. – Не успел даже кусочка хлеба съесть, вот как торопился. Я был на рынке, когда в посёлок федералы приехали. Иду домой, а навстречу сосед. «Федералы тебя ищут, Арса», – сказал он. И мне сразу стало всё ясно. Домой я не пошёл и кинулся к друзьям, чтобы предупредить тех, кого ещё не схватили…

– Сынок, чем тебя покормить? – поинтересовалась хлопотавшая у кухонного стола Лиза.

– Съем всё, что подашь! – заулыбался голодный юноша. – У меня всё бурлит внутри. Я готов съесть всё, что…

– Быстрее корми его, Лиза, – ухмыльнулся Алихан. – А то ещё, чего доброго, нечистый заберёт его душу прямо сейчас.

«Птенец желторотый, – подумал он, глядя на внука. – Ростом выше меня вымахал, и силой Аллах не обделил. А вот в голове ветер гуляет. Вместо усов и бороды пушок. Такие вот и попадают легко в сети шайтанов…»

Лиза поставила на стол чашку с нарезанным большими кусками сыром, а из чугунка достала кусок варёной баранины.

– Кушай, Арса, – сказала она, ставя всё это перед сыном.

Проголодавшийся юноша набросился на еду с жадностью изголодавшегося хищника, и в голову наблюдавшего за ним Алихана пришла, как ему показалось, своевременная и удачная мысль.

– Ешь и поспи, – сказал он, вставая. – А ночью будешь сидеть с ружьём за сараем. Волк повадился к нам ходить, вот ты и убьёшь его, чтобы неповадно было…

2

Ближе к вечеру над горами показались вертолёты. В этом не было ничего удивительного. За время так называемого «наведения конституционного порядка», перешедшего в долгую кровопролитную войну, самолёты и вертолёты Российских Вооружённых сил часто летали над горами и бомбили их с целью уничтожения прятавшихся там боевиков.

Вертолёты приближались и уже скоро загудели над домом.

– Сейчас начнётся… – ухмыльнулся Арса, выходя во двор вместе с дедом и матерью.

– Что начнётся? – не поняла Лиза.

– Бомбить горы начнут, – пояснил сын.

– О Всевышний, а в нас они бомбы бросать не будут? – в голосе Лизы послышался страх, но Арса не придал этому значения и с неуместным восторгом воскликнул:

– Пусть бомбят, там никого нет! Наши отряды знают, где прятаться, и русские только зря потратят бомбы, сбрасывая их на пустой лес!

Как только началась бомбёжка, Алихан зябко поёжился:

– Идёмте в дом, становится холодно…

Бомбили далеко, но всякий раз дом вздрагивал от взрывов, а на кухонном столе подпрыгивала и гремела посуда.

– Ты не забудь: как только всё закончится, бери ружьё и ступай к овчарне, – напомнил Алихан внуку. – Ты должен убить волка, или самого поселю жить к овцам.

Не успел Арса вымыть после еды руки и взять ружьё, чтобы осмотреть его, как пёс на улице грозно зарычал и метнулся к воротам. Ни живая ни мёртвая Лиза распахнула окно. От страха у неё перехватывало дыхание.

– Пойду посмотрю, – сказал Алихан, обуваясь и беря из рук внука ружьё. – Если не шайтаны, значит, к нам пожаловали федералы. Придётся впустить, иначе… Иначе войдут сами и устроят погром…

Сначала во двор, затем в дом вошли пять человек с заросшими бородатыми лицами. От них остро пахло потом. Как будто они не шли, а бежали безостановочно в гору.

– Это ты, Габис? – вышел вперёд Арса. – А я ждал вас только завтра.

Они обнялись.

– Сейчас мы уйдём, а завтра вернёмся, – предупредил Габис. – Дела кое-какие остались.

– Я пойду с вами, – засобирался Арса. – Я тоже…

– Нет, мы пойдём, а ты останешься, – неожиданно возразил Габис. – А завтра встретишь нас. Твоё дело нас дожидаться и предупредить об опасности, если нагрянут федералы.

Удручённый Арса повесил нос. Ему очень хотелось идти с Габисом и его отрядом, но он быстро успокоился: перечить амиру не позволялось.

– Приготовьте нам что-нибудь перекусить, – глянул на притихшую Лизу Габис, и она поспешила исполнить его приказ. – А мы пока выйдем, – обратился он к остальным.

Арса отправился следом за ними. Видя, что бандиты ведут себя по-хозяйски нагло и не обращают на него внимания, Алихан молча наблюдал за ними со стороны, скрестив на груди руки. Когда «гости» и внук покинули дом, он подошёл к распахнутому окну и остановился.

– Наш гость тяжело ранен, – сказал Габис. – Боюсь, что не донесём его до базы. А если он умрёт, то и мы все ляжем с ним рядом. Он очень большой человек и к нам приехал издалека с инспекцией. Если он умрёт, то нам перестанут давать деньги на джихад.

– А я? Что должен сделать я? – взволнованно поинтересовался Арса. – Здесь нет врача. Мы не сможем спасти его!

– Твоё дело ухаживать за ним, пока нас не будет, – сказал Габис. – Будешь колоть ему лекарства, которые я оставлю. А мы… Мы сходим, поищем врача. Ты меня понял?

– Но-о-о… Я не умею делать уколы… – засомневался Арса. – Я…

– Я тебя научу, не беспокойся, – отрезал Габис. – Иди, собаку привяжи, пока я не пристрелил её. Она лает громче, чем слон трубит, и может привлечь внимание федералов.

Выслушав разговор, Алихан отошёл от окна, сел за стол и задумался. Пока он приводил свои мысли в порядок, в дом внесли раненого. Не спрашивая разрешения, боевики уложили его на кровать Лизы. Раненый громко стонал, и Габис, позвав с собой Арсу, вошёл в спальню.

– Смотри, как это делается, – сказал он, доставая из вещмешка коробку со шприцами и препаратами. – Смотри внимательно и запоминай. Пока нас не будет, вся ответственность за жизнь «гостя» ложится на тебя и твою семью.

Арса внимательно наблюдал за тем, как Габис заполняет шприц препаратом из ампулы, а затем делает инъекцию в руку раненого.

– Всё запомнил? – спросил главарь боевиков, когда раненый успокоился и замолчал.

– З-запомнил, – ответил Арса.

– Раны не трогай, мы их обработали и перевязали, – продолжил инструктаж Габис. – Кровь остановили, но он может умереть от болевого шока. Так что смотри, как услышишь стоны, делай укол.

Наспех перекусив тем, что поставила на стол Лиза, боевики ушли, а Арса, проводив их от ворот долгим взглядом, вернулся в дом и замер посреди комнаты, как каменная статуя.

– Да-а-а, – вздохнул, глядя на него, Алихан. – Много раз ты приводил в мой дом шайтанов, Арса, но сегодня… Сегодня ты привёл самых-самых. Наверное, эти выбрались на свет из самых низов ада.

– Я не понимаю, о чём ты, – хмуро буркнул внук, присаживаясь за стол напротив деда. – Все, кого ты видел, это борцы за веру. Они… – не зная, что сказать, он замолчал, сложив перед собой руки.

– Те, кого я видел, не похожи на почитателей Всевышнего, – усмехнулся Алихан. – Один Габис из них чеченец, а остальные… Остальные похожи на почитателей кровавых денег, а не Аллаха.

– Ну и что? – насупился внук. – Они пришли в Ичкерию, чтобы вместе с нами, бок о бок, бороться с русскими. И мы рады, что есть такие люди, которые пришли к нам на помощь в борьбе с врагами.

– А с каких это пор русские стали нам врагами? – подавшись вперёд, задал вопрос Алихан. – Мы всегда жили вместе, дружили, и… Мы все счастливо жили в СССР.

– Это было давно, – огрызнулся Арса. – Я знаю, что ты воевал с немцами, а мой дядя погиб за СССР в Афганистане. А что теперь? Почему русские не хотят видеть Ичкерию свободной и независимой? Почему они ввели войска и начали войну?

– Нет, не всё так просто, – покачал огорчённо головой Алихан. – Я тоже не всё понимаю в том, что случилось, но… А ты не задумывался, куда мы без России со своей свободой? Кому мы будем нужны, ты не задавал себе вопрос? Нашему народу враги России заморочили головы и ввергли нас в братоубийственную войну. Разрушены города и сёла, кругом смерть, кровь и нищета. Я стар и плохо работает голова, но и мне видно, что ничего хорошего не произойдёт. Погибнет ещё много людей, пока всё закончится. Но ради чего? Из-за чего угодно, но только не ради веры, не ради Аллаха.

Только он замолчал, дверь распахнулась, и вошли три бородача с автоматами. Они уселись рядом с дедом и внуком.

– Це жрать хочу, – объявил крупный мужчина с выпирающим животом. – А что, давайте пошукаем, что в хате есть, хлопцы?

– Тебе бы всё пузо набивать, Петро, – усмехнулся долговязый худощавый бородач. – Дай тебе еды, ты и горилки захочешь.

– А шо? – хмыкнул Петро. – Неужто ты думаешь, Данила, что этими крохами, что баба на стол подала, можно насытить такого человека, как я? Да мне и мешка еды мало.

– Тебя легче порешить, чем прокормить, – сказал своё слово третий. – До утра терпи. Кто сейчас будет тебе еду готовить?

– Это вы терпите до утра, а я хочу жрать сейчас, хоть тресни! – проворчал недовольно Петро. – Да и горилку употреблю, если найду в хате.

– Ты можешь, брюхо у тебя безразмерное, – хохотнул Данила. – Разве твою утробу без сала и горилки насытишь?!

– Было брюхо, да сплыло, – огрызнулся Петро уныло. – Э-э-эх, ты не бачил, Данила, каков я дома у себя был! А сейчас раза в два тоньше. Тем, что мы жрать вынуждены, муху не накормишь. Житуха в схронах не по нутру мне. Грязь, вши, вонь, холодище… Никак не дождусь, когда гроши выдадут. Как получу, так враз домой вернусь…

– Эй, Лиза! – хмуря лоб, позвал дочь Алихан. – Накорми этих шайтанов, а то до утра передохнут.

– Ой, и горилки подай! – воспрял Петро. – «Воины Аллаха» не должны ни в чём нужды испытывать. Мы свою кровушку за вас проливаем, животов своих не жалеем.

– Не за нас, а за деньги вы здесь кровь нашу льёте, шайтаны, – не выдержав, возразил Алихан. – И не называйте себя «воинами Аллаха» при мне! Вы лишь свора наёмников, которых мы не звали на нашу землю. А раз понаехали, то мы вынуждены вас терпеть.

– Ишь, как заговорил старый хрыч… – удивился Петро. – А он нас часом с москалями не попутал? Степан, а ты чего молчишь? Слышишь, как на нас старикан лает?

– Он относится к нам так, как бы и ты относился, если бы такие вот, как мы, хлопцы, заявились к тебе в хату, – неожиданно занял сторону старика Степан. – Он здесь хозяин, а мы «гости» и должны не требовать чего-то, а просить.

– Эх, а я бы сейчас сала шмат сожрал! – несколько минут спустя, меняя тему, заговорил мечтательно Петро. – Целый килограмм, а то и два, с ломтём хлеба! А потом всю эту благодать залил бы литром ядрёной горилки. Кормили бы нас здесь так, а то… Баранину постную и то по праздникам выдают.

– Не сметь! – ударив кулаком по столу, воскликнул Алихан возмущённо. – Не сметь говорить в моём доме о сале и горилке! Не сметь курить, материться и говорить то, что оскорбляет чувство правоверных! Иначе я вышвырну вас из дома в сарай и вместе с вами вынесу к овцам вашего раненого шайтана! Сейчас ешьте что подадут и спать ложитесь!

– Хорошо, поедим и спать ляжем, – сказал Степан примирительно. – А ты… – Он покосился на притихшего за столом Арсу: – А ты пойдёшь на улицу и будешь охранять наш сон. И это не просьба, а боевой приказ, усвоил? Я вижу ружьё в углу у окна. Вот бери его и шагай из хаты…

3

Ночь была холодная. Арсу пробирала дрожь – то ли от прохлады, то ли от страха. С ружьём в руках он обошёл двор и укрылся от пронизывающего ветра за углом сарая. По небу гуляли тучи, но ни грома, ни молний не было. Непроглядная тьма царила вокруг, и тишина резала уши. «Я так замёрзну, надо ходить, – подумал юноша, чувствуя, как холодный обжигающий ветер проникает под одежду. – Или сходить в дом и одеться потеплее?»

Он ещё два раза обошёл двор. Всё тихо. Однако от холода мёрзли ноги и коченели руки. Ветер усиливался. «И чего они выставили меня на улицу? – с пробуждающейся злостью думал Арса. – Федералы сюда редко заглядывают, и то только днём. Да и что я смогу сделать один, если они вдруг появятся? Оказать сопротивление? Да меня тут же завалят…»

Он прибавил шагу, но не помогло. Холод так прочно укрепился под одеждой, что тело стыло с каждой минутой всё сильнее и сильнее. Арса осмотрелся, но ничего не увидел, даже макушек гор. «А эти хохлы сейчас дрыхнут в тепле, в доме моего деда, – с ещё большим озлоблением подумал он. – А может быть, зайти? Мне же Габис приказал присматривать за раненым арабом, делать ему уколы, а хохлы выставили меня за дверь…»

Тишину ночи вдруг нарушил скрип, донесшийся от лестницы. Посаженный на цепь пёс не залаял, а, гремя цепью, замотал головой и приветливо заскулил.

– Эй, Арса, где ты? – послышался голос деда. – Подойди ко мне, я тёплую одежду тебе вынес.

Накинув ружьё на плечо, юноша подошёл к деду.

– Вот надень, – протянул Алихан внуку бурку и старую папаху. – Сегодня холодно на улице. Твои шайтаны уже спят у печки, а ты…

– Как раненый? – угрюмо поинтересовался Арса, почувствовав упрёк в словах деда.

– Пока жив, – вздохнул Алихан. – Шайтаны живучи…

– А может, ему укол уже пора сделать? – спросил Арса. – Может быть…

– Надо будет – сами сделают, – сказал Алихан. – А ты Айсу с цепи отпусти, он тебе хорошей подмогой будет.

Арса накинул на плечи бурку, надел на голову папаху, взял в руки ружьё, и…

– Хоть человеком себя почувствуй в одежде мужчин, – сказал дед. – А то напялили на себя пятнистые тряпки и бегаете в них по горам.

– Это не тряпки, а униформа цвета хаки, – огрызнулся внук. – Она маскировочная и больше всего подходит для боевых действий.

– Однако она не спасает вас от смертей и ранений, – с горечью усмехнулся Алихан. – Гибнете вы десятками, сотнями, тысячами, а ради чего? Позорите имя Всевышнего, прикрывая им свои кровавые деяния и поступки! Ваш «джихад» – пустой звук. Как вы, кучка оборванцев, собираетесь победить военную мощь Великой России?

– Россия разваливается, её скоро не будет! – горячо возразил Арса. – СССР, за который ты воевал, уже не стало. Скоро и России не станет, за неё крепко взялись американцы и европейцы.

– За Россию всегда кто-нибудь «крепко» берётся, внучек, – вздохнул Алихан. – Да только сами по зубам получают. Россию никогда никому не сломить, Арса. Надо не воевать с ней, а поддерживать и гордиться тем, что Чечня часть этого великого государства!

– А я не хочу! – воскликнул Арса. – Вспомни, пока ты воевал за СССР, кровь свою проливая, наш народ депортировали с родных мест! Сам рассказывал, что это была великая трагедия чеченского народа!

– Депортировали не только наш народ, ещё ингушский, крымско-татарский и другие, – вздохнул Алихан. – Это была большая ошибка советского правительства. Но сейчас времена другие, внучек. Сейчас…

– Эй, Арса! – послышался окрик из окна дома. – Живо иди укол арабу сделай!

– Я на посту, вас охраняю! – огрызнулся Арса.

– Старика за себя оставь, а сам бегом наверх! – закричал боевик. – Если араб подохнет, мы следом за ним отправимся.

– Вот как теперь позволяют вести себя «гости» в доме вайнаха[1], – вздохнул Алихан, беря из рук внука ружьё. – Иди, спасай шайтана, а я здесь за тебя похожу.

Как только юноша ушёл в дом, он прошёлся по двору. «Вот так пришёл враг в наши дома, – думал он. – Сами позвали, денег дали. Теперь со всех стран сбегаются шайтаны, почуяв запах денег и крови. А наши люди как с ума все сошли… Привечают врагов, дают им кров и укрытие…»

Алихан отцепил пса, потрепал его по загривку, и вдруг… Тишину нарушил тоскливый протяжный волчий вой, донесшийся откуда-то от подножия горы, из долины. Пёс Айса встрепенулся, взъерошил шерсть и угрожающе зарычал. Но вой больше не повторился.

«Идёт, дружок, – подумал Алихан, снимая с плеча ружьё и взводя оба курка. – А пёсика надо бы снова на цепь посадить, а то он мне всю охоту испортит!»

Зацепив цепь за ошейник Арсы, Алихан с возрастающим внутри его азартом, осторожно ступая, двинулся к сараю. «Наверное, уже подбирается, бродяга серый, – думал он, позабыв обо всём на свете и думая только о волке. – Раньше мне на звук, на шорох стрелять приходилось… Попаду ли сейчас?» Сердце билось с неистовой силой, а вот окоченевшие руки могли подвести…

Приближаясь к сараю, волк не удержался и завыл снова, и все оставшиеся мысли мгновенно улетучились из головы.

Громко залаял и загремел цепью Айса. Не обращая на него внимания, Алихан всматривался в темноту. Шорох повторился совсем рядом. «Ты пришёл, – подумал он с удовлетворением. – Видать, очень сильно изголодался ты, дружок…»

Шорох послышался снова. Алихан затаил дыхание. Он прислушался, прицелился и плавно спустил курок. Грохнул выстрел. «Если не подвёл слух и не дрогнула рука, то я попал, – подумал он, касаясь пальцем второго курка. – Так что, для верности пальнуть ещё раз или…»

На выстрел из дома выбежали все, кроме раненого араба.

– Старик, ты стрелял? – крикнул один из боевиков, передёргивая на ходу затвор автомата.

– Я, кто же ещё, – ответил нехотя Алихан.

– А в кого?

– В волка.

– Как ты увидел его в такой темноте?

– Не увидел, а услышал, – ответил Алихан. – Я на звук бил.

Лиза принесла фонарь, и при его тусклом свете все увидели волка. Голова была в крови: заряд картечи попал в правое ухо зверя.

– Вот это выстрел! – заговорили восхищённо и уважительно боевики. – Надо же, в полной темноте волчаре башку прострелил?!

«Радуйтесь, что не вы там ползли, шайтаны, – подумал Алихан с жёсткой ухмылкой. – В вас бы я точно не промахнулся и не пожалел бы об этом…»

4

Вооружённое нападение на полевой госпиталь произошло неожиданно. Ровно в полночь военный хирург капитан Болотников упаковал последний тюк и присел на ящик, пытаясь вспомнить, не забыл ли чего ещё. Сам госпиталь был передислоцирован на новое место ещё днём, а он остался проследить, чтобы погрузили остатки оборудования. Машины ожидались утром, ну а в полночь…

Рота молодых оставленных для охраны солдат-срочников таяла на глазах. Видимо, боевики хорошо подготовились к нападению и действовали наверняка.

Грянул взрыв. В ушах зазвенело от удара мины в упакованный для вывоза хирургический стол. Вокруг, освещаемые отблесками пожара, метались, как тени, гибнущие от пуль боевиков необстрелянные солдаты. Сержант пытался остановить их и организовать сопротивление, но, увы, всё было бесполезно. Вскоре и сам он упал на землю с простреленной головой…

– Господи, нас сейчас убьют! – истерично выкрикнул с перекошенным от ужаса лицом молоденький лейтенант-анестезиолог. – Чего сидишь, капитан? Хоть ты делай что-нибудь?!

Болотников выпустил из рук пистолет, в котором закончились патроны. Он упал под ноги и тут же утонул в пыли. Капитан вытер пот со лба дрожащей рукой и посмотрел в ночь, где слышались крики гибнущих людей, звучали выстрелы, гремели взрывы и лилась кровь.

– Я не хочу умирать, – прошептал он. – Не сейчас, не здесь… Я хочу уйти из жизни много лет спустя, в кругу семьи и не от пуль бандитов, а от глубокой старости…

Его взгляд остановился на выпавшем из рук убитого бойца пулемёте. Капитан схватил его и принялся стрелять по боевикам, которые перебежками приближались к догоравшей палатке.

– Не-е-ет! – пронзительно закричал лейтенант. – Не стреляй, Валентин! Они обязательно убьют нас, если ты будешь отстреливаться!

– Они нас убьют в любом случае, – мрачно ухмыльнулся Болотников. – Так уж лучше погибнуть, отстреливаясь.

Подняв пулемёт на уровне груди, он выпустил в боевиков длинную очередь. Когда патроны закончились, он отшвырнул бесполезный пулемёт и покачнулся на ногах. Едкий дым заполнил лёгкие, и силы оставили его.

– Нет-нет-нет! – кричал рядом упавший на колени лейтенант. – Господи, сжалься надо мной! Пожалей меня, Господи! Спаси! Спаси меня от смерти!

Болотников разглядывал подбегавших людей с автоматами, с бородатыми лицами, в бессильной ярости сжимая кулаки. Бежать и прятаться было некуда, да и время было упущено. Бандиты были всюду вокруг. Лица искажены, рты широко раскрыты, и было видно, что они не пощадят никого.

От удара ногой в живот у капитана сбилось дыхание. Он упал, но попытался встать. Повторный удар снова опрокинул его на землю. Держась руками за живот и силясь закричать, он перевернулся со спины на бок, но удар прикладом автомата между лопаток утихомирил его надолго.

– Забираем его и второго, – распорядился боевик, и валявшийся в пыли в полубессознательном состоянии Болотников увидел, как подхватили под руки лейтенанта и, ударив между лопаток прикладом, куда-то понесли.

Один из бородачей склонился над ним, схватил за волосы и повернул к себе лицом.

– Ты врач? – спросил он простуженным хриплым голосом, и его вопрос прозвучал, как звериный рык.

– Я… Я хирург, – ответил капитан, едва шевеля губами.

Боевик заставил его сесть, заглянул ему в лицо и ухмыльнулся:

– Берём с собой… И чтоб ни один волос не упал с его головы.

* * *

В дом Алихана отряд вернулся под утро. Об их возвращении громким лаем известил пёс Айса. С ружьём в руках Арса выбежал из дома и поспешил к воротам, в которые уже стучали прикладом.

– Кто там? – крикнул юноша, беря ружьё наизготовку.

– Воины Аллаха, открывай! – послышался голос Габиса.

Арса открыл калитку, и боевики стали быстро входить во двор один за другим. С собой они привели двоих пленных мужчин и принесли несколько, по всей видимости, очень тяжёлых ящиков.

– Как чувствует себя наш гость? – первым делом поинтересовался Габис, когда Арса закрыл за последним боевиком калитку на крепкий запор.

– Жив пока ещё, – ответил юноша. – Я ему только один укол сделал, и он всё ещё крепко спит.

– Хорошо, пусть спит, – сказал Габис, обводя большой двор долгим внимательным взглядом. – Здесь можно найти укромное местечко, где можно надёжно спрятать ящики с оружием?

– Я не знаю, – пожимая плечами, ответил Арса. – Это дом моего деда, и я…

– Ты что, редко бывал у старика в гостях? – сведя к переносице брови, грозно глянул на него командир боевиков. – Хорош внук! Я знал все уголки в доме своего деда, даже те, которых он и сам не помнил. А ты…

– Мой внук почитал старших, – ответил за Арсу Алихан, выйдя из дома и услышав вопрос боевика. – Я учил его чтить адат и расти правоверным мусульманином.

– А нас? А меня? Ты считаешь нас неверными? – повернув в его сторону голову, зловеще прорычал Габис.

– Я не знаю, в каком тейпе ты родился и вырос, – сказал Алихан, приближаясь. – Но тебя воспитывали не таким, каким ты вырос.

У Габиса глаза полезли на лоб. Он привык командовать, привык к подчинению, но сейчас… Он даже растерялся от дерзких слов, высказанных стариком.

– По твоим бегающим глазам вижу, что я прав, – продолжил Алихан, ухмыляясь. – Ты чеченец, вайнах, рождён от отца чеченца, матерью чеченкой. И родители твоих родителей, я думаю, тоже чеченцы. И они, воспитывая тебя, не могли не привить тебе наших обычаев. А что с тобой стало сейчас? Почему ты забыл адат вайнахов? Или деньги затмили твои мозги и застелили глаза?

– Проваливай прочь, старик, – угрожающе буркнул Габис. – Сейчас война, и мы живём не по каким-то адатам, а по законам войны!

– Я тоже был на войне, и много что там видел, – вздохнул Алихан, не думая уходить. – Врагов видел: немцев, румын, финнов, итальянцев… Я тогда во фронтовой разведке служил. В то время мы знали, кто наши враги, а кто союзники. А сейчас… Вы родились и выросли в СССР, в России, в мирное время, и теперь объявили «джихад» стране, в которой родились и выросли!

– Я родился и вырос в Чечне, а не в России, – огрызнулся Габис, начиная терять терпение. – Россия присоединила нашу родину к себе насильно! А сейчас… – он замолчал, вдруг растеряв весь свой дар красноречия.

– А сейчас ты освобождаешь родину, которую вы назвали Ичкерия, – усмехнулся Алихан. – Только чеченцев в банде твоей я что-то вижу очень мало. Не-е-ет, вы не за Аллаха воюете. Вы…

– Пошёл вон! – прорычал, свирепо вращая глазами, Габис. Выведенный из себя, он замахнулся автоматом, чтобы ударить прикладом в лицо старика, но стоявший рядом Арса рванулся вперёд и закрыл собой деда.

Опустив автомат, Габис осмотрел их презрительным взглядом, сплюнул под ноги, отвернулся и отошёл, делая вид, что позабыл о них на какое-то время.

– Он, может быть, был хорошим человеком, – сказал Алихан, провожая его взглядом. – А теперь шайтан, как и все, кто с ним рядом.

Боевики привязали лейтенанта спиной к столбу у сарая. Капитана Болотникова повалили на землю возле стены дома, да так, чтобы он мог видеть, что они делают с лейтенантом. Все, несмотря на усталость, выглядели весёлыми и довольными. Один светловолосый «весельчак», с широкой русой бородой и голубыми глазами, ходил вокруг столба с большим ножом и, останавливаясь перед лейтенантом, водил острым лезвием по его горлу.

– Как тебе отрезать башку, москаль? – спрашивал он и сам же отвечал: – Могу сразу, а могу потихонечку и долго.

Затем, делая вид, что готов сделать то, что задумал, он замахивался ножом и, нанося смертельный удар, в последний момент переворачивал нож и проводил другой, незаточенной стороной, по горлу лейтенанта. Молодой офицер не мог удержаться от крика ужаса, и это вызывало хохот у толпящихся рядом боевиков.

За капитана Болотникова взялись после полудня, когда Лиза накормила всех обедом. Двое боевиков завели его в дом и подвели к кровати, на которой вздрагивал, стонал и выкрикивал в бреду какие-то фразы раненый араб.

– Ты должен спасти его и вылечить, – вполголоса потребовал Габис, тыча в грудь капитана указательным пальцем. – И тогда останешься живым, обещаю…

Болотников осмотрел раненого беглым взглядом: лицо осунувшееся, глаза ввалились. Уставившись в одну точку на потолке немигающим взглядом, он поминутно облизывал пересохшие, потрескавшиеся от жара губы.

– Нет, мне его уже не спасти, – прошептал Болотников. – Его надо срочно оперировать и не здесь, а в операционной. А ещё нужны хирургические инструменты, и…

– Магомед! – крикнул кому-то Габис, и мгновение спустя в его руке оказался большой кожаный мешок, который он вложил в руки капитана. – Здесь ты найдёшь всё, – сказал он, хмуря лоб. – И инструменты, и препараты. Оперировать тебе помогу я. Я когда-то работал фельдшером и, случалось, ассистировал при операциях.

– Прикажи своим отпустить лейтенанта, и я попытаюсь спасти этого бандита, – сказал ему Болотников. – Он анестезиолог, и его помощь будет необходима.

Габис отдал приказ, и несколько минут спустя двое боевиков ввели в дом едва живого от страха лейтенанта.

– Это ещё не всё, – разглядывая и ощупывая раны на теле араба, сказал задумчиво капитан. – Ему необходимо срочное переливание крови. Иначе мы не сможем спасти его.

– А без этого обойтись нельзя? – спросил угрюмо Габис. – Мы не знаем, какая у него группа и резус. И аппарата для переливания крови я не нашёл в вашем госпитале.

– Раненый потерял очень много крови, – ответил Болотников. – Ему срочно необходимо переливание.

– Давай заменим эту процедуру вином? – глянув на него, предложил Габис. – Я слышал…

– Вливайте, – был вынужден согласиться капитан. – Если переливание крови сделать невозможно, то… – пожимая плечами, он отошёл от кровати, чтобы вымыть руки и приготовиться к спасению врага от неминуемой смерти.

5

Пока в доме шла операция, Алихан с тяжёлым сердцем ходил по заполненному боевиками двору. Он с тоской наблюдал, как «шайтаны» жарят на разведенных кострах двух его лучших баранов. Они сами выбрали их в отаре и зарезали, невзирая на жаркие протесты старика. Тогда, чтобы избежать дальнейшего истребления отары, он отправил дочь пасти коз и овец подальше от дома.

– Уходи и не возвращайся дня два, а может быть, и больше, – напутствовал он Лизу. – Когда эти бандиты уйдут, я сам приду за тобой.

Расхаживая по двору, Алихан посчитал боевиков и с сожалением отметил: «Шайтанов двадцать шесть человек, целый отряд. Воюют они, видимо, давно, и… Если вдруг придут федералы, сдаваться они не станут…» Он ещё раз прошёлся по двору и, остановившись у калитки, подумал: «Если завяжется бой, то шайтаны будут биться до последнего. Терять им нечего. Федералы их тоже никого не выпустят, значит… Они разрушат мой дом, двор и положат всех, включая меня и внука. Я-то ладно, отжил своё, а вот Арса… Совсем юнец ещё. И как я недосмотрел? Как я смог допустить, что мой внук ушёл в горы к шайтанам? Но душа его ещё не окаменела совсем, как у этого амира Габиса. Сейчас Арса на перепутье. Он видит, как ведут себя шайтаны в моём доме, и это беспокоит его. Надо же, внук закрыл меня собой, защищая от удара приклада своего амира!»

Погрузившись в далеко не радостные размышления, Алихан не заметил и сам, как подошёл к ящикам, сложенным в самой середине двора. «Восемь штук!.. – посчитал он. – Наверное, очень тяжёлые… Как же они смогли затащить их сюда, в гору?»

– Эй, старик! – обратил на него внимание один из боевиков, который уже провёл ночь в его доме. – Чего ты там крутишься? А ну пошёл прочь!

Оскорбление больно ранило сердце Алихана.

– Нет, это ты пошёл прочь, сын свиньи! – закричал он в ответ. – Это мой дом, мой двор, а ты, пожиратель сала, бесчинствуешь здесь!

Боевик оторопел. Под хохот остальных он схватился за автомат, но «товарищ по оружию» поспешил его успокоить:

– Петро, уймись! Ты что забыл, где находишься?

– Я не позволю на себя тявкать никому и нигде! – взревел Петро негодующе. – И этот старый чеченский хрен сейчас ответит мне за то, что…

Он осёкся и замолчал, увидев, как несколько чеченцев, входящих в состав отряда, защёлкали затворами автоматов.

– Да пошли вы все… – удручённый бандит махнул рукой и, что-то бормоча себе под нос, отошёл в сторону.

Интерес Алихана к ящикам не остался без внимания боевиков. Один из них сходил в дом и несколько минут спустя вышел вместе с Арсой. Боевик передал всем приказ Габиса перенести ящики со двора в подвал под домом. Возмущённый самоуправством «гостей» Алихан попытался воспрепятствовать им и загородил собой дверь. Но его попросту оттолкнули в сторону. «Они что, надолго здесь оставаться собираются? – забеспокоился старик. – Иначе как объяснить перенос ящиков?»

Ещё много чего требовало объяснений для вайнаха Алихана из того, что происходило на его глазах. Боевики, вместо того, чтобы собирать свои «пожитки», начали оборудовать «точки» для возможного отражения атаки и дальнейшего боя с вероятным противником.

«Значит, раненый настолько плох, что переносить его куда-то невозможно, – сделал неутешительный вывод Алихан. – Надеяться на то, что шайтаны скоро уйдут, теперь уже не приходится. И готовятся к обороне они, видимо, не зря… Ждут федералов, вот потому и готовятся…»

Взглядом опытного разведчика он снова обвёл двор. «Федералам трудно придётся, – заработала мысль, оценивая обстановку. – При атаке полягут многие. У шайтанов будет огромное преимущество при обороне. Всё, что внизу, отлично просматривается и простреливается. Сзади к дому не подобраться. Задней своей частью он „прилеплен“ к высоченной горе, за которой пропасть. Федералам остаётся только обрушить на дом всю имеющуюся у них в наличии огневую мощь и похоронить всех нас под обломками. Надо подумать над тем, что делать и как быть… Хорошо, что Лизу отправил пасти овец. Надо бы с внуком поговорить и… уговорить его бежать отсюда, пока не поздно…»

* * *

– Ну, вот и всё, – закончив операцию, сказал капитан Болотников. – Я сделал всё, что мог.

– Почему ты так говоришь? – насторожился Габис. – Ты не уверен, что он выживет?

– Ни один хирург никогда до конца не уверен в благополучном исходе, – ответил Болотников. – Раненый потерял слишком много крови, и я удивляюсь, почему он вообще всё ещё жив. Трудно судить, как поведёт себя его ослабленный организм, сможет ли он преодолеть тот послеоперационный кризис, который раненому ещё предстоит пережить.

– Ты извлёк из него все пули? – сузил глаза Габис. – Или кое-что оставил?

– Я извлёк из него всё, что нашёл, – ответил капитан. – Три пули, две из которых я обнаружил в груди, и одну в плече. Его надо немедленно перевезти в ближайшую больницу, или до утра он может и не дожить.

– Умрёт он, подохнешь и ты, – пообещал с мрачным видом Габис и склонился над арабом: – Ты слышишь меня, Вахид?

Осталось неизвестным, услышал ли его раненый. Он лишь издал какой-то неясный звук, тяжело дыша и сверля неподвижным взглядом потолок над собой.

– Рекомендую сделать ему несколько кубиков обезболивающего, – сказал Болотников. – Сейчас он испытывает мучительную боль, так как пережил очень серьёзную операцию.

– Вот препараты, ты и делай, – хмуря лоб, буркнул Габис. – Сейчас ты здесь главный врач…

По истечении четверти часа после инъекции раненый успокоился, и его дыхание стало ровным.

– Где мы? – прошептал он, посмотрев на пристально наблюдавшего за ним Габиса осмысленным взглядом.

– В надёжном месте, – живо ответил боевик.

– Мы отступили?

– Пришлось…

– Насколько тяжело я ранен?

– Трудно судить, – пожимая плечами, сказал Габис. – Хирург сделал тебе сложную операцию, извлёк из тела все пули, и… Ты будешь жить, господин Вахид.

– Нет, я жить не буду, – произнёс вдруг араб в полузабытьи. – Жаль, что умираю я далеко от родины…

Страшная гримаса исказила его лицо. Он застонал, дёрнулся и зашептал:

– Тяжело… Очень тяжело умирать здесь, в стране, где нас ненавидят… Что я скажу Всевышнему, если предстану перед ним?

Затем он долго молчал и лежал спокойно. Видимо, боль ушла и больше не мучила его. Болотников приложил ладонь к его лбу, затем нащупал пульс, посчитал удары и отошёл.

– Ну? – посмотрел на него вопросительно Габис.

– Меня беспокоит сильное кровоизлияние в полость грудной клетки, – ответил задумчиво капитан. – Может случиться гангрена… Температура выше сорока и не падает. Только переливание крови могло бы его спасти.

– Если он умрёт, смотри, что я с тобой сделаю, – осклабился Габис. – Смотри и молись своему Богу, чтобы господин Вахид остался жив!

Когда он говорил, капитан смотрел на его лицо. В глазах не было эмоций – безжизненный взгляд спятившего убийцы. Габис медленно обернулся и указал пальцем на лейтенанта, который в панике отшатнулся, увидев его.

– Смотри! – закричал главарь боевиков и с такой силой ударил ногой в промежность молодого офицера, что сам содрогнулся и отскочил назад.

Нижнюю часть тела лейтенанта пронзила ужасная боль. Все его внутренности словно обдали крутым кипятком. Дикая боль сжала желудок, пронеслась спазмами по кишечнику, мышцам живота и, проникнув в мозг, взорвалась ослепительной вспышкой. Лейтенант, закатив глаза и ловя открытым ртом воздух, рухнул на пол, но два боевика тут же подхватили его под руки и поставили перед своим озверевшим амиром на колени.

– Вот так я начну убивать тебя, хирург! – брызжа слюной, закричал на весь дом трясущимися от ярости губами Габис. – Если господин Вахид умрёт, вот что ждёт тебя, смотри!

Он нанёс тяжёлым берцем удар в лицо лейтенанта. Изо рта и носа несчастного разлетелись в разные стороны брызги крови, но закричать он не смог. По его лицу было видно, что ужасная боль в теле достигла верхней точки, но он не мог выдавить из себя и звука. А удары сыпались практически непрерывно, как град с небес на землю, и уже трудно было предположить, жив ли он.

Габис избивал несчастного с пронзительными криками, которые леденили душу капитана. Он бросился вперёд, чтобы защитить лейтенанта ценой собственной жизни, но… Два боевика, наблюдавшие за ним со стороны, оказались проворнее. Они заломили руки Болотникову назад и в одно мгновение поставили на колени. И вдруг…

Осыпаемый ударами лейтенант выпрямился. Габис всё ещё с остервенением избивал его, но… У юноши словно открылось второе дыхание. Слёзы катились по его окровавленному, распухшему, искалеченному лицу, но он не кричал и не молил о пощаде. Лейтенант даже попытался встать, но боевики крепко удерживали его. Тогда он поднял голову и… улыбнулся.

Улыбка не сошла с его лица и тогда, когда боевики отпустили его, и он упал, уткнувшись лицом в пол.

– Всё, подох, – хмыкнул боевик, заломивший Болотникову левую руку. – Такого убоя не выдержал бы никто.

Габис отошёл. Его трясло, как будто он наступил на оголённые электропровода босыми ногами. Он часто и глубоко дышал, лицо покрылось крупными каплями пота. Повинуясь его кивку, боевики отпустили руки капитана.

– Теперь ты видел, что тебя ждёт, если умрёт господин Вахид, собака? – прохрипел главарь боевиков, облизнув губы кончиком языка. – Так вот, ты больше ни на минуту не отойдёшь от его постели ни ночью, ни днём. И всегда помни, что твоя жизнь в твоих же руках. Умрёт наш гость, я буду лично резать тебя живым на крохотные кусочки.

6

Жестокую расправу Габиса над молодым лейтенантом Алихан не видел. Его мысли были заняты другим. Он стоял у сарая и внимательно разглядывал со стороны дом, который построили его прадеды, в котором родился и вырос его отец, в котором родился и вырос он сам, в котором…

Большой каменный дом из восьми комнат был украшением когда-то существовавшего аула. Когда Алихан женился, он привёл сюда молодую жену. А до того была война, депортация… В аул, кроме него, никто больше не вернулся. Кто-то умер в далёком Казахстане, кто-то осел в Грозном…

В этом доме родились и выросли два его сына и четыре дочери. В нем он прожил счастливую жизнь. Но счастье не может длиться вечно…

Шли годы, жена умерла, дочери повыходили замуж и разъехались. Оба сына погибли. Один, выполняя «интернациональный долг» в Афганистане, другой, работая в милиции, пал от удара ножа преступника. И остался Алихан один в своём огромном доме. Так он прожил несколько лет, пока к нему не переехала из Грозного овдовевшая дочь Лиза.

Самая большая из комнат служила и залой, и столовой. Посередине стоял квадратный стол, над которым висела старинная люстра. В углу, у окна, стоял секретер, на котором были расставлены фотографии родственников, детей и альбомы с фотографиями многочисленных знакомых. К гостиной примыкала комната, которую как спальню использовала дочь Лиза. С ней рядом находилась комната самого Алихана. В неё не заходил никто, кроме него самого.

А сейчас дом нагло, бесцеремонно заняли боевики. В комнатах, где когда-то дружно жили славные предки Алихана, его родители, братья, сёстры – теперь заселили шайтаны. В его комнате расположился сам амир бандитов Габис. В спальне дочери поселили раненого араба, возле которого посадили на цепь захваченного в плен русского хирурга. В остальных пустующих комнатах расселились остальные бандиты. Гордый вайнах не мог выселить вооружённых до зубов боевиков из дома и выставить их со двора и потому чувствовал себя глубоким старцем, бессильным, беспомощным и не способным ни на что…

На улице темнело. Медленно и уверенно спускалась на землю ночь. С тяжёлыми мыслями в голове Алихан вошёл в дом. Боевики, сытно поужинав, спали, разойдясь по комнатам, и старику ничего не оставалось, как сесть в гостиной за стол.

Спать ему не хотелось. Он уже не чувствовал себя хозяином в собственном доме, превращённом боевиками в хорошо укреплённый бастион. Странно, но они чувствовали себя спокойно и уверенно. Неужели надеются, что федералы не заглянут сюда? Всё может быть. Ну а если заглянут, тогда получат жёсткий отпор.

«И всё же, почему они ведут себя так самоуверенно? – спрашивал себя Алихан. – Почему они не уходят, пока есть время? Неужели они собираются рискнуть жизнями ради раненого араба, которого нельзя переносить? Возможно, но… Они бы непременно решились бы на этот шаг, если бы…»

Алихан даже вздрогнул от страшной мысли, пришедшей в голову. Он вспомнил о подземном ходе, через который можно тайно покинуть дом. Когда предки строили дом, они использовали имеющийся в скале проход, через который можно было пройти сквозь гору и выйти в долину с другой стороны. Планируя дом, они учли выгодные возможности прохода и построили дом так, что вход в него оказался в подвале.

Построили и забыли. Проходом никто и никогда не пользовался, не было необходимости. А когда однажды его обнаружили дети, во избежание несчастных случаев, проход решили заложить камнем. Алихан вспомнил, что когда-то давно он рассказал внуку о проходе, но не указал место, где он находится. И… Арса больше никогда не спрашивал у него про проход, но, видимо, в его памяти отложилось то, что он существует, а это может означать только одно… Внук проболтался бандитам про существование прохода, вот потому они чувствуют себя спокойно и самоуверенно.

«Ну нет, прохода вам не найти, пока я сам не укажу, где он, шайтаны, – со злорадством подумал Алихан. – А из меня признания раскалёнными клещами не вытянете. Мало ли что сказал вам мой глупый внук. Хоть весь фундамент сломайте, но входа в проход никогда не обнаружите…»

Открылась дверь спальни Лизы, и из неё вышел внук с керосиновой лампой в руке. Увидев сидящего за столом в полной темноте Алихана, он поставил на стол лампу и сел.

– Дед, – тихо сказал он, – там русский хирург воду просит.

– Возьми и отнеси, – так же тихо ответил Алихан. – Ты что, не знаешь, где в доме вода находится?

– Я знаю, – вздохнул юноша. – Только ему горячая понадобилась. Раненому арабу плохо, он в любую минуту умереть может.

– Подохнет пёс, никому от этого хуже не станет, – ухмыльнулся Алихан. – Мы его в свой дом не приглашали, и нет нужды заботиться о нём.

– Но-о-о… Он союзник в нашей борьбе! – прошептал взволнованно юноша. – Он приехал в Ичкерию, чтобы поддержать нас в борьбе с…

– Он сам выбрал этот путь, который привёл его к смерти, – с полным равнодушием возразил Алихан. – Собираясь к нам, он знал, что не в здравницу едет, вот и нашёл, «что искал». А для нас его смерть – невеликая потеря.

– Нет, потеря будет велика! – возразил Арса. – Амир сказал, что, если умрёт араб, то он убьёт русского хирурга. И, я думаю, что он убьёт тебя, меня и маму.

– Нет, он хоть и связался с шайтанами, но наш, чеченец, – вздохнул Алихан. – Это он только угрожает. Это он только…

– Он убьёт всех нас и русского, я его знаю, – возразил внук. – Амир держит всегда своё слово, чтобы держать в узде всех остальных. Он уже убил одного русского здесь, в нашем доме, когда ты на улице был. Я знаю, если араб умрёт, он убьёт всех нас, и никто его не остановит.

– Хороших «друзей» ты в наш дом привёл, Арса, – вздохнул Алихан. – Жили мирно, не тужили, и вот нате вам… Свалил ты шайтанов на наши головы, внучек. И как долго они оставаться здесь собираются, ты не знаешь?

– Они останутся здесь до тех пор, пока араб не очухается, – ответил угрюмо внук. – Когда его можно будет переносить, тогда они и уйдут.

– Так-так, – покачал головой Алихан. – Если он не очухается, то всем нам не жить. А лейтенанта молоденького, которого убили, куда вынесли?

– В подвал спустили, – ответил Арса дрогнувшим голосом. – Габис его, как кутёнка, ногами до смерти забил.

– А ты? – вдруг заинтересовался Алихан. – Ты, как он, смог бы?

– Я н-не знаю… – заволновался юноша. – Я ещё не участвовал в боях и не убивал никого. Я только связь осуществлял между горной базой и городом.

– Значит, крови на тебе нет? – облегчённо вздохнул Алихан. – Ты пока ещё не убил никого, Арса?

– Нет-нет, – горячо зашептал юноша, – мне не приходилось убивать людей.

– Не приходилось, так придётся, – покачал головой Алихан. – Даже если не захочешь, шайтаны заставят.

– И что теперь делать? – прошептал потрясённо Арса. – Я… Я же не смогу выстрелить в человека!

– Сможешь, они заставят, – сказал Алихан уверенно. – Дадут в руки оружие и заставят расстрелять меня и русского. Надеюсь, у матери твоей хватит ума не спешить с возвращением…

Если бы на улице был день, то он увидел бы, как побледнело лицо внука и задрожали его руки. Юноша был на грани нервного срыва. Алихан почувствовал это сразу, когда услышал его вопрос:

– Дед, они и правда так могут поступить? Ты это точно знаешь?

– Может быть, так, а может быть, по-другому, – пожимая плечами, ответил Алихан. – Как можно знать, какие чёрные мысли могут возникнуть в башке твоего амира? Немцы так поступали во время войны, я это точно знаю. Ваш Габис может заставить тебя убить только русского. И тебе от этого легче станет?

Юноша замолчал. Он больше не задавал вопросов. Видимо, разговор с дедом подействовал на него так сильно, что он оказался бессилен осмыслить всё быстро и сразу.

– Ты чего сидишь? – спросил Алихан. – Тебя же за водой послали? Набери вон из бака, поставь на примус и возвращайся. Мне с тобой ещё кое о чём поговорить надо…

Встрепенувшись, Арса метнулся из-за стола исполнять указания деда.

– Ты говорил шайтанам о подземном проходе в скале, вход в который находится в подвале дома? – поинтересовался вдруг Алихан и, увидев, что внук замер на месте, сразу же понял, что не ошибся в своих предположениях.

Арса промолчал, виновато опустив голову.

– Знать про этот проход ваш амир конечно же не мог, – продолжил Алихан после короткой паузы. – Получается, что ты проболтался про его существование, или я неправ, внучек?

– Сам не знаю, как это получилось, – под пристальным взглядом старика признался Арса. – Я никогда не пил вино, дедушка. А тут мне предложили попробовать. Я выпил совсем немного, и в голове всё помутилось. Помню, мне задавали вопросы про родителей, про тебя, про дом… Особенно много вопросов про дом. А я рассказывал обо всём… Обо всём, что знал. И… и про проход тоже.

– Вот потому шайтаны явились в мой дом и чувствуют себя здесь в безопасности, – сказал Алихан, как только внук замолчал.

Признание Арсы взбесило его. Больше всего разозлило не то, что он проболтался про проход, а то, что внук позволил себе в свои юные годы употребить дурманящий напиток. Едва сдерживая рвущуюся наружу ярость, Алихан сжал кулаки:

– Мало того, что ты связался с шайтанами, ты ещё осквернил свои губы вином, негодник! Я не один год втолковывал тебе суры Корана, но вижу, что ты предпочёл выбрать не путь праведника, а тропу грешника. Чем ты слушал то, о чём я говорил? Почему ты пошёл за шайтанами, поманившими тебя, как бродягу, пальцем? Почему ты отвернулся от нас, выбрав их?

Арса сидел не шевелясь, будто прибитый к месту, и угрюмо молчал. Ему нечего было ответить на вопрос деда, и Алихан понимал его.

7

Как только стало темнеть, сытые и довольные боевики разошлись по дому спать. Отдыхать в комнату старика Алихана отправился и амир Габис, предварительно выставив во дворе посты и пристегнув цепью хирурга Болотникова к кровати раненого араба.

– Умрёт Вахид, умрёшь ты! – напомнил он перед уходом и предупредил Арсу: – А ты сам не спи и ему не давай. Умрёт Вахид, тебя и семью твою, как баранов, перережу.

Когда Габис ушёл, Болотников посмотрел на раненого. Но не тем непримиримым взглядом, каковым обычно смотрят на врагов военные, а заботливым взглядом врача, каким смотрят на пациентов медики, давшие себе и всему миру клятву Гиппократа. Они не могли и не имели права делить пациентов на «своих и чужих», на врагов и друзей. В любом он должен видеть только попавшего в беду человека и обязан был, прежде всего перед своей совестью, сделать всё от себя зависящее, чтобы поставить его на ноги и спасти от смерти. А араб перед ним был тем самым нуждающимся, на спасение которого он сейчас сосредоточил весь свой ум и богатый опыт.

Раненый, на удивление, пережил сложнейшую операцию, но на борьбу за выживание сил у него, видимо, не хватало. Его дыхание было тяжёлым, свистящим: не хватало воздуха, и он задыхался. Но как-то помочь ему не было возможности. Кислородных подушек под рукой не было, да и швы на ранах кровоточили. Всё кричало о том, что жить ему оставалось немного.

«Да-а-а, лейтенанта убили очень жестоко, – подумал, глядя на него, Болотников. – Интересно, как же будут убивать меня? Сразу или медленно, растягивая удовольствие? А может быть, живым закопают и спляшут на моей могиле лезгинку?»

Раненый неожиданно встрепенулся, дёрнулся и открыл глаза. Вместе с ним встрепенулся и Болотников. Но тревога оказалась ложной: араб не пришёл в себя. Его дыхание снова сделалось тяжёлым и свистящим, и медленно закрылись глаза.

«Чудес не бывает, – подумал капитан уныло. – И всё-таки пациент умрёт. Ни один хирург на моём месте не взялся бы за операцию в таких дремучих пещерных условиях, хотя… Хотя чего это я… Под дулами автоматов взялся бы любой…»

Стараясь больше не думать о предстоящей смерти раненого и тем более о своей, капитан вдруг вспомнил родителей, свою семью и тут же пожалел об этом.

«Жалко родителей, – подумал он с сожалением. – Как они воспримут мою кончину? Год назад деда схоронили… Фронтовик, герой… Всю войну прослужил в разведке. В тыл врага не раз хаживал. Он не любил рассказывать о войне. Редко кому рассказывал, а вот мне всегда, как только попрошу. И, рассказывая, он был красноречив. Я всегда слушал с открытым ртом о рейдах во вражеских тылах… И всюду его и товарищей подстерегала смерть. Может быть, эти рассказы и повлияли на мой выбор профессии военного врача? Особенно часто он вспоминал о своём друге Али, который героически погиб в кровавом бою и смерть которого он оплакивал всю жизнь. Дед всегда с горечью вспоминал Али и сожалел, что не смог уберечь его от смерти в роковом бою. Сам выжил, а вот Али… Его похоронили в поле, в братской могиле, а дед прожил большую жизнь, пронеся через неё тёплые воспоминания о своём лучшем друге!»

Неожиданно мысли переключились на воспоминания о жене. Когда он уезжал в Чечню, она была на восьмом месяце беременности. А через месяц она родила мальчика, сынишку Ванечку, именно так ими было заранее решено назвать новорожденного в честь умершего героического деда.

С будущей супругой он познакомился семь лет назад, в станице. Он приехал к родителям в очередной отпуск, а она… Она тоже приехала в станицу, только с родителями, к тётке. Их встреча была романтической – в большом станичном фруктовом саду. Он шёл через него по тропинке к реке, а она по ней же возвращалась обратно.

Девушка понравилась ему с первого взгляда. Да что там понравилась, она просто сразила его. Высокая, стройная, красивая с волнистыми волосами, золотистый цвет которых ещё больше оттеняла цветастая накидка на плечах. Её голубые глаза странно блестели. Девушка просто очаровала его своей потрясающей красотой и своей простотой. В ней было что-то такое, таинственное, что завораживало взгляд.

– Молодой человек, я этой тропой иду к реке? – проворковала она чистым нежным голоском. – Мне указали короткий путь, через сад, а я здесь заблудилась…

– А что, давай я приведу тебя к реке, – сказал он, краснея. – Я тоже решил освежиться в прохладной речной воде, а в компании с такой красавицей…

А потом всё случилось как-то неожиданно, даже скоропостижно. Она что-то говорила, а он её не слышал, только, косясь, любовался её прекрасным профилем со стороны. И, как-то так получилось, он, повернувшись, коснулся щекой её роскошных золотистых волос. Она замерла, и… Ещё мгновение – и он прижался лицом к щеке девушки. Она перестала дышать от волнения, а он чувствовал её горячее, частое, прерывистое дыхание. Он готов был простоять с ней рядом, в сладостном забвении всю ночь, до утра, а особенно после того, как он вдруг неожиданно для себя и девушки, притянул её к себе, и… Осторожность, робость оставили его. Он прильнул к ней, и их губы слились в долгом поцелуе…

– Любимая моя Ирина, как ты там? Как ты воспримешь весть о моей гибели? Только не бросайся в крайности и, ради бога, восприми это как неизбежное, – прошептал он. – Береги дочку и сына, Ирина, и хотя бы иногда вспоминай обо мне…

Мысли в голове исчезли сразу, как только открылась дверь и в комнату вошли молодой охранник, держа в руке чайник с горячей водой, и старик с коптящей керосиновой лампой.

– Как он? – кивнув на араба, поинтересовался старик.

– Жив пока, – ответил капитан. – Думаю, поживёт ещё немного.

– А сам как? – полюбопытствовал старик.

– Тоже жив пока, – ухмыльнулся Болотников. – Хотя я и здоров, но переживу араба совсем на немного.

– Что, размышляешь над тем, как умирать будешь? – вздохнул старик. – Молодой, здоровый… Ты лучше подумай, как живым остаться, а умереть всегда успеешь.

– Думай не думай, а пациент скоро умрёт, – вздохнул капитан. – Я сделал всё, что мог, но он не выкарабкается. Даже чудо его не спасло бы, если окажись вдруг в этом доме нормальная операционная вместе со штатом высококвалифицированных врачей. Мы вместе с ним обречены однозначно.

Старик тяжело опустился на свободный стул, потрогал пальцем цепь, которой был пристёгнут Болотников к кровати раненого, и укоризненно покачал головой.

– Как пса на цепь посадили, шайтаны, – сказал он, вздыхая. – Как после этого будешь думать о чеченском народе, мне понятно…

– А что думать, народ как народ, – усмехнулся Болотников. – У любого народа как хорошие, так и плохие люди встречаются. Вот, к примеру, Президент Чечни Ахмат Абдулхамидович Кадыров. Он любим чеченским народом и настоящий лидер Республики. На выборах в президенты он набрал восемьдесят процентов голосов избирателей, а это говорит о многом…

– Вот как? – удивился старик. – А когда его выбирали?

– Как когда? – посмотрел на него с нескрываемым интересом Болотников. – Ещё в октябре прошлого года.

– А тот, кто до него был? – заинтересовался старик. – Масхадов, кажется? Он-то куда подевался?

– Ликвидирован во время одной из спецопераций, – ответил Болотников. – Все те, кто до Кадырова называл себя президентом, ты уж меня прости, старик, были просто бандитами и террористами.

– Неправда, – подал голос юноша, стоя у двери. – Они все герои!

– Герои, говоришь? – покосился на него капитан. – Может, для кого-то да, спорить не буду. Но почему тогда они не занимались улучшением благосостояния своей республики, а бегали по горам с автоматами? В отличие от них Кадыров работает не ради славы или власти, а для людей. Все его действия направлены не на войну, а на благо Чеченской Республики.

– А я про него совсем другое слышал, – хмуро буркнул юноша. – Про него у нас в горах ничего хорошего не говорят.

– Конечно, а что могут про него сказать хорошего боевики-ваххабиты в горах или в бандитском подполье? – ухмыльнулся Болотников. – Для тех, кто в горах шакалит, Ахмат-Хаджи Кадыров, как кость в горле. Подавляющая часть чеченцев, да и мы, русские, тоже уважаем Ахмата Абдулхамидовича как решительного, храброго человека, мудрого и рассудительного политика. Последователи Басаева и Масхадова объявили его «врагом чеченского народа», но сами побаиваются. Он смел, честен и не боится никаких угроз. Враги точат на него зуб, организовывают покушения, а он не прячется за чьи-то спины, а отстаивает право на мирное существование своего народа.

– Да-а-а, великий человек! – сказал своё слово старик. – Я знаю, о ком ты говоришь, сынок. Очень хорошо говоришь, сердцу приятно. Как бы мне хотелось не от тебя, а от внука услышать эти слова, но… Его башка мыслит в другом направлении.

– Но я слышал про Кадырова… – попытался высказаться молодой чеченец, но, натолкнувшись на грозный взгляд старика, осёкся и замолчал.

– Цыц, Арса! – погрозил пальцем старик. – Ты лучше умного человека послушай. Загадили твою башку шайтаны и тебя шайтаном сделали. Уж если русские так уважительно говорят про него, значит, он достоин того! – он перевёл взгляд на молчавшего капитана. – Ну-ка, расскажи мне, сынок, что ещё знаешь про нашего, как его, всё забываю это слово…

– Про вашего президента лично я могу говорить только хорошее, – вздохнув, заговорил Болотников. – Упорный, терпеливый, но с характером. Он считает, что сила не в оружии, а в слове. Он сумел найти общий язык с президентом России и изо всех сил успешно борется за счастливую жизнь своего народа.

– Учись, как говорить надо! – снова глянул на молодого чеченца старик. – И я верю каждому его слову! Вот такой президент как раз и нужен сейчас Чечне, чтобы выбросить вон шайтанов и прочистить ваши пустые дурные головы!

– Вот по Кадырову лично я и сужу о чеченцах, как о хороших и порядочных людях, – вздохнул Болотников. – Мой дед Иван всегда говорил – каков поп, таков и приход. А он много смыслил в жизни. Он мне часто рассказывал о друге своём чеченце Али, с которым очень долго воевал бок о бок. В разведке фронтовой служили они оба. Дед говорил, что всегда мог положиться на Али, и всю жизнь сожалел, что не смог спасти его во время боя. Он потерял верного друга, а добрую память о нём пронёс через всю свою жизнь. Всегда дед рассказывал мне об Али, как о настоящем герое!

Слушая капитана, старик напрягся, затем встал и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся со старой пожелтевшей от времени фотографией, на которой были запечатлены сидевшие рядом два бравых бойца, и показал её капитану.

– Ты узнаёшь кого-нибудь из них? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Да, узнаю, – удивился капитан. – Один из них мой дед, Иван Болотников, а второй – его фронтовой друг, тот самый Али. Мне дед часто показывал точно такую же фотографию.

– Да, на фотографии мой лучший фронтовой друг Иван Болотников, а с ним рядом я, «тот самый» Али, – голос старика задрожал, а на глазах блеснули слёзы. – Надо же, я ведь всю жизнь считал его погибшим?! Я всю свою жизнь оплакивал его, считая мёртвым? Я…

Он осёкся, замолчал, и его тело затряслось от рыданий…

Часть вторая

1

Колонна новобранцев шла по городской площади. Молодым солдатам казалось, что все смотрят только на них. И действительно, прохожие не сводили с них глаз. В длинных, мешками сидевших на них шинелях, в сапогах не по размеру, в зимних шапках, новобранцы выглядели комично.

У двухэтажного здания без вывески лейтенант отдал приказ остановиться. Затем он зачитал несколько фамилий и приказал их обладателям выйти из строя. Этих солдат встретил офицер и приказал следовать за собой, а колонна продолжила движение.

Офицер завёл «избранных» в подъезд, провёл вверх по лестнице и, остановившись у огромной двустворчатой двери, постучал в неё. Новобранцы не успели опомниться, как оказались в объёмном помещении с большим столом посередине и множеством стоявших по бокам стульев.

– Товарищ старший майор, кандидаты по вашему приказу доставлены! – доложил офицер сидевшему за столом начальнику.

– Свободен, Васильев, – устало произнёс тот и исподлобья взглянул на замерших в ожидании солдат. – А вы, товарищи, присаживайтесь…

Хозяин кабинета в военной форме выглядел внушительно. Его большие непонятного цвета глаза внимательно смотрели из-под густых бровей. В гладко причёсанных русых волосах пробивалась лёгкая, едва заметная седина. Под его взглядом новобранцы чувствовали себя в кабинете неуютно и неловко. Некоторые даже начали ёжиться и краснеть в смущении.

После непродолжительной паузы старший майор предложил:

– Можете расстегнуть шинели, снять головные уборы и расслабиться. Разговор будет долгим, а здесь, в кабинете, тепло, если вы успели заметить, товарищи…

Взгляд его остановился на солдате, который заметно выделялся среди остальных не только ростом, но и широкими плечами. Затем старший майор перевёл взгляд на другого юношу, который являл полную противоположность первому. Красивое лицо с тонкими чертами, смугловатый, с чёрными, коротко стриженными волосами и выразительными карими глазами.

– Представьтесь, – то ли приказал, то ли предложил старший майор монотонным, глуховатым голосом.

– Рядовой Иван Болотников, – громко заявил здоровяк, прижимая к бокам большие руки. – Сам из Ростовского края призван, из…

– Казак? – улыбнулся старший майор, довольный бравым видом новобранца.

– Так точно! – гаркнул тот и, набравшись храбрости, пошутил: – Дед мой был казаком, отец – сын казачий, ну а я, получается, хрен собачий!

Оценив шутку, старший майор скупо улыбнулся:

– Работал или учился до призыва в армию?

– Образование шесть классов! – гаркнул Болотников. – Затем трудился на конезаводе кузнецом! Но это было до войны, а потом…

– Всё, достаточно, садись на место, кузнец, – не дослушав, сказал старший майор, и перевёл взгляд на второго, стоявшего рядом новобранца: – Ну а ты что про себя скажешь, кацо?

– Я не грузин, а чеченец, товарищ старший майор! – ответил солдат и тут же представился: – Рядовой Алихан Завгаев!

– Хорошо, остальным можно не представляться, – сказал старший майор. – Я ознакомлюсь с вашими личными делами, а потом объявлю вам всем своё решение. А сейчас… – Он встал из-за стола, прошёлся по кабинету и продолжил: – А сейчас я хочу вам сообщить, что вы отобраны нами как кандидаты на курсы разведчиков. Наши специалисты тщательно изучили ваши биографии, и потому вы здесь, в моём кабинете, товарищи…

Старший майор, видимо, принадлежал к категории людей, любивших поговорить. Лучших слушателей, чем только что призванные на службу новобранцы, он и желать не мог и не замедлил изложить им, что такое военная разведка, как она необходима в войне и своё мнение о положении на фронтах.

Ораторствуя, старший майор больше увлекался содержанием своей речи, чем формой, и каждую мысль обильно подкреплял выразительной жестикуляцией.

– Каждый род войск старается подчеркнуть свою значимость по сравнению с другим, – говорил он вдохновенно. – Артиллеристы называют себя «богами войны», лётчики, моряки, танкисты тоже всячески выделяют свои рода войск! А кто они без разведки? Слепые котята, вот кто они!

Он говорил около часа, но из всего потока его красноречия новобранцы поняли и усвоили одно, что им предстоит несколько месяцев изучать на курсах все премудрости армейской разведки.

– И как тебе беседа? – обратился к Болотникову Завгаев, когда они вышли на улицу.

– Сам не знаю, – ответил Иван, пожимая плечами. – Я на фронт хочу, а тут…

– Я на фронт тоже хочу, – усмехнулся Алихан. – Но война ещё не заканчивается. Разведка так разведка! Мы всегда будем на переднем крае, Иван, и… даже больше: нам придётся часто ходить с боевыми заданиями в тыл к немцам…

Три месяца обучения в разведшколе пролетели как три дня.

2

Время шло. Разведчики Алихан Завгаев и Иван Болотников уже давно потеряли счёт вылазкам в тыл врага, в которых им приходилось участвовать. Кому-то война – это атаки, контратаки, наступления. А для разведчиков война – это тайные переходы за линию фронта, рейды по вражеским тылам, захват языков, диверсионные действия по взрывам мостов, переправ, минирование автомобильных и железных дорог, сбор информации стратегического значения и прочее, прочее, прочее.

Друзьям-разведчикам приходилось целыми неделями добывать информацию без привалов и ночёвок, не встречая ни врагов, ни друзей, ни живых, ни мёртвых. Однако за всё время, с мая 1942 года – они оба наступали от берегов Волги – приходилось им много раз участвовать в больших боях и сражениях. По своему первому ордену Красной Звезды оба получили за участие в Сталинградской битве. А затем было много других боёв и наград за доблесть и храбрость.

Сначала приходилось трудно. Было много неожиданностей и ошибок, исправлявшихся тут же, в ходе вылазки или боя. Сначала их называли «везунчиками», а затем, с течением времени, уважительно «старожилами». Почему? А на это была причина. Они чудесным образом шагали по войне, участвовали в боях, но всегда оставались живы. Состав разведроты, в которой служили Иван и Али, поменялся несколько раз, а они так и оставались в строю, правда, иногда лечились в госпиталях по случаю ранений.

Однажды Иван Болотников был тяжело ранен и надолго «задержался» в госпитале. А вот Али скучать не приходилось. Бесстрашный в бою, не знающий усталости в боевых вылазках во «вражьи» тылы, он, казалось, действовал за двоих, за себя и за Ивана. От него никто и никогда не слышал жалоб на фронтовые невзгоды. Напротив, он мужественно сносил все тяготы передовой и продолжал жить, делая своё дело.

Когда вернулся из госпиталя Иван Болотников, Али встретил его с погонами младшего лейтенанта на плечах и с новеньким орденом Красного Знамени на груди. Пока Иван залечивал раны и бомбардировал военно-врачебную комиссию рапортами о выписке и отправке на фронт, Али в одном из рейдов во вражеском тылу заменил тяжелораненого командира, принял на себя командование группой и вывел её благополучно, без потерь с территории, занятой врагом. Затем он был аттестован и получил назначение на должность командира роты разведчиков. Так уж получилось, Иван поступил к нему в подчинение.

«Возвышение» друга над собой нисколько не обидело и не оскорбило его. Напротив, он только порадовался за Али, и их фронтовая дружба продолжала крепнуть. Как-то раз, готовясь к очередному переходу линии фронта, друзья отдыхали в тёплой землянке и мечтали о будущем.

– Немцы отступают по всем фронтам, – сказал Али, вздыхая. – Так и до полного разгрома недалеко. Всё бы хорошо, но в душе растерянность. Как-то не по себе становится. Как подумаю, что разгромим врага и что потом? Что я буду делать? Я привык к войне и уже не вижу себя в мирной жизни. Разъедемся мы с тобой по своим домам, Иван, и… И всё пойдёт по-другому.

Болотников выслушал его и улыбнулся.

– А что, можешь ко мне в станицу приехать и поселиться там, – сказал он. – Не хочешь ты ко мне, так я в твой аул приеду. Женюсь на чеченке, на работу устроюсь…

Али с нескрываемым любопытством посмотрел на лежавшего на кровати Ивана.

– А что, я очень буду рад, – улыбнулся он. – Только для тебя найду самую красивую девушку во всей Чечне! Как не постараться ради такого друга?

– Нет, не согласен я так, – усмехнулся Иван. – Жениться я только по любви собираюсь. А вдруг родителям красавицы чеченки вовсе не понравится видеть своим зятем русского, казака? Может быть такое?

– Может, но не с тобой! – сверкнув глазами, тут же возразил Али. – На тебя родители любой девушки только глянут и разомлеют от счастья. Такого богатыря, как ты…

– И всё же? – перебил его с ухмылкой Иван.

– Откажут, поступим по-другому, – задорно подмигнул, улыбаясь, Али. – Украдём девку, и всё на том! Кто нам с тобой, отважным разведчикам, противостоять сможет?

* * *

Тишина на передовой стояла необыкновенная. Ни одного выстрела с немецкой стороны, ни одной осветительной ракеты в воздухе… Али и Иван, лёжа на земле, внимательно всматривались в темноту и прислушивались. Сегодня можно было не таиться – ни одна пуля не просвистела над их головами. Так было тихо вокруг, точно немцы вдруг все улеглись спать или ушли, оставив свои позиции «без присмотра».

– Ну что, идём? – прошептал Болотников, отстёгивая от пояса гранату.

Али повернул голову и посмотрел на друга. Его едва различимая в темноте огромная фигура казалась ещё более внушительной.

– Ты прав, пора, – сказал он тихо. – У нас мало времени на то, чтобы выполнить задание.

На этот раз задача, поставленная перед разведчиками, была необычная. Они шли в тыл врага не для сбора разведывательных сведений, а для диверсионной акции. В небольшом селе за линией фронта немцы сосредоточили группу бензовозов и грузовиков с боеприпасами. Утром ожидался подход нескольких танковых колонн и наступление. Пока танки не подошли, решено было сработать на опережение. По замыслу командования подрыв грузовиков и бензовозов должен был деморализовать немцев и сорвать наступление. Воспользовавшись замешательством врагов, вызванным диверсионной атакой, командование дивизии планировало неожиданным броском сломить сопротивление немцев и отбить занимаемые ими позиции.

Линию фронта возглавляемая Али группа пересекла благополучно. Но сразу же, за занимаемыми немцами окопами, разведчиков ожидал страшный сюрприз. Путь им преградила груда человеческих тел.

– О Всевышний! – прошептал потрясённый Али. – Что это?

– Это мёртвые люди, – сказал Иван. – Я думаю, что их ещё днём расстреляли немцы и бросили здесь.

– Это случайно мы наткнулись на них, или…

Али не успел договорить, как небо над головами разведчиков вдруг осветилось десятками ракет, выпущенных из окопов немцами.

– О Господи! – прошептал Иван, рассмотрев тела убитых. – Да тут их видимо-невидимо!

Мёртвые тела лежали там, где их настигла смерть. Немцы, совершив зверскую казнь, просто ушли, даже не присыпав землёй расстрелянных.

– Всё, двигаемся дальше, пока нас не обнаружили, – приподняв голову, приказал бойцам Али. – Этим несчастным уже ничем не поможешь…

Грузовики и бензовозы были припаркованы в центре села. При очередном залпе осветительных ракет разведчики успели хорошо рассмотреть их.

– Часовых снимать аккуратно, – распорядился Али, когда бойцы отряда расположились вокруг него. – Нас девять, делимся на три тройки и подбираемся к машинам с трёх сторон.

– Быть очень внимательными, – пробурчал Иван. – Немцы отличные служаки: если увидят кого, то такую стрельбу поднимут, что чертям тошно станет. Куда и в кого попадут, им без разницы, а стрельбу прекратят, когда патроны закончатся.

– Минируем крайние машины, расползаемся и занимаем позиции для боя, – продолжил развивать свою мысль Али. – Когда машины начнут взлетать на воздух, перекрёстным огнём будем уничтожать всех немцев, кто окажется в поле видимости. Мы не можем позволить им организоваться. Зря патроны не тратить, огонь вести до полного уничтожения. Если с этим не справимся за десять-пятнадцать минут, значит, мы вляпались. Здесь, в селе, немцев может быть намного больше, чем мы думаем. Но мы должны использовать в полную силу элемент внезапности – вот такая задача поставлена перед нами командованием.

Воспользовавшись очередным взлётом осветительных ракет, Али быстро взглянул на часы.

– Всё, пора, – сказал он. – Иван, берёшь с собой Уварова и Кускова. Заходите слева. Усманов, берёшь с собой Дорофеева и Козлова… Заходите справа. Пасечник, Колесников… Вы со мной, заходим с центра.

Тихо «снять» часовых для опытных разведчиков было плёвым делом. За годы, проведённые на войне, они научились это делать профессионально быстро. Вот и на этот раз Али бесшумно подкрался к зазевавшемуся немцу, левой рукой схватил его за лицо, приподнял вверх голову и ножом, одним взмахом, перерезал горло. Тело часового конвульсивно вздрогнуло, замерло, а из перерезанного горла вырвался воздух. «Готов, – подумал Али, отпуская обмякшее тело. – Теперь за дело…»

Пока бойцы минировали грузовики, он метнулся к дому, возле которого фашисты составили грузовики и бензовозы. Осторожно заглянув в окно, увидел на столе керосиновую лампу и несколько человек, спавших прямо на полу.

«Двадцать душ, – посчитал Али и злобно ухмыльнулся. – О Аллах, какое будет страшное месиво! – Разглядывая врагов, он не заметил и сам, как улыбка на его лице превратилась в оскал, а глаза сузились. – Никакой пощады! – подумал он. – Никакой пощады, гады, вам не будет!»

Дверь дома неожиданно открылась. На крыльцо вышел немец и потянулся. Времени для раздумий у Али не было. Удар ножа в живот – и солдат упал на крыльцо, взмах руки – и граната полетела через разбитое окно в дом. Во время взрыва Али ногой вышиб дверь и в ту же минуту швырнул в дом ещё одну гранату. Взрыв в замкнутом пространстве был оглушительный. Людские силуэты, освещённые вспышкой. Впрочем, это были уже не люди, а корчившиеся в предсмертных судорогах тела.

Когда стали взрываться грузовики с боеприпасами и бензовозы, Али прыгнул с крыльца в сторону, перевернулся и одним движением встал на колени. Рядом появился Болотников.

– С тобой всё в порядке? – крикнул он прямо ему в ухо.

– Всё хорошо! – закричал в ответ Али, чувствуя себя сильным и непобедимым. – Смерть обходит меня стороной, Ваня! Она же баба, а я мужчина!

Грохот от взрывавшихся грузовиков и бензовозов сотрясал землю. Воздух вокруг раскалился, чёрный дым густым непроницаемым облаком накрыл весь посёлок. Разведчики продвигались между пылавших машин короткими перебежками, останавливаясь лишь для того, чтобы выстрелить или метнуть гранату. И вдруг…

Впереди появился немец. Увидев Али и Ивана Болотникова, он втянул в плечи голову и побежал, пытаясь спастись от них. В клубах дыма и отблесках пожара, казалось, он движется медленно. Иван вскинул автомат и выстрелил. Немец только вздрогнул от попадания пуль, но не остановился. Точным выстрелом в голову Али закончил его мучения.

– Задание выполнено, пора уходить! – крикнул он. – Что-то мне ещё перед вылазкой подсказывало, что немцев здесь намного больше, чем мы думали… Так что ноги в руки, братцы, и пора сматываться!

Неожиданно вокруг загремели выстрелы, и десятки пуль зажужжали над головами разведчиков.

– Немцы приходят в себя! – крикнул Али. – Всё, уходим!

Держа оружие наготове, они поспешили к лесу. Пробежав несколько шагов, Болотников резко остановился. Ему показалось, что среди деревьев возникло какое-то движение.

– Иван, осторожно! – изо всех сил закричал Али. – В лесу немцы!

Но было слишком поздно. Пришедшие в себя немцы надвигались со всех сторон. Али и Иван выпустили по целому магазину патронов. Перезаряжая автоматы, они подбежали к крыльцу ближайшего дома и вбежали в дверь.

– Тебя не ранили? – спросил Али, захлопывая дверь и запирая её на задвижку.

– Они стрелять не умеют, – усмехнулся Иван. – На улице видно, как днём, а они попасть не смогли…

Он метнулся к окну, поднял автомат, упёр приклад в плечо и начал стрелять по приближающимся фашистам.

– А может, попрощаемся, брат? – Али старался перекричать грохот выстрелов. – Патронов у нас уже не остаётся, а немцев… Они не выпустят нас отсюда живыми!

– Рано прощаться, брат, не всё ещё нами сказано! – прокричал в ответ Иван, вынимая из автомата пустой магазин и вставляя заряженный. – Сейчас выберемся через заднее окно, немного пробежимся, а кто встретится на пути, забросаем гранатами!

– Под градом пуль короткая пробежка покажется нам марафонской дистанцией! – рассмеялся Али. – Но это лучше, чем немцы нас захватят просто так, когда у нас патроны и гранаты закончатся!

– Так тому и быть! – «одобрил» Иван и выпустил в окно короткую очередь.

И вдруг атака немцев на дом захлебнулась. Со стороны линии фронта послышался грохот орудий, и… Всё смешалось и пришло в движение. Не успели друзья опомниться, как атакующие дом немцы исчезли.

– Глазам своим не верю, Иван! – закричал, захлёбываясь от восторга, Али. – Наши перешли в наступление!

– Вот и хорошо, – отозвался Болотников. – У меня патронов уже совсем не осталось.

– У меня тоже, – крикнул Али. – Бежим быстрее из дома… Немцы…

Словно в ответ на его так и оставшееся невысказанным страшное предположение в окно влетели две противотанковые гранаты…

3

Стоял пасмурный день, моросил мелкий дождь. Али открыл глаза. Страшно ломила поясница и болели все суставы. Девушка в белом халате вынула у него из-под мышки градусник и покачала головой.

– Тридцать девять градусов, – сказала она.

Сознание вновь оставило Али. Ещё два дня он не приходил в себя. Он бредил.

Когда Али снова открыл глаза, рядом с кроватью находился мужчина, тоже, как и девушка, в белом халате.

– Доктор, как он? – вдруг послышался голос из-за спины мужчины. – Если не дай бог он умрёт…

– Особой опасности пока нет, – заговорил, недослушав, доктор, посмотрев куда-то в сторону через стёкла своих больших очков. – Хотя ранения очень серьёзные. Ты тоже не лучше выглядишь, Болотников, хотя… Твой организм способен бороться вдвое сильнее, чем его. Я удивляюсь, как ты смог его вынести из боя, хотя в самом жизнь еле теплилась?

Высокая температура держалась неделю, а в себя Али стал приходить лишь на двадцатый день. Обросший, исхудавший, он был неузнаваем. Но один из соседей по палате легко узнавал его, и даже более: он всё время проводил рядом с кроватью Али.

– Иван, как мы сюда попали? – спросил он у Болотникова, когда пришёл в себя и узнал его.

– На грузовике привезли, как же ещё, – ответил Иван, довольный тем, что друг поправляется. – Нас тогда немцы гранатами «угостили», вот мы временно и «поселились» здесь, в госпитале. Радуйся, что не в могилу улеглись.

– А бойцы наши? – спросил Али. – Те, кто с нами на задание в тыл к немцам ходил?

– Уваров, Кусков и Козлов погибли, – сказал, вздыхая, Болотников. – Усманов без ног остался. Дорофеев, Пасечник и Колесников были легко ранены. Подлечились в санчасти недельку, а сейчас воюют и нас с тобой дожидаются.

– А мы? Мы надолго с тобой здесь застряли, не знаешь? – задал беспокоящий его вопрос Али.

– Чего не знаю, того не знаю, – пожал неопределённо плечами Иван. – Сколько раз у докторов интересовался, так нет… Ничего не говорят.

– А сколько мы уже здесь? – поинтересовался Али. – Дня два-три или больше?

– Сегодня уже двадцать пятые сутки, – ответил, вздыхая, Болотников.

– Ско-о-о-олько? – удивился Али. – Да за такой срок можно не спеша до Берлина дошагать.

– В мирное время, может быть, и можно, но сейчас война, – хмыкнул Иван. – Немцы за каждую пядь нашей земли зубами держатся, как за свою. Думаю, мы ещё долго их вышибать будем.

– Насколько тяжело нас ранило, Иван? – после короткой паузы прошептал Али. – Я пошевелиться не могу и чувствую себя отвратительно. А ты вот сидишь на кровати рядом со мной и беспомощным себя не чувствуешь?

– Ещё бы, – усмехнулся Иван. – Я в два раза тебя крупнее, вот и здоровья во мне больше.

– Тогда и осколков в тебе, наверное, должно быть больше, – натянуто улыбнулся Али. – А ты… Ты сам выжил, да ещё, как говорил доктор, и меня спас?

– Да деваться было некуда, – уже в который раз вздохнул Иван. – Не мог же я тебя помирать бросить. А к кому я жить в Чечню поеду? Кто тогда украдёт для меня самую красивую девушку?

– Вот и я потому не умер, что обещание тебе такое дал, – поморщился Али. – А если вайнах даёт какое-то обещание, он его обязан выполнить от начала до конца!

* * *

Перед выпиской из госпиталя Али прошёл медицинскую комиссию. Иван Болотников выписался ещё месяц назад и уже давно воевал на фронте, а вот Али держали «до последнего». Врачи с удивлением оглядывали его тощую фигурку и недоумённо переглядывались. В конце концов, после совещания, комиссия признала его негодным к дальнейшей военной службе.

– Как это «негоден»?! – возмутился Али. – Руки у меня целы, и ноги ходят.

– Пока ходят, – поправил главный врач, рассматривая его поверх очков. – Боевые действия на фронте больше не для тебя, товарищ лейтенант. У тебя вся грудь в орденах, так что считай, что ты свой долг сполна выполнил.

– А я не за награды воюю! – горячо возразил Али. – Я за Родину кровь проливал и не собираюсь возвращаться домой до конца войны! Я чеченец, горец, и меня дома за человека считать не будут, если я вернусь в то время, когда наша страна громит фашистского зверя, загоняя его обратно в логово!

Выслушав его эмоциональную, пламенную речь, члены комиссии вдруг оживились. Возник нешуточный спор, в ходе которого разделились мнения присутствующих. Одни были готовы выписать на фронт такого храброго и патриотичного офицера, другие возражали, настаивая на его непригодности к боевым действиям.

– У него ампутирована часть желудка, часть лёгкого, часть печени! – настаивали они. – Он будет только обузой для других, а не доблестным, как был, воином.

Говорили о нём много и жёстко, как будто не замечая человека, чью судьбу они решают. Глядя на них, Али едва сдерживал себя от желания наброситься на своих «недоброжелателей» с кулаками, и…

Наконец слово взял главврач, который являлся председателем комиссии.

– Товарищи! – сказал он, повышая голос, чтобы привлечь внимание всё ещё спорящих коллег. – Если товарищ лейтенант хочет продолжить своё участие в войне против оккупантов, так почему же не пойти ему навстречу?

Он помолчал с минуту, видимо, ожидая возражений, но в кабинете воцарилась тишина. Остальные члены комиссии ждали, что он скажет ещё. И главврач оправдал их ожидания.

– Лично я ценю порыв лейтенанта Завгаева вернуться в свою часть, – продолжил он. – Я когда-то жил на Кавказе и не понаслышке знаю, какой там горячий и гордый народ. Для Завгаева возвращение домой, даже по независящим от него обстоятельствам, сравнимо с позором! Так вот, я предлагаю… – сделав паузу, главврач едва заметно подмигнул угрюмо наблюдавшему за ним Али. – Так вот я предлагаю выписать его, а не списать вчистую. Конечно, командовать разведчиками он больше уже не сможет и воевать на передовой тоже. А вот возглавить хозяйственников в полку, считаю, ему вполне по силам. Так что, вы согласны со мной, коллеги?

Тяжело, «с треском», но Али было разрешено вернуться в свой полк, но только с формулировкой в выписке «частично годен». Али весь кипел внутренне, побледнел от досады, но сдержался, увидев, как ещё раз, едва заметно, подмигнул ему председатель комиссии.

А на другой день, во время выписки, он дал волю своим чувствам.

– Почему вы так со мной, товарищ подполковник, – бросил он с упрёком главврачу. – Меня, боевого офицера, разведчика, и в тыловые крысы?

– Скажи спасибо, что вообще не списали, – хмуро буркнул тот. – Сам видел, какие кипели страсти! А ты особо не расстраивайся, лейтенант… На фронте сейчас обстановка хуже некуда. Не сомневайся, в тылу долго не засидишься. Там каждый боец сейчас на счету и, как ни крути, думаю, что вернуться в разведку тебе всё-таки придётся. Так что поезжай и воюй, «сын кавказских гор»… Отныне ты сам хозяин своей судьбы, а нас не поминай лихом.

Али вернулся в полк на попутной машине. Командир полка был потрясён его видом, когда он вошёл в палатку с докладом о прибытии «для прохождения дальнейшей службы».

– Лейтенант Завгаев? Ты ли это?! – воскликнул он потрясённо. – Ей-богу, в гроб краше кладут!

Командир полка вышел из-за стола, распахнул объятия, и они обнялись.

– Даже и не знаю, как быть с тобой, – сказал полковник, прочитав госпитальную выписку и небрежно бросив её на стол. – Мне сейчас позарез опытные разведчики нужны, а ты вот «частично годен»?

– Так это так себе, ерунда! – горячо возразил Али. – Мало ли чего лекари напишут?

– Выглядел бы ты так, как прежде, я бы не поверил, что ими написано, – буркнул полковник. – Но у меня ещё есть глаза, и… Я даже очками не пользуюсь. Но-о-о… Для начала возглавишь хозвзвод. Будешь «подальше от начальства и поближе к кухне». Отъешься, обретёшь прежний молодцеватый вид, вот тогда и вернёшься в разведку, лейтенант Завгаев!

– Что ж, согласен и на это, – вздохнул Али. – Товарищ полковник, а кто сейчас разведкой командует?

– Твой друг Иван Болотников, – улыбнулся полковник. – На сегодняшний день он единственный опытный разведчик в полку. Да и командир он хороший, ничем не отличается от тебя, дорогой мой Али.

4

Иван обрадовался возвращению Али и сразу же смутился.

– Ты прости, брат, что занял твоё место, – сказал он, конфузясь. – Я не напрашивался, полковник приказал.

– Да ты что, брат! – воскликнул Али, распахивая объятия. – Ты погляди на меня. Разве я похож сейчас на разведчика?

– Не похож, но ты разведчик, – пробубнил Иван угрюмо. – Сейчас пойдём к полковнику, и пусть он…

– Ты что ему приказать собрался? – рассмеялся Али. – Он уже подыскал мне подходящую должность. Я уже командир хозвзвода с перспективой вернуться в разведку, когда восстановлю на «казённых харчах» свой прежний облик.

– Нет, так дело не пойдёт, – заупрямился Иван. – Я должен не сидеть «при штабе», а ходить с бойцами в тыл врага.

– А кто тебе запрещает? Ходи, – посмотрел на него удивлённо Али.

– Нет, теперь командиры разведки во вражеский тыл с боевым заданием не ходят, – огрызнулся Иван. – А у меня во взводе молодняк один… Посылаю их за линию фронта, а у самого сердце кровью обливается.

– Но-о-о… Я пока ещё не смогу ходить с ними, увы, – пожимая плечами, сказал Али. – Ты же сам видишь, каков я?

– Вид у тебя неприглядный, – согласился Иван. – Но мозги из головы не вытекли?

– Нет, наверное, – улыбнулся Али. – Если бы ты не вынес меня из боя, то…

– Всё, ни слова больше, – смутился Иван. – Я сделал то, что сделал бы и ты, окажись на моём месте. Идём к полковнику… Ты займёшь своё место при штабе, а я… Я буду ходить с бойцами в разведку. Каждый из нас займёт своё место, не возражаешь?

Командира полка «уламывать» долго не пришлось. Он внимательно выслушал доводы Болотникова и посчитал их вполне уместными и разумными.

– А мне как-то сразу не пришла в голову такая здравая мысль, – сказал он и перевёл взгляд на молчавшего Али. – Наверное, твой затрапезный вид так на меня подействовал, что я… – Он не договорил и махнул рукой.

* * *

В начале января 1944 года полк, в котором служили Иван Болотников и Алихан Завгаев, вёл тяжёлые бои в Восточной Белоруссии. Немцы активизировались и упорно защищали свои оборонительные позиции, которые были настолько прочны и неприступны, что наступающие части Советской армии несли большие потери.

На передовой начинался день. Иван Болотников сидел на топчане в блиндаже и, над чем-то размышляя, чесал затылок.

– Видать, надолго застряли мы здесь, – сказал он, когда Али вошёл в блиндаж, вернувшись из штаба.

– Что нового? – спросил Иван, когда командир подошёл к столику, зажёг керосиновую лампу и склонился над разложенной картой.

– Хорошего мало, – ответил Али, задумчиво водя по карте указательным пальцем. – Готовится большое наступление… Срок пока ещё не уточнён. Мы должны оставаться на занимаемых позициях, держать противника в напряжении и восполнять свои потери поступающим пополнением.

– И где ты видишь, что хорошего мало? – удивился Иван, натягивая сапоги. – То, что ты сейчас сказал, не так уж и плохо.

– Предчувствие у меня неважное, – посетовал Али. – Перед нашим полком сосредоточена мощная немецкая дивизия СС. Бетонные укрепления, дзоты… Сейчас на совещании в штабе ломали головы, как возможно в существующих условиях держать в напряжении сильного, отлично вооружённого противника.

– И что решили? – заинтересовался Иван. – Как всегда на рожон попрём, или…

– Решили повременить денёк-другой, – пожимая плечами, продолжил Али. – Подождём, что в штабе армии придумают. А пока вгрызаемся в землю зубами и ждём, отбивая все контратаки фашистов.

– Вылазки в тыл врага не планировали? – спросил Иван. – А то засидимся, обленимся, и…

– Нет, решили, что разведданных о вражеских тылах вполне достаточно, – не дав ему договорить, продолжил Али. – В немецком тылу активно действует спецотряд армейских разведчиков, а с воздуха ведёт разведку авиация. Так что… – Он слегка пригнул голову и развёл руками.

– И что, мы не у дел? – округлил глаза Иван. – Надо же, все боевые задания промеж других распределили, а нас в «запасник» отодвинули?

– Ты о высоте двести тринадцать слышал? – спросил вдруг Али и хитровато прищурился, ожидая ответа.

– Не только слышал, но и вижу её каждый день, – ответил Иван, пытаясь понять и осмыслить, куда клонит его друг и командир.

– Да это тот самый конический лысый холм, который находится в самом центре немецкой обороны, – кивнул утвердительно Али. – Немцы превратили его в неприступный, хорошо охраняемый со всех сторон бастион.

– Ну да, на макушке холма немцы соорудили долговременную огневую точку, – сказал, ничего не понимая, Иван. – У них было много времени для сооружения этой махины. Я сколько раз пытался представить, сколько железа и бетона ушло на его строительство, но так и не смог.

– Это самое мощное одиночное сооружение во всём укреплённом районе немцев, – продолжил Али. – Конечно, дзотов в их обороне ещё несколько, но такой, который перед нашим полком на высоте двести тринадцать, один!

– Так-так… – начиная что-то понимать, оживился Иван. – Я часто разглядываю эту махину в бинокль. В бронеколпаке около десятка амбразур. По всему видно, что это очень серьёзное сооружение. Оно призвано нанести огромный урон атакующим силам.

– Вот именно! – встал и заходил взад-вперёд по тесному низкому помещению взволнованный Али. – Немцы часто обстреливают наши позиции из пушек, но дот молчит. Видимо, немецкое командование не заинтересовано преждевременно открывать перед нами всю его мощь!

– Я всё понял, – счастливо улыбнулся Иван. – Нам собираются поручить подобраться к доту и произвести разведку?

– Ничего ты не понял, – хмыкнул Али. – Нашему разведвзводу действительно собираются поручить подобраться под покровом ночи к доту. Но не с целью разведки, а с целью его уничтожения! Как только дот будет нами взорван, это и послужит сигналом к наступлению.

– Понятно, задание похоже на то, как с грузовиками и бензовозами, – сказал Иван задумчиво. – Только вопрос, хватит ли у нас сил справиться с поставленной задачей? Нас всего шестнадцать человек, включая и тебя, командир… Но ты не в счёт, итого пятнадцать.

– Ну нет, на этот раз я пойду с вами, – возразил Али. – Я себя чувствую уже вполне способным идти на задание, так что…

– А не проще ли было бы вдарить по нему из «катюши»? – погружаясь в размышления, пробубнил Иван. – Интересно, выдержал бы дот её удар?

– Нет, «катюш» нам выделить не могут, – вздохнул Али. – Они сосредоточены в другом месте. Там более мощные укрепления немцев, и по ним готовится главный удар.

– Этот дот как заговорённый, и пушки его не берут, – покачал головой Иван. – Что ж, остаётся только взорвать его изнутри.

– Вот поэтому нам, разведчикам, решили поручить это ответственное задание, – кивнул Али. – Никому другому с этим не справиться, так решили в штабе дивизии. Вот потому я и решил идти с вами вместе и помочь чем смогу.

– А если мы все погибнем? – насторожился Иван. – Нет, ты должен остаться, брат… Иначе полк останется совсем без разведки!

– Сделаем всё обдуманно и правильно, вернёмся обратно, – нахмурился Али. – А мы обязаны с тобой всё просчитать и обдумать, чтобы сохранить жизни наших бойцов. Да, дот очень хорошо защищён и тщательно охраняется, но мы кто? Вот именно, мы разведчики и должны перехитрить врагов! В полку много храбрых и решительных вояк, но они не способны на то, на что способны разведчики! Так что гордись, брат, что именно нам поручено такое ответственное задание. Нам доверяют, и мы должны расшибиться или даже погибнуть, но оправдать его!

* * *

Ровно в полночь загрохотали орудия. Таким образом командование решило отвлечь внимание немцев от охраны занимаемых позиций и сосредоточиться на перестрелке. Во время артиллерийской дуэли разведчики должны были подобраться как можно ближе к высотке и, застигнув гарнизон дота врасплох, напасть на него и уничтожить.

– Ещё вдарьте, ещё, – твердил возбуждённо Али, и нервная дрожь пробирала его до костей. Вспышки рвущихся на немецких позициях снарядов приводили его в трепет.

– Может, уже пора? – спрашивал Иван то и дело, толкая его в бок рукой.

– Пока ещё нет, – отмахивался Али. – Немцы ещё недостаточно увязли в перестрелке. Вот когда они откроют огонь по-настоящему…

Ждать пришлось недолго. Четверть часа спустя немцы стали огрызаться всеми видами оружия, находящегося у них в наличии. К грохоту пушек присоединились хлопки миномётов, застрочили пулемёты, засверкали трассирующие пули, которые пролетали над головами и гасли в снегу где-то далеко позади.

Немецкий укрепрайон ожил, загудел, ощетинился, но… Дот молчал, не принимая участия в боевых действиях. «Ну, где же сигнал? – думал Али, кусая нижнюю губу. – Где эти чёртовы ракеты?» Вокруг всё взрывалось, гремело и кипело. Линия фронта сейчас напоминала пекло, в котором всё бурлит и клокочет. И вдруг… Две зелёные ракеты взметнулись ввысь, давая сигнал действовать.

– Иван! Команда!

От места, где томились в ожидании приказа разведчики, до дота было около двух километров. Под грохот орудий и свист пуль это расстояние могло показаться раза в два длиннее. Но не единожды ходившим во вражеские тылы разведчикам было не привыкать преодолевать любые расстояния в любую погоду: хоть в непролазную грязь после проливных дождей летом, хоть по глубокому снегу зимой в пургу и даже бурю.

Во время подготовки к атаке дота Али не проводил с бойцами никаких бесед, чтобы настроить их на опасное предприятие. Он знал, что разведчикам не нужно слов. Опытные бойцы получили задание, и никакие «возвышенные», призывающие к патриотизму речи не интересовали их. Они, не задумываясь, пойдут на всё, в любое пекло, ради выполнения поставленной перед ними задачи. Больше половины личного состава разведвзвода – бывалые бойцы. Что им говорить? Что кто-то из них в эти часы идёт в последний бой? Что кто-то останется лежать бездыханным, уткнувшись лицом в снег? Что, несмотря ни на что, надо добраться любой ценой до дота и уничтожить его гарнизон? Всё они знают. Им хорошо известно, что такое война. Самое трудное – добраться до дота и ворваться внутрь. А потом… Да будь в нём хоть десяток немцев, хоть сотня, разведчики не побоятся сойтись с ними в смертельной рукопашной схватке, в которой никто и никогда не побеждал русского солдата!

Одетые в белые маскировочные костюмы разведчики двинулись в сторону озаряемого светом сигнальных ракет зловещего вражеского дота. Впереди, утопая по пояс в глубоком снегу, шёл Иван Болотников. За ним остальные солдаты. Алихан замыкал цепочку.

Шли осторожно, немедленно залегая в снег во время взлёта осветительных сигнальных ракет. Они не обращали внимания на грохот пушек, вой снарядов и взрывы. Бойцы были сосредоточены на выполнении боевой задачи, больше их не интересовало ничего. Когда до дота оставалось двести пятьдесят – триста метров, они все легли на снег, рассредоточились и поползли вперёд.

Увязшие в навязанном бое, немцы не увидели, как горстка отважных бойцов подползла к высотке, вскарабкалась на неё, и…

Вход в дот оказался закрытым тяжёлой бронированной дверью. Откуда она была заперта – снаружи или изнутри, из-за темноты выяснить было невозможно. Разведчикам ничего не оставалось делать, как…

– Рассредоточиться, – шёпотом сказал Али, и его приказ был тут же передан бойцами друг другу по цепочке. – Иван, действуем! – сказал он Болотникову, и тот понял его с полуслова.

Швырнув в дверь по противотанковой гранате, Али и Иван замерли, уткнувшись лицами в снег. Прогремел чудовищной силы взрыв, который вырвал из косяка дверь и отбросил её на несколько метров в сторону. Али и Иван кинулись в образовавшийся проход, а разведчики вступили в бой с опомнившимися фашистами.

Али, оказавшись в тесном проходе, передёрнул затвор автомата и попытался выстрелить. Автомат дал осечку, видимо, заклинило патрон. Перед ним возникли два немца с автоматами в руках, но выстрелить и они не успели.

– Ложись! – услышал он сзади себя громоподобный окрик и упал ничком на бетонный пол. В это время прямо над ним загрохотал автомат Болотникова, который изрешетил немцев, заслонивших собой проход.

Иван перешагнул командира и, не прекращая стрельбы, двинулся в глубь дота. Али вскочил. Искать причину отказа автомата не было времени. Тогда он выхватил нож и поспешил следом за Болотниковым.

Немцев внутри дота оказалось много. Разрядив автомат, Болотников вступил с ними в рукопашную схватку. Его удары были сокрушительными и точными. Он успевал сшибать тех, кто шёл на него спереди, затем резко поворачивался и сшибал тех, кто слева. Али прикрывал его справа, ловко орудуя финкой.

На его глазах немецкий офицер метнулся к лежавшему на столе автомату, но воспользоваться им не успел. Сильнейшим ударом ногой Болотников выбил оружие из его рук. Один из немецких солдат выдернул из амбразуры пулемёт, развернулся, но…

Али метнул в него нож – не попал. Лезвие только рассекло немцу щёку. Тогда Болотников вырвал из его рук пулемёт и так двинул прикладом в переносицу немца, что выбил оба глаза и сломал все лицевые кости. Набросившись на пытавшегося выхватить из кобуры пистолет офицера, Али схватил его за горло, и…

В это время в дот один за другим стали вбегать разведчики.

– Что там? – крикнул Али, отпуская горло уже мёртвого офицера.

– Там немцы, – ответил один из бойцов. – Их очень много…

– Опомнились, – ухмыльнулся Иван. – Теперь у них задача во что бы то ни стало освободить дот.

– А наша задача взорвать его, – сказал Али и осмотрел бойцов, находящихся перед ним. Их было восемь. – Где остальные?

– Пали смертью храбрых, – ответил кто-то.

– Честь им и слава, – вздохнул Али. – А теперь срочно минируем дот, и…

– Здесь есть ещё одна дверь, – сказал Иван, успевший во время рукопашного боя осмотреть помещение. – Видимо, через неё немцы приходили в дот, а не через ту, через которую мы «вошли» сюда.

– Хорошо, иди разведай, что там за ней, – распорядился Али. – А мы тут подготовим всё к взрыву.

5

Внутри дота разведчиками было обнаружено большое количество оружия и боеприпасов. «Это не просто временное оборонительное сооружение, а бастион, рассчитанный на длительную оборону! – подумал Али, разглядывая крупнокалиберные пулемёты, вынутые разведчиками из амбразур и разложенные на полу. – Восемь боевых, столько же запасных… А боеприпасов целый склад! Сколько здесь всего – хватит на месяц упорных боёв, если ни на больше!»

– Минируйте всё, – приказал он бойцам. – Чтобы от этого логова камня на камне не осталось!

– Да тут уже всё заминировано, товарищ командир! – крикнул кто-то из бойцов. – Немцы уже за нас постарались и подготовили дот к уничтожению.

Внезапно штукатурка над головой Али разлетелась в разные стороны, а воздух в помещении наполнился мельчайшей пылью. Один из бойцов, стоящих в проходе, упал. Он перевернулся дважды и замер. Али с трудом осмысливал происшедшее. Упавший солдат лежал у его ног, из раны в голове вытекала пульсирующей струйкой кровь. Али закрыл глаза, он был в отчаянии, но…

Когда он открыл глаза, рядом уже стоял боец и, сгибаясь от тяжести, стрелял в проход из крупнокалиберного немецкого пулемёта. Всё помещение дота наполнилось пороховым дымом. Из него, как из тумана, показался Иван Болотников.

– Всё, заканчиваем здесь и уходим! – громко прокричал он.

– Уходим? Куда? – проведя по лицу руками, спросил Али.

– Давайте за мной, шевелитесь!

– А что там за дверью? – прокричал Али.

– Поглядим, увидим, – ответил Иван. – Не здесь же за просто так взрываться вместе с дотом…

Миновав дверь, разведчики оказались в подземном коридоре.

– Взрывайте дот! – приказал бойцам Али.

Его приказ бойцы исполнили незамедлительно. От мощного взрыва содрогнулась земля. Тяжёлая дверь, сорванная взрывной волной с петель, как лёгкая жестянка, пролетела над головами разведчиков. Коридор заполнился едким удушливым дымом.

Сбитый взрывной волной с ног, кашляя от взрывных газов, Али приподнял голову. Встать самостоятельно он не смог. И вдруг… Его рука попала в лужу крови.

– Иван, где ты? – позвал он, не слыша собственных слов.

Что-то зашевелилось недалеко от него в темноте. Присутствие кого-то скорее чувствовалось, чем слышалось и виделось. Али напрягся. Палец коснулся курка пистолета. Он начал медленно приподнимать его, напряжённо вглядываясь в темноту.

Ещё одно движение, значительно ближе. Али медленно вытянул руку в ту сторону, указательный палец на курке, но он почему-то медлил. Привыкшими к темноте глазами он уже с трудом различал контуры медленно приближающейся к нему фигуры.

«Он один или их несколько? – задал себе вопрос Али. – Если я застрелю этого, на меня навалятся те, кто идёт за ним следом? Придётся рискнуть… Один выстрел в него, другой в себя… Я не сдамся фашистам… Честь вайнаха превыше всего! Чеченцы не сдаются врагу… Мы…»

Фигура остановилась в шаге от него. Али смотрел на него, затаив дыхание, но… всё ещё медлил. «Ещё одно движение – и я стреляю, – уговаривал себя разведчик. – С такого расстояния я не промахнусь, даже не целясь».

Он медленно вдохнул, наполняя лёгкие воздухом для того, чтобы не дрожала рука, и…

– Есть кто живой? – послышался до боли знакомый голос Ивана Болотникова. – Эй, православные, отзовитесь!

Али быстро опустил руку. «О Всевышний, ещё мгновение – и… Я чуть не убил своего лучшего друга…»

– Я здесь, брат, – сдавленным голосом ответил он. – Сделаешь шаг и как раз на меня наступишь.

– Ты жив, Али?

– Раз разговариваю с тобой, значит, да, – Али замолчал и собрал все оставшиеся силы. Его губы задрожали от напряжения.

Болотников зажёг спичку и осмотрелся. Али лежал посреди коридора, на спине, а рядом с ним один из бойцов скорчился в луже крови. Другие бойцы были тоже мертвы. Видимо, всех убило взрывной волной, ворвавшейся в коридор после взрыва дота…

Спичка погасла.

– Ну что, нам пора, – тихо сказал Иван, присаживаясь рядом с Али и зажигая вторую спичку. – Крепко тебе досталось, брат… Ну ничего, нам не привыкать с тобой чувствовать себя фаршем после мясорубки.

Он осторожно взял Али на руки, затем встал и понёс его куда-то по коридору.

Как долго и куда нёс его Иван, Али не помнил. Видимо, в это время он терял сознание. Когда он открыл глаза, увидел себя в какой-то комнате, на столе, и склонившегося над собой Болотникова.

– Иван…

– Фу, а я уж думал, что ты…

– Где мы, Иван? – прошептал Али, слыша свой голос словно откуда-то со стороны.

– Наверное, в казарме, в которой жили солдаты из дота, – ответил с мрачной ухмылкой Болотников. – Теперь их нет, а мы поживём тут немного.

– Немного? Это сколько? – прошептал Али.

– А уж это как получится, – ответил Иван. – Отсюда нас не выпустят, это факт. Я заминировал дверь на всякий случай и собираюсь вступить с фашистами в бой. Оружия и боеприпасов я нашёл здесь предостаточно, так что…

«Всё сейчас как тогда, – закрыв глаза, вспомнил Али. – В ту ночь во вражеском тылу, когда мы взорвали немецкие грузовики с боеприпасами и бензовозы… Тогда нам как-то удалось остаться живыми, но сегодня… Сегодня мы умрём. А что, пора уже. Мы пережили очень много своих бойцов… Всякому везению есть предел. Одно только будоражит и бодрит, что умрём мы рядом, в смертельной схватке с врагом, за нашу великую славную Родину!..»

Немцы приближались к казарме стадом. Иван не стрелял, дожидался, когда подойдут. А когда он посчитал дистанцию между собой и ними достаточной, вдарил по наступающему врагу из пулемёта.

Немцы, теряя убитых и раненых, разбежались. Они, видимо, совсем не ожидали, что кто-то окажет им активное сопротивление, а тут…

– Ну что, пора прощаться, Али, – воспользовавшись паузой, подошёл к нему Болотников. – Не буду кривить душой, но нам уже отсюда живыми не выбраться. Да что там, ты и без меня понимаешь это, командир. Хочу сказать напоследок, что мне всегда было приятно осознавать, что со мной рядом был и есть такой преданный друг, чувствовать рядом твоё плечо, твою поддержку. Я всегда был уверен, что ты никогда не бросишь, не предашь… И просто счастлив, что никогда не разочаровывался в тебе, Алихан Завгаев!

Али не мог произнести ни слова – не было сил. Он лишь смотрел на грустное лицо друга слезящимися глазами, словно стараясь запомнить его навсегда. Али мог бы сказать Ивану много хороших, добрых слов, но не ворочался одеревеневший язык, и мысли путались в голове. Он лишь протянул на прощание другу руку, и…

– Прощай, Али, – сказал Иван, пожимая её. – Ты уж прости, что всё вот так кувырком получается. Мне пора на «позиции», и если выпадет ещё пара свободных минут, то я подойду к тебе обязательно.

Но больше не выпало ни минуты. Немцы атаковали казарму беспрерывно. Атаки врага были с миномётной подготовкой, «психические», внезапные, при поддержке пулемётов…

Али, будучи не в силах помочь другу, только наблюдал со стороны. Ему казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и силы Ивана иссякнут. Одно точное попадание – и он будет убит, но…

Болотников был как заговорённый. Сотни пуль жужжали мимо, как будто не решаясь сразить его. Бывали минуты, когда его пальцы, державшие пулемёт, разжимались, а голова клонилась к груди, но… Он вдруг «оживал», будто внутри включался какой-то скрытый механизм, и вновь пулемёт в его окрепших руках начинал работать, как косой, выкашивая вражеские ряды. И вдруг…

Иван вздрогнул и стал заваливаться на бок.

– Али, прощай, – прохрипел он, прижимая из последних сил к груди пулемёт. – Всё, что смог, я сделал… Всё, что смог я…

– Ты сделал всё, что мог, друг мой дорогой, Ваня, – прошептал Али. – Ты до конца выполнил свой воинский долг. На небесах тебя примут как героя… Там мы и встретимся с тобой…

Он не смог сказать всё, что собирался. Не успел. Сильнейший взрыв разворотил дверной проём, вздрогнули пол, стены, и… Свет померк в глазах Али, и он стал погружаться в глубокую пропасть…

6

Вошедшая в палату медсестра включила висевшую над дверью радиотарелку. Передавали последние сводки с фронта. Только тогда Али оживлялся, на лице появлялось осмысленное выражение. Победное наступление советских войск всегда чрезвычайно волновало его.

За два месяца, проведённых в госпитале, он перенёс несколько сложнейших операций и остался жив, но организм восстанавливался крайне медленно. К тому же он впадал в апатию, приступы которой заставляли его страдать и мучиться. Всякий раз Али пытался вспомнить что-то, очень для себя важное, но не мог.

– Тише! Тише! – заметались его соседи, спешно занимая свои места. – Обход! Обход!

В палату вошли два врача и старшая медсестра с сосредоточенными замкнутыми лицами. Они слегка кивнули в ответ на приветствия больных и подошли к стоявшей в углу у окна кровати Али. Он замер, исподлобья наблюдая за ними.

Алихан не различал их голосов. Он заставлял себя сосредоточиться, вникнуть в задаваемые ими вопросы, которые били ему в уши, но… Он начинал злиться на врачей, на себя, да и вообще всё вокруг во время обхода его нервировало и раздражало.

– Ты что-нибудь вспомнил ещё, Алихан?

– Ничего, – шептал он. – Помню бой, Ивана, и… больше ничего.

– Номер полка, в котором служил?

– Не помню…

– Кем служил?

– Не помню…

– Как попал в госпиталь?

– Ничего не помню…

После короткого совещания тут же на месте врачи продолжили свой нудный «допрос»:

– Кто такой Иван?

– Не помню… Кажется… брат мой.

– А командиров своих ты помнишь?

– Нет.

– Ригидность[2], – подтверждали прежде поставленный диагноз врачи и уходили из палаты.

Али хорошо знал, что завтра они придут снова. Ночами он спал беспокойно. Закрывал глаза, и… Немыслимый грохот разрывал мозг. Перед глазами – снег, слышится рёв орудий, треск пулемётов, разрывы снарядов и мин.

Горстка солдат в белых маскировочных костюмах, утопая в глубоком снегу, ползёт вперёд. И вот они уже в самом пекле. Падают, прячутся за снежные бугорки, а затем ползут снова. А вокруг взрывы, свист пуль, сущий ад! Али видит себя среди них. Он приподнял голову и растерянно озирается по сторонам, словно ищет кого-то. А вокруг ни души. Бойцы вдруг куда-то исчезли, а впереди что-то движется прямо на него. Это противник, немцы… Их много…

Вдруг перед ними возник ещё кто-то. Это был высокий, крепкого телосложения боец, с пулемётом в руках. Этот великан закрывает его собой и стреляет из пулемёта в полчище врагов. Али не видит его лица, только спину. Какой он? Как выглядит? Он в самом деле видит его или ему только кажется?

Али попытался встать, чтобы подползти к нему, он приподнял голову… И вдруг взрыв и падение в мрачную бездну…

К его стонам и выкрикам во сне соседи по палате давно уже привыкли и смирились. Они знали, что «кавказец» выжил в страшном бою и перенёс тринадцать операций. Иногда, когда Али вдруг замолкал, они просыпались и вскакивали с кроватей.

– Пойдём, поглядим, не умер ли? – перешёптывались больные тревожно и на цыпочках подходили к его кровати. При тусклом свете зажженной спички Али выглядел ещё более бледным.

– Вроде спит, но почему не стонет? – переглядывались они. – Может быть, врача позвать? Пусть он посмотрит.

Кто-то протянул руку к его запястью, и все в напряжении замерли.

– Жив, вроде как… Ему, видать, тяжело лежать в одном положении, давайте переложим…

Однажды Алихана навестил офицер в звании полковника. Он встал у изголовья кровати и долго смотрел на него.

– Ведь не так давно, – растерянно пробормотал мужчина, – не так давно он был у меня в полку командиром взвода разведчиков. Это было в прошлом году, а кажется, минула целая вечность.

Али открыл глаза и удивлённым взглядом уставился на посетителя. Полковник и подошедший к нему врач молчали, давая ему время прийти после сна в себя.

– Товарищ полковник? – прошептал Али, узнав командира полка, и попытался встать, но…

– Лежи, лежи, капитан, – натянуто улыбнулся «гость», присаживаясь на стул у изголовья его кровати. – Вот, нашёл время, чтобы навестить тебя…

– И как я вам? – хмыкнул Али. – В гроб краше кладут? Вы как-то давно именно так мне сказали.

– Ну-ну! – пожурил его полковник. – Мы с тобой не один год вместе, капитан. Давай лечись побыстрее, и мы с тобой ещё до Берлина дойдём!

– Ты узнаёшь своего командира, Алихан? – с надеждой в голосе поинтересовался доктор.

– Да, узнаю, – тихо ответил он. – Только имени и фамилии не помню.

– Это не беда, – вздохнул полковник. – Время придёт, вспомнишь…

Некоторое время Алихан молчал, собираясь с мыслями. Молчали врач и полковник, не мешая ему сосредоточиться.

– Как там полк наш воюет? – спросил Али после продолжительной паузы. – Где вы сейчас воюете, товарищ полковник?

– Зови меня, как и всегда, Артём Павлович, – сказал тот. – А от полка нашего только знамя осталось да пятьдесят человек личного состава, включая и меня в придачу. В тот день, когда возглавляемый тобой взвод разведчиков героически уничтожил считавшийся неприступным вражеский дот, мы пошли в наступление. Но немцы дали нам жёсткий отпор и сами перешли в контрнаступление. Свои позиции мы отстояли, не отступили, но… От полка ничего не осталось. Сейчас нас отвели в тыл на переформирование, и… Скоро снова отправят на фронт.

– А из разведчиков в живых только я остался? – задал вопрос Али, как будто что-то вспомнив.

– Постой, ответь мне, а ты вспомнил, что являлся командиром полковой разведки? – встрял с вопросом врач.

– Д-да, кажется, – неуверенно ответил Алихан.

– А бой свой последний помнишь? – напрягся врач.

– Смутно… Снег, стрельба, взрыв, – Алихан закрыл глаза, поморщился и закончил: – Всё, больше ничего… Только тьма вокруг, падаю в бездну, и тишина…

– Разведчики погибли все, кроме тебя, – выждав некоторое время, продолжил полковник. – Да и тебя мы считали погибшим. Если бы не запрос, полученный нами из госпиталя…

– Запрос? Какой запрос? – удивился Али.

– Это мы устанавливали твою личность, – ответил за полковника врач. – Тебя доставили самолётом от партизан из немецкого тыла, без документов. Как только живым довезли, ума не приложу.

– От партизан? А как я у них оказался? – округлил глаза Али.

– На этот вопрос пока и я ответить не могу, – пожимая плечами, сказал полковник. – Предположительно, партизанский отряд заглянул на немецкие позиции во время боя, когда немцы пошли на наш полк в наступление. Подробнее об этом мы конечно же узнаем, но только после войны.

– А про Ивана что слышно? – прошептал с замирающим сердцем Али. – Про Ивана Болотникова? Он жив или…

– Вас двоих на самолёте привезли, – сказал, мрачнея, доктор. – Второй умер ещё во время полёта. Его как вынесли из самолёта, так сразу же и схоронили.

– А звали его как, не выяснили? – заволновался Али.

– Называли Иваном, – вздохнул доктор. – А вот фамилию его не упоминали. Да и документов при нём никаких не было.

– Разведчики всегда на задание в тыл врага без наград, погон и документов ходят, – уточнил угрюмо полковник. – Да и партизаны тоже. Если бы Болотников остался жив, то это не осталось бы незамеченным.

– Да, это так, – согласился Али. – Он погиб, а я жив… Как я теперь с таким грузом жить буду?

– Друг погиб, за двоих жить будешь, – пожимая плечами, сказал доктор. – Значит, на роду твоём так написано.

– Ну что, мне пора, – взглянув на часы, засобирался полковник. – Давай поправляйся, капитан Завгаев. Как будут выписывать, черкни мне письмецо. Я позабочусь, чтобы тебя отправили снова в наше подразделение.

– Я думаю, что это случится нескоро, – грустно улыбнулся Али. – Когда я вылечусь, война закончится. Я слушаю сводки по радио и уверен, что будет именно так.

– Когда закончится война, никому не известно, – вздохнул полковник, протягивая на прощание руку. – Не успеешь выздороветь до победы, тоже не беда. Ты и так много сделал для её приближения!

7

В конце марта 1944 года Али стал чувствовать себя лучше. О выписке на фронт конечно же не было и речи. Он едва научился самостоятельно вставать с кровати и, еле переставляя ноги, прогуливаться по двору госпиталя. Однако, хоть и медленно, дело шло на поправку. Что самое важное – Али вспомнил прошлое до мельчайших подробностей.

Однажды начальник госпиталя вызвал его в свой кабинет для серьёзного разговора. Когда Али вошёл, начальник выглянул в коридор, после чего закрыл дверь на запор и указал ему на свободный стул, стоявший перед столом.

– Так вот, капитан Завгаев, – как-то издалека начал он вполголоса, – разговор у нас сейчас будет не о состоянии твоего здоровья, а об одном очень важном деле, касающемся лично тебя и твоего будущего.

– Заманчивое начало, – усмехнулся Али, настораживаясь. – Мне всегда казалось, что будущее пациентов врачей заботит меньше всего.

– В общем-то да, – немного смутился доктор. – Но твой случай особый.

– Интересно, что заставляет вас принимать участие в моей судьбе? – заинтересовался и одновременно озаботился Али. – Или я чем-то отличаюсь от остальных раненых, проходящих лечение в вашем госпитале?

– Да, отличаешься, – сложив перед собой на столе руки, чуть подался вперёд доктор. – Твоя национальность, капитан, вдруг стала угрозой для твоего благополучия. Странно, не правда ли?

– Ничего не понимаю, – округлил глаза Али. – А при чём здесь моя национальность? В первую очередь я гражданин СССР, а уж потом…

– Тут дело такое, – замялся доктор, подыскивая подходящие слова. – Из Москвы, во все действующие части Красной армии, включая морской флот и госпитали, конечно, поступило распоряжение о срочном отзыве с фронтов, резервных армий и прочих воинских подразделений всех лиц чеченской, ингушской, калмыкской и крымско-татарской национальностей.

Словно разряд электротока пронзил всё тело Алихана от головы до пят. Но ни один мускул не дрогнул на его лице после прозвучавших слов.

– Ну, и… с чем это связано? – спросил он хриплым от волнения голосом.

– Мне больше ничего не известно, – разводя руками, ответил доктор. – Завтра приедет товарищ майор из особого отдела и будет лично проверять всех, кто в настоящее время находится на лечении в госпитале.

– Послушайте, это какой-то дурацкий розыгрыш! – засомневался Али. – Почему отзывают именно чеченцев, ингушей и татар?

– Если хочешь, то задай завтра этот вопрос особисту, – хмуря лоб, сказал доктор. – Только не советую. Думаю, что ответ его будет не словесным. В твоём состоянии… Гм-м-м… Я бы воздержался от душеспасительных бесед с ним.

– Та-а-ак, – протянул Али задумчиво, поняв, что начальник госпиталя далёк от шуток. – Похоже, нас, лиц перечисленных вами национальностей, вытаскивают с фронтов, чтобы сделать «дровосеками» в лагерях ГУЛАГа. За что? Наверное, уже повод придумали и нечего над этим ломать голову.

– Я не собираюсь обсуждать этот вопрос ни с кем, даже с тобой, извини, – откинувшись на спинку стула, сказал доктор. – А вот кое-что предложить тебе собираюсь, откровенно рискуя своей шкурой и должностью.

– Вы что, собираетесь мне чем-то помочь? – удивился Али. – Но-о-о… чем я заслужил такое участие?

– Не знаю, – пожимая плечами, сказал доктор. – Может быть, тем, что лично я сделал тебе много сложнейших операций, собрал тебя по косточкам и буквально вытащил за уши с того света? Вполне может быть, что на меня подействовал рассказ командира твоего полка, который, не жалея красок, пересказал мне все твои невероятные подвиги. Так вот, я решил оказать тебе посильную помощь, чтобы избежал предположительно возможных больших неприятностей. Так что, согласен, капитан Завгаев?

– Даже не знаю, что и сказать, – задумался Али. – А в чём будет заключаться ваша «посильная» помощь?

– Да так, особых усилий на то не потребуется, – ответил доктор. – Я собираюсь в пустующую в твоих документах графу «национальность» вписать не чеченец капитан Завгаев, а аварец, даргинец или осетин.

– И что это даст? – поинтересовался Али, почувствовав внутри неприятный осадок. – Что ж получается, если я соглашусь, то сделаюсь предателем своего народа?

– Я так и думал, что именно так ты воспримешь моё предложение, – вздохнул доктор. – Однако… Я попытаюсь тебе объяснить положение вещей и втолковать, в чём разница между здравомыслием и предательством.

– Что ж, попытайтесь «вразумить» меня, неразумного, – буркнул угрюмо Али. – Хотя предупреждаю, что я слишком дорожу своей честью и никогда не переступлю через неё даже перед лицом смертельной опасности.

– Я не сомневаюсь, – кивнул доктор. – Потому и постараюсь быть очень убедительным.

Прежде чем начать, он закурил папиросу и предложил Алихану, но тот отказался.

– Ближе к делу, – сказал он. – Сейчас я чувствую себя, как на раскалённой сковороде, и сгораю от нетерпения услышать то, что вы мне ещё предложить собираетесь.

– Предложение своё я тебе уже высказал, – выпуская густую струю дыма, ответил доктор. – А сейчас хочу только добавить, что, став на какое-то время не чеченцем, а «аварцем» или «даргинцем», ты спокойно долечишься в госпитале и вернёшься домой, или… Или уедешь туда, куда захочешь. Как я понял, особистов другие национальности не интересуют. А предателем ты стал бы тогда, если бы перешёл на сторону врага нашей Советской Родины! Видишь разницу или не видишь?

– Это всё? – удивился Али, рассчитывавший на более длительную беседу.

– Думаю, достаточно, – хмыкнул доктор. – Вот сейчас мы и посмотрим, что перевесит в твоей голове – здравомыслие или глупое упрямство, которое в твоей ситуации совсем уж не уместно.

С минуту подумав и приняв решение, Али сказал:

– У меня сестра замужем за осетином, и я хорошо знаю их язык. Ничего не поделаешь, раз приходится «маскироваться», то… Одним словом, запиши меня осетином, доктор, я даю тебе на то своё согласие.

* * *

Была дождливая осень 1945 года. На вокзале города Грозный сошёл военный. Ёжась от пронизывающего влажного ветра, он застегнул на все пуговицы шинель, накинул на плечо вещевой мешок и пошагал в выбранном наугад направлении.

В течение дня он бродил по городским улицам, рассматривая здания, жилые дома, заглядывал в магазины, столовые и удивлялся, как преобразился город за время его долгого отсутствия. «Что-то совсем не видать чеченцев, – думал он с грустью. – Людей других национальностей сколько угодно, а чеченцев… Неужели всех депортировали?»

Долго ходил солдат по улицам с тяжёлым сердцем и волнением в груди. Ещё в госпитале он узнал о депортации чеченского, ингушского и других народов. Было трудно пережить эту ничем не объяснимую трагедию, но он нашёл в себе силы смириться. Тогда Алихан рассудил так: это временно, закончится война, и всё войдёт в своё русло. Но война с немцами закончилась ещё в начале мая, минуло лето, наступила осень, а чеченцы так и не вернулись в родные места.

– Эй, задержись-ка на минутку, гражданин! – услышал он окрик и не сразу сообразил, что вопрос обращён к нему.

В нескольких метрах от Али стояли офицер и двое солдат. Все были вооружены.

– Кто будешь, товарищ майор? – глянув на его погоны, спросил офицер.

– Кто я? – удивился Алихан. – Я майор Советской армии, прибыл только что в город и хожу по улицам, рассматривая его достопримечательности.

– Что, никогда не был в Грозном? – с едва уловимой издёвкой поинтересовался офицер.

– Я здесь в первый раз, – был вынужден солгать Алихан.

– Предъявите документы, товарищ майор! – протянул руку не поверивший ему офицер. – На мой взгляд, вы очень похожи на местного жителя, только давно не бывавшего в Грозном!

Внимательно изучив бумаги Алихана, он приветливо улыбнулся:

– Вижу, вы осетин, товарищ майор. Тогда вопросов нет, вот ваши документы, и… Кстати, а с какой целью вы прибыли в Грозный?

– Хочу здесь поселиться, – ответил Алихан. – Мне подсказали, что здесь можно хорошо устроиться, так что…

– А как же Осетия? – хмыкнул офицер. – Мне приходилось там бывать по долгу службы, и… И там не хуже, чем здесь, не так ли?

– Да, не хуже, – согласился с ним, морщась, Алихан. – Только мать моя была чеченка из этих мест. А сейчас мои родители умерли, у родни жить не хочу, вот и решил я посмотреть, смогу ли прижиться здесь.

– Прижиться везде можно, а здесь особенно, – вздохнул офицер. – Хорошо, продолжайте свой путь, товарищ майор. Только вот… Никому здесь больше не говорите, что ваша мать была чеченка. В этом вроде ничего зазорного нет, но… Вполне может быть… Может случиться и так, что нарвётесь на неприятности.

После встречи с патрулём Алихан решил больше не испытывать судьбу и с тяжёлым сердцем направился к восточной окраине Грозного. Тяжёлый, горький осадок жёг грудь, и ему захотелось незамедлительно покинуть город.

У берега небольшого горного родника Алихан остановился. Пять лет не видел он родного края – этих гор и ручьёв. И сейчас всё казалось ему незнакомым, изменившимся и даже враждебным. Только этот ручей остался таким же, каким он запомнил его, уходя на войну.

Испив холодной родниковой воды, Алихан наполнил армейскую фляжку и продолжил свой путь. Пройдя чуть больше километра, он почувствовал запах дыма и остановился. Взглядом опытного разведчика Алихан быстро осмотрелся и сразу же определил, с какой стороны тянет дымком. «Похоже, что совсем рядом, в лесу, находятся люди, – подумал он. – Пойду, постараюсь поговорить с ними. Может быть, хоть кто-то из них мне что-то расскажет о том, что произошло в республике за время моего отсутствия».

В лесу, недалеко от дороги, он увидел костёр, вокруг которого сидели несколько человек. Все были одеты в заплатанную плохонькую одежду и тихо, вполголоса, о чём-то разговаривали друг с другом.

Алихан подошёл к ним и поздоровался. Люди, увидев его, встрепенулись, насторожились, но… Они тоже скупо поприветствовали Алихана. И вдруг… Один из них встал и распахнул объятия:

– Ты жив, Али?! Как же ты смог приехать сюда?

Они обнялись, расцеловались, после чего Алихан сказал:

– Я вернулся с войны на свою родину. Только не узнаю я её. Никак не узнаю.

Узнавший его мужчина оказался односельчанином. Раньше они проживали в одном ауле, а сейчас…

– Вижу, и ты сам на себя не похож, Адам, – продолжил Алихан, разглядывая мужчину и тех, кто сидел вокруг костра, замерев в ожидании.

– А мы, чеченцы, теперь здесь никто, – сказал Адам, присаживаясь на своё место у костра и жестом приглашая Алихана садиться рядом. – Нас всех депортировали с родных мест – кого в Казахстан, а кого в Киргизию.

– Я слышал про это скупую информацию, – вздохнул Али. – И всегда искал ответ на вопрос, почему правительство так поступило с нами?

– И мы не знаем, – ответил Адам. – Ввели войска, и нашу республику сделали не нашей. Всех позабирали, посадили в товарные вагоны и увезли, ничего не объясняя.

– Ты сказал, что депортировали всех, но тебя я вижу сейчас здесь, перед собой, собственными глазами, – покосился на него Али.

– Во время депортации мне удалось ускользнуть в горы, – ответил Адам и кивнул на молча сидевших вокруг костра угрюмых мужчин. – Вот им тоже удалось спастись. Теперь мы живём вместе, и… – Он осёкся и замолчал, чтобы не выболтать лишнее, но Алихан понял его.

– И ведёте партизанскую войну, – ухмыльнулся он.

– Нет, мы боремся за выживание, – возразил Адам. – Сам пойми, что мы можем сделать против армии, победившей немецкие войска?

– Действительно, это невозможно, – согласился Алихан. – Я сам несколько лет воевал в этой непобедимой армии. Ну а здесь что делаете? Одиноких прохожих подкарауливаете или спустились с гор, чтобы еду себе здесь приготовить и насытиться вдоволь?

– Нет, еду нам должны привезти, – вздохнул Адам. – Возьмём продукты и уйдём в горы. – Он вопросительно посмотрел на Алихана. – Ну? А ты с нами, или…

– Нет, с вами мне не по пути, – покачал головой Алихан. – Я вернулся с войны, чтобы умереть дома. На мне живого места не осталось. Вам я буду только помехой, так что…

– И ты думаешь, что тебе дадут здесь спокойно умереть? – ухмыльнулся высокий заросший густой бородой мужчина. – Отловят и отправят туда, где и все, в Казахстан или Киргизию. Тех, кто уклонился от депортации или сбежал с мест, определённых на поселение, ожидает двадцать лет лагерей…

Поужинав, Алихан попрощался с гостеприимно встретившими его земляками, вскинул на плечо вещевой мешок, поднял воротник шинели и пошагал вдоль ручья, торопясь ещё засветло прийти в аул, к своему родному дому.

* * *

Ближе к вечеру дождь прекратился. Тучи медленно уползали, а небо прояснилось. Тяжело дыша, Алихан шёл в гору. Ноги вязли и скользили в липкой грязи. Идти становилось всё труднее и труднее. Кое-как дошагав до середины горы, он стал задыхаться. Лишения и тяготы войны, многочисленные раны значительно надломили его здоровье.

Алихан остановился. Пытаясь выровнять дыхание, он осмотрелся. И тут же нахлынули воспоминания о далёком детстве. «Нет, надо поспешить, а то ночь скоро, – подумал он. – У меня ещё будет время походить по горам и предаться воспоминаниям…»

К родному аулу Алихан приближался, уже еле волоча ноги. За макушками гор медленно угасал закат. С трудом ковыляя и задыхаясь от усталости, он вошёл в аул и остановился на его единственной улочке. Он смотрел на свой дом и чувствовал, как внутри бешено колотится сердце. Не смея идти дальше, Алихан приподнял сдвинувшуюся на лоб мокрую шапку и долго стоял так, не сводя с дома задумчивого взгляда.

Странная тишина царила вокруг. В заброшенных дворах никого не было видно. Молчаливо стояли дома. Не слышно было мычания коров, блеяния овец, пения петухов и лая собак.

Набравшись решимости, Алихан подошёл к своему дому, открыл калитку и остановился во дворе, крутя головой. Сердце сжалось от невыносимой тоски. Его никто не встретил. Зловещее запустение царило вокруг. Сорвав с головы шапку, он ударил себя кулаком по лбу.

– Мама! Папа! – позвал он родителей дрожащим голосом.

Но дом хранил угрюмое молчание, и никто из него не вышел.

– Мама? Папа? – задыхаясь от слёз, прошептал, вздрагивая плечами, Алихан. – Вот я вернулся, а вас нет… Как же так? Как же так вышло, любимые мои родители? Почему вы не встречаете своего сына? Я же шёл к вам через огонь и смерть долгих пять лет! Я только и жил тем, что вернусь на родину, увижу вас, обниму, прижму к сердцу, а вас нет?.. Дом пуст, а вы… Живы ли вы, мои дорогие, любимые родители?

«Как здесь тихо», – взяв себя в руки, подумал он, вспоминая войну, солдат в окопах, орудийный грохот, рёв самолётов над головой. Перед глазами мелькнули бескрайние снежные просторы России, города, посёлки, сёла… Эти видения со скоростью пули промелькнули в голове, и снова больно сжалось сердце: он, как и все советские граждане, долгие годы воевал с фашистами, а дома… Дома громили его народ те, за кого он проливал свою кровь на полях сражений. «Но ничего, – тяжело вздохнув, подумал Али. – Приведу в порядок пришедшее в упадок хозяйство, и жизнь наладится. А потом, как только примелькаюсь, попробую отыскать родителей. Как всё это будет выглядеть, я не знаю. Пока не знаю. Закончилась война, закончится и ссылка. Наш дом ещё возрадуется возвращению хозяев, и… Я верю, мы снова заживём одной большой семьёй под его крышей. Я знаю, что именно так и будет! Я знаю…»

Часть третья

1

На третьи сутки арабу стало хуже. Он дрожал. Капитан Болотников склонился над ним. Глаза пациента были полузакрыты. Капитан обеспокоенно пощупал ему лоб.

– Чёрт возьми, да у него лихорадка, – сказал он. – Ему надо дать тёплого чая.

– А может, ему сделать какой-нибудь укол? – прошептал, бледнея, Арса.

– Помолчи, пока не спрашивают! – одёрнул его Алихан. – Ступай за чаем.

Араб лежал на спине. Он тяжело дышал. Воздух входил в него и выходил с каким-то скрипом.

– Похоже, эта ночь для него последняя, – сказал уныло Болотников и минуту спустя добавил: – И… для меня тоже.

– Ты думаешь, что он умрёт именно этой ночью? – нахмурился Алихан.

– Несомненно, – вздохнул капитан. – Его раны начинают гноиться. Я даже чувствую неприятный запах, исходящий от его тела.

– И что, ничего сделать нельзя, чтобы продлить его жизнь ещё на немного? – забеспокоился Арса.

– Не знаю, – пожимая плечами, ответил Болотников. – Была бы рядом реанимация…

Он ввёл пару обезболивающих инъекций в руку умирающего, покачал головой и посмотрел на сидевшего с каменным лицом Алихана.

– У нас есть ещё время, – сказал он, грустно улыбнувшись. – Если араб и умрёт сейчас, то главарь боевиков явится навестить его только утром. А тебе спасибо, дед Али… Ты рассказал мне много того, о чём не говорил дед Иван. Он всё больше рассказывал о тебе и твоей боевой удали, а о себе… Мне всегда казалось, что он стеснялся своих подвигов.

– Скромным был твой дед Иван, очень скромным, – согласился с ним Алихан. – На деле всегда был отважным и отчаянным разведчиком, а говорить о своих подвигах стеснялся. Только я о них всем рассказывал. Ну не мог я молчать, хотя Иван не раз просил меня ничего о его доблести не рассказывать.

– Так ты нашёл своих родителей, уважаемый Алихан? – спросил, вздыхая, Болотников. – И как вообще сложилась твоя судьба после возвращения домой из госпиталя?

– Сначала туго приходилось, – проведя по лицу ладонями, ответил Али. – Выматывали раны. Но понемногу я приучил себя терпеть боль, лечил хвори травяными настоями, и… Дожил до дня сегодняшнего.

– Это можно назвать только чудом, – улыбнулся капитан. – Хотя… Жизнь на свежем горном воздухе значительно увеличивает долголетие.

– А родителей я нашёл в Казахстане, – как только замолчал Болотников, продолжил Алихан. – Долго искал, настойчиво… Нашёл их в дикой степи, сильно постаревших, изможденных непосильным трудом. Я бросился к ним со слезами на глазах, собираясь заключить их в свои объятия и расцеловать, но…

– Не смей приближаться к нам! – крикнул отец и замахнулся кнутом, который держал в руках. – Ты кто такой, чтобы так радоваться, видя нас?

– Как кто? – опешил я. – Да я же ваш…

– Уходи прочь! – неожиданно крикнула мать. – Или я сейчас пойду и пожалуюсь на тебя управляющему!

Ничего не понимая, я стоял перед родителями и бестолково смотрел на них. Но они с равнодушным видом отвернулись и вошли в глиняную мазанку, служившую для них жилищем. «Что же это такое? – думал я в отчаянии. – Почему отец и мама не хотят признавать меня?» Наверное, я долго бы стоял на месте и терялся в догадках, если бы… Мне на глаза попался стоявший в стороне от мазанки родителей седой казах, который едва заметно поманил меня пальцем. Я подошёл.

– Иди за мной, – сказал старик. – Здесь не место о чём-то разговаривать.

Он развернулся и куда-то пошёл. Мне ничего не оставалось, как поспешить за ним следом. Войдя в свою мазанку, он выставил на улицу всех домочадцев, прилёг на нары и дал мне знак, чтобы я ложился рядом. Я прилёг.

– Издалека приехал? – спросил старик шёпотом, посмотрев пристально мне в глаза.

– С Кавказа, – ответил я осторожно, пытаясь понять, куда он клонит.

– Кем тебе приходятся те чеченцы, которых ты собирался обнять? – прямо спросил старик.

– Они мои родители, – ответил я, посчитав неуместным лгать и изворачиваться.

– Вижу, ты говоришь правду, – причмокнув, заговорил старик. – А их ты не осуждай за то, что они тебя прогнали. Просто они не могли среди бела дня признать тебя своим сыном и тем самым обречь на страдания, каким подвергаются сами.

– О чём ты говоришь? – удивился я. – Что здесь со мной может случиться? Я же не где-нибудь за границей, а в своей стране.

– Здесь с тобой может случиться всё, что угодно, – причмокнув, заговорил старик. – Здесь нет справедливости, нет закона, нет власти. Здесь правит всем один – Жаксымбай. Для властей из далёкого города он человек положительный, кристально честный и порядочный управляющий отделением совхоза, носит в кармане партбилет. А на деле… На деле «уважаемый» Жаксымбай страшный человек, прохвост и главарь банды сабарманов. Степь он считает своей и позволяет себе всё, что захочет.

– А кто такие сабарманы? – спросил я у старика.

– Это степные разбойники и конокрады, – ответил он. – В подчинении у Жаксымбая около двух десятков головорезов. Они могут убить любого, на кого укажет Жаксымбай, отвезти в степь и бросить там на растерзание диким зверям, – вздохнул казах. – Они убили двоих моих сыновей. Убили ещё много людей… Ни один из них так и не понёс наказания.

– Тогда я должен немедленно забрать родителей и увезти их отсюда! – разгорячился я. – Я не могу допустить, чтобы они жили в этом аду и дальше!

– Хороший ты сын, но ничего сделать не сможешь, – усмехнулся старик. – Отсюда до ближайшего аула не меньше ста километров, а вокруг голая степь. На чём ты собираешься везти своих родителей? Не пешком же идти.

– Я повезу их на почтовой повозке, на которой приехал, – сказал я, искренне веря, что именно так и сделаю.

– Нет, не получится, – замотал головой старик. – Почтальон их не возьмёт.

– Почему? – удивился я.

– Он знает, что Жаксымбай убьёт его за это, – ответил старик.

– Тогда я свяжу почтальона, оставлю его здесь, а сам заберу родителей и увезу их на повозке.

– И это не получится, – вздохнул старик. – Сабарманы Жаксымбая быстро настигнут вас в степи и убьют, как всегда поступают с беглецами.

– Видно, прежде чем уехать и увезти родителей, мне придётся убить Жаксымбая и всех его сабарманов, – сказал я, разозлившись. – Придётся вспомнить полученную на войне профессию разведчика и покарать смертью врагов советского народа!

– Всё равно это ни к чему не приведёт, – посмотрев на меня, недоверчиво хмыкнул старик. – Убив Жаксымбая и его сабарманов, ты станешь убийцей, преступником. Тебе некуда будет ехать и везти стариков. Я же сказал, что Жаксымбай носит в кармане партбилет и все его сабарманы тоже люди «советские». Ты никогда не отмоешься, убив их. А тебя найдут когда-нибудь и расстреляют, а родителей… Наверное, их расстреляют тоже, посчитав соучастниками.

– Действительно, замкнутый круг получается, – задумался я. – Если ты всё знаешь, то скажи, какие неприятности могут ожидать здесь меня?

– Почтальон уезжает рано утром, вот и ты уезжай с ним, – посоветовал мне старик. – Жаксымбая сейчас здесь нет, но завтра или послезавтра он объявится. Тогда он оставит тебя здесь и сделает бесправным, как и всех чеченцев, здесь проживающих. И тогда ты уже никогда не вернешься домой.

Слова и предостережения казаха заставили меня крепко призадуматься. Но в голову ничего не шло. Тогда я понял, что оказался по-настоящему в безвыходном положении.

– Ты можешь помочь родителям, лишь выкупив их у Жаксымбая, – неожиданно заговорил долго молчавший старик. – Заплатишь ему крупную сумму денег, и он отпустит их.

– Отпустит? Куда? О чём ты говоришь? – услышав его, возмутился я. – Ты же сам знаешь, что они депортированные.

– Конечно, знаю, как не знать, – вздохнул старик. – Здесь живёт много депортированных чеченцев. Выезжать им за пределы Казахстана категорически запрещено, а вот переехать отсюда в город можно. Жаксымбай жаден и очень любит деньги. И если предложенная за твоих родителей сумма удовлетворит его аппетит, то он сам прикажет своим сабарманам перевезти их в город.

– И что, без обмана? – удивился я.

– Жаксымбай коварный, хитрый, жадный, изворотливый бандит, – сказал старик. – Но, если получит выкуп, шельмовать не будет. Это у него не отнять. Всё сделает так, как самый настоящий честный человек, чистый душой и добрый сердцем. А всё потому, что он верит – если взял деньги, то надо в точности отдать то, за что они заплачены. Иначе отвернётся удача…

В этот вечер мне так и не пришлось пообщаться с родителями. Старый казах оказался прав. Они побоялись увидеться со мной не из-за страха за свои жизни, а из опасения за моё благополучие. А утром я уехал из аула обратно на почтовой телеге с кричащей от боли душой и переполненным горем сердцем…

В комнату вошёл Арса. Он принёс чай для раненого араба. Болотников взял у него бокал и попытался напоить умирающего. Тот был без сознания. Капитан так и не смог разжать его челюсти.

– Ничего не получается, – сказал он с сожалением, ставя бокал на стол. – Ну ничего, может быть, он ещё предоставит нам возможность напоить его чаем.

– Нет, не надо больше заботиться о нём, – сказал Алихан, вздыхая. – Пусть всё идёт своим чередом. Этот шайтан уже по пути в ад, и он, и мы про это знаем. Его чёрная душа больше не хочет задерживаться в искалеченном, гниющем теле. Шайтаны любят тела такие, как у моего внука Арсы, и они всегда охотятся за такими безмозглыми лоботрясами.

– Ты прав, – согласился с ним Болотников. – На мои вопросы, как ему удалось выжить с такими ранениями, мой дед отвечал: тот, кто силён духом и хочет жить, выживет всегда. Как бы тяжелы ни были раны, человек может всегда преодолеть боль и остаться живым. Главное поставить перед собой цель – выжить, и Бог поможет выздороветь всегда.

– Прав был твой дед, – кивнул Алихан. – Нас с ним не раз собирали в госпиталях по косточкам. Но мы стремились жить, воевать с врагом, и Всевышний помогал нам. А потом случилось то, что случилось. Мы потеряли друг друга, и разошлись наши пути. Надо же, я считал его мёртвым, хотя… Хотя в душе не верил в это.

– Дед тоже не верил, – вздохнул капитан. – Он рассказывал, как очнулся в партизанском отряде, но лишь на короткое время. Как его перевозили в самолёте, он не помнил. В себя пришёл после операции уже в госпитале. Перенёс ещё много операций, но остался жив.

– А в каком госпитале его лечили, Иван не рассказывал? – поинтересовался Алихан. – Меня в Смоленске, а его?

– Дед говорил, что в Харькове, – после минутного раздумья ответил Болотников. – Всё время он спрашивал у врачей о тебе, но никто ничего объяснить ему так и не смог. Лечили его долго, собирались списать, но… Он настоял на своём желании воевать, и был выписан на фронт.

– Войну где закончил, не знаешь? – спросил Алихан.

– В полк, в котором дед воевал вместе с тобой, он не вернулся, – ответил Болотников. – Ко времени его выписки полк переформировывался дважды. Командир погиб, так что… А закончил войну дед в Дрездене, так он мне рассказывал и сожалел, что не дошёл до Берлина.

– Нас, наверное, доставили от партизан разными самолётами, – предположил Алихан. – Иначе нас поместили бы в один госпиталь, и мы не потеряли бы из виду друг друга.

– Ему про тебя сказали, что ты погиб, и он скорбел о твоей утрате всю жизнь, – вздохнул капитан.

– Путаницы было много в те времена, – посмотрев на притихшего внука, сказал Алихан. – Но теперь винить уже некого, время ушло. Да и сейчас беспорядка хватает. Был бы порядок в СССР, не развалилось бы могучее государство, и в Чечне сейчас было бы всё спокойно. Шайтаны сидели бы тихо по своим норам и не осмеливались грызть страну, разгромившую всех агрессоров, решивших испытать её на прочность.

– Вот потому здесь и российская армия, – сказал Болотников. – Наша цель не бороться с чеченским народом, не уничтожать его, ни депортировать, а навести конституционный порядок. СССР развалился. Мы были заняты другим и просмотрели вражьи козни, которые и привели могучее государство к развалу. Но Россию развалить мы не позволим. Мы теперь уже не наивные дурачки и не слепые котята.

За окном засеребрился рассвет. Услышав шаги за дверью, Алихан и капитан замолчали.

– Всё, пробуждаются, – сказал Арса. – Сейчас еду искать будут. А у нас уже все запасы закончились, дед, что делать будем?

– Мы? Ничего, – ответил Алихан внуку. – Мы шайтанов к себе в гости не звали, и кормить их не обязаны. Пусть навоз едят или с голоду дохнут. Мне до них нет дела.

– Голодные они злые станут, – вздохнул Арса. – Боюсь, что…

– Раньше бояться надо было! – не дав внуку договорить, вспылил старик. – Это ты их сюда привёл, вот и корми чем хочешь. А я не намерен…

Он не договорил. Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вошёл главарь боевиков. Прямо от порога он прошёл к кровати умирающего араба, внимательно осмотрел его, затем перевёл хмурый взгляд на Болотникова.

2

– Отвечай, как он? – спросил Габис.

– Жив пока, – ответил капитан.

Услышав такой ответ, Габис размахнулся и с разворота ударил его кулаком в лицо. Удар был настолько силён, что сбил Болотникова с ног. Оказавшись на полу, капитан живо вскочил на ноги, схватил с кровати полотенце и приложил его к разбитым губам и носу.

– Больше не произноси при мне слова «пока»! – прорычал Габис. – Наш гость должен быть жив, или ты подохнешь в страшных муках спустя минуту после его кончины.

– Я уже это слышал, – сказал Болотников, вытирая полотенцем кровь с разбитого лица. – Но если ты медик, то и сам знаешь, что араб должен был умереть ещё…

Габис снова не дал ему договорить. Он схватил левой рукой капитана за горло, правой размахнулся для удара, и вдруг… С улицы донёсся грохот двигателей, и тень тяжёлой винтокрылой машины пронеслась над домом.

– Вот чёрт, вертушка! – метнувшись к окну, выкрикнул Габис, наблюдая, как вертолёт разворачивается и снова летит в сторону дома.

Выкрикивая проклятия, главарь боевиков бросился к двери. Арса поспешил за ним.

– Ну, вот и кара Всевышнего настигла шайтанов, – улыбнулся Алихан, вставая с табурета. – Пойду посмотрю, что они делать собираются. А ты, капитан… – он вынул из внутреннего кармана пиджака напильник и протянул его Болотникову. – Ты не о шайтане подыхающем думай, а о себе. Пока бандиты другим заняты, распили цепь. Но сделай это так, чтобы этим шакалам незаметно было…

* * *

– Лётчик что-то заметил, – сказал Алихан, выходя на улицу и останавливаясь возле Габиса, смотрящего в бинокль на небо.

– Без тебя вижу, – буркнул тот.

– Я и без бинокля вижу, что он летит на дом не из простого любопытства, – усмехнулся Алихан. – Он даже снижается, видишь?

– Если снижается, то не боится быть сбитым, – прошептал себе под нос Габис. – Значит, он ничего не знает о нашем присутствии и собирается рассмотреть дом получше. – Он отвёл от глаз бинокль и закричал заметавшимся по двору боевикам: – Все в укрытие! И не высовывать носа!

Вертолёт приближался медленно. Алихан, подняв вверх голову и прикрывая ладонью от солнца глаза, внимательно наблюдал за ним. Когда вертолёт снова пролетел над домом, он успел заметить его брюхо и прикреплённые к днищу ракеты.

– Смотри-ка, мимо! – закричал кто-то из боевиков, выглянув из двери дома. – Надо было из гранатомёта его сбить! Он летел настолько низко, что попали бы без промаха!

– Заткнись и не высовывайся, скотина! – рявкнул на него раздражённо Габис. – Если мы сейчас собьём вертушку, то через несколько минут сюда прилетят ещё несколько, а с земли дом обложат войска федералов!

Но вертолёт никуда не улетел, как надеялся Габис. Пролетев над домом, он стал разворачиваться по широкой дуге, готовясь лететь в обратном направлении.

– Он вас заметил, – сказал Алихан громко, чтобы его услышал стоявший в десятке метров от него командир боевиков. – Можешь быть уверен, что ещё раз просто так над домом он лететь не собирается.

– Слушайте меня! – закричал срывающимся от волнения голосом Габис. – Как только вертушка приблизится, открывайте по ней огонь! Из всего, что есть, стреляйте! Если не сможем сбить, то хотя бы отгоним от дома!

Восприняв слова командира как приказ к бою, боевики выбрались «со всех щелей», как тараканы. Они со страхом уставились широко раскрытыми глазами на вертолёт и медленно поднимали на уровень лица имеющееся в руках оружие.

– Ну, лети сюда, стрекоза!.. – нетерпеливо бубнил Габис. Он подозвал к себе одного из боевиков, выхватил у него гранатомёт и прицелился в приближающуюся машину. – Ну, подлетай ближе, гробина неповоротливая! Сейчас я из тебя сделаю гору металлолома…

Алихан со стороны смотрел на главаря «шайтанов» и видел, как его указательный палец нервно «пляшет» на спусковом крючке гранатомёта.

– Постой, не стреляй! – крикнул он, как мог громко. – Лётчик не станет бомбить дом! Он ещё не уверен, что вы здесь! Он…

– Закрой пасть, хорёк старый! – огрызнулся Габис. – Он атакует, я вижу!

Главарь боевиков был зол и настроен решительно. Чтобы лучше прицелиться, он даже смахнул шапку с головы, и ветер трепал его волосы. Габис стоял, широко расставив ноги, и выжидал мгновение, когда можно будет наверняка точным выстрелом поразить цель. Но вертолёт, не долетев до дома, неожиданно свернул влево.

– Что это? – удивился Габис, опуская руки с гранатомётом. – Он что, испугался или вертушкой управляет неопытный щенок?

Сделав разворот, вертолёт снова взял курс на дом. На этот раз его намерения атаковать были очевидны. Нос приспущен, хвост приподнят. Вертолёт заходил на дом со стороны солнца, яркие лучи которого слепили боевиков, мешая им целиться. Затем ожили бортовые пулемёты, и сотни пуль зажужжали над двором.

Боевики тут же ответили шквальным огнём. Габис тщательно прицелился. Он нажал на курок, и гранатомёт вздрогнул в его руках. Ноздри стоявшего рядом Алихана обжёг привычный ещё с войны запах сгоревшего пороха. Вертолёт вильнул, уходя от шквала огня.

– Он не воин! Он трусливый шакал! – заорал Габис. – Если он вернётся, подпустим ближе и уничтожим! Все слышите меня?

Во время поворота вертолёт наклонился влево, обнажив на обозрение боевиков своё брюхо.

– Стреляйте, стреляйте в него! – взревели бандиты, подкрепляя свои выкрики действиями. – Не прекращаем огонь, пока пули долетают до него!

Развернувшись вдалеке от дома, вертолёт снова пошёл в атаку. Сначала он, подлетая, произвёл несколько залпов из бортовых пушек, а затем выпустил ракеты. Прекратив стрельбу, боевики залегли и стали расползаться, ища укрытия.

Оставляя за собой полосы белого дыма, ракеты с воем пронеслись над двором и взорвались, врезавшись в скалу за домом. Огромные каменные куски смертельным дождём обрушились на головы боевиков и частично разрушили крышу. Много камней осыпалось рядом с Алиханом, но ни один из них не задел его. А вот Габису не повезло. Мало того, что мелкие камни посекли острыми концами его одежду, превратив её в лохмотья, один из них травмировал голову главаря боевиков. И если бы не шапка, то он, возможно, распростился бы с жизнью. Оглушённый Габис упал на колени. В голове гудело, глаза вылезли из глазниц, из перекошенного рта показалась пена.

Но он не потерял сознания. Кое-как поднявшись с колен, Габис попытался сосредоточиться. Он видел, что несколько его людей застыли в нелепых позах, лёжа на земле. Один сидел возле дома, медленно покачивая головой из стороны в сторону. Из его ушей, носа и уголков рта вытекали тонкие струйки крови. Над полуразрушенной крышей дома всё ещё висело огромное коричневое облако пыли от взрыва.

– Э-э-эй! – промычал Габис, морщась от боли. – Всем найти себе укрытие и готовиться к бою. Вертушка может вернуться в любую минуту…

Услышав голос амира, боевики стали приходить в себя. Послышались лязг перезаряжаемого оружия, ругань и брань.

– Погибших отнесите к дому, – снова закричал Габис. – Как всё закончится, мы их похороним.

Хмурым взглядом он обвёл двор и увидел Арсу. Перепуганный юноша скорчился у заднего угла дома, где он упирался в скалу. Арса закрыл лицо руками, автомат, который ему дал Габис, валялся у его ног. Голова юноши была вжата в плечи, а дрожащее тело втиснуто в угол, как будто он пытался слиться с ним. Габис подошёл и с презрением посмотрел на него. Присев, амир взял автомат, затем схватил за ворот одежды несчастного юношу. Резким рывком он поднял его на ноги и прорычал:

– Ты почему не стрелял, шакал?

Арса смотрел на него, что-то бормотал трясущимися губами, а из глаз текли слёзы.

– Ты не воин, ты трусливая мразь! – закричал Габис, дико вращая глазами. – Я дал тебе оружие, а ты опозорил его!

– Прости, амир, я не смог, – оправдывался юноша, едва выговаривая слова одеревеневшим языком и трясущимися губами. – Я… Я ничего не мог с собой поделать, прости…

– Отпусти его, шайтан! – не удержавшись, вступился за внука Алихан. – Ты на других посмотри, они не лучше выглядят! Арса молод, первый раз попал под бомбёжку и… Страх сковал его голову.

– На, держи, – Габис вложил автомат в трясущиеся руки юноши. – Теперь всё время будешь у меня на глазах. И если увижу, что ты не стреляешь по врагу, а отлыниваешь, сам лично кишки тебе выпущу!

Алихан отвернулся, устремил взгляд в небо и посмотрел на вертолёт. Боевая машина снова делала заход для атаки. «Настырный парень, – подумал он уважительно о лётчике. – На этот раз не промахнётся. Да и первый раз он не по дому, а по скале стрелял. А мог бы разнести мой дом на кусочки…»

Он молча наблюдал, как вертолёт надвигается на двор и несёт смерть. Не выдержав напряжения, боевики открыли огонь.

– Рано, слишком рано! – закричал Габис, целясь из гранатомёта. – Надо дать ему подлететь поближе, и…

Пилот, учтя прошлые ошибки, не стал приближаться к дому на близкое расстояние. Он выпустил ракеты издалека, и они легли точно в цель, перепахав взрывами двор, разбив скалу над домом, но… В жилище Алихана не попала ни одна ракета.

Сделав дело, вертолёт повернул вправо. Боевики открыли по нему запоздалый поспешный огонь, но винтокрылая боевая машина стала набирать высоту и исчезла в облаках. Звук двигателя ещё некоторое время слышался сверху, но постепенно таял, пока не исчез совсем.

Во дворе зазвучали насмешливые выкрики приходящих в себя боевиков. Кто-то стал в кураже выплясывать лезгинку, кто-то выкрикивал отвратительные ругательства и грозил кулаком в небо.

Алихан, сдвинув на затылок старенькую папаху, исподлобья наблюдал за всеобщим весельем. Рядом с ним у переднего угла дома стоял Арса. У внука было бледное лицо, и его тошнило.

– Срочно закопать убитых, выставить наблюдателей и готовиться к бою, – распорядился Габис. – Федералы уже скоро будут здесь, и нам нельзя расслабляться…

* * *

«Вот и остался я ни с чем, – думал, чуть не плача, Алихан, разглядывая развороченный взрывами ракет двор. – И у дома крыша разрушена, и от сараев ничего не осталось… Как жить буду, не знаю. Да и останусь ли я в живых – большой вопрос. Мне не дано знать, какое ещё зло вынашивают шайтаны…»

– Эй, старик, амир хочет тебя видеть!

Алихан вернулся из задумчивости и поднял голову. Он не слышал, как подошёл рыжий украинский наёмник Петро.

– Сейчас иду. – Он медленно обвёл взглядом двор и увидел стоявшего у развалившегося сарая главаря боевиков. Габис стоял, прислонившись спиной к стене дома, и угрюмо наблюдал, как хоронят его подчинённых.

Шесть человек копали прямо за воротами одну большую могилу, а остальные собирали по двору трупы. С мёртвыми не церемонились. Кого-то брали за руки, за ноги и несли к яме, а кого-то…

Алихана передёрнуло, когда он увидел здоровенного боевика, который тащил за ноги очередного мертвеца. Голова билась о землю, на которой оставался кровавый след. Тело принадлежало негру. На чёрном лице застыла гримаса ужаса и муки.

– Твоя банда заметно поредела, – сказал Алихан, останавливаясь перед Габисом. – И это сделал только один вертолёт. А если их прилетят два или три, что будет? Федералы окружат дом и не выпустят никого, а сверху вас будет громить авиация. Так что вы в ловушке, шайтаны. Отсюда вам не выбраться живыми, только мёртвыми вынесут.

– Не пойму, а ты чего радуешься, шакал? – зло глянул в его сторону главарь боевиков. – Ты не забыл, что все мы в твоём доме? Если федералы начнут его бомбить, то и тебе не выжить.

– Мне всё равно, что будет со мной, – улыбнулся Алихан. – Смерть всегда обходила меня стороной за годы войны с фашистами. Я никогда не прятался от неё и жив, как видишь!

– Если тебе наплевать на себя, подумай о внуке, – зло рассмеялся Габис. – Парень он молодой, красивый… А жить ему немного остаётся. Он умрёт вместе с тобой и со мной, и со всеми нами, когда придут федералы.

Удар пришёлся в самое сердце. Если Алихан не думал о себе и готов был умереть вместе со своим домом, а вот об Арсе он как-то не подумал. Молодой парень рос без отца, попал в сети шайтанов и запутался в жизни. Так почему он должен умереть? За что и за кого он должен будет погибнуть?

– Скажу больше, старик, – осклабился Габис, видя, как изменилось лицо Алихана. – Ты думаешь, что отослал дочь пасти овец, и мы этого не заметили? Её вот-вот приведут сюда вместе с отарой. Так что скоро у нас будет много еды и ещё одна заложница.

– Заложница? Что ты мелешь? – сузил глаза Алихан. – Раньше ты не говорил, что взял нас в заложники.

– Необходимости не было, – хмыкнул Габис.

– А теперь она есть?

– Ещё какая! Сейчас ты сделаешь выбор, старик: жить тебе и твоей семье или умереть.

– И-и-и… что ты хочешь? – насторожился Алихан, пытаясь понять, куда клонит главарь боевиков.

– Ты выведешь нас из своего дома через проход в горе, – ответил Габис. – И чем быстрее, тем лучше. Иначе… Иначе вы умрёте сразу, как придут федералы. Вот и делай выбор.

3

Когда Габис, а следом за ним Алихан с внуком быстро вышли из комнаты, капитан Болотников посмотрел в сторону окна. Ему отчётливо слышался звук – басовитый, могучий рёв, от которого словно завибрировали каменные стены дома. «Что это? – с тревогой подумал он. – Уж не вертушка ли пролетела над домом?» Рёв над крышей стал сильнее.

– Это вертолёт, точно! – воскликнул Болотников, и секунду спустя он уже видел боевую винтокрылую машину в действии.

Держа в руках напильник, переданный ему Алиханом, капитан, наблюдал за вертолётом, совсем позабыв, что ему надо перепилить цепочку, которой был пристёгнут к кровати. Он и про раненого забыл, и про необходимость заботиться о нём. Все его мысли были сосредоточены только на вертолёте, кружащем над домом и двором. «Это меня ищут или просто боевая операция по розыску и уничтожению боевиков? – думал Болотников. – Хотя… разницы никакой. А вот пожелать удачи ребятам, пожалуй, стоит. Только какой удачи пожелать вертолётчикам? Чтобы они разнесли к чёртовой матери этот дом? Резонно, вполне обоснованно. Здесь засели боевики, и живыми они не сдадутся. Но здесь ещё нахожусь я, старик Алихан и его внук. Нам-то за что гибнуть? Я ещё надеюсь выжить и вернуться домой к семье, к жене, к детям… А старик с внуком? Надеюсь, те, кто в вертолёте, понимают, что в доме могут находиться не только враги, но и взятые ими в заложники простые люди. Надо что-то делать, а не сиднем сидеть. Если начнётся „заварушка“, то на жизнь шансов не останется совсем, даже микроскопических. А потому…»

Вспомнив о напильнике, капитан сразу же начал действовать. В то время, когда он освобождался от цепи, вертолёт атаковал дом и двор сначала пулемётными очередями, а затем ударил залпом нескольких ракет. Болотников едва только закончил перепиливать цепочку, как кровля дома затрещала и рухнула. Капитан успел упасть на пол и закатиться под кровать, и тут от града камней провалился потолок, и его масса накрыла всё, что находилось в комнате. «Теперь уже очевидно, что это операция не по моему поиску и спасению, а розыск и ликвидация банды боевиков, – свернувшись клубком и глотая пыль, подумал Болотников. – Надо уносить ноги отсюда, пока возможность есть. Пока есть…»

Он выбрался из-под кровати и первым делом выглянул в окно. «Вертолёт снова заходит для атаки, – подумал он, видя, как винтокрылая машина делает разворот. – Что ж, сейчас удар будет более точным и сокрушительным. И я…»

Его взгляд остановился на арабе. Тот лежал на спине с широко раскрытыми глазами и остановившимся взглядом смотрел вверх. Рот его был перекошен, а из груди торчал кусок шифера. «Всё, отмучился „гость с Востока“, – без капли сожаления подумал капитан. – Будем считать, что это к лучшему…»

Переступая кучу мусора, образовавшуюся на полу в результате разрушения и обвала кровли, Болотников направился к двери. Оказавшись в зале, он быстро осмотрелся. Боевиков в доме не было. «Бежать на улицу нет смысла, – подумал он. – Остаётся только…» Капитану на глаза попался вход в подвал, и, не мешкая ни минуты, он поспешил к нему.

* * *

Боевики похоронили своих в общей могиле, стараясь сделать всё как можно быстрее. Затем помолчали возле небольшого холмика.

– Скажешь что-нибудь, амир? – спросил кто-то, и люди посмотрели на Габиса.

– Нет, – буркнул тот недовольно. – Что тут можно сказать? Они сполна выполнили свой долг перед Ичкерией и Аллахом. Это были люди храбрые, а теперь они мертвецы.

Он обвёл всех хмурым взглядом.

– Все во двор и занимайте позиции. Будьте готовы ко всему, даже лечь в могилу. Иного выхода, возможно, у нас уже нет.

Кивнув Алихану, чтобы он следовал за ним, Габис пересёк двор и вошёл в дом. Внутри они осмотрелись. Нервная дрожь пробежала по телу старика, когда он увидел разрушенную и провалившуюся крышу. Габис прошёл в спальню и с удручённым видом посмотрел на застывшего в кровати араба. Что-то бормоча себе под нос, он потрогал торчавший из груди мертвеца осколок шифера и покачал головой.

– Он был обречён, и ты знал это, – сказал Алихан, останавливаясь в проёме двери. – Всевышний сжалился над шайтаном и послал ему быструю, лёгкую смерть.

– Аллах дал, Аллах взял, – сказал угрюмо Габис, присаживаясь у кровати и беря в руки распиленную Болотниковым цепь. – А вот русский куда-то подевался. Не ты ли приложил руку к его освобождению, старик?

– Я только дал ему напильник, – не стал отрицать Алихан. – Он не мог спасти араба, и ты это знаешь. И я не хотел, чтобы ты сгоряча зверски убил его.

– Я убил бы его всё равно! – рявкнул раздражённо Габис. – И убью. Он никуда отсюда не денется. А ты, старый шакал…

– Да, я старый, но не шакал, а вайнах! – перебил его Алихан, бледнея от ярости. – В отличие от тебя я прожил честную, достойную жизнь и таковым предстану перед Всевышним!

– Что ты сказал, дерьмо старое?! – вскричал ошеломленный полученным отпором Габис, упирая в него уничтожающий взгляд.

– Я не шакал, а вайнах! – повторил Алихан, гордо вскинув голову. – А вот кто ты, хотелось бы знать. Бандит без чести и совести! Продавший душу шайтан, вот кто ты!

– Это не имеет значения, – неожиданно спокойно сказал Габис и шагнул к Алихану.

– Думаешь, я испугался тебя? – хмыкнул Алихан. – Я много раз смотрел в глаза смерти. Как-то давно я сказал своему фронтовому другу, а тебе скажу сейчас: смерть – это женщина, а я мужчина. Вот потому она боится меня и всегда обходит стороной!

– Но сейчас она тебя не обойдёт, – прорычал Габис. – Сейчас…

Алихан покачал головой.

– Нет, – сказал он, – не думаю.

– Тогда смотри!

Габис в ярости набросился на него, схватил за горло, и… Открылась дверь, и через мгновение прозвучал выстрел. Пуля навылет пробила грудь Габиса возле левого плеча и засела в стене за его спиной. Вошедший в дом Арса с перекошенным бледным лицом выстрелил ещё раз, но промахнулся. Габис в два прыжка оказался с ним рядом, схватил юношу за горло и яростно затряс его. Арса выпустил автомат. Глаза его закатились.

Алихан поспешил на помощь к внуку. Он вцепился в руки Габиса, пытаясь ослабить его хватку. Габис взвыл от ярости и отшвырнул Арсу в сторону. Ударившись о стену, юноша рухнул на пол. Тело его дрожало, а голова была неестественно повёрнута. Габис с озлоблением принялся пинать его. Глаза его горели огнём, как у лютого зверя в предвкушении убийства. Алихан сзади схватил обезумевшего бандита за горло.

– Будь ты проклят, шайтан! – прохрипел он. – Ты трус и убийца! Но ничего, смерть близка к тебе… Очень близка! Я чувствую её в тебе уже сейчас. Она растекается по твоему телу!

Физически очень сильному Габису пришлось затратить немало усилий, чтобы освободиться от вцепившегося в него мёртвой хваткой старика. Затем он присел, схватил Арсу за ногу и потащил к входу в подвал.

– Пошли за мной! – крикнул он с трудом державшемуся на ногах, тяжело дышавшему Алихану.

Глядя на волочившееся по полу тело внука, старику ничего не оставалось, как последовать за ними. Габис схватился за крышку входа в подвал, рванул её, но она оказалась запертой изнутри.

– Эй, ты, крыса подвальная, открывай! – закричал он, топая по ней ногой. – Я тебе ещё двоих на подселение привёл!

– Если сам сюда полезешь, то открою! – послышался голос Болотникова из глубины подвала. – Я хочу лично побеседовать с тобой, с глазу на глаз, а ты не желаешь?

– Не спеши, я успею свернуть тебе шею… – огрызнулся Габис. – Сейчас мне некогда возиться с вами. Дела срочные появились, сам понимаешь!

– Да-да, наслышан! – отозвался капитан. – Я даже видел, как вам туго приходится. Но ты ещё немного потерпи: скоро от тебя и всех твоих бандитов ничего не останется!

– Как бы не так! – закричал Габис. – Мы ещё посопротивляемся! А когда совсем худо станет, к вам в подвал спустимся. Ну а там вместе и умрём, чтобы не скучно было!

– Нет, не получится, – послышался голос Болотникова. – Я не хочу умирать в такой мерзкой компании! У меня здесь ящики твои есть, полные вещей, способных взрываться. Вот когда федералы всю твою банду в дом загонят, я их и подорву! Никому мало не покажется, сам понимаешь!

– Ой, не смеши меня, хирург! – зло рассмеялся Габис. – Тебе ни за что не взорвать закладку. Хоть кувалдой по ним бей, хоть молотком стучи. Взрыватели у меня, а без них фугасы в ящиках просто болванки!

– Не беспокойся, я что-нибудь придумаю, – пообещал из подвала Болотников. – Я военврач и учился не только скальпелем работать, но и в других военных вещах разбираться.

– Хорошо, я согласен! – закричал Габис. – Забирай себе в компанию старика и его внука! Вместе подумаете и решите, как быть – взрывать дом или… Или принять мои условия!

– А если я тебе не верю и не открою вход? – усомнился капитан.

– Тогда я убью их обоих, – пообещал Габис. – У меня нехватка людей, да и времени нет за всеми вами присматривать. Так что решай, как быть, хирург. Я приму любой твой выбор, как только до трёх досчитаю! Или ты открываешь люк, и в подвал спускаются живые внук и старик, либо после того, как я озвучу цифру три, я сбрасываю в подвал их трупы!

* * *

Капитан Болотников, оказавшись в подвале, осмотрелся. «Помещение огромное, – подумал он. – Наверное, по площади не уступает площади дома…»

И это было действительно так. Одной своей половиной подвал, как и дом над ним, упирался в скалу. А вторая половина служила не только стеной, но и фундаментом для второй половины дома. В ней имелась двустворчатая железная дверь на улицу, через которую можно было выходить во двор, и крохотное окошечко.

«Конечно, надёжным укрытием назвать этот подвал нельзя, – подумал Болотников. – При желании боевики могут проникнуть сюда как из дома, так и через дверь, ведущую на улицу. Одной гранаты будет достаточно, чтобы выбить её из косяка. Тогда что же остаётся делать? У меня даже оружия нет, чтобы продать подороже свою жизнь, если боевики вдруг решат добраться до меня…» Его взгляд привлекли большие зелёные ящики, сложенные боевиками в середине подвала. «Может быть, в них можно что-то найти, что можно будет использовать как оружие?» – мелькнула в голове неожиданная мысль.

Он подошёл к ящикам и открыл один из них. Внутри лежали несколько снарядов без боеголовок. «Фугасы, – сразу же узнал их Болотников. – Мощные, но бесполезные без взрывателей снаряды. Значит… Использовать их как взрывчатку нельзя. Может быть, для специалиста это возможно, но у меня не хватает на то профессиональных знаний…»

Привыкшими к полумраку глазами он более внимательно осмотрел подвал. В углу, чуть в стороне от железной двери, увидел красные газовые баллоны, накрытые куском брезента. «А вот это подойдёт для взрыва подвала, – подумал он. – Интересно, сколько их?»

Болотников пересчитал баллоны – пять пустых, а десять заполнены газом. «Запасливый старик, – подумал он об Алихане. – Наверное, раз и на весь год в свой дом газ завозит. Вот только и их взорвать будет сложно. У меня даже спичек нет в наличии…»

Дальнейший осмотр ничего не дал. Подвал был заполнен корзинами и всякой всячиной, которую использовать уже нецелесообразно и выбросить жаль. «Да-а-а, дела мои плохи, – подумал уныло капитан. – Здесь я беззащитен как ребёнок…» И вдруг…

– Эй, ты, крыса подвальная, открывай! – услышал он окрик над головой, затем кто-то стал колотить по крышке подвала чем-то тяжёлым. – Я тебе ещё двоих на подселение привёл!

«Это Габис, – подумал Болотников, чувствуя, как сжимается в груди сердце и холодеют внутренности. – Однако быстро он меня нашёл. Ха, а что меня, собственно, было искать? Кроме подвала, мне бежать было некуда…»

Ну а дальше между ним и главарём боевиков произошёл разговор, который ещё больше встревожил капитана. Габис давил, угрожал, а он огрызался и отвечал на угрозы своими угрозами, которые совсем не действовали на амира, который намёками подчёркивал, что ему ничего не стоит проникнуть в подвал. К тому же Габис был уверен, что находящиеся в подвале снаряды Болотникову не взорвать.

«Похоже, что, спрятавшись в подвал, я сам себя загнал в ловушку, – сделал печальный для себя вывод капитан. – Боевики уверены, что я никуда отсюда не денусь, и… Им пока ещё не до меня. А когда, спасаясь от федералов, они сами все залезут в подвал, вот тогда…»

Когда из разговора с главарём боевиков капитан понял, что он собирается «подселить» к нему Алихана с внуком, в его голове и вовсе всё перевернулось с ног на голову. «Для чего Габис это делает? – думал Болотников. – Не иначе какая-то уловка. Бандит что-то задумал или он просто глупец, не видящий ничего дальше собственного носа?»

Так и не поняв логики, которой руководствовался Габис, капитан решил впустить в подвал старика и его внука. «Я не знаю, для чего бандит это делает, – подумал он, – но я не могу не впустить Алихана и Арсу. Пусть он застрелит меня сразу, как только я открою вход, или убьёт нас всех вместе, бросив гранату, всё равно конец один. Так стоит ли ломать голову над „спасением“, которого всё равно не будет?»

Едва он отодвинул засов, Габис втолкнул в проход сначала старика, а затем сбросил едва живого юношу. Амир с усмешкой захлопнул крышку, которую Болотников тут же снова запер на засов.

4

Алихан сам спустился в подвал по каменной лестнице, а вот Арса… Юноша буквально скатился по ступенькам вниз. Капитан сразу же поспешил к нему. Встав на колени перед стонущим Арсой, он внимательно ощупал его тело.

– Ну? Что с ним? – озабоченно поинтересовался Алихан, присаживаясь рядом.

– Не берусь утверждать, но переломов я не нахожу, – ответил Болотников. – Рёбра целы, руки-ноги тоже… А вот шея… Шея отекла, воспалены мышцы и лимфоузлы. Это Габис его так? Но за что?

– Внук вступился за меня и выстрелил в этого бешеного шайтана, – глухо ответил старик.

– А за что Габис напал на тебя? – поинтересовался капитан, вставая с колен.

– За то, что увидел мёртвого араба и не нашёл в комнате тебя, – сказал Алихан, тоже выпрямляясь. – Он взбесился, набросился на меня, и тут вошёл Арса… Внук выстрелил и ранил шайтана в грудь. За это Габис чуть не задушил его.

– Но почему он не убил вас? – воскликнул удивлённо Болотников. – Такой зверь, как он…

– Он не может убить нас, – не дослушав капитана, стал задумчиво отвечать Алихан. – Мы его заложники. Ты, наверное, понял, что происходит на улице?

– Да, – кивнул Болотников. – Я даже видел в окно кружащий над домом вертолёт, а затем… Затем рухнул потолок. Я успел перепилить цепочку и спасся, забравшись под кровать. А вот араб… Ему не повезло. Его…

– Я видел его тело с куском шифера в груди, – вздохнул Алихан. – Собаке собачья смерть. Шайтан взбесился, увидев араба мёртвым. Не найдя рядом с ним тебя, он обрушил свой гнев на мою голову.

Удручённый старик с минуту помолчал и продолжил:

– И ты, и мы живы потому, что этот бесноватый Габис надеется с нашей помощью выскользнуть из рук федералов. И он не собирается прикрываться нами во время штурма дома войсками, а хочет, чтобы я вывел его через проход в скале.

– А что, действительно существует такой проход? – оживился капитан.

– Существует, – слегка поморщившись, ответил Алихан. – Но вход в него заложен камнями, и, кроме меня, никто не знает, где он.

– А как Габис узнал о проходе? – ещё больше заинтересовался Болотников. – Он же даже не дальний родственник вам.

– Мой бестолковый внук Арса проболтался, – ответил Алихан. – Шайтаны опоили его вином, вот он и рассказал им про проход. Потому они и пришли в мой дом и притащили с собой полудохлого араба.

– Габис сам лично интересовался у тебя о проходе? – спросил капитан. – А может быть, силой пытался выпытать его местонахождение?

– Нет, шайтан знает, что из меня калёным железом ничего не вытянуть, – вздохнул Алихан. – А теперь он задумал вызнать о проходе хитростью.

– Интересно, как? – округлил глаза Болотников.

– Я, конечно, состарился, но мозги мои ещё не высохли совсем, – хмуря лоб, заговорил Алихан. – Тебя и нас с внуком он не убил и собрал здесь потому, что задумал хитрость. Тебя не тронул, чтобы ты стал уговаривать меня указать место, скрывающее проход. Арсу не убил потому, что в случае его смерти я бы ни за что не указал ему на проход. И ещё ты здесь живой потому, что начнёшь разбирать камни в том месте, на которые я укажу. Вот тут Габис и собирается застать нас врасплох.

– Да-а-а, дед был прав, рассказывая мне о твоём поразительном уме и уникальной находчивости! – прошептал восторженно капитан. – Теперь я и сам убедился, что так оно и есть!

– Я всегда любил разгадывать немецкие головоломки, – вздохнул Алихан. – И ошибался редко. Вот и сейчас я уверен, что разгадал планы Габиса, и… Я перестану себя уважать, если не перехитрю его.

– И что, ты уже знаешь, как это сделать? – напрягся Болотников.

– Да, я знаю, что надо делать, – ухмыльнулся, щурясь, старик. – Шайтанам никогда не перехитрить бывалого разведчика.

– А со мной ты не поделишься своими планами? – осторожно поинтересовался капитан.

– Поделюсь, но только частично, чтобы не наломал дров, – остудил его пыл Алихан. – Я собираюсь стать вершителем судеб вторгшихся в мой дом шайтанов. Только от меня будет зависеть, останутся они жить или отправятся в ад. И это уже наступит скоро! Готовься, ты станешь не только свидетелем, но и участником моей боевой операции. А сейчас… Сейчас иди, громко стучи в дверь и зови сюда главного шайтана Габиса. Я подготовил ему такую наживку, которую он проглотит с радостью…

* * *

Главарь боевиков явился незамедлительно, как только Болотников постучал в дверь и позвал его. В подвал он вошёл с независимым видом знающего себе цену боевого командира, но в его глазах сквозили растерянность и надежда на благую весть, которую он ожидал услышать от упрямого, несгибаемого старика чеченца.

– Ну и… что там? – встретил его Алихан неожиданным вопросом. – Слышу гудение внизу… Это федералы съезжаются сюда на боевой технике?

– Пусть так, тебе-то что? – недовольно буркнул Габис.

– А вертолёты ещё не прилетели? – хмыкнул насмешливо старик.

– Думаю, что уже вот-вот будут, – хмуря лоб, ответил Габис. – Ты зачем меня позвал? Чтобы задавать эти глупые вопросы?

– Да так, любопытство берёт, – вздохнул Алихан. – Я вот раздумываю над тем, выполнить или нет твои требования.

– И? Долго ты собираешься раздумывать? – исподлобья глянул на него Габис. – Прозреешь, когда федералы войдут во двор и схватят тебя за бороду?

– Если войдут и схватят, то не меня, а вас, шайтанов, – покачал укоризненно головой Алихан. – У федералов не ко мне, а к вам вопросов много накопилось, и ответ держать вам, а не мне.

– Короче, чего ты хочешь, старик? – теряя терпение, начал нервничать Габис. – Держать ответ за что-то я собираюсь только перед Всевышним, а ты… Не ходи вокруг и около, а переходи к делу.

– Будь по-твоему, к делу так к делу, – пожимая плечами, сказал Алихан. – У тебя автомат, значит, ты здесь главный. А у меня вот оружия нет, но я осмеливаюсь в ответ на твои выдвинуть свои требования.

– Чего-о-о? – округлил глаза Габис. – Ты что, с ума спятил, шакал старый?

– Не хочешь слушать, так сразу убей меня, – повышая голос, сказал Алихан. – Иначе разговора у нас не получится.

Главарь боевиков сначала покраснел от душившей его досады, затем побледнел. А когда его лицо приняло пепельный оттенок, он, перешагивая через свою гордыню, вынужденно выдавил:

– Ну? Говори свои требования, старик.

– Хорошо, слушай, – кивнул Алихан. – Русский доктор рядом, я его вижу, мой внук тоже недалеко. А где же моя дочь, Лиза? Ты сказал, что она тоже здесь и, как и мы, взята тобой в заложники.

– Нет её здесь, – прорычал, конфузясь, Габис. – Я посылал за ней человека, но он не вернулся. Тогда я послал другого, и он… Одним словом, он нашёл Ису с перегрызенным горлом и больше никого. Ни дочери твоей, ни собаки, ни овец…

– Хорошая весть, радостная, – улыбнулся Алихан. – Мой пёс Айса оказался верным стражем и покарал шайтана, которого ты отправил за моей дочерью.

– Это всё? – нервно дёрнулся Габис. – Закончились твои «требования»?

– Нет, кое-что осталось, – вздохнул старик и хитро прищурился. – Я требую, чтобы ты дал нерушимое слово вайнаха, что оставишь в покое всех нас, если я спасу ваши жизни.

– Даю, – с готовностью кивнул Габис, и было заметно, как он вздохнул с явным облегчением.

– Во время перехода слушать только меня и безоговорочно делать всё, что я скажу, – продолжил «список» требований Алихан. – Я не хочу подвергать чью-то жизнь смертельной опасности.

– Ты будешь приказывать мне, а я всем остальным, – заверил его Габис. – И будь уверен, что мои приказы выслушают и исполнят все без исключения.

– И последнее, – кивнув, продолжил старик. – Ничего лишнего с собой не берёте. Любой груз – это…

– Нет, так не пойдёт! – неожиданно воспротивился Габис. – Я не могу оставить здесь ящики, и… Мы заберём с собой тело нашего друга.

– Вот как? – округлил глаза Алихан. – А он-то вам зачем? Лучше похороните его прямо сейчас, пока федералы не начали наступление.

– Нет, мы понесём его с собой, – упёрся и замотал головой Габис. – Мы должны доставить его, пусть даже мёртвого, в горы!

– Дело твоё, – пожимая плечами, ухмыльнулся старик. – Интересно будет посмотреть, как вы понесёте араба и ящики по узкой тропе по краю пропасти. Хотя…

Он не договорил и встал. Подойдя к большой кадке с дёгтем, Алихан указал на неё пальцем.

– Уберите её и копайте. Под этой кадкой скрыт вход в проход сквозь скалу, в котором ваше спасение. Только учти, что без меня вы всё равно им не пройдёте…

* * *

По приказу Габиса боевики разделились. Бойцы первой группы выворачивали камни и копали землю, освобождая проход, а вторая группа вела наблюдение из окон дома за передвижениями федералов, обложивших гору. Боевики знали, что не смогут ничего сделать, если те начнут прицельный огонь с большого расстояния. Их задачей было дать отпор наступающим, если начнется штурм, и продержаться некоторое время. Если же федералы начнут крупномасштабное наступление с применением бронетехники и авиации, то группе прикрытия придётся отступать к проходу и присоединиться ко всем остальным.

Возглавил ее сам Габис. Сейчас он не выглядел решительным и энергичным. Всё чаще давала знать о себе простреленная грудь. Сначала Габис посчитал рану пустячной, так как пуля прошила тело насквозь и, как ему казалось, не задела жизненно важных органов. Он замазал входное и выходное пулевые отверстия мазью, с помощью одного из боевиков забинтовал туго грудь, и… Изначально чувствовал себя терпимо, но… С течением времени рана всё чаще напоминала о себе тупой ноющей болью. Буквально за несколько часов лицо Габиса осунулось, вытянулось и приняло землистый оттенок. Его глаза утратили былой блеск и потускнели. Но он крепился из последних сил…

Оставив на время «позиции» в доме, Габис спустился в подвал, чтобы посмотреть, как продвигается работа по раскопке прохода. Он тяжело дышал, его тело бил озноб, а по лицу струился пот. Хлопотавший возле Арсы русский хирург сразу же привлёк его внимание.

– А ты почему не работаешь? – хотел закричать на него Габис, но вопрос прозвучал не требовательно, а глухо.

– Парню совсем плохо, – сказал Болотников, отходя от юноши. – Ему срочно в больницу надо.

– Ему в могилу дорога, а не в больницу! – прохрипел Габис, почувствовав раздражение. – Этот гадёныш осмелился стрелять в меня. Из-за него… – он не закончил, а лишь поморщился и замолчал, вынужденно проглотив остаток фразы.

Видя плачевное состояние главаря боевиков, капитан не позлорадствовал и не посочувствовал ему. Лишь мимолётное чувство жалости слегка всколыхнуло душу и тут же испарилось.

– Давай-ка я посмотрю твою рану, – тем не менее сказал он, посмотрев в лицо Габиса. – Ты плохо выглядишь…

– Поменьше говори, а займись делом, – перебил его Габис. – Потому ты и жив ещё, что юнец безмозглый ранил меня, иначе…

Капитан внимательно осмотрел его и покачал головой.

– Трудно судить, – сказал он, – но хорошего мало. Тебе бы рану промыть, почистить, лекарство в неё заложить, и в постель.

– Ничего, рана не тяжёлая, могло быть и хуже, – хмуро буркнул Габис.

– Ни ты, ни я не можем знать, насколько опасно ранение в грудь, – вздохнул Болотников. – То, что пуля прошла насквозь конечно же хорошо. Но мы не можем знать степень и тяжесть повреждения, ею причинённые. Предлагаю немедленно рану обработать, и…

– Некогда мне на всякие пустяки отвлекаться! – огрызнулся Габис. – Как только выйдем отсюда, вот тогда… Вот тогда и…

Он не договорил. Боевики извлекли из земли большой камень, и открылся проход, который оказался не так уж и глубоко зарыт, как прежде все думали.

5

Обнаружение боевиками прохода отнюдь не порадовало капитана Болотникова. Он с ненавистью посмотрел на копошащихся бандитов, а потом отвернулся, чувствуя раздражение. «Почему судьба так посмеялась надо мной? – подумал он. – Почему я не уехал тогда, с госпиталем, а остался? Ведь не было в том необходимости. Ведь я военврач, хирург. Я никогда не участвовал в боевых операциях с оружием в руках, а делал только операции, спасая от смерти раненых. Я лечил людей, а не стрелял в них. Это делали бойцы, а я… А я выполнял только то, что мне полагалось в госпитале, у операционного стола – и не более. Тогда почему я сейчас чувствую, что мне необходимо вмешаться? Почему именно я должен предотвратить бегство боевиков от справедливого возмездия?»

Болотников был растерян, но… Он знал, он чувствовал, что именно потому он здесь, что судьба распорядилась именно ему задержать здесь бандитов и сделать всё, чтобы помешать им скрыться от заслуженной кары. Как остановить их, что предпринять, он пока ещё не знал, но понимал, что непременно должен сделать это… Должен!

– Эй, Исмаил, сходи, проверь, что там, – приказал кому-то Габис. – Дойдёшь до конца прохода и тут же возвращайся. – Он покрутил головой, высматривая кого-то: – Эй, а старик где?

– Он поднялся наверх, – крикнул боевик.

– А почему не остановили? – поморщился Габис.

– Так мы думали, что это ты его за чем-то послал, амир, – заговорили, переглядываясь, боевики.

– Адам, сходи и приведи его, – посмотрев на худощавого, неопрятного боевика, приказал Габис. – Только живо!

– Пусть остаётся, давай я схожу за стариком, – предложил Болотников. – Заодно заберу сумку с медикаментами, они нам могут пригодиться в пути.

– А чего это ты вдруг нашим здоровьем озаботился? – с подозрением покосился на него Габис. – Мы вроде как не друзья и не родственники, а смертельные враги.

– Ты прав, я сейчас не о вас думаю, а о себе, – вздохнул, отвечая, капитан. – Если я пойду с вами просто так, то могу оказаться лишним, и тогда… Вы меня просто застрелите или сбросите в пропасть. А вот когда я буду с медикаментами, то, может быть, вы, прежде чем расправиться со мной, подумаете.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Габис. – Твоя помощь, может быть, мне ещё понадобится… Хорошо, иди с Адамом. Заодно тело араба вниз спустите.

– Ты что, похоронить его здесь хочешь? – удивился Болотников.

– Не твоё дело! – огрызнулся Габис. – Задавай поменьше вопросов, а то тебя здесь похороню.

Поднявшись наверх, капитан сразу же увидел Алихана. Старик с мрачным видом сидел в зале за столом и рассматривал фотографию. У Болотникова ёкнуло сердце. Он сразу понял, какой снимок держит Алихан в руках.

– Ты очень похож на своего деда, парень, – сказал старик. – На него я всегда мог положиться, в любом деле, в любом бою. Вот сейчас сижу и ломаю голову… Могу ли я положиться на тебя, сынок, как на деда твоего и друга моего геройского, Ивана Болотникова?

– Не знаю, – честно признался капитан. – Дед мой был несгибаемый, семижильный, кремень. Я, когда слушал его рассказы, всегда ловил себя на мысли, что не смог бы, как он. Я обычный человек, не трус, но и не герой. Так что… Не знаю, что и сказать…

– А мы, думаешь, с твоим дедом на фронт сразу героями пришли? – хмуря седые брови, повысил голос Алихан. – Ко всему привыкать надо. Через что-то переступать, что-то пересиливать. Один раз получится преодолеть свою робость, свой страх, а потом всё пойдёт как по накатанному. Всё нипочём станет, второе дыхание откроется.

– Хорошо, я постараюсь, – кивнул Болотников. – Говори, что задумал, дед Алихан?

– Я буду краток, – сказал старик, покосившись в сторону комнаты, где возился с мёртвым арабом боевик Адам. – Слушай внимательно и запоминай. Очень многое будет зависеть от того, как точно мы выполним то, что я задумал…

* * *

Вернувшись из разведки прохода, боевик доложил:

– Там очень узко, я шёл боком. Дошёл до конца и… Вышел к пропасти.

– Чего замолчал, говори дальше, – потребовал Габис, который чувствовал себя всё хуже и хуже. У него кружилась голова, затруднялось дыхание, и сильно болела рана.

– Проход выходит к площадке над пропастью, – продолжил боевик. – А от неё ведёт узкая тропа. По ней идти будет очень сложно и опасно. Чуть оступишься, и…

– Нам деваться некуда, – процедил сквозь зубы Габис. – Кто боится оступиться и упасть в пропасть, пусть остаётся. Кто со мной, готовьтесь к переходу.

Заметив едва уловимый кивок старика, капитан достал из сумки шприц, заполнил его препаратом и подошёл к лежавшему на подстилке Арсе. Юноша тяжело дышал.

– Дело плохо, – сказал Болотников, делая ему инъекцию. – Арса самостоятельно передвигаться не сможет.

– Пусть остаётся, обуза нам не нужна, – сказал Габис, передёргивая затвор автомата. – Я сейчас…

– И не думай! – не дав ему договорить, воскликнул Алихан. – Убьёшь внука, убей и меня! Я и шагу не сделаю, чтобы вывести вас отсюда.

– А что ты предлагаешь? – спросил Габис, опуская автомат. – Мы же не сможем нести его по узкой тропе, сам знаешь.

– Не сможем нести – здесь оставим, – сказал, повышая голос, старик. – Это его дом, а он мой внук. Вот пусть здесь и остаётся. Придут федералы – найдут его и вылечат.

– Как хочешь, – сказал устало Габис. Видимо, у него уже не было сил спорить и настаивать на своём. – Твой внук, вот и поступай с ним как хочешь.

– Араба тоже оставляй, – сказал Алихан, кивая на носилки с мертвецом. – Его не сможете перенести по тропе. Самим с трудом передвигаться по ней придётся.

– Нет, это невозможно, – вдруг заупрямился Габис. – Если мы не смогли доставить его в горы живым, то должны принести хотя бы мёртвым.

– Хорошо, поступай, как знаешь, – не стал спорить старик. – Я предупредил, поставил тебя в известность, а ты делай, что хочешь…

Проход действительно оказался очень узким и труднопроходимым. Боевики едва передвигались по нему. Хуже всех пришлось украинскому наёмнику Петру. Когда боевики вошли в проход, он, втайне от старика, по приказу Габиса остался в подвале дома, чтобы установить растяжки. Сделав дело, поспешил за остальными. Петро с трудом протискивал сквозь каменные стены объёмное, заплывшее жиром тело, тихо матерясь и проклиная всё на свете. Алихан шёл впереди, за ним капитан Болотников, следом, тяжело дыша, передвигался боком Габис. Остальные боевики, трепеща от суеверного страха, следовали за своим «амиром».

Шли налегке, оружие несли в руках. Алихану с большим трудом удалось убедить упрямого главаря боевиков не брать с собой ящики с фугасами. Но оставить тело мёртвого араба тот так и не согласился. Окоченевший труп завернули в кусок брезента и волокли его по земле, стараясь не повредить о встречающиеся на пути, торчащие из стен острые осколки.

– Сколько ещё нам идти, старик? – спросил Габис, с трудом переводя дыхание.

– Наберись терпения, – ответил Алихан, не оборачиваясь. – Гора большая, и мы прошли только половину пути.

Габис выругался. Он уже с трудом переставлял ноги, не хватало воздуха, и сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Может быть, остановимся? – предложил Болотников. – Я сделаю тебе обезболивающую инъекцию, которая укрепит тебя и улучшит самочувствие.

– Давай шагай! – злобно буркнул ему в спину Габис. – Я дам знать, если понадобится твоя помощь…

Самое узкое место коридора Габис прошёл словно во сне. Если бы не своевременная помощь Болотникова, он, наверное, лишился бы сознания и застрял между стенами. Капитан взял его за руку и буквально вытянул из опасного участка. Остальные боевики тоже сумели протиснуться сквозь щель и даже протащить тело араба. А вот Петру не повезло. Он застрял между стенами.

– Хлопцы, помогите! – закричал Петро, будучи не в силах пошевелиться. – Мне дышать нечем! Я ни взад, ни вперёд двигаться не могу!

– Эй, кто там?.. – остановившись, крикнул Габис. – Помогите этой жирной свинье!

Однако выполнить его приказ оказалось не так-то просто. Помочь попавшему в беду Петру мог лишь один человек – тот, который шёл впереди. Но, к несчастью украинского наемника, им оказался маленький хилый турок Салим. Он вернулся и попытался тянуть Петра за руку, но безуспешно. Тот застрял ещё больше. Если бы в проходе было светло и более-менее просторно, то все смогли бы увидеть, в каком плачевном положении оказался их «товарищ по оружию». Лицо его посинело, глаза вывалились, а губы приняли лиловый оттенок.

– Хлопцы, не бросьте! – хрипел несчастный Петро. – Я будто в тисках зажатый… Дышать мочи нет, хлопцы!

– Эй, кто с ним рядом, назовись? – крикнул Габис. – Доложи, чем можно помочь.

– Ничем, – отозвался турок. – Его даже вытолкнуть обратно невозможно!

– Тогда облегчи его муки, Салим! – недолго думая, распорядился Габис, узнав говорившего по голосу. – Сделай так, чтобы он умер мгновенно, не мучаясь!

– Э-э-эй, не надо, амии-и-ир! – взвыл Петро в отчаянии. – Я… Я… О-о-о…

Предсмертный вой украинского наёмника подействовал на боевиков удручающе. Всем стало ясно, что Салиму не удалось «облегчить страдания» Петра одним точным ударом в сердце. Турок несколько раз воткнул нож в бок украинца, и всякий раз убиваемый Петро выл от боли всё громче и громче. Наконец, когда он замолчал, боевики продолжили путь по тесному подземному коридору. Каждый из них представлял себя на месте Петра и содрогался от ужаса…

Когда впереди показалось пятно света, приунывшие боевики воспряли духом и заметно оживились. В приподнятом настроении они дошли до выхода и остановились в замешательстве на краю маленькой площадки. Дальше идти было некуда: впереди огромная бездонная пропасть, заполненная до краёв, как молоком, густым непроницаемым туманом.

– Ну, вот и пришли, – сказал старик Алихан, останавливаясь у самого края. – Всё, я выполнил твои требования, шайтан, могу теперь считать себя свободным?

– Считай, – ухмыльнулся, морщась от боли, Габис. – Возвращайся обратно в свой дом, если сможешь. Сам знаешь, что застрявший труп заблокировал проход и торчит, как пробка.

– Действительно… Я как-то не подумал об этом, – вздохнул Алихан. – Придётся выбираться отсюда с вами, по тропе.

– Это верное решение, – пересиливая боль в груди, заулыбался Габис. – Говори, что делать, и мы не будем терять зря время.

– Пойдём по тропе, – сказал Алихан, указывая на едва заметную, узкую тропу, словно прилепленную к скале над пропастью. Местами она была настолько узкой, что для того, чтобы пройти дальше, пришлось бы прижиматься левым боком к скале и ступать очень осторожно, чтобы нога не соскользнула в пропасть.

– Интересно, как по ней идти? – пробормотал Габис озабоченно. – По минному полю пройти легче, чем по ней.

– Жить захочешь – пройдёшь, – ухмыльнулся Алихан. – А если боишься, то оставайся. Кому ещё здесь напомнить, что обратного пути для нас уже нет?

– Хорошо, говори, как идти, – морщась и явно волнуясь, сказал хриплым голосом Габис. – Вижу, тропа не короткая, и… Какие соблюдать меры предосторожности?

– Идти надо очень осторожно – это главная и единственная мера, – сказал Алихан, морща лоб и хмуря брови. – Все обвяжемся одной верёвкой и пойдём.

– Но-о-о… Если кто-то сорвётся в пропасть, то и остальных потянет за собой? – усомнился Габис.

– Так и будет, если кто-то из твоих шайтанов не будет вести себя осторожно и обдуманно, – сказал Алихан. – Но… Верёвка будет всех дисциплинировать и в какой-то мере поддерживать. Если ты считаешь, что я не прав, то…

– Все слышали? – глянул Габис на подчинённых. – Пойдём в одной связке. Кто боится или не уверен в себе, может остаться.

Лица скучившихся на тесной площадке боевиков были бледны, но все были настроены решительно. Никому не хотелось оставаться на площадке, если есть хоть и шаткий, но всё-таки путь к спасению.

– Ты, старик, пойдёшь первым, – сказал Габис. – Я за тобой. А остальные… – он снова обвёл оценивающим взглядом боевиков.

– Я пойду в середине, – сказал Болотников. – Это мой выбор, если позволите.

– Странный и неожиданный твой выбор, капитан, – округлил глаза Габис. – Или ты что-то задумал?

– Нет, я родился и вырос в степи и с детства боюсь высоты, – признался Болотников. – У меня уже кружится голова, а там, на тропе, я вообще могу лишиться сознания.

– Не-е-ет, так дело не пойдёт, – насторожился и одновременно разозлился Габис. – Падая в пропасть, ты, чего доброго, и всех нас утянешь за собой. Уж лучше пристрелить тебя прямо сейчас, и…

– Ты тоже можешь потерять сознание и свалиться в пропасть, – не дав ему договорить, сказал Болотников. – Ты очень слаб и можешь лишиться сознания в любой момент. Так что пусть уж нас обоих пристрелят, чтобы мы не создавали опасности для всех остальных…

Неожиданно возникшая проблема заставила задуматься главаря боевиков в поисках какого-то решения.

– Ты считаешь, что я могу не дойти? – спросил он несколько минут спустя, вопросительно глядя на капитана.

– Не берусь тебя обнадёживать, всё может быть, – ответил Болотников уклончиво. – У тебя сквозное ранение, и мы оба не знаем степени его тяжести. Тебе бы в постели лежать и обследоваться, а не ходить по горам козьими тропами.

– Ты можешь мне помочь? – спросил Габис напрямик. – Сделай всё, чтобы мне хватило сил пройти по тропе и не свалиться в пропасть.

– В сумке осталось две ампулы стимулирующего препарата, – сказал Болотников. – Одну из них я введу тебе прямо сейчас, это придаст тебе сил. А вторую…

– Ты полагаешь, что может появиться необходимость для второй инъекции? – хмуря лоб, поинтересовался Габис.

– Всё может быть… – пожимая плечами, ответил Болотников. – Я уже говорил, что не знаю степени тяжести твоей раны, и она может преподнести неожиданный сюрприз в любое время и в любом месте.

– И что делать, если «сюрприз» застанет меня во время перехода? – угрюмо спросил Габис.

– Возьмёшь с собой шприц со второй инъекцией, – вздохнул капитан. – Почувствуешь головокружение или упадок сил, остановишься, сделаешь себе укол и…

– Ты что? Разве я смогу вколоть сам себе лекарство, теряя сознание на узкой тропе, на краю пропасти? – сузил глаза Габис. – Поступим так: впереди пойдёт старик, за ним я, а ты за мной следом. Ты и сделаешь мне укол, если возникнет в том необходимость.

– Но-о-о… Я же боюсь высоты, – забеспокоился Болотников. – Я же предупредил, что…

– Пойдёшь за мной и не юли! – недовольно прорычал Габис. – Не смотри в сторону пропасти, а смотри одним глазом мне в спину, а другим себе под ноги. Начнёшь вихляться на тропе или терять сознание, будь уверен: ни секунды не сомневаясь, я обрежу верёвку и сброшу тебя вниз.

6

Алихан первым ступил на тропу и медленно двинулся вперёд. Он уже давно не ходил по ней и чувствовал себя неуверенно. За ним с мрачным видом следовал Габис, а за ним капитан Болотников. Остальные боевики шли следом. Последним замыкал «цепочку» турок Салим. Они не прошли и десятка шагов, как вдруг подул ветер, и туман стал подниматься из пропасти.

– Будьте внимательны, – сказал Алихан напряжённо. – Может быть, попробуем вернуться, пока недалеко ушли?

– Нет, мы пойдём вперёд! – прокричал ему в спину Габис. – Если мы вернёмся, то я могу и не дожить до второй попытки!

Ветер усиливался. Капитан Болотников понял, что они могут и не дойти до конца тропы живыми. Если ветер не столкнёт их всех вниз, если они сами не упадут в пропасть, потеряв тропу из виду из-за плотного тумана, если… Он чувствовал всё возрастающую опасность, и всё холодело внутри.

– Долго ли ещё идти? – крикнул он, с трудом видя тропу под ногами.

Порыв ветра поглотил его слова, и он так и не понял, услышал ли их шагавший впереди старик. Но Алихан его услышал.

– Не знаю! – крикнул он в ответ. – Не так уж и близко. Возможно, даже слишком далеко.

– Так что же нам делать? – закричал, пересиливая ветер, Болотников. – Ветер в любую минуту может сбросить нас в пропасть! Он и без того значительно затрудняет нам путь.

– Заткнись и иди! – выкрикнул раздражённо Габис. – Ты думаешь, мы ослепли и не видим ничего вокруг?

Резкий порыв ветра едва не опрокинул цепочку идущих по тропе людей. И вдруг… Габис остановился и опустился на колени. Он покачнулся и лишь благодаря верёвке и своевременной помощи капитана удержался от падения в пропасть. Болотников помог ему подняться с колен на ноги, и, покачиваясь под ударами ветра, люди медленно двинулись дальше.

– Немного остаётся, держитесь! – крикнул Алихан и тут же задохнулся от очередного резкого порыва ветра.

Габис остановился и обернулся. Глаза у него были расширенными, он явно был не в себе и с трудом держался на ногах. Бандит, видимо, понимал, что больше не может продолжать движение, но обратиться к капитану за помощью позволить себе не мог. «Похоже, дело плохо, – подумал Болотников. – Одно звено готово выпасть из нашей цепочки…»

– Давай коли, капитан, – прохрипел Габис. – Я больше не могу идти, я теряю сознание…

– Сейчас, – сказал Болотников, опуская руку в карман за шприцем. Он видел, что глаза главаря боевиков выкатились из глазниц, как у выбившегося из сил человека, которому не хватает воздуха.

Габис с трудом дышал, глаза его блуждали. Казалось, он уже не сознавал, где находится. Капитан достал из кармана шприц, зубами сорвал с иглы колпачок, и… резкий порыв ветра ударил его в руку. Шприц выпал из разжавшихся пальцев и мгновенно исчез в хлопьях тумана.

– О, чёрт! – в сердцах воскликнул Болотников. – Как же так получилось? Как?

Габис развернулся вполоборота, прислонился спиной к скале и, отчаянно кашляя, начал сползать на тропу. Капитан помог ему сесть.

– Ты как себя чувствуешь? – пересиливая ветер, прокричал он, склонившись над главарём боевиков.

Габис кивнул. Он был бледен, на щеках виднелись следы слёз.

– Извини, но помочь тебе я ничем не могу. – Болотников посмотрел в лицо амира. Глаза того были закрыты, а губы разбухли.

Капитан коснулся ладонью лба Габиса. Он был горячим. «У него очень высокая температура, – подумал Болотников. – Нет, дальше он точно самостоятельно идти не сможет…»

– Ты можешь встать? – закричал он в ухо Габиса.

Тот покачал головой, в глазах его блестели слёзы. Он дышал с большим трудом, и говорить ему было трудно.

– Эй, чего встали? – послышались окрики сзади. – Шагайте вперёд, пока…

– Никуда вы дальше не пойдёте, шайтаны! – послышался из тумана грозный голос Алихана. – Всё, вы уже стоите у порога ада, и сейчас он поглотит всех вас!

На мгновение туман впереди рассеялся, и Болотников увидел щуплую фигуру старика. Но на этот раз он выглядел внушительным исполином, как божество, спустившееся с небес. В правой руке Алихан держал камень, и капитану показалось, что из его глаз вылетают искры, а изо рта вот-вот вырвется всё поглощающее пламя.

– Время пришло, сынок, действуй, как договаривались! – громко крикнул старик.

«Я должен разрезать верёвку, связывающую меня и боевика, следующего за мной! – молнией пронеслось в голове Болотникова. – А затем я должен столкнуть бандита в пропасть, и он, падая, увлечёт за собой всех остальных. Спасения никому не будет, они все связаны друг с другом одной верёвкой, и падающий в пропасть боевик обязательно увлечёт за собою остальных!»

Время для раздумий и сомнений у него не было. Выхватив из рукава переданный стариком ещё в доме острый нож, Болотников одним взмахом рассёк верёвку, но… Он не смог выполнить вторую часть плана и столкнуть опешившего от неожиданности боевика в пропасть. Не смог! «Я врач, а не палач! – подумал он в отчаянии. – Я не могу вот так запросто столкнуть в пропасть несколько человек! Я не…» Алихан словно услышал или прочёл мысли Болотникова. И он…

– Будьте вы прокляты, шайтаны, явившиеся на мою родину, в мой дом! – закричал старик. – Вы враги моей страны, а значит, и мои личные! А врагов я не щадил никогда! Вот я и отправляю вас обратно в ад, откуда вы выбрались! Ступайте же туда все разом, и пусть земля вздохнёт свободнее, освободившись от вашего присутствия!

Он взмахнул рукой и с силой метнул камень в голову боевика, который шёл следом за Болотниковым. С невероятной точностью камень попал тому в лицо, расквасив губы и нос. Боевик вскинул руки, коснулся ими лица и, покачнувшись, повалился в пропасть, увлекая за собой остальных «собратьев по оружию». Это произошло настолько быстро, что капитан даже растерялся, не успев осмыслить, как всё началось и закончилось. Как только крики летящих в пропасть боевиков затихли, в тумане снова зазвучал голос Алихана:

– Что ж, берём под руки этого шайтана Габиса и несём. До безопасного места совсем немного осталось, а ветер усиливается. Так что надо поторопиться…

* * *

Добравшись до большой ровной площадки, измученные капитан и старик остановились. Приближался вечер. Бесчувственное тело Габиса уложили между двух валунов, и Болотников сделал ему инъекцию.

Алихан встал на колени и стал молиться. Капитан молча наблюдал за ним. Затем уселся на землю и стал смотреть в сторону всё ещё затянутой туманом тропы, по которой они только что пришли на эту площадку. Он чувствовал себя виноватым в гибели нескольких боевиков, и это чувство глодало его совесть. «Ведь я врач и давал клятву Гиппократа, что буду лечить больных и раненых, а не убивать их, когда они не могут защитить себя сами, независимо от того, какие преступления они совершили, – казнил себя Болотников. – А я… А я…»

Пока он раздумывал, Алихан закончил молиться и обратился к нему со следующими словами:

– Мы не сможем спустить вниз этого шайтана. У нас с тобой просто не хватит сил нести его.

Выслушав его, капитан вовсе не был удивлён словами старика. В этот момент он всё ещё обдумывал своё вынужденное участие в смерти боевиков и совсем не сердился на действия Алихана. Старый разведчик поступил так, как подсказывали обстоятельства, и отправил он в пропасть не мирных людей, а увешанных оружием, явившихся на его землю, в его дом врагов. И Болотников не нашёл ни одной причины, чтобы осудить действия героического старика, и был уверен, что окажись на его месте покойный дед Иван, он, не задумываясь поступил бы точно так же, как его верный друг Али.

– Далеко мы находимся от твоего дома? – спросил капитан, посмотрев на стоявшего в стороне и смотревшего куда-то вдаль старика.

– Нет, он рядом, за горой, – ответил Алихан. – Только к нему отсюда прямого пути нет. Сначала нам придётся спуститься вниз, обойти гору и войти в долину, где сейчас находятся федералы.

– Что-то вертолётов не слышно, – вздохнул Болотников. – Почему их не слышно? Да и отзвуков боя я тоже не слышу, а ты?

– Я не могу знать, что замышляют федералы, – вздохнул и старик. – Я думаю, что они, не встречая сопротивления, подошли к дому и захватили его. А потом начнут прочёсывать окрестности в поисках шайтанов.

– А что, если они примут нас за боевиков, когда доберутся до этого места? – спросил капитан, и в его голосе послышалась озабоченность. Он очень не хотел терять вдруг появившуюся надежду на спасение. – Они могут и не заглянуть сюда, верно?

– В поисках шайтанов федералы заглянут всюду, – покачав головой, высказал своё мнение Алихан. – Но ты прав. Мы должны быть крайне осторожными. Ни в коем случае при виде вертолётов не следует размахивать руками.

– Тогда я сниму с себя тельняшку и использую её как «белый» флаг, – предложил Болотников. – Как считаешь, подойдёт такой вариант?

Пока они переговаривались, Габис пришёл в себя и открыл глаза. Он слышал голоса старика и капитана. Бандит попробовал пошевелиться, но острая боль резким выстрелом пронзила грудь. Поведя влево-вправо глазами, он не увидел своих боевиков, да и оружия рядом не было.

– Кажется, шайтан приходит в себя, – сказал Алихан, бросив беглый взгляд в сторону пленника и увидев его открытые глаза. – Может быть, он захочет поговорить с нами, сынок?

– Давай поговорим с ним, – сказал Болотников, оборачиваясь. – Он, наверное, захочет узнать, что случилось за время его «отсутствия».

– Что со мной? – спросил Габис, останавливая взгляд на лице Болотникова.

– Пока ты жив, а вот твоё здоровье… – не закончив фразы, капитан развёл руками.

– А где все остальные? – задавая вопрос, Габис перевёл взгляд на лицо Алихана.

– Они уже стоят у дверей в ад, – ответил старик. – Твои шайтаны вернулись «домой», и как их там примут, никто не знает.

– Они что, упали в пропасть? – облизнув губы, прошептал Габис. – Как это случилось, кто мне скажет?

– Упал один и потянул остальных за собой, – ухмыльнулся Алихан. – Жаль, в тумане не было видно, как они летают.

– А почему мы здесь, а не с ними? – поморщившись от приступа боли в груди, спросил шёпотом Габис. – Мы же все были привязаны друг к другу одной верёвкой.

– Мы остались живы потому, что не захотели быть с ними вместе, в одной связке, – усмехнулся с сарказмом Алихан. – Обрезали верёвку, отпустили их в свободный полёт, а сами остались целы.

Выслушав его, Габис закрыл глаза, и Болотников увидел, как по его лицу пробежала судорога.

– Я всё понял… – прошептал Габис, снова открывая глаза. – Это вы всё придумали и спланировали?

– Это сделал я, – сказал Алихан, не мигая глядя в глаза бандита. – Когда-то давно я был командиром разведчиков. Вот тогда и научился планировать боевые операции. У меня всегда получалось обводить немцев вокруг пальца, вот и на этот раз получилось.

– Нет, этого не может быть… – засомневался Габис. – Скажи, признайся, старый шакал, всё случайно получилось?

– Нет, не случайно, – заговорил вместо Алихана Болотников. – Тебя легко и просто, как последнего тупицу, обыграл и развёл пожилой человек и опытный боевой разведчик.

– Не верю я, – упорствовал ущемлённый Габис. – Я не заметил ничего, никакого подвоха…

– Я не скажу, что ты глупец, и себя таковым не считаю, – улыбнулся Болотников. – Но дед Алихан придумал такой план, что не посвяти он меня в его тонкости, то и я бы ничего не заметил.

– Так как же ты меня перехитрил, старик? – ещё больше удивился Габис. – Где подвох, я так и не вижу его.

Прежде чем ответить, Алихан долго смотрел вдаль, после чего медленно перевёл взгляд на лицо боевика и заговорил:

– Начну с того, что я не мог терпеть рядом с собой шайтанов, обагривших по локти руки в крови моих соотечественников. Вы пришли без приглашения в мой дом, вели себя недостойно, всячески унижая мою честь и достоинство. Вы вели себя как захватчики, как фашисты на оккупированной территории. Вот тут терпение моё и лопнуло. Я придумал, как наказать вас, казнить, уничтожить! Вот потому я и решил указать вам подземный проход в моём доме.

– Действительно, так и было, – пробормотал Габис. – Я думал, что придётся из тебя выколачивать сведения о проходе силой, а ты…

– Ты мог бы забить, замучить меня до смерти, но не добился бы ничего, – продолжил Алихан, выслушав его. – Но план уже созрел в моей голове, и я решил подыграть тебе, сделав вид, что испугался за жизнь внука. Я выбрал момент и посвятил в свой план капитана, ибо не мог обойтись без его помощи. А что случилось, ты знаешь. Я провёл вас через проход, убедил тебя связать всех одной верёвкой, и всё произошло так, как было мною задумано.

– А то, что жирный хохол застрянет в проходе, тоже входило в твой план? – всё ещё не веря, язвительно поинтересовался Габис.

– Нет, такое мною предусмотрено не было, – вздохнул, отвечая, старик. – Вот тут как раз и вмешался случай, который сослужил мне неоценимую услугу. Шайтан застрял, а ты приказал его зарезать, как барана, тем самым лишив себя и своих шакалов возможности возвратиться в мой дом.

– Дед Алихан долго ломал голову над тем, как заставить тебя поставить меня с ним рядом, – продолжил за старика Болотников. – Он уже задумал столкнуть твоих боевиков в пропасть, но не хотел, чтобы вслед за ними отправился и я. Вот он и предложил мне сценарий «боящегося высоты» человека. Вот потому я и попросился в серёдку твоих бандитов, заранее зная, что ты заподозришь в моей просьбе какой-то подвох и поставишь меня рядом с собой. Ты угодил в ловушку, Габис, и даже не заметил этого.

– А я подумал, что ты действительно заботишься о моём здоровье, – криво ухмыльнулся Габис. – Я думал…

– Он и заботился о твоём здоровье, шайтан, – сказал, хмуря лоб, Алихан. – Капитан делал всё, чтобы ты чувствовал себя способным самостоятельно передвигаться.

– И это он, обрезав верёвку, столкнул в пропасть моих людей? – злобно осклабился Габис.

– Нет, он только обрезал верёвку, но не смог столкнуть в пропасть твоих шайтанов, – ответил Алихан. – Это смог сделать я. Я знал и видел, что капитан хороший, совестливый человек и не сможет отправить в ад твоих головорезов. Поэтому я взял камень, швырнул его в рыло твоего бандита, и он отправился в пропасть, увлекая за собой всех остальных.

– Но почему ты это сделал, старик? – прошептал, болезненно морщась от очередного приступа острой боли Габис. – Они же тебе ничего не сделали.

– Не сделали мне, но сделали другим, – возразил Алихан. – Они все чужаки на нашей земле и пролили много крови. Они убили бы и меня, и капитана, когда я вывел бы вас. Я заранее знал об уготовленной нам страшной участи.

– Тогда почему ты не отправил следом за ними и меня? – задал вопрос Габис. – Почему ты ко мне проявил милосердие?

– Среди тех, кто был с тобой на тропе, не было ни одного чеченца, – ответил Алихан. – Вот я и отправил их в ад с лёгким сердцем. Все чеченцы, которые были в твоей шайке, погибли во время налёта вертолёта. Был бы жив хоть один из них и шёл с другими шайтанами по тропе в общей связке, я бы придумал что-нибудь другое.

– Значит, ты пощадил меня только потому, что я чеченец? – хмуря лоб, проговорил Габис. – Ну и? Что теперь ты собираешься сейчас со мной сделать? Волей случая я сейчас в твоей власти.

– Да, я пощадил твою жизнь только потому, что ты чеченец, – ответил старик. – Но на свободу не рассчитывай. Я передам тебя в руки федералов, такое моё решение.

– Это всё равно, что убить, – скривил губы Габис.

– А уж это не моё дело, – вздохнул Алихан. – Пусть твою судьбу решает суд. А ещё… А ещё говорят, что в Чечне сейчас президент достойный правит, Ахмат-Хаджи Кадыров. Хочешь жить, покайся и прощения у него попроси. Простит ли он тебя, я не знаю, но… Всё может быть…

7

Пока Алихан переводил боевиков по горной тропе, две роты десантников Вооружённых сил России окружили дом.

– Всем выходить! – крикнул через мегафон майор Мишуков. – Вы окружены! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!

– Товарищ майор, – обратился к нему молодой офицер с погонами старшего лейтенанта. – А может быть, в доме уже никого нет?

– Туфта, полно там этих «ичкерийцев», – буркнул майор, поднося к глазам бинокль. – Вертолётчик доложил, что их здесь, как муравьёв.

– Но там могут быть не только «чехи», – засомневался старлей. – Может быть, в заложниках хозяева дома?

Но майор, пропустив его слова мимо ушей, снова поднёс к губам мегафон и закричал:

– Вас обложили десантники, слышите, сволочи? Выходите с поднятыми руками! Окажете сопротивление, живыми не выпустим!

Ответа не последовало. Стояла мёртвая тишина.

– Товарищ майор, разрешите проникнуть в дом? – предложил старлей. – Обещаю вам…

– Их там может быть больше, чем ты думаешь, Ширшов, – угрюмо отрезал майор. – У нас нет необходимости посылать людей на смерть, пусть сначала поработают вертушки.

– Но, товарищ майор, вертушки сейчас задействованы на облёт местности, – не унимался старлей. – Дайте мне десяток бойцов, и я…

– Угомонись, Ширшов, – процедил сквозь стиснутые зубы Мишуков. – Мы уничтожим этот дом, никуда он от нас не денется. Опасно заходить внутрь, чтобы выкурить «ичкерийцев» оттуда. Прилетят вертушки, откроют по дому огонь из всех средств, которые у них есть, и сравняют его с землёй!

– А что, если там находятся два военврача, захваченные «чехами»? – не унимался Ширшов. – Может быть, бандиты держат их под стволами и не дают возможности просить о помощи?

– Я же кричал им, чтобы они выходили! – разозлился майор. – Я дал им шанс. Даже два шанса, предлагая им сдаться дважды! Были бы у них заложники, они уже давно бы показали их нам!

– После атаки вертолётов в доме в живых не останется никого, – гнул свою линию совестливый старлей. – А если всё же там удерживаемые боевиками офицеры, захваченные во время нападения на госпиталь? Мы же не можем позволить им погибнуть в компании бандитов.

– У нас нет сведений, что они в доме, – огрызнулся майор. – А вот приказ уничтожить боевиков в наличии имеется! Так что нам делать, старлей? Гадать – есть ли в доме пленные офицеры или выполнять приказ?

– Почему бы не применить слезоточивый газ? – предложил Ширшов. – Если он не подействует на «чехов», тогда пусть вертушки атакуют дом.

Майор посмотрел на него пристальным взглядом и криво ухмыльнулся. В его глазах блеснул азартный огонёк, и…

– А что, давай попытаемся, – сказал он. – Попробуем выкурить этих чертей из норы на свет божий.

Ширшов отдал приказ «вдарить» по окнам дома залпом гранат со слезоточивым газом. Вместе с майором он наблюдал, как рассыпались в рамах остатки стёкол, чудом уцелевшие после атаки вертолёта. Гранаты хлопками взрывались в комнатах, которые тут же заполнялись едким удушливым газом.

Десантники на занимаемых позициях целились в окна и дверь дома, ожидая, когда боевики станут выпрыгивать и выбегать на улицу. Они были готовы в любой момент открыть огонь на поражение.

По истечении пяти минут распахнулась дверь подвала, и из неё выбежал молодой мужчина, который тут же упал на землю. Он с трудом поднялся на ноги и, кашляя и мотая головой, принялся тереть кулаками слезящиеся глаза.

Не дожидаясь приказа, солдаты-десантники, натянув на лица противогазы, пошли в атаку и в течение нескольких минут заняли дом. Майор и старший лейтенант подошли к юноше, который продолжал надрывно кашлять, мотать головой и растирать красные поражённые газом глаза кулаками.

– Эй, кто ты? – задал вопрос майор, но несчастный ничего не услышал. Вместо ответа он согнулся пополам, и его вырвало.

Из дома выбежал сержант. Снимая противогаз, он остановился перед майором.

– В доме больше никого нет, – доложил он, покосившись на юношу. – В подвале мы обнаружили вход в какой-то тоннель. Похоже, что через него «чехи» покинули дом. Я послал несколько человек за ними, но… Боевики, должно быть, уже слишком далеко. Думаю, что их придётся искать с помощью вертушек.

– Ты сделал всё правильно, Краснов, – сказал майор. – Сейчас я свяжусь с вертолётчиками и отдам им приказ тщательно обследовать горы.

* * *

Алихан, Болотников и пришедший в себя Габис слышали доносившийся с разных сторон гул вертушек. Они внимательно следили за небом, но вертолётов не видели.

– Дом не бомбили, – сказал капитан. – Я уверен, что сейчас вертушки ведут поиски боевиков. Сейчас они сделают облёт одного участка, а затем возьмутся за следующий. В конце концов они найдут нас.

– Если и найдут, то не сегодня, – вздохнул Алихан, не отводя пристального взгляда от неба. – Уже скоро будет темно.

– Что-то не очень хочется ночевать здесь, – покрутив головой, сказал Болотников. – Да и вертолёту здесь приземлиться негде. Площадка маловата для посадки. Может быть, спустимся вниз сами и пойдём к десантникам?

– Нет, ночь мы проведём здесь, – сказал Алихан, глядя на капитана. – Ты хорошо осмотрел гору, на которой мы находимся? С одной стороны пропасть, а с другой – очень крутой спуск. Если бы мы спускались по нему вдвоём, то я согласился бы с твоим предложением. Но с нами шайтан Габис… Он очень слаб и во время спуска будет нам значительной помехой.

Внезапно они услышали шум винтов приближающегося вертолёта.

– Вот видишь, нас уже ищут! – оживился Болотников. Он вскочил и, увидев приближающуюся боевую машину, стал размахивать, как флагом, тельняшкой.

– Они ищут не нас, а шайтанов, – уточнил Алихан, покосившись на лежавшего Габиса. – Сейчас посмотрим, как они отреагируют, увидев нас. Разбомбят или…

Вертолёт подлетел и завис над их головами.

– Эй, на площадке! Кто вы такие? – прозвучал усиленный громкоговорителем голос.

Капитан перестал размахивать тельняшкой и закричал, стараясь перебить шум винтов и мотора:

– Я военврач Болотников, со мной старик Алихан Завгаев и пленённый нами боевик! Не стреляйте! Мы не бандиты!

– Отлично, – заговорил пилот вертолёта. – Оставайтесь на месте и ждите!

Вертолёт сделал круг и улетел. Капитан, Алихан и Габис молча наблюдали, как он улетел, и не могли понять почему.

– Что-то я не пойму его манёвр, – сказал старик, когда вертолёт скрылся из вида. – Хотя бы сказали, что нам делать, самим спускаться вниз, или…

– Вертушка вернётся, – не совсем уверенно ответил Болотников. – Лётчик говорил, чтобы мы оставались на месте и ждали. Теперь они знают, что здесь мирные люди, а не боевики.

Четверть часа спустя прилетел другой вертолёт. Он завис над площадкой, и на тонких гибких тросах спустились два бойца. Коснувшись ногами земли, они тут же схватились за автоматы и направили стволы в сторону опешивших капитана и старика.

– Эй, вы чего? – в полном недоумении воскликнул Болотников. – Мы не боевики, мы…

– Я верю вам! – крикнул один из бойцов. – Но третий, что за вашими спинами, пусть бросит оружие!

Старик и капитан невольно обернулись и замерли, увидев Габиса, стоявшего с автоматом в руках.

– Ну что, шакалы, на этот раз я перехитрил вас! – закричал Габис, брызжа слюной и потрясая оружием. – Вы разоружили меня, когда я был в беспамятстве, вы сбросили в пропасть моих людей! Вы собирались передать меня федералам! А я… А сейчас я держу вас на прицеле и уничтожу всех, вместе с вертушкой!

– Брось автомат и не дури! – крикнул Алихан. – У тебя нет патронов. Я их вытащил из магазина и бросил в пропасть.

– Ты лжёшь, старый шакал! – закричал с перекошенным от ярости лицом Габис. – Я сейчас…

В бешенстве он нажал на курок, но автомат лишь щёлкнул, но не выстрелил.

– Будь ты… – он не успел высказать до конца адресованное Алихану проклятие, как десантники нажали на курки.

Силой автоматного огня Габиса на какой-то момент подбросило в воздух, после чего он тяжело рухнул на площадку, выгнулся и, дважды повернувшись, рухнул в пропасть.

– Боже мой! Как же так? – ужаснулся Болотников.

– Сам виноват, – сказал спокойно Алихан. – Хотел бы жить, повёл бы себя благоразумно, а он… Он чеченец, гордый, свободолюбивый вайнах. И он не мог смириться со своим пленением. Он захотел умереть, как воин, с оружием в руках, а я предоставил ему такую возможность.

– Так ты… – капитан не нашёлся, что сказать, но старик понял его с полуслова.

– Я вытащил из рожка патроны, – сказал Алихан. – Но оружие в пропасть не сбросил. Я предвидел, что всё случится так, как случилось, а теперь… Всё, достаточно, больше не стоит говорить об этом.

* * *

Капитана Болотникова и Алихана десантники на тросах подняли на борт вертолёта. К удивлению и радости старика, он увидел Арсу, который, завидев деда, натянуто улыбнулся.

– Мы должны будем вернуться назад, в свой дом, – вдруг с жаром произнёс внук. – Я хочу отремонтировать его. Я хочу…

– Мы вернёмся, не беспокойся, – вздохнул Алихан. – Мы восстановим дом таким, каковым он был раньше. Это наше родовое гнездо, и мы обязаны это сделать.

Сидевший в стороне капитан Болотников увидел, как засветились счастьем глаза старика. «Наверное, нашёл взаимопонимание с внуком, – подумал он. – Не было бы счастья, да несчастье помогло…»

И вдруг… Вдруг Болотников понял, что он гордится собой. Он вышел победителем из трудных испытаний и с помощью старика Алихана превратился в человека действия, способного не только на словах, но и на деле доказать как всем, так и самому себе, на что способен. Получилось так, что в сложнейшей жизненной ситуации он сумел проявить храбрость и мужество. Да, ему многое пришлось пережить со дня своего похищения. И теперь он понял, что и сам обладает теми качествами, каковыми обладал его покойный дед. Иван Болотников, Алихан Завгаев и много таких же, как и они, геройски сражались против гитлеровцев и не отчаивались. Они не падали духом в труднейших ситуациях Великой Отечественной войны, верили в Победу и шли к ней, презрев боль, лишения и смерть. И теперь он чувствовал себя равным героическим старикам, так как пережил первое в своей жизни сражение. Было трудно, гадко, мерзко, страшно, но он не сдался, не отчаялся. И теперь ему есть чему радоваться! Теперь ему есть чем гордиться!

Часть четвёртая

1

Пережив очередное покушение, Президент Чеченской Республики Ахмат-Хаджи Абдулхамидович Кадыров продолжал придерживаться прежнего рабочего расписания. Вставая рано утром, он совершал утренний намаз – салят ассубх – и сразу же включался в работу: читал и подписывал документы, выслушивал доклады и донесения, которые регулярно доводили до его сведения подчинённые.

Довольно часто у президента во время работы начинались острые приступы головной боли, но он не выходил из-за стола. Лечащий врач запрещал ему работать, но… Ахмат-Хаджи пренебрегал запретами.

– Ваш диагноз – тяжёлая контузия, – настаивал врач. – Успешное лечение требует постельного режима!

– Раз народ доверился мне и выбрал президентом, я не должен разочаровывать его, – отмахивался Ахмат-Хаджи. – Сейчас в Чечне не то время, когда можно было бы позволить себе расслабляться и нежиться в постели. Я публичный человек, и чеченцы не должны видеть меня больным и беспомощным! Они должны видеть своего президента в седле и знать, что ему чужды болезни, слабости и всё остальное, кроме дум и забот о Республике, о государстве! Президент должен быть на виду у народа, вот тогда его будут чтить, верить в него и равняться на него!

И сегодня, как всегда, он увидел на рабочем столе несколько папок. Сев на своё место, Ахмат-Хаджи закрыл глаза, заставляя себя сосредоточиться на работе. Как только радужные круги перед глазами исчезли и поубавилась боль в голове, он начал знакомиться с документами.

В девять часов, как всегда, в кабинет вошли два доктора и началась нудная процедура осмотра. Выслушивая уже сделавшиеся привычными советы, напоминания и рекомендации, Ахмат-Хаджи утвердительно кивал, соглашаясь с каждым словом, благодарил за заботу, но… Доктора никогда не спешили покидать кабинет.

– Ну? Что ещё? – спросил президент недовольно, взглянув на часы. – Я вас понял, приму к сведению все ваши рекомендации, и… Быстро говорите, что я должен сделать ещё?

– Сегодня вы выглядите хуже, чем вчера, – заявил один из специалистов. – Необходимо срочно провести обследование в условиях стационара. Вы слишком много работаете, а вам категорически нельзя переутомляться.

– Хорошо, – с явным неудовольствием согласился Ахмат-Хаджи. – Закончу сегодня с делами, а завтра…

– А нельзя ли их отложить? – обратился к нему второй врач. – Мы вынуждены настаивать на вашей госпитализации именно сегодня, прямо сейчас.

– Нет, вы хоть сами представляете, как можно отложить государственные дела? – нахмурился Ахмат-Хаджи. Настойчивость докторов показалась ему странной и неуместной. Он ещё не выслушал ожидаемые доклады о состоянии дел в Республике за минувшие сутки.

– Хорошо, мы подождём, – не смея спорить или возражать, согласились врачи. – Мы подождём, пока вы освободитесь. В соседней комнате.

Ровно в десять утра с ежедневными сообщениями в кабинет президента потянулись чиновники правительства, и этот приём длился до полуденного намаза. Когда все посетители ушли, Ахмат-Хаджи опустил голову в ладони. Наконец-то наступила долгожданная тишина. Чувствовалась лишь пульсирующая боль в голове, и слышался шум в ушах. «Пожалуй, врачи правы, – подумал он. – Мне действительно надо обследоваться в больнице. Но лишь один день, не больше…»

Он не мог сказать врачам, не мог сказать никому, даже сыну Рамзану, что ему приходится терпеть сильные головные боли. Президент бодрился изо всех сил, сосредотачивался на работе. Он не мог позволить себе расслабиться, не мог допустить разочарования народа, выбравшего его на высокий государственный пост. Он словно стоял над пропастью, которая, если он поддастся слабости, тут же поглотит его…

Взяв себя в руки, Ахмат-Хаджи убрал от лица руки, открыл глаза, и вдруг раздался стук. «Кто-то ещё пришёл?» – подумал он, и в кабинет вошёл его сын и верный соратник Рамзан.

– Что-то случилось? – поинтересовался Ахмат-Хаджи, взглянув на него.

Рамзан забеспокоился, увидев отца. Сначала он хотел броситься к нему, взять под руки и уложить в постель, но… Он знал, что так поступить не может. Отец только дома становится для него отцом, а в кабинете Ахмат-Хаджи для всех Президент и для близких родственников тоже.

– Да нет, ничего серьёзного не случилось, – натянуто улыбнувшись, сказал Рамзан. – Тут парень один от шайтанов ушёл и хочет перед тобой покаяться и повиниться. Он…

Отец посмотрел на него таким странным взглядом, что улыбка застыла на его губах.

– Если у тебя нет времени его принять и выслушать, то я… – Рамзан замолчал, увидев выражение глубокой усталости, появившееся на лице отца.

– Сам знаешь, нельзя отказывать таким людям, – вздохнул Ахмат-Хаджи. – Сейчас он на распутье и, уйдя от шайтанов, принял единственно мудрое, ответственное и очень тяжёлое для себя решение. Если я откажусь принять его и выслушать, тем самым оттолкну его от возвращения на путь праведный. Не увидев в нас отклика на порыв своей души, человек снова вернётся к шайтанам в горы и станет одним из них. Он может стать ещё хуже, чем был, утратив веру в справедливость и людскую отзывчивость. Вот видишь, Рамзан, сколько я могу натворить бед, всего лишь не встретившись с человеком и не поговорив с ним?

– Ты прав, отец! – прошептал восторженно сын, как губка, впитав в себя мудрые слова. – Этот юноша… Он…

– Довольно, я сам разберусь, кто он, поговорив с ним, – вздохнул Ахмат-Хаджи. – Иди и веди его сюда, я жду…

* * *

Молодой человек, назвавшийся Юнусом, опуская голову и уводя глаза в сторону, рассказал о событии, перевернувшем всю его жизнь, – как в центре подготовки боевиков он стрелял по приказу инструктора в мишени, и роковая пуля убила пленника, неизвестно как оказавшегося в запретной зоне, за мишенями. Он рассказал, как с той поры не может избавиться от воспоминания об убитом им человеке. После этого трагического случая он отказался брать в руки оружие. Ему угрожали, стыдили, уговаривали, наказывали, били, пока однажды амир центра…

Слёзы появились на глазах мужчины, и он прервал рассказ. Но вскоре нашёл в себе силы продолжить: «Ты мужчина и самоотверженный воин джихада, – сказал амир. – Ты теперь один из нас. Не хнычь, а покажи себя!»

– Я раздумывал неделю над его словами, хотел уже было застрелиться, но… Сам не знаю почему, но решил бежать.

– И правильно сделал, – не выдержав, вставил фразу Рамзан. – Ты не участвовал в боевых действиях и достоин прощения.

– В боях я не участвовал, а вот ещё одного человека убил, – признался мужчина, вздыхая. – Меня попытался задержать арабский инструктор во время бегства, и я… Я убил его.

– Если всё, что ты сказал, правда, то неповинен ни в чём, – сказал своё слово Ахмат-Хаджи, выслушав его.

– Всё правда, любой подтвердит, кто меня знает, клянусь Всевышним! – выкрикнул эмоционально Юнус. – Я больше не хочу касаться оружия даже пальцем! Я мирный человек и хочу учиться в медресе!

– Рамзан, – обратился Ахмат-Хаджи к сыну, – ты знаешь, что надо делать, помоги ему. Сначала проверь все его слова, и если они правдивы, то…

– Я знаю, что делать, уважаемый Ахмат-Хаджи, – сказал с готовностью сын. – Он уже не первый, кто обратился к нам за подобной помощью, и, надеюсь, не последний!

…А затем второй, полуденный намаз – салят-асазухр, – состоящий из четырёх рак'атов. Ахмат-Хаджи держался стойко и выдержал весь процесс молитвенного обряда от начала до конца.

Затем в кабинет снова заглянул тревожащийся за здоровье отца Рамзан.

– Сынок, не беспокой меня, – морщась от чудовищной боли в голове, сказал ему Ахмат-Хаджи. – Я хочу поработать… И пока я могу работать… И пока я…

Всё закружилось и поплыло перед глазами. От переутомления и дикой головной боли президент на минуту лишился сознания. Рамзан вихрем ворвался в кабинет и позвал врачей. Ахмат-Хаджи чувствовал, что его несут, а потом заносят куда-то.

– Отец, как ты? – сквозь шум в голове услышал он голос Рамзана. – Ты меня слышишь, отец?

– Я сегодня не закончил работу, – прошептал Ахмат-Хаджи. – Завтра разбуди меня пораньше, не забудь, сынок…

2

Прямо из военной части, на территорию которой приземлился вертолёт, Алихана Завгаева перевезли в Грозненскую республиканскую больницу. Во время перелёта у старика прихватило сердце.

Пока сделали кардиограмму, взяли анализы, прошёл день. А ночью, после полуночи, больному стало хуже. Дежурный врач успел принять срочные меры, и состояние Алихана стабилизировалось. В реанимации, куда его поместили, старик лежал бледный, как полотно, глаза закрыты. Когда приехавший вместе с ним капитан Болотников прикоснулся ладонью к его холодной руке, у Алихана дрогнули ресницы.

– Сынок, ты это? – прошептал он. – Вот я и умираю уже… Прощай, ухожу на встречу с твоим дедом.

Капитан попытался ободрить его, но это было бесполезно. Казалось, старик не слышит его. Сжимая ладонями виски, Болотников вышел из палаты в тесный коридор. В стороне от двери он увидел трёх врачей. Они оживлённо совещались.

– Положение старика очень тяжёлое, – хмуро сказал один. – Я затрудняюсь делать на его счёт какие-то прогнозы.

– Жаль, что Магомеда Ахмедовича сейчас нет, – вздохнул другой. – Он уехал в Москву на конференцию кардиологов и вернётся только дней через десять.

– Да-а-а, нам как раз сейчас опытного кардиолога не хватает, – посетовал третий. – Может быть, в госпиталь позвонить и узнать, есть ли там у них опытный кардиолог?

– В госпитале кардиолог есть, – сказал, подходя к ним, Болотников. – Я это точно знаю.

Посмотрев на него, врачи переглянулись.

– Простите, а вы кто? – поинтересовался один из них.

– Разрешите представиться, – протягивая руку, сказал капитан. – Я военврач Болотников.

– И кто по должности?

– Хирург.

– Мы тоже хирурги, но старику нужен кардиолог.

– Вот я и собираюсь его пригласить, если позволите…

Болотников подошёл к медсестринскому посту, находящемуся тут же, в коридоре, взял телефон и на мгновение заколебался. Он даже не успел ещё побывать в госпитале и доложить о своём спасении. Его рука самопроизвольно набрала нужный номер. По его просьбе дежурный пригласил подполковника Дроздова.

– Иван Фёдорович, это вы? Говорит капитан Болотников. Срочно нужна ваша помощь, не сможете ли приехать?

– Где ты?! Откуда звонишь? – поинтересовался подполковник.

– В республиканской больнице, здесь, в Грозном, – ответил Болотников.

– С тобой всё в порядке?

– Цел и невредим, но помощь ваша требуется…

Только после того, как положил трубку, капитан отсутствующим взглядом посмотрел на своих коллег. И если бы они могли прочесть в этот момент его мысли, то поняли бы, как тяжело у него сейчас на сердце.

Не прошло и четверти часа, как подполковник Дроздов был уже в стенах больницы. Болотников встретил его в вестибюле.

– Рад, что ты живой, – сказал, пожимая капитану руку, подполковник. – А мы уже и не чаяли больше видеть тебя среди нас…

Осмотрев старика, он поцокал языком и покачал головой.

– Сколько же пережить ему пришлось, мама родная? – озадаченно сказал он. – Всё тело в шрамах, места живого нет.

– Этот человек ветеран Великой Отечественной войны, разведчик, – сказал капитан. – Он воевал вместе с моим дедом. К тому же… Он спас меня от смерти, и я многим ему обязан.

– Раз обязан, значит, будем его спасать, – сказал подполковник. – Начнём немедленно, иначе может быть поздно. На мой взгляд, у него острая сердечная недостаточность, и надо постараться установить причину.

Болотников взглянул на Дроздова.

– Прошу, сделай всё, чтобы его спасти, – с трудом проговорил он. – Этот человек должен жить!

Подполковник расправил плечи, вздохнул, после чего пристально и проникновенно посмотрел ему в глаза.

– Я сделаю всё, что смогу, но… Возможно, потребуется операция.

– А ты прооперируешь его, Иван Фёдорович?

– Да, если ты мне поможешь, – ответил подполковник. – Но сначала мы должны убедиться, что операция действительно необходима.

* * *

Болотникова Дроздов до операции не допустил.

– У тебя руки трясутся, – сказал он. – Без тебя обойдусь. А ты лучше позаботься, чтобы аппаратуру, которую привезут из госпиталя, до операционной в целости и сохранности донесли.

– Но я… – попытался возразить капитан, но подполковник был неумолим. – Не знаю, чего ты старика сразу в госпиталь не привёз? Там мы давно бы его обследовали и прооперировали.

– А что, разве здесь оборудование хуже? – заволновался Болотников.

– На сегодняшний день да, – вздохнул Дроздов. – Вспомни, кто здесь хозяйничал недавно. Дудаев и все его последователи больше о войне думали, а не о процветании и здоровье нации. Оборудование здесь есть, но уже устаревшее. Надеюсь, президент Кадыров исправит положение в здравоохранении Чечни…

Прошло несколько часов. Сначала наступил вечер, затем ночь, и вот уже за окнами начало светать. Капитан Болотников не находил себе места. С угрюмым видом он расхаживал по пустому коридору, останавливаясь у дверей операционной, прислушиваясь и снова продолжая своё бесцельное хождение. Остановившись у окна, он посмотрел через помутневшие, давно не мытые стёкла на улицу. Перед глазами стоял Алихан. Бодрый, подтянутый, улыбающийся…

«Как же так получилось, дед Али? – мучительно думал Болотников. – Сердце не выдержало нагрузок последних дней? Всё время, сколько я тебя знаю, ты выглядел молодцевато, достойно и героически! Ты справился с бандой боевиков! Ты… Я согласился на операцию, потому что другого пути не было. Да, я настоял на этом. В твоём сердце обнаружился инородный предмет, вот потому, ради твоего спасения, всю ответственность за твою жизнь или смерть я взял на себя…»

Капитану показалось, что, если случится непоправимое и Алихан не перенесёт операцию, он не сможет простить себе этого и будет мучиться всю оставшуюся жизнь…

Послышался лёгкий скрип открывающейся двери. Болотников резко обернулся и тут же почувствовал, как всё похолодело внутри. Он бросился к дверям операционной. В коридор вышел подполковник Дроздов.

– На мой взгляд, операция прошла успешно, – сказал он, отвечая на немой вопрос капитана. – Ассистенты работали отлично и, я бы сказал, профессионально. Они как будто только тем и занимались, что изо дня в день участвовали в сложнейших операциях на сердце. Такое ощущение, что они и без меня обойтись бы смогли.

– Так что, операция действительно была необходима? – спросил, конфузясь, Болотников.

– Иначе мы бы его не спасли, – ответил уверенно подполковник. – У старика железный организм, настоящий горец!.. Всё его тело состоит из множества шрамов. Сразу видно, что он был когда-то стойким солдатом и храбрым воином. Только благодаря этому и смог прожить долгую жизнь. Его подвёл осколок под сердцем. Крохотный, незаметный, но очень опасный «инородный предмет». Когда-то давно он засел в мышцах, затаился и не давал о себе знать до сегодняшнего дня. Но что-то послужило толчком для его пробуждения, и он едва не отнял жизнь у стойкого старика.

– И-и-и… что теперь? – с надеждой в голосе поинтересовался капитан. – Если операция прошла успешно, то можно надеяться на-а-а…

– Можно, и надейся, – недослушав его, сказал Дроздов. – Этот старик так просто не сдастся. Он умеет бороться за жизнь.

* * *

Поддерживаемый сыном Ахмат-Хаджи вошёл в распахнутые медперсоналом двери больницы. Его встретили несколько специалистов. Один из них, заместитель главного врача, был особенно приветлив с президентом. Он подхватил Ахмата-Хаджи под руку и повёл в палату, расспрашивая на ходу о настроении и здоровье. Президент отвечал рассеянно и в конце концов совсем замолчал.

У реанимационной палаты его уже дожидались другие специалисты. Заместитель главного врача снова услужливо взял его под руку, намереваясь подвести к кровати, но… Ахмат-Хаджи терпеть не мог елейного обхождения и излишнего внимания к себе. Он сделал резкое движение, чтобы освободиться от унизительной для себя поддержки, и неприязненно поморщился.

Ахмат-Хаджи присел на кровать, и врачи тут же занялись его осмотром. Один проверял пульс, другой, с помощью фонендоскопа выслушивал ритмы сердца. Ахмат-Хаджи вёл себя смирно, позволяя врачам беспрепятственно делать своё дело. И вдруг его взгляд остановился на соседней кровати, на которой неподвижно лежал пожилой человек. Глаза больного были закрыты и, видимо, он был без сознания.

Заместитель главврача, исподтишка наблюдавший за выражением лица президента, проследил за направлением его глаз и, словно впервые увидев кровать со стариком, воскликнул:

– Вот тебе на! А этого больного почему не убрали? Я же приказал вынести его из палаты ещё утром!

Ахмат-Хаджи перевёл на него полный недоумения взгляд, затем его лицо вытянулось и побледнело от возмущения.

– Эй, «уважаемый»? – сказал он так громко, что все рядом замолчали и замерли. – Чем тебе помешал пожилой человек, который лежит в кровати? Он что, занимает много места?

– Да-а-а… Но-о-о… – замглавврача понял, что совершил оплошность, и стушевался. – Это… Э-э-э… Эта палата предназначена для вас, уважаемый… Э-э-э…

– Ты хочешь сказать, что этот старик менее уважаемый, чем я? – грозно сдвинул к переносице брови Ахмат-Хаджи. – А ты не знаешь, что перед ликом Всевышнего равны все? Этот человек прожил долгую жизнь, его голова и борода убелены сединами! Я не знаю, кто он и как прожил свою жизнь, но одно то, что Аллах позволил ему прожить так долго, значит, что этот человек достоин того. И что касается меня, то я почту за счастье провести с ним в палате некоторое время и прослежу, чтобы относились к нему почтительно и уважительно, равно как и ко мне!

В этот день Ахмат-Хаджи домой не отпустили. Его интенсивно обследовали до позднего вечера. Затем уговорили остаться на ночь, и… Посмотрев на кровать старика, он согласился. Президент захотел понаблюдать, как врачи больницы заботятся об обычных пациентах.

Поздно вечером в больницу пришла какая-то женщина. Она хотела войти в палату, но охрана остановила её у двери.

– Там мой отец, впустите! – плача, просилась женщина, но её мольбы охранники игнорировали. Они получили приказ не впускать никого и строго соблюдали его.

– Сюда нельзя, здесь реанимация, – слышался голос дежурной медсестры. – В эту палату могут заходить только врачи-реаниматологи.

– Эй, впустите её, – приподняв голову, крикнул Ахмат-Хаджи. – Дочь пришла к отцу, так не мешайте им увидеться!

Дверь открылась, и вошла женщина. Не включая света, она поспешила к кровати старика и присела на стул у его изголовья.

От воздействия лекарственных препаратов боли в голове прошли, но после их ухода пришла бессонница. Ахмат-Хаджи не спал всю ночь. Каких-то мыслей в голове не было, и он просто смотрел в темноту, ни о чём не думая.

Всю ночь напролёт дежурный врач время от времени навещал старика. А женщина ни на минуту не отходила от его постели. Тихо в палате, лишь время от времени от кровати слышались стоны. «Он в очень тяжёлом состоянии, – с сочувствием и жалостью думал о несчастном Ахмат-Хаджи. – Очень тяжело дышит. Очень тяжело…»

– Папа, не умирай, – время от времени до слуха президента доносился шёпот женщины. – Ты же узнаёшь меня? Это я, Лиза… Дыши, дыши, папа… Не умирай, родной мой, не умирай!

«Завтра попрошу Рамзана узнать всё о старике, – подумал он, закрывая глаза. – Что-то мне подсказывает, что я должен принять в его судьбе посильное участие…»

3

Алихан Завгаев пришёл в себя только на пятые сутки…

Капитан Болотников, как только выпадало свободное время, спешил в больницу, чтобы навестить деда Алихана. Жизнь старика четверо суток висела на волоске, хотя… Сложная операция прошла удачно, и Алихан медленно шёл на поправку. В минуты посещений капитан сам осматривал старика и с облегчением убеждался, что операция подполковником проведена умело.

Спустя четверо суток, когда выздоровление Алихана уже не вызывало сомнений, внутренняя скованность у Болотникова начала ослабевать. Когда старик, приходя в себя, открыл глаза, капитан сидел на стуле у его кровати.

– Где это я? – с трудом разлепив губы и поведя в сторону взгляд, прошептал Алихан.

– Ты в больнице, – сказал Болотников, с облегчением улыбаясь.

– Где? – удивился старик. – А чего я здесь делаю?

– Что можно делать в больнице, если не лечиться? – ещё шире улыбнулся капитан. – А чего тут удивляться… Ты столько перенес за последнее время, что и молодому не под силу пережить такое.

– Наверное, сердце подвело? – не совсем уверенно предположил Алихан и пристально посмотрел в лицо Болотникова, стараясь определить, насколько верна его догадка. – Никогда раньше оно не напоминало о себе, а сейчас вот…

– Тебе в вертолёте плохо стало, – решил не скрывать от него правды капитан. – После приземления тебя чуть живого до больницы довезли.

– И как давно я здесь? – прошептал старик. – Вижу, ты побритый и переодеться успел. Значит, не сегодня и не вчера меня сюда доставили…

– Ты здесь уже пятые сутки, – снова не стал скрывать от него правды Болотников. – Думал, концы отдашь, а ты выздоравливаешь.

– А мне не привыкать, – поморщился Алихан. – Мне часто приходилось со смертью тягаться. Когда из госпиталя в последний раз выписывался, думал, всё… Помирать буду, а к медикам за помощью обращаться на стану. А жизнь вон как распорядилась. Снова уложила меня в больничную палату!

– Мой дед Иван сейчас бы сказал, что ни от чего нельзя зарекаться, – вздохнул, выслушав его, капитан. – А тебе повезло, что в вертолёте с тобой это случилось. Если бы осколок там, в горах, оживился, то… Тебя бы уже не было в живых.

– Постой, о каком осколке ты говоришь? – недоверчиво посмотрел на него старик. – Все пули и осколки из меня ещё во время войны в госпитале вытащили.

– Все, да не все, – вздохнул и покачал головой Болотников. – Один вот осколочек остался. Сначала он затаился в тебе и много лет не напоминал о своём присутствии, а теперь… Только благодаря его «оживлению» ты здесь.

– Ты хочешь сказать, сынок, что мне успели сделать операцию? – удивился Алихан.

– Да, и она прошла успешно, – утвердительно кивнув, сообщил капитан.

– А кто мне её сделал? Ты?

– Нет, не я, другой человек, – вздохнул Болотников. – Подполковник Дроздов из военного госпиталя. Он опытный военврач и уже не тебя первого вернул с небес на землю.

Закрыв глаза, Алихан погрузился в глубокое раздумье. Молчал он долго, не меньше четверти часа. А когда капитан подумал, что старик уснул, и собрался уходить, тот открыл глаза.

– Как внук мой, Арса? – прошептал он. – Его арестовали, или…

– Нет, его не арестовали, – поспешил успокоить его Болотников. – Он тоже здесь, в больнице, на лечении. Арса уже приходил в палату, чтобы навестить тебя, но ты не мог его видеть, ты был без сознания.

– А дочь? Лиза моя жива? – вспомнив о дочери, спросил старик дрогнувшим голосом.

– И она жива и здорова, – улыбнулся капитан. – Лиза от постели твоей не отходит. Вечером придёт, сам её увидишь.

Они помолчали ещё несколько минут. Взглядом опытного врача Болотников посмотрел на лицо Алихана. Увидев, что разговор утомил больного, он стал прощаться.

– Всё, мне пора, – сказал капитан, вставая. – Но я не прощаюсь насовсем. Я буду навещать тебя в свободное время, дед Алихан. Не возражаешь?

– Нет, не возражаю, – прошептал Алихан. – В тебе я вижу твоего деда, и потому ты стал для меня как родной.

Выйдя из палаты в коридор, Болотников столкнулся с Рамзаном Кадыровым. Молодой, атлетического сложения чеченец едва не сбил его с ног.

– Стой! – грозно приказал Рамзан, в упор глядя на него. – Ты кто и что делал в этой палате?

– Я? Я военврач Болотников, – ответил капитан.

– А почему ты здесь, а не в госпитале? – глянул на него исподлобья Рамзан. – Почему ты в палате реанимации и кто разрешил тебе беспрепятственно входить в неё?

– Я навещал старика Завгаева, – ответил растерянно Болотников. – Я…

– Постой, ты тот самый русский военврач, который громил шайтанов в горах вместе с Алиханом? – улыбнулся доброжелательно Рамзан. – Подожди меня в сторонке, капитан, я скоро освобожусь и задам тебе несколько вопросов…

* * *

До избрания Президентом Чечни Ахмат-Хаджи Абдулхамидович занимал пост главного муфтия Ичкерии. В связи со сменой статуса он был вынужден сложить с себя полномочия религиозного деятеля, но не перестал быть глубоко верующим человеком. Ежедневно, пять раз он совершал намаз, читая «фатихи» и отрывки из других сур Корана, точно произнося установленные молитвы, формулы, сопровождая поклонами, вставанием на колени, простиранием ниц и сидением на полу с поджатыми ногами. Обычно он совершал намаз дома или в кабинете, встав на молитвенный коврик, ну а в пятницу, следуя рекомендациям шариата, ходил в мечеть.

Вот и сегодня Ахмат-Хаджи собирался идти в молитвенный дом. Когда он вышел на улицу, увидел машину, охранников, и… Среди них своего сына и соратника Рамзана.

– Что это? – удивлённо вскинул брови Ахмат-Хаджи. – Почему я вижу машину? Ты бы ещё коня привёл, Рамзан! Ты же знаешь, что я предпочитаю ходить пешком к месту молитвы.

– Да, я знаю, – отводя глаза в сторону, вздохнул сын. – Но сегодня лучше поехать на машине. Ты болен, да и шайтаны могут организовать на тебя ещё одно покушение. В Грозном много их, они коварны и безлики.

– Ну, хорошо, – не стал возражать Ахмат-Хаджи и сел в машину: – Едем.

Как только они тронулись с места, Рамзан сказал:

– А я узнал кое-что про того старика, как ты просил, отец.

– Про какого старика? – не сразу сообразил, о чём говорит сын, Ахмат-Хаджи.

– О-о-о, он герой, твой сосед по палате, – с почтением высказался Рамзан. – Один почти десяток шайтанов в пропасть отправил.

– Вот как? – удивился Ахмат-Хаджи. – А с виду он не похож на великана и на джинна тоже не похож. Как ему это удалось?

– Это долгая история, – усмехнулся Рамзан. – Если захочешь, то после намаза расскажу. Мне обо всём русский врач из госпиталя поведал. Он в то время со стариком вместе был.

Слова Рамзана настолько засели в голову Ахмата-Хаджи, что он с мыслями о старике вошёл в мечеть. В глубокой задумчивости прошагал мимо стены, ориентированной в сторону Мекки, на которую раньше всегда обращал внимание, не увидел и ниши, украшенной текстами из Корана – михраб, указывающий, куда должен обращаться лицом мусульманин во время молитвы.

Во время намаза Ахмат-Хаджи впервые в жизни не слышал слов молитвы. Он не мог себя заставить сосредоточиться и упорядочить в голове мысли. Он смотрел на мимбар – кафедру с лесенкой, откуда читался Коран, а глаза застилал образ старика, такого жалкого, неприметного в больничной кровати, но, как оказалось, великого и храброго человека, который нашёл в себе силы вступить в неравную схватку с шайтанами и победить их.

– Рамзан, – обратился он к сыну, выходя из мечети и садясь в машину, – отвези меня в больницу…

– Тебе что, становится плохо? – забеспокоился сын.

– Нет, мне не плохо, а хорошо, – успокоил его Ахмат-Хаджи. – Прямо сейчас я хочу встретиться со стариком и поговорить с ним…

* * *

Выйдя из операционной, Болотников переоделся и собрался идти отдохнуть, но его перехватила медсестра. Девушка остановила капитана у выхода из госпиталя и сообщила:

– Подполковник Дроздов просил вас срочно зайти.

– А что случилось? – насторожился Болотников, сразу же подумав о старике Алихане.

– Я не знаю, – пожимая плечами, ответила девушка. – Просто Иван Фёдорович сказал, что хочет видеть вас очень срочно, больше ничего не объяснил.

Съедаемый тревогой, капитан поспешил на встречу к Дроздову, которого нашёл в кабинете рентгенологов. С озабоченным видом тот, в компании двух врачей, сидел за столом и сосредоточенно изучал какие-то снимки.

– Что случилось, Иван Фёдорович? – переступив порог, сразу же задал тревоживший его вопрос Болотников.

– Из больницы республиканской только что звонили, – хмуря лоб, ответил подполковник. – Состояние у твоего старика очень тяжёлое. Вот кардиограмму, эхограмму и снимки рентгеновские принесли. Кардиограмма недостаточно характерна, а эхограмма вообще убийственная.

– И-и-и… вы что-то ещё обнаружили в его сердце? – напрягся капитан.

– Я не совсем уверен, но мне кажется, что в сердце старика «дремлет» ещё один маленький, но очень коварный осколок, – ответил, посмотрев на него поверх очков, Дроздов. – Во время операции я ничего не знал о его существовании. Вот лишь повторное узи сердца обнаружило этот инородный предмет. К своему стыду, смею признать, что я его не заметил, просмотрел, проморгал… Его обнаружил чеченский кардиолог, вернувшись из Москвы и изучив документы.

– Что же теперь делать, Иван Фёдорович? – воскликнул Болотников. – Делать вторую операцию, или…

– Вторую операцию старик в настоящее время не выдержит, – ответил подполковник, вставая. – Тем более, что она должна быть намного сложнее первой. Если первый осколок засел около сердца, и я благополучно извлёк его, то второй застрял в сердечной мышце. Давай, поедем в больницу, там как раз сейчас собирается консилиум по этой проблеме, и я хочу послушать мнения чеченских коллег на сей счёт.

* * *

Ворота республиканской больницы были открыты. Машина, въехав во двор, остановилась у самого подъезда. Подполковник Дроздов и капитан Болотников, мимоходом здороваясь со всеми, кто попадался на пути, прошли в реанимационное отделение.

У кровати Алихана уже собрался консилиум – главный врач больницы, его заместитель, кардиолог и ещё несколько врачей. Когда подошли подполковник и капитан, старик с усилием приподнял веки, взглянул на них и снова закрыл глаза. Состояние его действительно было ужасающим.

– Ты слышишь меня, дед Алихан? Я здесь, возле твоей кровати, – с волнением заговорил Болотников, склоняясь над его изголовьем.

Старик снова с усилием открыл глаза и, едва ворочая языком, прошептал:

– Я вижу и слышу тебя, сынок…

– Крепись, всё будет хорошо, – улыбнулся ему ободряюще капитан. – Ты же старый разведчик, всё выдержишь!

Врачи осматривали больного, коротко обменивались мнениями, пользуясь латынью. Потом все переместились в кабинет главного врача.

– Как это ни печально, но жить старику остаётся недолго, – высказал своё мнение кардиолог. – Осколок из его сердца извлечь невозможно. Он врос в сердечную мышцу настолько прочно, что… – он недоговорил и удручённо развёл руками.

– Нам остаётся только облегчить его страдания, – закончил за него главврач.

К авторитетному мнению кардиолога присоединились и другие. Но им возразил подполковник Дроздов.

– Мне знакомо сердце больного, – высказал он задумчиво своё мнение. – Я делал старику операцию и своими глазами видел его. Я уверен, что больной не перенесёт повторной операции, но… Если не пытаться сейчас извлечь из его сердца осколок, он может ещё какое-то время не заявлять о себе.

– Этот больной под покровительством самого президента, – вставил свою фразу заместитель главврача. – Мы не должны оставлять его одиноким в борьбе за жизнь. Пусть возле него всегда присутствует дежурный врач и контролирует состояние его здоровья.

На этом совещание было закончено. Все участники консилиума разошлись, а подполковник Дроздов и капитан Болотников вернулись в палату. Глаза Алихана были по-прежнему закрыты. У него как будто не произошло никаких перемен к лучшему. Но подполковник опытным взглядом осмотрел его лицо и увидел в нём нечто такое, чего не заметили другие врачи.

– Не знаю, как долго он протянет, но старик борется за жизнь, – с какими-то особенными интонациями в голосе сказал он. – Остаётся надеяться, что оставшийся осколок в его сердце не заявит о себе никогда, хотя… Что-то изменить к лучшему мы, к сожалению, едва ли сможем…

4

Миновал полдень. Алихан открыл глаза. Вошедшая в палату медсестра дала ему выпить капли, сделала укол и, дожидаясь эффекта от процедур, присела у кровати.

– Легче мне стало, дочка, – прошептал Алихан. – Грудь будто распахнулась… И сил прибавилось, а то уж думал – час мой пробил.

После ухода девушки Алихан долго лежал, не шевелясь и глядя в потолок. От воздействия лекарств его веки начали слипаться. Но он не позволял себе даже задремать. Ему казалось: если закроет глаза, то уже больше никогда их не откроет. И всё же глаза сомкнулись. Прошло чуть больше четверти часа, и он в испуге проснулся. «О Всевышний! – подумал он. – В палату заходили какие-то люди, одетые в военную форму? Должно быть, я брежу? Нет, я отчётливо видел вооружённых людей! Они ходили по палате, заглядывали под кровати?»

Пережив за долгие годы множество испытаний, Алихан глубоко познал себя. «Нервы у меня всё ещё крепкие, – подбадривал он себя. – Я не слишком волнуюсь, как другие, и смотрю на своё будущее трезво и с пониманием. Сам не знаю почему, но внутри появилась уверенность, что век мой прожит. На этот раз смерть не обойдёт меня стороной. Я не боюсь умереть. Я жил долго, и время моё прошло. Но что я оставлю после себя? Детей, внуков… и больше ничего. А разве этого мало? Дом мой разрушен, и восстанавливать его никто не будет. Да и зачем? Вот бы внук Арса снова не связался с шайтанами… Молод он и не смыслит ничего. Не научился ещё отличать белое от чёрного…»

За дверью, в коридоре, послышалась суета, беготня и непонятный, неразборчивый шум. Прислушавшись, Алихан, так ничего и не разобрав, вернулся к своим мыслям. Но о чём-то подумать он не успел. Дверь вдруг резко распахнулась, и в палату не вошёл, а скорее ворвался мужчина в белом халате. Быстро подойдя к кровати, он сел на стул и, заметив, что больной не спит, а наблюдает за ним, тут же обратился к нему с вопросом:

– Как самочувствие?

– Вполне терпимо, – ответил Алихан. – Бывало и хуже, но это было давно.

– Вижу по твоему телу, что тебе немало досталось, – вздохнул врач, с помощью фонендоскопа прослушивая сердце Алихана. – Тоны сердца более-менее чисты, пульс тоже удовлетворительный, и температура, кажется, в пределах нормы.

– Вот как? – хмыкнул Алихан. – А я уж помирать собрался, хотя… Хотя здоровым, как прежде, я себя не чувствую.

– Ничего, поправишься, – как-то не совсем убедительно сказал врач. – Ты мне скажи, боли в сердце тебя беспокоят?

– Совсем немного, чуть-чуть, – ответил Алихан. – Бывает, грудь сдавит и воздуха не хватает. Но это длится недолго. Накатит, придавит и отпустит.

– Понятно, стенокардия, – сказал доктор. – Итак, продолжим ставить капельницы, и… Ну всё, я пойду.

– Иди, работай, – прошептал Алихан. – Только скажи, как долго ещё мне остаётся?

– Не думай об этом, а думай о чём-нибудь другом, – направляясь к двери, сказал врач. – Мы все когда-нибудь умрём, но советую больше думать о жизни, а не о времени ухода из неё.

* * *

Когда машина остановилась у входа в больницу, Ахмат-Хаджи ещё некоторое время не выходил из неё, слушая рассказ Рамзана о подвиге старика Алихана Завгаева.

– Вот это человек! – сказал он с восхищением, когда сын закончил свой рассказ. – Мне прямо не терпится немедленно его увидеть и поговорить с ним.

Войдя в больницу, он остановился и задумался. Конечно же ему очень хотелось немедленно идти в палату и встретиться с героическим стариком, но… Сначала он решил навестить главврача больницы и справиться у него о состоянии здоровья Алихана Завгаева.

Входя в кабинет, Ахмат-Хаджи увидел главврача и нескольких известных в Чечне специалистов. Извинившись за своё неожиданное «вторжение», он поздоровался за руку с каждым вскочившим при его появлении доктором и присел на свободный стул.

– Уважаемые, прошу продолжать, – сказал Ахмат-Хаджи, обводя взглядом лица присутствующих. – А я немного помолчу, внимательно вас слушая.

Объектом обсуждения и жарких споров оказался больной Алихан Завгаев. Кардиолог больницы ясно понимал всю невыгодность своих заключений. Он отсутствовал, когда операцию старику делал хирург из военного госпиталя, и своё заключение делал лишь на основе документов послеоперационного обследования. Ему нужно было доказать всем правоту своих прогнозов, не уронить своего авторитета, не повредить своей репутации. Он настаивал на своём внутреннем убеждении, что старика надо оперировать ещё раз, так как, по его мнению, осколок, вросший в сердечную мышцу Завгаева, потревоженный уже проведенным хирургическим вмешательством, обязательно напомнит о себе в ближайшее время. Но и операцию проводить он не собирался.

– Пусть делает подполковник Дроздов, – говорил он. – Он уже сделал одну удачную операцию, пусть проводит и вторую.

Чтобы убедить коллег в такой необходимости, нужно обладать умением манипулировать мыслями людей, тактом, чтобы не выглядеть человеком нерешительным и сомневающимся, не обнаружить неуверенности в своей репутации, что всегда осуждалось в медицинской среде.

Кардиолог перестраховывался. Он знал, что здоровье старика контролирует сам присутствующий на консилиуме президент Чечни, и не собирался взваливать на себя всю ответственность за жизнь пациента. А ещё он знал, что повторная операция на сердце старого человека будет невероятно сложной и очень рискованной. Надежда на успешный исход довольно шаткая: старик истощён и только что перенёс одну операцию.

Осторожный кардиолог в глубине души и сам готов был провести операцию, но только в том случае, если бы возглавляемый главврачом консилиум настоял бы на этом. Он не хотел по личной инициативе брать на себя лишнюю ответственность. Другое дело – если консилиум выскажется за его личное участие. Тогда он «с болью в сердце подчинится мнению своих коллег». А там будь что будет: умрёт старик, не его вина, «я не хотел, а вы меня заставили в присутствии президента», а если выживет – славы и почестей не избежать, а этого он желал больше всего на свете.

Во время дебатов мнения, как и следовало ожидать, разделились.

– Сейчас делать повторную операцию крайне опасно, – говорил Дроздов. – Завгаев ещё после первой не оправился. Повторное хирургическое вмешательство убьёт его. Вторую операцию возможно провести только в Москве, а здесь у нас, как в госпитале, так и в республиканской больнице, нет таких условий.

– Хорошо, давайте отправим его в Москву, – чуть подавшись вперёд, сказал главврач. – Я решу этот вопрос.

– Нет, исключено, – хмуря лоб, возразил подполковник. – Перелёта сердце старика не выдержит. Из-за перепадов давления он если не умрёт во время взлёта, то во время посадки обязательно…

– Я полностью согласен с коллегой, – опередив всех, заговорил кардиолог. – Во время взлёта и посадки самолёта резко меняется давление на борту. Случается, что таких перегрузок и вполне здоровые люди не выдерживают.

– Перед нами вырисовывается тупик, коллеги, – вздохнув, сказал Дроздов. – С одной стороны, нам надо спасти Алихана Завгаева, с другой стороны, у нас нет возможности это сделать качественно. На мой взгляд, терапия в данном случае ничего не даст. Необходимо хирургическое вмешательство и как можно быстрее. И сейчас перед нами отчётливо вырисовывается дилемма – сможет ли Завгаев её перенести?

– А, на мой взгляд, раз, кроме операции, других методов лечения нет, – заговорил задумчиво Ахмат-Хаджи, – придётся операцию сделать. А жизнь старика в руках Аллаха. Всевышний сам рассудит, как с ним поступить – оставить жизнь или… Или забрать его душу к себе, на небо.

В кабинете повисла томительная тишина. Все обдумывали слова президента и молчали. Главврач, чтобы разрядить обстановку, лёгким покашливанием привлёк к себе внимание.

– Вот так бывает, уважаемый Ахмат-Хаджи Абдулхамидович, – сказал он, сцепив перед собой на столе пальцы. – Человек много лет прожил с двумя осколками в сердце и не знал об этом. А сейчас, видимо, пришло его время…

– А не лучше ли оставить пациента в покое? – высказал своё мнение заместитель главврача. – Все мы, здесь присутствующие, хорошо знаем, что спасти старика уже невозможно. Всевышний щадил его всю долгую жизнь. На нём живого места нет, всё тело в шрамах. Может быть, и сейчас смерть минует его, осколочек замрёт в своём «гнёздышке» и успокоится?

– Возможно, в чём-то вы и правы, – сказал, хмуря лоб, Ахмат-Хаджи. – Подчёркиваю, возможно! А вы, уважаемый, на мой взгляд, слишком легко относитесь к человеческой жизни. Да-да, не уводите глаза в сторону, уважаемый… Если снять оболочку с ваших рассуждений, так оно и выходит. Я считаю, что вы должны сделать всё от вас зависящее, чтобы спасти этого человека. Прошу не забывать, что спасение людей – ваш долг и прямая обязанность.

– П-прошу нас извинить, Ахмат Абдулхамидович! – вскочил со своего места главврач. – Вы… Вы не так поняли…

– Я всё понял правильно, – сказал Ахмат-Хаджи, вставая. – И слушать оправданий не желаю!.. А вот операцию ни в коем случае нельзя откладывать. В данном тяжёлом случае судьбу пожилого человека решают уже не дни, а часы. Сейчас я иду к нему, прощайте!

* * *

Алихан проснулся от острой боли в груди. Как будто маленький непоседливый стальной буравчик вгрызался в его сердце, проделывая в нём микроскопические ходы. И эти ползания причиняли сердцу старика нестерпимую, мучительную боль. Оно как будто горело, свербило, а буравчик прогрызал в нём всё новые и новые проходы.

Открылась дверь, и кто-то вошёл в палату. Вошедший подошёл к кровати и склонился над ним. Алихан медленно открыл глаза. Облизывая тут же пересыхающие губы, он смотрел на лицо, нависшее над собой, но никак не мог рассмотреть его черты. Лицо казалось мутным, расплывчатым пятном, и оно могло принадлежать только шайтану, а не человеку.

– Дед, ты меня слышишь? – услышал он далёкий, словно прозвучавший с небес голос. – Дед, это я, твой внук, Арса…

«Арса? – мелькнула мысль в голове Али. – У меня что-то с головой, или… Или я слышу не в бреду его голос?»

– Де-е-ед… – прошептал Арса. – Дедуля, ты меня слышишь?

– Слышу, – ответил тихо Алихан, вдруг почувствовав, что буравчик в сердце успокоился и затаился. Лицо склонившегося над ним шайтана вдруг обрело резкие черты, и он узнал внука. Старик улыбнулся, улыбка получилась не радостной, а скупой и болезненной, но он не заметил этого.

– Ты-ы-ы… Как ты здесь? – с трудом владея языком, прошептал Алихан. – А Лиза… Мать твоя где, внучек?

– Она там, в ауле, – ответил Арса. – Там наш дом ремонтируют, а она овец пасёт… Сказала, что завтра приедет.

– А кто ремонтирует наш дом? Родственники? – оживляясь, спросил Алихан. – Хотя кто же ещё… Больше некому.

– Нет, дом ремонтируют не родственники, – покачал головой Арса. – Я никого из них не знаю, и они не говорят, кто они…

– Хорошо, потом выясню сам, если выживу, – прошептал Алихан, закрывая глаза. – Сам-то как? Шея не болит?

– Так не болит, а когда голову поворачиваю, – Арса поморщился, – когда голову поворачиваю, больно.

– Тебе ещё долго здесь лечиться? – спросил Алихан после продолжительной паузы.

– Нет, меня уже выписали, – вздохнул Арса. – Я попросился тебя навестить, и мне разрешили.

– А теперь куда собираешься? – посмотрел на внука Алихан. – Обратно к своим шайтанам в горы?

– Нет, в горы я уже не вернусь, – ответил Арса. – И здесь боевикам больше помогать не буду.

– Это хорошо, что мозги твои прочистились, – улыбнулся дед. – Как навестит меня Болотников, я попрошу его помочь тебе устроиться в этой жизни. Сам я… Видимо, я уже не смогу что-то для тебя сделать.

– Нет, не надо никого просить, – вздохнул внук. – Со мной уже разговаривал Рамзан Кадыров. Он уже помог многим таким, как я, вот и о моей судьбе обещал подумать.

– Рамзан Кадыров? – удивился Алихан. – А кто он? Уж не сын ли президента?

– Ты как догадался? – удивился Арса. – Я сам узнал об этом случайно.

– И сам не знаю, как догадался, – вздохнул Алихан. – Просто мысль эта как-то сама собой пришла в голову. Вспомни, Болотников рассказывал о нашем новом президенте Ахмате-Хаджи Кадырове. Вот я и подумал, что Рамзан Кадыров его сын. Смогу ли я президента увидеть? Нет, наверное… Чую, жить остаётся мне совсем ничего.

Он замолчал, о чём-то задумавшись, и в это время вошёл врач.

– Всё, уходите, молодой человек, – посмотрев на вскочившего Арсу, сказал он. – А вы как себя чувствуете, больной Завгаев? – он перевёл взгляд на Алихана.

– Я чувствую себя так, как чувствовал бы любой другой с моей хворью и оказавшийся на моём месте, – уныло сказал Алихан, провожая выходившего из палаты внука тоскливым взглядом. – Хочется встать и уйти, но сердцем чую, что сделать это уже никогда не смогу.

– Ты что, жить здесь собираешься? – пошутил с серьёзным видом врач.

– Жить я отправлюсь в другое место, – вздохнул Алихан. – Туда, куда Всевышний укажет, где поселиться велит…

5

Ахмат-Хаджи вошёл в палату и остановился у кровати Алихана.

– Как поживаешь, воккьа дада[3]? – обратился он к старику.

Больной не проронил ни слова, только усмехнулся. Он продолжал лежать молча, не двигаясь, безучастно глядя в потолок.

– Не хочешь говорить, не надо, – сказал Ахмат-Хаджи и отошёл к «своей» пустующей кровати. – А я знаю, кто ты. Ты Алихан Завгаев, тот самый человек, который вступил в неравную схватку с десятком шайтанов и победил их, сбросив всех со скалы в пропасть.

– А тебе откуда про это известно? – спросил Алихан, не отводя от потолка неподвижного взгляда. – Тебя там не было, и я не помню, чтобы видел тебя когда-нибудь.

– Нет, мы с тобой не знакомы, но я о тебе уже наслышан, – усмехнулся Ахмат-Хаджи. – Подвиг, который ты совершил в таком преклонном возрасте, мало кому по силам.

– Ошибаешься, уважаемый, – поворачивая в его сторону голову, сказал старик. – На моём месте поступил бы так каждый уважающий себя вайнах, если бы враги явились в его дом.

– Может быть, может быть, – сказал Ахмат-Хаджи. – Если в его дом придёт один шайтан или два… Но в твой дом их пришёл целый десяток!

– Их было двадцать три, – уточнил Алихан, оживляясь. – Половину убил вертолёт, а половину отправил в пропасть я. И не жалею, что так поступил. Они не люди, а шайтаны. Их место не на земле, а в аду, вот я их туда и отправил.

– Федералы извлекли из пропасти десять человек, – сказал Ахмат-Хаджи. – Мертвы все, ни одного раненого…

– Им высоко падать пришлось, – усмехнулся Алихан. – А внизу камни острые. Я знал, что делал, и отвечу за всё, если потребуется.

Прежде чем продолжить разговор, Ахмат-Хаджи встал, подошёл к окну и выглянул на улицу.

– А как тебе пришло в голову выманить шайтанов к пропасти и сбросить их вниз? – поинтересовался он.

– Мой глупый внук Арса привёл их в дом, – не спеша заговорил Алихан. – Они подпоили его вином, и он всё рассказал им про дом и про проход через скалу. Вот потому и пришли ко мне шайтаны, так как знали, что если их обнаружат федералы, то смогут легко от них уйти.

– Они заставили тебя указать проход? – спросил Ахмат-Хаджи, отходя от окна и приближаясь к кровати.

– Не-е-ет, они никакими пытками не заставили бы меня указать им проход. Это я решил вывести их к пропасти и столкнуть вниз. Что задумал, то и сделал. И совсем не жалею об этом.

– И правильно делаешь, что не жалеешь, – поддержал его Ахмат-Хаджи, присаживаясь на стул. – Ты уничтожил шайтанов, врагов нашей республики. Остались бы они живы, сколько ещё бед натворить бы смогли!

Удивлённый его неожиданной поддержкой, Алихан поднял голову.

– А сам-то ты кто будешь? – спросил он, с интересом глядя на гостя. – Вижу, ты не простой человек. Может быть, ты следователь из милиции, или… Или человек из КГБ?

– Да, я не простой человек, – улыбнулся Ахмат-Хаджи. – Но к милиции и КГБ имею отношение самое отдалённое. Кстати, КГБ уже в России нет, вместо него другая служба – называется ФСБ.

– Тогда какой интерес привёл тебя ко мне? – удивился старик. – Чем я заслужил твоё внимание?

– А ты считаешь, что нет? – хмыкнул Ахмат-Хаджи. – Совершённый тобой подвиг дело обыденное и не заслуживает какого-то внимания?

– А-а-а, я понял, кто ты, – сказал Алихан, закрывая глаза и теряя интерес к собеседнику. – Ты газетный писака и враль, вот кто ты. Можешь уходить, я больше не хочу разговаривать.

Отказ старика продолжать разговор вовсе не смутил Ахмата-Хаджи и не рассердил его. Напротив, он с уважением посмотрел на этого пожилого человека, и…

– А внук твой, Арса, кажется, тоже проявил себя геройски, – заговорил он, глядя на старика. – Когда ты шайтанов за собой увёл, он остался. Ты, наверное, и не знал, что, уходя за тобой, боевики заминировали твой дом. А вот Арса, из последних сил, обезвредил растяжки. Тем самым он спас дом от полного разрушения, а федералов от гибели.

– Вот как? – открыв глаза, оживился старик. – Он мне и словом не обмолвился об этом. Я вот всё думал, как спасти его от сурового наказания за то, что с шайтанами связался, а он… – лицо Алихана засветилось счастьем: – А он…

– С ним всё будет хорошо, обещаю, – с улыбкой заверил его Ахмат-Хаджи. – Шайтаны заморочили ему мозги и увели за собой. И не только его, многих молодых чеченцев. А сейчас мы стараемся возвратить таких, как он, запутавшихся сорванцов обратно, и… И научить их найти себя в новой, мирной жизни.

– Нет, ты не газетный писака, – сказал Алихан под влиянием слов гостя. – Ты, должно быть, муфтий? Ты говоришь не как простой чиновник. От твоих слов так и веет добром и пониманием. Так может говорить человек, который любит людей, для которого доброта не пустой звук, и она исходит не просто изо рта, а из самого сердца!

– Я рад, что произвёл на тебя хорошее впечатление, – улыбнулся Ахмат-Хаджи. – И ты пришёлся мне по сердцу. Сейчас мне пора уходить, но послезавтра я снова навещу тебя, и… Кстати, может быть, у тебя есть какое-то желание или просьба?

– Нет, просьб у меня нет, – вздохнул Алихан. – А вот желание есть, но… Оно теперь уже неисполнимо.

– Ну почему? – заинтересовался Ахмат-Хаджи. – Я не джинн и не Дед Мороз, но…

– Я хотел бы увидеть нашего президента, – сказал Алихан мечтательно. – Я никогда его не видел, но много слышал о нём хорошего.

– От кого? – округлил глаза Ахмат-Хаджи.

– Тебе-то зачем знать, от кого? – вздохнул старик. – От людей, вот от кого. Я хотел прийти к нему, упасть в ноги и за внука просить. А, видишь ли, Всевышний и в этом мне помог. Мне бы хоть одним глазком посмотреть на президента нашего, или… Или хоть бы на фотографию его…

– Хорошо, в этом я помогу тебе, – сказал Ахмат-Хаджи, вставая. – Ты увидишь президента, обещаю тебе!

Увидев недоверие, отразившееся на лице старика, он осторожно пожал его вялую руку и направился к выходу. Открывая дверь и выходя в коридор, подумал: «Наверное, я поступил правильно, что не открылся перед ним. Старика мог настигнуть сердечный приступ от неожиданности, и… Я никогда не простил бы себе, если б послужил нечаянной причиной смерти этого замечательного человека…»

* * *

После обеденного перерыва все хирурги больницы собрались в кабинете главврача на очередной консилиум.

– Ну, кто мне что хорошее скажет по больному Завгаеву? – задал уже набивший оскомину вопрос главврач и выразительно посмотрел на кардиолога, давая понять, что от него первого ожидает ответа.

– Я разговаривал со стариком во время его осмотра, – сказал кардиолог. – Самочувствие его желает лучшего. Частые приступы, одышка и прочее… На повторную операцию не соглашается. Говорит, что долго жил с осколком и ещё проживёт. «Сколько Всевышний мне отмерил, столько и проживу», – вот его слова. Я стал настаивать, а он ни в какую. Говорит, что если без операции не обойтись, то пусть её делает тот же самый хирург из госпиталя, который делал первую. Почему он так решил, объяснить отказался.

– Нет, это невозможно! – нахмурился главврач. – Время идёт, старик тает на глазах, а мы… Как я объясню президенту нашу нерешительность? А он будет звонить через час… Точнее, я должен буду ему через час позвонить.

– Хочет оперироваться в госпитале, пусть оперируется, – заговорил кардиолог, и по тону, каким он выговаривал слова, каждому из присутствующих стало ясно, что своим отказом старик задел его самолюбие. – А что, давайте переведём его в госпиталь и с себя ответственность снимем.

Все присутствующие заговорили разом. Каждый из врачей высказывал своё мнение. Больше всех отстаивал свою точку зрения кардиолог. Он уже не предлагал, а требовал перевести тяжелобольного старика из больницы в госпиталь. Потеряв самообладание, он настаивал, кричал, не обращая внимания на коллег, осмелившихся высказаться против.

Главврач схватился за голову. Он не любил шума и попытался успокоить кардиолога. Особенно тот разошёлся, когда кто-то из коллег сказал:

– Аслан Ахметович, ради Аллаха успокойтесь! Мы все понимаем ваше желание избавиться от старика. В случае неудачи вам придётся…

– Мне ничего не придётся! – вдруг грохнул кулаком по столу кардиолог. – Старик не доверяет мне, вот и прекрасно! Пусть подполковник Дроздов ещё раз оперирует его, а с меня взятки гладки!

– Тогда вместо меня президенту звоните вы, Аслан Ахметович, – сказал главврач. – Вот ему вы и объясните, почему отказываетесь провести операцию. Думаю, вы услышите много «лестных слов» в свой адрес от Ахмата-Хаджи.

Кардиолог, выслушав главного, сразу же остыл и скривил рот в усмешке.

– А это уже ваша забота разговаривать с президентом, уважаемый Салман Умарович, – сказал он. – Я ничего не боюсь. Я…

– Мне даже как-то неудобно будет говорить президенту о вашем отказе, Аслан Ахметович, – сказал главврач, с осуждением глядя на кардиолога. – В вашем отказе он непременно увидит как минимум нерешительность. И, как мне кажется, Ахмат-Хаджи будет недоволен вашим поступком.

– Ах, вот как?! – закричал кардиолог. – Вы собираетесь выставить меня перед президентом трусом? Да, я не боюсь, но и не собираюсь рисковать своим положением. Старик отказался от моих услуг, да это же просто замечательно! Я знаю, я убеждён, что ему не перенести второй операции! И почему мне делать её вопреки его воле? Я не хочу рисковать своей репутацией! Президент болеет душой за каждого чеченца. Он, надо думать, считает, что хирург может исцелить любого? Его трудно будет убедить, что операция, неважно, сложная или простая, – всё равно риск. Я уже много проработал в медицине, как вы все знаете, и… Я уверен, что старик умрёт на столе в операционной, и не хочу, чтобы в его смерти обвинили меня, пусть даже необоснованно, ошибочно!

Собравшиеся на консилиум врачи озабоченно переглядывались. Они не ожидали, что обычное, казалось бы, совещание, примет такой острый характер. А главврач снова схватился за голову руками:

– Немедленно замолчите, Аслан Ахметович! Вы врач, кардиолог, хирург! Я очень вас прошу не забывать об этом!

– Да, я именно тот, как вы меня назвали! – горячился багровый от ярости кардиолог. – Но я не Всевышний! – Он с презрением посмотрел на главврача и гордо вскинул голову: – Я не Аллах и не самоубийца! Повторяю, что надо использовать отказ старика от моего участия как шанс и незамедлительно передать его в госпиталь к Дроздову!

Главврач, начиная сердиться, напомнил:

– Как мы обоснуем передачу старика из республиканской больницы в обычный военный госпиталь? Это же удар по нашей репутации. Военные не поймут нас, а президент тем более.

– А это уже дело десятое! – бросил нарколог. – Пусть лучше сейчас нас не поймут, чем потом обвинят в некомпетентности!

В кабинете установилась тишина. Главврач обводил взглядом лица присутствующих коллег в поисках здравого совета, но… В напряжённой тишине вдруг раздался голос заместителя:

– Если вы собираетесь и дальше себя вести подобным образом, уважаемый Аслан Ахметович, то советую поискать другое место для работы, – сказал он жёстко.

Все присутствующие врачи повернулись в его сторону. Одни – растерянно, другие – с надеждой. Кардиолог не ожидал такого отпора и даже не нашёлся, что ответить. А главврач, воспользовавшись его замешательством, добавил:

– Никто из врачей, уважаемый Аслан Ахметович, не имеет права наплевательски относиться к человеческой жизни, как всем нам сейчас наглядно демонстрируете вы, ради сохранения своей личной репутации. Вы обязаны сделать всё, чтобы спасти старика. И никто вас не осудит, если он вдруг умрёт на хирургическом столе во время операции. И президент вас поймёт, если смерть старика наступит в тот момент, когда вы будете заняты спасением его жизни. Другое дело, если старик умрёт в палате, так и не дождавшись операции. Вот тогда президенту будет невероятно сложно что-то вразумительно объяснить!

Лицо кардиолога вытянулось. Он был поражён и не сразу овладел собой. Но быстро взял себя в руки.

– Не-е-ет, вы так и не хотите признать свою неправоту, – сказал он почти шёпотом. – Вы хотите прикрыться мною, заставив меня делать операцию с заранее прогнозируемым летальным исходом! А я не хочу быть причиной смерти старика! Лучше позвоните и объясните президенту, что у Завгаева шансов нет! Без повторного хирургического вмешательства у него ещё есть шанс пожить некоторое время, и это лучше, чем он умрёт на операционном столе!

Должно быть, главврачу надоело выслушивать своего чересчур вспыльчивого подчинённого, и он постучал согнутыми пальцами по столу.

– Операцию будете делать вы, Аслан Ахметович! – сказал он строго. – Сегодня пятница, а к понедельнику будьте во всеоружии. А за субботу и воскресенье больного Завгаева подготовят к операции.

Кардиолог покраснел, сжал кулаки, скрипнул зубами и, ни слова не говоря, стремительно вышел из кабинета. После его демонстративного ухода, присутствующие в кабинете врачи оживились и стали горячо обсуждать происшедшее.

6

Послышался осторожный стук в дверь. Вошёл секретарь.

– К вам главный врач республиканской больницы, Ахмат-Хаджи Абдулхамидович, – доложил он.

– Пусть заходит…

Президент встал из-за стола, когда главврач вошёл в кабинет, и шагнул ему навстречу.

– Ну что, сделали наконец операцию Алихану Завгаеву? – спросил он.

– Нет ещё, – ответил тот, конфузясь и уводя глаза в сторону.

– Почему так долго тянете?

– Кардиолог заболел. Сразу после консилиума в пятницу он взял больничный лист и не выходит на работу.

– Что с ним?

– Простуда…

– И как долго он собирается лечиться?

Главврач пожал неопределённо плечами:

– Не могу сказать. Только вот… С простудными заболеваниями хирургам категорически запрещено делать любого рода операции.

Ахмат-Хаджи с сомнением покачал головой:

– Вы проверяли, действительно ли он болен? А может быть, просто не хочет возлагать на себя ответственность за возможный печальный исход?

– Он опытный врач и лучше любого артиста может изобразить больного, – уныло ответил главврач. – Я думаю, вы правы, Ахмат Абдулхамидович, кардиолог боится ответственности за старика.

– Такое поведение врача я считаю безответственным и преступным! – возмутился Ахмат-Хаджи. – Чего вы ждёте? Чтобы какая-то случайность освободила вас от обязанности исполнить свой врачебный долг? Откуда у врачей республиканской больницы такое равнодушие?

Главврач остолбенел. Он шёл на приём к президенту, ожидая всё, что угодно, но такой вспышки не предвидел.

– Никогда бы не подумал, что в нашей республиканской медицине есть такие безответственные люди! – с горечью высказался Ахмат-Хаджи. – Вы считаете, что я беспокоюсь за старика и его жизнь? Правильно считаете, беспокоюсь. Он герой! В свои преклонные годы он смог противостоять целой банде шайтанов и победил их! Такие, как он, должны служить примером для нашей молодёжи, особенно для тех, кто ещё сейчас находится в горах! А у меня болит душа не только об Алихане Завгаеве, а о всех, кому заморочили головы ваххабиты и подчинили себе! Ну а вы, врачи, должны в свою очередь способствовать оздоровлению наших людей! Подчёркиваю, всех жителей Чечни, без исключений! Сколько пролилось крови, сколько погибло в этой бессмысленной войне! И потому, и я, и вы, и все мы должны позаботиться о каждом оставшемся в живых! Вы должны самоотверженно бороться за каждую жизнь наших сограждан, а не сочинять какие-то хитрые отговорки!

– Да-а-а… Но-о-о… – главврач запнулся, помолчал мгновение, собираясь с мыслями, а затем продолжил: – Сейчас Алихан Завгаев чувствует себя удовлетворительно, подготовка к операции идёт полным ходом. Вот только…

– Что ещё? – хмуро глянул на него Ахмат-Хаджи.

– Для проведения операции можно было бы пригласить военного хирурга Дроздова из госпиталя, – ёжась под его взглядом, высказал свою мысль главврач. – Одну удачную операцию он уже провёл старику, думаю, что и другую выполнит не менее профессионально.

– А что, у вас в больнице других специалистов нет, кроме того, кто больничным листом прикрылся? – сверкнув глазами, поинтересовался Ахмат-Хаджи.

– Есть, но… Они недостаточно опытны, да и оборудование хуже, чем в госпитале, – вымученно улыбнувшись, ответил главврач.

– Ну, хорошо…

Ахмат-Хаджи вернулся за рабочий стол, взял телефонную трубку и набрал необходимый номер.

– Говорит президент Чечни Ахмат Кадыров, – сказал он, когда вызываемый абонент снял трубку. – Сергей Петрович, моё почтение… Дело вот в чём, – с болью и тревогой в голосе он объяснил суть дела. – Старик уже готов к операции. Да-да, ввиду болезни нашего специалиста прошу вас поручить проведение операции военному хирургу Дроздову. Операция назначена на понедельник. Спасибо, Сергей Петрович, я знал, что встречу от вас понимание…

Положив трубку, Ахмат-Хаджи посмотрел на притихшего главврача и сказал:

– Иди и проверь сам лично состояние старика ещё раз. Надо сделать всё, чтобы во время операции не случилось каких-то неожиданностей. И ещё… Я сам сегодня навещу Завгаева и поговорю с ним. Только, чтобы никто не мешал нам и не мелькал перед глазами.

* * *

Первую половину дня группа врачей не отходила от кровати Алихана. Его осматривали, ощупывали, замеряли давление, задавали вопросы, на которые он отвечал уже привычно коротко. Чувствовал он себя сравнительно хорошо, сердце не беспокоило, и голова была ясной, как у молодого. Ближе к полудню врачи покинули палату, и им на смену вошли две санитарки с тряпками и вёдрами.

– Эй, чего это вы вдруг? – удивился Алихан, глядя на женщин с недоумением. – Обычно вечером приходите убираться, а сейчас только полдень.

– Сегодня сам президент тебя навестить придёт, – шёпотом сказала одна из них. – Вот нам и велено прибраться к его приходу.

«Президент? Ко мне придёт сам президент? – заволновался Алихан. – Такого быть не может… Нет, я не верю своим ушам?!» Услышанная новость никак не укладывалась в голове. Мысли путались, прыгали, скакали. «Да нет, не ко мне придёт президент, – пытаясь справиться с хаосом в голове, убеждал себя Алихан. – Кто я такой, чтобы ко мне сам президент пожаловал? У него и без меня дел хватает и забот тоже. Но… А вдруг и правда в мою палату заглянет? А я тут… Как же я смогу, лёжа поприветствовать столь важного гостя?»

Вспомнив о сумке, которую захватил с собой, уходя из дома, Алихан забеспокоился.

– Эй, подойди! – позвал он санитарку, которая сообщила ему о возможном визите главы республики. – Со мной сумка была, где она?

– Я не знаю, – искренне удивилась она. – Это реанимация, и никаких лишних вещей при себе больным держать не положено.

– А мне всё равно, что тут у вас положено, а что нет! – возмутился Алихан. – Мне нужна моя сумка, прямо сейчас принесите её!

– Я… Я сейчас, – растерянная женщина выбежала в коридор, и пару минут спустя в палату вошла медсестра.

– Мне нужна моя сумка! – едва не закричал Алихан, краснея от гнева. – Принесите её мне немедленно, или я пойду сам искать её.

Медсестра тоже исчезла за дверью, и скоро в палате появился дежурный врач.

– Про какую сумку вы спрашиваете, больной? – поинтересовался он, беря Алихана за руку и нащупывая пульс на запястье. – Вам говорили, что в реанимационной палате…

– Верните мою сумку! – повысил в сердцах голос Алихан и отдёрнул руку. – Я хочу видеть её, немедленно!

Дверь открылась, и в палату вошёл ещё один человек. Не раздумывая и не спрашивая разрешения, он встал рядом с врачом и, посмотрев на старика, поинтересовался:

– Уважаемый воккьа дада, что-то случилось?

– Да вот, сумку какую-то требует, – увидев его, вытянулся в струнку и побледнел дежурный врач. – Мы объясняем, что в реанимационной палате не положено…

– Верните ему сумку, – хмуро посмотрел на него вошедший. – Этому человеку всегда, везде и всё можно!

С трудом проглотив подкативший к горлу ком, врач нелепо кивнул и выбежал из палаты.

– Спасибо тебе, – хмуро глянул на него Алихан. – Только ты не вовремя зашёл. Разговаривать с тобой у меня сегодня нет времени.

– Вот как? – округлил глаза гость. – А я вот как раз зашёл к тебе побеседовать.

– Поверь, ты очень хороший человек, и я всегда рад поговорить с тобой, – вздохнул Алихан. – Но сейчас в больницу приедет сам президент, и кто его знает, может, и заглянет сюда, хоть на минуточку.

– Заглянет, обязательно заглянет, – стал с улыбкой уверять его гость. – Он специально зайдёт в эту палату, чтобы с тобой увидеться!

– Со мной? Увидеться? – недоверчиво ухмыльнулся Алихан. – А кто я есть, чтобы президент захотел со мной увидеться и специально для этого пришёл в больницу? У него что, других забот нет? А в больницу он зашёл по делам важным, государственным, и… Я надеюсь, что он хоть на минуту мимоходом заглянет в палату.

– Он не только зайдёт в палату, но и поговорит с тобой, обещаю, – ещё шире улыбнулся гость. – Президент знает о тебе и о твоём подвиге, вот и…

Открылась дверь, и в палату вошёл Рамзан, держа в руках брезентовую сумку. Он вытянул руку и показал ее старику:

– Эта?

– Да, а где она была? – обрадовался Алихан.

– Здесь, в больнице, в гардеробе, – ответил молодой человек. – А что в ней? Почему она такая тяжёлая?

– Тебе-то знать зачем? – помрачнел Алихан. – Давай сумку сюда, моя она…

– Нет, сначала я её осмотрю, – покачал головой Рамзан. – А может быть, в ней бомба?

– Чего-о-о? – округлил глаза Алихан. – В ней только мои вещи! А если в ней появилась ещё и бомба, значит, ты её и положил!

– Не спорь, Рамзан, отдай, – улыбнулся гость. – Я уверен, что в сумке нет ничего взрывоопасного.

Молодой человек отдал старику сумку, и тот сразу же раскрыл её.

– Вот он, здесь, – заулыбался Алихан, вынимая из сумки аккуратно сложенный китель. – Вот теперь будет в чём президента встретить. Зря, что ли, я носил его с собой…

Когда он развернул китель, у гостей вытянулись лица. А удивляться было чему: вся грудь старика слева и справа была увешана орденами и медалями.

– Больше, чем у Брежнева или у маршала Жукова! – разглядывая награды, прошептал потрясённо гость, который постарше.

– Ты что, уважаемый, один всю Германию разгромил?! – воскликнул Рамзан. – Я никогда столько наград у одного человека не видел.

– Нет, я воевал, как и все, – ответил Алихан скромно. – А наград много… Так ведь я в разведке служил. Много повидать пришлось, а повоевать ещё больше. Будет время, расскажу, а сейчас… – он выразительно посмотрел на дверь. – А сейчас извините, я президента жду.

– Кого-о-о? – удивился Рамзан. – А ты что, не знаешь, кто с тобой рядом?

– Рядом со мной вы, хорошие люди, – вздохнул Алихан. – А я жду президента…

– А каков он? Ты его раньше видел? – улыбнулся Рамзан.

– Нет, не видел, – признался, вздыхая, Алихан. – Но слышал о нём много хорошего.

– Ну, тогда познакомься, – Рамзан указал рукой на отца. – Перед тобой первый Президент Чеченской Республики Ахмат-Хаджи Абдулхамидович Кадыров!

– Кто-о-о? – глаза у Алихана полезли на лоб. – Этот человек… Он… Он президент Ахмат-Хаджи Кадыров?

– А что, я не похож на президента? – довольный произведённым эффектом, улыбнулся Ахмат-Хаджи. – Или тебе не нравится, как я выгляжу?

– Мне? – не понял его вопроса Алихан. – Ты… Ты очень добрый человек. Ты больше на муфтия похож, чем…

– Я был муфтием, а теперь чеченский народ избрал меня своим президентом, – серьёзно сказал Ахмат-Хаджи. – А ты? Ты разве не ходил на выборы?

– Нет, не ходил, – вздохнул старик. – Я жил в горах и не знал ничего про выборы. А то, что в Чечне новый президент, я узнал недавно от капитана Болотникова, когда шайтаны захватили его и привели в мой дом. Он и рассказал мне об Ахмате-Хаджи Кадырове много хорошего.

– А мне ты можешь рассказать о своей жизни, уважаемый воккьа дада? – поинтересовался Ахмат-Хаджи. – Нет, не сейчас, когда поправишься?

– Выздоровею я или нет, одному Всевышнему известно, – покачал головой Алихан. – Но-о-о… Если у тебя сейчас есть время, уважаемый президент, то я… То я…

– Время у меня есть, – улыбнулся Ахмат-Хаджи. – А вот терпения уже не хватает. Давай начнём с того, что поговорим о твоей фронтовой жизни, а потом… А потом ты расскажешь мне, как победил явившихся в твой дом шайтанов. Признаюсь честно, я горд, что встретил тебя и обещаю быть хорошим слушателем.

7

Ночь капитан Болотников провёл без сна. Накануне вечером начальник госпиталя пригласил подполковника Дроздова в свой кабинет и передал ему просьбу президента Чечни.

– А почему они сами не делают, Сергей Петрович? – поинтересовался у начальника госпиталя Дроздов. – У них есть свой отличный кардиохирург.

– Он заболел, – ответил начальник. – А старику необходима операция, причём срочная. Иначе он может умереть. Состояние его всё ухудшается.

– Кажется, я понимаю, почему выбор пал на меня, – усмехнулся подполковник. – Они не хотят делать операцию потому, что знают: старику не выдержать её. В сердце Завгаева застряли ещё со времён войны два осколка. Один я извлёк, делая ему операцию, а второй… А второй, чего греха таить, я даже не заметил.

– Помню, ты мне докладывал, – сказал начальник и принялся тереть ладонями виски. – Голова раскалывается, – посетовал он. – Ну и? Какой отсюда вывод?

– Чтобы извлечь второй осколок, сердце надо будет остановить, – хмуро продолжил Дроздов. – А у нас в госпитале, да и в больнице тоже нет такой возможности. Да и после остановки сердца, даже при условии, что извлечём осколок аккуратно, я не даю никаких гарантий, что мы снова запустим его.

– Твоё предложение? – поморщился начальник. – Провести операцию меня сам президент Чечни попросил. Судьба Завгаева ему далеко не безразлична, и он обратился к нам за помощью.

– Да-а-а, ситуация тупиковая, – пожимая плечами, сказал Дроздов. – Во-первых, старик не перенесёт повторной операции и умрёт на операционном столе, а во-вторых… Во-вторых, он не выдержит перелёта из Грозного до Москвы. Только в кардиоцентре столицы его, возможно, смогли бы спасти.

– И что получается? У старика нет никаких шансов? – посмотрел на подполковника начальник. – Он обречён?

– С каждым днём у него остаётся всё меньше и меньше шансов на спасение, – был вынужден признать Дроздов. – Сделав операцию и удалив первый осколок, я невольно «оживил» второй. Теперь очень сложно предположить, как он себя поведёт не только в ближайшие дни, а в ближайшие часы. Так вот, если мы хотим как-то спасти старика, надо незамедлительно грузить его в самолёт и срочно в Москву. Если вами будет принято такое решение, то я берусь сопровождать его.

– Если я тебя правильно понял, ты предлагаешь рискнуть, Иван Фёдорович? – начальник со вздохом опустил голову.

– Моё мнение таково: надо готовить борт к вылету прямо сейчас, немедленно, – ответил ему Дроздов. – Считаю, что Ахмат-Хаджи должен быть в курсе. Он должен быть готов ко всему, как и мы тоже.

О разговоре с начальником госпиталя подполковник сообщил Болотникову, передав слово в слово его содержание.

– И что, его действительно можно довезти живым до Москвы? – с надеждой посмотрел на Дроздова капитан.

– Я считаю, что здесь нет возможности провести операцию, – напомнил подполковник. – Нет у нас такого оборудования, как в Москве. Шансов, что мы его довезём живым, никаких, но попытка не пытка. Иначе нам никак не спасти его.

* * *

В понедельник утром Болотников собрался в больницу, чтобы навестить Завгаева. На душе кошки скребли от плохого предчувствия. Сдавая дежурство, он справился по телефону о состоянии старика, но этого ему было мало. Капитану казалось, что если он не сходит к фронтовому другу своего деда, не посидит с ним рядом, то совершит непоправимый проступок и будет раскаиваться и сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь…

Алихан всегда встречал его бодро, но Болотников знал, что состояние его ухудшается с каждым днём. Старика подключили к поддерживающей работу сердца аппаратуре, в палате собирался консилиум за консилиумом, в реанимации круглосуточно дежурили специально созданные группы врачей, но…

«Операцию делать нельзя категорически, – думал капитан, шагая в сторону больницы. – Самолётом перевозить, как оказалось, тоже невозможно. Президент Кадыров сам позвонил в Москву и договорился, чтобы выслали бригаду хирургов-кардиологов с новейшим оборудованием, но… Их прилёт ожидается только в среду. Дождётся ли их старик, вот в чём вопрос? Выдержит ли ещё трое суток его сердце?»

Алихан держался стойко, как настоящий солдат, и, казалось, совсем не обращал внимания на своё бедственное положение.

Сегодня, когда Болотников вошёл в палату, он, сняв с лица кислородную маску, как всегда встретил его слабой приветливой улыбкой.

– Вижу, выглядишь на все сто, дед Алихан! – улыбнулся, внутренне порадовавшись за него, капитан. – Сердце не беспокоит?

– Что? О чём ты спрашиваешь, сынок? – прошептал старик. – Меня сам Президент Чеченской республики навестил! В пятницу в обед пришёл, а в субботу утром только ушёл! Надо же! Мне, простому человеку, сам президент столько времени посвятил…

– Я рад за тебя, дед Алихан, – сказал Болотников и невольно обратил внимание на увешенный орденами и медалями китель, который висел на стене за кроватью. – А это чей китель? Твой?

– Мой, чей же ещё, – тихо ответил старик. – Мы когда из дома с тобой уходили, я взял его с собой. Думал, если останусь живым, надену его и пойду к президенту за внука своего просить. А надо же, президент сам ко мне пришёл! Видано ли такое? Глава республики пришёл ко мне, простому старому человеку! Да продлит Всевышний годы его… Ради этого счастливого знакомства я лёг бы в больницу даже здоровый!

– Тебе очень повезло, – поддержал его радость Болотников. – Не с каждым человеком президент так долго разговаривает.

– Мы привыкли думать о больших людях как о равных Аллаху, – продолжил Алихан. – И почти никогда не думаем о том, что они такие же люди, как и мы. Вот взять, к примеру Ахмата-Хаджи… Сначала при разговоре с ним я боялся слова лишнего вымолвить. Но не прошло и часа, мы разговаривали с ним, как равные. Характер у меня необщительный, я малоразговорчив, плохо сближаюсь с людьми, а в присутствии больших начальников даже теряюсь. Узнав, что человек, навестивший меня, сам президент, я сначала чуть дар речи не потерял. Но потом при разговоре, как-то само собой так получилось, я перестал считать его недосягаемым человеком. Думал, что не смогу говорить с ним на равных. Да и сам он, казалось мне, не станет считать ровней себе какого-то старика, доживавшего свой век. Но Ахмат-Хаджи разговаривал со мной охотно и доброжелательно.

Алихан сделал паузу и попросил воды. Отпив несколько глотков, он с прежним воодушевлением и продолжил:

– Сначала я не знал, о чём говорить с Ахматом-Хаджи. Он показался мне таким же, как и я, малоразговорчивым, а в действительности он оказался щедрым на слова. И беседа с ним доставляла мне большое удовольствие. Когда он говорил о Чечне, о людях, я видел его глаза – большие, чёрные, горячие глаза мудрого человека, а его лицо было печальными и сосредоточенным…

Старик замолчал, должно быть, устав рассказывать. А Болотников продолжал сидеть, не шевелясь, дожидаясь, когда он заговорит снова, а в душе переживая вместе с ним всё то, о чём Алихан с таким подъёмом рассказывал.

– А когда мы говорили о Чечне, – продолжил через некоторое время старик, – Ахмат-Хаджи говорил так, что, по его словам, прекраснее наших мест нет не только в России, но и на всей земле. Раньше я полагал, что у всех правителей сердца и души каменеют и становятся безразличными ко всему. Но, как оказалось, я ошибался…

Вскоре стало заметно, что Алихан устал. Продолжая говорить о президенте, знакомство с которым восхитило и вдохновило его, старик стал делать паузы, давая себе отдых или собираясь с мыслями. Вскоре перерывы в беседе стали всё чаще и длительнее. В конце концов его состояние ухудшилось. Он стал тяжело дышать и легонько поглаживать ладонью грудь в области сердца.

– Как ты, дед Алихан? – забеспокоился капитан. – Может, врачей позвать?

– Нет, не надо никого звать, – сказал старик. – Ты лучше скажи, что со мной делать собираются?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Болотников смешался, не зная, что ответить.

– Понятно, говорить тебе не велено, – усмехнулся Алихан. – Тут заглядывал один, говорил, что операцию мне снова делать собираются. А я отказался. Вы вот всё скрываете, а я знаю, что мне не пережить её.

– Нет, не надо так говорить, – вздохнул капитан. – Операцию сделать надо, и от этого никуда не деться.

– А я и деваться никуда не собираюсь, откажусь и всё, – заупрямился старик. – Сердце моё уже изношенное, и его не обновить. Так что не надо трогать его, пусть стучит, пока само не остановится.

– Что-то я не понимаю твоего настроения, дед Алихан, – посмотрел на него недоумённо капитан и укоризненно покачал головой. – Ты что говоришь, старый солдат? Ты должен до конца бороться за свою жизнь!

– А я что делаю? – хитро прищурился Алихан. – Я только этим и занимаюсь всё последнее время. И мне, и тебе, и всем вокруг известно, что повторной операции я не выдержу. Моё сердце уже превратилось в тряпку, а я всё живу! И нечего больше касаться моего сердца, нет смысла лечить его.

– Нет, смысл есть всегда! – горячо возразил Болотников. – В среду из Москвы прилетит бригада первоклассных врачей с отличным оборудованием. Они сделают тебе высококвалифицированную операцию, и сердце твоё снова заработает, как у молодого.

– Врачи? Из Москвы? А кто их вызвал? – удивился Алихан. – Кто оторвал людей от более важных дел, чем моё спасение?

– Их вызвал президент Чечни Ахмат-Хаджи Кадыров, – улыбнулся, видя замешательство старика, капитан. – Видишь, сам президент заботится о твоём здоровье, а ты готовишься умереть.

Высказанная им новость сначала озадачила старика, затем растрогала его до слёз. За долгую, полную тяжких испытаний жизнь он плакал всего однажды. Это было много лет назад, когда Али узнал о смерти фронтового друга, Ивана Болотникова. И вот теперь, на восьмом десятке, он опять не может удержать слёз…

– Дед Алихан, – строго заговорил Болотников тоном, не допускающим возражений, – тебе категорически запрещено волноваться. Любые эмоции чреваты для тебя серьёзными последствиями?

Алихан смахнул ладонями с глаз слёзы. Видимо, он вспомнил, что нельзя раскисать на глазах посторонних.

8

В Республиканской больнице Чечни всё было готово для проведения операции на сердце Алихана Завгаева.

Старика привезли в операционный блок ещё с утра. Уложили на универсальный стол, и… На том всё и остановилось ввиду отсутствия бригады хирургов, которые должны были прилететь из Москвы.

Капитан Болотников, допущенный к операции в качестве ассистента, нервничал. Старику ночью было очень плохо, и он едва дожил до утра. И сейчас, когда он уже лежал на операционном столе, было сложно делать прогнозы, доживёт ли он до приезда в больницу московских медиков или нет.

Болотникову никогда раньше не приходилось делать операций на сердце. Он знал, что надо делать и как делать, но только теоретически. Закрывая глаза, он уже в сотый раз представлял весь процесс. Он видел, как анестезиолог вводит внутривенно анестезирующее лекарственное средство, и больной засыпает. Для контроля дыхания ему вводят в трахею эндотрахеальную трубку, которая подаёт дыхательный газ от аппарата искусственной вентиляции лёгких. В желудок вводится зонд, чтобы контролировать содержимое и предотвратить его заброс в дыхательные пути. Ещё пациенту устанавливают мочевой катетер для отвода мочи во время операции, и…

Когда он открыл глаза, всё оставалось, как и прежде… Старик на операционном столе, рядом анестезиолог и ещё несколько хирургов, застывших в ожидании.

Время шло медленно, минуты казались часами, а часы вечностью. «Ну? Где же врачи? – задавал мысленно себе вопросы капитан. – Знать бы, что они задержатся, и старика не тревожили бы в реанимации до их приезда. Они, судя по времени, должны были прилететь ещё два часа назад. И что я буду делать, если…»

– Доктор Болотников?

Услышав голос анестезиолога, капитан резко обернулся.

– Больной глазами какие-то знаки подаёт. Может быть, ему что-то нужно?

Болотников подошёл к операционному столу и склонился над Завгаевым. Глаза старика были открыты, и он что-то говорил, шевеля губами. Капитан осторожно снял с его лица кислородную маску и тихо спросил:

– Ты что-то хочешь мне сказать, дед Алихан?

– Д-да, – прошептал старик. – Я хочу с тобой попрощаться, сынок. Наклони голову пониже.

– Вот тебе раз, опять двадцать пять! – поморщился Болотников. – Не надо ни с кем прощаться, поживи ещё…

– Нет, сейчас как раз надо, – прошептал Алихан. – Мы с твоим дедом, когда во вражеский тыл ходили, всегда прощались заранее. Мало ли чего могло с нами там случиться. А сейчас смерть рядом с собой чую. Всегда она меня стороной обходила, а вот сейчас нам с ней не разминуться. Я чувствую, как осколочек в сердце моём в движение пришёл. Ползает, как червь, сердце грызёт… На этот раз мне уже не выкарабкаться.

– Нет-нет, постой! – забеспокоился капитан. – С минуты на минуту врачи подъедут. Они сразу займутся тобой и твоим сердцем.

– Ничего они уже с сердцем моим не сделают, – вяло улыбнулся старик. – Всё, оно уже последние минуты отстукивает. Вот смотрю на тебя, сынок, и деда твоего рядом с собой вижу. Он таким же, как ты, тогда был, высокий, сильный, отважный. Если Всевышний позволит, то скоро я с ним увижусь.

– Нельзя так, – запротестовал Болотников. – Ты ещё ого-го. Ты ещё…

– Нет, не надо ничего, – вздохнул Алихан, глядя на него. – Отжил я своё, отжил. И не хочу больше жить, устал я…

– Но-о-о… Так нельзя! – прошептал капитан. – Разве можно, что…

– Ты вот что, послушай меня, сынок, – продолжил старик, не дав ему закончить. – Как я умру, ты сходи к нашему президенту и скажи ему, что я… – Алихан хотел что-то сказать, но… Глаза его закрылись, и на лице обозначилась гримаса муки. Глядя на него, Болотников словно увидел его сердце и осколочек, ползающий в нём. Вот он прогрыз стенку сердца, и через образовавшееся отверстие тут же стал просачиваться с кровью в сердечную сумку. Снаружи сумка была прижата лёгкими, и кровь стала скапливаться здесь под давлением до тех пор, пока сердце не перестало биться.

«И что? Он умер?! – ужаснулся капитан. – Старика Алихана уже нет? Нет-нет, я не дам ему умереть! Я…» И вдруг что-то произошло с ним. Откуда-то появилась уверенность в собственных силах, и…

– Все ко мне! – скомандовал он громко, твёрдо и решительно.

Мысли в его голове сосредоточились и обострились. Всё вокруг перестало существовать для него.

– Сердце не бьётся, дыхание замерло, пульса нет, – прошептал Болотников себе под нос, глянув на упавшие вниз и остановившиеся стрелки приборов. – Так дело не пойдёт. Не пойдёт так дело…

Он скользнул взглядом по растерянным лицам присутствующих врачей и, неожиданно как для них, так и для себя, объявил:

– У нас в распоряжении пять минут, не больше, действуем…

Схватив со стоявшего рядом подноса острый скальпель, Болотников одним точным движением вскрыл старику грудь и, бросив окровавленный скальпель в стоявшее рядом ведро, взял пальцами остановившееся сердце. «Ну, заводись! – думал он, начиная массаж. – Давай, давай, возвращайся, солдат, возвращайся! Сопротивляйся смерти, дед Алихан, ты же мужчина, а она баба! Она боится тебя, боится… Гони её прочь, у тебя получится!»

– Эй, а вы чего замерли? – продолжая массировать сердце, крикнул он на присутствующих. – Чего пялитесь, коллеги? Готовьтесь к срочному внутриартериальному переливанию крови!

Капитан смотрел на безжизненное сердце в своих руках с надеждой. Но оно так и не хотело оживать. Однако под воздействием массажа не наступал паралич, что вселяло надежду и радовало. Затаив дыхание, все присутствующие ждали, оживёт ли старик…

– Ну, дед Алихан, не подведи меня! – едва не плача, с отчаянием выкрикнул Болотников. – Так нельзя, ты не должен умереть, ты должен бороться! Я же внук твоего фронтового друга Ивана. Я не могу допустить, чтобы ты умер, когда я…

«Пальцы немеют, – подумал он, продолжая массировать сердце. – Если остановлюсь хоть на секунду, то всё пропало. Мне уже не запустить сердце. А может быть, всё напрасно? Может быть, уже…»

Старик будто услышал его мольбы. Сердце в руках капитана вдруг встрепенулось и ожило. Сначала это был едва уловимый, слабый толчок, но пальцы Болотникова его почувствовали. Затем стали оживать и дёргаться стрелки приборов.

Вбежавшие в операционную московские хирурги-кардиологи сами продолжили операцию. Капитан как во сне снял с лица маску, перчатки, фартук и вышел в коридор. Подойдя к окну, он посмотрел на улицу, но не увидел ничего. Перед глазами стояло ожившее сердце Алихана, которое…

Сзади кто-то подошёл и тронул его за плечо. Он немедленно обернулся.

– Крепись, капитан, старик умер, – прозвучал, как издалека, голос подполковника Дроздова. – Врачи так и не смогли спасти ему жизнь, хотя очень старались.

– Как это? – спросил дрогнувшим голосом Болотников. – Я же…

– Ты сделал всё правильно, – вздохнул подполковник. – Ты заставил биться остановившееся сердце, но только на короткий миг. Врачи сказали, что ты совершил невозможное, запустив заново сердце умершего, но… Оно давно уже выработало свой жизненный ресурс. Алихан должен был умереть ещё годом раньше, но умер только сегодня. Я даже не знаю, как это объяснить…

– В мире нет ничего необъяснимого, – сказал капитан осипшим от волнения голосом. – Просто многие вещи вполне объяснимы, но… Мы не знаем, как это сделать. Старый Алихан жил для того, чтобы спасти меня от смерти, и сам не знал этого, а я… Он спас меня, а я не смог его спасти.

– Смирись, он жил и умер как герой, настоящий сын своего народа! – взял его за плечи и легонько встряхнул Дроздов. – Такова его судьба, которой очень много людей, живущих на земле, непременно позавидовали бы…

* * *

– Вот так он и умер, – сказал капитан Болотников после того, как передал президенту Кадырову последние слова Алихана Завгаева. – Возможно, меня уже не было бы в живых, если б тогда, когда я оказался пленником боевиков в его доме, и жизнь моя висела на волоске, он не помог мне. Мне не хочется верить, что его уже нет на свете, что он никогда больше не поговорит со мной, не расскажет больше ничего, что пережил на фронте вместе с моим дедом.

В горле запершило, и Рамзан, заметив это, налил из графина в стакан воды и подал ему. Сделав несколько глотков, капитан, глубоко вздохнув, продолжил:

– Алихан Завгаев не смог осуществить свою мечту. Ему не суждено было съездить на могилу моего деда Ивана. Бок о бок с ним они прошли почти всю войну. Моё сердце терзается болью и сожалением, и всё ещё не верится, что деда Али нет в живых.

– Не терзайся так, ты сделал всё, что мог, для его спасения, – хмуря лоб, заговорил Ахмат-Хаджи. – Такие люди, как Алихан Завгаев, не исчезают из жизни бесследно. Они оставляют на земле добрую память о себе. Он прожил свою жизнь достойно, и… Возможно, ты и прав, Всевышний хранил его жизнь для твоего спасения. И хотя плоть его умерла, но память о нём, о его делах, о его подвигах, о его неукротимом духе не умрёт и никогда не исчезнет.

Президент встал, прошёлся по кабинету и, остановившись у окна, сказал:

– Жили чеченцы хорошо, недовольства были, но незначительные, роптали, но по пустякам. У всех была работа, благополучие и цель в жизни. Пускай бы они роптали, пускай бы возмущались те недовольные, кто был: всякий по-своему с ума сходит. Но было всё тихо, мирно и хорошо. Но вот пришли шайтаны, которые принесли с собою идеи ваххабизма и взбудоражили чеченский народ. Под их влиянием когда-то мирные люди поднялись – затрубили, забарабанили, и… полилась кровь в раздираемой враждой когда-то мирной Чечне. А что сейчас? Горя много, злобы много. С замороченными шайтанами головами люди захотели лучше жить, лучше есть. Шайтаны навязали, а они поверили, что жить им хорошо соседи не дают, русские…

Президент говорил, а глаза его менялись от им же произносимых слов. Они то становились грустными, даже усталыми, то метали молнии, то вдруг вспыхивали и искрились добротой, то становились мечтательными, когда Ахмат-Хаджи смотрел в окно или куда-то далеко, в пространство за оконным стеклом. Что он видел в эти мгновения, Болотников понять не мог, хотя внимательно всматривался в лицо чеченского президента. Единственное, что он видел очень хорошо, – лицо Ахмата-Хаджи менялось так же, как и его глаза. «Прав был Алихан, – думал капитан. – Этот человек действительно на своём месте. Он действительно живёт и работает не ради личного благополучия, а всего себя отдаёт служению России и своему народу!»

Болотникову никогда не приходилось лично встречаться с президентом Кадыровым и тем более говорить с ним. «Оказывается, вот он какой, президент чеченский!» – подумал он об Ахмате-Хаджи. И то ощущение недосягаемости, которое владело им при входе в кабинет, моментально исчезло.

Ахмат-Хаджи молчал и задумчиво смотрел в окно. Рамзан, сославшись на какие-то срочные дела, вышел.

– А старика жаль, очень жаль, – вздохнул Ахмат-Хаджи, возвращаясь за своё рабочее место. – Я очень надеялся, что он справится с болезнью, но… Всевышний решил иначе… Республика устала, Республика исходит кровью, и он должен был послужить примером стойкости и мужества для упавших духом и одурманенных шайтанами людей. Враг напирает, он всё ещё силён и коварен. Шайтаны не оставляют надежд оторвать Чечню от России и ввергнуть её в пучину Средневековья. И если мы в ближайшее время не изгоним нечисть из нашей Республики, шайтаны утопят нас в крови.

Ахмат-Хаджи сложил перед собой на столе руки и, хитровато улыбнувшись, сказал:

– Ты не печалься о старике Завгаеве, капитан… Он был мужественный, стойкий, настоящий герой! Он выполнил своё предназначение на земле, и ему не стыдно будет предстать перед ликом Всевышнего. А теперь прощай и всегда помни о нём. Может быть, Аллах действительно берёг его жизнь для того, чтобы спасти тебя. И, надо признать, волю Всевышнего он выполнил сполна и умер с честью, как вайнах, как воин!

Война милиционера Сумкина

Сакмарскому районному отделу милиции и светлой памяти Дмитрия Григорьевича Сумкина посвящаю

Небо затянули чёрные тучи. Заморосил дождь.

В лесу тихо. На мосту через реку тоже тихо и пусто. Сева Висков оказался прав: охранники ушли, бросив мост на произвол судьбы…

Ближе к полуночи на лесную опушку у реки вышли около десятка человек.

– Взрывчатку не потеряли? – спросил шагавший впереди высокий человек, стараясь говорить приглушенно.

– Взрывчатка с нами, – ответил шёпотом здоровяк с тяжёлым вещмешком за плечами. – Только вот взрыватели…

– Что взрыватели? – обернулся к нему высокий. – Только не говори, что они пришли в негодность.

– Отсырели они, – ответил здоровяк. – Когда я в болото приземлялся, то…

– Лучше бы ты к чёрту на рога приземлился, Сумкин, – процедил сквозь зубы высокий. – Не сделаем дело, из-за тебя, ротозея, все под трибунал угодим!

Сумкин, чувствуя за собой вину, задрал вверх лицо, подставляя его под дождь. А тучи всё сгущались, всё громоздились: не было видно ни одной звезды.

«Если ливень пойдёт, ещё труднее придётся, – подумал он. – Тогда крепить к сваям моста взрывчатку и вовсе не имеет смысла… И что же делать? Позволить врагу беспрепятственно отступить на другой берег?»

– Товарищ командир, – обратился он к высокому. – В такой ливень на взрывчатку надеяться не приходится. Но мост деревянный, и можно попробовать уничтожить его другим путем.

– Что предлагаешь, Димок? – заинтересовался командир. – Говори, если по существу… Нам терять время нельзя: отступающие немцы уже утром придвинутся к мосту.

– Сжечь его тоже не получится, – принялся размышлять Сумкин, – а вот если опоры подпилить? У нас есть пара топоров, ножовки и пила двуручная.

– Дело говоришь, – одобрил командир. – В нашей ситуации другого пути я не вижу.

Он обернулся к притихшим бойцам:

– Все слышали, что делать надо? Разобрать инструменты – и под мост, а кому не хватит, залечь в охранение с обеих сторон!

Итак, о том, что мост неохраняемый, они знали. Но и враги это знали тоже. Да и не в правилах немцев было такое головотяпство. И всё же стоило поторопиться. Уже завтра утром отступающие немецкие части подойдут к мосту, и нельзя позволить им благополучно через него переправиться.

Бойцы приближались к мосту короткими перебежками. Они были настороже. Хотя посланный разведчик и не обнаружил боевого охранения врага, можно было ожидать чего угодно. Открытая с двух сторон вода делала мост светлее, чем берег. Если немцы затаились где-нибудь в засаде, бойцы-десантники станут для них прекрасной мишенью. А тут ещё пилы и топоры в руках вместо оружия…

Достигнув середины моста, бойцы остановились. Они немного подождали, прислушиваясь к ночным звукам.

– Ну, чего ждём? Начинайте! – прошептал приказ командир. – Пока время работает на нас, но рассвет уже близок…

Дождь усилился. Бойцы восприняли ливень как отличное прикрытие от возможного появления немецких охранников и с рвением взялись за работу.

Мост стоял на пяти опорах и был длинным. Командир перегнулся через перила и посмотрел вниз.

– Пилите здесь! – приказал он шёпотом.

Бойцы рассредоточились по мосту в тех местах, где находились опоры. Они обвязались верёвками, перегнулись через перила и спустились на поперечные балки, чтобы распилить их. Через час мост затрещал, чуть прогнулся, но стоял.

– Всё, достаточно, – сказал командир, как только уставшие бойцы прекратили работу для кратковременной передышки. – Не то он рухнет до того, как на него зайдут фрицы…

К ним подбежал один из бойцов, охранявший подход к мосту у противоположного берега.

– Вдалеке показался свет фар и слышен гул двигателей, – доложил он, запыхавшись. – Похоже, немцы опомнились и возвращают на мост охрану!

– Всё, уходим! – крикнул командир. – Здесь ничего не оставляйте, всё лишнее в воду!

Бойцы вернулись на берег и затаились.

* * *

Немцы подъехали на нескольких мотоциклах. Заглушив двигатели, они зашли на мост и приступили к осмотру.

– Откуда их принесло? – проворчал со злостью командир. – Видать, им что-то здесь понадобилось.

– А может, языка взять, Сергей Петрович? – предложил Сумкин.

– Опасно, себя обнаружим, – возразил командир.

– А если они обнаружат, что с мостом непорядок? – спросил Сева Висков, боец, который ходил первым на мост в разведку.

– Тоже недопустимо, – пробубнил командир задумчиво.

– Разрешите к мосту сходить, Сергей Петрович? – спросил Сумкин. – Я захвачу языка тихо и без шума…

– Не хвастай, – огрызнулся командир. – «Тихо и без шума»… Это смотря на какого фрица нарвёшься! – Он повернул голову влево и спросил у Севы: – Как, справишься потихоньку?

– Легко, – ответил боец.

– Уверен?

– На все сто. Сам знаешь, Спицын, кое-какая подготовка у меня имеется!

– Тогда иди, – вздохнул командир. – Только шуму не наделай, ни к чему он нам…

Группа из десяти человек готовилась к заданию тщательно. Бойцы были набраны из подразделений НКВД и имели отличную подготовку по ведению боевых действий в тылу врага. Каждый из них стоил десятка вражеских солдат, к тому же люди могли выживать и сражаться в любых условиях…

Сева бесшумно отполз от укрытия и испарился в ночи.

Десантники затаились. Никто не произносил ни слова, но сердца бились учащённо. Если немцы обнаружат, что балки подпилены…

По знаку командира бойцы тут же собрались вокруг него.

– Какие будут мысли или предложения? – спросил Спицын, не отводя изучающего взгляда от моста.

– Знать бы, какие мысли у немцев, – вздохнул с сожалением Дмитрий Сумкин, проведя ладонью по гладкому прикладу ППШ. – Почему они мост изначально бросили и охрану сняли, а теперь вернулись и вон как осматривают дотошно?

– Знать бы, где упасть, соломки б подстелил, – усмехнулся Андрей Болотов. – Ясно одно: фрицам мост этот почему-то понадобился! Казалось бы, ничего в нём особенного, танки и по целому не пройдут, а вот…

– У немцев и без танков есть много чего такого, что на другой берег перевезти надо, – проговорил командир. – Только вот действительно здесь много чего не вяжется…

– Да все тут вяжется, Петрович, – горячо заметил Дмитрий. – Не нужен немцам мост этот был! Не стоил он того, чтоб за него держаться!

– Тогда такой к тебе вопрос, Димок, – командир повернул к нему лицо. – Если им этот мост не нужен, тогда почему они его не взорвали или не сожгли при отступлении?

– Ясно почему, – зашептал горячо Андрей Болотов, – они ведь не насовсем отступать решили, а временно! Зачем уничтожать мост, когда он снова может понадобиться для нового наступления на Москву?

Бойцы замолчали, но ненадолго. Первым заговорил Иван Снегирёв:

– Вроде бы все мне понятно в задании нашем, только вот в толк не возьму: почему этот мост авиацией не разбомбили?

– Есть на то причины, не сомневайтесь, – усмехнулся командир. – Так и быть, расскажу теперь, слушайте. Хочу, чтобы знали вы, за что и чего ради мы все жизнями рискуем…

– Ясно чего ради, – прошептал кто-то из бойцов. – Ради победы над Германией и ради защиты от фашизма нашей Родины!

– Молодец, что напомнил, Ширин, – хмыкнул командир. – А ещё ради того, чтобы мост этот тихо убрать! В этом месте, где он стоит, река изгиб делает. Вот в этот угол решено командованием немцев загнать и расчихвостить в хвост и гриву. Немцам отступать некуда будет: сзади река, слева и справа тоже река! Они, как волки, в угол загнаны. Через мост им тоже не переправиться – уничтожим мы его! Теперь уяснили, что нам хоть тресни, а поставленную задачу выполнить надо?

– А разбомбить-то почему нельзя было? – снова спросил Снегирёв.

– Для тугодумов объясняю ещё доходчивее, – заговорил вполголоса и с нажимом командир. – Авиацией быстрее было бы, согласен. И командование тоже согласно, но бомбовый удар с воздуха не только разнесёт в щепки мост, но и привлечёт внимание немцев. Тогда они не будут отступать в этом направлении и не попадут в западню! Ну? – Он посмотрел на притихших бойцов. – Кому объяснить ещё доходчивее?

В ответ – молчание.

– Тогда по местам и затаились, – приказал командир. – Дождь кончился, тучи расходятся, но это не значит, что можно расслабиться и потерять бдительность.

Бойцы расползлись по своим местам, а командир поднёс к глазам бинокль.

– Видно чего-нибудь, Петрович? – спросил Сумкин, жуя травинку.

– Да ни хрена, – ответил тот, отводя бинокль в сторону. – Это я так, по привычке.

– Понятно, – пожал плечами Дмитрий. – Нервы успокаивает…

– Подначивать будешь – зубы вышибу, – сердито буркнул командир.

– А я и не подначивал вовсе, – усмехнулся боец. – Я просто поинтересовался и всё тут…

Командир отложил бинокль и повернулся вполоборота к Сумкину.

– Вот давно я тебя спросить хотел, – начал он, – говорок у тебя какой-то мудрёный? В своё время, до войны, я много по стране колесил. Слышал и окающих, и акающих, а вот, как ты говоришь, слышать не доводилось.

– В Чкалове бывал, когда по стране путешествовал, Петрович? – спросил, в свою очередь, Дмитрий.

– Нет, даже проездом не был, – ответил командир заинтересованно. – Слыхал, что степи кругом необозримые, да Пугачёв там когда-то давно восстанием руководил.

– Было такое, – хохотнул Сумкин. – А вот степи там, на родине моей, действительно необъятные! Пропадёт тот, кто степи не знает и без провожатого поедет.

– Так что, там у вас, ни рек, ни озёр, ни леса? – спросил командир. – И почему ты так о степи безлюдной говоришь, как будто ею гордишься? Я бывал в волжских степях, в ростовских, на Кубани… Никаких впечатлений, поверь мне!

– Не поймёт степь, кто не родился на её просторах, – сказал мечтательно Дмитрий. – Для тебя, Петрович, степь – это голая равнина и ничего более. Эдакие степи ты и видел. А степь оренбургская совсем не такая. Она вовсе не ровная до бесконечности, а волнистая. И лесов много в степи нашей, много оврагов с родниками, озерцами и речушками малыми. А какова степь оренбургская весной!.. – Говоря это, боец закатил глаза, но командир не рассмотрел на его лице восторга, так как вокруг всё ещё царила ночь. – Осенью степь некрасивая, – продолжил Дмитрий. – Она выгорает за лето и имеет неприглядный вид. Но весной и в начале лета… Трава высокая, сочная, пышная, а цветов… Видимо-невидимо! Особенно в долинах и перелесках. Вовремя скоси эту траву, получишь сено душистое и мягкое…

– Тебя послушаешь, так степь – рай божий и никак не менее, – тихо рассмеялся командир. – Я вот с Алтая… В горной местности жил. Вот у нас там природа – дай бог каждому!

– Ха, у нас тоже горы есть! – воскликнул негромко Дмитрий. – Правда не совсем горы, а отроги гор Уральских. Вот там травы поменьше… На хребтах вдоль речек травы мелкорослые… Ковыль, полынь, чабер, травка богородская… Нет, Петрович, кто не жил в степи нашей, тому не понять её!

– Можно подумать, что ты среди степи родился и вырос, – хмыкнул командир.

– Нет, родился и вырос я в селе с певучим названием Сакмара! – сказал, вздыхая, боец. – Не в степи и не в лесу стоит село наше, а на границе леса и степи.

– Не удивлюсь, если скажешь, что ты казачьего происхождения, – подковырнул командир.

– А что, скрывать нечего, – ответил Дмитрий простодушно. – Сакмару основали яицкие казаки в 1720 году. Тогда её Сакмарским городком назвали. Городок наш первым поселением в оренбургской степи был и…

– Тс-с-с, – приложил палец к губам командир. – Кажется, что-то движется в нашу сторону. Приготовьте оружие, товарищи! Если немцы – вступим в бой!

* * *

Тревога оказалась ложной. Это вернулся Сева с захваченным немцем. Боец схватил пленника за ворот шинели и, крепко выругавшись, швырнул его к ногам командира.

– Кто ты? – спросил у немца Сергей Петрович. – Номер части и название подразделения?

– Найн… найн! – замотал головой пленник. – Гитлер капут! Гитлер…

– А ну заткнись, падла! – рыкнул на него Сева и легонько пнул под дых. – Не понимает он ни хрена по-нашему, Петрович, – процедил сквозь зубы лихой боец, намереваясь пнуть немца ещё раз. – Я его сразу срисовал, когда к мосту крался. Стоит, падла, курит, будто у себя дома. У меня аж все закипело внутри. Он, значит, курит, а я тихохонько на огонёк крадусь…

Боец замолчал, подумав, что его «доклад» не интересен командиру.

– Чего же ты ему докурить не дал? – спросил Спицын, усмехаясь.

– Не дал, – улыбнулся Сева. – Я вынырнул из кустов у него под носом и сказал: «Хенде хох!».

– А он что, сразу руки кверху поднял? – спросил кто-то из бойцов.

– Какой там… Он оторопел, а сигарета запрыгала в губах, будто барабанная палочка.

Сева подбоченился:

– Шмайсер давай, сказал я ему, а он ни в какую! Уразумел, подлюга, что вляпался по самое «не хочу». Тогда я и зарядил ему кулаком в грызло. Он и не пикнул совсем. Только рухнул, гад, на землю, как второй фриц подошёл. Но с тем я уже даже не разговаривал, звезданул промеж «рог» и… Как только он грохнулся, ножом добил.

Пленный зашевелился и что-то сказал на немецком языке.

– Фролов, – позвал командир бойца, взятого на задание в качестве переводчика, – спроси у этого «крестоносца», чего он там лопочет?

– Я слышал его слова, – ответил боец, подходя ближе. – Он спрашивает, кто мы – армейцы или партизаны?

– Скажи ему, что не его сейчас время вопросы задавать, – приказал командир. – Спроси, кто он есть такой и с какой целью их отряд на мост прибыл?

Фролов перевёл пленному вопрос командира, а когда тот дрожащим голосом дал ответ, сообщил:

– Он говорит, что служит в сапёрном батальоне. А к мосту их не для охраны прислали. Чтобы дорогу за мостом разминировать и для отступающей дивизии путь освободить.

– Вот, значит, как, – задумался командир. – Теперь мне ясно становится, почему фрицы, отступая, мост не уничтожили и охрану сняли.

– Почему? – спросил Дмитрий, опередив остальных.

– Да они ловушку нашим войскам готовили, – ответил командир. – Наши мост переходят, развивают наступление и как раз на минные поля попадают! А там, за полями, я больше чем уверен, ещё страшнее сюрпризы ждут…

Он повернулся к переводчику:

– Спроси-ка у него, Василий, как много мин фрицы в землю уложили?

Пленный нервно завозился на месте, но ответил. Фролов перевел:

– Километров на пять, по обе стороны дороги. Дорогу тоже заминировали основательно. Сразу за минными полями дзоты, а уже за ними танки и артиллерия. Немцы ждут крупное наступление с этой стороны.

– Что и требовалось доказать, – подвёл черту командир, но, подумав, снова обратился к переводчику: – Спроси, сколько фрицев на мост прибыло.

– Восемнадцать, – ответил боец, переговорив с пленником.

– Теперь уже шестнадцать, – пошутил Сева. – Одного я прирезал, а второго… Петрович, и куда этого? – он указал на захваченного немца. – Балласт нам не нужен, так ведь?

– Отведи в лес и к дереву привяжи покрепче, – ответил командир задумчиво.

– А может, того…

– Ты будто не в милиции служил, Сева, а блатной из лагеря, – посмотрел на него с осуждением командир. – Ну? Чего тебе сделал этот заморыш? Он не эсэсовец и не полицай. Поди ремесленник или пивовар, силком в армию призванный…

Фролов тут же спросил пленного относительно его гражданской специальности и доложил:

– Сапожник он из Дрездена. В армию всего два месяца назад призвали.

– Вот видишь, а ты жизни его лишить хотел, – посмотрел укоризненно на Севу командир. – Он не только набедокурить не успел, а даже пороху не понюхал!

– Айда, пролетарий, – Сева схватил пленного за ворот и поволок в кусты. – Всю ночь комаров кормить будешь. А они у нас не такие, как у вас в Германии. Наши комары падлы злющие. Попьют они немецкой кровушки!

* * *

Близился рассвет. Бойцы подходили к мосту короткими перебежками.

Немцы уже нервничали. Они бегали по мосту туда-сюда, громко выкрикивая имена пропавших: «Ганс! Мартин!»

Под мостом журчала вода. Пенилась, наталкиваясь на опоры. Берега реки в утреннем полумраке казались безжизненными. Неподалёку от моста на другом берегу стоял бревенчатый домишко.

Два немецких солдата с автоматами наизготовку подошли к краю моста. Они внимательно всматривались в темноту. А когда, ослабив бдительность, подошли друг к другу, из кустов выскочили Висков и Сумкин. Немцы не успели даже схватиться за оружие. Несколько взмахов рук – и фашисты уже обмякли и повалились на настил.

– Живо переодеваемся, – прошептал Дмитрий, вытирая окровавленное лезвие ножа о пятнистую непромокаемую шинель убитого врага.

Бойцы снова скрылись в кустах, куда затащили и убитых. А минуту спустя по мосту снова шли два «немца». Шинели, каски, сапоги, автоматы на груди… На вид всё в порядке. «Немцы» доходят до середины моста и останавливаются. Держа автоматы наизготовку, они не сводят глаз с другого берега.

Командир с остальными бойцами переплывали реку под мостом. Одежду и автоматы они оставили на берегу, но ножи крепко держали в зубах.

У моста, около бревенчатого домика, стали собираться немецкие солдаты. Они, видимо, только что закончили разминирование дороги, а теперь готовились встретить отступающие части дивизии.

Немцы оживлённо переговаривались и недоверчиво посматривали на мост, казавшийся им шатким и ненадёжным. Командир подплыл к последней опоре и прижался к ней. Переводчик тоже обхватил столб руками и, не дожидаясь вопроса, зашептал в ухо командира содержание разговора немцев:

– Мост им не нравится, Петрович. Они уже пролезли под ним, но зарядов не нашли, а наших подпилов из-за темноты не заметили…

– Хоть то отрадно, – прошептал командир и сделал знак пловцам продолжить движение.

Немцы с берега окликнули стоявших на мосту Севу и Дмитрия, принимая их за своих. Бойцы, не поняв ни слова, лишь помахали им руками. Тогда немцы снова закричали, требуя, чтобы они возвращались. Но бойцы снова не поняли ни слова и «приветливо» замахали руками.

Их поведение насторожило немцев, и они вскинули автоматы.

Тогда Сева и Дмитрий открыли по ним огонь, падая на настил. Завязалась перестрелка.

Всё дальнейшее разыгралось в один миг. Из-под моста, с двух сторон, как привидения, выскочили бойцы, заранее зная, кому и как действовать. Они молниеносно рассыпались по берегу, и вскоре несколько солдат противника корчились на земле в предсмертных судорогах.

Тогда немцы открыли беспорядочную стрельбу, но попасть в голых и подвижных «чертей из-под моста» им не удавалось. И момент был упущен.

Бойцы успели вооружиться автоматами убитых врагов. Немцы попятились. Один, другой… Скошенные несущим смерть свинцом, они валились на землю. Те, кто ещё был жив, стали искать укрытие, которое защитило бы их, но нападение застало врагов врасплох и вызвало панику.

Тем временем Сева и Дмитрий, стреляя на ходу, бежали на другую сторону моста. Вдруг Висков споткнулся и упал на деревянный настил.

Тогда Дмитрий, забыв об опасности, подхватил раненого товарища и с трудом потащил его обратно к насыпи. Сева оказался намного тяжелее, чем думал Сумкин. Беспомощного человека всегда трудно тащить.

Наконец Дмитрию удалось оттащить Вискова в безопасное место, и он вернулся на мост. Вокруг свистели пули, но ни одна из них не коснулась бойца.

– Никого не выпускать, всех перебить! – кричал командир, стараясь, чтобы его услышали. – Ни один фашист не должен удрать, иначе все старания наши напрасны!

Но бойцы и сами понимали это и выкладывались изо всех сил.

Бой был коротким, а потери минимальными. Солдат противника перебили всех, а раненых… Их просто добили. Не было возможности у бойцов возиться с ними, а оставить их в живых не позволяла обстановка.

* * *

В отряде убитых не было, хотя ранения получили все, двое – тяжёлые.

По приказу командира трупы немцев раздели и сложили в домике у моста.

– А теперь облачайтесь в их одежду, – морщась, скомандовал Спицын и добавил: – Будь она неладна…

Бойцы нехотя натянули на себя форму и обступили командира в ожидании дальнейших распоряжений.

– Поступим так, – сказал он задумчиво. – Трое марш на дорогу и срочно её минируйте. Вы должны задержать врага, если они поспешат к мосту во время боя. Все остальные на мост. Будем изображать охрану, чтобы отступающие поверили, что всё в порядке, и начали переход без осмотра.

– Думаешь, всё получится, Петрович? – спросил Дмитрий, глядя на серебрящееся небо.

– Думай не думай, а сделали мы всё, что могли, – ответил командир. – Теперь все по местам…

– А ты чего задумал, Петрович? – задержался возле командира Дмитрий, увидев, как он связывает вместе несколько противотанковых гранат.

– Будешь за старшего, – не глядя на него, приказал тот. – А я… я под мост сяду. Вдруг подпиленные балки выдержат врага, тогда… У нас не должно быть промашки!

Он поднялся и направился к мосту.

* * *

Бойцы стояли на мосту и ждали врага. Отдаленный грохот боя говорил, что уже скоро появятся отступающие части.

– Видать, здорово колошматят фрицев, – нервно хохотнул боец Чижов, стоявший рядом с Дмитрием на середине моста.

– Они того заслужили, – ответил Сумкин, пристально глядя через мост на дорогу.

Его лицо светилось от счастья. В грохоте боя ему слышался голос Победы.

– Как ты там, Петрович? – спросил он, перегнувшись через перила.

– Всё нормально, – крикнул командир, но не из-под моста, как ожидал Дмитрий, а от берега. – Я гранаты к опоре привязал, верёвку закрепил к кольцам. Теперь стоит за неё потянуть и…

К мосту подъехал легковой автомобиль. На радиаторе развевался флажок со свастикой.

Сумкин и Фролов преградили машине путь. Из легковушки выскочил офицер в чёрной эсэсовской форме и небрежным взмахом руки отдал честь. Он был взбешён и, видимо, очень напуган.

– Представьтесь, господин оберштурмбаннфюрер! – потребовал Фролов по-немецки.

– Какие документы, скотина? – взвизгнул тот. – Немедленно освободите путь! Я везу важные документы!

Фролов щёлкнул каблуками сапог, козырнул и отступил, давая понять, что путь свободен. Как только машина переехала мост и оказалась на берегу, Дмитрий махнул рукой, и в этот момент боец Мотылёв расстрелял машину из пулемёта. Салон легковушки освободили от документов и мёртвых тел, а её откатили в кусты, чтобы не бросалась в глаза…

Передовой отряд немецкой дивизии вступил на мост сразу, как только подошёл к берегу реки. Это, как и следовало ожидать, было подразделение эсэсовцев. Немцы спешно маршировали по мосту, видимо, стремясь как можно быстрее унести ноги.

Ряды эсэсовцев шли плотно друг к другу и во всю ширину моста. Подпиленные опоры треснули. Отряд ещё не успел достичь противоположного берега, как на мост стали заезжать легковушки с важными чинами.

И тут треск ломающегося настила возвестил всем – и немцам, и бойцам-разведчикам, что мост, не выдержав тяжести, начал разваливаться.

Немцы, сообразив, в чём дело, поспешили к берегу, но было уже поздно. На мосту возникла паника. А те отряды, которые шли сзади, за машинами, всё заходили и заходили на мост.

Десантники уже поджидали врага, укрепившись на противоположном берегу и вооружившись снятыми с мотоциклов пулемётами. По команде Дмитрия они открыли шквальный огонь по бегущим в панике эсэсовцам.

Те из немцев, кто сразу не погиб от пули, попятились. На трещавшем от перегруза мосту образовался затор. Движение приостановилось, и от этого усилилась тяжесть на подпиленные балки. Со страшным грохотом рухнул пролёт: люди, машины, бревна и доски упали в воду.

Кто остался на мосту, пытался податься обратно, но сзади все ещё давили выходящие из леса части.

Командир, улучив момент, дёрнул за шнур, и тут же рванула связка гранат, закреплённая под мостом. Сталкивались и падали немецкие солдаты. Их отчаянные крики говорили о всё новых жертвах. Обезумевшие, они лезли друг на друга и, ломая остатки перил, десятками валились в воду.

В конечном итоге затор становился всё плотнее, а жертв всё больше и больше.

Оказавшихся в воде немцев тут же уносило потоком вниз по реке. Кто умел хорошо плавать, ещё как-то добирался до берега, но большинство тонули – промокшая одежда и тяжёлое оружие увлекали их на дно. Всего за полчаса отступающая дивизия понесла большие потери, не сравнимые даже с потерями на поле боя…

Бойцы диверсионного отряда тоже не сидели сложа руки и уничтожали врага из пулемётов. Они прекратили стрельбу лишь тогда, когда закончились все патроны.

Моста через реку больше не существовало. Он уже не мог служить переправой врагу и не подлежал скорому восстановлению. Только торчащие из реки опоры сиротливо виднелись в потоке…

* * *

Бойцы уходили в лес. Они быстро шагали по оврагу. Тяжелораненых несли на носилках, сменяя друг друга. Лишь углубившись в лес, они почувствовали себя в относительной безопасности и устроили короткий привал.

– Дальше куда, Петрович? – спрашивали бойцы, располагаясь к отдыху вокруг командира.

– На запад пойдём, – отвечал тот. – Нас партизаны должны встретить, а потом самолётом на Большую землю…

– А где встреча должна произойти? – поинтересовался Дмитрий.

Командир развернул на коленях карту и ткнул пальцем в красный крестик.

– Мне это мало о чём говорит, – пожал плечами Сумкин.

– Зато мне о многом, – усмехнулся командир. – Я уроженец этих мест, и немало лесных троп мною исхожено.

– Тогда что означает знак на карте, Петрович? – спросил Фролов.

– Это домик в лесу, – пояснил тот. – Раньше на этом месте леспромхоз имени товарища Сталина базировался, а сейчас это перевалочный пункт партизан.

С востока послышался рёв самолётов и грохот взрывов. Он звучал приблизительно с того места, где был уничтожен мост.

– Видать, наши немчуру с воздуха приветствуют, – улыбнулся Фролов. – Не хотел бы я быть на их месте.

– Сейчас радуйся, что на своём, – хохотнул Дмитрий. – Сделал дело – гуляй смело!

– Сделаем дело, когда фрицев в их Германию спровадим, а там придушим, – заметил командир. – Вот когда до Победы доживём, тогда и радоваться будем!

Потом бойцы направились вдоль русла реки и только к вечеру добрались до места назначения.

В бывшем леспромхозе их уже дожидались партизанские разведчики. Вместе они шли по лесной тропе – ухабистой, изрезанной канавками, усыпанной сучьями и заваленной сухими стволами. В тени высоких деревьев тропа была не видна. Бойцы часто спотыкались. В лесу пахло прелыми листьями, плесенью и грибами. Кроны деревьев тихо шелестели. Вокруг царила такая тишина, что бойцы молчали, боясь ее нарушить. И, только пройдя довольно большой участок леса, один из партизан нарушил молчание.

– Ну вы и наделали делов, братцы! – сказал он с плохо скрываемым восхищением. – Те фрицы, кому уцелеть посчастливилось, на всю оставшуюся жизнь этот мост запомнят.

– Мы и не такое могём! – рассмеялся Дмитрий. – Немчура своих детишек русскими солдатами пугать будет!

Так, за разговорами они добрались до партизанского лагеря, но командира там не было. Пришлось ждать почти до вечера, а время текло невыносимо медленно. Бойцы сидели как на иголках. Ведь их ждали на Большой земле с захваченными документами и докладом об удачно проведённой операции.

Наконец в лагерь пришёл командир. Высокого роста, широкоплечий, длиннолицый и суровый с виду. Живым, внимательным взглядом он окинул гостей и поздоровался с каждым крепким рукопожатием.

– Молодцы, герои! – сказал он громко. – Сейчас поешьте как следует – и спать.

– Командир отряда Сергей Спицын, – представился Петрович. – А вас как величать?

– Командир отряда спецназначения Бугров, – ответил партизан. – Только на «вы» меня больше не называй, Сергей. У нас тут всё по-простому. По-братски, если хотишь!

– Что это значит: «отряд спецназначения»? – выслушав Бугрова, спросил Петрович.

– А то и значит, – улыбнулся тот. – Наш отряд не из местных мужиков состоит, а из бойцов Красной армии. И мы не народные мстители, а боевое диверсионно-разведывательное подразделение армии. Удивительно, почему вам об этом ничего не сказали…

– Наверное, не сочли нужным, – пожал плечами Спицын. – Вот только…

– Ну? Спрашивай, чего тебя тревожит? – подмигнул ему Бугров.

– Раз вы, как и мы, бойцы спецназначения, тогда почему нас послали взрывать мост? Как я понял, вы сюда заброшены давно и именно с этой целью?

– Уже больше полугода по лесам «разбойничаем» и немцам покоя не даём! – расхохотался Бугров. – Много мостов и рельсов повзрывали! Только вот и мы смертные. Потери в живой силе тоже несём… А местных «мстителей» нам принимать запрещено строго-настрого, чтобы, не дай бог, предатель или полицай в наш отряд не просочился.

– Понятно, – кисло улыбнулся Спицын. – Выходит, мы ваше так называемое пополнение?

– В самую точку «зришь», Серёга! – похлопал его по плечу Бугров. – А ты теперь мой первый заместитель. Василий Ребров, что был до тебя, к сожалению, погиб смертью храбрых!

– А мост? – спросил Спицын. – Это что, наше боевое крещение?

– И это тоже, – сделавшись серьёзным, ответил Бугров. – А если точнее, вы выполняли боевое задание уже как подразделение нашего отряда. Мы тем временем рванули другой мост, тот, что выше по реке стоял. По нему на этот берег переправлялись немецкие танки.

– Ну и дела, – Петрович с задумчивым видом почесал подбородок. – Хорошо задумано было. Мы там тра-та-там, а вы здесь… Отрезали отступающим дорогу на глушняк!

– Пусть земля им будет пухом, аминь! – ухмыльнулся Бугров. – Сидели бы дома, фрау своих щупали и не зарабатывали геморрой на земле нашей.

Спицын немного подумал, покосился на обедавших в стороне бойцов и сказал:

– Бумаги у меня… Документы немецкие. Я в них ни рожна не секу, а может…

– Не боись, Серёга, всё на Большую землю спровадим.

– У меня ещё двое тяжёлых.

– И их отправим, не сомневайся.

– У вас что, так хорошо налажена связь?

– Не жалуемся. Даже самолётик иногда в гости залетает.

– На котором мы должны были улететь?

– Нет, который нам продукты, боеприпасы и ещё с десяток людей доставит. А затем он и документы, и раненых увезёт. У тебя их двое, да и у меня пяток эдаких дожидается… Так что отдыхай, зам мой новый. Если есть сомнения относительно того, что мною сказано, в штаб идём. Там я тебе приказ покажу…

* * *

Проснувшись утром, бойцы вышли из шалашей. Лагерь был компактный, ничего лишнего. И партизан было мало, во всяком случае, намного меньше, чем ожидали люди Спицына.

Утро выдалось прохладным и дождливым. Партизаны сидели под навесом из тонких брёвен и ожидали, когда повар приготовит еду. Бойцы осматривали лагерь, топчась в нерешительности на месте.

– Эй, ну чего как неродные? – позвали их партизаны. – Идёмте к нам, вас на довольствие уже поставили!

Партизаны раздвинулись за столом, давая место новичкам.

– А ты, Димок, ко мне садись, – позвал Сумкина заросший пышной бородой партизан. – Вижу, не признал меня, злыдень…

– Юрок… Юрок, ты ли это?

За столом сидел старшина Муравьев, старый знакомый ещё со дня формирования батальона НКВД в 1943-м.

– Где бы ещё встретились, как не здесь? – ухмыльнулся старшина. – Когда мы последний раз виделись, не помнишь?

– В госпитале. Нас тогда в бою немцы крепко раздолбали, и мы…

– Вот именно. Я раньше тебя выписался – и на фронт, а ты…

Дмитрий подсел к столу и стал рассказывать о своей жизни после выписки из госпиталя. Слушали все. Партизанам было интересно повествование бойца, потому что Дмитрий рассказывал увлекательно и с интригой.

– Меня неделей позже выписали, – говорил Сумкин. – А когда я в родную часть засобирался, то, как оказалось, она уже на передовой.

– Когда я в часть вернулся, мы как раз на новые позиции выдвинулись, – согласился Муравьев. – Но повоевать нам там и не пришлось. С фронта вдруг отозвали. – Он замолчал, видимо, побоявшись сболтнуть лишнего. – Одним словом, нам было поручено другое не менее важное задание.

– А я вот в заградительный отряд был распределён, – продолжил Дмитрий. – Вроде как на фронте и вроде как в тылу отсиживаемся.

– Заградотряд? Наслышаны о таком, – с сарказмом высказался кто-то из партизан. – Вы за штрафбатом… В тылу у них сидели.

– Их в бой гонят, – продолжил ещё кто-то, – в мясорубку самую, а вы с пулемётами сзади. Ежели отступать начнут, так очередями… Снова смертью на смерть гоните!

Дмитрий замолчал. Его задели высказывания новых боевых товарищей, с которыми он даже не был как следует знаком. Однако, переборов обиду, Сумкин заставил себя улыбнуться:

– Я тоже про подобное слыхал, не спорю. Но у нас почему-то такое не водилось. Наших штрафников, как баранов, в бой и минные поля мы не гнали.

– Бреши больше, – усомнился кто-то. – Все штрафные батальоны из урок набираются, а ваших штрафников из институтов, что ль, собирали, за пропуски и двойки?

– Нет, наши штрафники от других ничем не отличались, – пожал плечами Дмитрий. – Блатные, в наколках. Ни одной фразы без мата не говорили. Бойцы в окопах, а они сзади на солнышке греются и отсыпаются.

– Вот это ты брешешь! – воскликнули недоверчиво сразу несколько человек. – Ты нас разыгрываешь или…

– Да чтоб у меня язык отсох, если сбрехнул хоть малость! – вспыхнул и залился краской Сумкин. – У наших командиров мозгов, видать, побольше, чем у тех, кто других штрафников в мясорубку гонит. Весь день наши урки отсыпаются, а вот ночью…

– Ночью по бабам в тыл! – рассмеялся кто-то.

– А то как же, – свирепо глянул на партизана Дмитрий. – Вечером они раздевались до трусов, мазали себя грязью от пят до макушки – и вперёд… На немецкие окопы. А потом мы слышали такие крики, аж жуть брала. Штрафники наши за ночь по две-три оборонные линии вырезали, во как! Потом они возвращались и снова на отдых. Тогда бойцы-регулярники освобождённые окопы без особых хлопот занимали.

– Ну и врёшь же ты! – рассмеялись партизаны. – Тебя послушать, так хоть всё бросай – и к вашим штрафникам…

– А что, они тоже не очень-то на передовую спешат, – хмыкнул Сумкин. – Бывало, притащат раненого – и всё… Казалось бы, кровь пролил – значит, прощён! Его в армию, а он ни в какую. Не хотят своих бросать! Западло по ихней «фене» это зовётся.

– И что, так и живут они, штрафники ваши, и не бегут с фронта? – усомнился кто-то.

– Пока я служил рядом с ними три месяца, ни одного побега не было, – ответил Дмитрий без тени улыбки на лице. – Было дело – пытался один штрафник к немцам перебежать, так они его, даже не знаем как, но словили сами, по-своему судили и приговорили. Труп потом в кустах нашли ножами изрезанный! Так-то вот, товарищи. Зэки, они, конечно, преступники, но для своего государства не враги. И слово Родина для них – не пустой звук!

Из землянки выбежал радист.

– Товарищи, где командир?! – крикнул он.

– Товарищ командир нам о том не доложил, – пошутил кто-то под общий хохот.

– А вы не очень-то зубоскальте, – огрызнулся радист. – Лучше оружие готовьте. Не сегодня завтра попотеть придётся, мало не покажется.

Увидев командира и его нового зама, радист погрозил хохмачам кулаком и побежал к Бугрову с докладом.

* * *

– Как дела со связью? – спросил Бугров.

– Плохо, – ответил радист. – Батареи на ладан дышат.

– Скоро без связи останемся, – добавил комиссар отряда Шакир Саидов.

– Да, нам надо поторопиться… Задание не из лёгких, – пробубнил Бугров, насупившись, словно от обиды.

Задание действительно было не из лёгких. К разрушенному партизанами мосту немцы подогнали бронепоезд. Огромная железная махина надёжно защищала команду гитлеровцев, восстанавливающую переправу.

– Это тот самый мост, который вы взорвали? – спросил Спицын, закуривая самокрутку.

– Тот самый, – ответил Бугров, разворачивая на столе карту.

– А для чего его восстанавливают немцы? Фронт ведь совсем близко.

– Для того и восстанавливают, что без моста им технику на этот берег не перетащить.

– А бронепоезд при чём? Мост ведь…

– И автомобильный, и железнодорожный!

Бугров скользил взглядом по карте, будто старался прочесть что-то эдакое, что подтолкнуло бы его на спасительную мысль. Но ничего подходящего в голову не лезло, и потому он был хмур и сердит.

Тогда Спицын посмотрел на дремлющего в углу землянки партизана, который ходил в разведку к разрушенному мосту и видел немецкий бронепоезд.

– Эй, как там тебя? – обратился он к бойцу. – Объясни подробнее, чего ты разглядел.

Сообразив, что вопрос обращён к нему, боец встрепенулся, протёр кулаками красные от усталости глаза, прогоняя сон, встряхнул головой и выпалил:

– Бронепоезд видел! Огромный такой и страшный.

– Огромный и страшный, – усмехнулся Сергей. – У страха тоже глаза велики. Ты поднапряги свои мозги куриные и обрисуй его хотя бы словесно.

– Так я уже докладывал, – поморщился партизан. – Все слышали. И добавить я ничего не могу!

– Так уж и не можешь? – вздохнул Спицын.

– Не могу!

– Хорошо, подойди к столу, – озабоченно хмурясь, пригласил Сергей. – Покажи ещё раз, где стоит этот чёртов бронепоезд.

– Вот здесь, – не задумываясь ткнул пальцем в карту боец.

– Значит, в этом месте начинается река.

– Так точно, именно на этом месте.

– Ты долго наблюдал за бронепоездом?

– Весь день напролёт.

– Тогда закрой глаза, сосредоточься и ещё раз вспомни то, что видел.

Командир и комиссар, слушая Спицына, переглянулись, но мешать не стали. Им было интересно узнать, чего добивается зам от едва держащегося на ногах бойца.

– Сосредоточился? – спросил Сергей, как только партизан закрыл глаза.

– Да вроде…

– Кроме бронепоезда ещё какая техника на берегу присутствует?

– Н-нет. Несколько грузовиков и всё.

– Как охраняется бронепоезд?

– Комар не подлетит. Фрицы страсть как берегут свою махину!

– А самолёты? Бомбардировщики прилетали бомбить бронепоезд?

– Несколько раз. Но как только загудят моторы, чёртов поезд нырк в кусты – и не видать его!

– Как это «нырк»? – удивился Спицын. – Он что, кузнечик, что ли?

– Сейчас я тебе кое-что объясню, – сказал Бугров, голова которого начинала потихоньку проясняться. – От моста в лесную чащу ведёт железнодорожная ветка. Раньше по ней вагоны под погрузку на базу лесозаготовок гоняли. Деревья вдоль ветки преогромные, и нечему удивляться, что бомбардировщики её не видят.

– Согласен, пусть не видят, – кивнул Сергей. – Но они хотя бы пытались сбросить бомбы? Пусть наугад, но… У них должны быть карты, на которых отмечена эта «хитрая» ветка?

– Да им разве до карт там? – хмыкнул разведчик, указав пальцем вверх. – Только самолёты над переправой появятся, по ним зенитки с обоих берегов лупить начинают. Бронепоезд в лес прячется, а зенитки… Немцы снарядов не жалеют. Два самолета подбили. Бомбардировщики наши сбросят бомбы на переправу – и айда подальше. Кому охота подбитым быть…

– Постой, – нахмурился Спицын, – так немцы мост восстанавливают или…

– Понтоны везут к берегу, сбрасывают в реку и между собою крепят, – ответил боец. – Им так ловчее, чем мост восстанавливать.

Сергей задумался. Он видел, что разведчик сказал всё и вытянуть из него что-то новое едва ли удастся.

– Иди спать, Матвей, – наконец заговорил Бугров и взглянул на зама. – Чего ты так выпытывал из него? Всё равно он не сказал ничего больше того, что доложил, возвратившись.

– Почему же не сказал? – усмехнулся Сергей. – Теперь мы знаем, что фрицы не мост восстанавливают, а понтонную переправу наводят.

Бугров поскрёб затылок:

– А что это меняет?

– Многое, – ответил Спицын. – Мы получили задание уничтожить бронепоезд! А переправу? Фрицам нужна эта переправа, как воздух! Ради её возведения и защиты они и решились притащить сюда такое мощное и ценное оружие, как бронепоезд.

– Ну, допустим, – согласился Бугров. – Ты же не хочешь сказать, что нам надо захватить переправу и удерживать её до подхода войск?

– Для этого у нас сил слишком мало, – вздохнул Сергей.

– Тогда что предлагаешь? – подал голос комиссар.

– Убить разом двух зайцев, – заявил Спицын.

– И как это сделать, тоже знаешь? – усмехнулся командир.

– Знаю. Надо разогнать по рельсам бронепоезд и…

– Фантазёр, – улыбнулся комиссар. – Поезд охраняют столько солдат, что численно превосходят наш отряд втрое!

– Я знаю, – согласился Сергей. – А ещё я знаю, что воюют не числом, а умением. Так полководец Суворов говорил.

– Хорошо говорил, красиво, веско! – воскликнул Бугров. – Только посмотрел бы я сейчас на Суворова, окажись он с горсткой бойцов в нашей ситуации.

– Я тоже не прочь знать, какое Суворов принял бы решение, – хитро прищурился Спицын. – Но, хотя я не Суворов, а кое-что придумал! Не изволите выслушать меня, товарищи офицеры?

Командир и комиссар переглянулись, затем посмотрели на зама и, словно договорившись, дружно отчеканили:

– Дозволяем…

* * *

Поздно вечером, когда солнце скрылось за горизонт, Бугров построил отряд и обратился к бойцам с напутственной речью.

– Товарищи! – сказал он вдохновенно и торжественно. – Сегодня мы всем отрядом идём на ответственное и очень важное задание! Говорю сразу: для многих из нас эта операция может оказаться последней. Но для того мы здесь и находимся, во вражеском тылу, товарищи! Задача, поставленная командованием, обязательна для всех! Прошу это уяснить раз и навсегда! А кому суждено погибнуть… Что ж, видать, такова судьба! И пусть вас всех радует одно, братцы: мы идём сражаться за Родину! А это наш долг!

После выступления командира слово взял комиссар.

– Бойцы! Я всецело поддерживаю слова командира! Враг топчет нашу землю и проливает кровь не только солдат, но и безвинных людей! А когда Красная армия крепко наступила на хвост фашистам-захватчикам, они побежали без оглядки! Да, да, да… Немцы спасаются бегством! Они залили кровью нашу землю, а теперь хотят сбежать и уйти от справедливого возмездия. Земля горит под ногами у фрицев, но они ещё чрезвычайно опасны. Вражья армия сломлена, но всё ещё сильна! Так вот, мы должны помочь наступающей Красной армии здесь, в тылу врага. И я верю, что сегодня мы выполним свой долг перед Родиной! Мы вступим в смертельную схватку с врагом и приложим все силы, чтобы нанести немцам наибольший урон даже ценой собственной жизни!

Бойцы слушали своих командиров молча, с суровыми лицами. Они и без напутственных слов готовы были пожертвовать жизнью для Родины. Готовясь к предстоящей операции, каждый из них не надеялся остаться в живых, так как всем было понятно, что предстоит жестокая схватка. И все были готовы к ней!

…Отряд шёл к переправе. Кругом густой, старый, почти непроходимый лес. Он долгое время служил для «народных мстителей» надёжным укрытием. А вот враг в лесу никогда не был уверен, что отряд партизан не перережет путь или не ударит в тыл скрытно и неожиданно.

Отряд спецназначения был невелик, но подвижен и боеспособен. Нанесёт захватчикам ощутимый удар и скроется. Он стал грозой для немцев, и бойцы этим очень гордились.

Лес густел. Отряд вышел на поляну и остановился. Устроили короткий привал. Командир окликнул двух бойцов, коротко их проинструктировал и отправил в разведку:

– Если напоретесь на немецкий патруль, в бой не вступать!

– Едва ли немцы будут ходить ночью по лесу, – улыбнулся переводчик Фролов. – Они больше десятка шагов от железнодорожного полотна не отступят.

– А ты не больно-то козыряй этим! – прикрикнул на него Бугров. – От загнанного в угол зверя всегда следует ожидать неожиданностей.

Разведчики отсутствовали чуть больше часа. Добравшись до железнодорожной ветки, они поняли, что отряд уже у цели.

А вокруг мрачная и гнетущая тишина. Казалось, что всё живое вымерло вокруг.

– Что делать будем? – спросил Фролов у напарника. – Кажется, мы уже у цели?

– Да… Вроде как всё спокойно, – согласился тот. – Давай до стрелки пройдём.

– Согласен, – прошептал переводчик. – Разведаем получше обстановку…

Тихо, как мыши, они пробирались среди деревьев вдоль железнодорожного полотна, пока не дошли до разводящей рельсы стрелки. Притаившись за кустом, напряжённо вглядывались в темноту, держа оружие наготове. Прислушивались, чтобы не пропустить опасность. И та не заставила себя долго ждать…

По шпалам со стороны реки приближались люди. Бойцы сразу догадались, что это немецкий патруль. С трудом, но партизаны рассмотрели подходящих к стрелке врагов.

– Что делать будем? – прошептал напарник.

– Посидим немного, – так же тихо ответил Фролов. Он был напряжён, как пружина, на висках вздулись вены.

Патрульные подошли к стрелке. К ним навстречу откуда-то из кустов вышли два солдата. Они, видимо, охраняли стрелку, затаившись в укрытии.

Подошедшие патрульные и часовые начали тихо разговаривать между собой, а Фролов, затаив дыхание, вслушивался в их беседу, боясь пропустить хоть слово.

– Всё спокойно? – спросил старший патруля, осветив лица часовых фонариком.

– Так точно, господин обер-лейтенант! – ответили те чётко.

Голос офицера стал суровым и требовательным:

– Смотреть в оба. Скоро от переправы бронепоезд сюда вернётся.

– Бронепоезд? – удивились часовые. – Он снимается с боевого дежурства?

– Не ваше дело! – рыкнул на них офицер и, смягчившись, добавил: – Плановый осмотр частей и механизмов, загрузка углём… Утром снова к переправе на дежурство.

Патрульные продолжили свой путь по рельсам в сторону бывшей базы леспромхоза, а часовые вернулись в укрытие. Разведчики вздохнули свободнее.

– Всё, теперь можно возвращаться, – прошептал Фролов.

– Пошли, – согласился напарник, и бойцы, осторожно ступая, углубились в лес.

* * *

– Значит, предлагаешь бронепоезд взорвать, – проговорил задумчиво командир, глубоко затягиваясь табачным дымом из самокрутки. – А как же охрана? А личный состав бронепоезда? Фрицев в этой махине не меньше сотни. Нас на такую ораву не хватит, чёрт подери!

– Не сможем взорвать бронепоезд, надо хотя бы взорвать рельсы перед ним и после него! – убеждал Спицын. – Как только махина спрячется от авианалёта в лесу, так сразу же взорвать рельсы и…

– Думал я уже об этом, – вздохнул командир. – Только вот так ничего и не надумал. Сейчас, когда бронепоезд у переправы, нам к нему не подобраться. Охрана большая, да ещё с собаками. Их овчарки за версту чужих чуют. Взорвать ветку на базу и заблокировать бронепоезд, как ты предлагаешь, Петрович, нам тоже не по зубам.

– А что, если взорвать первую стрелку? – предложил Спицын. – Потом действовать по обстоятельствам. Завязать бой с охраной и, воспользовавшись суматохой, захватить паровоз бронепоезда! Затем мы разгоним эту чёртову махину в направлении бывшей лесохозяйственной базы и заставим поезд смести тупик и слететь с рельсов! Чтобы вернуть его обратно, у фрицев не будет времени! А там…

– Об этом я тоже думал, – хмуро сообщил командир. – Я рад, что ты мыслишь в правильном направлении, Петрович, только вот… Для выполнения твоего плана нам потребуется много времени, а его у нас как раз и не будет. – Командир раздавил окурок каблуком сапога и продолжил: – Немцы так просто не отступят. Они отличные вояки, а самое главное – очень исполнительные! Охране дан приказ защищать бронепоезд, и они будут биться за него до последнего. Команда изнутри будет разить нас из пулемётов. Так что нас перебьют при первой же атаке.

Спицын взялся за голову и с горечью воскликнул:

– Чёрт подери, но ведь должен же быть какой-то выход?!

– Из всех ситуаций всегда есть выход, – вздохнул командир. – Вся сложность в том, как его найти или просчитать безошибочно…

Над поляной зависла тишина. Бойцы готовились к бою, проверяли оружие, а командир и его замы сосредоточенно размышляли над вариантами предстоящей операции. Выжидать и откладывать не представлялось возможным. Бронепоезд – большое смертоносное препятствие для наступающей Красной армии, и требовалось вывести его из строя любым способом. И что самое главное – срочно!

– Немцы уберут бронепоезд с занимаемой позиции в лес только днём, когда к переправе прилетят бомбардировщики, – подлил масла в огонь комиссар. – Если мы предпримем лобовую атаку в светлое время суток… – Он развёл руками. – Нетрудно предположить, во что выльется это безумие…

– А тут и предполагать не надо, – усмехнулся командир. – Всех положат к чёртовой матери не за понюх табаку. Жаль, рация из строя вышла, теперь не попросишь у командования доброго совета…

– Совет был бы один, – подал голос Спицын. – Действуйте по обстановке, а вот бронепоезд уничтожьте. Достань и выложи, мать твою…

– Уничтожим, только вот знать бы как! – в сердцах сплюнул Бугров. – Как на грех, даже мыслишки подходящей не наклёвывается.

Вернулись разведчики. Отряд сразу пришёл в движение. Через минуту-другую бойцы окружили командиров и вернувшихся. Каждому хотелось знать, что они высмотрели.

– Ну, выкладывайте, что принесли, – сказал Бугров разведчикам. – До утра уже немного остается, а нам предстоит… Хотел бы я и сам знать, что нам сегодня предстоит.

– Идти надо прямо сейчас, немедленно, – сказал Фролов. – Сейчас немцы бронепоезд от переправы на базу в лес погонят.

– Откуда знаешь? – оживился командир.

– Подслушал разговор патрульных и часовых у стрелки.

– А для чего поезд туда погонят?

– Для заправки углём и мелкого ремонта.

– И правильно делают, – рассмеялся Спицын. – Вот теперь мы их… Мы им покажем, почём фунт лиха!

* * *

Растянувшись цепью, отряд подошёл к железнодорожной насыпи.

– Действуй, Петрович, – коснулся руки Спицына командир отряда. – Только без шума, понял?

– Будь спокоен, Данилыч, – улыбнулся Сергей. – Бывали и не в таких переделках.

Он взял с собой Сумкина и Фролова.

– Жаль, Сева ранен, – вздохнул Спицын с сожалением. – Ещё его бы к нам, до кучи…

Висков тоже был рядом. Покидая лагерь, раненых взяли с собой. Почему? Этого никто объяснить не мог, но командирам и бойцам было ясно, что в лагерь они уже никогда не вернутся…

Спицын, Сумкин и Фролов осторожно приблизились к стрелке.

– Где они? – спросил шёпотом Сергей у Фролова.

– Прямо за стрелкой, с той стороны насыпи, в кустах, – прошептал Василий.

– Тогда действуем так, как договорились. – Спицын взял подсумок с гранатами и передал его Сумкину. – Инструкцию по пользованию не забыл?

– Разберёмся, – улыбнулся шутке командира Дмитрий.

Пока Фролов приближался к стрелке, напряжение росло. С каждым шагом усиливались сомнения. Василий не знал, как поведут себя часовые, сидящие в укрытии. Не откроют ли по нему огонь, даже не показавшись из кустов? Василий был одет в шинель немецкого фельдфебеля, убитого им на мосту. Он рассчитывал на то, что часовые, остановив его и увидев знаки отличия на шинели, не будут чересчур бдительными. Но сработает ли его маскировка? Василий мог действовать только тогда, когда не один, а оба часовых выйдут из укрытия к нему навстречу…

– Хальт! – услышал он окрик и остановился.

Фролов сделал шаг вправо, тогда и вышедший из кустов немец шагнул в сторону и, разглядев на Василии форму, улыбнулся.

– Почему вы здесь, господин фельдфебель? – хрипло спросил он.

– На нас напали партизаны, – ответил Фролов.

– Партизаны? Но я не слышал выстрелов.

– Они напали на нас из кустов с ножами. Мы не успели сделать ни одного выстрела…

Часовой засомневался. Он поднял было винтовку, но медлил.

Василий достал пачку сигарет и закурил. Он напрягся до предела. И тут послышались шаги.

Гравий, на котором были уложены шпалы, зашуршал под подошвой чьих-то сапог. Наконец появился второй часовой. Без каски, заросший щетиной солдат остановился, держа автомат наизготовку.

Подошедший немец и Фролов некоторое время смотрели друг на друга. И тогда Василий почувствовал, что молчать дальше опасно.

– Сигарету? – сказал он, предлагая пачку.

– О-о-о, спасибо, господин фельдфебель! – подошедший опустил автомат и протянул руку.

Он взял сигарету и принялся чиркать зажигалкой. Но та только искрила, а огонёк не зажигался.

Василий протянул пачку второму часовому.

– Битте, – сказал он, улыбнувшись.

А когда немец опустил винтовку, Фролов резко выбросил вперёд левую руку, рассекая ножом его горло. Не медля ни секунды Василий с разворота вонзил нож в горло второго часового, который так и не успел раскурить сигарету…

* * *

Пока Спицын и Фролов снимали посты, Сумкин, как было условлено, обошёл стрелку метров за сто по железнодорожной насыпи.

А под насыпью притаились партизаны – с оружием в руках, изготовившись, как для прыжка.

Ночной мрак сменился ранним рассветом. Дмитрий продвигался в сторону железнодорожной стрелки по лесу, от ствола к стволу, останавливаясь и прислушиваясь. На его лбу выступили капельки пота.

Он наблюдал за Фроловым, когда тот разговаривал с немцами. От волнения и нетерпения Сумкин нервно барабанил пальцами по прикладу автомата. Переводчик легко выманил часовых из укрытия и расправился с ними. Партизаны быстро убрали трупы часовых с железнодорожного пути.

«Вот теперь пришёл и мой черёд», – подумал Дмитрий и начал действовать. Переводную стрелку он заминировал быстро. Осталось только шнур подпалить, подождать несколько секунд и…

Но взорвать стрелку ему было приказано лишь тогда, когда бронепоезд вернётся с боевого дежурства и заползёт в ловушку. А бронепоезд…

Дмитрий замер, его слух уловил металлическое постукивание по рельсам, и он увидел огромную машину, медленно ползущую в его сторону.

* * *

– Командир, вопрос можно? – спросил Спицын у Бугрова.

– Видать, мысль хорошая в голову пришла? – спросил тот.

– Есть кое-какие задумки, – улыбнулся Спицын и указал пальцем на небо. – Ты не задумывался над тем, почему немцы во время авианалёта всегда бронепоезд на эту вот ветку отгоняют?

– А чего тут думать? – вздохнул разочарованно Бугров. – Лётчикам не видно с высоты бронепоезд. Ветви деревьев и листва закрывают его. Постой, ветви и листва…

– Ты мыслишь в правильном направлении, командир, – горячо зашептал ему в ухо Спицын. – Ветви над рельсами крепкие, а листва густая. Если на них бойцов рассадить и…

– Стоп, помолчи! – едва не закричал восторженно Бугров. – Бойцы с ветвей и…

– На крышу бронепоезда, – присоединился к ним комиссар отряда. – Только вот чтоб сапоги сбросили, иначе…

– Бойцы залягут на крыше и будут ждать, когда махина остановится, – продолжал шептать Спицын. – Они будут ждать до тех пор, пока команда не покинет бронепоезд и не займётся ремонтом и погрузкой топлива. А там… Если нам улыбнётся удача, захватить это железное чудовище не составит особого труда!

– И собаки не почуют наших на ветках… – продолжил не очень-то уверенно командир.

– Почуять-то почуют и лай поднимут, – возразил Спицын. – Но немцы не сразу поймут, в чём дело. Они подумают, что враги, то есть мы, поджидаем их в лесу!

– И не ошибутся, – вздохнул комиссар. – Мы же не всех бойцов по деревьям рассадим.

– Точно, не всех, – согласился Спицын. – Остальных людей подальше в лес отведём. А уж когда заваруха начнётся, они как раз и придут на помощь!

– Ну и голова у тебя, Петрович! – зашептал восхищённо Бугров. – Если живыми вернёмся, расшибусь, но к высшей награде я тебя…

– О награждениях потом, – поморщился Спицын. – Сначала дело сделать надо.

– Надо, значит, сделаем, – заверил его командир. – Говори, что ещё нужно, а то уже скоро заря займётся!

Петрович ненадолго задумался.

– В нашем отряде около ста бойцов, – сказал он.

– Да, около того, – согласился Бугров.

– На крышу поезда понадобится человек двадцать…

Бугров тут же подозвал к себе одного из бойцов и назвал два десятка фамилий.

– Передай по цепочке, – сказал он, – всех, кого назвал, ко мне немедленно!

– Ещё мне нужны человек пять, кто умеет обращаться с пушками, – продолжил Спицын.

– Найдем и таких, – сказал Бугров и тут же насторожился: – Ты чего ещё задумал, Петрович? От нас чего требуется, забыл? Раздолбаем бронепоезд – и айда в лес подальше!

– Ну уж нет, – ухмыльнулся Спицын. – Сначала мы выжмем всё из этой махины, а потом разгоним её по рельсам и отправим в реку! Немцы больше никогда не переправятся в этом месте, можешь мне поверить!

– Но…

– Дело говорит Сергей Петрович, – неожиданно поддержал Спицына комиссар. – Если получится, то…

– А если не получится? – возмутился командир. – Сами погибнем и дело запорем!

– Это ещё бабка надвое сказала, – отрезал Спицын. – Если не получится сбросить бронепоезд в реку, то я… я взорву его изнутри! В его брюхе достаточно снарядов, можете мне поверить!

* * *

Сумкин зажмурился, а затем с усилием открыл глаза: ему не показалось, он действительно видел бронепоезд. Глаза вдруг защипало от напряжения, и слёзы медленно покатились по щекам. Дмитрий поспешно стёр их рукавом гимнастерки и снова зажмурился. Жжение наконец прекратилось, и он устремил взгляд на грозное чудовище, которое выползало из мрака ночи.

«Беги!» – мелькнула в голове подлая мыслишка, но Дмитрий тут же одёрнул себя: нельзя трусить и отчаиваться. Он закрыл глаза и потянулся, по телу пробежала нервная дрожь. Оказаться бы сейчас где-нибудь под солнышком на лесной полянке, забыть обо всём на свете – о смерти, о войне… Нет, о таком блаженстве боец и мечтать не смеет.

Сумкин достал не первой свежести носовой платок и вытер лицо и шею. Он понимал, что стоит хоть на секунду расслабиться, и страх сомнёт его волю. Дмитрий старался заставить себя не думать о предстоящем бое. Он ещё упорнее погнал от себя тяжёлые мысли, полагая, что всё обойдётся, но смутная тревога щемила сердце. И вдруг…

Сумкин едва не подпрыгнул от неожиданности, увидев, как десятка два партизан с невероятной скоростью перебежали через рельсы и затаились в нескольких метрах от его укрытия. Рядом с ним, как из-под земли, вырос Спицын и тихо заговорил:

– Как стрелка? К взрыву готова?

– Да, готова, Петрович.

– Затаись, сиди и не высовывайся, – предупредил Спицын, и только тут Сумкин увидел, что командир в немецкой форме. – Пропусти бронепоезд… Даже не думай взрывать стрелку. Подожжёшь фитиль, когда увидишь зелёную ракету!

– А откуда я могу знать, что это не немцы, а ты стрельнул? – засомневался Дмитрий.

– Я не в небо её пущу, а по низу, вдоль рельсов!

К ним подполз Фролов:

– Ну что, Петрович?

– Ничего, – ответил Спицын решительно и спокойно. – Ты всё помнишь, что я говорил?

– Конечно, помню.

– Тогда действуем, Василий, и поможет нам бог, если он к этому расположен!..

Тем временем бронепоезд медленно приближался к стрелке. Наблюдавшему за ним из кустов Сумкину даже показалось, что он не слышит стука колес. Тяжеленная махина будто кралась по рельсам, как кошка, спрятав когти и подбираясь к добыче.

Бой мог начаться в любую минуту, если вдруг бдительная охрана заподозрит неладное. Палец Дмитрия дрожал на спусковом крючке, а напряжение возрастало. А когда бронепоезд остановился у стрелки и включил прожектор, сердце у Сумкина подскочило к самому горлу.

В это время Спицын и Фролов вышли на рельсы…

* * *

– Эй, представьтесь! – крикнул офицер, привстав на платформе.

– Унтер-офицер Адольф Мейсон! – выкрикнул Василий, который успел заучить имена и фамилии ликвидированных часовых по их документам. – А он Ганс Классен! – кивнул Фролов на молчавшего Петровича.

– Пусть сам представится! – потребовал офицер. – Я хочу услышать его голос!

Переводчик лёгонько кашлянул, чем подал сигнал Спицыну.

Тот отчаянно зажестикулировал, «простуженно» хрипя и тыча пальцем в горло.

– Чего это с ним? – спросил офицер обеспокоенно.

– Голос пропал от простуды, – охотно пояснил Фролов. – Ему бы чаю горяченького или шнапса…

– Отойдите с пути! – крикнул офицер и взмахнул над головой фонариком.

Партизаны отошли к стрелке, и бронепоезд так же медленно поехал вперёд.

«Пять вагонов, – подумал Спицын, рассматривая махину изучающим взглядом. – Три из них бронированные – крепость на колесах, а два вспомогательных…»

Впереди бронепоезда был прицеплен вагон-платформа, на котором находилось около взвода солдат. По краям платформы были разложены мешки с песком, виднелись пулемёты. Посреди платформы закреплена зенитная установка.

Следом за платформой – вагон для перевозки личного состава бронепоезда. Судя по всему, в нем жили и питались немецкие солдаты в свободное от службы время.

Ну а следом за «спальным» вагоном грозно возвышалась закованная в тяжёлую броню башня. В середине спокойно, с достоинством дымил так же закованный в броню паровоз. Позади него стояли ещё два бронированных вагона-крепости. На башнях были установлены крупнокалиберные орудия, а по бокам устроены бойницы для тяжёлых пулемётов. В хвосте поезда была прицеплена ещё одна платформа с солдатами, пулемётами и зенитной пушкой. Платформы оберегали бронепоезд от взрывов на рельсах. Броня поезда, да и все вспомогательные вагоны были размалёваны коричнево-зелёными пятнами.

«Не зря немцы так дорожат этим „зверем“, – подумал Спицын, провожая бронепоезд восхищённым взглядом. – Видать, грозен в бою, но… Испробуем тебя на прочность при более тесном контакте».

– Чего дальше делать будем, Петрович? – спросил Фролов.

– Дождёмся, когда поезд остановится, – прошептал Спицын. – А сейчас поспешим за ним следом. Важно момент не упустить и атаковать в то время, когда немцы распахнут свою коробочку.

– А если наши не смогут спрыгнуть на крышу поезда незамеченными? – задал тревоживший его вопрос переводчик.

– На нет и суда нет, – вздохнул Петрович. – Тогда будем действовать по обстоятельствам…

«Прокравшись» ещё пару километров по железнодорожному пути, бронепоезд остановился. Тут же из «спального» вагона и с платформ охраны спрыгнули солдаты и оцепили бронированную крепость. Послышался лай собак. Четвероногие стражники обеспокоенно принюхивались и сотрясали лес злобным лаем. Их нервозность передалась и солдатам. Послышались лязг передёргиваемых затворов и громкие выкрики. Немцы навели оружие на кусты и деревья, готовые дать отпор любому, кто только посмеет приблизиться на расстояние выстрела к бронепоезду.

Но собаки лаяли не на лес. Они рвались к поезду и подпрыгивали вверх, словно пытались добраться до его крыши.

«Учуяли гады, – подумал Спицын. – Значит, ребятам удалась высадка на крышу махины. Теперь операция на грани срыва из-за проклятых собак. Черт побери, но когда же фрицы распахнут двери у своего чудовища?»

Он нервничал. Дело принимало плохой оборот. Поведение собак, облаивающих бронепоезд, насторожило охрану. Немцы, включив фонарики, принялись осматривать состав со всех сторон. Они заглядывали под вагоны, сцепки, и в конце концов лучи фонариков заскользили по крыше бронепоезда. Ещё немного – и затаившиеся там партизаны будут обнаружены. Спицын сглотнул слюну и поднял вверх руку с ракетницей. И в тот момент, когда палец коснулся курка, случилось то, чего с таким нетерпением дожидался Петрович. Двери бронепоезда стали открываться одна за другой, а личный состав…

«Выходите, выходите, голубчики, – подумал с облегчением Спицын. – А то я уж не надеялся, что вы сегодня выберетесь на свет божий из своей мрачной скорлупы! А теперь огонь!»

Зелёная ракета взвилась над лесом. И тут наступил тот самый момент, который боялся упустить Петрович.

С крыши бронепоезда во врага полетели десятки гранат. Две взорвались на платформах прикрытия, выведя их из строя и уничтожив сидевших за мешками с песком пулемётчиков.

Вокруг бронепоезда началась паника. Взрывы гранат, щелчки выстрелов, свист пуль… Всё слилось в единый грохот.

Те из немцев, кто ещё не успел сойти с бронепоезда, попытались закрыть двери, но партизаны уже спускались с крыши и врывались внутрь. А когда охрана пришла в себя и попыталась отбить захваченный поезд, из леса застрекотали автоматы и пулемёты. Это вступили в бой бойцы партизанского отряда, возглавляемые Бугровым.

Немцы сопротивлялись с отчаянием обречённых. Они знали, что сдаваться партизанам нет смысла, так как «лесные разбойники» не обременяют себя заботой о пленных.

Атакующие бронепоезд бойцы тоже наседали с неумолимым упорством. Они знали, что в их распоряжении не так уж много времени. К немцам может подоспеть помощь от реки и тогда… тогда отряду придётся погибнуть, так и не выполнив задания!

Вокруг бронепоезда стоял немыслимый грохот. Густой утренний туман пронзали ослепительные вспышки, слышались грохот рвущихся гранат, треск пулемётов и автоматов.

Партизаны медленно продвигались вперёд. Они падали, прятались за кусты, пеньки, стволы деревьев, ползли и опять поднимались. Отдышаться можно будет только после боя у бронепоезда, к которому многие из них не дойдут никогда. Страшная передряга, сущий ад!

Небо светлело, туман рассеивался…

* * *

Глаза у Дмитрия Сумкина горели, как у коршуна, парящего в небесах и выглядывающего добычу. Сидя в кустах у стрелки, он всей душой и мыслями был там, у бронепоезда. Он бы всё отдал за участие в бою рядом со своими товарищами. Только приказ Петровича удерживал его здесь, у стрелки, которую он должен взорвать, чтобы отрезать путь бронепоезду, если его захват потерпит неудачу.

Слух уловил постукивание колёс по рельсам. Сумкин встрепенулся. Руки его сжались в кулаки. Он напряжённо приподнялся, скользнул вправо изумлённым взглядом и оторопел. По рельсам в его сторону катилась дрезина.

«Вот это ни хрена себе! – подумал Дмитрий встревоженно. – Что это, случайность, или немцы, услышав пальбу, выслали помощь?»

Времени для раздумий с каждой секундой становилось всё меньше и меньше. Сумкин оценивал опасность.

За его спиной, у бронепоезда, бой был в самом разгаре: яростно свистели пули, рвались гранаты. А дрезина приближалась. Уже невооруженным глазом было видно, что немцы на её платформе готовятся к бою. И тогда…

Дмитрий привстал на колено, вскинул ППШ и дал короткую очередь по вражескому транспорту. Он не ожидал толку от стрельбы наугад, он просто поступил так, как подсказало ему сердце: Сумкин не мог позволить, чтобы дрезина проехала мимо него беспрепятственно, подвозя к бронепоезду помощь врагам.

Дрезина даже не сбавила скорость. А вот с её платформы залаял тяжелый пулемёт. Застрочили автоматы-«шмайсеры». Возможно, было ещё и более мощное оружие, но оно пока не проявилось.

Сумкин огляделся. Место, на котором он находился, было слишком открыто. Как только дрезина подъедет ближе, немцы превратят его в решето. А вот чуть правее, в нескольких метрах густые кусты, а за ними лес – спасение. Всё было бы хорошо, не будь он «прикован» к стрелке приказом командира. А сейчас ему надо было заставить дрезину остановиться!

Дмитрий отполз за большой куст и подтащил поближе сумку с гранатами. Куст конечно же слабая защита, но лучше, чем ничего. Немцы, скорее всего, вряд ли разглядят его с высоты платформы, но ему не укрыться от пуль…

– Эй, Сумкин, жив ещё? – послышался сзади знакомый голос.

– Это ты, Василий? – прокричал в ответ Дмитрий. – Ползи к кусту, только скорее!

Он приподнялся и выпустил ещё одну короткую очередь в сторону приближающейся дрезины.

– Где ты? – крикнул Фролов ошарашенно и с какой-то горячностью.

– Сюда ползи! Ты с Петровичем?

– Он к бронепоезду побежал, – уже злее прокричал Василий. – Меня вот к тебе послали, чтобы сдуру стрелку не подорвал!

В это время с дрезины ударил пулемёт. Сумкин прижался к земле. Пули прошли мимо. Фролов подползал к нему.

– Хрен вам, фашисты подлючьи! – закричал Дмитрий и выпустил длинную очередь по дрезине. – Я не пущу вас к бронепоезду! Надо будет, под колесами себя взорву!

Он оглянулся. Переводчик уже дополз до куста и откинулся на спину, стараясь отдышаться.

– Прикрой меня, Васька! – крикнул Дмитрий и выхватил из сумки две противотанковые гранаты.

– Ты что задумал? – закричал Фролов, вскидывая автомат.

– Стреляй по ним! Чего медлишь?

Немцы открыли шквальный огонь по кусту, за которым прятались партизаны. Пулемётные пули рыли землю вокруг бойцов, но ни одна из них не причинила им вреда. И как только колёсная пара заехала на стрелку, Сумкин выдернул зубами обе чеки из гранат и под градом вражеских пуль одну за другой швырнул их на платформу.

Прогремели два оглушительных взрыва. Дрезину сбросило с рельсов взрывной волной, и вокруг стало тихо.

– А это ещё вам, для верности! – закричал Сумкин, швырнув в горящую за рельсами дрезину ещё две гранаты. – Одна от партизан, а вторая от казаков оренбургских!

Дмитрий обернулся.

– Васек, как ты? – крикнул он.

– Зацепило малость, – услышал он голос Фролова. – Помоги… Думаю, что наши уже захватили бронепоезд…

Сумкин кое-как взвалил переводчика на плечи, подобрал автоматы и, согнувшись, спотыкаясь, заковылял по шпалам. От чрезмерного напряжения он тяжело дышал, того гляди, сердце разорвётся и глаза выскочат из орбит. Наконец он дошагал до бронепоезда, стрельба вокруг которого к тому времени стихла. С тяжёлым выдохом он уложил на шпалы раненого Василия, и сам присел на рельсу, не чувствуя ни рук, ни ног. Но стрельба возобновилась…

– Уходи, – прошептал Фролов. – Уходи, Димка. Не спастись нам вдвоём.

– Казаки своих не бросают… – прохрипел Сумкин, и его автомат застучал, разя разбегающихся немцев.

Он опустился на колени, обхватил руками раненого товарища, взвалил его на плечо и, прежде чем сойти с железнодорожного пути, глубоко вздохнул. Потом, напрягая усталые мышцы, Дмитрий, покачнувшись, сделал шаг в сторону бронепоезда… А пули все ещё летели вокруг, но он шёл и шёл, думая не о себе, а о том, что выносит с места боя друга.

Сумкин едва держался на ногах, благополучно, но достиг кустов, доходящих ему до пояса, уложил на них Фролова, а сам свалился рядом, ободрав об острые ветки руки и лицо. Он долго переводил дыхание, прижав к лицу окровавленные ладони. Тело ломило от усталости, онемели затёкшие руки, и едва соображала голова.

Вдруг стрельба затихла. Сумкин встал и осмотрелся. Становилось светло, и было похоже, что бой закончился. «Кто же одержал победу? – подумал он. – Может, мне обратно к стрелке пора? Нельзя же выпустить из ловушки проклятый бронепоезд!»

Склонившись над раненым Фроловым, он сказал:

– Васёк, прости… Я не знаю, кто одержал верх в бою, но выпустить бронепоезд за стрелку не имею права. Я бы никогда тебя не бросил, поверь, но взорвать стрелку и запереть бронепоезд – сейчас важнее всего. Прости, Василий, и прощай! Могёт быть, мы больше в этой жизни и не свидимся…

– Иди и делай свое дело, – прошептал раненый. – Спасибо, что вынес меня из-под огня, а теперь я и сам о себе позабочусь. А ты ступай к стрелке и не думай обо мне. Всё, что мог сделать для моего спасения, ты уже сделал…

Громкий сигнал, донесшийся от бронепоезда, заставил Сумкина выпрямиться. На глаза навернулись слёзы, и он всхлипнул, не зная, от радости или от огорчения…

* * *

Спицын принял активное участие в захвате вражеского бронепоезда. Партизаны, вдохновленные его храбростью и упорством, атаковали врага с невероятным мужеством. Будь Сергей нерешителен или не так напорист, никто не пошёл бы за ним, но в этом кровавом бою бок о бок с Петровичем многие из бойцов чувствовали себя уверенно и неуязвимо.

Спицын был невероятно ловок и удачлив. Таким уж его бог создал. Он шёл на врага напролом. Сергей был будто заговоренный, и у него внутри словно бушевало сокрушительное пламя. Он как бы чувствовал полёт вражеской пули. Всех, кто находился с ним рядом, поражали скорость, изворотливость и нюх Петровича.

– Скорей! – Спицын вскочил на одну из подножек бронепоезда. – Быстро все вовнутрь!

На его лице светилось удовлетворение: победа, хоть и доставшаяся дорогой ценой, но была одержана. А теперь дело за малым. Спицын планировал использовать всю мощь страшной машины, направив её на уничтожение понтонной переправы. А уж потом, когда дело будет сделано, наступит черёд и самого бронепоезда! Время покажет, как поступить с этой махиной.

– Обожди, торопыга, – подходя к нему, ворчливо сказал Бугров. – Мне понятна твоя спешка, Серёга, но и о людях подумать надо.

– А что тут думать? – нахмурился Спицын. – Раненых в лес, убитых тоже. Меня сейчас интересует другое. Бронепоезд в наших руках, и мы просто обязаны его использовать!

– Хорошо, сколько людей тебе понадобится? – спросил Бугров. – Только учти, не так уж и много осталось бойцов в отряде, кто ещё в состоянии продолжить участие в бою.

– Человек десять наскребём, как думаешь, командир? – насторожился Петрович.

– Кто его знает, – пожал тот неуверенно плечами. – Давай попробуем…

Подбежал комиссар:

– Командир, уходить пора. Если сюда вдруг пожалуют немцы, нам несдобровать!

Бугров был поглощен раздумьем над затеей своего боевого зама и не понял сказанного комиссаром.

– Прости, что ты сказал? – переспросил он.

– Бронепоезд взрываем и уходим, – сказал тот. – Бойцы сейчас раненых в лес переносят, а вот на убитых рук не хватает…

– Ну… Придумай чего-нибудь, комиссар! – попросил Бугров. – Петрович вон оседлать бронепоезд предлагает да по немцам из его же орудий вдарить. Идея, конечно, утопическая, а, впрочем, чем чёрт не шутит?

– Что ж, буду выкручиваться без вас, – улыбнулся комиссар. – Ну а вам счастливого пути, герои… Только вот…

– Стой, обожди! – воскликнул Спицын, которому в голову вдруг пришла отличная мысль. – Пока суд да дело, из бронепоезда можно по рации с Большой землёй связаться. Если она, конечно, уцелела!

– Вот это дело! – засиял радостной улыбкой командир. – А ну радиста ко мне срочно! Даже если он ранен, всё равно тащите!

– Ты кому приказываешь, командир? – усмехнулся Сергей. – Комиссар ушёл, а рядом с нами никого нет.

– И то верно, – хмыкнул Бугров, хватая Спицына за руку. – Пошли скорее за мной. Сейчас радиста найдём и тех, кто с тобой ехать пожелает!

Десяток добровольцев нашли сравнительно быстро.

– Нужны хорошие стрелки на бронепоезд, – сказал Спицын, разглядывая бойцов и пытаясь определить, есть ли среди них таковые. – По два на башню, стрелка-наводчика орудия и заряжающего, – добавил он.

К счастью, из добровольцев нашлись те, кто был знаком с артиллерией. Так же нашёлся и машинист – боец, которому в далёкой мирной жизни приходилось слесарить в паровозном депо.

– Петрович! – обратился к Сергею один из бойцов. – А мы сможем выбраться из этой железяки если что?

– Если ты труса праздновать за бронёй собрался, то лучше здесь оставайся, – пристыдил его Спицын.

Боец смутился и покраснел.

– Так вот, теперь я командир бронепоезда, а все вы мои подчинённые! – объявил громко Сергей, чтобы всем было слышно. – Слушай все меня, объясняю задачу! Важно как можно реже подходить к бойницам, чтобы не схлопотать в лоб пулю. Орудия на цель наводить при помощи перископов. Цель предстоящей операции – уничтожить возводимую немцами переправу через реку, а потом… потом, если не удастся уехать обратно, то взорвём железную махину к чёртовой матери! Связь между собой будем поддерживать по внутреннему коммутатору. А теперь вперёд, товарищи!

Новоявленный экипаж бронепоезда поспешил на свои места.

Спицын и ещё три бойца взошли в вагон-башню, который должен был первым двигаться в направлении реки. Бойцы освободили вагон от трупов немецких солдат и проверили боеспособность пулемётов.

Внутри было полутемно, свет проникал лишь через бойницы.

Бугров и радист уже сидели справа от двери, за перегородкой, и Спицын даже не сразу их заметил. Радист занимался настройкой поездной рации на необходимую для работы частоту, а командир сидел возле него, наблюдая за каждым движением бойца. Радист был в наушниках. Он бережно поворачивал ручки настройки передатчика.

Вдруг его пальцы замерли и слегка задрожали. Несколько секунд спустя лицо расплылось в счастливой улыбке.

– Есть связь, командир! – воскликнул он восторженно. – Сейчас послушаем, что на фронтах творится, а потом…

Ещё пару минут спустя он сорвал с головы наушники и закричал:

– Товарищи! Наши войска перешли в большое наступление! Фронт немцев трещит по швам! Теперь уже Красная армия близко! Может, завтра, а может, уже сегодня передовые части выйдут к реке!

– Вот поэтому нам надо поспешить, – заторопился Спицын. – Мы должны сделать так, чтобы враг не смог воспользоваться переправой.

Бугров вскочил со стула и схватил радиста за руку.

– Идём, – сказал он. – Не будем задерживать поезд. Нам ещё предстоит…

– Оставь радиста, командир, – попросил Спицын. – Мало ли что нам ещё предстоит. Может случиться и такое, что срочно связь понадобится.

– Ладно, оставляю, – кивнул Бугров. – Нам всё равно в лесу отсиживаться до прихода армейских частей, и обходиться без связи уже не привыкать…

Как только он сошёл с бронепоезда, Спицын взял командование в свои руки. Его глаза уже успели привыкнуть к полумраку, и он хорошо ориентировался.

Бронепоезд был укомплектован боеприпасами под завязку. Повсюду были складированы ящики с патронами для пулемётов и снарядами для орудия. С одной стороны бронебойные, с другой – разрывные.

Бойцы тоже осмотрелись и даже попробовали повернуть башню с орудием. Она вращалась легко.

Спицын взял телефон коммутатора, вызвал паровоз и коротко приказал:

– Поехали.

Тут же послышался свисток, и бронепоезд тронулся с места.

Бойцы поспешили к бойницам. Вокруг отъезжающего поезда стояли партизаны. Они махали руками и кричали:

– Задайте им перцу, товарищи! Вдарьте по врагу покрепче их же оружием!

– По местам! – приказал Спицын, а сам поспешил к перископу.

* * *

Сумкин шагал по шпалам. Он шёл и думал о своей мечте. Он уже в тысячный раз до мельчайших подробностей обдумывал, каковым будет День Победы. Дмитрий наполнит стакан водкой до краёв и выпьет до донышка. А потом наполнит ещё… Обдумал он и то, как вернётся после победы домой и что скажет плачущим от радости жене и детям… Вот какая была мечта у бойца Сумкина. Но пока она оставалась только мечтой.

До полной победы над врагом, наверное, ещё далеко, а дом… Он уже забывать начал, как выглядит его дом. Село Сакмара, река с таким же названием… Всё сейчас где-то далеко позади осталось. И жизнь мирная – далеко, там, где и жена с детьми.

Вот кровавые бои, смерть – они как раз рядом с ним. Он словно где-то в другом мире сейчас и привык к этому, будто родился в нём и жил всегда. «Я жизнь свою дома всегда помню, – убеждал себя мысленно Дмитрий. – И всегда помнить её буду. И жену, и детей, и родителей умерших. Никогда их не забуду! Дождались бы вот только. Жена здоровьем слабая, а вот дети… Они у меня молодцы! Жена писала, что всё хозяйство домашнее только на них и держится. А я уже и представить сейчас не могу, какие они…»

Течение мыслей в голове Дмитрия перебил гудок паровоза бронепоезда.

«Что такое? – подумал он. – Неужто враг отбил атаки партизан и уходит? А что же я здесь делаю? Стрелку же взорвать мне приказано!»

Он побежал к стрелке. Страх, что он не выполнит приказа и выпустит бронепоезд, придал ему нечеловеческую силу. Сумкин хотел заматериться с досады, но не находил подходящих случаю слов. Слишком много их вертелось на языке, теснилось в голове. А хорошо было бы сейчас как следует выругаться и ругаться до тех пор, пока не отхлынет бросившаяся к лицу кровь.

Стрелка уже рядом, но и вражеский бронепоезд недалеко. А стук колёс по рельсам заставляет замирать душу. Хватит ли времени поджечь шнур у взрывчатки под стрелкой? Успеть… только бы успеть.

«Будьте вы прокляты, фрицы паскудные!» – хотелось кричать Сумкину во весь голос. Хотя он и не участвовал в атаке на бронепоезд, но знал, что пострадало много его товарищей. Он должен был быть с ними рядом, а не торчать у чёртовой стрелки. «А какую бы пользу принесло моё участие в атаке? Что изменилось бы, если б я сложил голову вместе со всеми? Вот взорвав стрелку, я запру бронепоезд на лесной железнодорожной ветке. Если успею…»

Подгоняемый стуком колёс по рельсам за спиной и одолеваемый ужасными мыслями, Сумкин бежал к злополучной стрелке. Только на секунду он остановился, перевёл дыхание и тут же помчался дальше.

«Но почему Петрович поручил это дело именно мне? – спрашивал он себя. – Он мне доверяет, а я… я совсем не гожусь для выполнения важных поручений. Выходит, и положиться на меня нельзя?»

Дмитрий разозлился. До стрелки оставалось не более двух десятков шагов. Он должен успеть! Должен! Сунув руку в карман, он нащупал спичечный коробок…

Уже совсем рассвело. Рядом послышался свисток паровоза. Отыскав глазами шнур, Сумкин напрягся и сосредоточился.

«Вот и всё, – мелькнула мысль, когда он поднёс зажжённую спичку к шнуру. – Мина рванёт стрелку даже тогда, когда бронированная махина заползёт на неё!»

Эта мысль сильно взволновала Дмитрия, ведь он выполнил задание! Вы-пол-нил! В горле у него что-то сжалось, а потом вдруг стало значительно легче.

И тут случилось невероятное… Скрипнули тормозные колодки, и бронепоезд остановился.

* * *

Как только бронепоезд тронулся, Спицын подошёл к перископу.

Из-за горизонта, как из воды, вынырнули стволы деревьев. Больше не было видно ничего – мирный дремучий пейзаж старого густого леса. Казалось, что до стволов можно дотронуться рукой. Ни прогалинок, ни полянок видно не было.

Спицын перевёл перископ в сторону железной дороги и увидел спину бегущего в сторону переводной стрелки бойца.

«Чёрт возьми, да это же Димка Сумкин! И что он так улепётывает? Ах, да! Он же собирается взорвать стрелку под бронепоездом! Как же я позабыл про него?!»

Сергей схватил телефонную трубку и закричал:

– Стоп машина! Задний ход, если жизнь дорога!

Заскрипели тормоза. Машинист применил экстренное торможение.

Спицын сошёл с поезда в тот самый момент, когда Сумкин зажёг шнур взрывчатки и даже не пытался убегать. Он просто застыл на месте в ожидании взрыва.

– Эй, Димок, казак сакмарский! – позвал Сергей. – Ты меня слышишь?

Сумкин резко обернулся:

– Командир?

– Я это, башка дурья! Гаси фитиль, если не хочешь схлопотать по морде! – Спицын смотрел на бойца, стоя на безопасном расстоянии и расставив ноги.

– Петрович, я… – Сумкин недоговорил и, словно опомнившись, бросился к догоравшему шнуру. До взрыва мины оставалось не более пяти-шести секунд, но Дмитрий успел обезвредить взрывчатку.

Сумкин облегчённо вздохнул, присел на торчавшую из земли шпалину и усмехнулся:

– Надо же… Чуток своих под откос не спровадил, бляха муха. С ума трёкнуться можно…

Спицын тоже вздохнул с облегчением, после чего вспомнил, что он командир бронепоезда, нахмурил брови и строго посмотрел на бойца.

– Чего расселся, как истукан музейный, боец? – крикнул он. – Живо в бронепоезд полезай и громить врага готовься!

– Петрович, не сердись, – сказал Дмитрий, с трудом поднимаясь на ноги. – Я ведь думал, что немцы в брюхе у этой скотины, но никак не вы.

– Я тоже хорош, – улыбнулся Спицын. – Сам приказал стрелку взорвать, а потом начисто позабыл про тебя. Ладно, теперь все живы и… Давай шустрее в поезд полезай. Там и обсудим, кто кому что должен.

Бронепоезд продолжил свой путь…

* * *

Спицын повернул перископ влево, но там, как и справа, вид заслоняли деревья.

Но скоро лес стал редеть, а впереди показалась река. Сергею стало ясно, что бронепоезд вот-вот подъедет к переправе. В перископ уже был виден прочно выстроенный блиндаж, окоп там, выдаваясь вперёд, заметно сужается. Блиндаж, видимо, неглубокий, и немцев возле него не было.

– Всем приготовиться! – скомандовал Спицын бойцам.

Сумкин посмотрел на него:

– Мне что делать, командир?

– Работы здесь всем хватит, – усмехнулся Спицын. – Хочешь – к пулемёту вставай, а хочешь – к орудию. Хоть там, хоть здесь, везде попотеть придётся.

Затем он отдал приказ машинисту, и паровоз замедлил ход.

– Вот и всё, приехали, – вздохнул Сергей. – А теперь, как только скажу «пли», сразу же и начинайте!

Бронепоезд, не вызывая подозрения у часовых, медленно подполз к месту стоянки и остановился.

С помощью перископа Спицын осмотрел прилегающую к берегу реки местность.

– Несколько дзотов, – шептал он под нос, – а вон и палатки солдат. Уж не взыщите, фашисты проклятые, за те неудобства, каковые мы приехали вам доставлять…

Он взял телефонную трубку:

– Задняя башня, всё, что слева по борту, ваше, а всё, что справа, беру на себя. Цельтесь точнее и снарядов не жалейте! Наша задача: нанести врагу максимальный урон! – Он отвёл глаза от перископа и крикнул замершим у пулемётов бойцам: – Хорош сопли жевать, бойцы! Изрешетите пулями вон те брезентовые палатки. И патронов не жалейте. Уничтожайте всё, что будет двигаться!

Сумкин нажал на спуск. Его пулемёт работал безотказно. Лагерь немцев сразу же превратился в растревоженный муравейник. Из палаток выбегали застигнутые врасплох полураздетые солдаты, многие из них тут же падали на песок, сражённые пулями. Немцы метались по берегу, как очумелые, в поисках укрытия, но пулемёты бронепоезда косили их десятками без остановки.

Только четверть часа спустя, когда речной берег был завален телами убитых и раненых, немцы опомнились. Ценой больших потерь до них дошло, что их некогда мощное оружие – бронепоезд – теперь не принадлежит рейху и всю свою мощь обратил против них.

И вот по броне застучали пули, а ещё несколько минут спустя в бронепоезд полетели снаряды. Но они или не долетали, или пролетали мимо. Видимо, немцы ещё находились в состоянии шока от дерзкой атаки и никак не могли оправиться.

Спицын схватил трубку.

– Эй, на паровозе! – закричал он. – Вы там не спите, а двигайте наш «Варяг» взад-вперёд, чтобы фрицы не могли хорошо прицелиться!

Как только бронепоезд пришёл в движение, Спицын поспешил к орудию.

– Сумкин, бросай пулемёт к чёртовой матери! – крикнул он. – Снаряды подносить мне будешь!

У пулемёта Дмитрия тут же сменил радист, а он подбежал к командиру.

– Какой подать, Петрович?

– Для начала осколочным шмальнём! Накроем остатки живой силы противника, тех, кто после пулемётов уцелеть умудрился!

Вскоре лагерь немцев напоминал руины. Тяжёлые орудия бронепоезда накрыли его страшным огнём.

Скрипя зубами, Спицын наводил орудие на цель, а Сумкин только успевал подносить тяжёлые снаряды. Боец чувствовал, как от натуги проступил пот на теле, а командир всё подгонял и подгонял его.

– Фугас тащи, Димка! – кричал он, хищно скалясь. – Сейчас их чёртовы дзоты жечь начнём!

Зажигательный снаряд попал точно. Бетонное укрепление разлетелось на куски, а то, что от него осталось, пылало, как факел в ночи. Немцы всё ещё метались вдоль уничтожаемой орудиями линии укреплений, становясь отличной мишенью для пулемётов.

Орудие задней башни неожиданно замолчало. Спицын сразу же заметил это и схватился за телефонную трубку.

– Чего вы там, уснули от безделья? – закричал он, брызжа слюной от ярости. – Думаете, всех врагов положили?

– Не хочу зря снаряды тратить, – прозвучал ответ бойца Чижова. – Слева от бронепоезда скоро уже пулемётчикам делать нечего будет.

– Что ж, поспи, раз без дела остался! – закричал в ярости Спицын. – А лучше одолжение мне сделай! Поверни башню вправо и шмаляй… Там ещё много мишеней маячит!

Бронепоезд вздрогнул и остановился. Это насторожило Сергея, и он закричал в трубку, вызывая машинистов.

– Никто не отвечает, твою мать, – сказал он, озабоченно хмурясь. – Наверное, с паровозом что-то случилось…

Когда бронепоезд замер на рельсах без движений, немцы оживились. Они поняли, что им делать. Поезд неподвижен, и теперь он отличная мишень для пушек и миномётов.

– Чижов, что там с тяглом, не видишь? – закричал в телефонную трубку Спицын. – Почему мы не движемся, чёрт вас всех в клочья раздери!

– Хотелось бы и самому знать причины простоя, – отозвался Чижов. – Петрович, пока стоим, разреши по переправе с орудия долбануть? Ей-богу, не промахнусь!

– Пока переправу не трогай! – неожиданно для всех возразил Спицын. – Лупи по берегу, слышишь? Немцы вон уже огрызаться начинают, а мы неподвижны! Не дай бог рельсы подпортят, тогда горя не оберёмся.

Орудие второй башни снова ожило, посылая снаряды в уже изрытый взрывами берег. Тогда Сергей подозвал к себе Сумкина.

– Как ты к паровозам относишься, казак?! – закричал он, стараясь перекричать грохот пулемётов. – Надеюсь, не хуже, чем к кобыле?

– К паровозам я отношусь хорошо, но к лошадям, пожалуй, лучше! – прокричал Дмитрий.

– Сможешь заставить двигаться паровоз?

– Кто? Я?

– Кто же ещё?

– Да я…

– Чеши к паровозу и не прикидывайся валенком! Ты же не только милиционер, но и казак к тому же. Так что действуй, башка лихая. Прояви природную смекалку!

– Да я только со стороны паровозы разглядывал, Петрович! – закричал Сумкин, закашлявшись, потому что вагон был полон дыма от стрельбы.

– Всё равно иди и не рассуждай, – потребовал Спицын. – Мне всё равно, кроме тебя, больше послать некого.

Прикрытый с одной стороны бронепоездом, а с другой непроглядной тучей дыма и пыли, Дмитрий Сумкин по-кошачьи крался к паровозу. И ему повезло: он остался незамеченным для врагов.

Паровоз бронепоезда представлял собою плачевную картину. Прямое попадание вражеского снаряда значительно повредило кабину, убив машиниста. Боец, исполнявший обязанности помощника, лежал в углу. Взрывом у него оторвало руки, но боец был ещё жив. Увидев Сумкина, он стоном привлёк его внимание. Дмитрий склонился над ним.

– Эка тебя угораздило, Петро! – сказал он сочувственно, вытягивая из брюк поясной ремень. – А ты потерпи маленько, товарищ. Сейчас я тебе…

– Паровоз в порядке, – прошептал боец. – Снаряд только крышу разворотил, Ивана убил, а меня вон искалечил. Ты не заботься обо мне, Димка. Я всё одно не жилец… Ты лучше бронепоезд сдвинь с места. Туда-сюда катай его по рельсам, чтоб немцу целиться из пушек нелегко было. – Он замолчал и облизал губы. – Воды подай, Димка. Всё жжёт внутри…

Сумкин увидел прямо у топки основательно помятый чайник. К счастью, немного воды в нём ещё оставалось, и он поднёс носик чайника к потрескавшимся губам раненого.

Тот сделал несколько судорожных глотков и с облегчением вздохнул. Сумкин быстро перетянул кровоточащие культи товарища брючными ремешками.

– Зря ты это, Димка, – зашептал раненый. – Я всё одно не выживу, а ты… Рычаги вон видишь?

Сумкин обернулся и, увидев два рычага, кивнул в ответ.

– Тот, что слева, паровоз двигает, – зашептал раненый. – А тот, что справа – тормоза. Когда бронепоезд двигать начнёшь, не забудь с тормозов его снимать…

Дмитрий вскочил от раненого, но тот остановил его слабым окриком:

– Сперва угля побольше в топку засыпь, не то…

Он умер, так и не закончив фразы. Сумкин склонился над павшим, закрыл ему глаза и схватился за лопату. В это время загудел телефонный аппарат, который чудом уцелел после взрыва. Дмитрий снял трубку.

– Наконец-то услышали, – послышался полный возбуждения голос Спицына. – С кем я говорю, назовись?

– Я это, Петрович, – закричал в ответ Сумкин.

– Вижу, добрался до паровоза, казак! – захохотал Спицын. – Как дела в машинном отсеке?

– Хреновые тут дела, командир, – вздохнул Дмитрий. – Оба машиниста погибли. Снаряд всю крышу здесь разворотил.

– И что теперь? Двигаться поезд сможет?

– А хрен его знает, Петрович… Вижу рычаги разные. Сейчас за них дёргать пробовать буду.

– Хоть дёргай их, хоть гладь, хоть целуй, но заставь махину двигаться, Димка! Не то хана здесь всем нам, слышишь, казак Сумкин?

– Я ещё и милиционер ко всему прочему, – с горечью хмыкнул Дмитрий, вешая трубку на аппарат и берясь за лопату. – Где наша не пропадала? Ну, коняга германская, покажем ещё разок твоим бывшим хозяевам, что за нас теперь воюешь, а не за подлюг-захватчиков!

* * *

В воздухе над рекой появились «юнкерсы». Пролетев на бреющем полёте над бронепоездом, пикирующие бомбардировщики Ю-87 сделали разворот и круто пошли в пике.

Десятки бомб густо посыпались на неподвижный бронепоезд. Вокруг него будто забили гейзеры из грязи и песка.

Один самолёт, сбросив бомбы, разворачивался, взмывал вверх, другой тут же заходил на его место и пикировал. С каждым следующим заходом бомб сыпалось всё меньше и меньше…

Отбомбившись, «юнкерсы» ушли, а бронепоезд… Бронепоезд стойко вынес авианалёт! Но на этом дело не закончилось…

Немецкие сухопутные части скорректировали огонь по гибнущему броненосцу. Снаряды и мины стали ложиться ближе. Они рвались на всём пространстве между рекой и лесом. К молчавшему и неподвижному бронепоезду приближалась сплошная стена разрывов.

И вдруг сразу всё утихло. Вероятно, немцы больше не считали нужным добивать бронепоезд. Здесь утихло, зато за рекой загремело и загрохотало.

«Вот тебе раз! – подумал Спицын, удивляясь наступившей тишине. – Может, фрицы уже посчитали нас мёртвыми, а теперь готовятся захватить поезд голыми руками?»

Он осмотрел местность через перископ и изумлённо присвистнул. С другого берега на понтонную переправу медленно заползали тяжёлые немецкие танки.

– Кажись, Судный день настаёт! – прошептал Спицын и закашлялся. Помещение было заполнено гарью, свербило в носу, глаза слезились, и нечем было дышать. – Эй, живые есть? – крикнул он, задыхаясь. – Отзовитесь, чёрт возьми, или… – Он снова закашлялся.

На его зов никто не ответил, из чего Сергей сделал вывод, что жив он один. Авиаудары и огонь прямой наводкой броня поезда выдержала, что нельзя было сказать о людях… Бойцы погибли от осколков бомб и снарядов, залетавших через бойницы.

Спицын взял телефон и попытался вызвать вторую башню. Ему ответил чужой, какой-то измученный голос:

– Я тебя слушаю, командир.

– Чижов, ты это? – спросил Сергей.

– Да, это я, Петрович, – ответил боец, и Спицын едва понял его бессвязную речь.

– Вот что, Чижов, наведи орудия на переправу, – сказал он. – Снарядов не жалей, не наши они. Верни фрицам всё, что у тебя осталось!

– Осталось ещё много, – ответил боец. – Только вот башню заклинило, да и стрелять больше некому.

– А ты? Ты ведь жив ещё?

– От меня тоже толку никакого, командир. Лежу вот в луже крови и… Умираю я, командир. Ты уж не взыщи…

Больше от Чижова Спицын ничего не услышал.

Тогда он подошёл к ящику, взял снаряд и поднёс к орудию. Но и здесь его ждало разочарование. Замок орудия заклинило.

– Вот и всё… – вздохнул Сергей, присаживаясь у ящиков со снарядами. – Выходит, в этой жизни мы своё дело сделали. Так что же остаётся? Помахать фрицам на прощание рукой?

Нет, рукой махать немцам он не собирался. Он знал, что надо сделать напоследок, чтобы красиво уйти. Спицын взял из ящика гранату и поднёс её к боеприпасам. Оставалось только выдернуть чеку и…

Внезапно бронепоезд дёрнулся, будто воспрял ото сна. Спицын не удержался и повалился на бок. В другое время он, быть может, крепко выругался, но сейчас…

– Сумкин… Жив, подлюга!

Он вскочил, поспешил к телефону и принялся яростно давить пальцем на кнопку вызова. Паровозный отсек ответил голосом Дмитрия:

– Рад тебя слышать, командир.

– А уж я-то так рад, что слов не нахожу! – счастливо рассмеялся Спицын. – Как ты там? Надеюсь, можешь шевелиться?

– И шевелюсь покуда, и вот машину водить учуся, – хрипло рассмеялся Сумкин. – Нам, казакам сакмарским, что коня объезжать, что поезд железный. Всё одно под седло поставим!

– Кнутом, да покрепче хлыщи его, Димка! – закричал, вытирая слёзы и глотая подступивший к горлу ком, Спицын. – Разгони его так, чтоб тупик снёс к чёртовой матери и перепахал весь берег!

– Так что, под откос коня нашего, Петрович? – спросил Сумкин.

– Под откос, куда же ещё! – орал Сергей, потрясая рукой с зажатой в ней гранатой. – Отвоевал своё «конь» немецкий!

– Не немецкий он, только сделан в Германии, – проворчал недовольно в трубку Сумкин. – Наш он теперь! Наш этот бронепоезд, Петрович! Он столько немцам вреда причинил, что достоин помереть геройски и считаться не немецким, а что ни на есть советским!

– Прав ты! Сто раз прав, Димка! – всхлипнув, закричал Спицын. – А теперь покажем фрицам, как русские люди умирают! Разгони «колесницу», если рельсы ещё целы и…

Сергей уронил трубку и заплакал. И плакал он не от жалости к себе и не от сожаления по прошедшей жизни. Он плакал от осознания, что прожил эту жизнь не зря, и очень гордился тем, что судьба позволила ему пройти свой жизненный путь достойно, а покинуть этот мир не обыденно, а громко хлопнув дверью! Смерть уже стучалась в заклинившую дверь бронепоезда, и тогда…

– За Родину! За Сталина! – прошептал Сергей Спицын. – Враг будет разбит, а Победа будет за нами!

* * *

– Прощай, Петрович! Прощай, Родина! Простите меня, жена, дети и земля наша казачья, оренбургская! – шептал сквозь зубы Дмитрий Сумкин, глотая слёзы и орудуя рычагами. – Не подведу я всех вас, слышите? Не подведу! Да простит меня Господь, что жизней много людских отнял! Но те жизни не людей мирных, а врагов Родины моей великой! Да пусть будет всё так, как есть…

Сумкин привёл паровоз в движение.

Уже больше десятка немецких танков заехало на понтонную переправу, но, когда первый из них уже подъезжал к берегу, набравший скорость бронепоезд снёс тупиковые заграждения и с десятиметровой высоты рухнул в реку!

Свет померк в глазах Сумкина, когда бронепоезд всей своей чудовищной массой врезался в переправу. Понтонные платформы вместе с танками сначала собрались в кучу, а потом резко разъехались в стороны. Тяжёлые танки опрокинулись в реку и пошли ко дну.

Принявший свой последний бой бронепоезд траурным монументом стоял на берегу, зарывшись в песок и преградив своей массой как путь к отступлению немецким войскам, так и служа непреодолимой преградой всем планам гитлеровцев форсировать спокойно реку и закрепиться на этом берегу!

* * *

День выдался чудесным. Молодой милиционер Степан Плотников скучал, сидя у телефона в дежурной части отдела, да изредка бил хлопушкой надоедливых мух. Этих назойливых насекомых немало развелось в это тёплое лето, и они выводили Степана из себя жужжанием и полётами по помещению.

В отдел вошёл человек. Плотников сразу же встрепенулся и внимательно посмотрел на посетителя.

– Начальник здесь? – спросил вошедший, расправляя складки под солдатским ремнём на ладно сидевшей на нём гимнастёрке.

– А вы по какому вопросу к нему? – спросил Степан, с восторгом разглядывая увешанную орденами и медалями грудь посетителя.

– Да вот на работу пришёл устраиваться, – ответил тот с улыбочкой.

– На работу? К нам? – Плотников недоверчиво хмыкнул и более внимательно взглянул на усатое и очень довольное лицо мужчины. – Но-о-о…

– Ты не нокай, а скажи, здесь начальник или нет? – подмигнул посетитель. – Я к нему зашёл, а не с тобой рассусоливать.

– Но-о-о…

Из кабинета вышел начальник и подошёл к дежурной части. Он хмуро покосился на посетителя, а затем посмотрел на дежурного:

– Как обстановка?

– Да так, всё тихо, – ответил Степан. – Только вот посетитель к вам просится…

– Ко мне? – начальник обернулся и посмотрел изучающим взглядом на мужчину, который с усмешкой разглядывал его.

– Что, зазнался, Васильевич? – неожиданно спросил незнакомец. – Всегда говорил, что нельзя тебя выше других ставить, помнишь? Уж очень быстро зазнаёшься ты, братец!

– Боже, Димка! – всплеснул руками начальник. – Да ты…

Они горячо обнялись и расцеловались на глазах удивлённого дежурного.

– Жив, жив, башка садовая! – хохотал начальник, тыча кулаком «посетителя» в грудь. – А медалей-то сколько! Ты, видать, во всех боях Отечественной войны участвовал, сукин сын?

– Не во всех, но во многих, – ухмыляясь, отвечал Дмитрий. – Но теперь уже всё позади.

– Позади, это точно, – согласился начальник и схватил гостя за руку. – Ну, чего здесь топчемся, пойдём в кабинет!

– В кабинет успеется, – отказался Дмитрий. – Я ещё дома не был. Вот как сошёл на станции с эшелона, так и иду. А мимо отдела не смог пройти, не отметившись. Дай, думаю, загляну попутно, чтобы узнать, возьмут или не возьмут снова на работу?

– Возьмут ли?! – воскликнул с шутливым возмущением начальник. – Да если бы ты и не зашёл, то я сам бы к тебе заявился на работу звать! Ты родной в этих стенах, Димка, так и знай!..

* * *

К родному дому Сумкин подходил осторожно. Сердце его колотилось так бешено, что едва не выпрыгивало из груди.

Жена, увидев его, выронила вёдра. Она как раз собиралась идти к колодцу за водой, когда сияющий радостной улыбкой Дмитрий вошёл во двор.

– Родной мой, вернулся! – закричала она, спеша навстречу мужу. – Дети, дети, все сюда бегите! Папка ваш с войны домой вернулся!

– Ну что ты, что ты… – говорил ласково Дмитрий, обнимая и целуя жену. – Вот он я, перед тобой стою. Жив, как видишь, и не приснился тебе вовсе!

Дети обступили отца, разглядывая и трогая, будто видели впервые. Когда он уходил на фронт, они были маленькие и несмышлёные. Зато сейчас…

Отец тоже изменился с тех пор, как они последний раз видели его. Сильно изменился Дмитрий Сумкин. Тогда был молодым и красивым, теперь стал взрослым, с сединой в волосах и с усами, как у деда на фотографии. Но больше всего детей заинтересовали ордена и медали на груди отца, которые позвякивали и блестели на солнце…

Вечером, после наплыва гостей и родственников, жена спросила, трогая орден Славы на груди Дмитрия:

– А эту медаль ты за что получил?

– Это орден, – поправил он супругу. – А получил я его за разгром моста, переправы и бронепоезда. Тогда меня сам командующий армией в госпитале наградил.

– Сам командующий? – удивилась жена.

– Самолично. А командира моего к званию Героя представили. Жаль вот только посмертно. Хороший и геройский человек был, Сергей Петрович, царство ему небесное!

Он ещё долго рассказывал супруге о наградах, потому что их было очень много на его гимнастёрке. А ближе к утру, когда у Дмитрия еле ворочался язык от усталости, жена задала последний, видимо, очень интересующий её вопрос:

– Работать теперь куда пойдёшь, Дима?

– В милицию, обратно, – ответил он ей, зевая. – Я уже заходил туда и с начальником толковал.

– С начальником? – удивилась жена. – Да когда же ты поспел?

– Когда домой возвращался, – ответил он, поудобнее устраивая голову на подушке.

– А я думала, в колхоз пойдёшь, – вздохнула жена, обнимая его. – Опасно ведь с ворами да бандюгами возиться…

– Опаснее того, что мне повидать довелось, нет, не было и надеюсь, что никогда не будет. А сейчас спать давай. Теперь я дома, и мы с тобой вдоволь наговоримся…

* * *

Дмитрий Григорьевич Сумкин проработал в Сакмарском отделе милиции много лет на разных должностях. На пенсию ушёл по полной служебной выслуге.

Прожив долгую жизнь, он умер в 1980 году на руках любимой жены и среди ещё более любимых детей и внуков.

Село Сакмара, февраль 2010 г.

Примечания

1

Вайнахи – название этнической общности, включающей в себя чеченцев, ингушей, аккинцев, бацбийцев, кистинцев. Вайнахи – значит, «свои люди».

2

Оцепенелость.

3

Большой отец.

Content

Александр Владимирович Чиненков
Честь вайнаха
Сборник

Честь вайнаха

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвёртая

1

2

3

4

5

6

7

8

Война милиционера Сумкина

Примечания