Александр Русаков

Вся правда о войне. Причины, итоги, потери

Введение

Великая Отечественная война началась очень неудачно для нашей страны. Вероломно напав на СССР 22 июня 1941 года, войска гитлеровской Германии и ее союзников сразу же нанесли страшный по силе удар по советским вооруженным силам и их базам, а также по транспортным узлам, городам и другим населенным пунктам нашей страны. Превосходя в силах и средствах, воспользовавшись фактором внезапности и другими благоприятными для себя обстоятельствами, войска агрессоров всего за несколько месяцев оккупировали огромные территории европейской части СССР, создав реальную угрозу захвата столицы нашей Родины – Москвы. При этом Красной Армии были нанесены большие людские и материальные потери, которые намного превышали потери захватчиков. Одновременно врагом довольно быстро и легко была захвачена, разрушена или уничтожена значительная часть экономического потенциала СССР. В результате преимущество Германии и ее союзников над нашей страной в совокупных военных и экономических ресурсах, которое с учетом ресурсов оккупированных и зависимых от нее европейских стран и так было весьма значительным, возросло еще более.

Однако, несмотря на эти большие неудачи в начале войны, СССР, воюя долгое время почти в одиночку и получая сравнительно небольшую экономическую помощь от своих союзников, смог переломить ее ход в свою пользу, а затем одержать вместе с ними в итоге полную и сокрушительную победу. Конечно, нельзя недооценивать вклад США, Великобритании и других стран и народов в борьбу с нацистской Германией и ее союзниками, который с каждым годом войны приобретал все более важное значение, но наиболее мощные удары и масштабные поражения немецким войскам нанесла наша страна и ее армия, вплоть до их полного разгрома и безоговорочной капитуляции, а также падения нацистского режима.

В чем причины происходивших в ходе Великой Отечественной войны метаморфоз? Почему Красная Армия так легко проиграла кампанию 1941 года? Как СССР сумел выстоять в наиболее тяжелые первые полтора года войны, заметно уступая врагу в силах, средствах и ресурсах, проигрывая большинство сражений, теряя свою территорию, а вместе с ней население и ресурсы? Почему, несмотря на большие потери, СССР смог выиграть решающие сражения войны, переломить ее ход в свою пользу, вынудив многих союзников нацистской Германии выйти из нее и даже перейти на нашу сторону? Какую роль в этой войне играли союзники СССР и Германии? Каковы на самом деле масштабы, цена и значение достигнутой в этой войне Победы? Поиск и осмысление ответов на эти и другие связанные с ними вопросы избраны в качестве основных задач настоящего исследования.

С момента окончания этой войны прошло уже много времени. О ней написано огромное количество трудов самого разного характера и направленности, как в нашей стране, так и за рубежом: научных работ, энциклопедий и справочников, мемуаров, научно-публицистических и публицистических произведений, не говоря уже о художественной литературе. Войну, разумеется, не обходят своим вниманием авторы многочисленных учебников и иной учебной литературы, которые посвящают ей целые главы и разделы.

Казалось бы, события и итоги войны исследованы в них основательно и подробно. В значительной мере это так и есть, но большинство из опубликованных работ имеют в основном описательный, справочный или полемический характер. Причем здесь речь идет не только о публицистике, мемуарах или энциклопедиях. В тех же научных трудах, других исследовательских работах, а также в учебниках мы встретим в основном описание и хронику происшедших событий, различные данные об их участниках, используемой боевой и иной технике и оружии. Гораздо труднее найти в них всесторонний анализ фактов, попыток дать подлинно научное, объективное объяснение ходу и содержанию событий войны, их результатам, а тем более раскрыть их коренные причины, диалектику объективных и субъективных факторов.

Надо отметить также откровенную идеологическую пристрастность и политизированный подход авторов большинства работ к исследуемым и описываемым событиям. Много в этих трудах также эмоционального отношения к историческим личностям военного времени, которого, впрочем, избежать по понятным причинам довольно трудно. Сомнительной представляется и методология большинства исследований, причем даже многих научных работ, в частности из-за своего субъективизма и догматизма.

Кроме того, в последнее время выпущено довольно много исторических книг, авторы которых занимают резко тенденциозную позицию, пытаются поставить под сомнение или даже опровергнуть очевидные факты войны. Отдельные из них доходят до представления в резко негативном виде не только советского политического и военного руководства того времени, но и Красной Армии и нашей страны в целом, а также до фактического оправдания многих действий нацистской Германии и возвеличивания вермахта. В той или иной мере это относится к таким авторам, как В. Суворов, Б. Соколов, М. Солонин, И. Бунич и некоторым другим.

В своем стремлении преодолеть указанные и другие типичные и распространенные недостатки работ об истории войны, автор старался последовательно соблюдать методологические принципы объективности, полноты и всесторонности проведения исследования. Его метод основывался на диалектическом и системном подходе к рассмотрению событий и итогов войны, определению их причин. В своих суждениях и выводах автор опирался на факты, уделяя основное внимание их логическому анализу, обобщению и оценке, в их совокупности и с учетом их системных связей. Особое значение придавалось наиболее значимым и бесспорным из них.

Определяя соотношение сил, средств и ресурсов сторон, а также их потерь, автор исходил из того, что историкам и другим специалистам не удалось с достаточной точностью и достоверностью выполнить их подсчеты. Это обусловлено прежде всего тем, что они основаны на субъективных данных, представленных противостоявшими сторонами, а также несовершенством метода социально-гуманитарных наук. Поэтому они могут и должны подвергаться сомнению, и автор определил собственные оценочные величины этих данных с учетом их соответствия более надежно установленным фактам войны.

Однако выполненная работа не является формально научной, и ее в целом следует признать научно-публицистическим исследованием. В частности, автор не стремился к ритуальному подкреплению каждого своего суждения цитатами и другими ссылками на исторические труды. Не вполне традиционной для научно-исторической работы может показаться и эмпирическая база проведенного исследования, которая состоит из данных, почерпнутых из общедоступных источников. Это обусловлено масштабностью, общим характером поставленных в работе вопросов, для ответа на которые необходимо прежде всего всестороннее осмысление важнейших, хорошо известных фактов и статистической информации.

Многие положения настоящей работы имеют в той или иной мере гипотетический или оценочный характер. Более того, есть основания утверждать, что по-другому и быть не может, вследствие хотя бы огромной сложности и масштабности большинства из рассматриваемых событий. Даже при всем желании они не всегда могли быть верно отражены и точно зафиксированы, описаны и измерены, а тем более если такого желания у должностных лиц времен войны часто и вовсе не было. Да и не до того нередко было. Вспомним, что практически так и не был налажен сколько-нибудь точный учет советских военных потерь в начале войны, в условиях неожиданного немецкого вторжения и быстрого отступления Красной Армии. Впрочем, вряд ли он был столь уж точным и далее, как и учет потерь нашего врага.

Наконец, в значительной своей части работа и вовсе имеет откровенно публицистический облик. Так, автор не постеснялся использовать в ней эмоциональные реплики, риторические фигуры, иронические фразы, идиоматические выражения и т.п. Представляется, что прямые высказывания и искренние мнения скорее могут помочь, чем помешать пониманию выраженных в книге идей.

Вместе с тем она имеет отчасти и философский характер, выразившийся прежде всего в масштабности поставленных исследовательских задач и широте взгляда на них с использованием подходов и данных различных наук, а также в том, что в качестве основного ее исследовательского приема применялся анализ многих наиболее важных и общих фактов Великой Отечественной войны.

Таким образом, эта работа представляет собой завершенную попытку проведения самостоятельного системного исследования большинства наиболее важных и общих вопросов истории Великой Отечественной войны в контексте всей Второй мировой войны: о расстановке сил сторон накануне ее начала, о причинах военных неудач Красной Армии и СССР в первые ее месяцы и устойчивости советской державы, несмотря на большие потери, отступления и поражения ее армии в этот период, о соотношении используемых в ней сил, средств и ресурсов, о причинах общей победы СССР и его союзников в этой войне, об основных ее итогах, потерях в ней СССР и их соотношении с потерями врага. В то же время автор старался не углубляться в ход отдельных битв и других событий войны, а рассматривать события в целом, в своих основных проявлениях и их взаимосвязи. Конечно, эти битвы и иные события являются сами по себе очень важными, но они достаточно хорошо рассмотрены во многих трудах, и, кроме того, в масштабах поставленных в работе вопросов являются скорее частными, сравнительно небольшими явлениями.

Одним из обязательных принципов исторических работ является соблюдение основополагающих нравственных, этических и юридических норм. Особенно актуальны для трудов о Великой Отечественной войне соответствующие требования о проявлении осторожности в стремлении пересмотреть традиционные представления об этом полном чрезвычайного трагизма периоде истории. Попытки отойти от шаблонных взглядов на события войны сами по себе могут быть продуктивными, а проявленная при этом смелость может привести действительно к новым исследовательским результатам. Однако в этом случае существует опасность вступления в противоречие с основными фактами войны, а также юридическими и моральными нормами, что не может быть оправдано ни плюрализмом мнений, ни свободой поиска истины, ни самыми что ни на есть позитивными целями и мотивами.

Нельзя оправдать никакими поисками истины извращение причин, хода и результатов событий войны, переходящее в неуважение к их жертвам и героям или реабилитацию агрессоров и военных преступников. Особенно опасными и циничными в настоящее время являются попытки некоторых авторов фактически оправдать вероломное, коварное, неспровоцированное, внезапное, агрессивное нападение гитлеровской Германии и ее союзников в 1941 году на СССР, совершенное с преступными целями и принесшее в конечном итоге многие миллионы жертв и колоссальные разрушения и страдания.

Решения Нюрнбергского трибунала и другие международно-правовые документы, в которых нацизм, руководящие органы нацистской Германии, агрессивные и бесчеловечные действия лидеров этого государства и многих немецких военных деятелей в ходе Второй мировой войны, в том числе и против СССР, признаны преступными и осуждены, еще никто не отменял, как и нет малейших оснований для их отмены. Но есть еще моральный суд русского и других народов СССР над жестоким врагом, есть память миллионов ветеранов войны и тыла, их детей и других потомков, в которой нацизм, действия А. Гитлера и иных руководителей нацистской Германии, ее вооруженных сил против нашей страны и ее граждан предстает как чудовищное зло, не имеющее никакого оправдания.

Подобные преступления совершили и марионетки гитлеровской Германии, особенно профашистские националистические силы Хорватии и Западной Украины. Более того, ужасные злодеяния усташей в Югославии, а также бандеровцев на Украине и в других регионах еще не получили должного осуждения, чему причиной были особые политические обстоятельства, которые сложились после войны и сохраняются до сих пор.

Недопустимы также ни под каким предлогом, в том числе такими популярными уже многие годы, как «десталинизация», «борьба с большевизмом», «национальное возрождение» или «признание всех тоталитарных режимов преступными», оправдание предателей нашей Родины, тех граждан СССР и других наших соотечественников, кто перешел на сторону врага, или тех, кто так или иначе сотрудничал с преступным нацистским режимом и его сателлитами, был их пособниками. Политическая или идеологическая конъюнктура, научная парадигма могут изменяться, но предательство и участие в кровавых злодеяниях не перестают быть таковыми.

Можно спорить о том, были ли СССР, партия большевиков, советский строй, сталинский режим справедливыми, легитимными или несправедливыми, нелигитимными, подавляли ли они народ или способствовали улучшению его жизни, принесли стране больше пользы или вреда и т.д., но независимо от решения этих вопросов, преступная сущность гитлеровского режима и его политики, факт совершения нацистами и их союзниками разбойничьей агрессии против нашей страны не могут измениться и перестать быть таковыми. Поэтому те, кто помогал гитлеровцам в их борьбе против СССР, не столько боролся со сталинским режимом или большевизмом, если даже такую борьбу и можно признать справедливой саму по себе, сколько так или иначе соучаствовал в чудовищных преступлениях нацистской Германии, направленных против СССР и многих других стран, против мирных народов Европы, чему не может быть оправдания. Можно, конечно, говорить, что кто-то чего-то, возможно, тогда и не знал или не понимал, и даже на этом основании уменьшать степень их вины, но мы-то разве не знаем о преступных планах и действиях властей и других структур нацистской Германии и ее союзников?

Однако нравственно-этические ограничения не должны приводить исследователя к примитивизации или демонизации врага, необъективному взгляду на его силы и действия, явному преувеличению числа его жертв и вообще препятствовать или мешать установлению истины. Кроме того, надо различать и меру ответственности организаторов и участников нацистско-фашистских злодеяний и их пособников, многие из которых стали таковыми вынужденно.

В ходе проведенного исследования была предпринята попытка обоснования многих положений работы достаточно представительным кругом литературных и иных источников. По возможности автор старался использовать труды, опубликованные в разные периоды послевоенной истории, в том числе и в последние годы, а также одновременно опираться на источники, которые являются альтернативными по представленным в них взглядам авторов, их гражданству, виду, характеру и направленности соответствующих работ. Вместе с тем обращения к хорошо известным, практически неоспоримым фактам в настоящей работе, как правило, делались без ссылок на какие-либо источники. Не стремился автор и к частой апелляции к идеям авторитетных ученых, изложенных в том числе и в широко признанных трудах, подробному цитированию различных источников, приданию частыми ссылками на них впечатления высокой объективности и большой основательности проведенного исследования. Такие попытки представляются не более чем наукообразием и формализмом, а то и обусловлены недостатком собственных идей.

Достижение успеха в исследовании поставленных в работе вопросов может иметь позитивное значение в самых разных аспектах. Во-первых, это поможет выработать справедливое отношение к событиям и результатам этой войны, к ее основным участникам. Во-вторых, это позволит лучше понимать события этой и смежных с ней эпох. В-третьих, от этого зависит наша способность лучше раскрывать и понимать закономерности мировой и отечественной истории. В-четвертых, эти знания увеличивают наши возможности в правильном понимании текущей ситуации развития страны и человечества и умении верно предвидеть их будущее. В-пятых, правильное понимание сущности происшедших важнейших событий в жизни страны, какими были трагические и великие события исследуемой войны, дает важную информацию к размышлению о сущности общества и человека.

Но прежде чем начать основную часть работы, хотелось бы уточнить смысл наименований (понятий) «Великая Отечественная война» и «Вторая мировая война». Согласно господствующим взглядам политиков, историков и ученых, Вторая мировая война происходила с 1939 года по 1945 год, начавшись с нападения гитлеровской Германии на Польшу и вступлением в нее на стороне Польши Великобритании и Франции и закончившись поражением агрессора и его союзников в Европе, а затем основного их союзника в Азии – Японии от коалиции СССР, США, Великобритании и союзных им государств. Великая Отечественная война – это основная составная часть Второй мировой войны, которая началась с нападения Германии и ее союзников на СССР в июне 1941 года и закончилась их разгромом СССР и союзными ему странами в мае 1945 года. Основные военные события Великой Отечественной войны состояли в военном противоборстве СССР, с одной стороны, и Германии и ее европейских союзников, с другой стороны. Происходившие в это же время бои на других европейских фронтах и территориях, являясь составной частью Второй мировой войны, были тесным образом связаны с Великой Отечественной войной. Определенное влияние на развитие Великой Отечественной войны оказали также сражения и бои вне пределов Европейского континента. При этом советско-германское противоборство стало решающим не только для нее, но и для Второй мировой войны в целом.

Таким образом, Вторая мировая война состояла из 3-х своих основных периодов (частей):

1) с общепризнанного момента ее начала в 1939 году и до момента нападения Германии и ее союзников на СССР в 1941 году, представляя собой в это время ряд локальных, как правило, взаимосвязанных военных столкновений и сражений, происходивших со значительными перерывами, то есть начальная, вялотекущая, спорадическая ее часть;

2) Великая Отечественная война 1941—1945 годов и другие военные столкновения и бои, которые происходили в этот период, как тесно с ней связанные, так и имеющие с ней довольно отдаленную связь, то есть основная, наиболее интенсивная, непрерывная и кровопролитная ее часть;

3) разгром Японии и союзных ей сил на Дальнем Востоке летом 1945 года, то есть завершающая, почти локальная ее часть, как бы события постфактум.

Вместе с тем в литературе распространено и более широкое понимание этих наименований. Так, основным было и остается представление о том, что участие СССР в войне на Дальнем Востоке являлось продолжением Великой Отечественной войны, или иногда встречаются высказывания о том, что Вторая мировая война началась с нападения Италии на Эфиопию в 1935 году или даже Японии на Китай в 1931 году и т.д. Однако автор считает более верным, напротив, сужение понятия «Вторая мировая война». На самом деле 1 сентября 1939 года произошло лишь нападение Германии на Польшу. Но даже с объявлением 3 сентября 1939 года Великобританией и Францией войны Германии началась общеевропейская война, причем «странная», ограниченная, которой затем сопутствовали ряд локальных войн и боевых столкновений в некоторых регионах Азии и Африки, а также на море у берегов разных континентов. Но таких локальных войн и военных конфликтов в мире было немало и раньше. Более того, даже с нападением Германии на СССР началась не более чем тотальная всеевропейская война, а для нашей страны она стала Великой Отечественной войной. И только с нападением Японии на США 7 декабря 1941 года действительно началась мировая война, так как теперь уже в нее были вовлечены все ведущие мировые державы, которые прямо столкнулись в военном противоборстве на многих континентах и океанах.

Тем не менее подобное, более узкое, понимание военно-политических событий исследуемого периода требует развернутого обоснования, а это не входит в число задач настоящей работы, поэтому во избежание путаницы и малопродуктивной дискуссии автор будет придерживаться в понимании содержания и структуры Второй мировой войны и связанных с нею событий традиционных представлений.

Итак, книга состоит из введения и 2-х основных, относительно самостоятельных частей. В качестве приложения к ней приобщен перечень ссылок на источники приведенных в книге различных цитат и иных данных.

1-я часть книги состоит из 9 глав, которые неравны по размеру, написаны в неодинаковом стиле и имеют разный характер содержания. Так, 1-я глава представляет собой краткий обзор распространенных, резонансных или иных актуальных мнений разных авторов о причинах военных неудач СССР в начале войны, насыщенный довольно острой или ироничной критикой наиболее странных и абсурдных из них. Во 2-й главе дается научно-философское обоснование характера причин военных неудач Красной Армии в 1941 году, как и последующих результатов сражений войны, которые являются, по мнению автора, прежде всего объективными и закономерными. 3-я и 4-я главы содержат подробный анализ соотношения сил, средств и ресурсов воевавших сторон с активным использованием различных источников. Почти в том же духе написана глава 5-я, в которой обстоятельно освещается вопрос о значении фактора внезапности нападения Германии на СССР с подробным цитированием документов и других важных источников. В 6-й главе на основе выполненного в основном в предыдущих главах анализа предпринимается попытка определения в систематизированном виде основных факторов поражений Красной Армии в 1941 году. Близка ей по характеру следующая глава, только содержит она уже перечень факторов краха гитлеровского блицкрига. В 8-й главе автор на основе собственного осмысления приведенных в предыдущих главах фактов попытался определить основных виновников поражений Красной Армии в начале войны. Наконец, 9-я глава содержит авторские суждения о типичных ошибках исследователей этой войны.

2-я основная часть работы имеет много общего с ее 1-й частью по своей структуре, композиции и стилистике. Она посвящена итогам Великой Отечественной войны, как и Второй мировой войны в целом. Особенно много в ней говорится о демографических и иных потерях СССР и других воевавших стран, а также о причинах Победы в ней СССР.

Часть 1

Причины неудач Красной Армии в начале Великой Отечественной войны

1. Традиционные и новые представления о причинах неудач Красной Армии в 1941 году и их критика

Причины военных неудач Красной Армии в 1941 году в литературе о Великой Отечественной войне называются самые разные, как объективные, так и чаще субъективные. Даже если вспоминать здесь только о наиболее широко известных из них, то и тогда их подробный обзор вряд ли был бы возможен в настоящей работе. Поэтому автор ограничится в основном лишь кратким обозначением большинства из них, не вдаваясь при этом в особенности позиций тех или иных исследователей.

Для удобства восприятия эти называемые разными авторами причины можно сгруппировать следующим образом:

1) изначальное превосходство войск противника в численности, благодаря заблаговременно проведенной мобилизации; достигнутое Германией опережение в развертывании своих сил вторжения; лучшая укомплектованность воинских частей и подразделений немецкой армии личным составом, вооружением и техникой;

2) бульший опыт немецких генералов в управлении войсками в современной войне, полученный ими в успешных для них кампаниях 1939—1941 годов; их умение наносить неожиданные удары; лучшая выучка и больший боевой опыт немецких солдат и офицеров;

3) лучшее в среднем качество немецкой техники и оружия; захват ими большого числа чешских, французских, британских, бельгийских танков, автомобилей и другой трофейной техники, оружия и иных материальных средств; гораздо лучшая радиосвязь, которой были оснащены немецкие войска, особенно их самолеты и танки;

4) удачный общий план ведения войны, который немцам и их союзникам в значительной мере удалось воплотить; быстрый и прочный захват ими стратегической инициативы;

5) просчеты военного и политического руководства СССР в планировании строительства вооруженных сил и подготовки к войне, в частности проявившиеся в диспропорциях структуры войск и оснащения их различными видами техники и оружия, в ошибках в их дислокации, в переоценке собственных сил и недооценке сил противника;

6) удачный для немцев и их союзников выбор времени начала войны, благодаря в основном благоприятному для них стечению обстоятельств, когда оборонительные сооружения на новой советской границе (1939) были еще далеки от готовности, а на старой границе уже была снята значительная часть вооружения, большое число советских войск находились в стадии реорганизации и передислокации и т.д.;

7) растерянность многих наших командиров после первых мощных ударов врага и последовавших за ними крупных проигранных сражений, переходящая в панику; потеря в первые дни войны управления войсками Западного фронта;

8) ослабление командного состава Красной Армии предвоенными репрессиями; морально-политическая неустойчивость многих советских командиров и бойцов [1].

Впрочем, некоторые современные авторы причины наших военных неудач 1941 года объясняют еще проще. Например, по-прежнему довольно популярно мнение о том, что в Красной Армии слишком много тогда было политруков, особистов и комиссаров, которые мешали в управлении войсками [2]. В то же время автор нескольких нашумевших исторических книг Ю. Мухин полагает, что советские вооруженные силы в этот период возглавляли плохие, непрофессиональные генералы, многие из которых не только не умели, но и не хотели самоотверженно воевать. В свою очередь, это было обусловлено прежде всего недостатком позитивных офицерских традиций, а истоки этой проблемы он обнаруживает в различных исторических обстоятельствах, вплоть до негативных социальных реформ и процессов конца ХVІІІ века [3]. Близок ему в этих взглядах А. Ивановский, усматривающий основную причину наших поражений 1941 года в постоянных ошибках советских военачальников, начиная от неудачной дислокации войск и баз накануне войны и заканчивая неправильным выбором направлений ударов по врагу после ее начала [4]. В том же направлении устремляет свой взгляд и А. Больных, который главную причину происшедшего в начале войны конфуза Красной Армии видит в военно-теоретическом превосходстве врага и его лучшей готовности к маневренной войне, успешном освоении и применении немцами оперативного искусства блицкрига. Но и он тоже отмечает «полнейшую беспомощность советского командования» [5].

Таким образом, большинство современных авторов трудов о войне, как и многие их предшественники, обнаруживают причины неудач Красной Армии в 1941 году в основном в субъективных факторах. Но если раньше главным «козлом отпущения» у мастеров исторических сочинений был И. Сталин, то теперь все чаще его место занимают генералы Красной Армии, вплоть до «Маршала Победы» Г. Жукова. Характерным в этом отношении является следующее высказывание одного из самых плодовитых авторов военно-исторической литературы последних лет А. Широкорада: «… человеческий фактор сыграл решающую роль в катастрофе лета 1941 года. Причем основная вина лежит не на Сталине, Молотове и Ворошилове, а на командующих округами, армиями, дивизиями, полками» [6].

Между тем в последние годы стали появляться новые варианты, в сущности, стародавней версии, объясняющей поражения Красной Армии в 1941 году ее подготовкой к агрессивным действиям в ущерб оборонным мероприятиям. В частности, А. Осокин заявляет о неготовности советских войск в западных приграничных округах к неожиданному нападению вермахта из-за их подготовки к совместному с Германией походу против Великобритании, в которую, как это следует из его рассуждений, советское руководство втянул коварный А. Гитлер, а их всех в итоге перехитрил У. Черчилль. Мол, советские войска готовились к маршу почти через всю Европу к Великобритании. Тут фашисты и застали их, так сказать, врасплох. Вместе с тем этот автор не забывает обратить внимание и на важное значение для развития военно-политических событий в Европе полета Р. Гесса в мае 1941 года в Великобританию и его секретные переговоры с представителями правительства этой страны [7]. Вот только должных выводов из этого странного визита одного из нацистских лидеров он сделать так и не смог.

Не прокомментировать сразу же столь парадоксальное объяснение причин первоначальных поражений Красной Армии, хотя бы кратко, было бы со стороны автора этих строк непростительным равнодушием. Действительно, предположения А. Осокина просто восхищают своей чрезвычайной смелостью, которая возникла у него, по-видимому, из-за недостатка знаний и избытка воображения. Неужели он не знает, что к 22 июня 1941 года Германия сумела сосредоточить на границах с СССР бульшую часть своих войск, в то время как на подступах к Великобритании она держала не более десятой их доли, а советские войска не только близко к этой самой стране не стояли, но даже вблизи с границей Германии насчитывали меньшую свою часть?! Даже во всех западных военных округах их было тогда немногим больше половины общей численности [8].

Да и разве из-за недостатка сухопутных сил Германия не разгромила тогда Великобританию? Ведь ее преимущество над этой морской державой в указанном виде вооруженных сил было подавляющим, что еще доказали сражения 1940 года. Военному разгрому Великобритании в то время мешали многие обстоятельства, в частности наличие у нее весьма сильной авиации, большие ресурсы ее колоний, поддержка США и доминионов, но особенно среди них выделяются ее островное положение и огромная мощь флота этой державы. Ну и как руководство СССР могло помочь Германии решить эти проблемы, даже если бы на самом деле этого захотело?! Зачем Гитлеру были нужны советские танки? Если бы он действительно сумел бы уговорить советское руководство вступить с ним в некий скрытый военный союз (допустим, что Сталин, Молотов и иже с ними были такими наивными и беспринципными), то ему были бы нужны от СССР корабли, самолеты, горючее и другие материальные ресурсы, а вовсе не танки и пехота.

Более того, руководство Германии, как показали реально происшедшие события, на самом деле не очень-то и стремилось к разгрому Великобритании. Здесь уже не приходится говорить о таких «мелочах», как отсутствие хоть каких-нибудь достоверных документов и важных свидетельств, подтверждающих осокинскую версию. В конце концов, и как преодолеть более чем существенные политические, организационные, технические и другие трудности осуществления этой поистине чудесной операции, А. Осокин тоже почти никак не объясняет.

Можно, конечно, пытаться строить «здание» истории войны и при помощи предположений, но надо хотя бы это делать в более точном соответствии с подлинными фактами и не забывать о логике. Например, как это удается А. Саввину, который в полете Р. Гесса в Великобританию увидел явные признаки сговора немецкого и британского военно-политического руководства, направленного против СССР, приводя в пользу такого предположения куда более убедительные доводы, чем А. Осокин [9]. Не менее убедителен в осмыслении этого странного полета одного из нацистских лидеров В. Веселов, который считает, что обе страны в начале 1941 года нуждались если не в союзе, то хотя бы в замирении. Именно в этом состояла истинная подоплека миссии Р. Гесса в Великобритании, а также заинтересованность британского и германского руководства в сокрытии многих важных обстоятельств контактов ближайшего сподвижника А. Гитлера с представителями этой державы [10].

Разве не известны резко русофобские и антикоммунистические взгляды А. Гитлера и многих других руководителей Германии и, напротив, их определенные симпатии к Англии и почти не скрываемые надежды на «арийскую солидарность»?! Вспомним, к примеру, то же «чудо в Дюнкерке», происшедшее в июне 1940 года, в котором немцы отнюдь не спешили добивать оставшихся фактически блокированными английские войска, дав им почти без помех эвакуироваться морем. А тот же Р. Гесс вообще имел репутацию англофила. Самое же главное, дальнейшее развитие военно-политических событий в Европе после этого странного визита одного из немецких лидеров в стан номинального врага проходило в интересах прежде всего Великобритании, а особенно неблагоприятным оно было для СССР.

Вот что писал об истинных настроениях Гитлера и характере взаимоотношений между указанными державами известный британский историк Б.Г. Лиддел Гарт: «Гитлер постоянно думал об уничтожении Советской России. И его идея была не просто соображением целесообразности в достижении честолюбивых замыслов: антибольшевизм был его самым глубоким эмоциональным убеждением». И этот же автор далее продолжал: «Поставленный в тупик тем, что англичане, казалось, не осознавали безнадежности своего положения, Гитлер связывал это с позицией России. В течение ряда месяцев он неоднократно повторял Йодлю и другим, что Англия, вероятно, надеется на русское вмешательство, так как в противном случае она бы капитулировала, и, должно быть, уже существует какое-то секретное соглашение. По его мнению, поездка Криппса в Москву и его беседы со Сталиным подтверждали это подозрение. Германия должна быстро нанести удар, или ее задушат. Гитлер не мог понять, что русские, подобно ему, опасались агрессии, агрессии с его стороны» [11].

Впрочем, предположения А. Осокина выглядят уж слишком экзотическими. Куда ему до таких матерых сочинителей, как В. Суворов (Резун) или И. Бунич, которые предпочли более проверенный путь. Почти совсем не смущаясь поразительного сходства своей версии с пропагандистскими заявлениями вождей Третьего рейха, эти мастера скандалов и сенсаций объясняли неготовность Красной Армии к обороне в 1941 году ее усиленной подготовкой к нападению на Германию [12].

Можно было бы позавидовать смелости мышления этих авторов, но не их логике и объективности. Ведь смысл их идей, по сути дела, состоит в том, что наши предки плохо воевали против Германии и ее союзников в начале войны, потому что… слишком хорошо к ней подготовились.

Оказывается, еще нужно кому-то объяснять, что оборонительные и наступательные действия во время подвижной, маневренной войны с использованием значительного числа моторизованных (механизированных) сил, каковой преимущественно она была, имеют между собой много общего, органично дополняя друг друга. Да и в любой продолжительной войне со сколько-нибудь сильным противником не обойтись как без обороны, так и без наступлений [13]. Поэтому, готовясь к тем же наступательным военным операциям, даже при пренебрежении к чисто оборонительным действиям, любое государство и его армия будут неизбежно в значительной степени подготовлены и к ним, пусть даже и несколько хуже. Однако разве могло такое быть вообще, чтобы руководители какого-нибудь государства и его вооруженных сил готовились бы только к наступательным действиям, а о значении обороны в войне могли совсем забыть?

Здесь уже не приходится говорить о том, что сколько-нибудь серьезных доказательств своих версий никто из этих авторов не приводит. Не считать же таковыми их же собственные, практически ни на чем не основанные предположения. Говоря точнее, главные тезисы своих сочинений они подтверждают в основном своими же суждениями либо цитатами из разномастных источников, имеющими отдаленное или косвенное отношение к делу, примерно в таком духе: «Маркс и Энгельс предрекали», «Ленин завещал», «Сталин хотел», «Жуков предлагал», «подготовка к нападению велась скрытно». Им осталось, по-видимому, еще только в виде последнего аргумента заявить о том, что всю подлинную правду о начале войны им поведал дух Сталина на спиритическом сеансе или некий знакомый оракул проник в эти тайны в своем вещем сне.

А если поверить в уникальную интуицию или ясновидение этих сочинителей, то получается, что советские политические лидеры и военачальники были настоящими чудотворцами, ведь никаких материальных следов приписываемой им подготовки к нападению на Германию так никто и не нашел. Зато оборонительные сооружения так называемых линий Сталина и Молотова до сих пор остались, хотя бы в виде развалин, как и сохранились различные письменные приказы и директивы, свидетельствующие о явных намерениях военно-политического руководства СССР избежать войны с Германией (например, о том, чтобы не поддаваться на возможные провокации на границе с этой страной, с которых может начаться война). Самое же главное, что все эти как бы сенсационные догадки столь смелых в своей прозорливости авторов явно противоречат как указанным, так и практически всем остальным общеизвестным фактам начала войны.

Более того, Красная Армия накануне войны была, скорее, лучше готова к оборонительным действиям, нежели к наступательным. Не случайно немецкий генерал Э. фон Бутлар в своих мемуарах писал о том, что «войска и командный состав русских в начале войны действовали гораздо лучше в обороне» [14]. Между тем опыт начавшихся военных кампаний в Европе свидетельствовал, что победу приносит активная наступательная тактика. И это было с большим успехом доказано в их сражениях как раз таки немецкими войсками.

Как же было не беспокоиться советскому военно-полити-ческому руководству накануне надвигавшейся войны о наступательных возможностях Красной Армии, ведь оно, вероятно, хорошо знало об оборонительном в ней уклоне?! Кроме того, всякое адекватное правительство должно внушать своей армии непоколебимую уверенность в собственных силах, готовность разгромить любого вероятного противника в возможной войне. Отсюда и бодрые заявления советских руководителей того времени о большой мощи Красной Армии и Советского Союза или о том, что победа приходит в наступлении, а врага надо бить на его земле. Но разве это доказывает их агрессивные намерения или тем более подготовку к военному нападению на столь сильную державу, какой тогда была Германия, опиравшаяся на мощь большей части зарубежной Европы? Неужели им надо было готовить бойцов и командиров только к тому, чтобы защищаться, и заявлять, что Германию и ее союзников победить будет неимоверно трудно?! Чтобы, не дай бог, какой-нибудь непочтительный потомок не упрекнул их потом в агрессивных намерениях, – так, что ли?

Как уже отмечено, все эти фантазеры в своих обвинениях отнюдь не оригинальны. И можно вполне согласиться с М.А. Гареевым, который справедливо писал о том, что версию «о якобы готовившемся советском упреждающем ударе в 1941 г.» для оправдания германской агрессии придумали Гитлер и Геббельс. Ни Резун, ни Данилов или Соколов, ни другие позднейшие ее приверженцы ничего нового к ней не добавили, а только пересказывают на разные лады все ту же старую гитлеровскую сказку. Она, по сути, равноценна лжи о нападении поляков на немецкую радиостанцию 31 августа 1939 г.

Ни один историк, исследовавший события 1941 г., ни одного доказательства, подтверждавшего бы гитлеровскую версию, не привел и не может привести. Ссылаются обычно на высказывания руководителей СССР о мировой революции, расширении сферы социализма. Выдается за агрессивные намерения и все, что делалось в нашей стране для укрепления обороны. А то, что пишут и говорят Резун и его единомышленники, сплошь построено на фальсификации исторических фактов, искажении смысла отдельных высказываний в расчете на неосведомленных людей» [15].

Еще одна не лишенная любопытства мысль того же В. Суворова состоит, по сути, в том, что, оказывается, у Красной Армии боевая техника и вооружение тогда были особенные, словно заколдованные, которые хорошо бьют врага при наступлении, а при обороне, даже подвижной, которую, кстати, наши войска вынуждены были чаще всего вести в 1941 году, они уже как бы и не оружие. Чудеса, да и только! Особенно его восхищают армады советских легких танков, которые будто бы были сугубо наступательной боевой техникой. Ну а контратаку как вид обороны, отвлекающие контрудары при обороне, ликвидацию прорывов противника, разведку боем, устройство засад, для осуществления которых как раз очень были бы полезны эти самые танки, он не считает нужным принимать во внимание. Немаловажно здесь вспомнить еще и то, что эти столь обожаемые им боевые машины, даже скоростные танки серии БТ, так и не стали в войне по-настоящему грозной силой: ни в обороне, ни в наступлении, ни во встречных боях. А сами эти «танки-агрессоры» сняли с производства еще до начала войны – в 1940 году. В то же время, вопреки его домыслам, никто их после нападения врага преднамеренно не бросал, и они использовались, пока это было возможно, в боях 1941—1942 годов, которые, кстати, были в основном оборонительными [16].

Наконец, для любой сильной державы оборона в войне может быть только временной целью, которая рано или поздно должна смениться целью наступления и разгрома врага, для чего без танков, во всяком случае в рассматриваемую эпоху, обойтись было уж точно никак нельзя. Потому и старалось советское военно-политическое руководство наращивать их выпуск перед войной, как и другой военной техники и вооружения, кстати, тоже.

В свою очередь, близкий по идеям указанным ниспровергателям М. Солонин удивляет еще и тем, что основную причину поражений Красной Армии в 1941 году он видит в нежелании большинства ее бойцов и командиров воевать в это время за советскую власть и лично товарища Сталина. Дескать, Красная Армия скреплялась террором большевиков, и стоило только им под ударами немцев запаниковать, как ее воины, будто бы дружно ненавидевшие советский режим, стали сдаваться и разбегаться. Выражаясь словами этого мудреца, она развалилась, как бочка, с которой сбили обручи. И вообще, по М. Солонину, получается, что чуть ли не весь ход войны зависел от колебаний страха и ненависти в душах воинов Красной Армии [17].

Как же это он забыл мнение своих собратьев по перу (например, Б. Соколова) о том, что советский вождь и его полководцы, не умея хорошо управлять войсками, но имея (якобы) большое преимущество в людских ресурсах, «солдатскими телами преградили путь немцам» и «трупами их завалили»?! Получается ведь тогда совсем наоборот: воины Красной Армии не просто желали воевать, а считали за доблесть умереть «за Родину, за Сталина». Или во всяком случае выходит, что «сталинская номенклатура» своей, так сказать, крепкой хватки отнюдь не ослабляла.

Как будто бы технологией создания зомби или биороботов советские власти не владели, не так ли? И даже телевизионного «зомбирования» тогда не существовало. Так что, хотя и погибших в боях с врагом было на самом деле в несколько раз меньше, чем пытается представить указанный и некоторые подобные ему сочинители, дрались насмерть в трагические дни лета 1941 года миллионы реальных, вполне одушевленных советских воинов, которыми «заваливать врага» как неким биоматериалом никто бы не смог, даже если бы на самом деле этого захотел. В конце концов, разве М. Солонин не знает, что именно наши бойцы и командиры, а не какие-нибудь привидения или инопланетяне задержали тогда немцев на пути к Ленинграду, Киеву и Москве, героически сражаясь с врагом под Смоленском, Одессой, Великими Луками, Таллином, Могилевом и другими городами нашей страны?!

Конечно, в 1941 году в плен сдалось действительно много советских солдат и офицеров, но делали это они все же, как правило, вынужденно, попав в окружение, утратив возможность организованно сопротивляться. И только, пожалуй, территориальные корпуса прибалтийских республик, да и то не в полном составе, сдавали свои позиции врагу без боя. Да еще на фронте Д. Павлова была допущена потеря управления войсками, сопровождавшаяся паникой в некоторых соединениях. В любом случае бульшая часть Красной Армии в 1941 году продолжала вести упорную борьбу с захватчиками, а не капитулировала, как это в 1939 году весьма скоротечно сделали поляки, а в 1940 году – французы и иже с ними.

Вообще, непросто реагировать на сочинения такого рода авторов при всей, казалось бы, надуманности и противоречивости представленных в них идей и слабости их доказательств. С одной стороны, можно было бы относиться к ним как к занимательному чтиву. Создают же некоторые любители сенсаций труды о том, что у нацистов были секретные базы в Антарктиде, на которых скрылись после войны А. Гитлер и другие крупные нацистские деятели, или, например, о их летающих тарелках или подводных суперлодках, которые в отдельных отношениях намного превосходят известные образцы самой совершенной техники. Разве это не любопытно? И, кстати, всякого рода доводов в подтверждение своих «открытий» они находят ничуть не меньше, чем это делают В. Суворов, И. Бунич, Б. Соколов, М. Солонин и им подобные. Однако фантазии последних являются не столь безобидными.

Можно и совсем не обращать внимание на их экстравагантные выдумки. Зачем, спрашивается, надо доказывать, что белое не есть черное, а тот же Сталин, к примеру, «не верблюд» и даже не монстр, а хоть, может быть, и излишне безжалостный, но все же человек, научно выражаясь, «Homo Sapience»?

Людям в здравом уме и твердой памяти, которых все-таки в нашей стране подавляющее большинство, и без того хорошо известно и понятно, что не СССР, а Германия развязала войну в 1941 году, совершив военное нападение на нашу страну, причем вероломно, неспровоцированно и выбрав неожиданный момент, что не СССР, а Германия при поддержке своих союзников одерживала победы в сражениях начального периода войны, подтверждая свое явное превосходство в силах и средствах в этот период, что не Германия, а СССР уже вместе со своими союзниками был в итоге победителем в этой войне, что чем сильнее и более жесток враг, тем больше в ней жертв, что, не разгромив врага в большинстве основных сражений, не нанеся ему критические по масштабам безвозвратные потери, то есть не уничтожив, не покалечив и не пленив бóльшую часть его солдат и офицеров, не выведя у него из строя такую же часть его техники и оружия, в войне подобного типа не победишь. Понятно здравомыслящему человеку и то, почему появляются такого рода опусы: в них находят свое одновременное выражение тщеславие, месть и другие негативные чувства и желания одних, политические и идеологические ценности и задачи других и коммерческие интересы третьих.

Однако мы видим, что подобные сочинения маскируются под исследования обильным цитированием и ссылками на исторические труды и иные источники, частым обращением к различным числовым данным о силах и средствах противоборствующих сторон и другой фактической информации, демонстрацией их анализа и сопоставления. К ним апеллируют в своих трудах немалое число историков и ученых-гуманитариев, их суждения появляются и в учебной литературе.

Подобно компьютерным вирусам, деструктивные идеи этих псевдоисследователей проникают в умы доверчивых людей, внося в них сумятицу и неразбериху. В результате получается, что немало наших соотечественников, в том числе вроде бы достаточно образованных и неполитизированных, начинают путаться даже, казалось бы, в очевидных обстоятельствах этой войны. Что уже говорить о разных недругах нашей страны или, к примеру, лицах, все еще озабоченных антикоммунизмом либо так до сих пор и не избавившихся от сталинофобии, ибо указанные авторы еще больше укрепляют их в своих страстях.

Даже некоторые профессиональные историки попали под их влияние. К примеру, М. Мельтюхов, пытаясь в свое время научно (если это можно так назвать) обосновать гипотезу о подготовке советскими властями в 1941 году «упреждающего удара» по Германии, сделал в своей книге более полутора тысяч обращений к различным источникам. Но, приложив столь титанические усилия, так и не смог привести хотя бы одного прямого, непосредственного и действительно важного доказательства реального наличия такой подготовки [18]. Впрочем, его старания были не напрасны: во-первых, он тем самым успешно доказал ничтожность этой версии, во-вторых, в очередной раз преподал всем методологический урок, удачно продемонстрировав, что коллекционирование цитат и иных ссылок на источники – отнюдь не самое важное в науке; в-третьих, приведенная в его книге обширная подборка различных сведений может вполне пригодиться другим исследователям, которые сумеют найти им более достойное применение.

Итак, если внимательно рассмотреть содержание указанных «теорий», становится хорошо заметным, что в них бесспорные и действительно важные факты заменяются спорными и второстепенными, а порой и откровенными домыслами, логика – софистскими уловками, произвольными построениями понятий и суждений и не следующими из основных фактов выводами. Не брезгуют некоторые из подобных авторов и подменой понятий. Например, когда обвиняют СССР в агрессивных приготовлениях, подготовку к надвигавшейся войне, которая велась то время в стране, считают подготовкой именно к нападению или «упреждающему удару», а высказывания советских руководителей о важном значении наступательных операций в современной войне признают доказательством их агрессивных планов.

Тем не менее полемика с указанными авторами является в основном бессмысленной и бесполезной, а дискуссия с ними невозможна в принципе, поскольку истина им, судя по характеру их идей и доказательств, как говорится, и даром не нужна. Лучшей реакцией на их явно тенденциозные сочинения будет объективное исследование событий этой войны, ее причин и результатов, что и будет дальше сделано. Прямая же полемика с ними является лишь крайним средством отстаивания истины. Тем более что уже многие исследователи (М. Гареев, А. Исаев, Г. Городецкий, В. Веселов и др.) смогли набраться терпения для подробного разбора в своих публикациях многочисленных искажений фактов и ошибок, допущенных В. Суворовым и ему подобными. Пока же достаточно того, что автор этих строк обнажил суть основных идей этих сочинителей, не впутываясь в дебри их частных рассуждений и тенденциозно подобранных фактов, а чаще фактиков, стараясь тем самым показать всю их абсурдность и смехотворность.

Извинившись перед читателями за довольно затяжной разбор столь, мягко говоря, странных версий причин неудач Красной Армии в 1941 году, поскольку, вероятно, они того не стоили, автор может возвратиться теперь к рассмотрению идей более серьезных исследователей. Вряд ли можно ошибиться, сказав, что подавляющее большинство из них в определении этих причин объединяет мнение о решающем значении фактора внезапности нападения германских войск и тесно связанных с ним факторов заблаговременности их укомплектования, сосредоточения и развертывания и оперативно-тактической неготовности наших войск к отражению агрессии. Причем большинство авторов различных трудов называет этот фактор если не главным, то, по крайней мере, одним из самых важных. Рассуждают же о его значении примерно так: Красная Армия накануне войны по своим боевым возможностям была равна или почти равна немецко-фашистским войскам, но вследствие внезапного нападения врага, который застал наши войска врасплох, ее передовые части были быстро и легко им разгромлены. В результате этого противник сразу же прочно овладел стратегической инициативой, постоянно навязывая Красной Армии свой сценарий действий, получил большое преимущество в численности войск и техники и дезорганизовал нашу оборону. Что ж, такие рассуждения представляются в значительной мере обоснованными.

Трудно оспаривать важность и большинства других из называемых разными авторами причин наших неудач 1941 года, которые перечислены в начале этой главы, но ограничивается ли ими дело и какие из указанных обстоятельств имели приоритетное значение? И так ли уж важна была эта самая внезапность нападения Германии спустя, например, 3—4 месяца после начала войны? А как быть с повсеместными утверждениями о том, что Красная Армия к началу войны имела огромное преимущество над войсками противника в числе танков и самолетов, при том, что в других силах и средствах перевес за войсками врага был незначительным? Ведь тогда вроде бы выходит, что немцы даже вместе со своими союзниками имели не больше сил и все равно били советские войска в 1941 году, как говорится, почем зря? Тогда почему вдруг зимой 1941—1942 годов бить стали мы их, причем не только под Москвой, о чем чаще всего вспоминают, но и под Тихвином, Ростовом-на-Дону, Ельцом, хотя перевес в числе танков и самолетов был, по преобладающему мнению, уже на их стороне? Или в самом деле мороз только немцев морозил? И почему СССР, несмотря на то, что якобы у него были такие плохие политические и военные руководители, солдаты и офицеры, а у немцев, как утверждают многие, они были такими хорошими, опять-таки войну в итоге все же выиграл?

Эти вопросы, конечно, непросты для установления по ним безусловной истины, но все же их значение и сложность являются неодинаковыми. При этом часть из них представляются особенно важными и сложными, поэтому автор подробно их будет рассматривать в следующих главах. В тех же из них, которые можно оценить как более очевидные и менее важные, автор постарается кратко разобраться сразу же.

Так, достаточно очевидной для понимания представляется роль в советских неудачах 1941 года таких упоминаемых многими авторами факторов, как довоенные политические репрессии командных кадров Красной Армии, политическая неустойчивость ее личного состава и обилие в ней «мешавших» в управлении войсками комиссаров, политруков и особистов. Если, конечно, не поддаваться при этом идеологическим и политическим искушениям искать повод для очередного осуждения СССР, большевиков и Сталина.

Как известно, довоенные массовые репрессии имели место в армии в основном в 1937—1938 годах, но масштабы их, вопреки традиционным резким обвинениям радикальных антисталинистов, на самом деле были сравнительно невелики: вряд ли в общей сложности более 30—35 тыс. уволенных по политическим и иным мотивам командиров и начальников. Эта кампания вряд ли была такой уж грандиозной, если еще учесть, что в армии практически всегда немало выбывает офицеров по самым разным причинам. Причем только часть из уволенных тогда военных кадров подверглась уголовному преследованию [19], а в 1939—1941 годах немалое число репрессированных было восстановлено в Вооруженных силах СССР (до 13 тыс.) [20]. Очевидно, что по сравнению с общей численностью нашего офицерского корпуса, которая в июне 1941 года составляла до 600 тыс. человек [21], эта убыль не могла быть существенной, ибо она не превышала 3—4 % от этого числа. К тому же за несколько прошедших после основного вала репрессий лет подавляющее большинство уволенных давно уже было заменено новыми кадрами. Кроме того, в число репрессированных входило немало политических работников, которых вообще было нетрудно заменить партийными кадрами.

Нельзя исключить и то, что репрессированных по политическим мотивам было еще меньше, чем традиционно об этом говорилось и говорится. К примеру, Н. Ефимов пишет следующее: «Сохранился отчет замнаркома обороны Е. Щаденко: в 1937 году уволено из армии по различным причинам, включая растраты, пьянство, инвалидность и т.п., 18 658 чел. (13,1 процента), в 1938 году – 16 362 чел. (9,2 процента). Почти треть из них – 9506 чел. – были арестованы, 11 178 человек уволенных были позднее восстановлены в армии». Правда, этот автор считает, ссылаясь на Г. Жукова, что эти репрессии серьезно ослабили Красную Армию. Тем ценнее становится его фактическое признание сравнительно небольших их масштабов по сравнению с численностью офицерского состава в июне 1941 года [22].

Вместе с тем следует обратить внимание и на такое обстоятельство, как слишком большие офицерские штаты в Красной Армии по сравнению с другими европейскими армиями. Так, Г.И. Герасимов вполне обоснованно отмечает, что «… если бы доля начсостава в РККА была на уровне немецкой армии, польской или любой другой европейской армии, то в ней, несмотря на огромный некомплект по действующим штатам, существовал бы переизбыток офицеров» [23].

Можно сколько угодно предполагать, что репрессии в армии «сковали страхом» деятельность ее командного состава и подавили всякую его инициативу, но никакие прежние испытания застенками, избиениями и запугиванием не помешали будущему маршалу К. Рокоссовскому с первых же дней войны успешно командовать корпусом, проявляя при этом твердость и решительность. Надо ли еще вспоминать, что во время войны он стал одним из лучших наших военачальников? Были успешными в военные годы действия и ряда других военачальников, подвергшихся репрессиям в предвоенные годы, например С. Богданова, А. Горбатова, В. Цветаева, К. Трубникова, К. Галицкого, которые доросли до командующих армиями и заместителей командующих фронтами. А разве можно забыть смелые действия другого некогда репрессированного командира корпуса, Л. Петровского, который погиб в первые недели войны, с честью выполнив свой долг перед Родиной!?

Так почему же были безынициативными командующий Западным фронтом Д. Павлов и большинство подчиненных ему генералов, которых никто до войны не репрессировал, причем даже в условиях, когда была прервана связь штаба фронта с Генштабом, не говоря уж о политическом руководстве СССР? Как же И. Сталин, С. Тимошенко или Г. Жуков могли им помешать проявить ее? И разве допущение разгрома вверенных им войск вследствие своей безынициативности является меньшим злом, нежели проявление инициативы для организации отпора врагу, если бы даже это не принесло необходимого результата? В конце концов, какой страх помешал Д. Павлову, В. Климовских и другим генералам Западного военного округа заблаговременно отработать во вверенных им войсках порядок действий военнослужащих по выходу и сбору по тревоге и подготовиться к возможному внезапному нападению вероятного противника в других отношениях? Неужели И. Сталин или С. Тимошенко не позволяли этого делать? Почему же тогда ни на одном из других наших фронтов в первые дни войны, как, разумеется, и впоследствии, не было такого легкого и быстрого разгрома советских войск? Хотя, возможно, автор этих строк все же не совсем прав насчет этой самой инициативы, ибо одну из ее разновидностей репрессии все же, вероятно, несколько смогли подавить: инициативу быстрой сдачи в плен наших генералов, которую так активно годом ранее проявляли французские генералы.

Отсюда вывод может быть вполне однозначным: политические репрессии 1937—1938 годов в отношении военных кадров (как и тем более других предвоенных лет) не оказали существенного негативного влияния на обороноспособность СССР и силу Красной Армии. Скорее наоборот, как бы это ни казалось циничным, они способствовали ее внутреннему укреплению, предотвратили вполне вероятное – на что так надеялся А. Гитлер со товарищи – массовое морально-политическое разложение командных кадров после первых же крупных поражений. В то же время сказанное не означает, что репрессии в армии 1937—1938 годов следует полностью оправдать, но это уже другой вопрос, скорее правовой и нравственный по своей сути. Нельзя сбрасывать со счетов и некоторые негативные идеологические и политические аспекты этих репрессий.

И все-таки кадровый «голод» в РККА накануне войны был, выражаясь прежде всего в недостаточной опытности ее офицеров и, самое главное, в слабой технической подготовке большинства категорий военнослужащих. Вот только объяснялись эти проблемы в основном очень быстрым увеличением численности войск, за которым не поспевала подготовка командиров и специалистов и приобретение ими необходимого опыта.

Если же говорить о потерях и текучке офицерского состава в нашей армии до войны, то они были поистине перманентными: в Гражданской войне, борьбе с бандитизмом и локальных войнах, в результате массовой эмиграции кадровых офицеров после революции и Гражданской войны, вследствие массовых сокращений и чисток (чаще всего, кстати, вынужденных и оправданных экономическими, политическими и иными обстоятельствами), происходивших в 20—30-е годы, включая и упоминавшиеся политические репрессии. В своей совокупности они были действительно велики, и в целом, конечно, сыграли определенную негативную роль. Она выражалась прежде всего в том, что слишком большая и скорая убыль офицерского состава затрудняла передачу опыта новым кадрам. Небезынтересно в этой связи взглянуть на некоторые статистические данные: с 1921 года до 1925 года Красная Армия сократилась с 4110 тыс. чел. до 562 тыс. чел., зато с 1938 года до начала 1941 года выросла с 1513 тыс. чел. до 4207 тыс. чел. [24].

Тем не менее установить сколько-нибудь точно меру негативного влияния фактора кадровой нестабильности на состояние Красной Армии в 1941 году не представляется возможным. Можно только сказать, что он явно не входил в число решающих. Хотя бы уж потому, что и в вермахте большую часть офицеров среднего и младшего звена тоже составляли малоопытные кадры. Да и как могло быть иначе, если он стал создаваться практически заново лишь в 1935 году?

При этом, конечно, нельзя сбрасывать со счетов сильное отставание СССР от Германии в подготовке офицеров-летчиков, танкистов, связистов и других «технарей». Пристальное внимание на это совсем недавно обратил, к примеру, известный исследователь Р. Иринархов, который, в частности, о кадровых проблемах Красной Армии, имевшихся накануне войны, написал следующее: «Во всех дивизиях и частях автобронетанковых войск ощущался острый недостаток командных и технических кадров, особенно на должностях командиров батальонов, рот и взводов». Некомплект командиров и специалистов в них, по его данным, достигал 50 % и более. Сходные показатели нехватки кадров он приводит и по другим родам войск [25].

Однако причины этого отставания были связаны не с репрессиями, а с отсталостью России по сравнению с Германией в сферах науки и техники, а также образования, которая сложилась еще как минимум в ХIХ веке и не могла быть преодолена за считаные годы, несмотря на немалые успехи СССР в социально-экономическом и культурном строительстве, достигнутые в годы первых пятилеток (далее об этом будет сказано подробнее). Проблемность этой ситуации, как уже сказано, сильно усугублял слишком быстрый рост численности Красной Армии. Танков и самолетов успели произвести сравнительно много, людей в войска тоже вроде бы набрали немало, а достаточное количество настоящих специалистов и опытных командиров взять было неоткуда. Очевидно, что произвести несколько тысяч танков и самолетов на конвейере можно гораздо быстрее, чем подготовить многие сотни тысяч военных профессионалов, необходимых тогда нашей армии.

Многие авторы, правда, указывают, что от этих репрессий пало большинство наших маршалов, командармов и других лиц высшего начальствующего состава, а именно в их знаниях и опыте и заключена чуть ли не вся главная сила армии. Как любят по этому поводу выражаться отдельные историки, политики и публицисты, армия тогда была «обезглавлена». Однако трудно согласиться с такой трактовкой этих трагических событий, поскольку на место репрессированных командиров пришли не колхозные бригадиры или партийные секретари, а другие военнослужащие из числа высшего и старшего начальствующего состава, у которых было достаточно времени до войны (примерно 3—4 года), чтобы восполнить недостающий опыт управления войсками в мирных условиях. А боевого опыта управления ими в современной войне не было и у репрессированных. Почему нужно верить в то, что М. Тухачевский, А. Егоров, В. Блюхер, И. Уборевич, И. Якир, А. Корк, И. Вацетис, И. Федько, И. Белов или кто-то еще из репрессированных военачальников командовали бы войсками лучше, чем С. Тимошенко, Г. Жуков, К. Ворошилов, С. Буденный, Б. Шапошников и другие наши руководители армии в 1941 году? Здесь, как говорится, бабушка надвое сказала: может быть, они командовали бы лучше, а может быть, хуже. Скорее даже хуже, поскольку нет полной уверенности в безусловной преданности репрессированных Советскому Союзу и их морально-политической устойчивости в отличие от близких Сталину кадров. Во всяком случае, происхождение и биографии многих из числа наиболее видных репрессированных военачальников дают основания для определенного сомнения на этот счет.

Очевидно также и то, что лучшими командующими фронтами в годы войны стали преимущественно те маршалы и генералы, которые до войны занимали скромные должности: К. Рокоссовский, А. Василевский, Р. Малиновский, И. Черняховский, Л. Говоров. Напротив, командующие военными округами накануне войны за редкими исключениями не проявили себя в качестве хороших командующих фронтами, а Д. Павлов вообще показал себя совершенно неспособным к управлению фронтом (если, конечно, в его действиях и бездействии не было завуалированного предательства).

По поводу политической и моральной неустойчивости войск сказать достаточно определенно еще труднее. Конечно, в какой-то мере эта неустойчивость была, и советской властью и лично товарищем Сталиным в войсках далеко не все были довольны, особенно те, кто имел пострадавших от этой самой власти родственников, а кому-то вообще было наплевать, какой стране служить и при каком строе жить. Однако одно дело не любить Сталина, а другое – нарушить присягу, перейти на сторону врага, предать своих товарищей, обесчестить себя перед Родиной, товарищами и родственниками, рискуя понести суровую ответственность за предательство, дезертирство или трусость, опозорить и «подставить под удар» своих близких.

В любом случае установить сколько-нибудь точно распространенность политических и моральных колебаний среди бойцов и командиров или степень влияния этих колебаний на их поведение в окружении или в других трудных боевых ситуациях не представляется возможным по причине нематериальности и принципиальной неизмеримости этих явлений. Вместе с тем достаточно уверенно можно предположить, что среди причин сдачи в плен, оставления позиций без приказа, дезертирства и перехода на сторону врага политическая неустойчивость не имела в большинстве случаев решающего значения. Трусили и предавали чаще всего из элементарного страха за свою жизнь и растерянности, неверия в победу Красной Армии и обиды за то, что Родина их бросила на произвол судьбы, или же потому, что, оставаясь часто без управления и морально-политической поддержки, особенно в первые дни войны, переставали видеть смысл в продолжении сопротивления в трудных условиях неравного боя, отхода или окружения.

Это потом уже многие, чтобы оправдаться в глазах своих знакомых и родных, а главное – в своих собственных, могли подводить под проявленную слабость, а то и подлость идейную базу. Мол, не предал и не струсил, а пошел бороться против проклятой советской власти и тирана Сталина или «клятых москалей». В науке психологии это глубинное, вполне естественное, хотя и не самое лучшее свойство человеческой натуры рационального и благоприятного для себя объяснения мотивов своего поведения достаточно хорошо изучено, и его принято называть мотивировкой [26]. Кроме того, именно такого поведения чаще всего от них и ждали немцы, да и не только немцы, как и ждут некоторые до сих пор его от наших соотечественников. Для противников нашей страны подобные типы – вовсе не предатели, а, наоборот, свои люди, лица, «выбравшие свободу».

Отсюда вытекает то, что морально-политическая поддержка бойцам и командирам, которую призваны были оказывать комиссары и политруки, а особенно их влияние на командно-начальствующий состав, должны были способствовать большей устойчивости войск. Тем не менее даже сама необходимость присутствия в то время в Красной Армии политических руководителей вызывает в последние годы много споров. При этом дело порой доходит до рассуждений о том, что они будто бы мешали военачальникам и командирам хорошо управлять войсками.

Так, бытует мнение, что комиссары и другие политические руководители в войсках не позволяли им проявлять разумную инициативу. Нельзя, конечно, исключить, что в реальности такие случаи могли происходить, но были ли они типичными? На самом деле, даже единичных конкретных и убедительных свидетельств о таких помехах с их стороны найти весьма непросто. Тем более что чаще всего определить, какая инициатива разумна, а какая нет, легко можно только после известного результата событий. В то же время само наличие в войсках комиссаров, политруков и особистов давало военачальникам повод для самооправдания в случае неудачных действий подчиненных им войск: дескать, потерпел поражение не потому, что сам плохо ими управлял, а потому что ничего не смыслящий в военном деле комиссар-надсмотрщик мешал.

Но неужели советское военно-политическое руководство, как и руководство ряда других стран, было столь неразумно, держа в войсках якобы ненужных или даже мешавших делу политических руководителей? И разве только одной ненавистью к большевизму можно объяснить приказы немецкого военного командования о поголовном истреблении захваченных в плен комиссаров и политруков?

Функции политических руководителей в РККА были довольно широкими. Они выполняли не только политическую и воспитательную работу, в чем их позитивное значение должно было быть, естественно, особенно важным. Согласно Положению о военных комиссарах Рабоче-Крестьянской Красной Армии, утвержденному Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1941 года, комиссары, как, кстати, и члены военных советов, несли ответственность за действия войск наравне с военачальниками и командирами. И это, безусловно, помогало недостаточно уверенным в себе по своему характеру и опыту из них своевременно принимать необходимые управленческие решения. Кроме того, иноведомственный контроль, который в Красной Армии в то время фактически осуществляли комиссары и особисты, неизбежно дисциплинирует контролируемых, меньше оставляя им возможности для безнаказанных нарушений дисциплины и порядка, халатности, а тем более предательства. Может быть, как раз потому их так ругали отдельные слишком любившие «самостоятельность» военачальники?

Характерно также и то, что институт военных комиссаров был введен в РККА после того, как во многих ее частях и соединениях произошли многочисленные случаи потери управления войсками и паника. И, по-видимому, не случайно, что после этого степень управляемости войсками явно повысилась, а борьба со врагом стала более организованной и упорной. Во всяком случае, в дальнейшем Красная Армия больше не терпела таких катастрофических поражений, которое ранее потерпел фронт Д. Павлова, легко рухнувший в первые же дни войны. Короче, в контексте событий лета 1941 года эта мера была вполне разумной, принесшей больше пользы, чем вреда. В любом случае считать присутствие в войсках комиссаров и других политических руководителей одной из причин наших поражений в 1941 году было бы абсурдным.

Итак, историки и другие исследователи, пытаясь определить причины поражений Красной Армии в начале войны, большинство действительно важных обуславливающих факторов этих неудач в своих трудах так или иначе упоминают. Но если попытаться осмыслить и обобщить все те факторы, которые чаще всего указываются ими в качестве основных причин наших поражений 1941 года, и выделить среди них называемых большинством из них главными, то получается довольно странная и совершенно ненаучная картина. Основная часть отечественных авторов, как, впрочем, и зарубежных тоже, фактически сводит их к субъективным и случайным обстоятельствам. Во-первых, по их мнению, Сталин и другие политические руководители СССР были невежественными и деспотичными, советские маршалы и генералы в большинстве своем – бездарными и некомпетентными, а солдаты и офицеры Красной Армии – плохо обученными и неопытными. И напротив, немецкие генералы были талантливыми и опытными, а их офицеры и солдаты – хорошо обученными и подготовленными. Но иногда все это объясняется еще проще: немецкие генералы и офицеры были умнее, а их солдаты – лучше наших, да еще Сталин мешал нашему военному руководству, а накануне войны истребил почти все лучшие в стране военные кадры. В-третьих, немцы и их союзники сумели застать врасплох наши войска, нанеся неожиданный и мощный первый удар, от которого Красная Армия и СССР долго не могли оправиться. Разумеется, разные авторы в зависимости от политической конъюнктуры и личных пристрастий придавали и придают неодинаковое значение указанным факторам, но в основном чаще всего ограничиваются этим их стандартным набором. Правда, в советское время почти все отечественные историки так или иначе выделяли в числе важных еще и фактор превосходства в начале войны выдвинутой к нашим границам группировки войск противника в силах и средствах над противостоявшими им нашими войсками, которое было достигнуто вследствие опережения в их мобилизации и развертывании. Но делали это они непоследовательно и ограниченно, неизменно, например, указывая на якобы имевшее место значительное или даже большое превосходство Красной Армии в числе танков и самолетов.

Но можно ли считать правильным подобный субъективистско-казуистический подход?

2. Объективный характер решающих причин неудач Красной Армии в 1941 году и иных событий и итогов войны

Успех в установлении конкретных причин событий и итогов войны невозможен, как полагает автор, без теоретическо-философского обоснования их поиска. Поэтому далее придется посвятить несколько страниц не самым занимательным для многих читателей рассуждениям, но все-таки необходимым.

Итак, понятие истории является многозначным, но в одном из главных своих значений она представляет собой социальную науку, то есть в первую очередь систему знаний о прошлом общества, важных происшедших событиях в жизни стран, государств и народов, закономерностях и особенностях их развития и происходящих в них социальных и иных изменений, причинах (факторах) этих событий и их результатов. И, как всякая социальная наука, история обладает соответствующими характерными признаками, отражающими ее сущностные свойства и отличительные особенности. Представляется, что такими свойствами являются прежде всего объективность, всеобщность, системность и доказательность научного исторического знания, которому соответствует объективный, закономерный и системный в целом характер развития общества и исторического процесса [27]. При этом достоверное, истинное историческое знание есть адекватное отражение событий истории, их причин и результатов, а также правильное понимание их сущности. Оно должно быть также основанным на фактах и доказываться ими.

Вместе с тем в истории объективное проявляет себя через субъективные поступки людей, которые, в свою очередь, обусловлены множеством объективных и субъективных обстоятельств. Поэтому для достижения успеха исторического исследования надо всегда помнить о диалектике исторического процесса.

В философской учебной литературе она понимается следующим образом: «Исторический процесс сам по себе весьма сложен и представляет собой взаимодействие многих объективных и субъективных факторов. К объективным факторам относятся природные условия жизни общества, объективные потребности людей в обеспечении необходимых условий их жизни, а также состояние материального производства, существующая социальная структура общества, его государственный строй и т.д., которые каждое поколение застает уже сложившимися и которые в той или иной мере обусловливают жизнедеятельность людей. Субъективные же факторы исторического процесса – это разного рода способности людей своими действиями вносить изменения в те или иные стороны общественной жизни». И далее в этом же учебнике уточняется: «Объективные факторы… заставляют их действовать в определенном направлении, исходя при этом из сложившихся объективных условий, природных и социальных» [28].

Таким образом, то или иное историческое событие, а тем более цепь взаимосвязанных событий (к примеру, сражение, военная кампания, война) есть не только множество взаимосвязанных действий участвоваших в них масс и личностей, но и сложный процесс развития определенных исторически значимых социальных и иных явлений и их взаимодействия. Начало, ход и итог этих событий обусловлены определенными причинами, которые представляют собой совокупность необходимых и достаточных обстоятельств (факторов), породивших их. Решающее значение среди них, как правило, имеют объективные обстоятельства.

При этом объективное в истории следует понимать широко, то есть не только как нечто, обусловленное природными явлениями и процессами, но и общественными (человеческими). Говоря по-другому, многие важнейшие объективные явления в обществе и истории, имеют ту или иную степень субъективного содержания, поскольку обуславливаются прежде всего духовно-психологической сущностью человека и общества, менталитетом народов, поступками исторических личностей прошлого и движением народных масс, например, государственный строй, социальная структура, господствующие типы хозяйствования и т.д. В то же время эти объективные явления играют определяющую роль в принятии важнейших решений и совершении большинства исторически значимых поступков государственными деятелями и вообще в поведении субъектов исторического процесса.

Исходя из этого, нельзя переоценивать волю тех или иных деятелей истории, а времен полномасштабной войны – тем более, ибо большинство их решающих поступков были довольно жестко детерминированы внешними по отношению к ним, то есть объективными, обстоятельствами и условиями. Хотя, конечно, в ситуациях иного рода, условно говоря, «пассивного общества», «верхушечной политики» их воля, наоборот, может выходить на первый план среди факторов исторического процесса.

Итак, именно в условиях полномасштабной и всеобъемлющей войны, подобной рассматриваемой, повышается значение объективных факторов, и, напротив, значение поступков исторических личностей, даже самых могущественных и выдающихся, снижается. Другое дело, что подобные личности своими волевыми действиями способны достичь максимума возможного в той или иной ситуации, но сами их возможности довольно жестко ограничены сложившимися объективными обстоятельствами.

К примеру, никакие организаторские и иные способности И. Сталина и других советских военных и политических руководителей не помогли им организовать успешное отражение агрессии Германии и ее союзников против нашей страны в 1941 году, поскольку нападавшие значительно превосходили СССР в силах, средствах и ресурсах и использовали факторы первого удара и неожиданности времени своего вторжения. Вместе с тем СССР смог избежать поражение в войне в столь неблагоприятных условиях ее начала, по-видимому, во многом благодаря умелым организаторским действиям своих руководителей. То же самое можно сказать о А. Гитлере и восхваляемых многими генералах вермахта, организаторские и прочие таланты которых не помогли им и Германии с немногими оставшимися у нее к тому времени союзниками в войне против блока явно превосходящих их по своим возможностям государств мира в 1944—1945 годах. Вместе с тем эти их таланты помогали добиваться им немалых политических и военных успехов в 1938—1940 годах, а также в 1942 году, в ситуациях примерно или почти равного соотношения сил противоборствующих сторон.

Кроме того, события истории и их причины надо рассматривать с учетом системных связей, поскольку, как известно, явления нашего мира так или иначе, в той или иной степени взаимосвязаны с огромным количеством иных явлений и взаимообусловлены друг другом, а любое из них, в том числе и общественно-историческое, представляет собой довольно сложный набор взаимодействующих и определенным образом упорядоченных элементов, находящихся в тех или иных отношениях как друг с другом, так и внешними элементами. В свою очередь, каждый из этих элементов также представляет собой определенную систему, как и система, в которую они входят, является элементом иных систем. Разрыв внутренних связей в системе либо их дезорганизация приводят к нарушению ее функционирования, ослаблению или даже распаду этой системы.

К сожалению, многие авторы, пишущие об истории Великой Отечественной войны, часто игнорируют всеобщий системный характер мироустройства, в том числе и общественных явлений, а потому и исторических событий, которые так или иначе складываются из этих явлений. К примеру, в последнее время немалое число из них увлеклись подсчетом количества танков в войсках противоборствующих в войне сторон, на основе чего решаются на далеко идущие выводы. При этом подобные авторы подразумевают то, что танки были самым грозным наступательным средством ведения войны этой эпохи. А раз так, то преимущество той или иной противостоявшей в ней стороны в их количестве, по их логике, было решающим фактором боеспособности ее войск, показателем степени готовности к войне соответствующих государств и даже степени агрессивности их военных планов.

Как такое вообще могло быть, чтобы у Германии вместе с ее союзниками танков якобы к началу войны было в несколько раз меньше, чем у СССР, если их армии вместе взятые были в это время гораздо больше советской, во всяком случае по численности личного состава, при том что Германия явно опережала нашу страну в научно-техническом развитии, а страны Оси в целом – в совокупных промышленных мощностях?! Наверное, все же соотношение танковых сил было далеко не таким, как это порой пытаются представить некоторые авторы, да и значение танков в то время, по-видимому, несколько преувеличено.

Чтобы верно определить место, которое занимали танки в рассматриваемой войне, надо начать с того, что танк – это всего лишь машина, создаваемая и управляемая людьми. Без укомплектованного, должным образом подготовленного экипажа, без необходимого оборудования и снаряжения, обеспечения боеприпасами, ГСМ, другими материалами и своевременного ремонта никакой даже самый совершенный, мощный и грозный танк ничего не сделает, разве что только напугает своим наличием вероятного противника. А может быть, наоборот, соблазнит его на захват этого чуда боевой техники, как порой воров соблазняет на кражу дорогостоящая бойцовая собака, которая по своему назначению должна их, как известно, наоборот, отпугивать. Воюет все-таки не танк, а его экипаж, используя эту боевую машину как средство.

В свою очередь, каждый экипаж со своим танком входит в соответствующее подразделение, которое вместе с другими танковыми, артиллерийскими, пехотными и иными подразделениями образует воинские части и соединения, сражающиеся при поддержке авиации и других родов войск. А эти подразделения, части, соединения должны действовать слаженно, для чего необходимо умелое управление ими, невозможное без хорошо развитых технических средств получения и передачи информации. Но и этого недостаточно, ибо нужно организовать сами эти войска, обеспечить их всем необходимым, в том числе и теми же танками, что уже зависит от надлежащего управления государством и обществом, их кадрового потенциала и различных объективных обстоятельств. При этом сражения, как и, разумеется, развитие экономики и инфраструктуры государства, обеспечивающих материально-техническую базу войск, происходят в конкретных условиях места, времени, обстановки и других объективных и субъективных факторов, которые по-разному учитываются сторонами и неодинаково влияют на их поступки и достигаемые результаты.

Таким образом, танки как важнейший вид боевой техники в рассматриваемую эпоху действительно были одним из весьма значимых элементов системы вооруженных сил, но одним из многих, да и вряд ли явно самым важным, поэтому они сами по себе исхода военной кампании решить не могли. Говоря по-другому, возможное преимущество в их количестве той или иной воевавшей стороны было еще совершенно недостаточным для успеха в ней, а тем более в войне в целом. Считать здесь нужно все или, во всяком случае, очень многое, а не только танки или, допустим, самолеты, не забывая при этом и о их качестве. И не только об этом.

Какой же тогда элемент этой системы и всей системы общества был решающим для военных успехов? Простой ответ на этот вопрос, пожалуй, не будет безупречным по своей точности. Но все же в данном случае в целом скорее придется согласиться с советским вождем, который в свое время, как известно, провозгласил, что кадры решают все, правда, говоря о строительстве социализма и технической реконструкции в СССР. Вот также и в войне решающими были человеческие ресурсы, особенно наличие необходимых кадров, системы их подготовки, отбора, ротации, а также развитие в государстве и обществе процессов вертикальной мобильности. Военные, научно-технические, производственно-промышленные и иные кадры и создавали танки, и управляли ими на полях сражений. Как, разумеется, создавали они и прочие многочисленные виды средств ведения войны и воспроизводства социальной системы. Говоря схематично, не танки решали все, а кадры, степень их развития и уровень их подготовки, объективное количество и качество человеческого потенциала в целом.

Если же попытаться здесь уточнить вопрос о конкретной роли танков в Великой Отечественной войне, забегая несколько вперед, то можно еще привести справедливое мнение В. Гончарова, который, в частности, отмечал следующее: «Танками можно и должно совершить успешный маневр и дезорганизовать оборону противника, но задача по уничтожению разгромленного врага все равно ляжет на стрелковые части» [29]. К этому можно добавить не менее верные слова другого современного автора, А. Больных, о том, что в военных успехах немцев 1941 года едва ли не самое главное значение имело четкое взаимодействие всех родов войск, среди которых особенно важную роль, помимо танков, играли еще также авиация «поля боя» и подразделения связи [30]. Так что далеко не только от танков, тем более одного лишь их количества, зависел в войне исход боев и сражений, как, впрочем, и от других взятых в отдельности видов техники и вооружения.

Итак, принципиальный подход автора к причинам неудач СССР в 1941 году, а также и к другим причинам каких-либо грандиозных исторических событий и их результатов, в том числе и рассматриваемой войны, состоит в том, что определяющее значение среди них имеют объективные факторы (в широком смысле этого понятия), то есть не сводящиеся к поведению отдельных действующих лиц и не зависящие от нашего их восприятия и понимания. В числе этих объективных факторов особенно следует выделить очевидные, бесспорно установленные и наиболее важные обстоятельства. В частности, здесь конкретно речь идет о том, кто и как начал войну, чем она закончилась, кто и на чьей стороне принимал в ней участие, каковы были масштабы и ресурсы этих стран, общее соотношение сил и средств их вооруженных сил и т.д.

Кроме того, все эти обстоятельства следует рассматривать в системе, в их взаимосвязи, в контексте предшествующих и текущих событий и их результатов. При этом важнейшее значение имели факторы характера и степени организации и управления как в вооруженных силах, так и в государстве и в обществе в целом.

Таким образом, как бы ни было велико значение фактора внезапности нападения Германии, какую бы важную роль ни играли иные быстропреходящие или субъективные обстоятельства, главное значение в любом случае имело соотношение действующих сил и потенциал воюющих стран, а также характер и степень организации общества, государства и армии. В свою очередь, это выражалось прежде всего в количестве и качестве используемых в войне сил и средств, наличии и степени задействования ресурсов для их пополнения, возможностях по их сосредоточению и маневрированию ими. А главным мерилом и доказательством величины сил и средств в их количественно-качественном выражении являются достигнутые результаты.

Как по силам дерущихся можно чаще всего заранее определить, кто победит, так и по этой победе можно с высокой долей вероятности определить, кто имел больше сил. Разумеется, в отдельном бою и даже в нескольких сражениях победа может быть не всегда на стороне у того, кто имеет больше сил и средств, и у кого они качественнее, благодаря различным субъективным факторам (большем воодушевлении, самоотверженности, хитрости, расчетливости, подготовленности) и преходящим, второстепенным объективным (внезапности, опережению в нанесении первого удара, более удачной дислокации, концентрации, благоприятствующим в определенный момент той или иной стороне природно-климатическим и географическим условиям), а также везению. Однако в длительной, широкомасштабной, тотальной войне, которая ведется на фронте длиной в несколько тысяч километров и состоит из множества больших и малых сражений самого разного характера, отклонения от основных закономерностей постепенно уравновешивают друг друга и как бы затухают, сходят на нет.

Другое дело, что измерить это самое соотношение, как правило, бывает очень сложно, тем более по всем позициям, не говоря уже о том, что слишком много, вольно или невольно, в научный оборот было введено сомнительных, а возможно, и ложных источников этих данных, слишком много в науке и публицистике выступало лиц, которые были заинтересованы не в установлении истины, а в создании определенной выгодной, удобной или приятной для себя картины происшедшего, для чего они активно фактически (хотя и необязательно преднамеренно) занимались подтасовкой и тенденциозной интерпретацией различных данных. Одним нужно было оправдаться в поражениях (бывшим немецким генералам, шовинистически, антикоммунистически либо антирусски настроенным немцам и многим другим европейцам и американцам, в меньшей степени немалому числу и наших маршалов и генералов), другим надо было умалить нашу победу, чтобы нанести удар по славе или авторитету СССР, России и русского народа и потешить национальные и идеологические чувства определенной публики (огромному числу зарубежных и отечественных деятелей с самыми разными идеологическими убеждениями и политической ориентацией), кому-то надо было очернить И. Сталина и его сподвижников (Н. Хрущеву и его выдвиженцам, троцкистам, не говоря уже о потомках репрессированных и антикоммунистах), кому-то надо было ударить по советской державе и советскому строю (финансово-политическим элитам Запада, западным спецслужбам и их многочисленным помощникам, как в нашей стране, так и за рубежом, а также идейным антикоммунистам всех мастей), ну а кому-то очень хотелось возвеличить И. Сталина, Г. Жукова, либо русский народ, партию большевиков, советский строй и т.д. А тактика всех этих заинтересованных авторов, как правило, немудрена: за «деревьями» частных, мелких или сомнительных фактов, всевозможных отвлекающих рассуждений и предположений спрятать «лес» истины или по крайней мере не обращать на него внимание.

Важно также не забывать одну из аксиом традиционной военной мысли, что наступающие войска для гарантированного прорыва подготовленной обороны и закрепления успеха наступления должны иметь, как правило, 2—3-кратное количественно-качественное превосходство в силах и средствах. Нельзя забывать при этом и правило «тришкина кафтана», согласно которому никакое хитромудрое маневрирование войсками не может на длительный срок заткнуть сразу все «дыры», то бишь слабые места в дислокации войск, и восполнить элементарную их нехватку. Поэтому трудно придавать большое значение называемым в качестве решающих причин поражений наших войск в 1941 году субъективным факторам или даже такому фактору, как внезапность немецкого первого удара. Но еще неблагодарнее соглашаться с теми авторами, кто в числе главных причин наших неудач в начале войны усматривает «блестящие таланты» немецких генералов и их умелое маневрирование войсками. Мол, войск и техники у них в целом было не больше, чем у наших, но они так хорошо планировали операции и так быстро перебрасывали войска на наиболее важные участки фронта, что создавали многократный перевес в силах и средствах на направлениях главных ударов и поэтому почти все время побеждали. Или иногда рассуждают примерно так: вермахт побеждал в 1941 году Красную Армию за счет выбора неожиданных направлений главных ударов.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять несостоятельность таких утверждений. А кто мешал нашим генералам ударить по тем участкам фронта, которые немцы в результате своих маневров оголяли? Неужели опять вездесущий Сталин всюду и всегда успевал навредить, или наши военачальники все такими глупыми были? Да и чем бравые немецкие генералы могли стремительно маневрировать, если якобы танков у них было намного меньше, а другие моторизованные средства будто бы не имели действительно важного значения? Разумеется, ответ-то, как ни крути, может быть только один: летом и осенью 1941 года немцы и их союзники имели подавляющее количественно-качественное преимущество в совокупных силах и средствах: прежде всего в численности солдат и их технической подготовке, знаниях и опыте офицеров и генералов, числе транспортных и иных технических средств, качестве боевой и иной техники и оружия, оснащении войск, особенно танков и самолетов радиосвязью и другими техническими приборами и устройствами, обеспечении боеприпасами и снаряжением, вплоть до лучшего качества питания и обмундирования их войск и лучших транспортных коммуникаций, по которым они их снабжали.

Это и позволяло им создавать на решающих участках фронта необходимую концентрацию войск для прорыва советской обороны, не ослабляя другие его участки.

Но как же тогда зимой 1941 года Красная Армия смогла нанести первые крупные поражения врагу? Ну, во-первых, советские победы тогда еще были весьма скромны по сравнению с немецкими победами предшествующего периода. Во-вторых, к этому времени существенно изменились многие объективные и субъективные обстоятельства войны, к примеру, снизилась роль фактора технического превосходства фашистских войск. В-третьих, определенную роль могли сыграть на первый взгляд мелкие, субъективные, случайные обстоятельства происходивших событий. Вообще вопрос о причинах провала немецкого блицкрига и первых крупных победах Красной Армии, одержанных ею зимой 1941—1942 годов, требует отдельного внимательного рассмотрения, что и будет сделано далее.

Истинное количественное соотношение используемых сил и средств очень трудно еще определить и потому, что оно складывается из множества составляющих, причем далеко не вполне симметричных. Например, на вооружении советских вооруженных сил в начале войны было больше минометов, зато у немцев – артиллерийских орудий, особенно противотанковых; у нас, как принято обычно считать, было гораздо больше танков, во всяком случае легких типов, а у немцев, без всяких сомнений, – в несколько раз больше автомобилей различного вида и мотоциклов. Что уже говорить о соотношении орудий по их калибру, а тем более танков и самолетов – по их различным боевым и техническим характеристикам. Во многих же трудах о войне их, как правило, сваливают в «общую кучу», хотя разные типы и образцы одних и тех же видов вооружения и техники порой в разы отличались друг от друга по своим боевым и иным возможностям.

Еще более трудно установить соотношение качества этих сил и средств. В любом случае здесь не обойтись без основанных на логических рассуждениях оценок, базовыми фактами для которых будут результаты боев, сражений, кампаний и войн, с одной стороны, и численность личного состава войск, с другой стороны.

Что касается важности последнего показателя, то она определяется тем, что численность личного состава в разных армиях легче и корректнее сравнивать между собой, так как военнослужащие, особенно солдаты, в принципе мало различаются между собой по своему предназначению, да и за немногими исключениями и по своим основным качествам. Если солдат есть в наличии, здоров и невредим, то он примерно так же способен воевать, как и любой другой. Отдельные из них еще могут значительно отличаться друг друга по своим особенностям: росту, физической силе, выносливости, ловкости и т.д. Но в больших массах солдат эти индивидуальные различия обычно почти полностью нивелируются. И то, что солдаты одних стран в целом могут лучше воевать, чем солдаты других стран, обусловлено разницей в их боевой и технической выучке и воинском опыте, а также в организации и дисциплине в войсках. Но опять-таки в условиях тотальной, длительной войны эти различия довольно быстро стираются, становясь, как правило, незначительными.

Совсем другое дело – техника и оружие, особенно сложные их виды и образцы, которые не только могут сильно, порой на порядок, отличаться друг от друга по многим своим техническим и боевым свойствам, но и во многих отношениях непредсказуемее в своей уязвимости, чем люди. Танк вроде бы и есть, но использовать его по своему прямому назначению нельзя, допустим, из-за того, что его не успели вовремя заправить горючим или заменить на нем одну из многочисленных деталей. Солдат без пищи воевать может даже несколько дней, а танк без горючего и боеприпасов не годен и на минуту. Или, к примеру, у одних есть танк, а у других «развалюха» с израсходованным моторесурсом или недостаточным боезапасом под названием «танк». Но даже, допустим, есть вроде бы вполне исправные и не совсем старые танки, но много ли они принесут пользы, если на них нет радиостанции, приборы не позволяют вести меткую стрельбу или ориентироваться ночью, в экипаже нет заряжающего или обученного наводчика, снаряды и горючее вовремя не успевают подвозить, и даже при не самых больших повреждениях или поломках нет возможности их оперативно отремонтировать?

До сих пор не ослабевают споры о том, сколько же в Красной Армии было танков накануне войны, а самое главное, какую долю из них составляли устаревшие машины, легкие танки и танкетки, сколько из них было неисправных и в какой степени, сколько не укомплектованных людьми и снаряжением и насколько вполне боеспособные и современные танки соответствовали по своим характеристикам и качеству немецким танкам. Но о чем здесь спорить, если значительные победы немецких войск, их очевидное преимущество в мобильности и пробивной мощи, постоянное рассечение в 1941 году нашей обороны танковыми клиньями врага были вполне очевидными фактами, бесспорно доказывая их большое преимущество в силе танковых войск! Ведь немцы били наших предков тогда не «бумажными» танками, которых у Красной Армии, по преобладающему мнению современных авторов, было гораздо больше, а самыми что ни на есть реальными, боеспособными, которых на фронте на самом деле, вероятно, было все-таки больше именно у них в начале войны, не говоря уже о гораздо большей в целом мощи немецких танковых и моторизованных войск! Чему и кому надо больше доверять: фактам происшедших событий и, самое главное, их результатам или «бумаге», то бишь сомнительным источникам и их бездумным или лукавым интерпретаторам, делам или словам?!

Кроме того, нельзя забывать, что оснащение войск техникой и оружием, как правило, в значительной мере пропорционально численности войск с поправкой на экономические и научно-технические возможности страны и использование ресурсов других стран. Чем больше в них людей, тем больше должно быть и бывает на самом деле техники и оружия, чем больше имеется техники и оружия, тем больше направляется для управления ими людей.

Таким образом, если войска одной страны имеют, к примеру, меньше танков, чем приблизительно одинаковые по численности войска другой страны, находящейся на примерно том же уровне развития, значит, они обычно имеют настолько же больше пушек, бронемашин или другой техники и вооружения. А такая несимметричность оснащения войск различными видами техники и вооружения может объясняться не только разными оперативно-тактическими особенностями военного строительства и планирования в той или иной стране с учетом специфики ее научно-технического и экономического развития, но и особенностями боевых и технических характеристик указанных видов оружия и техники и их качества. Поэтому когда многие авторы приводят данные о почти 2-кратном перевесе в численности войск вторжения Германии и ее союзников над советскими силами обороны, но одновременно указывают на 2-кратное, а то и 3—4-кратное преимущество этой группировки РККА в танках, то они тем самым расписываются в отсутствии достоверных источников этих данных. В любом случае советские танковые войска в начале войны по многим показателям были гораздо слабее немецких танковых войск, прежде всего в качественном отношении. При этом танковые войска врага и другие силы вторжения были гораздо лучше оснащены артиллерийскими орудиями, бронемашинами, автомобилями и стрелковым оружием, а также обеспечены боеприпасами, ремонтной и материально-технической базой.

Итак, авторский подход к пониманию причин (факторов) поражений и побед воевавших сторон в тех или иных кампаниях Великой Отечественной войны и в ней в целом основывается на научно-философских исследовательских принципах. Крупномасштабные и продолжительные социально-исторические процессы происходят в целом объективно и закономерно, а общество и его основные элементы представляют собой сложные системные явления (образования). Решающее значение в них имеют объективные и объективно-субъективные (объективные явления, имеющие определенную меру субъективного содержания) факторы. Вместе с тем и собственно субъективные факторы, а именно политическая воля и конкретные поступки лиц, стоящих во главе этих процессов и систем, находится с ними в диалектическом единстве, приобретая порой решающее значение.

Кроме того, информация о числе сил и средств, использованных сторонами в войне, ввиду затруднительности точного и сопоставимого их учета и подсчета, методологическими и идеологическими проблемами проводимых исследований, должна подвергаться критическому осмыслению и проверкой соответствия их бесспорным, основополагающим фактам, логике и результатам развития событий.

3. Ресурсные возможности СССР и Германии, роль их союзников и других стран к началу войны и в ходе ее

К 22 июня 1941 года Германия и ее союзники имели большое преимущество над СССР, который противостоял им тогда практически в одиночку, и в общих силах и средствах вооруженных сил, и еще больше в силах и средствах сосредоточенной для вторжения своей группировки войск по сравнению с дислоцированной здесь советской войсковой группировкой, а также и в ресурсах для их пополнения. Это фактическое преимущество в силах и средствах противника было как количественным, так и особенно качественным. И такое положение сложилось тогда отнюдь не случайно или всего лишь по произволу отдельных субъектов, а в результате объективно обусловленного хода событий, политических, экономических и иных закономерностей развития стран Европы и отношений между ними.

Однако военное руководство СССР накануне войны самоуверенно преувеличивало силы и потенциал нашей страны, явно недооценивая возможности противника. Инерция этих заблуждений сохранилась и в послевоенное время, в том числе в трудах военных историков и публицистов, как сохраняется она у многих, даже у добросовестных исследователей до сих пор. Впрочем, эти реальные ошибки в оценках соотношения сил сторон довольно трудно отделить от пропагандистских действий советского руководства по поддержанию в Красной Армии высокого боевого духа и уверенности в ее мощи у населения страны. Очевидно, что такого рода пропаганда неизбежно сопряжена с намеренным преувеличением собственных сил и принижением сил противника.

Представляется, что одна из главных причин этой искаженной общей оценки сил сторон состоит в традиционном чрезмерном превознесении роли танков и придании слишком большого значения формальным показателям их производства. После того как в 30-е годы промышленность СССР добилась больших успехов в объемах производства танков, а наши ученые, конструкторы и инженеры – в создании их прогрессивных моделей, и это было подкреплено определенными успехами в конструировании и производстве самолетов и других видов техники и оружия, у руководителей Генштаба и Наркомата обороны, вероятно, возникли идеи военно-технического превосходства над Германией. К этому, скорее всего, добавлялась убежденность в бульших ресурсных возможностях СССР, обусловленная восприятием Германии как гораздо меньшей страны, верой в преимущества социализма и надеждой на солидарность трудящихся и силы сопротивления в оккупированных и подчиненных ей странах.

Все это привело к значительным просчетам в планировании и подготовке к войне и методах ее ведения на первоначальном этапе. Отсюда и доминировавшая перед войной, но оказавшаяся в целом несостоятельной в создавшемся положении наступательная стратегия оборонного планирования СССР. Предполагалось, что возможное нападение любого вероятного агрессора будет быстро отражено, после чего его войска должны быть разгромлены решительными наступательными действиями Красной Армии. Надежда была на то, что война будет быстро перенесена на территорию противника. В принципе это была правильная и оправданная стратегия, но к лету 1941 года она уже не соответствовала изменившейся военно-политической ситуации в Европе.

Вместе с тем превосходство СССР над будущим врагом в силах, средствах и ресурсах какое-то время действительно существовало. Не приходится сомневаться, что еще в 1936 году Германия как военная держава очень сильно уступала во многих отношениях Советскому Союзу, но последовавшие затем резкая милитаризация германского общества, прежде всего ее экономики и научно-технической сферы, бескровные установление контроля над Рейнской областью, присоединение Австрии, Судет и Чехии, завоевание «малой кровью» Польши, Франции, Бельгии, Нидерландов, Дании, Норвегии, захват при этом большого количества трофейного оружия, боевой и иной техники, боеприпасов, иных материальных ценностей этих государств и их армий, а также британских экспедиционных войск, привели к многократному увеличению сил и средств ее армии, а также ее ресурсных возможностей в количественном отношении. Ну а немецкое качество техники почти всегда было одним из самых лучших в мире, и уж точно намного выше отечественного. К этому добавилось вовлечение ею в союзнические отношения (фактически – в сферу своего доминирования) Румынии, Венгрии, Испании, Финляндии, Словакии, Хорватии, Болгарии.

Вот что писал о происшедшем накануне начала войны резком экономическом усилении Германии один из руководителей советской экономики в эти годы Н. Вознесенский: «Общая сумма богатства, награбленного гитлеровской Германией в оккупированных странах до 1941 года, составляет, по оценке Управления по делам экономической войны в США, 9 млрд. ф. ст., что вдвое превышает годовой национальный доход Германии до войны. Кроме того, гитлеровская Германия в широких масштабах эксплуатировала иностранных рабочих, численность которых в Германии достигала 12 млн человек, что позволяло немцам компенсировать изъятие из производства в армию значительного количества рабочих» [31]. Одной из форм фактического принуждения побежденных Германией в начале Второй мировой войны стран к финансированию ее дальнейших военных действий стало взимание с них контрибуций, размер которых постоянно увеличивался: с 8 млрд марок в 1940 году (11,4 % доли ее государственного бюджета) до 19 млрд марок в 1941 году (18,4 % его доли), продолжая расти и далее – до 48 млрд марок в 1944 году (26,4 % его доли) [32].

Конечно, благодаря стараниям своего политического руководства СССР в 1939—1940 годах также удалось заметно усилиться геополитически, но все же во много раз меньше, чем в это время Германии. Так, население присоединенных, завоеванных, вовлеченных в союзнические отношения Германией в 1938—1940 годах европейских стран и территорий составляло почти 200 млн человек, а население присоединенных в это время к СССР территорий – 20—22 млн человек. При этом, находясь начиная с сентября 1939 года в состоянии войны с Великобританией и другими странами, военно-политическое руководство Третьего райха имело необходимое оправдание для мобилизации и укомплектования армии военного времени. В результате ее армия с учетом сил союзников стала явно превосходить по большинству показателей Красную Армию, а личный состав вермахта смог в начавшейся войне накопить немалый опыт боевых операций в современных условиях. Подписанные в 1939 году договоры с Германией позволили оттянуть начало войны, но в какой-то мере сыграли с руководством СССР злую шутку, способствовав недооценке военной опасности с ее стороны.

Впрочем, возможности для дальнейшей милитаризации советской экономики и всего общества в целом, еще большего доминирования в структуре производства тяжелой промышленности или ускорения экономического роста к концу 30-х годов в СССР для условий мирного времени были практически полностью исчерпаны. Почти все это уже до предела упиралось в ресурсный потенциал нашей страны, а также «усталость» советского народа от напряжения форсированного развития базовых отраслей экономики и военного производства в годы первых пятилеток. Ведь оно происходило в значительной мере за счет недоразвития сельского хозяйства, легкой промышленности, жилищного строительства и сферы услуг, в первую очередь нужных для материального благополучия населения. Так, доля расходов на оборону в государственном бюджете с 25,6 % в 1939 году, что и так было очень много, выросла в 1940 году – до 32,6 %, а в 1941 году – до 43,4 % [33]. Тем более советские власти в сложившейся ситуации были фактически лишены возможности проведения заблаговременной мобилизации и полномасштабного сосредоточения войск вблизи границ с Германией и ее союзниками.

Можно предположить, что с осени 1940 года и особенно весной 1941 года И. Сталин и другие руководители СССР стали понимать, что военно-политическая мощь Германии значительно увеличилась, и, следовательно, военная опасность с ее стороны существенно возросла. Об этом, в частности, свидетельствуют переговоры и консультации, которые проводили в эти последние предвоенные месяцы советские руководители со своими коллегами из Германии и Японии, различные мирные инициативы, выдвигавшиеся в этот период властями СССР, попытки проведения дальнейших мероприятий по усилению армии, хотя и в основном завуалированного характера. Важным результатом этих усилий был заключенный 13 апреля 1941 года пакт о нейтралитете между СССР и Японией, который в дальнейшем помог избежать нашей стране войны на два фронта. Однако всего этого с учетом всей опасности сложившейся ситуации было, как оказалось, явно недостаточно ни для предотвращения войны, ни для достаточного усиления армии.

Сравнение ресурсов противостоявших сторон следует начать с сопоставления их людского потенциала, ибо люди есть главное богатство любой страны. Численность находящегося в распоряжении властей населения в решающей степени определяла кадровые возможности государств и блоков, а от этого зависела геополитическая, экономическая и в конечном итоге их военная мощь. Особенно важное значение имела подконтрольная сторонам противоборства численность военнообязанных, а также трудоспособного населения, которая, впрочем, в основном соответствовала общей численности населения.

Подсчет численности населения европейских стран, которую она составляла в исследуемый период, является весьма трудной задачей. Более того, точный ее подсчет вообще невозможен из-за сомнительного характера многих устных данных, разрозненности и противоречивости их источников, пристрастности многих исследователей, а также многочисленных перекроек государственных границ, депортаций, переселений и других миграций населения, которые происходили в эти годы весьма часто. Вызывают сомнения и приводимые в литературе сведения о естественном движении населения, происходившем тогда в этих странах. Однако в совокупности все эти данные все же позволяют беспристрастному исследователю дать достаточно точные оценки его численности.

Итак, население Германии и ее европейских союзников (с учетом оккупированных и присоединенных стран и территорий) насчитывало к началу Великой Отечественной войны приблизительно 302 млн человек, в том числе Германии (с учетом Австрии, Судет, Эльзаса и Лотарингии и других присоединенных и аннексированных стран и территорий) – почти 99 млн человек, а население СССР – около 196,5 млн человек [34]. О численности населения нашей страны более подробно будет говориться во 2-й части работы, благо авторская оценка этого числа практически не отличается от преобладающих в литературе представлений. А вот оценка численности населения Германии и союзных ей стран требует обстоятельного рассмотрения именно здесь.

Прежде всего, следует отметить, что в этих подсчетах автор не учитывал только численность населения стран и территорий Европы, фактически оставшихся вне союзнических отношений, не попавших под оккупацию или в явную и существенную зависимость от вступивших в войну сторон либо военно-политический контроль над которыми был далеко не полный: Швеции, Швейцарии, Португалии, Ирландии, Сербии, Греции, Албании и Турции (если, конечно, считать ее европейской страной), ну и, само собой, Великобритании, находившейся в состоянии войны с Германией.

Прежде всего, следует отметить, что в этих подсчетах автор не учитывал численность населения стран и территорий Европы, фактически оставшихся вне союзнических отношений и не подвергшихся оккупации Германией и ее союзниками: Швеции, Швейцарии, Португалии, Ирландии и Турции (если, конечно, считать ее европейской страной), ну и, само собой, Великобритании, находившейся в состоянии войны с Германией. Не включено в это число и население Греции, Сербии и Черногории, Албании и Косова, в которых продолжалось активное сопротивление оккупантам. С одной стороны, Германия и ее союзники использовали экономику, инфраструктуру, территорию этих стран, но с другой стороны, оккупанты вынуждены были содержать в них в это время довольно большие воинские контингенты и формирования органов безопасности, которые несли потери в боях с партизанами и другими силами сопротивления, а местные коллаборационисты практически не принимали никакого военного, военно-полицейского или иного подобного участия в войне против СССР.

Особого рассмотрения заслуживает численность населения Германии, которая значительно увеличилась в период с 1938-го по весну 1941 года. К сожалению, большинство авторов, включая отечественных, по указанным уже в этой работе причинам, привыкли считать его с заметным преуменьшением. Даже Б. Мюллер-Гиллебранд, довольно плохо скрывавший в своем знаменитом исследовании желание скрасить горечь поражения своей страны в этой войне и, следовательно, стремившийся к преуменьшению ее сил, средств, ресурсов и потерь, и тот определяет численность населения Германии несколько большими цифрами, чем многие наши соотечественники. По данным этого автора, численность ее населения в 1939 году составляла 80,6 млн чел. (в том числе лиц мужского пола – 38,9 млн чел.), а «накануне Второй мировой войны» – 85 млн человек [35].

Итак, население Германии в границах, определенных Версальским договором, но с учетом Саара, составляло в начале 1939 года не менее 69,5 млн человек. Затем оно стало быстро увеличиваться за счет аншлюса и аннексии оккупированных территорий (с учетом предполагаемого естественного прироста): Австрии – на 8 млн чел. (включая аннексированные территории Чехословакии и Югославии, точнее – Словении), Данцига – почти на 0,5 млн чел., Судетской области и некоторых иных аннексированных районов Чехии – на 4 млн чел., Эльзаса и Лотарингии – на 3,2 млн чел., Люксембурга и небольших восточных территорий Бельгии (бывших западнопрусских) – на 0,5 млн чел., западных и северных районов Польши – примерно на 10,5 млн чел.; и еще около 150 тыс. жителей проживало на территории отторгнутой у Литвы Мемельской области. К этому добавилось переселение (возвращение, репатриация) в указанный период на расширявшуюся территорию Рейха до 1 млн чел. «фольксдойче» (особенно много из центральных и восточных районов Польши, Прибалтики, Бессарабии, некоторых районов Югославии), в то время как выезд населения из Германии в этот момент практически остановился. Наконец, к этому еще надо присовокупить численность выросшего населения основной части Германии за счет естественного прироста, который продолжался в течение 1939—1940 годов и в первой половине 1941 года. Этот прирост, конечно, был не таким большим, как в СССР, который за тот же период составлял, по разным оценкам, от 5 до 6 млн человек. Тем не менее и в Германии население за счет превышения рождаемости над смертностью выросло за это время, по-видимому, почти на 1,5 млн человек [36]. Таким образом, к 22 июня 1941 года развязавший войну против СССР Третий рейх имел население численностью почти 99 млн человек, а не 80 млн и тем более 70 млн, как утверждают некоторые авторы. В конце концов, если бы они были последовательны и непредвзяты, то тогда по их логике при сравнении демографического потенциала сторон надо было бы принимать во внимание только население РСФСР по состоянию на 1939 год, а не всего СССР к 22 июня 1941 года.

Кроме того, еще до 3 млн «фольксдойче» проживали на иных оккупированных Германией территориях (включая советские), которых было бы неправильно включать в число ее жителей рассматриваемого периода, но мобилизационные ресурсы которых все же были в дальнейшем использованы этой страной. При этом общая численность «фольксдойче» в Центральной и Восточной Европе составляла около 10 млн человек. И еще на территории Западной Европы (Франция, Италия, Бельгия, Нидерланды, Дания) в эту эпоху насчитывалось более 2 млн «фольксдойче» [37].

Что касается других учтенных здесь европейских стран, то число их жителей к этому моменту, по оценке автора, составляло: Италии – около 46 млн чел. (с учетом населения отторгнутых территорий Югославии и Франции), Румынии – до 15,5 млн чел. (без учета территорий, переданных в 1940 году Венгрии и Болгарии, с населением более 2,5 млн чел.), Венгрии – более 14 млн чел. (с учетом населения присоединенных территорий Румынии, Югославии и Словакии), Болгарии – почти 8 млн чел. (с учетом населения отторгнутых территорий Югославии, Греции и Румынии), Хорватии – более 6 млн чел., Словакии – до 3 млн чел., Финляндии – до 4 млн чел., Норвегии – около 3 млн чел., Дании – около 4 млн чел., Нидерландов – до 9,5 млн чел., Бельгии – свыше 7 млн чел., Франции (кроме учтенного уже населения Эльзаса и Лотарингии, ряда аннексированных Италией территорий, а также тех французов, которые пребывали в заморских территориях страны, находившихся под контролем «Свободной Франции», или, будучи в эмиграции, были ее участниками) – 37 млн чел., Испании – 26,5 млн чел. В протекторате Богемия и Моравия к этому моменту проживало примерно 7 млн чел., а в образованном на территории Польши (центральных, восточных и некоторых южных ее районах) генерал-губернаторстве – около 12,5 млн чел. [38].

Численность населения Германии, ее союзников в войне против СССР, а также подконтрольных им стран и территорий можно представить в виде таблицы (с. 61).

Когда говорят о соотношении сил сторон в Великой Отечественной войне, то многие авторы, прежде всего с подачи советской пропаганды, а также отдельных немецких, британских и прочих западных источников, исходят из того, что чуть ли не все население СССР участвовало в борьбе против нацистско-фашистского блока государств, а у Германии тыл был некрепким ввиду активности движения Сопротивления, союзники ненадежные и далеко не все население находившихся под ее контролем стран было использовано в войне против нашей страны. В свою очередь, это укрепляет их во мнении, что у СССР были огромные людские и прочие ресурсы, а у Германии – явно меньшие. Однако в начале Великой Отечественной войны это было далеко не так, как и в значительной мере и дальше тоже, вплоть до середины 1944 года. Не говоря уже о том, что этим представлениям противоречат высказывания других авторов о массовом переходе на сторону врага, сдаче в плен практически без сопротивления, бегстве с поля боя, дезертирстве, уклонении от призыва и мобилизации миллионов красноармейцев, призывников и мобилизуемых, а также подобном поведении значительной части советского населения в оккупированных областях, которое, как известно, насчитывало несколько десятков миллионов человек. И в начавшейся войне так в значительной мере и было. Поэтому в любом случае с ее началом людские ресурсы стран Оси существенно выросли, а ресурсы СССР соответственно уменьшились.

На самом деле степень использования руководством СССР населения и потенциала разных союзных республик была далеко не одинаковой, да и размер их отличался весьма сильно. Если отбросить господствующую в этом вопросе с советских времен особо щепетильную политкорректность идеологии интернационализма, то надо откровенно заявить, что основную тяжесть войны вынесла на своих плечах РСФСР, население которой составляло накануне ее начала примерно 112 млн человек, а основной костяк участвовавших в боях частей Красной Армии составляли этнические русские – до 2/3 [39], численность которых была на тот же момент приблизительно 103 млн человек (примерно 52,5 % населения страны) [40]. При этом вместе с очень близкими им в этническом отношении украинцами и белорусами их доля насчитывала до 85 % численности всей Красной Армии и до 75 % населения СССР.

В то же время численность этнических немцев Германии, австрийцев и приравненных законами нацистской Германии к немцам судетских немцев, эльзасцев и лотарингцев, люксембуржцев, «фольксдойче» (европейских немцев-переселенцев и их потомков, не утративших свою этническую идентичность, в том числе родившихся в смешанных браках) составляла в это время в Германии и на присоединенных и оккупированных ею территориях, по разным оценкам, от 85 млн до 90 млн человек. А если учитывать всех таких лиц, которые проживали в других подконтрольных Германии странах, их число могло достигать 90—92 млн человек [41].

Кроме того, в вооруженных силах и прочих военизированных формированиях Германии значительную часть их численности составляли представители иных народов Европы, прежде всего оккупированных стран (до 15 % и, возможно, больше), в том числе многие граждане СССР и российские эмигранты. Последних 2-х категорий, включая «добровольных помощников», участников всевозможных охранных, карательных и особых подразделений, частей и т.д., по разным оценкам, за годы войны немцами привлечено от многих сотен тысяч до 2 млн человек. Так, коллектив военных историков, возглавляемый Г.Ф. Кривошеевым, оценивает общую численность подобных формирований в 800 тыс. человек [42], но вовсе не исключено, что эти данные не совсем полные. И хотя в важнейших боях на Восточном фронте большинство из них не принимали или почти не принимали участие, а многие из их числа при первой же возможности переходили на советскую сторону, эти наши соотечественники все же немало помогли вражеским силам в преодолении их мобилизационных трудностей.

Здесь уже не приходится говорить о том, что в те войска Италии, Румынии, Венгрии, Финляндии, Словакии, Хорватии и Испании, которые действовали против вооруженных сил СССР, было мобилизовано за несколько лет войны, как можно оценить, в общей сложности до 5 млн человек и более, а их доля на фронте противоборства с СССР до конца 1942 года составляла почти пятую часть всех войск противника. Так, по данным авторов фундаментальной «Истории Второй мировой войны 1939—1945 гг.», уже к лету 1941 года вооруженные силы европейских союзников фашистской Германии насчитывали около 4 млн человек [43]. Да и вплоть до середины 1944 года они продолжали играть немалую роль на советско-германском фронте.

Конечно, потом уже, почти с середины войны, на нашей стороне начнут сражаться польские, чехословацкие воинские части (и то в большинстве своем состоявшие из лиц, имевших советское гражданство, на нашей технике и нашим оружием), а ближе к концу войны – румынские и болгарские. Это потом итальянцы уйдут с Восточного фронта, да еще и вынудят своими переворотами и прочими политическими колебаниями отвлекать значительную часть немецких войск в Италии, куда вторгнутся британско-американские войска и где активизируются итальянские антифашистские силы. Те же финны перестанут против нас воевать тоже ближе к концу войны. Но в ее начале все они были верными союзниками гитлеровцев.

Сказанное здесь, конечно, не позволяет в полной мере признать Великую Отечественную войну как противоборство в первую очередь немцев и немецкоговорящих этносов («арийцев»), с одной стороны, и русских (восточных славян), с другой стороны, в то время как другие народы были только вовлечены в эту войну. Однако несомненно, что это противоборство было во многом в ней стержневым.

Пожалуй, эту войну следует скорее признать как противоборство Европы (Центральной и континентальной Западной Европы), с одной стороны, и СССР (исторической России либо Евразии), с другой стороны. Тем не менее насколько Германия была геополитической и демографической основой, костяком нацистско-фашистского блока, а вместе с Австрией, Судетами, Эльзасом и Лотарингией, некоторыми иными присоединенными землями оккупированных государств с высокой долей в их населении «фольксдойче» она составляла, образно говоря, вполне сформированный геополитический «организм» всего этого блока, настолько примерно и РСФСР была соответствующим костяком СССР, также составляя вместе с тесно спаянными с ней Украиной, Белоруссией и Казахстаном аналогичный «организм» Советского Союза.

Почему значительная часть военнообязанного населения СССР не могла быть использована его руководством в войне против Германии и ее союзников или использована была далеко не полностью, установить при желании несложно, хотя вряд ли здесь можно добиться большой точности. Итак, во-первых, территория Прибалтики, Белоруссии, Молдавии, Западной Украины и в значительной мере других ее правобережных частей была быстро захвачена противником, причем районы Западной Украины, Западной и Центральной Белоруссии, Литвы и Латвии – примерно за неделю. Поэтому значительную, а местами бóльшую часть военнообязанных этих довольно густонаселенных регионов не успели мобилизовать в Красную Армию, а многие мобилизованные не смогли попасть в наши войска. Кстати, немалые потери среди последней категории лиц наши военные историки до сих пор не знают, куда отнести – к военным или гражданским, но чаще все же считают их военными потерями (что, однако, нельзя признать обоснованным).

Во-вторых, бульшая часть латышей, эстонцев, значительная часть литовцев и поляков, некоторых групп западных украинцев в силу различных исторических, политических, социально-экономических, этнорелигиозных и иных факторов воспринимала немцев, а не меньшая часть молдаван – румын, не как врагов, а как таких же новых чужеземных хозяев, как и советских, русских, или даже как освободителей. Поэтому многие из них, в том числе и из тех, что находились к тому времени на советской военной службе, охотно переходили на службу к нашим врагам.

В-третьих, немецкое военно-политическое руководство старалось поначалу «заигрывать» со многими категориями советских военнопленных, а также жителей оккупированных территорий разных национальностей, включая весьма многочисленных этнических украинцев, пытаясь привлечь их на свою сторону и противопоставить их этническим русским, что им в значительной мере удавалось, и те легче сдавались в плен, охотнее в среднем пополняли ряды национальных воинских частей вермахта и войск СС, служили в других немецких формированиях. Показательно, что среди сдавшихся в плен советских военнослужащих русские составляли около 48 %, в то время как среди погибших – около 66 % [44].

В-четвертых, в силу ряда объективных и субъективных обстоятельств существовали немалые трудности в мобилизации военнообязанных из числа многих народов Средней Азии, Закавказья, Северного Кавказа и Крыма: отдаленности этих территорий, сложностей их ландшафта, неразвитости в них транспортной и социальной инфраструктуры, отчасти как бы постороннего характера этой войны для населявших их этносов, широко распространенных среди них националистических, сепаратистских настроений (в силу, например, принципиальных различий в происхождении и культуре или исторических обид), довольно высокой степени этнической солидарности и этнической однородности населения большинства этих регионов и т.д.

В-пятых, военнослужащие многих из этих «южных» этносов в силу некоторых причин (особенностей менталитета, культуры, истории, уровня социально-экономического развития регионов их проживания и т.д.) не отличались большой дисциплинированностью и стойкостью в бою. Большинство из них не знало или плохо знало русский язык, а их образовательный уровень, технические навыки, военная подготовка и даже, по данным историка А. Безугольного, физическое развитие вследствие указанных и иных обстоятельств характеризовались в среднем более плохими показателями [45]. Поэтому существовали сложности с мобилизацией, военным обучением и адаптацией в воинских подразделениях значительного числа лиц многих национальностей Кавказа и Средней Азии. Вследствие этого их направление на фронт, привлечение к наиболее важным и рискованным заданиям, да и вообще к боевым операциям было в целом гораздо меньшим, чем военнослужащих других национальностей. Не помогло полностью решить эту проблему и формирование национальных воинских частей. На все эти трудности, в частности, указывает сильное различие в цифрах как абсолютных, так и относительных потерь среди военнослужащих разной национальности [46].

Об указанных явлениях свидетельствуют также донесения военачальников, командиров и других должностных лиц РККА и НКВД самого разного уровня, в которых отмечаются такие проблемные и негативные факты, как незнание лицами коренных национальностей Кавказа и Средней Азии русского языка, большой процент среди них неграмотных, специфические национальные особенности, обычаи и уклад жизни, распространенная среди них круговая порука, нередкое панибратство командиров с подчиненными в национальных воинских частях и т.д. [47]. Вместе с тем в силу этих и иных обстоятельств для представителей названных народов, особенно Северного Кавказа, при комплектовании советских вооруженных сил в годы войны устанавливались те или иные ограничения, вплоть до отмены их призыва и мобилизации, а также увольнения в запас мобилизованных [48].

Разумеется, автор далек от мысли обвинять эти национальности в некоем уклонении от войны или какой-то ущербности, речь идет здесь прежде всего об объективных и двусторонних (между руководством страны и отдельными этносами в своей массе, между этническим большинством и этническими меньшинствами) проблемах участия их в этой войне.

Вместе с тем степень их участия в войне в рядах советских вооруженных сил была неодинаковой. Сравнение долей разных этносов в демографических потерях наших войск и населении страны показывает, что наивысшей она была у армян, грузин, казахов, а также киргизов, осетин, наименьшей – среди чеченцев и ингушей [49]. В любом случае подавляющее большинство из них внесло свой посильный вклад в нашу Победу, который в своей совокупности представляется весьма важным. В целом участие народов Средней Азии и Кавказа в этой, которой уже по счету войне для нашей державы было как никогда ранее существенным.

Не стоит забывать и то, что гражданами СССР накануне войны было до полутора миллионов этнических немцев (до 0,8 % населения страны), которых в Красной Армии по понятным причинам практически не было. И это не считая нескольких сотен тысяч немцев Прибалтики, Бессарабии и в меньшей степени других вошедших в состав СССР в 1939—1940 годы районов, большинство из которых до начала войны успело выехать в Германию. Кроме того, большинство из оставшихся немцев, проживавших до войны на Украине, в Прибалтике и некоторых иных регионах страны, не преминули, так сказать, возможностью признать себя «фольксдойче» и влиться в ряды «доблестной» германской армии и других формирований и организаций Германии.

Не было или было крайне мало в Красной Армии и представителей некоторых других этнических групп, проживавших на территории СССР: финнов, болгар, румын, венгров, а также ряда более мелких. Практически в той же мере это относится и к довольно многочисленным полякам, которые составляли значительную часть населения вошедших в 1939—1940 годах в состав СССР Западной Украины, Западной Белоруссии и Литвы, а также жили и в других регионах страны, насчитывая к середине 1941 года в общей сложности около 3 млн человек или даже более. Так, демографические потери советских военнослужащих-поляков за время войны составили в абсолютном отношении такую же величину, что и потери военнослужащих-карел [50], хотя численность карел в стране была в то время примерно в 12 раз меньше численности поляков. Можно, конечно, спорить, насколько обоснованно этим группам населения не доверяли советские власти, но факт остается фактом. Впрочем, значительная часть тех же поляков была направлена в сформированные во время войны в СССР польские армии В. Андерса и З. Берлинга, которые не вошли в состав вооруженных сил СССР, но так или иначе внесли свой вклад в противоборство с войсками Германии и ее союзников.

Наконец, призыву и мобилизации не подлежали ряд категорий заключенных-мужчин, которые по возрасту и состоянию здоровья были годны к военной службе. Общее число таких лиц могло достичь за годы войны 1 млн человек [51].

Надо помнить еще и о том, что доля мужчин военнообязанных возрастов среди русских и большинства других народов СССР была гораздо меньшей, чем у немцев, австрийцев, венгров и большинства других народов противостоявшей нам в войне стороны. Это было обусловлено ощутимо более высоким уровнем смертности населения СССР и России в трудоспособном и детском возрасте в течение не только 30-х годов, но и всех предшествующих десятилетий, а в отдельные годы катастрофически более высокой – в 1919—1922 и 1933 годах. Одновременно большие потери населения вследствие более высокой смертности в СССР замещались благодаря гораздо более высокой рождаемости [52]. Следовательно, доля детей и подростков в населении СССР была гораздо большей, а взрослых – гораздо меньшей, чем в населении Германии и союзных ей стран. Поэтому, к примеру, число военнообязанных этнических русских, с одной стороны, и этнических немцев и приравненных к ним лиц, с другой стороны, в абсолютных величинах накануне войны было не вполне пропорциональным соотношению их общей численности. Для русских это число военнообязанных можно оценить на момент начала войны примерно в 17 млн человек, а для немцев и приравненных к ним лиц – в 20 млн человек (более конкретное и подробное обоснование этих цифр дается в следующей части книги).

Другое дело, что война потребовала от СССР большего напряжения сил, и советское руководство смогло поставить под ружье и к станку своих граждан в процентном отношении, несомненно, больше от имевшихся мобилизационных и трудовых ресурсов. Помимо максимально возможных масштабов мобилизации мужчин военнообязанных возрастов (и даже 1890—1891 годов рождения) с предельно допустимой степенью изъятия их из народного хозяйства и других отраслей, власти СССР в наиболее трудный период войны сумели привлечь в Красную Армию в качестве добровольцев большое число лиц, которые не подлежали мобилизации по возрасту или вследствие иных обстоятельств, а также женщин. Так, многие сотни тысяч москвичей, ленинградцев, киевлян, одесситов, жителей других городов вошли в число воинов Красной Армии, вступив в народное ополчение, истребительные батальоны и иные формирования. При этом согласно постановлению ГКО от 4 июля 1941 года «добровольной мобилизации» в народное ополчение подлежали лица в возрасте от 17 до 55 лет. Кроме того, многочисленные добровольцы и патриоты, которые в силу различных причин не стали кадровыми военнослужащими, составили значительную долю партизан, подпольщиков и тех же ополченцев, также сыграв в их рядах важную роль в борьбе с врагом в самое трудное время войны.

Вместе с тем, поскольку доля несовершеннолетних лиц в СССР была существенно выше доли этой категории лиц в населении Германии, с каждым годом войны мобилизационные и кадрово-экономические возможности нашей страны в сравнительном отношении понемногу увеличивались. Речь здесь прежде всего идет о том, что доля лиц 1923—1927 годов рождения (а также в меньшей мере 1922 года рождения), которые достигли призывного возраста и активно направлялись в армию в течение войны, была в СССР сравнительно большей, чем в Германии. Пожалуй, еще большей была в нашей стране по сравнению с ней доля несовершеннолетних более младших возрастов, которые с каждым годом войны играли все более важную роль в оборонной и других отраслях ее экономики, а также в определенной мере участвовали в партизанском движении и даже при некоторых обстоятельствах зачислялись на военную службу.

Что касается нашего врага, то он за счет части населения оккупированных советских территорий, а также военнопленных, которых его вооруженные силы немало захватили в 1941 году, смог в начале войны в еще большей степени увеличить свои мобилизационные возможности, но эта «халява», слава богу, для него довольно быстро закончилась. Еще сильнее Германия использовала потенциал ранее захваченных, присоединенных и зависимых стран и территорий и их населения, как непосредственно перед войной, так и в разгар ее сражений. Особенно интенсивным было привлечение населения этих стран и территорий для решения экономических задач фашистского блока. Французские, чешские, бельгийские, голландские, датские, польские заводы, фабрики, шахты, рудники и иные предприятия в основном исправно работали на экономику нашего врага, производя в том числе военную технику и оружие. Многие жители оккупированных Германией государств также были привлечены, в том числе угнаны силой, непосредственно к работе на ее предприятиях и других объектах. Они составляли до 40 % рабочих, занятых в германской промышленности в годы войны [53]. Нацисты и их союзники могли также свободно использовать транзитную территорию этих стран, их дороги, порты и другие объекты для своих экономических, военных и иных целей.

Об экономическом сотрудничестве Германии, Италии и других государств нацистско-фашистского блока, наверное, вообще излишне напоминать. Различные формы экономического и иного сотрудничества немцы и их союзники поддерживали и с такими внешне нейтральными европейскими странами, как Швеция и Швейцария, которые превратились, по сути дела, в значительной мере зависимые от Германии анклавы. По тем или иным каналам, в частности с помощью Испании и французского правительства с резиденцией в Виши, они имели экономические отношения накануне войны и в ее начале также со многими неевропейскими странами: африканскими, азиатскими и южноамериканскими и даже с некоторыми фирмами США. Во всяком случае, они могли в некоторой степени использовать сырьевые, а порой и иные ресурсы отдельных из этих стран, в отличие от СССР, единственным союзником которого в этот период была Монголия, а союзнические отношения с другими странами только начинали налаживаться.

Кроме того, немецко-фашистские захватчики сумели быстро оккупировать значительную часть территории СССР: к ноябрю 1941 года она насчитывала население (в довоенном исчислении) до 70 млн человек Правда, большинство военнообязанных, проживавших на этой территории, мобилизовать советским властям все же удалось, как и получилось эвакуировать большую часть крупных промышленных и иных предприятий и организаций, а также большинство специалистов и немало иных лиц. Всего, как считает известный историк Г. Куманев, «из угрожаемой зоны удалось переместить на восток различными видами транспорта в 1941—1942 гг. около 17 млн человек» [54]. Другими словами, немцам и их союзникам досталась не самая трудоспособная, а тем более боеспособная часть населения. Да и та далеко не в полном составе работала на врага. Помимо этого, значительную часть оставшихся заводов, шахт, рудников, электростанций, мостов, транспортных объектов советским властям удалось уничтожить или вывести из строя, как и вывезти или перегнать бóльшую часть транспортных и других материальных средств. Но все же и нашему врагу досталось немало, особенно сырьевых и сельскохозяйственных ресурсов, как, впрочем, малоквалифицированных и неквалифицированных трудовых ресурсов тоже.

Таким образом, благодаря перечисленным, а также иным обстоятельствам, Германия и ее европейские союзники (с учетом оккупированных и присоединенных ими территорий) в целом значительно превосходили нашу страну в экономической мощи. К началу войны СССР имел над ними преимущество лишь в добыче нефти, заготовке леса, производстве некоторых видов цветных металлов (в основном меди и никеля) и, кроме того (хотя это и спорно), в мощностях по производству тракторов, а следовательно, и танков. Но при этом достигнутое нашей страной превосходство в этих отраслях было отягощено большими экономическими издержками, связанными с более неблагоприятными природно-климатическими и географическими условиями функционирования отечественной социально-экономической сферы, а также гораздо менее развитой социальной и экономической инфраструктурой [55].

Зато фашистский блок намного превосходил СССР в добыче угля, мощностях по производству электроэнергии, черных металлов, алюминия и особенно сильно – автомобилей и других транспортных средств, различных видов приборов, радиотехнических устройств и другой продукции машиностроительной промышленности. Кроме того, в 1939—1941 годах Германии удалось захватить в побежденных странах довольно много различных видов сырья и материалов, в том числе черных и цветных металлов, не говоря уже об автомобилях, иных транспортных средствах, других видов промышленной, а также сельскохозяйственной продукции [56].

Согласно данным, приведенным в 3-м томе «Истории Второй мировой войны 1939—1945 гг.», производство наиболее важных видов продукции, являвшихся базовыми для всей экономики, включая оборонную промышленность, в 1940 году составило [57]:

О большом превосходстве нашего врага в индустриальных мощностях весьма красноречиво говорит и такой факт: в СССР парк металлорежущих станков в 1940 году составлял 710 тыс., а в Германии в 1941 г. – почти 1,7 млн [58]. Важно также отметить, что с учетом производства алюминия в оккупированных странах Германия к началу войны намного опережала по выплавке этого важнейшего вида сырья для авиационной промышленности все другие страны мира, а СССР – в несколько раз [59].

Забегая немного вперед, нельзя здесь не вспомнить и то, что нехватка алюминия стало одной из наиболее важных проблем советской авиации накануне и во время войны. К примеру, известный авиационный специалист В. Кондратьев одной из главных причин низких характеристик советских самолетов по сравнению с немецкими, наряду с историческим отставанием в развитии отечественной авиации, двигателестроения, приборостроения, радиотехники, считает «необходимость использования» в их конструкции «древесины, фанеры и стальных труб вместо дефицитных алюминиевых и магниевых сплавов». «Непреодолимая тяжесть деревянной и смешанной конструкции, – пишет он дальше, – вынуждала ослаблять вооружение, ограничивать боекомплект, уменьшать запас топлива и экономить на бронезащите» [60].

Что касается союзников, то у немцев их в 1941 году, как указано, было немало, и все они тогда были достаточно надежными. Во всяком случае, правительства этих стран оставались верными Германии, как и не было тогда на их территории крупных восстаний или мятежей. Не было ничего подобного и на территории оккупированных или присоединенных Германией стран, за исключением, пожалуй, только продолжавшегося сопротивления захватчикам в Сербии и других регионах Югославии, а также в меньшей степени в Греции и Албании, то есть в странах, которые автор в актив германско-фашистского блока не включил. Правда, Италия довольно сильно увязла в столкновениях в Северной Африке, вишисты и другие прогерманские силы постепенно стали терять контроль над французскими колониями и иными территориями в Африке и на Ближнем Востоке. Затем, уже в августе – сентябре 1941 года, британские и советские войска оккупировали ориентированный на Германию Иран, чем сильно подорвали ее позиции в Юго-Западной Азии. Однако на вероломное нападение на СССР Германии и ее союзников и последовавшее вслед за этим их успешное наступление эти события существенно не влияли.

А вот о союзниках СССР сказать почти нечего, потому что их практически еще тогда не было. Можно вспомнить миллионную Монголию, но чем она, находясь далеко на востоке, могла помочь Красной Армии в тяжелые дни испытаний? Разве что лошадьми, овчинами и мясом, да и то в сравнительно небольших количествах. Что касается Великобритании, то союзнические отношения с ней складывались довольно медленно, а ее помощь поначалу была в основном моральной. Разумеется, нельзя недооценивать военное противостояние этой державы с Германией и ее союзниками на море, в воздухе, а также и на земле – в Северной Африке и Юго-Западной Азии, но существенного влияния это на ситуацию на фронтах Великой Отечественной войны в 1941 году не оказывало. Тем более никакой заметной роли тогда не могла играть созданная генералом Ш. де Голлем «Свободная Франция», которая еще только собирала силы, а действовала практически лишь в некоторых французских колониях против сил коллаборационистского правительства А. Петэна.

Поэтому Германия смогла выставить в начале войны против СССР 66,5 % своих пехотных и кавалерийских дивизий и 94,3 % танковых и моторизованных [61]. Остальная часть ее сухопутных войск решала в это время преимущественно небоевые задачи, располагаясь в самой Германии, на оккупированных ею территориях и в зависимых от нее странах. Большинство своих основных сил направили против СССР и ее союзники, кроме Италии, которая тогда была довольно сильно вовлечена в бои с британскими войсками и другими силами в Северной Африке и иных регионах.

Таким образом, ни Великобритания, включая ее доминионы и колонии, ни «Свободная Франция», ни другие силы сопротивления почти никаких больших помех Германии и ее союзникам в войне против СССР в 1941 году не создавали, отвлекая их силы в меньшей степени, чем, например, Япония и отчасти формально нейтральные Турция и Иран отвлекали советские силы. Подавляющее большинство своих боеспособных войск блок фашистских государств, кроме Италии, направил для реализации гитлеровского захватнического плана «Барбаросса». В этот период существенной помехой для Германии были, пожалуй, лишь британские ВВС, которые сковывали немалую часть ее авиации. Также значительное число немецких ВМС было задействовано в военно-морском противостоянии с Великобританией, но в 1941 году крупных морских операций против СССР фашистские государства не проводили, как и в ответ советский Военно-морской флот не мог нанести серьезные удары по Германии.

Для сравнения можно отметить, что СССР к началу войны сосредоточил в своих западных военных округах, то есть непосредственно против Германии и ее союзников, 54 % своих дивизий и бригад. Да и потом долю сражающихся на советско-германском фронте войск советское руководство не могло слишком сильно увеличить ввиду необходимости размещения крупных войсковых группировок на других вероятных театрах военных действий – Дальневосточном и Южном [62]. Кроме того, слишком большое число советских солдат и офицеров находилось во внутренних районах СССР из-за огромных размеров его территории: в пути в среднем наши войска следовали гораздо дольше, чем немецкие и другие западноевропейские, а также на мобилизационные и иные мероприятия нужно было направлять военнослужащих относительно больше в связи с низкой плотностью населения и отставанием в мобилизации. Доля бойцов и командиров, находившихся тогда на фронте, была сравнительно не столь уж и велика еще и потому, что в начале войны Красная Армия понесла слишком большие потери. В силу этого советские военные власти вынуждены были в большей мере, чем противник, держать своих военнослужащих на обучении, излечении, переформировании войсковых соединений и частей и т.д.

О значении угрозы со стороны Японии в начале Великой Отечественной войны свидетельствует то, что сосредоточенная у наших границ на Дальнем Востоке японская Квантунская армия вместе с войсками союзного им государства Маньчжоу-Го (основная часть Северо-Восточного Китая), по данным А.В. Шишова, насчитывала летом 1941 года до 1 миллиона человек. Он также отмечает: «На вооружении Квантунской группировки японских войск состояло 6640 артиллерийских орудий и минометов, 1215 танков и самоходных орудий, 1907 боевых самолетов и 26 речных кораблей». Кроме того, у японцев имелись большие возможности укрепить эту группировку, в частности переправив при необходимости значительную часть из 2,5 миллиона своих солдат и офицеров, которые находились на близко расположенных островах Японии фактически как резерв [63]. «Присутствие на дальневосточных границах мощной группировки вооруженных сил Японии вынуждало Советский Союз на протяжении всей Великой Отечественной войны с Германией и ее союзниками держать на Востоке… войск общей численностью более 1 миллиона солдат и офицеров, 8—16 тысяч орудий и минометов, свыше 2 тысяч танков и самоходных артиллерийских установок, от 3 до 4 тысяч боевых самолетов и более 100 боевых кораблей основных классов. Это составляло от 15 до 30 процентов боевых сил и средств советских вооруженных сил», – указывает этот автор [64].

«По данным разведуправления японского Генштаба от 12 июля 1941 года, за три недели после начала советско-германской войны с Дальнего Востока на Запад было переброшено лишь 17 % советских дивизий, а механизированных частей – около одной трети. При этом японская разведка сообщала, что взамен убывающих войск Красная Армия восполняется за счет призыва среди местного населения», – так описывает сложившуюся на линии советско-японского противостояния ситуацию летом 1941 года В. Люлечник в своей работе «Почему не состоялась Советско-Японская война» [65].

Значительную часть войск советское руководство вынуждено было держать и на юге – в Закавказье и Средней Азии, где существовала турецкая угроза, а также возможны были враждебные действия определенных сил в Иране и Афганистане. Кроме того, вплоть до начала Великой Отечественной войны у СССР были довольно напряженными отношения и с Великобританией, у которой здесь поблизости располагались колонии и, соответственно, колониальные войска.

Так кто же в большей степени вынужден был действовать в 1941 году на несколько фронтов (ТВД)? В конце концов, немцы могли достаточно быстро перебросить в случае необходимости свои войска в Западную Европу, а попробуйте быстро перебросить войска из Восточной Европы на Дальний Восток или хотя бы в Забакайлье либо обратно. Надо ли доказывать, что расстояние от Парижа и Брюсселя до Львова и Бреста во много раз меньше, чем от последних до Читы, а тем более Хабаровска и Владивостока? И это еще при гораздо более низкой пропускной способности отечественных железных дорог по сравнению с европейскими и почти полном отсутствии на большей части территории СССР того времени шоссейных дорог с твердым покрытием, как, впрочем, сколько-нибудь существенного парка автотранспорта – тоже. В Германии же к войне были построены знаменитые автобаны, а ее автопарк с учетом трофеев превышал советский как минимум в 4—5 раз. С учетом же в несколько раз меньших размеров территории Германии и подконтрольных ей стран Европы по сравнению с СССР и лучшего качества немецких автомашин превышение возможностей нашего противника в интенсивности и объеме автомобильных перевозок могло достигать 10—15 раз.

Таким образом, общее превосходство Германии и ее европейских союзников над СССР в экономических, мобилизационных, трудовых и иных ресурсах к моменту нападения на нашу страну было весьма значительным. Если исходить из приведенных в настоящей главе данных о численности населения и показателей промышленного производства, оно составило разницу примерно в 1,7—1,8 раза. Внешнеполитическая, геополитическая, военно-стратегическая ситуация была в это время тоже явно в пользу фашистского блока. Это и предопределило тогда большое превосходство его вооруженных сил над советскими в силах и средствах и как следствие – значительные военные успехи этого блока в начале войны.

4. Соотношение сил и средств сторон в начале войны

Если обратиться к тем данным, которые традиционно приводятся в исторической литературе в нашей стране, преимущество Германии и ее союзников в силах и средствах в начале войны не выглядит столь уж убедительным. Более того, во многих трудах имеются высказывания и даже вполне конкретные данные, в которых, по существу, отрицается немецкое количественное военное превосходство в 1941 году. Чаще же всего в трудах отечественных авторов отмечается то, что немцы и их союзники имели в этот момент довольно большое преимущество в численности личного состава благодаря заблаговременному проведению мобилизации и переброске войск, но при этом немало уступали нашим войскам в количестве боевой техники.

Обратимся к источнику, который среди трудов о войне в последние годы приобрел значение чуть ли официального и ставшего уже хрестоматийным, – статистическому исследованию коллектива военных историков под руководством Г.Ф. Кривошеева «Россия и СССР в войнах ХХ века». Аналогичные данные представлены и в новом издании этого коллектива «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь». В них суммарное соотношение сил и средств, сосредоточенных у западных границ СССР, оценивается как 1,19: 1 в пользу Германии и ее союзников. Но при этом в танках советская группировка будто бы имела огромное преимущество – в соотношении 0,3: 1 (4,3 тыс. против 14,2 тыс.), почти такое же оно было в боевых самолетах – 0,54: 1 (5 тыс. против 9,2 тыс.). И даже в орудиях и минометах немецкое преимущество было не такое уж и большое – 1,43: 1 (47,2 тыс. против 32,9 тыс.). Зато в численности личного состава у врага было почти 2-кратное преимущество (5,5 млн чел. против 2,9 млн чел.) [66].

Нет сомнений, что эти данные базируются на советских документальных источниках. Но всем ли из них и во всем ли можно вполне доверять, а тем более считать полностью соответствующими действительности? А еще более того, разве можно легко верить данным, которые представлены немецкими мемуаристами, пусть даже они и утверждают, что их источником являются служебные документы вермахта? Ведь если бездумно «проглотить» указанные цифры, то получается, что бедных немецких солдат, а также румын, венгров и прочих разных финнов их отцы-командиры не на блицкриг посылали, а на убой.

Больше всего среди этих показателей повергает в недоумение огромное число советских танков, которые будто бы в начале войны дружно встречали врага на наших западных границах. Однако, во-первых, на самом деле почти все учитываемые в этих подсчетах немецкие силы тогда были непосредственно у границ СССР, а около половины наших танков, которые находились в западных военных округах и учитывались здесь фактически как танки действующей армии, надо было еще гнать к ним за многие десятки, а порой и сотни километров, расходуя их моторесурс, сжигая горючее и теряя их в пути из-за поломок. Так, по данным В. Дайнеса, из 170 советских дивизий, дислоцированных накануне нападения врага в западных военных округах, 75 были расположены от 100 до 400 км от границы и более, а 10 были в пути [67]. Ну а, например, В.И. Дашичев и вовсе писал о том, что только 56 наших дивизий (32 %) были в первом эшелоне, а остальные располагались «в районах сосредоточения на общей глубине от 300 до 400 км от границ» или были в пути. При этом, по его данным, противник «имел в это время перед фронтом наших округов в первом эшелоне 63 процента всех соединений армии вторжения» [68]. И вряд ли эта ситуация существенно изменилась из-за того, что с началом боев немцы своим стремительным продвижением в глубь нашей территории сами быстро сократили это расстояние. Не менее проблемной была и перевозка танков транспортом из-за дополнительных организационно-технических трудностей, потери времени и налетов немецкой авиации на железнодорожные станции и эшелоны.

Во-вторых, при всем желании невозможно поверить в реалистичность того, что 22 июня 1941 года доля наших танков в действующей армии (а за нее большинство фактически считает все войска западных округов) была столь огромной – почти 63 % (по данным Г.Ф. Кривошеева, 14,2 тыс. от 22,6 тыс. во всех округах), если в течение всех остальных периодов войны она составляла в среднем менее 30 % [69]. Ведь в целом в начале войны доля советских сил и средств на линии противостояния с войсками Германии и ее союзниками от общего их числа была существенно меньшей, чем во все остальные периоды войны.

Не менее удивляет здесь довольно странный метод подсчета общего соотношения сил, который, впрочем, совершенно не объясняется. Фактически же он приводит к сильному завышению советских сил и соответствующему занижению сил противника. И это характерно не только для рассматриваемого исследования, а стало уже традиционным в отечественной историографии со времени «разоблачения культа личности».

Во-первых, многие виды техники и вооружения совершенно не приняты в расчет, в частности бронемашины и бронетранспортеры, грузовые, специальные и другие автомашины, хотя они вместе взятые имели, пожалуй, не меньшее значение, чем те же, например, танки. Тем более что последние были тогда, кстати, в основном легкими и далеко не совершенными. Предположим, что Красная Армия все же имела некоторое преимущество в числе боеспособных танков на линии соприкосновения (хотя, разумеется, это не так), однако даже при самом большом уважении к «прибедняющимся» данным битых немецких генералов и бодрым отчетам начальника ГАБТУ РККА, это преимущество трудно оценить в более чем 5 тыс. машин (до 2-кратного). Зато в автомобилях немцы и их союзники на фронте в начале войны имели преимущество не менее чем в 450 тыс. машин (оценочно более 600 тыс. их автомашин против примерно 150 тыс. наших), то есть разница была примерно 4-кратная [70]. Вот и надо сравнивать значение 5 тыс. плохо оснащенных и укомплектованных советских легких танков (если они вообще были в реальности на фронте), морально, а часто и физически устаревших, и 450 тыс. европейских автомашин, да не каких-попало, а «опелей», «мерседесов», «фольксвагенов», «пежо», «рено», «фордов» и им подобных, то есть произведенных фирмами – лидерами мирового автомобилестроения!

Не подлежит сомнению, что технические характеристики и качество немецких автомашин, в том числе французского производства и прочих трофейных, имели превосходство над нашими автомашинами на порядок, в частности в той же грузоподъемности. Именно за счет подавляющего преимущества в автомашинах и мотоциклах, благоприятной летней сухой погоды и относительно неплохих дорог Украины и Прибалтики, а также гораздо лучших дорог Германии и Центральной Европы, немецкие войска имели на первом этапе войны огромный перевес в мобильности и своевременном снабжении.

Еще раз следует подчеркнуть то, что этого преимущества наш противник добился во многом благодаря активному использованию трофейной техники. «Стремительность германского наступления на Восточном фронте в 1941 году, – пишет известный исследователь А. Широкорад, – была бы невозможна без трофейных тягачей и автомобилей. А они составляли свыше половины автопарка гитлеровских армий» [71].

Нельзя забывать также и о пулеметах, другом стрелковом оружии, а также радиостанциях и иных технических средствах, в которых перевес на стороне немцев был, по-видимому, весьма велик. К примеру, авторы «Истории Второй мировой войны 1939—1945 гг.» установили, что Германия в 1940 году произвела «для пехоты» автоматического оружия 171 тыс. штук, а в 1941 году – 325 тыс. штук, в то время как наша страна к лету 1941 года выпустила только первую большую партию пистолетов-пулеметов (автоматов) – более 100 тыс. штук [72] А по данным М. Мельтюхова, в первой половине 1941 года Германия превзошла СССР по числу произведенных пулеметов примерно в 6 раз [73].

Если попытаться определить роль танковых частей и подразделений в войсках, противостоявших друг другу в 1941 году, то можно достаточно уверенно предположить, что их условный удельный вес вряд ли тогда по своему значению превышал 15 % совокупной мощи вооруженных сил, уступая, скорее всего, по важности значению артиллерийских и авиационных частей и подразделений [74]. Другое дело, что в авангардных частях и на решающих участках фронта их роль резко повышалась. Кроме того, возможное преимущество советских войск в числе танков вполне нейтрализовывалось немецким перевесом в противотанковых орудиях.

Во-вторых, при определении соотношения сил сторон почти совершенно не учитывается техническое состояние танков и самолетов, а между тем, по-видимому, никем не оспаривается то, что немецкая техника была выведена к нашим границам почти полностью исправной (да и невозможно это оспорить: зачем им перебрасывать для скорого введения в запланированные бои неисправную технику; подавляющее большинство немецких танков были еще сравнительно новыми, а хорошая ремонтно-техническая база позволяла им быстро исправлять поломки). В то же время значительная часть нашей техники была непригодной для боевого применения без ремонта, а некоторая часть из нее существовала практически только на бумаге. Так, даже сами авторы упомянутого статистического исследования вынуждены были признать далее, что в западных военных округах накануне нападения на СССР Германии и ее союзников исправных советских танков было всего 3,8 тыс. [75], то есть немцы и по числу танков (по крайней мере, боеспособных) фактически нас превосходили. Так почему же авторы этого труда при подсчете общего соотношения сил сторон исходили из числа всех танков, в том числе многочисленных неисправных советских боевых машин? Они же все равно в боях не участвовали, будучи после быстрого продвижения врага в глубь нашей территории опять-таки в своем большинстве брошенными. Возможно, впрочем, что небольшая часть из небоеспособных советских танков, находившихся до войны в западных военных округах, в первые ее дни была все же приведена в готовое к бою состояние, но вряд ли их счет мог идти на тысячи, так как немцам уже за первую неделю войны удалось продвинуться в глубь советской территории на большинстве направлений в среднем на 200—300 км.

В-третьих, все виды техники следует сравнивать между собой с учетом их боевых и технических характеристик, то есть не просто танки или орудия и минометы в одной куче, а танки соответствующих типов, гаубицы и пушки соответствующих калибров и т.д. Одно дело – танки моделей КВ и Т-34, другое дело – устаревшие виды легких танков. При этом по числу наиболее боеспособных видов танков нового типа немцы не уступали нашим, а напротив, существенно их превосходили, даже если считать все эти советские танки вполне исправными. Не случайно тот же авторский коллектив под руководством Г.Ф. Кривошеева в своей последней работе определяет, что «группировка войск противника, сосредоточенная у границы с СССР, превосходила советские войска западных военных округов… по тяжелым и средним танкам – в 1,5 раза, по боевым самолетам новых типов – 3,2 раза» [76]. И это было закономерно, так как в 1940 году Германия произвела танков современных типов (средних) 1,4 тыс., а СССР аналогичных им танков Т-34, а также более мощных, но менее скоростных и маневренных КВ – только 361 [77]. Но опять это почему-то большинством авторов не отражается в общих подсчетах соотношения сил сторон. Кстати, при сравнении подобных моделей танков можно тешить себя гордыми мыслями о том, что наши передовые танки того времени КВ и Т-34 были лучше соответствующих немецких Т-III и Т-IV в огневой и броневой мощи. Но зато они уступали им в надежности и удобстве в эксплуатации, оснащении радиостанциями и оптическими приборами, скорострельности орудия, да и, пожалуй, в скорости и маневренности тоже [78].

В-четвертых, нельзя забывать и о качестве боевых и иных машин. Почему-то практически никто не осмеливается утверждать, что, например, отечественные «жигули», «КамАЗы» или «газели» не уступают в оснащении и качестве немецким автомобилям, скорее переоценивая «немецкое качество». Однако когда идет речь о танках, автомашинах и другой технике времен войны, об этом самом их качестве почему-то большинство вдруг забывает. Что ни говори, но опережали нас немцы и тогда в создании более совершенных моделей техники и вооружения, и еще больше – в качестве их оснащения и изготовления. К тому же большинство наших танков, самолетов и другой техники к началу войны было устаревшим технически и физически. Не случайно начальник штаба Сухопутных войск вермахта Ф. Гальдер в своем дневнике записывал весной 1941 года: «Русское вооружение: материальная часть устарела» [79].

В-пятых, некорректно сравнивать танки или другую технику сами по себе, в отрыве от их оснащения, укомплектованности и подготовки экипажей, наличия ремонтной базы и другой необходимой инфраструктуры, а также сил взаимодействия с ними. Те же авторы коллективного статистического исследования довольно убедительно показали огромное превосходство (по состоянию на 1941 год) немецкой танковой дивизии над советским танковым корпусом при незначительном перевесе противника в танках: по штатной численности личного состава (что означает бульшую укомплектованность экипажей, лучшее сопровождение, прикрытие, ремонт и снабжение) – в 2,15 раза, в артиллерийских орудиях – почти в 4 раза, в автомобилях – почти в 2,5 раза, и только по числу минометов их силы были почти равными [80].

Кстати, еще бульшая разница в моторизованности и вооруженности в пользу немецкой стороны выявляется при сравнении немецкой пехотной и аналогичной по своему назначению и масштабу советской стрелковой дивизий по их штатам на тот же 1941 год. При превышении в численности личного состава чуть более чем в полтора раза противник имел преимущество в автомобилях почти в 4,5 раза, в орудиях – в 2,5 раза, в минометах – более чем в 1,77 раза, в пулеметах и автоматическом оружии – почти в 3 раза [81]. Надо ли еще раз говорить о том, что и укомплектованность этих штатов у немцев в начале войны была более высокой?!

Одним из подтверждений тенденциозности большинства из таких подсчетов в сторону занижения сил и средств германского блока является также общий учет артиллерийских орудий и минометов при определении их соотношения у сторон. Дело в том, что у Красной Армии было гораздо больше минометов, а у вражеских войск – пушек и гаубиц. В то же время очевидным является то, что пушки и гаубицы в среднем и целом представляют собой более мощный и эффективный вид вооружения, чем минометы. Зато минометы более дешевы и легки в изготовлении. Так что не от хорошей жизни нехватку артиллерийских орудий наше военно-политическое руководство пыталось компенсировать более дешевыми минометами.

Как уже говорилось, огульное сравнение общих, да еще и сомнительных показателей всех без разбору танков и самолетов в отрыве от других показателей и обстоятельств приводит некоторых авторов к полуфантастическим версиям (если не сказать больше), например, о целенаправленной подготовке СССР к агрессии против Германии или о якобы превосходстве в силах Красной Армии над врагом к началу войны. В частности, М. Мельтюхов писал о почти 4-кратном превосходстве советской группировки, сосредоточенной в июне 1941 года в западных военных округах, в танках и штурмовых орудиях над противостоявшей ей группировкой противника (15,7 тыс. у нас против 4,2 тыс. у немцев и их союзников), обосновывая этим «фактом» подготовку СССР к превентивному нападению на Германию [82], а М. Солонин утверждал о более чем 4-кратном превосходстве РККА в танках (в РККА у западной границы более 13 тыс. единиц, не считая танкеток) [83]. Что же тогда говорить о В. Суворове, который уже в силу своего положения перебежчика был, по сути дела, ангажирован для возведения армады советских «бумажных» танков в некий культ, или о многих высокомерно относящихся к нашей стране западных исследователях?!

Не мучает подобных авторов и вопрос: а куда так быстро исчезли эти многие тысячи советских танков? «Как куда, – возмутятся такие сочинители, – немцы уничтожили». Когда же успели? «Да всё тогда, – добавят они, – в первые дни войны». К примеру, заявил М. Мельтюхов о почти 16 тыс. советских танков, которые будто бы были к началу войны в наших западных округах, значит, ему пришлось потом утверждать, что немцы, едва начав войну, большинство из них почти мгновенно уничтожили и захватили. Вот и табличку со ссылочками он со свойственной ему пунктуальностью не забыл представить, в которой указал, что к 10 июля 1941 года Красная Армия потеряла 11 783 танка [84]. Остается только раскрыть рот от удивления: получается, что РККА теряла тогда по 654 танка в день, в то время как все вражеские войска вместе взятые за все эти дни якобы потеряли 350 танков! Дас ист фантастиш! Вот ведь какие это были немецкие чудо-богатыри! Правда, куда подевалась их богатырская сила уже осенью 1941 года, когда и 100 советских танков в день одолеть им было уже невозможно по одной уже хотя бы причине их резкого сокращения (на грани исчезновения как вида) к тому времени в Красной Армии, этот автор не сообщает. К примеру, знаток танковых вопросов В. Чобиток утверждает о том, что к осени она имела на фронте менее полутора тысяч танков, причем в основном легких [85]. Однако, как ни странно, ее сопротивление захватчикам после столь чрезвычайного «обестанкивания» лишь усилилось.

Если верить подобным авторам, то получается, что воевать с полутора тысячами танков лучше, чем с 15 тысячами. Из этого логически возможны два вывода: либо авторы, которые пишут о многократном перевесе советских танковых сил в своей численности в начале войны, мягко говоря, грешат против истины, либо роль танков в той войне была незначительной. Автор этих строк гораздо больше склоняется к первому выводу, хотя, конечно, значение численности танков переоценивать, как это многие делают, тоже не стоит.

Читая высказывания верующих в большое численное преимущество Красной Армии в танках над вермахтом в начале войны, приходится только удивляться силе их чувства. Так, известный исследователь М. Барятинский и от этой веры не хочет отступать, заявляя, что с 22 июня по 9 июля 1941 года врагом было уничтожено 11 712 советских танков, и ежесуточные потери наших танков не хочет представлять фантастическими, определяя их в 233 танка [86], напрочь при этом забывая об элементарных правилах арифметики. Но если последнее число является верным, то получается, что за 18 указанных суток советские войска потеряли 4194 танка. И, вероятно, с учетом танков, захваченных врагом практически без боя, а также вынужденно уничтоженных нашими воинами или брошенных ими в неисправном состоянии, советские потери в этих боевых машинах как раз и были в рассматриваемый период примерно такими.

Даже командующий немецкой группой армий «Центр» Ф. фон Бок, вряд ли полностью справившийся с естественным желанием приукрасить свой полководческий триумф в сражении с фронтом Д. Павлова, и то пишет в своем дневнике всего лишь о 2585 советских танков, захваченных и уничтоженных за указанный период времени подчиненными ему силами [87]. И это на самом неблагополучном для Красной Армии фронте, потери на котором составляли в начале войны около половины всех наших потерь!

Весьма также интересно уточнить, а чем же они, то бишь фашисты, их уничтожали? Нет, понятно, не шашками или штыками, но, как ни крути, а получается, что все теми же якобы малочисленными и слабыми немецкими танками и пушками, за которые так переживают многочисленные доморощенные апологеты немецкого воинства. Как же тут благодаря их стараниям не стать вермахту в умах многих людей уже не преступным, а доблестным!?

Может быть, настала уже пора перестать развивать бурные фантазии и прославлять нацистские вооруженные силы, господа ниспровергатели сталинизма?! Ведь не сходятся же у вас, любители острых исторических ощущений, концы с концами, сколько ни старайтесь. Автору же этих строк остается только извиниться перед читателями за очередное ерничество при обсуждении столь серьезной, более того – трагической темы. Но разве можно оставаться сдержанным, если трезво, а не в опьяненном идеологией или чувством мести состоянии, взглянуть на приведенные выше высказывания этих заблудившихся в реалиях войны исследователей?!

Впрочем, здесь, наверное, уместно вспомнить и популярную поговорку о том, что война, мол, все спишет. В данном случае она, вероятно, как раз и помогла «списать» и танки, существовавшие тогда, видимо, только на бумаге, и танки, находившиеся в ремонте или не готовые по другим причинам к боям и маршам. В общем, она помогла бюрократам и разгильдяям того времени, но зато «подвела» тех историков, которые не любят проявлять критичность к формально солидным источникам.

Разумеется, в литературе можно найти и обратные указанным мнениям высказывания. Так, М.В. Конотопов, автор одного из современных учебников по истории экономики России, раскрывая вопрос о развитии военного производства в годы Великой Отечественной войны и накануне ее начала, отмечает, что «в начале войны СССР имел втрое меньше танков и самолетов, чем Германия …» [88] В это поверить, правда, еще труднее. Да и указанный автор в этом издании при освещении данного и иных вопросов, как и большинство других авторов современных российских учебников, почти постоянно пытается доказывать ущербность социалистической экономики и сталинской экономической политики, всячески умалял их показатели, нередко даже противореча не только общеизвестным и очевидно существующим фактам, но и самому себе. Однако такие высказывания являются по-своему примечательными.

Впрочем, на почти подобное соотношение числа имевшихся у сторон танков и самолетов указывали и авторы советского периода, которые при этом скорее преувеличивали успехи первых пятилеток. К примеру, по данным Я.А. Иоффе, на 22 июня 1941 года советские танки и САУ составляли 48,5 % от числа немецких, а советские боевые самолеты – 31,1 % от того, что имел наш противник [89].

Не верят стереотипным утверждениям о превосходстве в количестве этой боевой техники группировки Красной Армии, сосредоточенной накануне войны у наших западных границ, и некоторые зарубежные исследователи. Так, известный французский историк Н. Верт в своем учебнике также утверждает, что войска Германии и ее союзников превосходили в этот момент советские войска по числу танков в 1,5 раза, а по количеству современных самолетов – в 3,2 раза [90]. Хотя, по-видимому, указанные авторы, считавшие, что в начале войны СССР явно уступал врагу в числе танков и САУ (штурмовых орудий), все же имели в виду только наиболее боеспособные модели этих видов боевой техники, в отличие от своих оппонентов, которые учитывали их без разбора, слепо веря документам, исследованиям и мемуарам заинтересованных участников событий.

Конечно, обстоятельно и корректно сравнивать соотношение сил и средств противоборствующих армий является весьма сложной задачей из-за ее масштабности и методологических трудностей ее реализации. Но грубые обобщения соотношения сил по танкам, самолетам, орудиям и минометам при явном преуменьшении значения численности личного состава и игнорировании оснащения войск другими видами техники, оружия и иных материально-технических средств, а также их качества только запутывают дело. Можно еще понять многочисленных писателей и публицистов, одержимых антисталинизмом, антикоммунизмом или русофобией, или тех, кто отрабатывает свой антисоветский или антироссийский «хлеб», которые в стремлении умалить победу нашего Отечества, как утопающие за соломинку, хватаются за эти грубые и сомнительные в своей достоверности обобщения численности танков и самолетов, игнорируя то, что источники этих данных являются противоречивыми и неполными, а многие, особенно о немецких танках, откровенно сомнительными. Но что мешало и до сих пор мешает серьезным отечественным военным историкам? Давление Н. Хрущева, М. Горбачева, Б. Ельцина, В. Путина и их агитпропа, амбиции Г. Жукова и других маршалов и генералов или сила все той же исследовательской инерции? Или уже, быть может, коммерческие интересы?

Можно найти немного авторов, которые пытаются реалистично взглянуть на соотношение танков и другой боевой техники в начале войны. К примеру, по мнению В. Гончарова, к началу войны «Красная Армия в два раза превосходила противника по танкам» [91]. Еще смелее и конкретнее он был в своей более ранней работе, определяя число исправных советских танков в западных округах в 10—10,5 тыс. против 6—6,5 тыс. у немцев и их союзников [92]. Близок ему в своих подсчетах другой танковый «спец» – И. Шмелев, который количество «боеготовых» советских танков, имевшихся накануне войны в этих округах, определяет в 10 540 единиц, присовокупив к ним, правда, еще 206 новых танков, поступивших туда в последние мирные дни [93].

Несоответствие цифр соотношения количества танков у сражавшихся сторон, которые отстаиваются большинством историков, с реальными делами на фронте в начале войны вынуждает признать обоснованной постановку В. Гончаровым или, например, Ю. Мухиным [94], вопроса о довольно странном «выпадении» из сравнительных данных захваченных немцами в 1939—1940 годах в качестве трофеев многочисленных французских, британских, чешских и прочих танков, причем почти полном. Куда же все-таки делась богатая танковая добыча вермахта? На это шибко ретивым ниспровергателям нашей Победы ничего, видимо, другого не остается, как отвечать в стиле известного персонажа популярного отечественного кинобоевика: мол, трофейные танки у них были «не той системы», то бишь «не вписывались в немецкую структуру управления боем танковых дивизий» [95].

Неужели еще кому-то непонятно, что не очень любили немецкие генералы в своих дневниках, донесениях, воспоминаниях и исследованиях упоминать о трофейных танках и ином трофейном вооружении и оснащении, которое они использовали в годы войны, а тем более не любили все эти трофеи учитывать?! Если о них и упоминали, то часто старались преуменьшать их число и значение. Не нравилось им это делать во время войны, чтобы не дать повода сомневаться в «превосходстве арийской расы», доблести немецкого оружия и своих собственных заслугах. И тем более не прельщало их это делать уже после войны, чтобы было больше оправданий для своего полного в ней разгрома. Да и не очень прилично было признавать, что благодаря фактически награбленным средствам Германия смогла так резко усилить свою военную мощь в 1939—1940 годах. Вот и получается по данным немецких генералов, что солдат у них было много, а основных видов боевой техники – непропорционально мало. Других же источников для подсчета немецких и союзных им сил и средств у наших исследователей и публицистов практически нет, что видно даже из солидных отечественных трудов о войне, например, из многотомных энциклопедий «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945 гг.» или «История Второй мировой войны 1939—1945 гг.».

Что же тогда нужно делать? Правильно, пытаться определять суммарные оценки всех сил и средств Германии и ее союзников, а не только танков и самолетов, причем исходя из всех данных, а не только тех, которые нравятся немецким генералам и поющим с их голоса исследователям, учитывая также и логику развития событий. При этом, конечно, нужно откровенно признать их оценочный и приблизительный характер. Однако это все же будет гораздо ближе к истине, чем выдавать те же фактически оценочные данные, и притом более чем сомнительные, за вполне точные, да еще, как правило, почти без учета других важных средств.

Надо принимать во внимание еще и то, что военно-политическому руководству Германии совсем излишним было упоминание в различных документах о всех своих силах, которые выдвигались к границам с СССР в 1941 году. Им же, как известно, нужно было скрывать эти факты, преуменьшать их масштаб, так как они втайне готовились к нападению на нашу страну, опасаясь ответной реакции руководства Советского Союза.

Итак, большинство авторов считают, что в выдвинутой против нашей страны немецкой группировке было около 3,5 тыс. танков и штурмовых орудий, причем почти исключительно собственного производства, и еще их союзники имели чуть более полутысячи танков производства разных стран. Но если у немцев и их союзников было так мало этих боевых машин собственного производства, а, судя по заявлениям К. фон Типпельскирха и некоторых других немецких генералов, написавших впоследствии труды о войне, им было известно о якобы большом перевесе советских войск в числе танков [96], кто им мешал использовать трофейные танки, коих захвачено было в разных странах, но большей частью, конечно, во Франции, в основном во вполне пригодном состоянии в общей сложности до 6 тыс. штук? Так, тот же В. Гончаров справедливо отмечает, что, хотя точное количество трофейных танков, имевшихся у Германии на лето 1941 года, установить трудно, однако только в мае – июне 1940 года во Франции было захвачено не менее 4 тысяч английских и французских машин, значительная часть которых не имела повреждений либо могла быть легко отремонтирована [97].

Однако это самое большинство игнорирует наличие в начале Великой Отечественной войны в распоряжении Германии большого числа трофейных танков, не приводя, впрочем, никаких серьезных аргументов в пользу такой позиции. К примеру, Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик, хотя и насчитали в армии вторжения 1941 года чуть больше танков, штурмовых орудий и танкеток, чем многие их единомышленники: в общей сложности – 4643, но признают наличие в это время в действующих войсках Германии только небольшого числа чешских танков, практически полностью отрицая использование в них трофейных боевых машин Франции и иных стран. По их предположению, большинство французских танков было уничтожено или повреждено в боях 1940 года [98].

Вот только много ли на самом деле было в этой кампании упорных боев, с большими потерями сторон, они, пожалуй, и не подумали. Да и непонятно из их слов, а сколько же все-таки немцам досталось неповрежденных танков либо имеющих небольшие, вполне устранимые повреждения, и куда они все-таки делись! Читая их размышления, можно подумать, что таковых и вовсе не было.

Из всего этого логически возможны два основных вывода: либо собственных танков у немцев было гораздо больше, и им не было нужды особенно-то «возиться» с трофейными, либо трофейные танки они все же активно использовали, но достоверных и точных сведений об этом в силу тех или иных причин в доступных источниках не осталось. В свою очередь, уже из этого, а также иных указанных выше обстоятельств вытекает другой вывод: по числу исправных и укомплектованных танков в начале войны враг имел, скорее всего, над нашими войсками на фронте преимущество, а с учетом их лучшего качества и огромного превосходства в укомплектовании танковых частей и соединений иными средствами, преобладание в силе танковых войск врага было подавляющим. Что они и доказали на деле, а не на бумаге. И те же французские и прочие трофейные танки были достаточно широко применены немцами в течение по крайней мере 1941—1942 годов, в том числе и в борьбе против СССР, как и немало их они передали своим союзникам. Другое дело, что эти трофейные танки, вероятно, не двигались стройными колоннами и широкими цепями по просторам СССР в авангарде вермахта, а были, видимо, по большей части применены во второстепенных боях, в виде приданных, дополнительных средств, в учебных и прочих вспомогательных целях либо переделаны в САУ и тягачи.

В частности, упоминавшийся уже А. Широкорад приводит конкретные примеры применения французских «толстобронных» танков под Брестом, Москвой и Севастополем в 1941—1942 годах, где они сыграли немаловажную роль [99]. Разумеется, трофейные танки использовались немцами в начале войны и в других местах. Однако немецкие мемуаристы, а вслед за ними и наши ведущие авторы не спешат подсчитывать общее число этих, как и других, трофейных танков и прибавлять его к традиционно называемому числу немецких танковых сил вторжения.

Преимущество вермахта и других сил вторжения над Красной Армией, помимо сказанного, подтверждают и такие элементарные логические рассуждения: слишком рискованно нападать на страну, у которой сильнее танковые войска, да еще, как свидетельствуют большинство источников, и авиация многочисленней. Даже если победишь ее, то не слишком ли высока будет цена такой победы? Ну ладно, многие сильно не любят Сталина и иных руководителей СССР, порой выставляя их дураками, но зачем немцев-то за дураков принимать? Разве они бросили бы на сильно превосходящую в численности танков и других боевых средств Красную Армию свою более многочисленную пехоту? Или кто-то в самом деле думает, что немцы наступали со штыками наперевес (или с шашками наголо?) на наши танки, да еще и громили при этом наши войска? Автору этой работы в это поверить при всем желании не удается, так как руководство нацистской Германии и ее вооруженных сил свое умение стратегически и тактически правильно планировать военные операции уже успело доказать блестящими победами, одержанными ими в войне с Польшей, Францией и сухопутными силами Великобритании. Следовательно, глупцами они уж точно не были и наверняка знали то же элементарное правило военной науки о том, что для гарантированного успеха наступления необходимо, как правило, 3-кратное превосходство наступающих частей над обороняющимися. По крайней мере, такой перевес нужен тогда, когда силы обороны заняли прочные позиции. Это многократное превосходство уж во всяком случае бывает необходимо на направлениях главных ударов, притом что не должны быть оголены другие направления. Поэтому они, безусловно, уповали не только на внезапность нападения или, допустим, наличие «своих» людей в руководстве Западного военного округа и Генштаба СССР либо даже качественное превосходство своих войск.

Но и в подвижной войне, в открытых сражениях, которые преобладали в 1941 году, примерное равенство сил сторон отнюдь не гарантирует постоянные успехи. Зачем же так рисковать? Может быть, Гитлер и похож на авантюриста, но никак не основная масса немецкого генералитета. Очевидно, что добиться такого превосходства против столь мощного и организованного противника, на столь огромном пространстве, в столь продолжительных и масштабных сражениях, чем СССР принципиально отличался от той же, например, Франции, одними только удачными маневрами и талантами полководцев вряд ли удастся. Почему-то в дальнейшем несильно помогли им эти самые маневры и таланты, как бы ими ни восхищались многие поклонники вермахта. Скорее, наоборот, наши полководцы и наш Главнокомандующий были талантливее, так как РККА, а не вермахт, одержала победы в самых крупных сражениях в 1943 году, то есть в то время, когда силы сторон были примерно или почти равны.

Наверное, невозможно поставить под сомнение то, что немецкие танковые войска сильно превосходили советские в боях в начале войны, а их авиация сразу же завоевала господство в воздухе. Представляется, что это было вполне закономерно, о чем свидетельствуют мемуары советских военачальников. К примеру, в своей книге «Время и танки» один из командующих танковыми войсками в годы войны, маршал П.А. Ротмистров, писал о превосходстве противника на тот момент «по средним и тяжелым танкам – в 1,5 раза», а «по боевым самолетам новых типов – в 3,2 раза» [100]. Но, пожалуй, еще более расходятся с доминирующими в литературе представлениями о превосходстве советских войск в начале войны в количестве танков и другой боевой техники воспоминания начальника штаба 4-й армии Л.М. Сандалова. Объясняя достигнутый в это время быстрый большой успех немцев, он пишет, что войска противника, противостоявшие 4-й армии, превосходили ее по численности танков – почти в 2 раза, самолетов – в 2 раза, артиллерийских средств – в 4 раза, а танков нового типа в этой армии и вовсе не было [101]. При этом, исходя из известных данных о распределении сил и средств по военным округам в 1941 году, трудно усомниться в том, что в других соединениях советских войск, выдвинутых к началу войны к западным границам, во всяком случае Западного и Северо-Западного фронта, соотношение сил было резко отличающимся от названного Л.М. Сандаловым. Надо полагать, что эти военачальники знали реальные обстоятельства войны, во всяком случае соотношение на фронтах у сторон танков и самолетов, вероятно, все-таки лучше, чем всякого рода писатели и даже ученые послевоенной эпохи.

И так ли уж сильно ошибались в своих расчетах НКО и ГШ, определяя в планах стратегического развертывания советских вооруженных сил от 11 марта 1941 года число танков у Германии и ее союзников, которые они могут развернуть против СССР, в 10 810 машин, а самолетов – в 11 600? [102] Ведь немецкое военно-политическое руководство было в то время скорее заинтересовано в сокрытии своих сил. Впрочем, один из современных авторов, Л. Левин, апеллируя к начальнику военной разведки Ф. Голикову, и вовсе утверждает, что общее количество танков, которыми располагали Германия и ее союзники в июне 1941 года, достигало 12 тысяч, а возможно, и 16 тысяч единиц [103].

Разумеется, и не все немецкие историки послевоенного периода считали, что Красная Армия накануне войны якобы обладала превосходством в боевой технике и вооружении над силами вторжения. Например, К. Рейнгардт, ссылаясь на «управление военной экономики и вооружения» Германии, писал следующее: «Когда началась война против СССР, Германия, по существовавшему в то время убеждению, была достаточно вооружена, чтобы добиться быстрой победы. Значительными были и резервы, чтобы можно было довести кампанию до конца без дополнительных усилий» [104].

Самыми же показательными являются подсчеты авторов энциклопедии «История Второй мировой войны 1939—1945 гг.», которые, кстати, соответствуют указанным предвоенным подсчетам советского военного ведомства. По их данным, со ссылкой на дневники Ф. Гальдера, в вооруженных силах Германии перед нападением на СССР помимо собственных 5639 танков и штурмовых орудий имелось 4930 трофейных, захваченных во Франции. При этом 86 % их танковых дивизий и все моторизованные были направлены «на восток». Однако, несмотря на приведенные данные, общее число танков и штурмовых орудий, направленных для вторжения в СССР, авторами этой энциклопедии определено как «более 4000». Этот неожиданный вывод они сделали на основе послевоенного сочинения Б. Мюллера-Гиллебранда, признав при этом, что его данные являются неполными [105]. Только и остается удивляться тому, что составители энциклопедии важнейшему, создававшемуся не напоказ документу, автором которого являлся один из наиболее осведомленных по этому вопросу людей – начальник Генштаба сухопутных войск вермахта, предпочли вторичный источник, автором которого был человек, написавший свой труд явно не без влияния субъективного интереса.

Нельзя упускать из виду и то безусловное обстоятельство, что правительства любых государств при подготовке документов в мирное время (до войны) и в ходе войны, как правило, заинтересованы в записи в них полной информации о направленных в армию силах и средствах, а командующие войсками, напротив, как правило, – в их преуменьшении. Поэтому в официальных государственных документах СССР, в том числе полностью подконтрольного политическому руководству Советского государства руководства военного ведомства, сведениях о танках были полными. Более того, учитывая стереотипы поведения бюрократии, во всяком случае отечественной, есть основания полагать, что они были, вероятнее всего, преувеличенными. Автор не считает вслед за ниспровергателями большевизма, что все цифры советских экономических и иных успехов в рассматриваемую эпоху были дутыми, но все-таки многие из них, по-видимому, были действительно несколько завышенными. По крайней мере, это касается данных о направлении в вооруженные силы страны боевой и иной техники, оружия и других материальных средств.

Впрочем, некоторые авторы, например Ю. Житорчук, отваживаются об этом писать еще более уверенно: «В армии, как и во всей стране, в предвоенное время широко бытовали показуха и всякого рода приписки, всплывшие наружу в первые дни войны» [106].

Скорее всего, данные о произведенной продукции военного назначения в целом и в основном соответствовали действительности, но, как известно, существует немало хитростей, которые позволяют различным деятелям, а также органам статистики, в отчетах и других документах завышать реальные показатели производства и поставок продукции, не прибегая, чтобы навлечь гнев самого высокого начальства, к явной, прямой лжи (почти то же самое происходит и в любое другое время). Например, можно указывать в отчетах за текущий период продукцию, которая не была еще полностью изготовлена, принята, испытана, отгружена, поступила получателю, принята им и т.д. Можно также не торопиться снимать с учета уже безнадежно неисправные, устаревшие или фактически выбывшие танки.

Поэтому кажутся не столь уж удивительными те странности, которые обнаружил Е. Темежников, утверждавший на основе изучения трудов немецких генералов-мемуаристов (Х. Гудериана, Г. Гота, Г. Блюментрита, Н. Белова, Б. Мюллера-Гиллебранда и др.), что танки нового типа Т-34 они впервые заметили в июле 1941 года, а первую крупную группировку таких танков встретили в бою только в октябре 1941 года [107]. Но где же тогда были эти почти тысяча танков нового типа (или даже более того), которые якобы успели поступить к началу войны в советские войска, находившиеся в западных округах, а также сотни этих боевых машин, которые должны были поступить на фронт летом 1941 года?

Отсюда не приходится удивляться и высказываниям другого современного автора, Д. Хазанова, о том, что фактическая убыль советских самолетов после первого дня войны составила не 1200, как обычно считается, и даже не 1800, как утверждали немецкие отчеты, а 2000, как это им подсчитано путем суммирования архивных отчетов советских фронтов. «Куда же делись остальные?» – недоумевает этот автор [108]. И как тут не ответить на вопрос вопросом: а были ли они к началу войны в наличии? Как мы видим, и с самолетами было примерно то же самое, что и с танками: на бумаге – одно, а в жизни – другое.

Характерным в этом смысле является также свидетельство одного из наиболее признанных немецких теоретиков и практиков танковых сражений, Х. Гудериана, который так комментировал возросшее сопротивление советских танковых сил захватчикам к середине осени первого года войны: «Превосходство материальной части наших танковых сил, имевшее место до сих пор, было отныне потеряно и теперь перешло к противнику» [109]. Это он связывал с начавшимся массированным применением советскими войсками танков Т-34, которые были, по его мнению, более сильными, чем немецкие танки того времени. И это стало заметным, судя по его воспоминаниям, лишь 11 октября 1941 года.

Мотивы указанного поведения руководителей государства, в том числе и оборонного ведомства, являются вполне понятными. Они заинтересованы показывать свою заботу об обороноспособности страны, достижения государства в производстве и закупках военной продукции, оснащении войск, так как это свидетельствует именно об их успешной деятельности. Тому же начальнику ГАБТУ Красной Армии в личных интересах было целесообразно показать как можно более крупные цифры наличия танков в войсках и одновременно занизить число нуждающихся из них в ремонте, то есть представить свою деятельность в более выгодном свете. Напротив, командующим войсками было важно показать, что у них сил и средств имеется немного, чтобы потребовать у правительства их побольше, а во время войны и после нее любые победы можно было бы представить как более весомые успехи, ну а поражения, в свою очередь, оправдать, хотя бы частично, нехваткой этих самых сил и средств.

Вот и «писали маслом» накануне войны составители отчетов из ГАБТУ красивую картину об армаде советских танков, а один из командующих танковыми войсками в то время, П. Ротмистров, правда, уже после войны, напротив, вел речь об их фактической нехватке в войсках. Но наши послевоенные историки почему-то дружно верят начальнику ГАБТУ, а не П. Ротмистрову и другим нашим боевым военачальникам. При этом они столь же завороженно верят и Б. Мюллеру-Гиллебранду. Одним словом, верят тем, кто пишет о том, что танков у нас было много, а у немцев мало. Вот такая у них вера. Что уже говорить о том, что любые слова, в том числе и своего кумира Б. Мюллера-Гиллебранда, таким ученым и не очень ученым мужам неплохо бы было проверять фактами реальных событий и их результатов. Чьи же танки, в конце концов, в 1941 году были заметнее в боях, прорывали оборону, окружали войска, совершали рейды по их тылам?!

Итак, почему же советские танки подсчитываются по официальным данным, а немецкие и союзные им – по трудам их побежденных генералов? Это является совершенно недопустимым в методологическом отношении. Пусть даже эти генералы и писали о том, что они для своих подсчетов использовали самые достоверные источники из архивов немецких ведомств. Вот только где эти архивы и кто их проверял? Что касается победных реляций других немецких генералов об уничтожении и захвате в начале войны в общей сложности многих тысяч советских танков, то ничего особенного в этих заявлениях нет. Кроме нескольких тысяч реально участвовавших в начале войны в боях и в большинстве своем действительно подбитых немцами (понятно, что в основном легких и устаревших), были еще и многочисленные танки, оставленные на территории воинских частей и в мастерских, брошенные на маршах или во время боя вследствие поломок или небольших повреждений, отсутствия горючего, запчастей и т.д. Но были еще и обычные для подобных донесений преувеличения и двойной учет.

Да, возможно, что, как указано в докладе начальника ГАБТУ, общее количество советских танков в июне 1941 года превышало 23 тыс. единиц (хотя, скорее всего, оно было все-таки несколько завышено) [110], а их число превышало число танков, которыми обладали в это время Германия и ее европейские союзники, более чем в 2 раза или даже в 3 раза. Но где реально были все эти танки в грозные первые дни начала войны и в каком состоянии они находились? Ведь в июне 1941 года в бой вступили не те танки, которые значились на бумаге, а те, которые были на фронте, находились в исправном состоянии, были заправлены горючим, имели необходимое оснащение и, в конце концов, наличие членов их экипажей.

Подводя итоги рассмотрению вопроса о мощи танковых войск противостоявших друг другу на фронте сторон в первые дни войны, следует еще раз отметить, что точное соотношение количества имевшихся у них боеспособных танков и САУ (штурмовых орудий) не известно никому. Больше того, его установить невозможно. Сам же автор на основе приведенных выше данных это соотношение может оценить приблизительно так: до 4,5 тыс. – в войсках Германии и ее союзников, около 4 тыс. – в войсках СССР, в том числе по танкам новых типов: свыше 1,5 тыс. – в войсках Германии, около 0,5 тыс. – в войсках СССР.

Кроме того, можно вполне предположить, что еще 5—6 тыс. советских танков, находившихся к началу войны в западных приграничных округах в исправном или почти исправном состоянии, в том числе около 0,5 тыс. машин новых конструкций, должны были и могли быть введены в бой в течение нескольких дней после начала войны. Однако многие из них были введены в бой с запозданием, а немало из них и вовсе так и не были использованы в борьбе с врагом: брошены, выведены из строя, чтобы не достались врагу, захвачены им и т.д. О причинах такого положения вещей уже говорилось: они находились в ремонтных мастерских, в пути, достаточно далеко от границы и линии фронта, не имели укомплектованных экипажей, в том числе из-за отсутствия на местах их членов, безвозвратных и санитарных потерь последних, ввиду нехватки горючего и т.д. В свою очередь, наш враг, как можно предположить, готов был ввести в бой в течение нескольких дней с момента начала войны еще до 3 тыс. танков и штурмовых орудий, в том числе до 1 тыс. мощных типов, которые находились в достаточной готовности вблизи линии фронта. Среди них, по-видимому, значительную часть составляли французские и иные трофейные танки.

При этом с учетом качества и оснащения танков, степени укомплектованности их экипажей, их профессиональной подготовки и боевого опыта, насыщенности танковых войск другой техникой, вооружением, иными средствами и силами, танковые и моторизованные войска Германии в июньские дни 1941 года явно превосходили по своей мощи аналогичные советские войска. Насколько можно оценить, это превосходство было гораздо большим, чем в полтора раза, а возможно, оно приближалось к двухкратному.

Как же так получилось, что, несмотря на огромные успехи в производстве танков, которые достиг в 30-е годы СССР, в силе танковых войск Красная Армия в начале войны все же значительно уступала войскам Германии и ее союзников? Да, наша страна в этот период, скорее всего, действительно произвела в несколько раз больше танков, чем Германия, но все же в силу ряда обстоятельств фашистский блок государств оказался к войне готов лучше, в том числе и в этом отношении.

Дело здесь в том, что:

1) почти половину всего танкового парка СССР к началу войны составляли танки, произведенные до 1936 года, когда Германия только начала после долгого перерыва массовое производство своих танков, причем уже на качественно новой технической основе, поэтому советские танки в среднем были гораздо более технически и физически устаревшими, а очень многие успели стать неисправными;

2) немалая часть наших танков, числившихся в отчетах, как можно уверенно предположить, реально в войсках отсутствовала: одни из них успели выбыть, но не были еще списаны, другие (особенно это касается только начавших производиться танков нового типа – Т-34 и КВ) еще в войска не поступили, а только готовились к направлению в них или, в крайнем случае, были туда в пути; не обошлось, видимо, и без явных приписок;

3) Германия в силу целого ряда обстоятельств (лучшего развития инфраструктуры, большего числа квалифицированных научно-технических кадров, более целенаправленной и интенсивной подготовки к войне и т.д.) опередила СССР в разработке и внедрении в производство к началу войны танков новых типов;

4) немцы захватили в 1939—1940 годах большое число вполне боеспособных или требующих незначительного ремонта трофейных французских, британских, чешских и танков других стран, большинство из которых так или иначе было ими в войне использовано, причем в основном в 1941—1942 годах;

5) немецкое производство танков развивалось на основе более передовой научно-технической и экономической базы, в становлении которой Германия долгое время намного опережала нашу страну, а успехи в индустриализации и культурной революции первых пятилеток в СССР позволили только значительно сократить это отставание, но не ликвидировать его полностью, поэтому немецкие танки к началу войны в среднем превосходили советские по совокупности боевых и технических характеристик, а тем более по оснащению, качеству и надежности;

6) Германия значительно опережала СССР в количестве и уровне подготовки специалистов-«технарей» и технических навыков своих военнослужащих и военнообязанных и, кроме того, имела возможность в начале войны привлекать для укрепления материально-технической базы своих войск специалистов из многомиллионного населения оккупированных стран, поэтому немецкие войска имели более укомплектованные и хорошо подготовленные экипажи боевых машин и намного лучшую ремонтно-техническую базу;

7) германские танковые соединения и части были лучше укомплектованы личным составом, автомашинами, артиллерией и другим вооружением;

8) советское военное руководство допустило ряд грубых ошибок в планировании производства танков и их оснащения, а также организации танковых войск, что привело к их несбалансированности и иным диспропорциям; по числу и величине танковых соединений и частей и самих танков Красная Армия в целом не уступала к началу войны армиям Германии и ее союзников, но большинство из этих соединений и частей не были сформированы и укомплектованы как вполне боеспособные структуры;

9) немцы и их союзники, будучи нападающей стороной, непосредственно подготовили свои танки к бою к моменту вторжения и заняли исходные позиции, а наши танки, даже полностью исправные, были в этот момент в основном к бою не готовы, и для их подготовки, выхода, занятия позиций и т.д. требовалось немало времени, чем и воспользовался противник;

10) внезапный мощный первый удар в начале войны позволил Германии быстро и сравнительно легко захватить или уничтожить значительную часть советских танков, нередко без боя, при небольших собственных потерях этих боевых машин.

К этому надо добавить еще и то, что немцы и их союзники к моменту своего вторжения сосредоточили большую часть имевшихся у них танков во фронтовых группировках своих войск, а бóльшая часть советских танков находились далеко от границы, от нескольких сотен до многих тысяч километров от нее.

Здесь следует кратко остановиться на истоках подобного опережения нашей страны Германией, как и многими другими присоединенными и оккупированными ею странами, в экономическом и научно-техническом отношении. Бесспорно, что оно коренится в глубине веков, ведь эта держава в развитии материальной и научно-образовательной культуры издавна сильно превосходила Россию и другие государственные образования Восточной Европы.

Так, если мы обратимся к спискам наиболее выдающихся ученых, изобретателей и конструкторов XIX – первой трети XX века, как и к спискам научных открытий, технических изобретений, передовых разработок различных видов машин, приборов и технологий того времени, то сразу заметим наше сильное отставание, особенно учитывая соотношение численности населения. К примеру, начало автотранспортной эре на нашей планете еще в конце ХІХ века было положено выдающимися немецкими конструкторами и изобретателями, такими, как К. Бенц, Г. Даймлер, А.В. Майбах, Н. Отто, Р. Дизель, дело которых вскоре продолжили А. Хорх, Ф. Порше, Г. Хонольд и специалисты фирм «Даймлер-Бенц», «Опель», «Ауди», «БМВ», «Майбах», «Хеншель», «МАН» и т.д. Решающий вклад в появление авиационных, радиотехнических, электротехнических и оптических технологий и их внедрение в производство во второй половине ХІХ – начале ХХ века также внесли немецкие физики, конструкторы и изобретатели, такие, как Э.В. фон Сименс, Г.Р. Герц, К.Ф. Браун, Х. Юнкерс, Э.Г. Хайнкель, В. Мессершмидт, К. Дорнье, В. Кольрауш, Э. Аббе, К.Ф. Цайсс, Р. Бош, В. Шоттки, И. Этрих, Г. Фокке, как и основанные в Германии ими и другими предпринимателями фирмы.

В большинстве из этих отраслей и их сегментов немецкие конструкторы, изобретатели и фирмы добивались приоритета, пожалуй, чаще, чем представители любой другой страны. Лишь в авиации немцы, возможно, поначалу несколько отставали от достижений американцев и французов. Зато в 30-е годы прошлого века и в этой сфере они вырвались вперед во многих ее направлениях, создав, например, первые практически применимые реактивные самолеты, вертолеты и даже первые ракеты различных типов.

Были, конечно, в ХІХ веке и начале ХХ века и в России выдающиеся физики, химики и изобретатели, но немалая их часть имела иностранное, особенно часто, кстати, немецкое происхождение (например, Э.Х. Ленц, Б.С. Якоби, Г. Гесс), а их достижения, как правило, уступали успехам ученых, конструкторов и изобретателей Германии, а если и не уступали, то не находили должного практического применения.

Ну а по числу нобелевских лауреатов в основополагающих науках Германия намного опережала все другие страны мира. Так, с 1901 по 1939 год Нобелевская премия присуждалась немецким ученым (с учетом австрийцев) за работы в области физики 14 раз, столько же, сколько физикам США и Великобритании вместе взятым, и 15 раз – в области химии, столько же, сколько ученым всех других стран мира вместе взятым (некоторые годы премия никому не присуждалась). К сожалению, наши соотечественники за это время ни разу не были удостоены этой самой престижной международной награды за достижения в указанных науках. Можно, конечно, здесь говорить о некой дискриминации отечественных ученых, но вряд ли она имела в этом отношении значение решающего фактора. Разумеется, большевиков на Западе, в том числе и в Cкандинавских странах, очень не любили, да и русских там некоторые недолюбливали, но то, что за первые 17 лет ХХ века, когда Россия жила без большевиков, никто из наших ученых не получил такой награды, свидетельствует в первую очередь все-таки об объективном характере сильного отставания отечественной науки в это время.

Можно также говорить о том, что Нобелевская премия вообще слабо отражает истинные заслуги ученых. Возможно, в последние годы эта премия и в самом деле «измельчала». Однако список нобелевских лауреатов по физике и химии довоенного времени воистину впечатляет: Э. Резерфорд, А. Эйнштейн, М. Планк, В. Гейзенберг, Н. Бор, Э. Шредингер, Х.А. Лоренц, М. Склодовская-Кюри, П. Кюри, В.К. Рентген, Дж.У. Рэлей, Э. Ферми, В. Нернст, П. Дирак, Э. Фишер, А. фон Байер, Дж. Томсон, К.Ф. Браун, Я. вант Хофф, А.А. Беккерель…

Характерно, что в послевоенные годы, несмотря на «холодную войну» и обвинения СССР в нарушении прав человека, в период с 1956 по 1978 год, то есть во время некоторого улучшения советско-западных отношений, этих престижных наград в указанных отраслях были удостоены 8 советских ученых: П. Капица, Н. Семенов, Л. Ландау, А. Прохоров, Н. Басов, И. Тамм, П. Черенков и И. Франк. При этом Нобелевских премий наши соотечественники скорее «недополучили» в послевоенный период, чем в довоенный, а тем более в дореволюционный.

Кто из русских физиков и химиков мог реально претендовать в свое время на эту награду? Разве что А. Ляпунов, П. Лебедев, Н. Жуковский, возможно, еще Н. Умов и Д. Чернов. Сделавшие свои главные научные открытия и разработки еще до революции Н. Зелинский, А. Крылов и С. Чаплыгин по обычаям Нобелевского комитета реально могли претендовать на эту награду только в советское время, а С. Тимошенко и В. Зворыкин своих наибольших научных успехов добились после эмиграции в США.

Зато потом, в основном уже в более позднее советское время, при условии меньшей закрытости многих советских научных изысканий и лучшего отношения к нашей стране на Западе, Нобелевские премии вполне могли получить такие выдающиеся советские ученые, как И. Курчатов, М. Келдыш, А. Александров, В. Челомей, Ю. Харитон, Б. Никольский, Е. Патон, Б. Патон, Н. Боголюбов, Я. Зельдович, С. Вавилов, А. Иоффе, А. Лебедев, И. Артоболевский, Л. Арцимович, И. Кикоин, А. Виноградов, В. Энгельгардт, Д. Скобельцын, Е. Забабахин, А. Сахаров, Е. Завойский, Б. Введенский, А. Фрумкин, Л. Мандельштам, А. Шальников, С. Лебедев, В. Вологдин, Б. Долгоплоск, А. Несмеянов, Н. Курнаков, А. Логунов, Г. Флеров, Б. Розинг, И. Петрянов-Соколов, М. Миллионщиков, К. Щелкин, М. Садовский, Е. Велихов. И вряд ли этот список получился полным.

Очевидно, что их успехи были бы невозможны без политики целенаправленного и весьма активного стимулирования научно-технического прогресса, которая проводилась советскими властями в 30—70-е годы, да и в другие тоже.

Пользуясь случаем, невозможно удержаться, чтобы не назвать здесь имена не менее выдающихся советских конструкторов военной, космической, авиационной и иной техники, которые по правилам Нобелевского комитета и в силу иных обстоятельств не могли претендовать на эту престижную награду: С. Королев, С. Ильюшин, А. Туполев, В. Шухов, А. Яковлев, В. Грачев, В. Уткин, М. Янгель, А. Шипунов, П. Сухой, А. Черемухин, Н. Попов, В. Глушко, М. Гуревич, Н. Миль, О. Антонов, М. Тихонравов, Н. Пилюгин, Н. Никитин, Н. Камов, П. Грушин, С. Лавочкин, Н. Поликарпов, В. Макеев, Р. Алексеев, Н. Доллежаль, В. Грязев, Н. Духов, А. Целиков, В. Климов, Д. Козлов, Ю. Кондратюк, Ф. Цандер, А. Исаев, В. Бармин [111]. Забегая вперед, нельзя не отметить и то, что многие успехи советских ученых и конструкторов в немалой части были связаны с использованием полученных в качестве трофеев в поверженной в 1945 году Германии секретных научно-технических документов и материалов и привлечением к соответствующим работам ее специалистов.

И только после развала СССР Нобелевские премии вновь стали вручаться российским ученым: Ж. Алферову, А. Абрикосову, В. Гинзбургу (с натяжкой к ним также можно прибавить К. Новоселова и А. Гейма), правда, за научные открытия, сделанные еще в советское время либо за рубежом. Но это уже несколько иная история.

Тем не менее все эти советские успехи в научно-техническом и индустриальном прогрессе были достигнуты впоследствии, а к началу Великой Отечественной войны Германия еще явно превосходила нашу страну в этих сферах, хотя, конечно, далеко не так сильно, как в годы Первой мировой войны. К началу Великой Отечественной войны превосходство Германии в этом отношении было в основном качественным, а в годы Первой мировой войны эта страна имела над нашей еще и огромное количественное превосходство. Так, в течение этой войны начала ХХ века в России по сравнению с Германией пулеметов было произведено в 10 раз меньше, артиллерийских орудий – почти в 6 раз меньше, самолетов – почти в 14 раз меньше, автомобилей – более чем в 3 раза меньше, а выпуск танков в нашей стране так и не был тогда начат (и как же при таких делах русским солдатам было не дезертировать и не бунтовать!) [112]. При этом надо учесть еще и то обстоятельство, что российская техника того времени была произведена в основном на «отверточных» предприятиях, то есть технологически была нероссийской. Для сравнения еще можно вспомнить о том, что в нашей стране автомобильная промышленность стала развиваться как отрасль, базирующаяся на собственных (да и то не вполне) технологиях, только в начале 30-х годов. В Германии же, которая была родиной автомобилестроения, эта отрасль возникла еще в конце ХIХ века.

Таким образом, Германия, а также Франция, Нидерланды, Бельгия, а также в меньшей степени Австро-Венгрия и Италия, территории и народы которых потом также стали одними из важных геополитических элементов фашистского блока или, по крайней мере, служили важными составными частями его ресурсной базы, имели в первые десятилетия ХХ века гораздо более развитые по сравнению с нашей страной автомобильную, авиационную, химическую, электротехническую, радиотехническую, тракторную (тракторно-бронетанковую) и другие передовые для того времени виды техники и промышленности.

К сожалению, несмотря на все успехи первых советских пятилеток в индустриализации и технической реконструкции, на достигнутые в эти годы весомые результаты в создании и промышленном освоении новых видов техники и вооружения, а также в масштабном наращивании объемов их производства, наша страна не смогла к началу Великой Отечественной войны еще полностью преодолеть это отставание. Оно проявлялось прежде всего в недостаточном развитии соответствующей инфраструктуры, проигрыше в характеристиках промышленно-технических образцов и качестве продукции, проблемах подготовки научных и технических кадров. Для преодоления этого отставания прежде всего не хватило времени, хотя уровня немецкого качества нашей промышленности не удалось достичь и в последующие годы.

И все-таки в годы Великой Отечественной войны, несмотря на изначальное отставание, потерю значительной части ресурсов и проблемы эвакуации, СССР в целом существенно превзошел Германию по количеству выпущенной боевой техники и вооружения. Однако превосходить промышленность противника по совокупному производству военной техники, вооружения и боеприпасов Советский Союз начал не ранее последнего квартала 1942 года, да и то, по-видимому, лишь в количественном выражении, без учета ее качества, сложности и стоимости. А безусловного существенного превосходства над врагом отечественная промышленность достигла только ближе к концу войны. Этот скачок был достигнут за счет быстрой и радикальной перестройки экономики и научно-технической сферы страны на военный лад, более интенсивного использования имеющихся ресурсов, большей ориентации на низкозатратные технологии, а также специфических особенностей советского социально-экономического строя, характеризующегося беспримерно высоким уровнем управляемости и системности.

И это, кроме всего прочего, лишний раз доказывает, что побеждает в подобных войнах чаще всего тот, кому удается достигнуть технического и экономического превосходства над врагом.

Не имея возможности в этой работе много внимания уделять причинам сложившегося на протяжении столетий научно-технического отставания нашей страны от Германии и Западной Европы в целом, можно только выделить и обозначить наиболее важные и бесспорные обстоятельства объективного и глубинного характера:

1) более выгодное географическое положение стран зарубежной Европы, особенно западной ее части, выражающееся прежде всего в их меньшей военной уязвимости, лучших возможностях для торговли и иного социально-экономического обмена и кооперации, а также большей близости передовых в научно-техническом отношении стран, а значит, и доступности их достижений;

2) более благоприятные природно-климатические условия Европы по сравнению с Россией для жизни населения и ведения хозяйства;

3) лучшая освоенность территории Западной и Центральной Европы; напротив, крайне низкая плотность населения во многих регионах России, более частое перемещение на ней населения и более позднее начало освоения большей части из них.

Правда, А. Гитлер и его учителя и сподвижники считали, что эти успехи немецких научных и технических деятелей обусловлены в первую очередь особыми качествами арийской (германской) расы, к которой они принадлежали. Но вряд ли мы можем с ними в этом согласиться, тем более что наши героические предки как раз в этой войне и доказали, чего стоит их хваленая раса, да еще которая будто бы принципиально отличается от восточнославянской (восточноевропейской) или иных рас.

Примерно то же самое, что касается танков, относится к самолетам и авиации в целом. Несмотря на преобладающие представления о якобы значительном перевесе к началу войны советских ВВС в численности самолетов над вражескими, столь же традиционными являются и высказывания о том, что в начале войны гитлеровская авиация захватила полное господство в воздухе [113]. «В результате господства немецкой авиации любое сопротивление сухопутным войскам Германии на линии соприкосновения подвергалось штурмовым ударам Ju-87 (Ю-87), а выдвижение резервов бомбили Ju-88 (Ю-88), He-111 (Хе-111)», – справедливо указывает в своем исследовании В.В. Белогруд [114]. Об этом свидетельствуют и гораздо большие потери отечественной авиации в этот период, которые не только гораздо превышают потери противника, но и советские потери в последующие годы войны (во всяком случае, в относительном измерении) [115].

Чем же объяснить этот, казалось бы, парадокс? А никакого парадокса, пожалуй, здесь и нет, и все опять-таки достаточно просто: сильнее они были нас в воздухе, причем намного. Чтобы это понять, достаточно, наверное, по достоинству оценить слова генерал-майора авиации И.П. Лебедева, который в ответах на вопросы редакции «Военно-исторического журнала» сказал: «Война застала нашу авиацию в тот момент, когда перевооружение на самолеты, соответствующие по боевым качествам немецким машинам, еще только начиналось. Поэтому советская авиационная техника на первом этапе войны по своим показателям значительно уступала немецкой …» [116]

Но дело не только в этом. Вообще причины немецкого перевеса в мощи боевой авиации были почти те же самые, что и превосходства их сил в танковых войсках. С той прежде всего разницей, что их преимущество в подготовленности и опыте летчиков, численности и мастерстве обслуживающего технического персонала было еще больше, а это, в свою очередь, имело еще большее значение ввиду большей сложности и уязвимости авиационной техники по сравнению с бронетанковой. Также, пожалуй, более важное значение приобретал фактор худшего оснащения радиосвязью наших самолетов, особенно в начале войны. И если РККА, вероятнее всего, и имела небольшой перевес в числе самолетов, то он с лихвой перекрывался немецким превосходством в их качестве и оснащении, гораздо лучшей подготовкой летчиков люфтваффе, большей интенсивностью использования нашим врагом своей авиации, обусловленной, в свою очередь, лучшей радиосвязью и аэронавигацией, лучшей отработкой взаимодействия родов войск, большими возможностями по их техническому обслуживанию.

Сколько же на самом деле было у нас в западных округах накануне войны самолетов и в каком состоянии они находились? В том же статистическом исследовании, как уже говорилось, это число определяется как 9,2 тыс. против 5 тыс. вражеских [117]. Однако, вероятно, гораздо ближе к истине известный исследователь военной авиации В.И. Алексеенко, который не просто приводит общие цифры количества самолетов, находившихся на вооружении у советских войск, а с опорой на архивные источники конкретно определяет их численность в войсках, четко дифференцируя произведенные промышленностью самолеты и реально находившиеся в войсках. Итак, всего, по его мнению, в западных военных округах в строевых частях ВВС Красной Армии к началу войны находилось отнюдь не «более 9 тыс.» боевых самолетов, а 6781 самолет, и в общей сложности «боевых самолетов нового типа было не 2739 единиц, как «официально» считается, а 706… А в пяти западных пограничных округах их было всего 377, а не 1540, как также «официально» считается … При этом по числу самолетов нового типа немцы сильно превосходили наши ВВС [118].

Далее он в этой же работе пишет о техническом состоянии советской боевой авиации времен начала войны так: «Отсутствие на наших самолетах радиоспецоборудования, а на земле специальных средств земного обеспечения самолетовождения значительно ограничивало тактические и боевые возможности Советских ВВС, особенно истребительной авиации: крайне снижалось маневрирование групп самолетов, сосредоточение их в нужных направлениях, отыскание целей, исключало организованное ведение групповых воздушных боев (не было связи между экипажами и управления с земли), отсутствовала связь с наземными войсками, для которых авиация должна обеспечивать продвижение и т.д. и т.п.». Эти технические проблемы ВВС Красной Армии он объясняет следующим образом: «Такое тяжелое положение в нашей авиации с радиоспецоборудованием самолетов и специальным наземным оборудованием сложилось в силу того, что наша радиотехническая промышленность накануне войны еще находилась только в стадии становления, и она не могла обеспечить советскую авиацию всеми необходимыми специальными изделиями». Кроме того, он отмечает низкое качество отечественных авиамоторов того времени. Характеризуя состояние немецкой авиации, этот автор убедительно показывает ее большое преимущество в качестве самолетов, особенно их двигателей, удобстве их эксплуатации, оснащении радиостанциями, радиокомпасами, оборудованием для «слепой» посадки и целого ряда другого оборудования, а также лучшим состоянием ее радиомаячной и радиопеленгаторной службы [119].

Весьма показательным также является высказывание другого специалиста в этой сфере, В. Кондратьева, который пишет о том, что «по степени радиофикации советские истребители» «догнали люфтваффе» только к 1944 году, «хотя германские радиостанции вплоть до конца войны оставались более надежными и обладали более широким диапазоном настроек» [120].

Еще один знаток военно-воздушной проблематики, Д. Хазанов, пытаясь разобраться в причинах неудач советской авиации в начале войны, особое внимание обращает на недостатки управления в ней на самых разных уровнях. Он же пишет о плохой слаженности советских пилотов в групповых боях, их недостаточном летном опыте, упущениях в их тактической подготовке, запаздывании с освоением новой техники и строительством аэродромов в западных округах накануне войны, а также о целом ряде недостатков в конструкции советских боевых самолетов и их оборудовании [121].

Наконец, целесообразно привести мнение еще одного исследователя авиации военного времени, А. Смирнова, который, в частности, отмечает, что «…в течение трех из четырех лет войны все советские истребители, а в 1945 г. – большая их часть уступали немецким по важнейшим летным характеристикам: скорости, скороподъемности и вертикальной маневренности» [122]. Аналогичные выводы этот автор сделал и при сравнении боевых и технических характеристик штурмовой и бомбардировочной авиации противоборствовавших сторон [123].

Данные о силах и средствах сторон, которыми они обладали к началу войны, можно систематизировать в таблицу. При этом надо отметить, что эти данные автором определены оценочным путем на основе сведений, опубликованных в энциклопедических и иных трудах. Большинство из них уже упоминалось выше по тексту: многотомная «История Второй мировой войны», «Великая Отечественная без грифа секретности» и др.

Вместе с тем приходится констатировать, что представленные в них сведения имеют неполный, разрозненный, противоречивый и нередко оценочный характер, а многие их источники вызывают серьезное сомнение. Например, одни авторы указывают на цифры предвоенных планов производства боевой и иной техники и вооружения, другие приводят сведения о том, сколько их было произведено в эти годы, третьи – на их общее количество во всех войсках или же только на фронте и т.д. Особенно много неясностей возникает с тем, какие конкретно войсковые соединения на момент начала войны можно отнести к действующей армии, сколько их было во втором эшелоне и сколько боевой и иной техники находилось тогда в войсках в исправном состоянии. Меньше всего конкретной информации опубликовано по автомобилям и пулеметам, а также ряду других средств, не включенных в составленную автором таблицу.

Очевидно также, что для воссоздания полной и точной картины соотношения сил и средств сторон необходима долгая и кропотливая работа в архивах, которая до сих пор так никем и не была сделана. Но и сами архивы, вероятно, не сохранили всей полноты информации, а многие хранящихся в них документы должны рассматриваться критически и сопоставляться с иными источниками, а также неоспоримыми фактами войны. К сожалению, определенные в этой ситуации информационного дефицита данные являются оценочными, весьма приблизительными и столь же спорными. Однако автор все же надеется, что они могут служить неплохими ориентирами на пути к созданию в будущем полной и, насколько возможно, точной картины соотношения сил и средств сторон на момент начала Великой Отечественной войны.

В публикуемой таблице автор выводит количественные показатели почти всех наиболее важных видов боевой и иной техники и вооружения, которыми обладали сухопутные силы сторон к началу войны. Сведения о боевых машинах и иных средствах, которые находились на линии фронта и во втором эшелоне, даны только по исправным из них, а при определении общего их количества они учитывались в полном объеме, независимо от исправности и места нахождения.

Итак, в начале Великой Отечественной войны преимущество Германии и ее союзников над СССР в силах, средствах и ресурсах было подавляющим, что и стало самой важной причиной наших поражений 1941 года. По используемым силам и средствам превосходство вторгшейся немецко-фашистской группировки войск над противостоявшими им советскими войсками составляло разницу примерно в 1,9—2 раза (с учетом их качества). В сложившейся ситуации предпринятые советским военно-политическим руководством активные мобилизационные мероприятия и переброска войск могли только помочь Красной Армии избежать полного и быстрого разгрома, но не многочисленных поражений и отступлений.

5. О внезапности нападения Германии, боеготовности Красной Армии и просчетах ее руководства в 1941 году

Как уже выше отмечалось, фактор внезапности германской агрессии не был самым важным в неудачах Красной Армии в начале войны, хотя и недооценивать его было бы неправильно. Тем не менее многие исследователи и авторы мемуаров этот фактор, по сути дела, ставили и ставят во главу угла, во всяком случае выделяя его среди объективных обстоятельств. Однако настолько ли внезапным было нападение Германии и ее союзников на СССР и настолько ли важен был этот фактор, по крайней мере через несколько месяцев после начала войны? Ведь даже спустя год после того, как она началась, враг продолжал побеждать Красную Армию в большинстве сражений.

Можно вполне согласиться с ответственным чиновником немецкого Генштаба сухопутных войск, а затем командующим одной из армий вермахта К. фон Типпельскирхом, который пишет о том, что «на стратегическую внезапность германское командование не могло рассчитывать. Самое большее, чего можно было достигнуть, – это сохранить в тайне срок наступления, чтобы тактическая внезапность облегчила вторжение на территорию противника» [124]. Это означает (на что уже обращалось внимание выше), что СССР в целом был достаточно хорошо готов к войне практически во всех отношениях: экономическом, научно-техническом, организационно-политическом, создал достаточно мощные, довольно хорошо вооруженные армию и флот, успел сосредоточить на предполагаемом театре военных действий значительную и неплохо оснащенную группировку войск. Говоря по-другому, военно-экономический и военно-технический потенциал СССР успешно развивался и достиг значительного уровня и объема, а вооруженные силы нашей страны имели высокую степень боеспособности. Но поддерживалась ли в них высокая степень боеготовности, то есть непосредственная готовность войск выполнять боевые задачи? По-видимому, все-таки нет, о чем, судя по высказываниям К. фон Типпельскирха, было достаточно хорошо известно немецкому командованию. На это им и был сделан расчет при подготовке внезапного мощного удара по всей линии противостояния и одновременного введения в действие на всем протяжении фронта почти всех сил вторжения.

Таким образом, немцы считали важной и реальной задачей нанести неожиданный первый мощный удар, чтобы застать войска прикрытия нашей границы врасплох и захватить инициативу, причинить за счет внезапности этого удара как можно бульшие потери обороняющимся советским войскам, чтобы увеличить свое превосходство в силах и средствах. Для достижения внезапности нанесения первого удара по нашей обороне и максимальному повышению его эффективности немецкое руководство использовало, как показали происшедшие события, целый ряд обстоятельств, среди которых можно назвать следующие:

1) прикрытие своей неожиданно начавшейся агрессии двусторонними договорами с нашей страной, в которых Германия брала на себя обязательства добрососедских отношений и сотрудничества во многих сферах;

2) непредъявление перед нападением каких-либо претензий властям СССР, не говоря уже об объявлении войны;

3) продолжение, хотя и в уменьшающейся степени, сотрудничества с СССР по ранее начатым программам практически вплоть до момента нападения;

4) выбор максимально неблагоприятного для обороняющейся стороны времени нападения: ночью, под утро выходного дня, когда ее готовность к отражению удара потенциально должна достичь минимума;

5) проведение в течение нескольких месяцев до начала войны дезинформационных пропагандистских, дипломатических, специальных и иных мероприятий, направленных на дезориентацию советского военно-политического руководства относительно своих внешнеполитических и стратегических планов (в частности, объяснение переброски своих войск с запада Европы на восток стремлением обезопасить их от ударов британской авиации, распространение ложных сообщений о дате начала войны, которые в указанный срок, разумеется, не подтверждались);

6) устройство множества различных провокаций против СССР в мае – июне 1941 года, в основном связанных с незаконными перелетами его границы немецкими самолетами, которые держали в напряжении советское руководство и Красную Армию, но одновременно притупляли их активность.

Фактор внезапности нападения был усилен целым рядом запланированных действий гитлеровцев и их союзников, в частности:

1) нанесением одновременного мощного удара всеми основными видами вооруженных сил и родами войск на протяжении почти всей западной государственной границы СССР с их стремительным вторжением в пределы нашей страны;

2) нанесением в первые же часы войны мощных, массированных авиационных ударов по многим важным объектам, находившимся в глубине советской территории: аэродромам, железнодорожным узлам, портам, складам и т.д.;

3) совершением в первые дни войны многочисленных диверсионных акций в расположении советских войск, в прифронтовой полосе и на важнейших объектах в ближайшем тылу;

4) активным применением с первых же дней войны тактики стремительных прорывов танковых и моторизованных ударных групп при массированной поддержке бомбардировочно-штурмовой авиации, которые благодаря быстро захваченной стратегической инициативе и господству в воздухе позволили немецким войскам быстро вклиниться далеко в глубь советской территории на большинстве направлений.

И успешности своих действий в начале войны им в итоге достичь в основном удалось. При этом на главном направлении вторжения – центральном (белорусском, или московском) указанная задача была выполнена почти максимально удачно. Разгромив без значительных собственных потерь за несколько дней практически весь Западный фронт, насчитывавший к 22 июня 1941 года около 650 тыс. бойцов и командиров (включая пограничные и другие войска НКВД) и составлявший центральное звено в советской обороне, немцы прочно и надолго овладели стратегической инициативой, не давая долгое время нашему командованию организовать сплошную и прочную линию обороны как на этом направлении, так и на других, а тем более нанесение эффективных контрударов, постоянно угрожая выходом своих войск во фланги других фронтов. Но и на других направлениях немцы и их союзники нанесли довольно большой урон нашим войскам, воспользовавшись неожиданностью первого мощного удара, наряду с иными благоприятными для себя обстоятельствами. И тем самым они увеличили и без того свой большой перевес в силах и средствах над Красной Армией.

Многие объясняют разгромное поражение Западного фронта тем, что немцы сосредоточили против него свою самую мощную группировку войск. Другие считают, что наши поражения на всех фронтах в это время были почти одинаковыми. Однако это было далеко не так.

Во-первых, перевес немецко-фашистских войск в силах и средствах на этом направлении был ненамного большим, чем на других. Более того, по данным М. Мельтюхова, немецкая группа армий «Север» превосходила по численности личного состава противостоявшие им советские войска Северо-Западного фронта в 2,1 раза, а группа армий «Центр» войска Западного фронта – лишь в 1,8 раза [125].

Во-вторых, нигде не было нанесено нашим войскам таких больших потерь, особенно в относительном выражении. Например, ежесуточные безвозвратные потери Северо-Западного фронта в первые недели войны составляли 4,9 тыс. чел., Юго-Западного – 16,1 тыс. чел., в то время как Западного – 23,2 тыс. чел. [126].

В-третьих, на этом направлении немцы продвигались вперед намного быстрее, чем на других. Глубина отхода советских войск за 18 суток боев здесь составила 450—600 км, притом что на Северо-Западном фронте наши войска за это время отошли на 400—450 км, а на Юго-Западном – на 300—350 км [127].

В-четвертых, это направление является самым трудным для прорывов, обходов и стремительных маршей войск ввиду наиболее сложных природных условий (обилие болот, лесов, рек и озер) и плохих дорог, по сравнению с другими направлениями. Разве что многие районы Северо-Запада РСФСР, включая большую часть Смоленской области, где вначале «застряли» немцы, а потом наши долго их обратно не могли «выбить», были столь же сложны для активных подвижных боевых действий, да еще отдельные участки Карпат и в меньшей степени некоторые районы Прибалтики и украинского Полесья. Впрочем, в Карпатах нашим войскам в 1941 году, когда фронт стремительно продвигался на восток, закрепляться было самоубийственно. Зато в подобных белорусским лесах и болотах Калининской и Ленинградской областей они сумели практически полностью остановить немецкое продвижение еще в августе 1941 года.

Важно еще здесь отметить и то, что в 1943 году и первой половине 1944 года, когда наши войска успешно наступали на Украине и в Молдавии, перенеся на этом направлении войну за пределы СССР уже в марте 1944-го, они не смогли взломать немецкую оборону в Белоруссии до конца июня этого года, отставая от большинства наших фронтов на Украине и в Молдавии на несколько сотен километров. Вот насколько там местность позволяла хорошо обороняться, и чего не сделал летом 1941 года фронт Д. Павлова. Что нашим войскам на этом направлении требовало около года боев и маневров, то немцам удалось сделать ранее за 2—3 недели их проведения. Хотя на Украине и большинстве других территорий как немецко-фашистские, так и наши темпы наступления-отступления были почти сопоставимыми.

В-пятых, нигде не было в самом начале войны таких крупных окружений наших войск, как под Минском и Белостоком, в «котлах» которых взято в плен около 300 тыс. советских солдат и офицеров или даже несколько более.

В-шестых, нигде не было тогда столь массовой дезорганизации выхода, сбора и сосредоточения войск, вывода техники и получения оружия, боеприпасов и других средств, которая произошла на Западном фронте, а также срыва работы связи и управления войсками. Особенно трагической ситуация была в 4-й армии, сосредоточенной в районе Бреста, многие соединения которой находились в пределах досягаемости немецких артиллерийских орудий в первые же часы войны. Нигде не было брошено без боя или почти без боя столько техники, оружия и других материальных средств, оставлено столько солдат и офицеров без должного управления их действиями и без реальной возможности их организованного сопротивления врагу. Вот какой, по-видимому, характерный пример подобных событий приводит А.Б. Широкорад: «На окружной полигон (бывший польский) юго-западнее Барановичей в мае 1941 года было доставлено прямо с завода 480 152-мм гаубиц-пушек МЛ-20 с 10 боекомплектами на каждое орудие. В конце лета 1941 года гаубицы-пушки должны были пойти на укомплектование десяти артиллерийских полков РГК. Все они 23—24 июня 1941 года целыми и невредимыми достались немцам» [128].

Много вопросов к командованию Западным военным округом (фронтом) и 4-й армией возникает, когда читаешь в различных трудах о том, что конкретно происходило на этом направлении в последние дни накануне войны и в ее первые дни, например, о том, почему большая часть артиллерии приграничных армий округа в момент начала нацистской агрессии оказалась отведенной в тыл, на стрельбы, не были заминированы мосты через Западный Буг и другие пограничные реки, казармы 4-й армии в первые же часы войны оказались под прицельным огнем немецкой артиллерии, слабо охранялись различные коммуникации, тылы наших войск успешно атаковали многочисленные немецкие диверсионные группы, не была проведена надлежащая маскировка аэродромов, с немалой части боевой техники сняты вооружение, боеприпасы и аккумуляторы, много офицеров находилось в отпусках и т.д. и т.п. [129].

Принципиальную разницу в исходе боев на 3-х основных направлениях в первые дни войны хорошо видели и немецкие историки. К примеру, генерал Э. фон Бутлар писал следующее: «В отношении масштабов захваченной территории итоги пограничных сражений в России можно было признать удовлетворительными, но что касается успехов в уничтожении сил противника, то они заслуживают более скромной оценки. Хотя группа армий “Центр” в результате двух сражений за Белосток и Минск добилась решающей победы, приведшей к уничтожению основной массы войск противника, однако две другие группы армий попросту гнали противника перед собой, не имея возможности навязать ему решающее сражение» [130].

Итак, хотя и на других направлениях наши войска были вынуждены отступать в начале войны, но все же не столь быстро, как на центральном (белорусском), и при гораздо меньших потерях. Нетрудно понять и причины этого отступления: помимо существенного преимущества в силах и средствах с самого начала военных действий у нашего противника, была опасность выхода прорвавшихся вражеских войск в центре советской обороны во фланг войск других наших фронтов, да и слишком большую часть резервов и мобилизованного пополнения советское командование вынуждено было бросать все на то же центральное направление, на котором ситуация для нас начиная с первых дней войны и до конца ноября 1941 года постоянно была близка к катастрофической. Очевидно, что при таких делах для других фронтов их оставалось слишком мало.

Более того, как отмечает Р. Иринархов, «…после неудачного исхода приграничных сражений на Западном фронте Генеральный штаб РККА 27—28 июня 1941 года отдал приказ о срочной переброске соединений 16-й и 19-й армий на западное направление, тем самым ослабив украинскую группировку войск» [131]. Одновременно вследствие этого разгрома враг вскоре после начала войны мог себе позволить направлять часть своих войск с центрального (московского) направления на другие. Например, командующий германской группой войск «Центр» Ф. фон Бок писал в своем дневнике 18 июля 1941 года о переброске с этого направления на ленинградское сил в составе корпуса и дивизии [132].

Но и потом, спустя недели, попробуй организуй на этом центральном направлении оборону, если почти все кадровые части Красной Армии здесь были разгромлены еще до переброски войск из других регионов страны и массовой мобилизации военнообязанных, почти вся боевая и иная техника и большая часть вооружения и боеприпасов утрачены, а основные искусственные, как и почти все самые важные естественные, оборонительные рубежи противник уже преодолел, да еще и без больших потерь. К тому же значительная часть советской территории с ее существенной долей социально-демографического и экономического потенциала страны была быстро оставлена, а наши предприятия не могли увеличить выпуск военной и другой необходимой для ведения войны продукции в условиях эвакуации многих из них. Напротив, во второй половине 1941 года происходило падение производства продукции военного назначения, не говоря уже о других ее видах.

Таким образом, в катастрофических неудачах Западного фронта (округа) под командованием Д. Павлова решающую роль сыграли субъективные факторы – в первую очередь откровенная слабость (не исключено, и чье-то персональное предательство) руководства фронта. Возможности у немцев и их союзников для достижения своего успеха на всех фронтах и направлениях были не сильно различающимися, но только здесь в первые дни войны они смогли добиться почти полного разгрома советских войск. Разумеется, это не означает, что субъективные факторы в столь грандиозной и продолжительной войне были важнее объективных, но, как мы видим, в отдельных случаях, чаще всего непродолжительное время и на определенной территории, они могут становиться решающими.

В последнее время стал широко доступным приказ особой важности командующего Прибалтийским особым военным округом Ф.И. Кузнецова № 00229 от 18 июня 1941 года, который условно можно назвать приказом «о быстрейшем приведении в боевую готовность театра военных действий округа» (Ф. 221, оп. 7833сс, д. 3, лл. 17—21). В этом приказе предписывалось руководителям всех родов и видов войск и служб округа провести дополнительные, усиленные и ускоренные мероприятия по повышению боевой готовности этих войск и служб. Особое внимание в нем обращалось на усиление противовоздушной обороны, подготовку минных заграждений, охрану и маскировку баз, складов, коммуникаций и транспортных узлов, подготовку радиосвязи, бомбоубежищ в городах Литвы и Латвии, обеспечение должного взаимодействия различных служб и войск и их взаимодействия с пограничными войсками, бесперебойного движения железнодорожного транспорта, минирование мостов через приграничные реки, подготовку для переправ через реки вспомогательных плавсредств, ускорение ремонта танков, автомобилей и тракторов, организацию должного обеспечения техники горючим и запчастями и т.д. Большинство мероприятий в соответствии с приказом должно быть проведено до 21—25 июня, но отдельные из них – в первый же день или до 1 июля 1941 года.

В частности, в приказе говорилось: «С целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Начальнику зоны противовоздушной обороны к исходу 19 июня 1941 г. привести в полную боевую готовность всю противовоздушную оборону округа, для чего:

а) организовать круглосуточное дежурство на всех постах воздушного наблюдения, оповещения и связи и обеспечить их непрерывной связью;

б) изготовить всю зенитную артиллерию и прожекторные батареи, назначив круглосуточное дежурство на батареях, организовав бесперебойную связь их с постами, тщательно подготовив в инженерном отношении и обеспечив огнеприпасами;

в) организовать взаимодействие истребительной авиации с зенитными частями;

г) организовать бесперебойную связь постов воздушного наблюдения, оповещения и связи с аэродромами истребительной авиации;

д) к 1 июля 1941 г. закончить строительство командных пунктов, начиная от командира батареи до командира бригадного района.

19.6.41 г. доложить порядок прикрытия от пикирующих бомбардировщиков крупных железнодорожных и грунтовых мостов, артиллерийских складов и важнейших объектов.

До 21.6.41 г. совместно с местной противовоздушной обороной организовать: затемнение городов: Рига, Каунас, Вильнюс, Двинск, Митава, Либава, Шауляй, противопожарную борьбу в них, медицинскую помощь пострадавшим и определить помещения, которые могут быть использованы в качестве бомбоубежищ;

е) максимально форсировать все организационные мероприятия, закончив их не позднее 1 июля 1941 г.

Лично и через работников управления проверить выполнение изложенных выше мероприятий.

2. Начальнику связи округа привести в полную готовность все средства связи на территории округа, для чего:

а) не позднее утра 20.6.41 г. на фронтовой и армейские командные пункты выбросить команды с необходимым имуществом для организации на них узлов связи. Иметь подводы готовыми к немедленному включению.

Систематически производить проверку связи с командными пунктами, иметь на узлах связи ответственных командиров;

б) организовать и систематически проверять работу радиостанций согласно утвержденному мною графику.

Особое внимание обратить на радиосвязь с пограничными корпусами и дивизиями, с пограничными войсками, авиацией и службой воздушного наблюдения, оповещения и связи» [133].

Не подлежит ни малейшему сомнению то, что издать такой приказ командующий военным округом без соответствующего приказа либо указания из Москвы или по крайней мере согласования с руководством РККА был не вправе. Однако нельзя исключить, что подобная директива из центра могла быть более общего характера или даже устной.

Правда, кое-кто, даже зная о существовании этого приказа, все еще продолжает верить в то, что в подобных вопросах командующие на местах накануне войны могли проявлять полную самодеятельность, а руководство Генштаба, НКО, Правительства, Политбюро и даже сам товарищ Сталин для них указом не были. Видимо, и нужны были только для портретов, чтобы украшать свои кабинеты. Вот что, к примеру, пишет Р. Иринархов: «Прекрасно знало о неизбежности фашистского нападения и большинство руководящего состава войск Красной Армии, и командование западных военных округов. Но если командующие Западным и Киевским Особыми военными округами были еще спокойны, имея в наличии огромные силы войск, то командующий Прибалтийским Особым военным округом… проявлял понятное беспокойство» [134]. И далее, продолжая комментировать этот приказ и его исполнение, он отмечает: «…все отданные командованием Прибалтийского Особого военного округа распоряжения свидетельствуют о том, что его руководство было прекрасно осведомлено о дате нападения Вооруженных Сил Германии и пыталось проводимыми мероприятиями повысить боевую готовность своих войск» [135].

После таких слов трудно сдержаться, чтобы не воскликнуть: вот ведь, оказывается, какой проницательный и бдительный анархист, а заодно, наверное, и мужественный конспиратор был генерал Ф.И. Кузнецов! А вообще картина событий кануна войны, нарисованная Р. Иринарховым в этих и связанных с ними иных рассуждениях своей книги получается хорошо знакомой: если советские командующие на местах совершали правильные поступки, то вопреки Сталину и другим руководителям СССР и НКО, а если неправильные, то потому, что не могли их ослушаться. Одним словом, привычка – великая сила!

Гораздо ближе к истине представляются рассуждения С. Кремлева, который, опираясь на воспоминания маршала К. Мерецкова, контр-адмирала К. Деревянко и другие источники, доказывает, что в период с 14 по 19 июня 1941 года из Москвы во все западные округа отдавались различные распоряжения о проведении мероприятий по повышению боеготовности. Вот только исполнили их все по-разному [136].

Были ли предусмотренные этим приказом Ф.И. Кузнецова меры достаточными и своевременными? Нет, они по своему содержанию и объему были не вполне достаточными и уже успели довольно сильно запоздать. Хотя не все уже было в силах советского военного руководства. Кроме того, ему так и не были точно известными ни время начала военных действий против нашей страны, ни форма развязывания войны. Да и вообще не было и точной уверенности, что агрессия против СССР тогда состоится. Потому и приказ был недостаточно категорическим, и исполнялся он не слишком рьяно. Тем не менее он все-таки позволил войскам Северо-Западного фронта не допустить своего разгрома и существенно задержать продвижение врага на Ригу, Великие Луки, Псков, Таллин, Новгород, Ленинград и другие города Прибалтики и Северо-Запада РСФСР.

Конечно, никакими приказами уже было невозможно в тот момент преодолеть достигнутое к лету 1941 года большое преимущество Германии и ее союзников в силах и средствах, а тем более ее превосходство в ресурсах. Впрочем, весь масштаб этого ресурсного рывка фашистского блока, как уже говорилось, еще не был до конца известен советскому руководству или же полностью еще не был им осознан.

В то же время нельзя согласиться с М. Ходаренком и В. Славиным, которые считают, что советские войска в Прибалтийском военном округе (и в других тоже) к 22 июня 1941 года «…находились уже не в пунктах постоянной дислокации, а в боевой готовности в районах, определенных планом прикрытия госграницы, полностью обеспеченные запасами материальных средств, знали поставленные им задачи, организовали противовоздушную оборону и усиленно вели разведку мест предстоящих действий» [137].

Скорее всего, такие мероприятия действительно начали выполняться, да и то, по-видимому, не во всех войсках они начались своевременно, и в большинстве соединений они наверняка не были закончены в срок. А сами эти сроки в большинстве своем были определены на более поздний момент, чем реально состоялось нападение Германии. Но по-другому быть и не могло, так как и без того они были слишком жесткие, а время нападения не было точно известно. Что касается утверждения о полном обеспечении «запасами материальных средств» войск накануне войны, то оно вообще, конечно, «ни в какие ворота не влезает», ну да ладно, небось немного погорячились уважаемые авторы. И уж точно, судя по происшедшим после нападения событиям, в Западном военном округе подобные мероприятия проводились из рук вон плохо.

Так что нападение фашистов было не только вероломным, но и в высокой степени внезапным. Самое главное, советское военно-политическое руководство не знало о точном времени нападения, как и не было у него уверенности в том, что оно состоится вообще, да еще именно в июне 1941 года. Об этом свидетельствуют, в частности, многочисленные оговорки в приказах и директивах, которые были отданы в войска до 22 июня 1941 года, а также конечные сроки их исполнения. Разумеется, в такой ситуации выполнять с энтузиазмом все положения таких приказов было трудно, как, вероятно, и командиры не решались на жесткий контроль реализации отданных ими распоряжений. Например, те же авторы, цитируя текст приказа № 0033, отданного командиром 12-го механизированного корпуса Прибалтийского военного округа во исполнение указанного выше приказа командующего этим округом, приводили и такие характерные строки: «…тревоги не объявлять… Марши совершать только в ночное время …» [138] Кроме того, как уже сказано, в соответствии с приказом командующего Прибалтийским военным округом большинство мероприятий по повышению боеготовности войск планировалось закончить в 20-х числах июня. Такая уж громоздкая и сложная эта военная машина, не сразу ее можно полностью завести, и такая еще слабая у нас была инфраструктура. В конце концов, было почти совсем нереально поддерживать в условиях мирного еще времени повышенную, а тем более полную боевую готовность войск в течение многих дней, не зная точного времени выступления врага.

Даже обвинители И. Сталина в чинимых якобы им помехах в подготовке к войне и то вынуждены признавать, что политическим и военным руководством СССР указания в западные военные округа о повышении их боеготовности и подготовке к возможному нападению немецких войск все же давались. Например, авторы упомянутого коллективного труда «1941 год – уроки и выводы» писали: «12 июня командование приграничных военных округов под видом учений и изменения дислокации летних лагерей приступило к скрытному развертыванию войск вторых эшелонов округов в соответствии с планами обороны государственной границы» [139]. И далее в этом же труде отмечено следующее: «Соблюдая меры предосторожности в условиях нарастающей угрозы непосредственного нападения противника, военное руководство продолжало с запозданием проводить мероприятия по стратегическому развертыванию. С 14 по 19 июня командование приграничных округов получило указания к 22—23 июня вывести фронтовые (армейские) управления на полевые пункты. Так, в телеграмме начальника Генерального штаба от 19 июня командующему войсками КОВО указывалось: “Народный комиссар обороны приказал: к 22.06 1941 г. управлению выйти в Тернополь, оставив в Киеве подчиненное Вам управление округа… Выделение и переброску управления фронта сохранить в строжайшей тайне, о чем предупредить личный состав штаба округа”. 16 июня ЦК ВКП(б) и СНК СССР принимает запоздалое постановление “Об ускорении приведения в боевую готовность укрепленных районов”» [140].

Но наиболее активно проводило эти приготовительные мероприятия, как следует из этого коллективного творчества, руководство Прибалтийского округа: «Командующий Прибалтийским особым военным округом в приказе от 15 июня требовал выполнения мероприятий по рассредоточению авиации, максимальному повышению боевой готовности частей и соединений. 18 июня Военный совет ПрибОВО отдал приказ о приведении в боевую готовность театра военных действий» [141].

Впрочем, развитие событий на Северо-Западном фронте после нападения Германии происходило для нашей страны тоже далеко не самым лучшим образом. И хотя разгрома, как на Западном фронте, здесь не произошло, свою территорию наши войска на этом фронте оставляли противнику почти так же быстро. Правда, в отличие от других приграничных округов здесь негативную роль сыграл и такой немаловажный дополнительный фактор, как неустойчивость, ненадежность прибалтийских территориальных военных формирований. Так, М. Ходаренок и В. Славин отмечают очень важное значение для развития ситуации на этом фронте фактической сдачи своих позиций врагу литовскими частями [142].

Не меньшую роль сыграла и переходящая в измену неустойчивость латышских и эстонских частей. Вот что, к примеру, об этом пишет Ю. Емельянов: «Успехам немцев способствовала и “пятая колонна”, сохранившаяся в приграничных республиках страны… Созданный в октябре 1940 года и имевший постоянный контакт с Германией подпольный Литовский фронт активистов (ЛФА) к лету 1941 года насчитывал 36 тыс. человек. 22 июня члены ЛФА захватили радиостанцию Каунаса и провозгласили создание временного правительства Литвы… 28 июня латвийская подпольная группа временно завладела радиостанцией в Риге. Ряд бывших военных подразделений Латвии в полном боевом порядке выступили на стороне немцев. В Эстонии в тылу у советских войск действовали несколько тысяч боевиков… В июле ими был захвачен город Тарту» [143].

Нельзя также забывать, что советское политическое руководство, как уже говорилось, обоснованно опасалось спровоцировать Германию на эскалацию военных приготовлений и усиление недоверия к СССР ее военно-политического руководства, поскольку не знало истинных намерений А. Гитлера и К°, а также не желало давать повода к обвинениям с его стороны в подготовке Красной Армии к нападению. Нельзя было исключать и использования подобных обвинений для возможного сговора Великобритании с Германией, чего надо было опасаться, пожалуй, в еще большей степени. Вследствие этого до начала германской агрессии так и не была начата мобилизация, далеко еще не была окончена переброска необходимого пополнения в западные округа и передислокация их ближе к границе, как и не было окончено их сосредоточение и развертывание. Эти мероприятия начали проводиться, но делалось это слишком скрытно, медленно и постепенно.

Обобщая, можно отметить, что в первые дни и недели войны складывалась примерно такая ситуация: немцы имели у наших границ отмобилизованную, укомплектованную и развернутую армию, которая намного превосходила в силах и средствах сосредоточенную здесь группировку советских войск. Начав внезапно войну тотальными боевыми действиями и застигнув в основном врасплох соединения советских войск, немцы и их союзники сразу же нанесли по ним мощные удары, сумев в значительной мере разгромить их, еще больше увеличив свое преимущество в силах и средствах и сильно дезорганизовав действия наших войск.

В свою очередь, начав с момента нападения Германии и ее союзников мобилизацию и переброску войск на запад, ввиду довольно слабого развития транспортной инфраструктуры, большой протяженности коммуникаций, низкой плотности населения, огромной территории и большого рассредоточения соединений, частей и учреждений внутренних округов и мобилизационных резервов, советское военно-политическое руководство не смогло быстро, еще до разгрома основных сил на Западном фронте, а также крупных поражений на других фронтах, укрепить сражающуюся группировку. Уж слишком громоздкой и неповоротливой, причем прежде всего по объективным причинам, была отечественная мобилизационная и транспортная система. При этом ситуация на центральном направлении довольно быстро становилась угрожающе катастрофической. В результате этого подтянутые резервы вводились в бой не вполне подготовленными, по частям, разрозненно, без налаженного взаимодействия с продолжавшими сражаться соединениями фронтов, на неподготовленные позиции. Наши войска на центральном направлении и в значительной мере на северо-западном и юго-западном направлениях представляли собой в этот период конгломерат разрозненных, плохо управляемых соединений, в то время как немецкие войска действовали как единый слаженный механизм по единому плану. Часть наших войск на Западном фронте в этот период продолжала удерживать оборону на своих позициях, в том числе и в окружении, другая их часть находилась почти в непрерывном и беспорядочном движении: кто-то отступал, кто-то выходил из окружения, кто-то пробивался из окружения с боями, кто-то подъезжал к фронту из тыла, кто-то выдвигался навстречу прорвавшемуся противнику из глубины расположения войск, кто-то занимал боевые позиции для боя, кто-то с ходу принимал бой и т.д. Ничего похожего на сплошную линию фронта, в которой бы не было зазоров между державшими оборону частями, создать на этом направлении, как отчасти и на других направлениях, долго не удавалось. Не были использованы как следует, а то и совершенно, ни естественные, ни искусственные оборонительные рубежи, а для подвижной, активной обороны, которая, по мнению А. Исаева, являлась бы более эффективной [144], было совершенно недостаточно ни сил и средств, ни опыта ведения подобных боев и масштабных операций против сильного противника. Напротив, попытки мощными контратаками сбить наступательный порыв врага были тогда чаще всего губительными для нашей армии, так как они не были и не могли быть в той ситуации достаточно подготовленными, а, самое главное, проводились при большом перевесе его войск в силах и средствах.

И в дальнейшем, к сожалению, пассивная, позиционная оборона надолго стала необходимостью советской стороны ввиду явного неравенства сил, а особенно из-за гораздо более слабой моторизованности Красной Армии. Однако основная проблема была в том, что немцы никак не давали нам ее организовать, почти все время выбивая наши войска летом и осенью 1941 года с не закрепленных как следует позиций, или не давая и вовсе на них закрепиться, либо совершая прорывы и марши в плохо прикрытые участки фронта, бреши между армиями и дивизиями, обходя наши отдельные прочные редуты, как это было, например, под Киевом в августе—сентябре 1941 года.

Другое дело, что позиционно обороняться надо тоже уметь, для чего следует хорошо использовать реки, высоты и другие естественные и искусственные рубежи и сооружения, стараться превращать каждый важный город в неприступную крепость, вовремя при необходимости контратаковать или отходить и т.д. И мы знаем из истории этой войны, как часто наши войска впоследствии успешно это делали: под Ленинградом и Киевом, Одессой и Севастополем, Сталинградом и Воронежем. Как остановили к ноябрю 1942 года рвущихся в глубь нашей страны немцев, которые еще превосходили нас в силах, организовав сплошную линию обороны от Кавказского хребта, Дона и Нижней Волги через московские оборонительные сооружения до Верхней Волги и далее до новгородских и ленинградских лесов, болот, рек и озер, а потом, нанеся им большие потери в этих оборонительных боях, сумели отбросить их на многих участках фронта на многие десятки и сотни километров. Как «сломали» немцы свои вновь выросшие, еще более мощные танковые «зубы» на Курской дуге во время попыток пробить нашу хорошо укрепленную позиционную оборону. Но такие примеры демонстрировали нам и немцы: под Ржевом и Вязьмой, Оршей и Могилевом, Будапештом и Кенигсбергом. Очень часто именно после таких упорных, изматывающих боев противоборствующим сторонам удавалось надолго останавливать противника, а потом успешно контратаковать.

Чтобы разобраться с тем, каково было состояние боеготовности в Красной Армии накануне войны, о чем так много говорилось в различных документах и трудах, и о чем так много до сих пор спорят, надо прежде всего уяснить, что означает понятие «боеготовность», употребляемое применительно к состоянию вооруженных сил, войск, войсковых (воинских) соединений, частей и подразделений. К сожалению, отечественные военные теоретики и историки не выработали четкого определения этого понятия. Как правило, в него вкладывается слишком широкий и размытый смысл, причем это понятие в значительной мере смешивается с понятием боеспособности войск. Отсюда часто встречающаяся неразборчивость в употреблении этого и смежных с ним понятий в трудах многих авторов, даже весьма маститых. При этом нельзя исключать и намеренную путаницу этих понятий.

Принято обычно считать, что в широком своем значении понятие боеготовности скорее охватывает понятие боеспособности. Вместе с тем их логическая взаимосвязь представляется куда более сложной. В узком же смысле понятие боеготовности скорее, наоборот, охватывается понятием боеспособности. Однако на протяжении истории доминирующее определение этих понятий довольно существенно изменялось. Кроме того, понятие «боеспособность» является довольно близким понятию «обороноспособность», которое, как известно, является весьма широким и не сугубо военным. Тем не менее основное отличие рассматриваемых двух понятий, то есть боеготовности и боеспособности, обусловлено тем, что первое из них употребляется только применительно к войскам или вооруженным силам, а второе – также и ко всему государству. Ведь обороноспособность государства выражается в конечном итоге в боеспособности его вооруженных сил.

Таким образом, могло быть не столь однозначным также употребление понятия «боеготовность» и в предвоенных документах военного руководства разного уровня. Тем более при оценке подобных приказов разные авторы могут исходить из собственного понимания соответствующих терминов. Кроме того, в различных документах и трудах не проводится четкой дифференциации разных степеней боеготовности войск, а также не акцентируется внимание на то, что поддержание боеготовности является постоянной обязанностью командиров и военных начальников различного уровня и их заместителей. Хотя, как известно, в случае обострения военно-политической обстановки, возникновения угрозы военной опасности войска должны переводиться в состояние более высокой степени боеготовности: от обычной к повышенной и до полной.

Для большей убедительности обратимся к военным энциклопедиям. Так, в Советской военной энциклопедии 1976—1980 годов это понятие определяется так: «Боевая готовность – состояние, определяющее степень подготовленности войск к выполнению возложенных, на них боевых задач. Б. г. предполагает определ. укомплектованность соединений, частей, кораблей и подразделений личным составом, вооружением и боевой техникой; наличие необходимых запасов материальных средств; содержание в исправном и готовом к применению состоянии оружия и боевой техники; высокую боевую и политич. подготовку войск (сил), прежде всего полевую, морскую и воздушную выучку личного состава; боевую слаженность соединений, частей, подразделений; необходимую подготовку командных кадров и штабов; твердую дисциплину и организованность лич. состава войск и флота, а также бдительное несение боевого дежурства.

Степень Б. г. войск в мирное время должна обеспечивать их своеврем. развертывание и вступление в войну, успешное отражение внезапного нападения пр-ка и нанесение по нему мощных ударов. С нарастанием угрозы войны степень Б. г. повышается путём увеличения кол-ва войск (сил), способных немедленно начать воен. действия, а также сокращения времени, необходимого для подготовки остальных войск (сил) к выполнению боевых задач. С началом боевых действий Б. г. определяется способностью к немедл. выполнению поставл. боевых задач» [145].

В этом же труде понятие боеспособности определено следующим образом: «Боеспособность, боевая способность, способность войск (авиации, сил флота) вести боевые действия, выполнять боевые задачи. Является определяющим элементом боевой готовности войск и важнейшим условием достижения победы. Б. зависит от укомплектованности частей и соединений, характера и напряженности боевых действий, потерь и возможности их быстрого восполнения, подготовленности личного состава, обеспеченности материальными средствами и др. условий» [146].

А вот до войны в нашей стране, напротив, приоритет имело понятие боеспособности. Так, согласно Советской военной энциклопедии 1933 года, это понятие определялось так: «Боеспособность армии, готовность и способность армии как вооруженной опоры и орудия господствующего класса данной страны вести победоносную борьбу с вооруженными силами прот-ков. Боеспособность армии определяется социально-экономич. базой и политическим строем данного государства, получающими внутри армии свое конкретное выражение в уровне и состоянии основных элементов, составляющих ее боеспособность» [147]. Понятию боеготовности в этой энциклопедии вообще не уделено особого внимания.

Исходя из изложенного, учитывая семантику и этимологию соответствующих терминов, автор считает, что понятие боеготовности в основном своем смысле выражает прежде всего определенное состояние вооруженных сил государства и их отдельных структурных единиц, характеризующееся различной степенью их приготовления к выполнению боевой задачи при наличии у них данных сил и средств. Это значит, что боеготовность зависит от выгодной, удобной постоянной дислокации войск, обоснованных планов по ее изменению в случае возникновения военной опасности или начала войны, хорошей организации боевого дежурства, караульной и иных видов служб, наличия в соединениях, частях и подразделениях четких планов своевременного организованного сбора и выхода всего имеющегося личного состава по тревоге и другим сигналам, а также владения личным составом соответствующими навыками, наличия планов и отработки навыков их организованного передвижения и занятия благоприятных исходных позиций для боя, отработки взаимодействия соединений, частей, подразделений, разных видов и родов войск и служб, знания о силах, средствах, дислокации и намерениях противника, знания особенностей региона и местности, надлежащей подготовки к использованию оружия, техники, снаряжения, боеприпасов, горючего, связи и других материальных средств, поддержание их в должном состоянии и т.д. и т.п. В свою очередь, понятие «боеспособность» выражает совокупные реальные возможности вооруженных сил и их отдельных структурных единиц по выполнению боевых задач, которые характеризуются в основном разным объемом наличия у них сил и средств и их разным качеством, то есть их боевым потенциалом. В свою очередь, это означает, что боеспособность зависит от численности личного состава, его социально-личностных особенностей, боевого и иного опыта военнослужащих, укомплектованности экипажей и подразделений всеми необходимыми специалистами и иными лицами, количества и качества боевой и иной техники, оружия, боеприпасов, средств связи и других материальных средств, организации обеспечения ими войск и подразделений, состояния ремонтно-технической базы, обеспечения питанием и санитарно-медицинским обслуживанием личного состава и т.д. и т.п.

Следовательно, боеспособность войск зависит не только от деятельности военных руководителей, но и почти в той же мере от необходимых усилий государственных деятелей. Кроме того, боеспособность – категория преимущественно объективная, которая в значительной мере ограничена возможностями и особенностями государства, его населения и природных условий. В то же время боеготовность войск в основном зависит от деятельности военачальников, а руководство государства может повлиять на это состояние немногими мерами, в основном контролем и кадровой политикой. На первый взгляд эти меры кажутся действенными, но политические руководители государства, как правило, недостаточно способны их эффективно применять. Для этого нужны достаточные знания военного дела, а также конкретного текущего состояния дел в вооруженных силах, что не входит в компетенцию политических руководителей или входит только отчасти. Да и нередко непростым может быть для штатских лиц слишком активное вмешательство в дела военного ведомства. Здесь уже не приходится говорить о том, что для руководителей государства забота о поддержании боеготовности вооруженных сил, то есть их текущего приготовления к выполнению боевых задач, является далеко не самой важной обязанностью.

Отсюда становится понятно, почему Г. Жуков со времен начала хрущевской кампании борьбы с культом личности И. Сталина, когда на него и умерших его ближайших сподвижников сверху было разрешено (и даже поощрялось) списывать все неудачи нашей страны предшествующих лет, стал обвинять его в том, что тот не позволял якобы приводить войска в боевую готовность непосредственно перед началом войны, да еще и преувеличивать фактор внезапности нападения немецко-фашистских войск. Как уже сказано, за поддержание боеготовности в войсках прежде всего отвечает военное ведомство, а в нем главную роль в этом призван играть основной его «мозговой» центр – Генштаб, который он, Г. Жуков, как раз и возглавлял накануне войны и в самом ее начале. Вот ему и надо было отвести от себя возможные упреки за собственную бездеятельность и неорганизованность. Как говорится, на воре и шапка горит. Но вместе с Г. Жуковым ответственность за это должны нести такие прославленные военачальники, как нарком обороны С. Тимошенко, еще один ответственный работник Генштаба предвоенного времени, ставший в годы войны его начальником, А.М. Василевский, и другие весьма почтенные персоны. Разумеется, они так или иначе поддержали эти высказывания Г. Жукова, как и проявили с ними корпоративную солидарность другие военные деятели.

Вот и перекладывают до сих пор большинство историков ответственность за поддержание боеготовности в войсках, самую что ни на есть основную военно-штабную и командирскую работу, на гражданского человека И. Сталина, каковым он был до войны. Оказывается, не Г. Жуков и его подчиненные, а И. Сталин вместе с другими политическими руководителями страны должен был, бросив все государственные дела, выезжать в войска для проверки планов сбора личного состава и его выхода по тревоге, организации боевого дежурства и караульной службы, состояния боевой и иной техники и готовности ее к выезду, знания личным составом своих обязанностей по быстрому приготовлению к бою, овладению им навыков подготовки боевой и иной техники к выезду, маршу и бою и т.д.

Насколько же в целом наше государство смогло подготовить к этой войне материально-техническую базу и обладало другим военным потенциалом, в каком состоянии находилась его обороноспособность и, следовательно, на чем была основана боеспособность советских вооруженных сил в канун войны? Об экономических, научно-технических успехах СССР в предвоенные годы первых пятилеток, по-видимому, нет нужды здесь много говорить, поскольку они хорошо известны и неоспоримы для объективных исследователей. Достаточно вспомнить о материальных, или, если угодно, вещественных, доказательствах этих успехов – почти 10 тыс. только крупных экономических объектов, возведенных в эти годы, большинство из которых до сих пор верой и правдой служат нашим народам. Или можно вспомнить десятки крупных и средних городов, ставших новыми индустриальными центрами, которые были построены в эти годы на голом месте либо на месте сел и поселков: Комсомольск-на-Амуре, Норильск, Новокузнецк, Прокопьевск, Караганду, Магнитогорск, Нижний Тагил, Первоуральск, Орск, Березники, Воркуту, Дзержинск, Сталиногорск (Новомосковск), Краматорск, Кривой Рог и т.д. Крупнейшие промышленные гиганты и другие важные экономические объекты выросли в это время также в Москве, Ленинграде, Киеве, Горьком (Нижнем Новгороде), Харькове, Свердловске (Екатеринбурге), Челябинске, Сталинграде (Волгограде), Омске, Красноярске, Новосибирске, Куйбышеве (Самаре), Жданове (Мариуполе), Сталино (Донецке), Ярославле и других городах.

Таким образом, надо видеть важнейший оборонно-стратеги-ческий аспект этих успехов. Не было бы их, не было бы и Великой Победы в жестокой войне против сильнейшего врага. В частности, трудно переоценить значение создания в эту эпоху мощной промышленной базы в восточных районах страны, которые были практически недосягаемы для любого агрессора: на Урале, в Поволжье, Сибири и Казахстане. Поэтому можно вполне согласиться с С. Рыбаковым, который отмечает: «Важнейшее стратегическое значение имело промышленное строительство на востоке. Помимо новых производств там по решению правительства создавались предприятия, которые дублировали заводы, действовавшие на западе России. Дублирование производств кое у кого вызвало недоумение, но, как показали первые месяцы войны, на самом деле оно оказалось исключительно своевременным и нужным» [148].

Невозможно не понимать и важность значения успешного развития почти на голом месте передовых отраслей промышленности того времени: авиационной, автомобильной, тракторной, химической, или же создания мощной научно-технической и образовательной инфраструктуры, ощутимых успехов в подготовке специалистов. В стране был совершен небывалый в ее истории научно-технический и технологический рывок, экономика СССР превратилась в передовую и полностью независимую. К концу 30-х годов по мощи, уровню развития и степени диверсификации научно-технической сферы и передовых отраслей промышленности СССР мог в целом на равных или почти на равных соперничать с США и Германией, превосходя довольно сильно почти все другие государства [149].

Однако руководство страны предпринимало большие целенаправленные усилия и для непосредственной подготовки к войне, особенно в 1939—1941 годах, уже в условиях все более надвигавшейся военной угрозы. Это проявлялось, прежде всего, как известно, в политике геополитического усиления, в дипломатических шагах по заключению мирных договоров с иными государствами, в резком увеличении численности вооруженных сил и поставок в них боевой и иной техники и оружия, в активизации усилий по созданию передовых образцов вооружения, в строительстве оборонительных сооружений, в развитии военно-патриотического и военно-технического воспитания молодежи, физкультурного движения и технического творчества и т.д. К примеру, в оборонно-спортивной организации Осоавиахим накануне войны состояло, по разным данным, 13—14 млн человек. Вот что написал о роли этой организации тот же С. Рыбаков: «Основное внимание уделялось военно-спортивной подготовке допризывников. Государство вкладывало в Осоавиахим немалые материальные средства, создавая сотни авиашкол, аэроклубов и автомотоклубов, где молодежь получала навыки водителей, пилотов, парашютистов, стрелков, авиа– и автомехаников» [150].

Здесь следует кратко вспомнить некоторые важные аспекты политической ситуации в Европе и в мире 30-х годов, особенно с момента прихода к власти в Германии нацистской партии, не скрывавшей свои милитаристские, агрессивные, реваншистские, антикоммунистические планы и расистско-шовинистические взгляды и намерения. В своих трудах и выступлениях вождь этой партии А. Гитлер, который довольно быстро занял все высшие посты в Германском государстве и его вооруженных силах, став полновластным диктатором этой страны, откровенно провозглашал лозунг «Натиска на Восток», считая одной из главных целей Германии завоевание «жизненного пространства». И это самое пространство он и его многочисленные единомышленники видели на Востоке, прежде всего на территории СССР. При этом он и его сторонники не скрывали свои расистские убеждения, считая немцев «высшей расой», а русских и жителей СССР других национальностей – «недочеловеками», или по крайней мере представителями отсталых народов, которым нужно нести передовую культуру и порядок. Тем самым оправдывалась агрессивная политика в отношении СССР и других восточноевропейских стран, претензии на господство над восточноевропейскими и евроазиатскими народами и любое насилие над ними.

Знали ли руководители СССР об этом? Разумеется, знали, как и знали они о недобрых намерениях в отношении нашей страны многих других государств. Те же псевдодемократические Великобритания, Франция и другие западноевропейские государства, а также США весьма желали скорейшего падения Советского государства и возникновения на его месте ряда слабых государств или хотя бы его ослабления. Нет, они, конечно, в отличие от Германии не имели явных намерений открытым способом поживиться за наш счет, тем более им достаточно было и своих многочисленных колоний и зависимых стран, где они держали в подчинении и эксплуатировали других «недочеловеков», всяких там африканцев, азиатов и прочих. Но вот подтолкнуть к агрессии против СССР наших соседей, которые представляли собой в этот период нечто вроде обделенных хищников, таких, как Германия, Япония, Польша и некоторых других, им очень даже хотелось. И на это были прежде всего идеологические причины. Хотя и не только они, ведь им еще наверняка хотелось направить энергию агрессии этих «подросших хищников» в нужном направлении, одновременно отведя ее от себя. Более же всего они, по-видимому, хотели, чтобы в войне на уничтожение с СССР эти страны ослабили бы друг друга.

Были предприняты необходимые усилия по подготовке к войне и в последние предвоенные месяцы, хотя политическое руководство страны всячески стремилось не допустить войну или, во всяком случае, оттянуть ее начало, чтобы лучше к ней подготовиться. Так, авторы упомянутого коллективного труда под редакцией В.П. Неласова писали о следующем: «Политическое и военное руководство Советского Союза через 11 суток после утверждения Гитлером 18 декабря 1940 г. плана “Барбаросса” располагало данными от разведывательных органов о непосредственной подготовке Германии к войне против СССР. Наркомат обороны и Генеральный штаб с февраля 1941 г. имели данные о формировании трех армейских групп, имеющих целью нанесение удара на Ленинград, Москву, Киев, и о начале переброски сил (до 66 дивизий) к советской границе. Согласно разведсводкам к 20 апреля группировка войск увеличилась до 90 дивизий. В сводках сообщалось также о силах и средствах союзников Германии, сосредоточившихся вдоль западной границы СССР.

В этих условиях Генеральный штаб, получив разрешение Советского правительства, с февраля 1941 г. спланировал и осуществил комплекс мероприятий, преследующих цель подготовить армию и флот к успешному решению задач предстоящей войны.

В непосредственной подготовке и осуществлении стратегического развертывания Вооруженных Сил просматривается три этапа.

На первом этапе (февраль – март) были приняты дополнительные решения и получили дальнейшее развитие мероприятия по реорганизации, техническому переоснащению и организационному укреплению Вооруженных Сил, ускоренному оборудованию ТВД, которые продолжались вплоть до начала войны.

Второй этап (апрель – начало июня) – планирование и осуществление Генеральным штабом с разрешения правительства скрытного отмобилизования войск и выдвижения армии резерва Главного Командования (второго стратегического эшелона) в районы оперативного предназначения.

На третьем этапе (начало июня – 22 июня 1941 г.) были приняты решения и началось выдвижение вторых эшелонов (резервов) западных приграничных военных округов, а также проведены конкретные мероприятия по повышению боевой готовности войск армий прикрытия» [151].

Таким образом, мы видим в очередной раз, что мероприятия по повышению боеспособности и боеготовности войск политическим и военным руководством страны накануне начала войны все же проводились. Как уже говорилось, были и приказы о повышении боеготовности войск за несколько дней до войны. И об этом свидетельствуют не только архивные изыскания отдельных исследователей или воспоминания участников тех событий, но прежде всего результаты боев летом 1941 года на разных фронтах. Поскольку не все командующие военными округами, армиями и другими соединениями, наряду с начальниками штабов и другими военными руководителями, выполнили эти указания в должной мере, результаты боев на различных фронтах и их участках были совершенно разными.

Впрочем, эти указания были, конечно, недостаточными, как и указания о непосредственной подготовке к войне в целом. Но могли ли они быть другими? Разве подготовка фашистов к войне была открытой, разве заявляли они свои претензии СССР, разве объявляли они войну? Потому и не было до начала войны открытой массовой мобилизации в СССР, что абсолютно оправданно, учитывая предшествующий опыт развязывания войн под предлогом начала вероятным противником мобилизации, и не доводилась в войска информация о точной дате и времени ее начала. Что поделаешь, не поделились с нею Гитлер и его генералы.

Представим, что советское правительство начало бы открытую массовую мобилизацию в мае или июне 1941 года. Кем бы тогда был «назначен» Сталин противниками СССР, если многие из них и сейчас его ставят на одну доску с Гитлером? Да за одно упоминание его имени без брани, даже если бы СССР победил в той войне, назначали бы, наверное, немалый тюремный срок. И разве было бы тогда «наше дело правое», а война – Отечественной, священной, народной? И каков был бы расклад политических сил на международной арене? Предположим, что объявление мобилизации остановило бы Гитлера в реализации плана «Барбаросса», но кто мог бы дать гарантию, что он не привлек бы тогда на свою сторону Великобританию и ее доминионы, окончательно бы «лишил почву под ногами» у «Свободной Франции» и других сил Сопротивления в Европе, вынудил бы проявить непосредственную активность против СССР Японию, а потом, еще лучше подготовившись, при общем еще более сильном превосходстве в соединенных ресурсах все равно бы ударил по нашей стране? И без того, как можно обоснованно предположить, пассивность Великобритании в противостоянии Германии в 1941—1942 годах, похожая на разделение с ней сфер влияния в мире, была не случайной, а могла быть обусловлена определенными настроениями и намерениями финансово-политического истеблишмента этой державы. Это могло быть, в частности, связано, как говорилось, и с секретной миссией одного из нацистских руководителей, Р. Гесса, которую он выполнил в мае 1942 года.

Да и другой наиболее вероятный вариант развития событий в этом случае был бы, наверное, для нашей страны ненамного лучше: если бы Германия «дожала» в конце концов Великобританию, завладев ее огромными ресурсами. Впрочем, что произошло, то произошло, и историю вспять не повернешь.

Итак, непосредственную подготовку к войне политические и военные руководители СССР все же вели, как и проводили они определенные мероприятия по усилению боеготовности войск, но, к сожалению, принятые меры не дали всех намеченных результатов до начала войны и оказались в итоге недостаточными. Во-первых, они сами по себе были недостаточными, а во-вторых, далеко не все руководители на местах их выполнили в должной мере.

Таким образом, к числу ошибок в военном планировании и подготовке к войне советского военно-политического руководства можно отнести следующие просчеты и упущения:

1) переоценка собственных сил и возможностей, прежде всего танковых и авиационных;

2) недооценка сил и ресурсов нацистской Германии и намерений большинства государств Европы участвовать в нападении на СССР или так или иначе поддержать ее в этом нападении;

3) неоправданные надежды на коммунистические и другие антифашистские силы сопротивления в Европе, на невозможность германских оккупационных сил привлечь для войны с нашей страной большую часть ресурсов оккупированных стран (характерно, что в числе военнопленных участников войны против СССР весомую долю составляли поляки, чехи, французы и граждане других оккупированных Германией стран, но об этом в советское время не принято было говорить вслух, да и ныне эти упоминания являются, так сказать, не вполне политкорректными) [152];

4) недостаточно удачное планирование строительства оборонительных объектов на границе, недоведение до завершенного состояния большинства вновь начатых строиться сооружений; оборонительные сооружения на старой границе (которая была до сентября 1939 года) были разоружены и в основном запущены, а сооружения на новой границе не достроены, то есть оба оборонительных вала (так называемые линия Сталина и линия Молотова) не стали серьезными препятствиями на пути врага в 1941 году;

5) несбалансированность и некомплект войсковых соединений и частей в личном составе, опытных командирах и специалистах, распыление сил и средств при формировании соединений в надежде на мобилизацию, которые вследствие этого оказались не способными к надлежащему выполнению боевых задач в начале войны и не могли действовать как достаточно слаженные, организованные, единые и цельные боевые структуры;

6) несбалансированность войск и явно недостаточная укомплектованность их техникой, вооружением и иными средствами, проявлявшиеся прежде всего в нехватке автомобилей, тракторов, других тягачей и транспортных средств, средств связи, противотанковых и некоторых иных видов орудий, пулеметов и прочего автоматического стрелкового оружия, боеприпасов и ремонтно-технической базы;

7) отсутствие надлежащих планов по поддержанию в войсках постоянной боеготовности, их способности к быстрому развертыванию, маскировке, организованному и своевременному выходу по тревоге, а также должного контроля за состоянием боеготовности в войсках; в условиях возрастающей опасности неожиданного по времени удара вероятного противника и отсутствия четкой информации о его планах это упущение приобретало чуть ли не решающее значение;

8) неудачно продуманная с точки зрения реально возможного неожиданного удара вероятного противника дислокация войск, аэродромов, складов и других военных объектов в западных военных округах; получилось так, что, с одной стороны, войска не прикрывали должным образом границу и не использовали как следует совпадающие с ней естественные преграды, и их выход к ней был связан с большой потерей времени, усилий, горючего и моторесурса техники, а с другой стороны, многие войска, а также военные и иные важные объекты оказались сразу же под непосредственными ударами противника, не имея возможности их отразить или даже укрыться от них или защитить их.

Здесь можно в основном согласиться с Р. Иринарховым, который писал следующее: «Огромным просчетом наших военных теоретиков и Генерального штаба, в значительной степени повлиявшим на ход приграничных сражений, являлось то, что, по их предположениям, вероятный противник (Германия) первоначально предпримет вторжение на территорию СССР только частью своих сил. Начнутся приграничные сражения, под прикрытием которых и произойдет полное отмобилизование и развертывание основных сил Красной Армии» [153]. И далее он столь же справедливо обращает внимание на то, что в результате просчетов в определении дислокации войск «…основные силы соединений армий прикрытия, находившиеся на некотором удалении от госграницы, уже заранее обрекались на вступление в бой в процессе своего выдвижения на не подготовленных для этого участках обороны» [154].

Конечно, «после драки кулаками махать» легче, и автор этих строк не считает себя умнее наших военных и политических руководителей того времени. В любом сложном деле ошибки и упущения неизбежны, но даже и после происшедших событий вскрыть их в силу различных причин не так уж и просто. А понять эти ошибки мы обязаны, чтобы знать правду о своей истории и не повторить их больше в том или ином виде.

Любые человеческие ошибки, просчеты, упущения являются по своему характеру субъективными явлениями. Однако они во многом определили объективное преимущество Германии и ее союзников в начале войны: во-первых, в силе развернутых против нашей страны войск и в меньшей мере всех войск, во-вторых, внезапности их первого мощного удара по нашей обороне. Они также обусловили недостаточную общую готовность к войне обороны страны и боеготовность советских войск. Вместе с тем очевидно, что в числе иных причин указанных слагаемых объективного немецко-фашистского превосходства в начале войны были и вполне объективные обстоятельства, такие, как гораздо большие ресурсные возможности блока фашистских государств с учетом использования ими потенциала оккупированных стран, сложившееся в течение столетий преимущество Германии и большинства европейских стран в научно-техническом и экономическом развитии и создании инфраструктуры, а также более ранее вовлечение Германии в полномасштабные военные столкновения, обусловившее ее опережение в мобилизации, укомплектованности войсковых частей и соединений и более раннем развертывании и сосредоточении для военных действий своих войск. Как уже отмечалось, объективные факторы неудач Красной Армии в целом имели приоритетное значение.

Начальник германского Генштаба сухопутных войск (ОКХ) Ф. Гальдер так описывал в своем дневнике первые результаты внезапности немецкого нападения: «Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены врасплох в казарменном расположении, самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, запрашивали командование о том, что им делать. Можно ожидать еще большего влияния элемента внезапности на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения наших подвижных частей, для чего в настоящее время всюду есть полная возможность» [155].

В то же время эффект неожиданного первого удара немецко-фашистских войск постепенно стал сходить на нет по мере возрастания их потерь, все большего их отдаления от основных баз снабжения, роста «измотанности» в ходе многомесячных боев, увеличения растянутости немецких коммуникаций, постепенного выравнивания сил сторон вследствие интенсификации мобилизационных мероприятий, проводимых советским руководством, а также перебросок советских войск и т.д. И хотя преимущество в силах и средствах у немцев и их союзников оставалось еще довольно долго, к ноябрю 1941 года они «выдохлись», «увязнув» в советской обороне. Неожиданный и удачный первый удар немецких войск, заставший в основном врасплох наши войска, сильно помог врагу выиграть летне-осеннюю кампанию 1941 года, но не смог сам по себе привести к полному разгрому Красной Армии и поражению СССР. Таким образом, хотя эту кампанию немцы и их союзники убедительно выиграли, запланированный блицкриг им в целом не удался.

О причинах слишком больших советских потерь в 1941 году можно сказать, что они являются на первый взгляд довольно парадоксальными: наступали почти все время немцы и их союзники, а наступление в предшествующих войнах чаще всего (во всяком случае, при прочих равных условиях) сопровождалось бульшими потерями, чем оборона, но на самом деле гораздо бульшие потери понесли наши войска. Как же так получилось?

Самая главная причина этого состояла в том, что советским войскам не удавалось долгое время создать сплошную и прочную линию обороны, должным образом воспользоваться естественными оборонительными рубежами, и войска противника постоянно пробивали, разрывали оборонительные порядки Красной Армии на флангах и в других слабых местах. Поскольку противник постоянно наступал и пробивал бреши в советской обороне, он вынуждал наши войска находиться в «подвешенном» состоянии, в постоянном движении, очень часто обороняться без надлежащей подготовки инженерных оборонительных сооружений, использования естественных рубежей и преград, прежде всего рек. Очевидно, что находившиеся на незакрепленных и необорудованных рубежах обороны, а тем более в движении, советские войска были весьма уязвимы для нанесения по ним кровопролитных ударов, а особенно рассекающих атак и прорывов, обходов, налетов и рейдов, в том числе по их флангам и тылам. Дезорганизация управления войсками, в том числе и из-за плохой радиосвязи, разрозненность их действий, беспорядочность отходов и других перемещений, плохое снабжение войск и низкая их мобильность – все это было составными элементами причины наших поражений и больших потерь в 1941 году.

Таким образом, вследствие внезапности нападения и последующей беспрерывной череды поражений наших войск советскому командованию долгое время никак не удавалось стабилизировать фронт, создать сплошную прочную линию обороны. В ней постоянно возникали слабо прикрытые фланги и другие участки или вовсе большие бреши, в которые и прорывались более мобильные, хорошо вооруженные и оснащенные войска противника, заставляя наши войска вновь и вновь оставлять оборонительные рубежи или даже окружая их. Не могло советское командование и организовать сколько-нибудь масштабные и результативные контрнаступательные действия, так как из-за почти непрекращающихся поражений, отступлений и окружений, больших потерь и отсутствия достаточных резервов и снабжения, для этого было невозможно собрать и развернуть необходимые силы.

Вследствие этих обстоятельств немцам удавалось много раз окружать крупные группировки советских войск. В «котлы» таких окружений в 1941 году попало до 2 млн советских воинов. Будучи отрезанными от других своих войск и тыла, оставаясь без боеприпасов и снабжения, окруженные в итоге несли колоссальные потери, прежде всего пленными и пропавшими без вести. В дальнейшем таких «котлов» было гораздо меньше и по количеству, и по масштабу, а попадали в них как наши, так и войска противника примерно в равном количестве.

Несколько забегая вперед, здесь следует отметить, что впоследствии, то есть примерно с ноября 1941 года и вплоть до окончания войны, оборонительные действия в этой войне, как и должно быть, сопряжены были, как правило, с меньшими потерями, чем наступательные. Причем это относится к действиям и наших, и немецких войск. Хотя эта разница была не так велика, как во многих предшествующих войнах, ибо уязвимость положения наступавших в этой войне, как правило, с лихвой компенсировалась их большей огневой мощью. Ведь наступающей стороной, как правило, была более хорошо вооруженная и оснащенная армия, а эффект действий в «глухой» обороне был сильно понижен по сравнению с предшествующими войнами мощной авиацией, танками и артиллерией.

Именно с этими обстоятельствами были в первую очередь связаны более крупные в целом потери советских войск в войне по сравнению с немецкими: когда в 1941 году наступали немцы, довольно быстро продвинувшись в глубь советской территории, наши войска не смогли им в силу указанных причин нанести обычные большие для такого рода сражений потери, когда же наступали наши войска, освобождая эту территорию, а затем оккупированные земли других стран и Восточную Германию, то есть находясь в наступлении гораздо дольше во временном и пространственном отношении, немецкие войска сумели нанести им обычные для такого рода сражений большие потери или хотя бы приблизиться к этому.

Кроме того, на первоначальном этапе войны немцы имели громадное преимущество в огневой мощи, особенно в артиллерийских орудиях и боеприпасах, а также в возможностях для их своевременного подвоза, что также приводило к слишком большим жертвам в советских войсках. Весьма роковую роль в наших больших потерях в этот период войны имело господство немецкой авиации в воздухе. Встречая незначительное противодействие советских истребителей, при явной слабости наших наземных войсковых сил ПВО, немецкие штурмовики и бомбардировщики также наносили Красной Армии большой урон. Еще одной важной причиной чрезвычайных безвозвратных потерь наших вооруженных сил в 1941 году было то, что вследствие слишком большой убыли войск, техники и оружия в первые месяцы войны советское командование было вынуждено вводить в бой, чтобы остановить быстрые прорывы врага, много плохо подготовленных или даже необученных, явно недостаточно вооруженных частей и соединений. Например, очень большие потери понесли наспех сформированные и плохо вооруженные дивизии народного ополчения.

Таким образом, в основе непомерно и внешне парадоксально больших потерь Красной Армии в начале войны, которые превышали потери вражеских армий в несколько раз, находятся в основном объективные и закономерные обстоятельства: внезапность нападения врага, фактор его первого удара, большое преимущество в огневой мощи, мобильности войск и своевременном их снабжении, общее техническое и материальное превосходство вермахта, а также фактор хода войны на этом этапе по немецкому плану.

Однако и советские войска в этот период сумели нанести довольно большие потери нацистско-фашистским войскам, счет которых в отличие от кампаний в Польше и на Западе 1939—1940 годов шел на многие сотни тысяч. В результате упорного сопротивления Красной Армии и других наших сил была уничтожена значительная часть кадрового состава вермахта. И это тоже стало одним из важных факторов срыва немецкого блицкрига.

6. Классификация причин неудач Красной Армии в 1941 году

Изложенное позволяет подвести первые важные итоги установления причин (факторов) военных неудач СССР в 1941 году. Важно также отметить, что они далеко не одинаковы по своему происхождению, характеру, значению, длительности и масштабу действия. По этим основаниям их можно дифференцировать на разновидности и систематизировать их. Не претендуя на строго научный и логически безупречный подход, а также полноту охвата и четкость разделения, автор считает необходимым предпринять попытку классификации установленных причин первоначальных неудач СССР в этой войне. Как известно, всякая классификация позволяет выделять и упорядочивать разновидности рассматриваемого явления (предмета), определять их особенности и соотношения. В конечном итоге это должно способствовать более полному, детальному и внимательному его рассмотрению и пониманию.

По своему значению изучаемые причины (факторы) можно разделить на решающие (основные), существенные и незначительные, по характеру (закономерности) – на закономерные и случайные, по содержанию – на собственно военные, политические, социально-демографические, экономические, научно-технические, идеологические, морально-психологические, по времени действия – на долговременные и кратковременные, по охвату действия – на общие (всеобъемлющие) и локальные, по характеру источника происхождения – на социальные (человеческие) и природные, по характеру связи со своими результатами – на прямые и косвенные, по близости связи со своими результатами – на непосредственные и опосредованные, по источнику и направленности воздействия – на внешние и внутренние, по связи с действиями, поступками, решениями отдельных лиц – на объективные и субъективные.

Обобщение выявленных причин наших первоначальных поражений в этой войне позволяет выделить среди них наиболее важные, всеобъемлющие и долговременные и расположить их в едином, упорядоченном, иерархическом перечне. Итак, военное превосходство противника и его победы в 1941 году были обусловлены прежде всего объективными обстоятельствами, являясь в основном закономерным итогом развития политических, экономических и иных процессов в СССР, Германии и других странах Европы и иных континентов, а также общества в целом. Эти причины (факторы) следует упорядочить в определенной последовательности, исходя прежде всего из степени их важности, универсальности, долговременности, объективности и закономерности:

1) совокупные силы и средства Германии и ее союзников, включая оккупированные ими страны и территории, в начале войны были гораздо большими и лучшими по своему качеству, чем у воевавшего против них почти в одиночку СССР, как и ресурсы для их замещения или пополнения;

2) блок нацистско-фашистских государств, выступив агрессором и внезапно напав на СССР, имел большую фору в мобилизации, укомплектовании, сосредоточении и развертывании своих войск;

3) у Германии и ее союзников было гораздо меньшим так называемое транспортное плечо, выше пропускная способность железных дорог и в целом намного лучше развиты транспортная и иная инфраструктура, то есть им гораздо легче было к началу войны и на первых ее этапах маневрировать своими силами и средствами, своевременно обеспечивать необходимым свои войска.

К числу важных факторов поражений Красной Армии в начале войны можно отнести и такие обстоятельства субъективного и объективного характера, как:

1) внезапное нанесение первого мощного удара (ночью под утро на выходной день при полном успехе в утаивании сроков начала своего наступления), которое застигло советские войска врасплох, особенно на центральном (белорусском) направлении, и причинение вследствие этого большого урона им в силах и средствах при минимальных потерях своих, а также достижение сравнительно легкого прорыва советских естественных и искусственных оборонительных рубежей на границе и вблизи с нею и дезорганизации советской обороны;

2) быстрый захват вследствие этого, а также других причин стратегической инициативы нашим противником, то есть война сразу же и довольно надолго пошла по гитлеровскому плану, который был достаточно продуман на несколько месяцев вперед, в течение которых гитлеровцы и добивались больших военных успехов, правда, меньших, чем они на самом деле планировали;

3) отсутствие вследствие этих причин, в обстановке постоянного передвижения войск, при гораздо меньшей мобильности и управляемости наших войск, прочной и сплошной линии советской обороны с надлежащим использованием естественных и искусственных оборонительных сооружений, которая в течение несколько месяцев довольно легко прорывалась на флангах и в других слабых местах стремительными ударами более моторизованных войск противника;

4) гораздо больший опыт немецких генералов в управлении войсками и проведении боевых и иных операций в современной войне, который они получили при разгроме франко-британских, польских войск, в военно-воздушных операциях против Великобритании, в других боях и походах;

5) лучшие качество и подготовка личного состава вооруженных сил Германии, выражающиеся, в частности, в его большей образованности, технической грамотности, обученности военному делу, большем опыте участия в боевых действиях;

6) низкий уровень боеготовности многих соединений, частей и подразделений Красной Армии накануне войны и слабом контроле за ее состоянием Генштаба и других структур Наркомата обороны СССР;

7) почти полная военно-политическая и экономическая изоляция СССР в начале войны; наша страна была вынуждена в это время воевать в одиночку против союза государств, объединивших почти всю зарубежную Европу;

8) сохранение в 1941 году для СССР реальной военной угрозы с востока и юга, которая вынуждала его руководство отвлекать значительную часть советских войск со своей западной границы, в то время как Германия, ликвидировав к июню 1941 года практически все сколько-нибудь крупные очаги военной опасности для своей страны в континентальной Европе, могла направлять против нашей страны почти все свои боеспособные сухопутные силы, как и силы своих союзников;

9) просчеты военного и политического руководства СССР в планировании строительства вооруженных сил и подготовки к войне, в частности проявившиеся в диспропорциях структуры войск и оснащения их различными видами техники и оружия, в ошибках в их дислокации, в переоценке собственных сил и недооценке сил противника;

10) ошибки политического и военного руководства СССР в подборе и расстановке военных кадров, недостаточный контроль за их деятельностью;

11) слабая организация боевой подготовки личного состава Красной Армии и недостаточный контроль руководства оборонного ведомства страны за ее состоянием;

12) потеря в первые дни войны управления войсками Западного фронта, последовавшая за этим почти полная их дезорганизация, что повлекло их быстрый и практически полный разгром, обусловивший образование огромной бреши в советской обороне и резкое ослабление вследствие этого позиций других фронтов.

Как определено статистическим исследованием «Россия и СССР в войнах ХХ века» (и это трудно подвергнуть сомнению), людские силы вражеского нашествия на Советский Союз в 1941 году превосходили силы нашей обороны почти в 2 раза. Вместе с тем используемые воюющими сторонами технические средства в своей совокупности примерно соответствовали (не могли не соответствовать, исходя из объективных обстоятельств) соотношению численности войск либо даже превосходство в них на стороне врага было еще больше, то есть Германия и ее союзники и в них были сильнее, чем СССР, – не менее чем в 2 раза. Речь здесь, конечно, идет именно о тех силах и средствах, которые непосредственно использовались в боевых действиях в начальный период войны. Свои оценки и выводы о количестве используемых врагом средств ведения войны автор делал на основе многих приведенных выше данных, в первую очередь об оснащении немецких и советских пехотных и танковых (механизированных) дивизий и корпусов боевой и иной техникой и другим вооружением, а также принимая во внимание гораздо лучшее в среднем качество немецкой техники, оружия и других средств и учитывая в целом более высокое техническое развитие Германии, которая была в начале ХХ века лидером мирового научно-технического прогресса.

Итак, по родам войск на 22 июня 1941 года соотношение сил сторон можно оценить в следующих масштабах: по пехоте, кавалерии, вспомогательным и иным войскам – 2,1: 1 в пользу немецко-фашистского блока, по танковым и механизированным (моторизованным) войскам – 1,8: 1 в их пользу, по ВВС и ПВО – 1,9: 1 в их же пользу. Кроме того, по артиллерийским частям и подразделениям, которые организационно входили в состав указанных войск, это соотношение представляется как 2,1: 1 опять-таки в их пользу. При этом следует учесть, что доля пехоты, кавалерии, специальных и вспомогательных войск (включая артиллерийские части) составляла, насколько это можно точно оценить, около 60 % совокупной мощи всех войск каждой из противоборствующих сторон на тот период, доля танковых и механизированных войск (включая артиллерийские, специальные и вспомогательные части и подразделения этих войск) – около 20 %, ВВС и ПВО – около 20 %. И только приблизительно с 1943 года, когда в военных действиях против Германии и ее союзников стали достаточно активно участвовать американские и британские вооруженные силы с их мощной дальней авиацией, роль в ней ВВС и ПВО в целом стала явно выше, хотя, по-видимому, ненамного.

Более того, как уже сказано, и в ресурсах СССР на тот момент значительно уступал Германии и ее союзникам. Достаточно еще раз обратить внимание на то, что нацистско-фашистский блок государств с учетом оккупированных накануне нападения на нашу страну территорий и их фактических союзников в Европе превосходил СССР по численности населения более чем в полтора раза (примерно 196,5 млн против 302 млн человек). А разница в числе военнообязанного и трудоспособного населения между ними была еще больше, что было, как уже сказано, обусловлено гораздо более высокой долей несовершеннолетних в структуре населения СССР по сравнению с другими странами.

Здесь еще не учитывается население такого довольно важного союзника Германии, как Япония, а также Турции, которая в это время политически сближалась с Германией, заключив с ней 18 июня 1941 года Договор о дружбе, взаимной помощи и ненападении. Эти два государства, население которых в совокупности насчитывало до 100 млн человек (не считая японских колоний и оккупированных Японией и подчиненных ей стран и территорий), хотя и не предприняли военных действий в этот период против нашей страны, но фактически угрожали советским территориям, вынуждая отвлекать для блокирования этих угроз довольно большие силы и средства нашей страны. Летом 1941 года определенная угроза для СССР исходила и от Ирана, поэтому в дальнейшем часть советских войск была введена в эту страну, где наряду с британскими войсками обеспечивала военно-политические и иные интересы наших держав. Некоторую часть советских войск отвлекал на себя также Афганистан, в котором также были силы, способные воспользоваться ситуацией начавшейся войны для действий против СССР.

Кроме того, немецко-фашистский блок включал в себя территории с гораздо более развитой экономической, транспортной и иной инфраструктурой, а также более в среднем образованным и технически обученным населением.

Что касается наших союзников, то они в момент нападения на СССР Германии были пока еще в основном только гипотетическими. Но и в течение 1941 года реальной помощи от них вследствие многих причин, прежде всего слабости большинства из них (находящейся далеко на востоке малонаселенной Монголии, только фактически начинавших формироваться «Свободной Франции», сил Сопротивления в Югославии, не говоря уже о других странах и движениях) и собственной уязвимости, а также циничного следования собственным интересам других (Великобритания), почти не было. Таким образом, преимущество Германии и ее союзников (без Японии, ее колоний, оккупированных и подчиненных ею стран и французских колоний, находившихся под юрисдикцией и контролем союзного Германии вишистского правительства Франции) над СССР (разумеется, не учитывая Великобританию и ее доминионов и колоний) в 1941 году в совокупных людских и освоенных, реальных для использования в войне материальных ресурсах, то есть не считая неосвоенных природных, оценочно было более чем полуторакратным (примерно в 1,7—1,8 раза).

Да, у СССР было в несколько раз больше природных богатств, чем у остальных стран Европы вместе взятых, да и территория нашей страны огромна, но богатства эти надо было еще освоить, превратить в самолеты, танки, пушки, оружие, машины, а вначале в заводы и другие предприятия, необходимые для их производства. Ведь воевали люди, а не природные богатства. И стреляли они не тем, что природа любезно давала в готовом виде, а снарядами и патронами из пушек, пулеметов и другого оружия, то есть тем, что сумели сделать опять-таки они сами.

Что касается наших бескрайних просторов, то и от них польза была не столь уж и велика. И до сих пор большая часть нашей территории представляет собой в основном почти безжизненную ледяную пустыню, бесконечную непроходимую тайгу, болота, засушливые степи и другие малопригодные и малоосвоенные территории. Более того, в первые недели войны наша слишком большая территория была, как уже сказано, скорее негативным фактором для организации отпора врагу, делая громоздкой и неповоротливой советскую военно-государственную машину. И только к ноябрю 1941 года, когда войска врага продвинулись далеко в глубь СССР, она стала одним из спасительных факторов для нашей страны.

Разумеется, это соотношение между воюющими сторонами в силах и средствах, а также в ресурсах в течение войны менялось, причем довольно сильно. Для определения параметров этих изменений следует опять-таки использовать в качестве основополагающих сведения о численности подконтрольного сторонами населения с учетом изменения военно-политического расклада в мире. Однако определить это соотношение в ресурсах даже приблизительным образом является крайне сложной задачей, принимая во внимание специфический характер участия в войне Великобритании и США, ставших со временем основными союзниками СССР в борьбе против Германии и ее союзников.

Например, если посчитать совокупные ресурсы только СССР, США и Великобритании, включая доминионы и колонии последней, то уже в 1942 году страны антигитлеровской коалиции превосходили Германию и ее союзников, включая Японию и ее колонии и сателлиты, как минимум в 2 раза. Но большую часть этого года Великобритания действовала очень пассивно, предпочитая накапливать силы и выжидать истощения сил у Германии, а США в борьбе с Германией и ее европейскими союзниками и вовсе почти полностью бездействовали. Материальная же помощь этих стран СССР была еще весьма незначительной.

Кроме того, США расположены за океаном, Великобритания – за морем, ее доминионы и колонии – за океаном или в отдалении от Центральной Европы на многие тысячи километров, поэтому даже при всем желании быстро войти в активные военные действия против нацистско-фашистского блока им было довольно трудно. Ну а если этого желания и вовсе почти не было? Нельзя также упускать из виду и то, что из-за этих географических препятствий ресурсы США и доминионов и колоний Великобритании не могли быть использованы в сопоставимых долях с тем, как их использовали СССР, Германия и некоторые другие континентальные европейские страны. Даже в самый разгар своего участия в борьбе против Германии эти державы использовали сравнительно небольшую часть своих ресурсов, не говоря уже о первых годах этой войны.

7. Почему СССР выстоял в 1941 году?

Итак, даже имея столь огромное превосходство в силах и средствах – до 2-кратного, использовав факторы внезапности и мощного первого удара и другие благоприятные для себя обстоятельства, Германия и ее союзники не смогли нанести решающих поражений СССР в 1941 году.

О большом превосходстве в военной мощи над СССР Германии и ее союзников, использовавших потенциал почти всей континентальной Европы, было в то время достаточно хорошо известно многим. Это подтверждали прежде всего успехи немецкого оружия, причем не только в боях против нашей страны, но и в предшествующих кампаниях Второй мировой войны. «В Соединенных Штатах и Великобритании, – писал американский историк Б. Александер, – многие сомневались, что Россия продержится хотя бы лето. В основной своей массе американцы злорадствовали по поводу того, что два самых страшных диктатора в мире дерутся не на жизнь, а на смерть, и надеялись, что Гитлер и Сталин будут сражаться до тех пор, пока полностью не обескровят друг друга. В то же время президент Рузвельт и премьер-министр Черчилль были в ужасе от перспективы того, что Гитлер может выиграть войну …» [156]

Можно сколько угодно восхищаться крупными победами вермахта, одержанными им в начале войны против нашей страны, любоваться превосходной организацией управления немецкими войсками, высоким уровнем мобильности войсковых соединений Германии, стремительностью наступательных действий соединений вермахта, умением немецких генералов выбирать неожиданные направления главных ударов и другими их наимудрейшими решениями. И это давно уже любили делать многие зарубежные авторы, в том числе специфическая группа наших соотечественников-эмигрантов, а в горбачевскую и последующие эпохи временным нацистским успехам в войне против своего народа не стесняются радоваться и многие наши сограждане. Можно также сколько угодно «праведно негодовать» в адрес Сталина, который виновен у подобных сочинителей буквально во всем. Причем в своих обвинениях эта компания авторов доходит до абсурда: одни из них обвиняют его в том, что он не готовил страну к войне и мешал это делать другим, а в это время их же единомышленники по антисталинизму и антисоветизму обвиняют его же в подготовке нападения на Германию, которая, как ни крути, для своего успеха должна быть более интенсивной, чем подготовка к обороне.

Однако, сколько ни любуйся вермахтом, от фактов истории не уйти: добиться успеха в задуманной его предводителями молниеносной войне, быстро разгромить Красную Армию, взять Москву, Ленинград и большинство промышленных центров страны он не смог, даже при поддержке сил почти всей зарубежной Европы. Ну а дальнейшие события постепенно свели на нет достигнутые в начале войны немалые успехи Германии и ее союзников и в конце концов повлекли их сокрушительное поражение. Поэтому события 1941 года, хотя и представляли по своему содержанию череду почти беспрерывных проигранных сражений и отступлений советских войск, по своей сущности на самом деле были скорее большой удачей СССР, Красной Армии и нашего народа. В тяжелейших условиях, при очень неблагоприятной ситуации наша страна сумела выстоять. Костяк вооруженных сил, промышленного, научно-технического и мобилизационного потенциала страны Советским государством был сохранен, что позволило впоследствии при изменении военно-политической и социально-экономической ситуации в пользу СССР переломить ход войны и в итоге добиться полной победы над врагом.

Немцы «завязли» на нашей необъятной территории, а к войне на взаимное истребление и истощение они не были достаточно готовы: ведь их любимый фюрер всегда добивался и обещал им легких и быстрых побед. Не очень хотели умирать за Великую Германию и народы многочисленных ее союзников, ибо их правительства выступали скорее в роли гиен или шакалов, устремившихся к легкой добыче, чем «братьев по крови» «арийских хищников». А разве не должны были воспользоваться закономерно возникающей как следствие этого краха гитлеровского плана ситуацией истощения ресурсов Германии и развала нацистско-фашистского блока Великобритания и США, тем более что чудовищный нацистский режим не пользовался, разумеется, большой симпатией у большинства влиятельных сил этих стран? Поэтому достигнутая Красной Армией, Советским государством и нашим народом цель выстоять в 1941 году под натиском превосходящих сил врага давала им большие шансы на общую победу в войне, несмотря на все существенные первоначальные поражения в ней.

Почему же Красная Армия и СССР смогли выстоять в столь нелегкой ситуации 1941 года? В поисках ответа на этот вопрос можно найти множество факторов их прочности, как вполне объективных, так и субъективных. Среди них, конечно, нетрудно обнаружить немало отдельных важных решений военных и государственных деятелей, которые были чьими-то ошибками либо, напротив, очень удачным выбором, а для обоснования очередной обвинительной концепции их еще можно подобрать в определенной направленности.

К примеру, можно перечислить все действительные и мнимые ошибки и просчеты И. Сталина этого периода, забыв о соавторстве в них других военных и государственных деятелей СССР, а также о его удачных решениях, а тем более игнорируя или искажая объективные обстоятельства. Затем на основе этого несложно будет и «доказать», что только из-за «преступного сталинского режима» и самодура Сталина Красная Армия не разгромила Германию еще в результате своего зимнего наступления в начале 1942 года, а то и раньше. Можно сделать и наоборот: подобрать его решения так, что товарища Сталина придется признать гениальным стратегом и едва ли не единственным спасителем Отечества в столь тяжкий момент испытаний. Понятно, однако, что на самом деле и в этот период основную роль играли объективные обстоятельства. Вместе с тем нельзя упускать из виду и то, что некоторые из них имели весомую субъективную составляющую, например достигнутые СССР в годы предвоенных пятилеток успехи в индустриализации, научно-техническом развитии, сфере подготовки специалистов, развитие массового оборонно-технического обучения населения, стремительный рост товарности сельскохозяйственного производства и т.д. Понятно, что если бы не решительная воля Сталина, активная поддержка его инициатив многими другими государственными деятелями СССР, добиться столь огромных успехов в отсталой стране, к тому же ослабленной войнами и другими потрясениями 1914—1922 годов, в столь короткий срок было бы невозможно.

Немецкие мемуаристы, обсуждая вопрос о неудачах вермахта конца 1941 года, любят ссылаться на ошибки Гитлера, бескрайние русские просторы, плохие дороги в Советском Союзе, сильную осеннюю распутицу, ранние и сильные морозы, недостаток у них танков и другой гусеничной техники, горючего, пассивность или бездействие союзников и т.п. обстоятельства. С ними в значительной мере солидаризируются и другие западные авторы, в том числе и исследователи, старающиеся вроде бы быть объективными. В частности, Б.Г. Лиддел Гарт большие расстояния и плохие дороги в СССР, нехватку гусеничной техники у вермахта и упрямство Гитлера пытается связать между собой в единую логическую цепочку причины краха немецкого блицкрига [157].

Нетрудно заметить, что перечисленные факторы являются в основном субъективными, случайными, временными, а некоторые из них представляются вдобавок весьма сомнительными по своей сути и значению либо даже равнозначными для воевавших сторон. Кроме того, трудно поверить в то, что Гитлер был глупее немецких генералов-мемуаристов, учитывая его многолетнюю победную поступь в политических, государственных и военных делах. Любой человек, конечно, может ошибаться, но германский диктатор своей деятельностью доказал, что способен на ошибки не больше, чем те же немецкие генералы. При этом те или иные его решения, которые одни из них во время войны считали неверными, другие, напротив, вполне одобряли, а то и были их соавторами. Ведь Гитлер принимал решения на основе той информации, которую ему предоставляли прежде всего свои же генералы, а чаще всего и по совету тех или иных из них. Кроме того, поди сейчас проверь: что бы произошло, если бы было принято иное решение, нежели на самом деле принятое. Например, в августе 1941 года не были бы повернуты на Киев значительные силы группы армий «Центр», которые победоносно продвигались к Москве, затормозив в результате этого свое наступление на нашу столицу. Но откуда такая уверенность, что они Москву тогда бы взяли? А может быть, наоборот, оторвавшись от основных своих сил, они были бы окружены и уничтожены советскими войсками?

Пожалуй, единственной бесспорной большой личной ошибкой фюрера Третьего рейха в этой войне можно признать само ее развязывание, ибо она несла для Германии и лично для него слишком большие риски. Именно Гитлер был главным инициатором этой войны, несмотря на то, что некоторые из немецких генералов, дипломатов и других влиятельных лиц заранее высказывали свои сомнения в ее необходимости или в возможности достижения в ней успеха.

Что касается осенней распутицы, плохих дорог в СССР, сильных морозов, бескрайних русских просторов и их влияния на ход и результаты войны, то при всей их значимости в определенные ее моменты в целом они не могли играть в ней решающей роли. Как будто Красная Армия действовала в других условиях! Вроде бы присутствия потусторонних сил, которые бы чудесным образом согревали красноармейцев, осушали и выравнивали перед советскими машинами дороги, искривляли для сокращения их пути пространство и время, на полях сражений или в тылу замечено не было. Так что значение природных факторов никак не могло быть решающим в войне. При этом нельзя забывать, что неблагоприятные природно-географические условия территории СССР по сравнению с условиями зарубежной Европы играли отрицательную для нашей страны роль в деле подготовки к надвигавшейся войне.

Итак, и в этом вопросе автор будет верен обоснованной выше объективно-закономерной концепции факторов, лежащих в основе тех или иных тенденций и результатов этой войны. Исходя из этого, среди факторов провала немецкого блицкрига и первых крупных поражений фашистов зимой 1941—1942 года следует выделить объективные или имеющие высокую степень объективного содержания обстоятельства. При этом в целом наступившее в конце 1941 года изменение хода войны было закономерным. Однако нельзя недооценивать и некоторые явно субъективные факторы, к которым прежде всего следует отнести как ошибки А. Гитлера и немецких генералов, так и удачные решения военно-политического руководства СССР.

По степени своего объективного содержания, закономерности и значения факторы, обусловившие начавшийся в конце 1941 года перелом в войне, можно ранжировать приблизительно в следующей приводимой ниже последовательности. Но при этом важно подчеркнуть, что ни один из них не был сам по себе безоговорочно решающим, а некоторые из этих факторов являются довольно спорными по своему характеру и важности.

Во-первых, СССР обладал очень прочной политической, идеологической и социально-структурной системой, имел весьма жесткий характер управления и высокую степень единства общества и дисциплинированности населения, что обеспечило ему организованное и упорное сопротивление врагу практически всего народа, по крайней мере не попавшего под оккупацию (хотя и в ее условиях многие наши соотечественники продолжали бороться против врага), эвакуацию в тыл огромной части материальных средств и кадров, достаточно высокую морально-политическую устойчивость войск и превращение тыла в единую и прочную базу для борьбы с врагом. Сталинский призыв «Все для фронта, все для победы» довольно быстро стал смыслом жизни и руководством к повседневной деятельности подавляющего большинства населения страны. Поэтому советские власти оказались способны мобилизовать для ведения войны более крупную долю своих ресурсов, чем Германия. Чем дольше шла война, тем в принципе этот фактор имел все большее значение.

Во-вторых, население СССР, как и его руководство, в силу особенностей своего менталитета и традиций оказались готовы к большему напряжению сил и самопожертвованию. Напротив, нацистское руководство Германии, немецкие аристократы и буржуа надеялись победить нашу страну без чрезвычайного напряжения сил и минимумом жертв. Сравнительно легкой победы ждали и широкие круги населения Германии, привыкшие к таким успехам в ходе предшествующих кампаний. Поэтому, когда в войне против СССР начались большие трудности, им бфло сложнее перестроиться на более самоотверженное в ней участие.

В-третьих, территория СССР была слишком велика даже для захвата ее основных частей в скоротечной войне. И хотя этот фактор имел и негативную для нас сторону – большее транспортное плечо, в самые трудные моменты войны он становился одним из самых спасительных для нашей страны.

В-четвертых, в СССР были слишком плохие по сравнению с европейскими дороги, а многие его важные центры находились за многочисленными лесами, болотами, реками и озерами, что сильно нивелировало большое преимущество немецких войск на этом этапе в моторизованности и техническом уровне, постепенно почти лишая их основного козыря, которым они били армии почти всей Европы. Особенно теряло свою значимость их техническое превосходство с наступлением осенней распутицы.

В-пятых, немцы и их союзники по мере углубления на советскую территорию постепенно утратили свое изначальное преимущество в коммуникационно-транспортных возможностях, сильно оторвав свои передовые части от основных баз снабжения, при более разрушенной и уязвимой для ударов транспортной инфраструктуре, которой они были вынуждены пользоваться на обширной оккупированной территории нашей страны. При этом, как обоснованно отмечает Ю. Веремеев: «Значительный просчет допустил Генштаб Сухопутных Сил Вермахта в расчетах снабжения наступающих армий. Они не смогли учесть того, что раз советская железнодорожная колея шире западноевропейской, то до ее перешивки будет невозможно использовать немецкий подвижной состав. Использовать же в это время советский подвижной состав может оказаться невозможным из-за того, что Советы постараются угнать весь свой подвижной состав (что и случилось). Они не могли взять себе в голову, что в условиях советского централизованного государственного управления железной дорогой это может произойти. …Также они не учли, что при плохо развитой автодорожной сети в СССР основу перевозок составляет железнодорожный транспорт» [158].

В-шестых, подавляющее большинство советских воинов, в отличие от немецких, составляли вчерашние крестьяне и крестьянские сыновья, выросшие в больших многодетных семьях, вследствие чего они были больше приспособлены к разнообразным видам ручного труда, более привычны к трудностям тяжелой работы, скудным средствам существования, суровым бытовым условиям и лишениям, больше готовы благодаря этим причинам к окопной и походной жизни, коллективному взаимодействию, боевому товариществу и к самопожертвованию. В ходе длительных и упорных боевых действий с большими потерями сторон, в которые все больше переходила война в конце 1941 года, этот фактор приобретал одно из решающих значений. В то же время в ходе скоротечных первых сражений войны, наоборот, большее значение имел фактор лучшей технической подготовки личного состава немецких вооруженных сил.

В-седьмых, наша армия гораздо лучше была готова к войне в зимних условиях, в частности куда лучше была обеспечена зимним обмундированием, была более подготовленной к эксплуатации техники и оружия при минусовых температурах. В ее распоряжении было больше возможностей по использованию теплых помещений и топлива, чем у немцев и их союзников, так как у них в отличие от наших войск за спиной оставались многие сотни километров обескровленных войной районов СССР. Вот и вышло, что русский мороз и в самом деле тогда больше немцев морозил.

В-восьмых, война в течение 1941 года проходила на территории СССР (как говорится, на «нашем поле»), бóльшая часть населения которого негативно относилась к оккупантам, а немалая его часть не боялась вести борьбу против них, что делало уязвимыми тылы немецких и союзных им войск и коммуникации для их снабжения, требовало больших усилий для поддержания должного для себя оккупационного порядка на захваченных советских территориях.

В-девятых, советские военные и государственные руководители к зиме 1941 гола успели набраться достаточного опыта для успешного управления страной в годы войны. Прежде всего, глава правительства СССР и его вооруженных сил И.В. Сталин, который превосходил лидера Германии и главнокомандующего ее армии А. Гитлера в опыте организационно-управленческой деятельности и личных качествах, но уступал ему в начале войны в опыте управления государством и армией в военных условиях, набравшись необходимого опыта руководства в этих условиях, сумел, по-видимому, к этому моменту превзойти его в качестве принимаемых решений. Успели к этому времени, наверное, также приобрести необходимый опыт ведения современной тотальной войны и советские военачальники.

В-десятых, гораздо бульшие потери советских войск в первые месяцы боев вынуждали наше командование постоянно их пополнять и обновлять, в то время как у врага менее обновлявшийся личный состав войск был гораздо более измотан прошедшими многомесячными боями. Конечно, наспех обученные новички, быстрая ротация войск – это плохо, но на определенном этапе большая измотанность войск становится еще более важным фактором негативного действия. Не случайно, что решающую роль в успешных действиях наших войск в ноябре—декабре 1941 года под Москвой сыграли свежие укомплектованные дивизии, переброшенные из Забайкалья, Средней Азии и других восточных регионов.

В-одиннадцатых, немецкое военно-политическое руководство при подготовке планов нападения на СССР и ведения против нашей страны войны не предусмотрело (или во всяком случае недостаточно предусмотрело) ряд вполне возможных вариантов ее развития, в частности ее затягивания и ведения в условиях суровых холодов, осенней распутицы и российского бездорожья.

В-двенадцатых, немецкое командование допустило ряд ошибок в постановке задач своим войскам, вовремя не заметив изменение ситуации на фронте не в их пользу, вероятно, все еще пребывая в некой эйфории от предыдущих побед или же решив пойти на слишком большой риск в предвкушении возможного скорого взятия Москвы, прорыва на Кавказ и взятия в полную блокаду Ленинграда. Однако в ноябре 1941 года нашим войскам удалось на большинстве участков фронта создать достаточно укрепленную сплошную линию обороны. К этому моменту также полностью утратил свое значение фактор стремительности и неожиданности ударов немецких сил, обусловленный прежде всего первыми легкими разгромами наших войск вследствие внезапности нападения Германии и ее союзников в начале войны и захватом стратегической инициативы немецким командованием. Как уже сказано, наступательным действиям сильно мешали осенняя распутица, а затем и начавшиеся морозы. Танки и иная техника в этих условиях застревали или «отказывали» в работе, причем особенно у войск противника, который хуже подготовил свою материальную часть к войне в зимних условиях, и в результате техническое преимущество немцев утратило свое решающее значение. При этом их перевес в силах и средствах был уже недостаточным для гарантированного прорыва советской обороны, которая стала гораздо более укрепленной естественными и искусственными оборонительными сооружениями по сравнению с тем, какой была в период с июля по октябрь. В изменившейся ситуации активные наступательные действия, которые продолжало предпринимать немецкое командование, приводили к их большим потерям и раскрытию, оголению для ударов находившихся в движении, на открытых, незакрепленных позициях войск, их отрыву друг от друга и от баз снабжения. Этим и сумело воспользоваться советское командование, нанеся мощные и успешные контрудары зимой 1941—1942 годов.

Итак, среди всех этих факторов вряд ли можно выделить 1—2 решающих, которых было бы достаточно для первых существенных успехов Красной Армии в войне, взятых в отдельности. Более вероятно то, что только вся или почти вся их совокупность была необходимой для этих успехов. Далеко не все из них являются, строго говоря, объективными, но в своей совокупности они составляли закономерную причину их достижения, а в своей закономерности она была неизбежной.

Многие из перечисленных факторов являются очевидными, другие – не столь очевидны, но, как правило, не оспариваются. Вместе с тем сомнению может подвергаться значение почти любого из них. При этом каждый из них связан как с другими названными факторами, так и иными обстоятельствами. Например, фактор лучшей приспособленности личного состава Красной Армии к зимней погоде одними считается едва ли не самым важным, другие относят его к малозначительным. С одной стороны, мороз, снег, метель, поземка и лед для всех людей одинаковы, с другой стороны, наши соотечественники более к ним привычны, организация жизни нашего народа и его армии более к ним приспособлена, а немецкие военные и иные руководители недостаточно об этом позаботились заранее.

В то же время в этом списке названы и такие факторы, которые нуждаются в специальном доказывании или более обстоятельном обосновании, поскольку они не вполне очевидны, например, бульшая выносливость, закаленность и приспособленность к трудностям длительной и упорной войны советских солдат. Тем не менее их доказывание представляется довольно сложным и при этом не столь уж и безотлагательным делом, поэтому в рамках настоящей работы оно будет кратким.

Для начала надо отметить, что на упомянутое здесь обстоятельство в литературе уже обращалось некоторое внимание. Так, например генерал Э. фон Бутлар писал следующее: «…солдатские качества русского воина, особенно его дисциплина, способность действовать не обращая внимания на огонь противника и собственные потери, его стойкость в перенесении лишений и тягот войны, были вне всякого сомнения очень высокими» [159]. К этому можно добавить, что автор этих строк во время своей воинской службы и сам имел возможность более чем хорошо убедиться в принципиальной разнице в закаленности натуры и приспособленности к трудностям службы между военнослужащими в зависимости от их семейного, социального и географического происхождения.

Но дело далеко не только в субъективных впечатлениях кого бы то ни было, а во вполне объективном, закономерном и принципиальном личностном различии между жителями, выросшими в городе, особенно большом, с одной стороны, и селе, поселке или другом небольшом населенном пункте, с другой стороны; между лицами, ведущими крестьянское или хотя бы крупное приусадебное хозяйство, с одной стороны, и лицами, являющимися всего лишь «винтиками» в индустриально-урбанизированном разделении труда, с другой стороны; между лицами, выросшими на земле, в естественно-природных условиях, с одной стороны, и лицами, сформировавшимися в искусственных условиях городов, с другой стороны; между лицами, выросшими в больших семьях, с одной стороны, и лицами, воспитанными в малодетных семьях.

Во-первых, жизнь в сельской местности по сравнению с жизнью в городе делает людей более привычными к бытовым неудобствам и недостатку комфорта и обеспечения (во всяком случае, в те времена разница в бытовых условиях жизни между ними была большой). Во-вторых, жизнь в естественно-природной обстановке делает их более стойкими к непогоде и физическим невзгодам, лучше приспособленными к природной среде и к полевым условиям обитания. В-третьих, участие с детства в традиционном крестьянском или приусадебном хозяйстве приучает человека к разнообразным видам ручного труда, в том числе ремесленного, закаляет его физически, формирует в нем самостоятельность и ответственность за результаты своей деятельности, ведь крестьянин в большинстве разнообразных хозяйственных дел вынужден полагаться прежде всего на самого себя и членов своей семьи. В то же время в городах для большинства жителей достаточно владения навыками, как правило, 1—2 специальностей, процесс и результаты труда в них в значительной мере обезличиваются и становятся отчужденными от работников, а многие мужчины вообще не приспособлены к ручной и тяжелой физической работе. В-четвертых, дети, выросшие в многодетных семьях, которые традиционно преобладали в сельской местности в то время, имеют в среднем более закаленный в соперничестве характер и более привычны к совместной работе и жизни в коллективе. Конечно, вырастая в большом городе, в малодетной интеллигентной семье, больше шансов стать утонченным, высокообразованным человеком. Но разве эти качества нужны солдатам, сержантам, да и большей части офицерского состава, особенно в боях и походах?!

При этом в Красной Армии доля лиц, выросших в сельской местности, в крестьянских или иных семьях, в жизни которых важную роль играло приусадебное хозяйство, в многодетных семьях и иных больших коллективах (детдомах), была гораздо более высокой по сравнению с войсками противника, ибо наша страна долгое время очень сильно отставала от Германии и большинства других европейских стран в уровне урбанизации и одновременно все эти годы сильно превышала ее в детности семей. Достаточно сказать, что еще в 1926 году все городское население СССР (то есть с учетом жителей рабочих поселков и малых городов, уклад жизни в которых почти ничем не отличался от сельского) составляло 17 % его общей численности [160]. Но и несмотря на все успехи индустриализации, доля городского населения СССР в начале 1941 года составляла 32,77 % [161]. Учитывая, что мобилизации и призыву в селах подлежала бульшая доля населения, чем в городах, при таких демографических показателях доля выросших в городских условиях советских солдат и младших командиров вряд ли намного превышала в годы войны 10 % их общего числа.

Большинство из перечисленных здесь факторов первых значительных побед Красной Армии сохраняли в основном свое значение и на последующих этапах войны. Вместе с тем степень значимости разных из них, разумеется, менялась.

8. Основные виновники неудач Красной Армии в 1941 году

Хотя решающими факторами военных неудач Красной Армии в 1941 году были объективные обстоятельства, что выше автор уже довольно подробно обосновал, наши люди были, как водится, тоже не без греха. Более того, многие ошибки и упущения советских военных и политических руководителей, конечно же, самым серьезным образом повлияли на неудачное для нашей страны развитие событий в этот период. Очевидно, что ошибается только тот, кто ничего не делает, но частотность и характер допускаемых разными деятелями ошибок и степень их величины и значения были отнюдь не одинаковыми.

Так кто же из советских руководителей виноват в военных неудачах СССР 1941 года? Недостатка в «козлах отпущения» как не было, так и нет. Всяк пишущий старается их заклеймить на свой манер, что, впрочем, делать можно и даже нужно, но только зная меру. Страна должна знать своих «героев», чтобы другим было неповадно уходить от выполнения своего долга, трусить, предавать или хотя бы зазнаваться, самоуспокаиваться, ротозейничать и разгильдяйничать, «делать карьеру» без необходимых способностей для успешного ведения дел на соответствующих постах, продвигать на ответственные посты малоспособных, но зато «своих» или лично угодных людей. Должны мы знать и о конкретных ошибках, которые допустили те или иные деятели, пусть даже самые прославленные, чтобы впредь их не допускать.

Но пытается ли при этом большинство авторов-обвинителей установить истину? Представляется, что не для этого многие из них изощряются во всевозможных разоблачениях. Собственно, и труды свои они пишут, чтобы кого-нибудь заклеймить или, напротив, защитить, оправдать, а то и возвеличить, подгоняя факты и рассуждения под указанные задачи.

При этом главной мишенью подобных атак чаще всего был, да и до сих пор остается И.В. Сталин, что связано, конечно, не столько с его реальными ошибками и упущениями, имеющими отношение к войне, сколько с ненавистью к нему, обусловленной идеологическими, политическими или личными, семейными и клановыми мотивами и причинами. Слишком уж многим он за долгие годы своей активной государственной и политической деятельности «перешел дорогу». И вот такой повод: поражения 1941 года, к которым так или иначе он лично причастен.

Итак, со времен хрущевского разоблачения «культа личности» главным виновником военных, как и невоенных неудач СССР рассматриваемой эпохи большинством авторов книг и иных публикаций признается И.В. Сталин. При этом у них получается примерно следующее: победы одерживал великий советский народ (вариант: русский народ), героическая Коммунистическая партия, доблестная Красная Армия, в крайнем случае они одерживались как бы случайно или по воле Бога, а проигрывал всюду и всем в первую очередь И.В. Сталин (либо он и его ближайшее окружение), или, точнее, – всем военным или иным неудачам СССР мы обязаны прежде всего ему лично. Остается только удивляться, как это такие героические и доблестные силы могли допустить, чтобы всего лишь один человек, причем, по рассуждениям некоторых из подобных сочинителей, такой невежественный, бездарный и даже трусливый, смог их себе всех подчинить, да еще только для того, чтобы чуть ли не всем мешать или даже вредить. Чудеса, да и только! Воистину у некоторых авторов их высказывания доходят до мистическо-сверхъестественной картины, в которой, когда СССР испытывал неудачи, И. Сталин представал неким всемогущим существом, по злой воле или безжалостности которого они происходили. В то же время победы и успехи к Советскому Союзу приходили, почему-то минуя его, а то и вопреки ему.

Конечно, И. Сталин некоторыми своими поступками, особенно совершенными в 30-е годы, сам вызвал к себе ненависть многих людей в нашей стране и дал повод к многочисленным обвинениям в свой адрес (что касается ненависти к нему, культивируемой за рубежом, то она обусловлена в основном более понятными причинами). Но каким бы он на самом деле ни был, нравится он кому-то лично или нет, не пора ли хотя бы для начала всем историкам и другим авторам перестать пересказывать сказки о злом и ужасном усатом монстре, в каждом негативном историческом эпизоде той эпохи искать его козни, а от субъективистского толкования истории перейти к объективному ее исследованию и пониманию? В общем, стать в этом отношении, наконец-таки, серьезными и здравомыслящими людьми? Как-то все-таки не сочетаются история и наука с мифами и легендами.

На самом деле в трагедии СССР 1941 года виновны в той или иной степени многие руководители вооруженных сил страны, как в значительной мере немалое число и иных государственных деятелей. Это обусловлено сложностью, масштабностью и комплексным характером военно-оборонительных задач, которые могут быть вполне успешно решены, если эффективной является деятельность всех или почти всех ведущих должностных лиц не только оборонного, но и других важнейших ведомств, а также высших руководителей государства. Разумеется, речь здесь должна идти лишь об их исторической, политической и нравственной вине и ответственности, а не правовой, которая может быть только предметом юридического расследования. Вместе с тем еще раз надо подчеркнуть, что основными причинами наших неудач 1941 года являются объективные обстоятельства, а вовсе не субъективные по своему характеру ошибки и упущения советских руководителей, несмотря на все их весомое значение.

Чтобы определение меры указанной их ответственности было верным, надо личный вклад каждого руководителя оценивать, руководствуясь несколькими важными правовыми, научными, логическими, нравственно-этическими и психологическими принципами:

1) кому больше дано, с того и больше должно быть спрошено;

2) каждый отвечает в первую очередь за свое дело, свой участок работы и выполнение своих основных обязанностей;

3) каждый отвечает за свои конкретные поступки, в том числе слова, бездействие и нерадивость;

4) каждый отвечает в соответствии прежде всего с результатами своей деятельности («по плодам их узнаете их»);

5) ответственность должна быть соразмерной форме и степени вины, то есть осознанию и желанию совершения тех или иных поступков и отношению к их результатам.

Исходя из этого, автор полагает верным следующим образом расставить основных виновников трагедии СССР 1941 года, учитывая по мере возможности объем, характер и степень их исторической вины.

Особенно большую вину можно найти в деятельности Д. Павлова, В. Климовских, А. Григорьева, И. Копца и других руководителей Западного военного округа (фронта). Своим бездействием или отдачей неверных распоряжений непосредственно перед войной и в самом ее начале они фактически сорвали сколько-нибудь нормальную подготовку округа к войне и потеряли управление войсками с ее началом, чем предрешили грандиозный разгром фронта, быстрое оставление важных искусственных и естественных оборонительных рубежей подчиненными им войсками, легкий захват врагом большого количества материальных ценностей фронта и Белоруссии, срыв мобилизации во многих ее районах и т.д. Это явилось также одним из главных факторов быстрого и прочного завоевания врагом стратегической инициативы и способствовало неудачам на других фронтах. Значительную часть вины с ними разделяет А. Коробков и другие руководители 4-й армии, которые своим бездействием или отдачей неверных распоряжений допустили практически полный разгром подчиненной им армии в первые же дни войны при незначительных потерях у войск противника, а также быстрый прорыв немецких войск в глубь советской территории на прикрываемом ею направлении.

Значительные претензии за эти неудачи можно предъявить Г. Жукову, С. Тимошенко и другим руководителям Генштаба и Наркомата обороны в первой половине 1941 года, которые не смогли достаточно точно определить сроки начала войны и планы вероятных противников в момент чрезвычайного нарастания военной угрозы для страны, оптимальную дислокацию советских войск, верное соотношение сил и средств с войсками вероятного противника, не сумели организовать необходимые мероприятия по поддержанию должной боеготовности в соединениях и частях, наладить в них эффективную боевую учебу, а непосредственно перед войной и с ее началом плохо контролировали положение дел в Западном военном округе (фронте), не сумев вовремя пресечь его дезорганизацию, и т.д.

По-видимому, ненамного меньше виновны в этих неудачах К. Мерецков, С. Тимошенко, Б. Шапошников, К. Ворошилов и другие руководители Генштаба и Наркомата обороны в 1939—1940 годах, которые не смогли правильно спланировать организацию вооруженных сил страны в момент резкого обострения международной обстановки, их подготовку к возможной войне, определить верные пропорции и параметры их вооружения и оснащения, обеспечить своевременное внедрение в производство всех необходимых видов и моделей вооружения и технических средств, а также планирование и организацию четкого взаимодействия видов вооруженных сил и родов войск в возможной войне и т.д.

Значительную долю ответственности с ними должны разделить И. Сталин, В. Молотов, К. Ворошилов и другие политические руководители СССР и его вооруженных сил в предвоенные годы, которые допустили ошибки в подборе и расстановке военных кадров, осуществляли недостаточный контроль за принимаемыми Наркоматом обороны и Генштабом решениями, не смогли вовремя обнаружить ошибочность многих положений стратегического планирования обороны страны, не сумели обеспечить должное общее руководство подготовкой к отражению возможной агрессии.

Далее надо вспомнить об ошибках и недоработках В. Молотова, Б. Ванникова, М. Кагановича и других ответственных руководителях Правительства СССР и хозяйственных ведомств в конце 30-х – начале 40-х годов, которые наряду с руководителями военных ведомств не смогли в полной мере обеспечить своевременную разработку и внедрение в промышленность всех необходимых перспективных моделей и модификаций военной и другой техники, образцов вооружения и боеприпасов, а также выпуск принятых на вооружение их наиболее эффективных моделей и образцов в необходимых объемах. Ответственность с ними за эти промахи и упущения должны разделить И. Сталин и другие члены Политбюро ВКП (б), активно участвовавшие в принятии соответствующих решений.

Также нельзя забывать о недостатках в работе Л. Берии, В. Меркулова и других руководителей НКВД, НКГБ и Особого отдела в предвоенное время, которые наряду с Генштабом не смогли обеспечить политическое руководство страны своевременной и достоверной информацией о планах будущего противника и состоянии его войск, не сумели вовремя выявить морально-управленческую неустойчивость, безынициативность и безответственность руководителей Западного фронта и 4-й армии.

Наконец, нельзя полностью снимать ответственность с К. Ворошилова, С. Буденного, М. Тухачевского, А. Егорова, Г. Кулика, Б. Шапошникова и других руководителей советских вооруженных сил 30-х годов, ибо они не смогли организовать создание достаточно плодотворных военно-теоретических разработок, способных стать основой для успешного военного строительства и поддержания на должном уровне обороноспособности страны и боеготовности ее вооруженных сил к началу войны.

Этот список при желании можно и продолжить.

Однако обвиняя тех или иных руководителей Красной Армии и СССР в наших поражениях 1941 года, автор отдает себе отчет в том, что все эти обвинения являются весьма общими, оценочными и довольно спорными. Сколько-нибудь точно определить меру вины того или иного деятеля или ошибочности решений, принимаемых тем или иным коллегиальным органом, практически невозможно. Как правило, за каждым из неправильных решений в оборонной сфере государства стоят деяния многих лиц, заключающиеся в их инициировании, подготовке, обсуждении и окончательном выборе коллективным органом или отдельным должностным лицом. Знать в точности, кто какую лепту внес в принятие того или иного подобного решения, может, наверное, только Господь Бог. Самое же неблагодарное при этом дело – легко верить мемуарам участников этих событий, тем более далеко не все их оставили и не все могли ответить на мемуары других, да и сами мемуары как вид информации по вполне очевидным причинам представляют собой довольно сомнительный источник. Нельзя также делать категорические выводы и по отдельным документам или даже нескольким из них, ибо обороноспособность страны, боеспособность и боеготовность ее вооруженных сил зависела от множества решений, принимаемых самыми разными органами и должностными лицами на протяжении многих лет.

Также очень трудно понять причины тех или иных действий или бездействия конкретных должностных лиц в сложных ситуациях грандиозных, массовых, быстро меняющихся событий и т.д. Поэтому даже коллективные усилия вполне объективных исследователей с неограниченными возможностями доступа к архивным данным и воспоминаниям важных участников этих событий не могут дать гарантии абсолютно точных выводов о том, кто и как выполнял свой долг в той или иной ситуации в этот трагический период нашей истории.

Учитывая это, автор не стремился точно взвесить на неких абстрактных весах справедливого исторического суда меру вины каждого из основных участников этих событий. Пришлось ставить перед собой более реальную задачу определения виновников прежде всего по характеру должностных обязанностей и результатам деятельности того или иного лица на его посту в соответствии с этими обязанностями, а также вероятностной меры участия в действиях и решениях коллективных (коллегиальных) органов, то есть использовать как можно более сильно объективный и формализованный подход.

Кроме того, не следует забывать и то, что не ошибается тот, кто ничего не делает, а чем больше должностное лицо имеет обязанностей и задач, тем больше в абсолютных величинах может быть у него ошибок. Чем больше у того или и иного лица власти, тем более велика цена его ошибок или бездействия. Наконец, ошибки многих из указанных лиц компенсировались их бесспорно большим личным вкладом в общую победу в войне. Тот же И. Сталин, будучи долгое время фактическим лидером страны, занимая с мая 1941 года пост председателя советского правительства, а с июля 1941 года – почти все ключевые посты в государстве и его вооруженных силах, не мог не допустить немалое число ошибок и упущений, повлиявших на наши неудачи в начале войны. Однако вину за эти ошибки и упущения в той или иной, но сопоставимой мере с ним по праву разделяют его товарищи по Политбюро ЦК ВКП(б) и другим коллегиальным органам управления страной и вооруженными силами, а также те лица, которые готовили материалы для принятия соответствующих решений. Кроме того, именно он, как никто другой, внес одновременно решающий вклад в достижение победы.

Ну и, в конце концов, надо все-таки еще раз признать то, что на самом деле при том объективном большом преимуществе в силах, средствах и ресурсах, которое нашему врагу к 22 июня 1941 года удалось создать, при той тщательной и коварной его подготовке к войне, большинство решений и поступков гражданских и военных руководителей СССР, хотя и были далеки до оптимальных, но не были настолько уж и плохими. Далеко не факт, что другие лица, будь они на месте перечисленных руководителей, действовали бы явно лучше. Исключение в этом отношении, пожалуй, составляют только руководители Западного военного округа, 4-й армии, а также в меньшей степени Генштаба и Наркомата обороны, которые в первой половине 1941 года допустили ряд грубых и конкретных, а потому непростительных ошибок и упущений.

Здесь еще раз уместно вспомнить о стародавнем споре о том, почему немцы застали Красную Армию врасплох и кто в этом виноват. Кто и чего только об этом не писал. Но большинство авторов все сводило к тому, что наши поражения в начале войны были обусловлены прежде всего внезапностью нападения Германии, наряду с ошибками в управлении армией и подготовке страны к войне ее высших государственных и военных руководителей. При этом со времен «разоблачения культа личности» в качестве основного виновника того, что немцы нанесли внезапный первый мощный удар, заставший Красную Армию врасплох, называется в первую очередь опять-таки И. Сталин. И своевременные верные донесения разведки он игнорировал, и руководителей Генштаба и Наркомата СССР не слушал, и перед самым нападением немцев запретил «поддаваться на провокации», чем сковал действия руководителей военных округов и других наших военных. Короче, со времен ХХ съезда КПСС и до сих пор большинство всякого рода деятелей возлагает вину за эти неудачи СССР и Красной Армии все на того же Сталина.

Читаешь некоторые воспоминания наших военных деятелей, изданные в хрущевские времена, как и в последующие периоды тоже, или опубликованные протоколы допросов Д. Павлова и других военачальников Западного военного округа и диву даешься, как они, бедные, Сталина беспрекословно слушались, а то и боялись. Немцы уже вовсю во многих местах громили наши военные объекты, бомбили советские города и транспортные узлы, мощными колоннами продвигались в глубь страны, а они все сидели и думали, как же воевать, чтобы не поддаться на провокацию, как то велел большевистский вождь. С упорством, достойным лучшего применения, перекладывают ответственность на одного человека, который, получается, запретил им Родину защищать, да и самих себя тоже.

Порой остается только восклицать: а Г. Жуков-то какой проницательный, да и какой паинька вместе с С. Тимошенко! Все ведь знали о нападении немцев, да боялись тирану Сталину возразить, который, оказывается, чересчур доверял Гитлеру и слишком полагался на свою мудрость. Правда, непонятно, как это они своего вождя, да еще якобы такого страшного диктатора, «посылали по матушке», заодно, кстати, с Л. Берией, во время посещения ими Наркомата обороны после внезапной и чрезвычайно скорой сдачи Минска 28 июня 1941 года? По крайней мере, не вызывает сомнений то, что на следующий день, судя по воспоминаниям участников этих событий, между ними состоялся резкий разговор, в ходе которого И. Сталин, узнав о об этом неожиданном событии раньше военных руководителей СССР из зарубежных источников, устроил им грубый разнос [162]. Допустим, авторы мемуаров «перегнули палку», вспоминая о несдержанности и даже грубости Г. Жукова и других военных руководителей страны в отношении И. Сталина, но разве были они на самом деле такими уж кроткими, какими пытались потом себя представить?

В конце концов, какие же они «боевые» маршалы и генералы, что даже свою «правильную» точку зрения боялись смело отстоять? Или все-таки всего лишь стали такими изворотливыми авторами воспоминаний? Если они так были уверены в полномасштабной агрессии немцев, узнав об этом заблаговременно, то почему не сделали немедленно все возможное для повышения боевой готовности в войсках вплоть до приведения их в ее полную степень? В любом случае поддерживать эту самую боеготовность постоянно обязаны были именно они, независимо ни от какого Сталина или другого лиходея. Что ж, Сталин им ничего ответить уже не мог, а хула на него многие десятилетия весьма поощряется.

Но, может быть, пора уже здраво посмотреть на те события и деяния их участников? А не оценивать их все в том же субъективном ключе, как это совсем недавно, к примеру, сделал Б. Шапталов, который, разбирая перипетии кануна войны, продолжает заводить все тот же мотив: «Но Жуков лишь выполнял чужую волю». И далее все так же гремит звонким аккордом этой порядком надоевшей песни: «Все нити управления военной машиной были сосредоточены в руках одного человека – И.В. Сталина» [163]. Хотя бы пояснил, что ли, как это можно все их держать в одних руках, тем более что таких «машин» было немало в государстве Советском, как и в любом другом, конечно, тоже.

Каждый отвечает прежде всего за то дело, которое ему поручено, и никакие указания начальства или их отсутствие не могут полностью освободить его от ответственности за невыполнение своих обязанностей или нерадивое либо неправильное их исполнение. Начальник Генштаба НКО СССР Г. Жуков, а также его заместители, как и народный комиссар обороны СССР С. Тимошенко, несли основную ответственность в 1941 году за поддержание боеготовности Красной Армии, за собирание и осмысление информации о вероятных агрессорах и их планах, а также за планирование подготовки к возможной войне с участием СССР. И если военное планирование и боеготовность Красной Армии оказались на неприемлемом уровне, то основной спрос должен быть с них.

В свою очередь, Д. Павлов, В. Климовских и другие руководители Западного военного округа (фронта) и 4-й армии, войска которых оказались практически полностью разгромлены в первые же дни войны в отличие от войск других округов и армий, также были обязаны поддерживать боеготовность во вверенных им войсках и быть всегда наготове отразить любой удар вероятного противника. Тем более, как все более становится явным, в западные приграничные военные округа из центра приказы и директивы о повышении боеготовности войск и проведении других мероприятий, связанных с возрастанием угрозы развязывания против нашей страны войны, накануне ее начала все же давались. Только очень не любили вспоминать об этом наши военные деятели, а ведущие историки, видимо, боялись их расстроить или, вероятнее, иметь проблемы у себя лично из-за излишней собственной смелости.

Кто же мешал Д. Павлову и другим генералам Западного округа и 4-й армии поддерживать накануне войны вверенные им войска в состоянии боевой готовности, как того требуют законы и уставы, а с началом войны организовать должный отпор врагу? Только в войсках Западного фронта царила повсеместная паника и растерянность, переходящая в бегство и быструю сдачу в плен врагу, что, к примеру, довольно подробно описывает в своей работе Ю. Емельянов [164]. Здесь можно также еще раз напомнить о том, что именно в Западном военном округе природно-географические и иные условия для обороны были лучше, чем в Киевском и Прибалтийском военных округах, а на его территории не было массового предательства со стороны национальных военных формирований и значительной части местного населения, как это происходило в Прибалтике и отчасти на Западной Украине. Хотя это не значит, что указанные обвинения относятся ко всем без исключения военачальникам, а тем более бойцам и командирам войск этого округа. Многие из них, выполняя свой долг перед Родиной, все-таки немало смогли сделать, чтобы попытаться сдержать натиск врага.

Почему же, как обоснованно ставит вопрос в своих публикациях Ю. Мухин, руководители других округов провели непосредственно перед нападением Германии многие дополнительные мероприятия по повышению боевой готовности, а Д. Павлов, В. Климовских и иные генералы, руководившие Западным округом, – нет!? В проявленном руководителями этого округа бездействии он видит и халатность лиц, возглавлявших Генштаб СССР. Вот что пишет этот автор, давая при этом волю своим эмоциям: «Но, пожалуй, наибольшей подлостью Г.К. Жукова явилось то, что он скрыл от историков приказы от 18 июня 1941 года о приведении войск западных округов в боевую готовность к отражению немецкого удара. Такое распоряжение (до сих пор не опубликованное) он дал, но не установил контроль за его исполнением, в связи с чем командующий Западным особым военным округом генерал Павлов сумел совершить акт предательства» [165]. Но были и другие указания и директивы из центра о повышении боевой готовности войск и непосредственной подготовке к возможному нападению, о чем уже автор довольно подробно писал выше.

Однако, как уже отмечено, вряд ли только одни руководители Западного округа (фронта) и 4-й армии были повинны в происшедшем разгроме. Можно в значительной мере согласиться с мнением начальника штаба 4-й армии Л.М. Сандалова о том, что дезорганизация их управления в первые дни войны произошла во многом из-за неверных указаний руководства Генштаба и Наркомата обороны о дислокации войск и подготовке их к войне, которые они вынуждены были выполнять [166]. К этому можно еще добавить: и из-за недостаточного контроля с их стороны за состоянием боевой подготовки и боевой готовности в войсках указанного округа тоже.

Итак, войска Юго-Западного и Северо-Западного фронтов, хотя и понесли серьезный урон и вынуждены были отступать в первые недели боев под натиском захвативших стратегическую инициативу сил противника, но не были разгромлены, в то время как войска Западного фронта были тогда практически полностью разгромлены. И потери наших войск на других фронтах по дням, то есть по интенсивности, как указано выше, были в несколько раз меньше указанных потерь на Западном фронте, а отход войск был организованным, и уж точно он не превращался в хаос и бегство. Это можно объяснить прежде всего тем, что по-разному поддерживалась постоянная боевая готовность в войсках разных округов и с неодинаковым рвением и педантичностью выполнялись директивы из центра о ее повышении в связи с возрастанием военной опасности. По-настоящему врасплох были застигнуты, таким образом, только войска Западного военного округа, особенно 4-й армии.

Надо также отметить еще и то, что для установления достаточно точной меры вины (или отсутствия таковой) каждого из военных и политических руководителей СССР за неудачи в войне в рамках гипотетических уголовных дел потребовались бы многотомные расследования. Поэтому автор ограничивается здесь в основном только тезисным обзором их вероятностных, приблизительных характера и степени вины с отдельными краткими пояснениями. Вместе с тем другие положения настоящей работы дают более конкретное представление о содержании действий, а также бездействия тех или иных высших политических и военных руководителей СССР в тяжелые дни испытаний начала войны, об их вине и заслугах.

9. Характерные ошибки исследователей в определении причин неудач Красной Армии в 1941 году и иных событий и итогов войны

Как уже было неоднократно отмечено в этой работе, многие исследователи и публицисты, к сожалению, сильно искажают истину о событиях начала Великой Отечественной войны и причинах военных неудач Красной Армии в 1941 году, а также о других обстоятельствах войны. Это происходит вследствие самых разных внешних факторов, воздействующих на них, а также внутренних мотивов, которыми они руководствуются.

Конечно, абсолютно точного знания о всех событиях войны, их причинах и результатах достичь вообще невозможно, поэтому небольшие искажения, несущественные ошибки, непринципиальные заблуждения являются неизбежными сопутствующими моментами любого подобного исторического исследования. Перефразируя известную поговорку, можно сказать, что не ошибается тот, кто ничего не пишет. Впрочем, не о них идет речь, а о тех, кто грубо, подчас сознательно искажает истину о войне, порой переворачивая все наоборот.

Грубые ошибки в освещении истории этой войны в первую очередь допускают те, кто рассматривает ее односторонне в угоду политической конъюнктуре, идеологическим установкам «сильных мира сего», преследуя при этом, как правило, и свои личные интересы. Значительно извратить историю войны могут и те, кто самоуверенно, некритично, а порой слишком эмоционально подходит к созданию своих трудов.

Всех отечественных авторов, искажавших истину о войне, как и в значительной мере зарубежных тоже, в зависимости от мотивов их заблуждений и сути допускаемых ими искажений, а также методологических и идеологических позиций, с которых они выступают, условно можно разделить на следующие типы (названия им даны, разумеется, тоже условные):

1) «официозники» и «ортодоксы» – в своих творениях они стараются строго следовать принятому среди политического и научного начальства мнению, твердо придерживаться методологии научных исследований, а то и формальных, порой псевдонаучных исследовательских правил; по сути дела, в последние годы они занимаются штамповкой давно укоренившихся представлений о войне и описанием хорошо известных и без них ее событий;

2) сталинофобы (антисталинисты) – основное зло они усматривают в личности Сталина, его делах, а также действиях его ближайших сподвижников, считая, что в первую очередь он и его приближенные повинны в неудачах войны, а то и в самой возможности ее возникновения, нередко при этом приравнивая их к Гитлеру и другим руководителям Третьего рейха; ненависть к Сталину порой лишает их в своих размышлениях элементарной логики, нередко приводя к полуфантастическим взглядам на историю войны и почти мистическому восприятию дел советского вождя; таким образом, идеология антисталинизма, которая была в основном рационалистической, переросла в трудах многих авторов в резко гипертрофированное, иррациональное, болезненно негативное восприятие личности и поступков этого человека, став сталинофобией;

3) антикоммунисты и антисоветчики – для них характерно откровенно отрицательное, переходящее у некоторых в ненависть, отношение к коммунистической идеологии, социалистическому устройству общества, Советской державе и политике советского руководства, в чем они видят причины плохой подготовки страны к войне, а то и саму возможность ее втягивания в нее или, например, излишне больших жертв, понесенных в годы войны, порой доходя до признания Советского Союза одним из главных виновников Второй мировой войны; некоторые из них в той или иной мере приравнивают СССР по своему устройству и политике к нацистской Германии, в том числе путем навешивания различных политизированных ярлыков с негативной окраской, например «тоталитарные режимы»;

4) либералы и поклонники Запада – те, что политику США, Великобритании, Франции и других западных стран в исследуемую эпоху считают бесспорно миролюбивой, их общественно-государственное устройство – действительно демократическим и гуманистическим, а их самих и опекаемые ими страны – невинными жертвами коварных, агрессивных Гитлера, Сталина или вообще «тоталитарных» режимов, и в то же время – истинными защитниками культуры, цивилизации, прогресса и демократии;

5) «архивисты-чудоверы» – уверенные в том, что истина войны отражена в основном в официальных и иных документах, среди которых особую роль играют всякого рода секретные, причем многие из них все еще скрыты в архивах, а причины заблуждений и ошибок историков и других исследователей кроются в отсутствия полного доступа к ним; сильное преувеличение значения архивных документов, особенно ранее закрытых, приводит некоторых из них к полуфантастическим «открытиям», противоречащим основным фактам войны; понятно, что эту веру удобно использовать в политических целях для переписывания истории, особенно если подбросить фальшивки;

6) «окопники-правдорубы» – те, которые на основании ряда частных фактов фронтовых будней или личных впечатлений тех или иных участников войны делают далеко идущие выводы, забывая о том, что война была чрезвычайно масштабна, длительна и многолика, а из окопа или даже отдельного штаба можно увидеть не так много, и что происходило на одном участке фронта или в определенный период войны, не обязательно было везде и всегда;

7) германофилы – они откровенно преклоняются перед достижениями Германии, перед особыми способностями, свойствами менталитета, которыми немцы наделены как национальность, перед рыцарским духом немецкого воинства, что толкает их прежде всего на субъективистское понимание многих военных успехов Германии во Второй мировой войне: мол, какие превосходные у них были генералы, офицеры и солдаты, как они легко разбивали наши войска, даже уступая им в количестве сил и средств; в последнее время в нашей стране весьма распространена своего рода непреднамеренная форма этой исследовательской абсолютизации, выражающаяся в том, что в порыве дискредитации сталинского СССР или иного рвения многими авторами резко занижается величина сил и средств войск нацистской Германии и ее союзников и число их потерь при одновременном сильном преувеличении советских сил, средств и потерь и тем самым фактически отстаивается идея о необыкновенной немецкой военной эффективности;

8) русофобы – многие проблемы и беды военного периода они видят в «рабском» или «агрессивном» менталитете русского народа, чрезвычайно сильных разгильдяйстве, лени, невежестве, пьянстве русских людей, а также «азиатской», «полудикарской» сущности народов СССР;

9) сталинисты – для них свойственно видеть причины наших побед и достижений, в том числе в годы войны, прежде всего в гениальности личности Сталина; они считают его не только великим государственным деятелем, но и столь же выдающимся полководцем, почти всегда полностью отрицая и опровергая любые критические высказывания в его сторону;

10) марксисты-идеалисты («идеализаторы» марксизма-ленинизма) – они, веря в святость марксистско-ленинского учения со всеми его идеологическими атрибутами в виде классовой борьбы, пролетарской солидарности, интернационализма, неизбежного обострения империалистических противоречий, преимуществ социализма и т.д.; связывают причины военных событий и их результаты в основном с этими постулатами;

11) юдофобы – они придают излишне большое и отрицательное значение влиянию сионистских и прочих еврейских организаций, контролируемых этническими евреями средств массовой информации либо же финансовых и идеолого-политических групп западных стран, в которых доминировали или играли важную роль представители еврейской диаспоры, порой считая, что они не только активно и негативно воздействовали на политику этих стран, но и на политику Германии и союзных ей государств в рассматриваемую эпоху; некоторые видят серьезную проблему в том, что немалое число лиц еврейской национальности, занимавших высокие посты в Советском государстве и Красной Армии, не были патриотами нашего Отечества, или же в том, что само их присутствие в руководстве страны сильно способствовало агрессивным намерениям Германии в отношении СССР;

12) германофобы – для них характерно то, что они не отделяют преступную политику нацистской партии и агрессивные устремления германского империализма, от большинства немцев, которые находились под влиянием мощной развращающей пропаганды и вынуждены были подчиняться приказам, а также порой преувеличенно трактуют традиции германского милитаризма, шовинизма и национализма.

Все эти фобии, абсолютизации и идеализации расположены выше примерно в той последовательности, насколько они являются распространенными и доминирующими в нашей стране, а следовательно, вредными для установления истины, прежде всего в средствах массовой информации и среди ученых-гуманитариев и публицистов, особенно в последние 20—25 лет.

Кроме этого, очень часто история Великой Отечественной войны, особенно в советскую эпоху, искаженно толковалась в силу политической целесообразности, с целью поддержания хороших отношений с другими странами, чаще всего социалистическими (особенно это касается Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии), а также с Францией, Италией, Финляндией и т. д. Отсюда создавалась картина, что чуть ли не все человечество, которое было, разумеется, «прогрессивным», «свободолюбивым» и «миролюбивым», ненавидело Гитлера и германский нацизм. При этом порой оставалось только удивляться: как же нацисты и фашисты, находясь в сплошном окружении свободолюбивых, антифашистски настроенных народов, ведущих с этим мировым злом бесстрашную борьбу, могли столько лет продержаться в войне? Да и как они вообще могли ее развязать?

Как правило, большинство необъективных, тенденциозных или излишне «увлекающихся» авторов одновременно могут впадать в разные уклоны или выступать одновременно с разных субъективистских позиций, благо многие из них близки друг другу. При этом чаще всего, особенно в последние два десятка лет, среди них обнаруживаются антикоммунистические «сверхценные» идеи, которые в той или иной мере одновременно могут являться антисоветскими, сталинофобскими и западническими, а нередко и русофобскими.

В советское время, начиная с 1956 года, основным уклоном в освещении событий Великой Отечественной войны был антисталинский, когда чуть ли не всем с «легкой руки» Н. Хрущева стало удобно сваливать любые просчеты или упущения советского руководства либо свои собственные на И. Сталина и некоторых его сподвижников. Впрочем, многие события искаженно толковались с позиций идеализированно-прекраснодушного представления о человеке и народных массах, которым в значительной мере отличалась господствующая тогда идеология марксизма-ленинизма. Отсюда долгое время сильна была вера в очень важное значение движения сопротивления, коммунистического подполья, принципиальность и стойкость большинства людей «доброй воли», которые были нетерпимы к нацизму и фашизму и были готовы на любые лишения в борьбе с ними.

Для этого служили еще и серьезные ограничительные меры, в том числе по работе с архивами и в публикации воспоминаний участников войны. Хотя большинство авторов делали реверансы в сторону указанных довольно наивных идей, которыми были начинены марксистская идеология и советская пропаганда, скорее всего, вынужденно, ибо и без всяких архивов было достаточно отчетливо понятно, какова была в годы войны настоящая цена интернационализма и дружбы народов разных стран, роль движения Сопротивления, массового героизма «свободолюбивых» народов, пролетарской солидарности и прочих подобных явлений, которые были прежде всего коммунистическими и социалистическими идеологическими штампами. Сказанное, однако, не означает, что ничего этого не было вообще, а лишь то, что все эти интернационально-антифашистские явления непомерно преувеличивались официальными историками и прочими авторами работ о войне. В этой пропаганде, разумеется, был свой смысл и своя польза, но ее надо понимать именно как пропаганду, а не как факты и истину.

Вместе с тем, обнаруживая, например, признаки антикоммунизма как одной из разновидностей тенденциозности в исследовании Великой Отечественной войны, надо вести речь не о том, что кто-то является антикоммунистом и потому он плохой или, наоборот, хороший, а о том, в чем выражается эта тенденциозность в данном случае, к каким заблуждениям и искажениям она приводит. Говоря точнее, обнаруживая антикоммунистическую по своей сути тенденциозность в освещении истории этой войны, важнее не ярлык соответствующий к ней прилепить, а раскрыть конкретный смысл допущенных ошибок.

Таким образом, автор является принципиальным противником навешивания ярлыков или какого-нибудь иного целенаправленного клеймения кого бы то ни было. Речь идет именно о вскрытии избирательности, одностороннего подхода к пониманию тех или иных вопросов, относящихся к исследуемой теме. Для этого могут быть, конечно, иногда удобными перечисленные или иные их категоричные обозначения. Однако с употреблением таковых надо быть осторожными, чтобы не впасть в собственное заблуждение в оценках позиции того или иного автора, заведомое отрицательное к нему отношение или ненужную ссору на «ровном месте». Мол, чего от него ожидать, ведь он же сталинист, или, наоборот, антисталинист. И тогда культурная дискуссия может превратиться в неконструктивную, а то и злобную полемику. Антикоммунистами или русофобами ведь никто не рождается, а за сталинизм или германофобию сами по себе деньги никто платить не будет. Поэтому если человек заблуждается, то ему надо помочь в преодолении своего заблуждения.

Однако не может быть никакого оправдания позиции тех авторов, которые переворачивают события и результаты войны, по сути дела, с ног на голову, игнорируют или искажают важные и очевидные факты, независимо от причин, почему они это делают. Тем более если они упорствуют в этих грубых искажениях истины. Поэтому в таких случаях надо не стесняться называть вещи своими именами, впрочем, все равно стараясь раскрывать грубое извращение, а то и «переворачивание» истории войны без использования идеологических или политизированных ярлыков.

Например, не столь важно, как назвать В. Суворова, И. Бунича или М. Солонина либо обозначить характер их работ, в которых они в той или иной мере фактически обвиняют СССР, И. Сталина, В. Молотова, Г. Жукова и других наших политических и военных руководителей того времени в агрессивных приготовлениях, одновременно по существу ставя под сомнение вину А. Гитлера и других руководителей нацистской Германии и ее вооруженных сил в вероломном нападении на СССР и в развязывании самой кровопролитной войны в истории человечества. Неважно и то, почему при этом они сильно преувеличивают мощь Красной Армии, которой она обладала в 1941 году, и так же сильно принижают имевшуюся тогда мощь вооруженных сил Германии и ее союзников. Однако оставаться терпимым к этим бездоказательным и противоречащим очевидным основным фактам войны, а значит и лживым по своей сути высказываниям, которые при этом еще и порочат честь нашей страны, означало бы быть беспринципным или невежественным человеком.

Эти авторы в своих измышлениях фактически солидаризируются с Гитлером, Геббельсом, их соратниками, единомышленниками и последователями, порою явно превосходя в своих обвинениях СССР даже некоторых гитлеровских военачальников. К примеру, воевавший против нашей страны немецкий фельдмаршал Э. фон Манштейн, размышляя о готовности советских войск к войне, вынужден был признать весьма важный и красноречивый факт: «22 июня 1941 г. советские войска были, бесспорно, так глубоко эшелонированы, что при таком их расположении они были готовы только для ведения обороны» [167]. И даже пытаясь как-то оправдать немецкое нападение на СССР потенциальной угрозой, которая, по его мнению, исходила от нашей страны, он писал тем не менее следующее: «Конечно, летом 1941 г. Сталин не стал бы еще воевать с Германией» [168].

Рассматривая фантазии доморощенных вольных или невольных апологетов А. Гитлера, которые фактически очерняют историю нашего народа, можно и привычно поставить вопрос ребром: что это – глупость или измена? Но дело все же больше не в этих авторах, а в сути указанных заблуждений, перешедших допустимые границы не только мало-мальской объективности, но и гражданской ответственности и уважения к нашим предкам, борцам с нацизмом и фашизмом.

При этом, конечно, невозможно не задеть их самолюбие или вызвать у них некую обиду. Однако по-другому здесь, наверное, никак не получится: истина дороже свободы мнений, тем более права на ошибку и безответственные политизированные заявления, а честь нашей страны и ее народа – амбиций не в меру ретивых критиков советского прошлого.

Так что, как бы ни хотелось автору самому остаться «чистеньким», никого не задевать, не «обижать», а приходится все же в своей работе прямо указывать на явные ложность и враждебную к нашей стране сущность писаний подобных авторов, пусть даже их, к счастью, все же меньшинство. Ибо если совсем уж ничего им не отвечать или полемизировать с ними, щепетильно соблюдая всю строгость правил политкорректности и научной критики, то это практически означает предательство многих десятков миллионов честных советских людей, граждан нашей страны, одни из которых, образно выражаясь, принесли себя в качестве жертвы на алтарь Победы, другие перенесли большие лишения и страдания и стали по праву вместе со всеми победителями самого сильного и жестокого врага в истории человечества. Ведь иначе по существу получается, что они воевали, погибали и терпели лишения отнюдь не за правое дело, а одержанная ими Победа мало чего стоит.

Поэтому автор не только дает здесь общую оценку подобным измышлениям, но и далее более конкретно, хотя и тезисно, попытается аргументировать свою позицию. В то же время это будет сделано без вступления с указанными авторами в прямую полемику, поскольку она, как уже сказано, совершенно бессмысленна в силу хотя бы уже очевидных крайней тенденциозности их позиции и надуманности их идей.

Итак, СССР и Красная Армия не готовились в 1941 году ни к вероломному нападению на Германию или ее союзников, ни к другой агрессии, во всяком случае в ближайшей перспективе, что доказывают многие достаточно хорошо известные всем обстоятельства.

Во-первых, СССР в это время находился практически в полной политической и экономической изоляции, поэтому любая его агрессия могла бы вызвать крупномасштабную ответную войну широкой коалиции государств, при весьма вероятном участии в ней всех великих держав. Представляется, что, если бы Великобритания и США хотя бы гарантировали Германии и ее союзникам свой полный нейтралитет, для разгрома СССР в ситуации 1941 года полномасштабного удара всех сил стран Оси и присоединившихся к ним стран и территорий было бы, скорее всего, достаточно. Очевидно, что И. Сталин, В. Молотов и другие советские руководители, которые отличались взвешенностью и расчетливостью принимаемых политических и иных решений, что доказали своими многолетними успехами и победами, не могли недооценивать эту опасность.

Более того, советское военно-политическое руководство было достаточно хорошо осведомлено об огромной военной мощи Германии, опережении ее вооруженных сил в мобилизации и укомплектовании личным составом, боевой и иной техникой и оружием. Поэтому начинать войну против столь сильного противника, да еще при неблагоприятной внешнеполитической ситуации, даже во имя самых благих целей, было совершенно опрометчиво. И хотя военно-политическое руководство СССР несколько переоценивало боеспособность Красной Армии и недооценивало силы Германии и ее союзников, но все-таки не настолько, чтобы не понимать, что развязывание войны против них в 1941 году было бы авантюрой.

Во-вторых, военно-политическое руководство СССР в 30-е го-ды не вынашивало никаких экспансионистских идей или планов в отношении других государств. Во всяком случае, в каких-либо документах и печати оно ничего подобного сколько-нибудь отчетливо не выражало. И только внезапно изменившаяся политическая ситуация в Европе позволила советским властям возвратить в 1939—1940 годах часть бывших территорий Российской империи, преемником которой был Советский Союз. Единственной реальной альтернативой таким их действиям был захват этих территорий нацистской Германией или, по крайней мере, подчинение их своей экспансионистской политике. При этом СССР указанные территории возвратил не путем военной агрессии и даже не намеревался ее совершать. Так, западноукраинские и западнобелорусские земли были возвращены нашей страной только после военного разгрома Германией Польши, фактически без боевых действий с советской стороны и даже почти бескровно. Хотя сама Польша ранее захватила их в результате военной агрессии против нашей страны в момент, когда она была ослаблена продолжавшейся Гражданской войной, интервенцией других государств и хозяйственной разрухой.

Действительно, почему Западная Украина и Западная Белоруссия должны быть оторваны от своих основных частей? Или почему надо было допускать то, чтобы на берегах Нарвы вблизи с крупнейшим центром СССР Ленинградом и почти у его северных стен на Карельском перешейке в любой момент могли появиться войска враждебной нашей стране великой державы? И разве многие западные территории Российской империи, которая была политическим и историческим предшественником Советской России и СССР, были отторгнуты от нашей страны в 1917—1921 годах законно и демократично? Однако после событий 1939—1940 годов эти вполне законные цели повышения своей безопасности путем возвращения ранее незаконно отторгнутых территорий страны Советским Союзом были полностью достигнуты.

В-третьих, для СССР в течение его истории вообще были не свойственны какие-либо агрессивные или захватнические планы, если таковыми не считать популярные в досталинскую эпоху идеи «раздувания» мирового «революционного пожара». Впрочем, они имели скорее лозунговый, чем практический характер. Кроме упомянутых уже идей возвращения ранее отторгнутых территорий нашей страны и ограниченной поддержки революционного и национально-освободительного движения в других странах, вспомнить больше, как ни старайся, нечего. Однако от курса на мировую революцию после окончательной внутриполитической победы во второй половине 20-х годов ленинско-сталинского курса на построение социализма в отдельно взятой стране советское руководство практически полностью отказалось. Иные указанные идеологические цели, задачи и принципы советских властей, которые можно было бы считать экспансионистскими, могли, самое большее, спровоцировать только локальные, ограниченные войны. От разного рода невоенной помощи революционерам в других странах большевики никогда не отказывались, но ни о какой революционной войне или проведении военной операции с целью поддержки революции в какой бы то ни было стране в сталинскую эпоху они даже и не помышляли. При этом советское руководство принципиально отказывалось от политики нанесения превентивных военных ударов по кому бы то ни было, не говоря уже об откровенно агрессивных нападениях.

В-четвертых, для руководства СССР не было надобности нападения на Германию или кого-либо еще для получения каких-нибудь земель либо природных ресурсов, ведь и своих было предостаточно. Только успевай осваивать! Зато германское руководство довольно откровенно ранее заявляло о намерениях расширить свое «жизненное пространство» и получить доступ к недостающим их стране природным ресурсам за счет земель на Востоке. Очевидно, что в нападениях, завоеваниях и захватах была заинтересована Германия, а не СССР.

В-пятых, руководители СССР постоянно провозглашали политику мира как в международных, так и во внутренних документах и программах, советская идеология, в том числе и в то время, была проникнута осуждением агрессивных и завоевательных войн, поэтому военное нападение на другую страну было бы не понято и не поддержано советским народом и, следовательно, было бы обречено на неудачу. Это, кстати, вероятно, является одной из причин серьезных трудностей СССР в Зимней войне против маленькой Финляндии, ибо она, хотя и была необходимой для обеспечения безопасности нашей страны и в значительной мере оправданной исторически и юридически, выглядела не вполне понятной для наших воинов и всего общества с точки зрения ее несоответствия основополагающей концепции миролюбивой внешней политики, которой придерживалось Советское государство.

В-шестых, имевшиеся у СССР военные силы и средства в июне 1941 года, как и в предшествующее время, были довольно равномерно рассредоточены по стране, причем около границ с Германией и ее европейскими союзниками находилось гораздо менее половины из них, а в целом в западных округах к 22 июня 1941 года – 54 % от их количества. Более того, основная масса советских войск, находившихся во внутренних, восточных и южных военных округах СССР, в последние недели мирного времени не были даже в пути к западной границе.

В-седьмых, советские войска в западных военных округах в 1941 году к моменту нападения на СССР Германии и ее союзников имели «разобранное» состояние, то есть были далеки до полного укомплектования командирами, специалистами и другими военнослужащими, всеми необходимыми видами боевой и иной техники, оружия, боеприпасов и других средств, не имели в достаточном количестве большинства элементов инфраструктуры (транспорта, дорог, связи, складов, аэродромов и других сооружений и т.д.). Поэтому переброска туда войск и их развертывание до способности ведения полномасштабной войны с сопоставимым по силам противником в короткий промежуток времени (по крайней мере, в течение нескольких месяцев в условиях мирного времени) без объявления мобилизации были невозможны. При этом мобилизация до нападения Германии не объявлялась и не проводилась. Более того, при всей ее важности она не могла бы помочь преодолеть все структурные перекосы вооруженных сил СССР, находившихся тогда в стадии реорганизации. Не помогла бы она и преодолеть значительное техническое отставание Красной Армии от вермахта, как и восполнить недостаток ресурсов для ведения полномасштабной войны. Для этого при тех сложившихся обстоятельствах требовались годы опережающего научно-технического, экономического и социально-демографического развития страны, а также изменение в лучшую сторону внешнеполитической ситуации.

В-восьмых, СССР готовился к возможному нападению Германии и ее союзников в основном скрытно, а значит, медленно, не объявляя мобилизации, не осуществляя крупномасштабных перебросок войск к своим западным границам, боясь спровоцировать Германию. Это служит явным подтверждением того, что советское руководство не хотело вступать с ней в войну, во всяком случае летом 1941 года, иначе приготовительные оборонные мероприятия в стране проводились бы гораздо более активно, а потому и неизбежно более открыто.

В-девятых, СССР во второй половине 1940 года и в первой половине 1941 года неоднократно шел на уступки Германии, например, не реагируя должным образом на такие неблагоприятные для нашей страны ее действия, как военная агрессия против Югославии, политическое сближение этой державы с Турцией, игнорирование с ее стороны ряда мирных инициатив советского руководства, многочисленные случаи нарушения наших западных границ. Эти решения советских руководителей подтверждали их нежелание обострения отношений с Германией, что могло бы спровоцировать с ней войну.

В-десятых, в мае – июне 1941 года, то есть непосредственно перед началом войны, высшие руководители СССР и его вооруженных сил в связи с получением данных о военных приготовлениях Германии отдавали в войска неоднократные распоряжения и указания о недопущении каких-либо провокаций на границе с ней и осторожного реагирования на возможные провокации с германской стороны, что отражено в различных многочисленных документах и воспоминаниях многих важнейших участников рассматриваемых событий. И это тоже свидетельствовало о их явном нежелании вступать в войну с Германией и неготовности к ней. Если бы советское руководство готовилось к нападению, оно, напротив, искало бы такие провокации, чтобы иметь оправдательный повод к началу войны.

Однако самыми главными и неопровержимыми доказательствами отсутствия приготовления СССР к агрессивной войне против Германии и ее союзников являются хорошо известные происшедшие события начавшейся войны. Не СССР напал на Германию, а, наоборот, Германия и ее союзники напали на СССР, причем вероломно, неспровоцированно, хорошо изготовившись перед этим, застигнув советские войска врасплох, после чего быстро нанесли им целый ряд крупных поражений. При этом наши войска в течение нескольких месяцев после начала войны были не в состоянии на равных сражаться с врагом, а следовательно, они были к ней подготовлены явно хуже его.

Почти столь же важным и неопровержимым доказательством этого следует признать и отсутствие необходимого комплекса официальных документов о подготовке СССР к нападению на Германию. Более того, нет вообще ни одного военного или политического документа, в котором были бы отражены планы СССР, даже самые общие и отдаленные, о его совершении, не говоря уже о конкретных приготовлениях к нему. Между тем без существования таких документов невозможно было осуществлять необходимую подготовку к нападению на столь сильного противника, которая, разумеется, требует много времени, усилий и большого числа конкретных распоряжений и дел многих должностных лиц, а также вовлечения в этот процесс огромного числа людей.

Смехотворными выглядят попытки обвинителей СССР представить в виде такого документа подготовленную в мае 1941 года служебную записку Оперативного управления Генштаба СССР, в литературе обычно именуемую «Соображения по плану стратегического развертывания», которая даже не была одобрена военным руководством страны, не говоря уже о политическом. Но даже в ней не содержалось полномасштабного плана совершения военного нападения на Германию или другую страну, даже в форме превентивного удара. Это были именно соображения и ничего больше. И дальше этой записки дело не пошло. Для сравнения остается привести следующие факты: в Германии план нападения на СССР и разгрома его в «молниеносной» войне разрабатывался Генштабом этой страны с июля 1940 года, был утвержден высшим военно-политическим руководством страны в декабре 1940 года, а подготовка к его реализации велась вплоть до самого нападения на СССР в июне 1941 года.

Весьма убедительную отповедь этим обвинителям дает Ю. Житорчук, который в своей книге приводит важные конкретные доказательства отсутствия намерений, а тем более подготовки Советского Союза к нападению на Германию. В частности, он пишет о секретном решении Политбюро ЦК ВКП(б) от 3 июня 1941 года о поставках редких и цветных металлов в Германию во 2-й половине 1941 года, о постановлении СНК СССР от 4 июня 1941 года «Об укрепленных районах», в котором предусматривались меры по развитию этих оборонительных сооружений на западных границах СССР в ближайшее время, и о других мероприятиях советского политического и военного руководства, явно противоречащих его каким-либо агрессивно-наступательным планам [169].

Закончить разоблачение столь неожиданных продолжателей дела Геббельса и К° с их чудовищными обвинениями советского руководства в якобы готовившемся нападении СССР на Германию (заодно с их более стыдливыми подражателями, муссирующими идею вероятного упреждающего удара Красной Армии) хотелось бы высказываниями В. Маковского из опубликованной им в «Военно-историческом журнале» статьи «Прикрытие госграницы накануне войны». В ней он достаточно лаконично объясняет то, что такое развитие событий тогда было фактически невозможным. В частности, он написал: «Накануне войны советская военно-теоретическая мысль предполагала, что успешное наступление возможно при 2—3-кратном превосходстве над противником. Постараемся с учетом только количественной стороны и без рассмотрения других факторов проанализировать, имели ли мы возможность успешно осуществить упреждающий удар… Цифры доказывают, что не имели. Так, общее соотношение сил и средств в армиях прикрытия первого эшелона (без Ленинградского военного округа) было следующим: у нас в этих объединениях находилось 86 расчетных дивизий, тогда как в первом эшелоне вторжения противника их было 130,5, т.е. получается соотношение 1: 1,5 в пользу противника» [170].

К сожалению, немало и других авторов, посвятивших этой войне свои работы, в том числе производящих впечатление людей, искренне пытающихся в них докопаться до истины, тоже порой впадают в сильные заблуждения. Это происходит потому, что в своих творениях они нередко чрезмерно увлекаются собственными оригинальными идеями, которые порой доходят до крайности.

Среди типичных ошибок слишком «увлекающихся» авторов трудов о Великой Отечественной войне и связанных с нею исторических событиях можно выделить следующие (большинству из них уже уделено немало внимания в настоящей работе при освещении других вопросов):

1) преувеличение значения субъективных факторов в истории войны, то есть решений и поступков отдельных личностей, хотя они были продиктованы в значительной мере объективными обстоятельствами; кроме того, объективные обстоятельства играли определяющую роль в ходе войны и сами по себе;

2) оценка событий войны и предвоенных лет по процессу, а не по результату, по их промежуточным итогам, а не по конечным;

3) игнорирование того обстоятельства, что многие сведения о событиях и данные о силах, средствах и ресурсах участвовавших в войне сторон имеют в той или иной мере вероятностный характер; необоснованное признание их как бесспорно установленных и апеллирование к ним как к непреложной истине;

4) придание большего значения мелким и частным фактам, событиям и факторам, а не важнейшим и всеобщим (универсальным); у «заблуждающихся» авторов это в основном проявляется в том, что они не уделяют должного внимания их дифференциации и оценке, а у «тенденциозных» – в их определенной подборке;

5) оценка решений и поступков должностных лиц по их предполагаемым намерениям или по словам, причем нередко выраженных неофициально, непублично, а не по реальным поступкам и отраженным в документах решениям;

6) восприятие Германии конца 30-х – начала 40-х годов как страны с гораздо меньшим экономическим, научно-техническим, человеческим потенциалом по сравнению с СССР, хотя Германия вместе с фактически объединенной ею большей частью Европы в то время была гораздо мощнее нашей страны по большинству показателей ресурсного потенциала; преимущество же СССР в потенциальных для освоения природных ресурсах само по себе в условиях сравнительно недолгого периода войны было почти полностью бесполезным;

7) игнорирование реальных политических ориентаций большинства государств Европы и мира в целом накануне войны и в ее начале, которые были очень неблагоприятными для СССР и в основном благоприятными для Германии;

8) восприятие И. Сталина в качестве полновластного диктатора в СССР перед войной, хотя он до мая 1941 года не занимал высших государственных постов, в отличие от А. Гитлера или даже других руководителей участвовавших в войне стран; не было у него и полной власти в правящей партии страны, которую он разделял с несколькими членами Политбюро ЦК ВКП(б) и секретарями ЦК ВКП(б); его большая реальная власть в стране до этого момента базировалась в решающей степени на огромном авторитете в правящей партии и в целом в обществе, уважении и чувстве признательности к нему других высших должностных лиц СССР, его выдающихся личностных качествах и энергичной деятельности, а также умении влиять на мнение своих коллег по высшим органам управления в стране при выработке совместных решений, через которые в основном осуществлялось управление страной, то есть он ее должен был постоянно доказывать и поддерживать своими словами, решениями и делами;

9) чрезмерные взывания к настроениям широких народных масс СССР, в том числе солдат и офицеров, к их отношению к общественному строю в стране и политике властей: только одни считают, что народ в своем большинстве имел сильные коммунистические убеждения, а другие полагают, что он был сильно недоволен коллективизацией, политическими репрессиями, коммунистической идеологией; однако любые народы обычно в большинстве своем аполитичны и идеологически довольно равнодушны (впрочем, сам автор мало сомневается в том, что подавляющее большинство молодежи СССР в те годы искренне верило в идеи коммунизма и советского патриотизма, а почти весь кадровый личный состав Красной Армии был вполне лоялен советской власти, хотя в других слоях общества и среди других групп населения страны отношение к ней в начале войны было самым разным);

10) игнорирование факта многовековой сильной отсталости России от передовых стран Европы, в том числе и Германии, по большинству показателей развития практически во всех основных сферах: науки и техники, промышленности, образования, подготовки специалистов, социальной и экономической инфраструктуры; гигантский рывок в развитии СССР в годы первых пятилеток позволил только сильно сократить это отставание;

11) представление о том, что уровень и качество техники в нашей стране были на уровне Германии, хотя Россия всегда от нее заметно отставала в этом отношении и отстает поныне;

12) танковый и авиационный перекос в оценке сил и средств сторон, причем чаще всего состоящий в явном увлечении количественной стороной этого фактора, в то время как танки или самолеты, хотя и имели огромное значение в войне, сами по себе в отдельности исхода основных сражений не предрешали, не говоря уже о том, что часто сами данные о количестве танков, самолетов сильно преувеличивались или преуменьшались, как и их отдельные боевые и технические характеристики; кроме того, техника не появляется случайно, однажды, как по мановению волшебной палочки, а создается людьми и ими же эксплуатируется, то есть кадровый потенциал, а также уровень научно-технического развития и объем реально освоенных ресурсов в стране в любом случае важнее, чем число танков или самолетов, оказавшихся в большем количестве у какой-либо из сторон в тот или иной период длительной крупномасштабной войны;

13) недооценка огромного значения в войсках противоборствовавших сторон грузовых, специальных и других видов автомашин, различных видов бронетранспортеров, бронемашин, мотоциклов, разнообразных моделей стрелкового оружия, особенно пулеметов и автоматов (пистолетов-пулеметов), средств связи, приборов и иных видов технического и материального оснащения вооруженных сил;

14) вера в особые качества, достоинства либо недостатки немецкого или советского либо русского народов, за счет которые СССР или Германия в основном только и могли успешно воевать или, наоборот, терпели поражения;

15) восприятие нашей огромной территории как безусловного преимущества перед Германией, хотя это обстоятельство имело и отрицательную сторону, а в первые недели войны и вовсе играло для СССР в основном негативную роль, вследствие, например, слишком больших расстояний для проведения мобилизационных мероприятий, переброски войск, снабжения армии и т.д.;

16) переоценка сил сопротивления, действовавших в Германии и в других европейских странах, которые были ее союзниками в начале войны или были оккупированы ею;

17) оценка политики некоторых стран в предвоенное и военное время, особенно Великобритании, США и Франции, как вполне миролюбивой и честной, хотя каждая из этих, как и в той или иной мере всех других стран, преследовала прежде всего цели защиты своих национальных интересов, особенно интересов и идеологических целей собственных господствующих классов (элит).

Характерным в этом отношении является признание британского историка Ч.Б. Фуллера в традиционном стремлении своей страны в проведении политики поощрения соперничества ведущих континентальных держав Европы: «Врагом становилось не самое плохое государство, а то, которое больше, чем остальные, угрожало Британии или ее империи. Так как такое государство обычно было сильнейшим из числа континентальных держав, британские государственные деятели в мирное время были на стороне второго по силе государства или группы государств, коалиция которых только слегка уступала сильнейшему государству» [171].

Конечно, для каждого из явно заблуждающихся авторов набор характерных ошибок может быть своим, специфическим, что зависит от их идеологических убеждений, политических предпочтений, степени образованности и эрудированности, а также личных пристрастий. Однако независимо от этих обстоятельств авторы даже с противоположными идейно-политическими позициями часто резко уклоняются в сторону своих идей из-за одних и тех же типичных исследовательских ошибок или доказывают свои крайние взгляды при помощи одних и тех же уловок. А субъективный уклон характерен вообще для большинства авторов трудов об этой войне.

Особенно распространенным, а следовательно, вредным для познания и распространения истины о ней, в последние 20 лет с лишним является резкий антикоммунистическо-антисоветский уклон при рассмотрении ее событий. Как упиваются некоторые тенденциозные авторы неудачами СССР в 1941 году. К примеру, очередной ученый муж О. Кудинов упражняется в красноречии в курсе лекций (!) по Истории Отечественного государства и права (!), почти неприкрыто радуясь неудачам наших войск в 1941 году, следующим образом: «…Гитлер опередил Сталина на две недели, нанеся удар 22 июня. Советские войска были плохо обучены и организованы; личный состав был деморализован массовыми репрессиями, политподготовкой и мордобоем; командный состав подбирался из тупых, но идеологически преданных военнослужащих; бесчисленные политруки и особисты-чекисты мешали управлению войсками. Начались массовое бегство армии, сдача в плен и дезертирство. … Командиры и политработники получили право расстреливать бойцов без суда и следствия… Но поскольку они сами первыми бежали с поля боя, массовое отступление не прекратилось. Для поднятия “боевого духа войск” в том же августе 1941 г. …была введена массовая раздача водки военнослужащим… Но пьяная Красная Армия все равно воевала плохо, поэтому водка стала выдаваться в виде награды…» [172] И в таком же духе он и дальше упоительно повествует, как Красная Армия плохо воевала и все время отступала чуть ли не всю войну, а И. Сталин и Г. Жуков были способны только на жестокость и агрессивность.

Да только забывают он и ему подобные уточнить, что разгромлена была тогда, как уже было сказано, далеко не вся Красная Армия, а лишь Западный фронт, которым командовал Д. Павлов, и в меньшей степени несколько наспех созданных ему на смену фронтов на этом направлении. И притом еще во многом потому, что немцы и их союзники имели в это время большой перевес в силах и средствах. И это происходило до тех пор, пока советское руководство не смогло создать на этом направлении хорошо укрепленные рубежи обороны, вовремя перебросить свежие кадровые дивизии с Дальнего Востока и из Средней Азии, воспользовавшись благоприятным для этого моментом, а Красная Армия в прошедших упорных боях сумела сильно «измотать» врага. Хорошо, что успели хотя бы под Москвой все это сделать, и в ноябре 1941 года враг здесь был остановлен, а в декабре отброшен назад. Но нигде и никогда больше не терпела Красная Армия таких разгромных поражений. Да, еще было немало отступлений и проигранных боев и даже сражений, да, еще были большие потери, но все это происходило в упорной борьбе и при сопоставимых потерях у врага.

Помогли нам в решающий момент, справедливости ради надо отметить, еще и осенняя распутица, сдерживавшая размах маневрирования сильно превосходивших нас в мобильности в 1941 году германских войск, а также зимние холода, к которым наши люди оказались лучше готовы, и иные обстоятельства, о которых автор довольно много написал уже выше.

Не менее распространенным в последние годы и во многом близким этим уклонам в исторических исследованиях является антисталинский уклон, на что автор уже обращал внимание в связи с другими исследуемыми обстоятельствами. Вместе с тем он является, пожалуй, самым нелепым и даже забавным видом тенденциозного освещения событий войны, как и всей истории этой эпохи в целом. Можно понять то, почему многие люди, так сказать, всем естеством своим ненавидят Сталина, ибо он так или иначе был причастен к репрессиям их родственников и предков, да еще по его инициативе в обществе было ограничено влияние представителей их сословия, клана, этнической группы, прослойки и т.д. Вряд ли может вызвать приятные чувства также имевшее место быть в то время непомерное возвеличивание этого человека. Но разве позволительно смешивать свои личные чувства, пусть и справедливые, симпатии или антипатии либо осознание своих групповых интересов с поисками истины? И разве «антикульт» личности Сталина так уж лучше ее культа?!

В конце концов, не надо выставлять себя на посмешище огромным преувеличением самодовлеющей силы, а тем более степени злодейства советского вождя, какими бы выдающимися качествами и большой властью он на самом деле ни обладал. Ей-богу, не за горами то время, когда над подобными сталинофобами будут смеяться, ибо, по сути, их рассуждения часто напоминают поведение зверей из знаменитой сказки Корнея Чуковского. Точнее говоря, они на полном серьезе воспринимают людей эпохи 30—40-х годов, словно большинство персонажей из этой сказки, необыкновенно трусливыми, безвольными или глупыми.

Насчет умственных качеств наших предков еще можно поспорить, но ума-то здесь вроде бы большого и не надо было. Зато они были явно храбрее и решительнее людей нашей эпохи, да и терять им тогда еще особенно нечего было, что они и их отцы неплохо доказывали незадолго до этого – в эпоху военных и революционных потрясений 1904—1922 годов. Кстати, даже в той сказке страшного таракана склевал всего лишь воробей. А кто, в конце концов, мешал сделать подобное, к примеру, многим тысячам людей, которые были обречены на смерть якобы всего лишь по воле одного человека, или тем более миллионам, которые могли быть репрессированы опять-таки только из-за всего лишь его злодейства? А если его советские люди в большинстве своем слушались, то разве потому, что он был таким страшным и усатым, как тот таракан из сказки? И разве случайно он был перед войной признанным вождем советского народа, не занимая самых высших постов в государстве и даже не являясь пресловутым генсеком?

Здесь можно еще вспомнить хрущевские мифы, которые, памятуя колоритную фигуру инициатора их создания, не грех было бы назвать «Никиткиными сказками». Их основное содержание состоит в том, что советский строй был во всем замечательным, а если и были в нем отдельные временные недостатки, то в них виновен был только Сталин и его «подручные». Да еще дореволюционные пережитки мешали. Разновидностью этих мифов является легенда о том, что СССР и Красная Армия были могучи, а Германия – маленькой, и если бы не глупость и злодейство Сталина, то немцы ни за что бы на нас не напали, а и напали бы, то сразу и легко были бы разбиты.

В эти мифы можно было бы и поверить, если бы, по крайней мере, не отдельные существенные детали: советский строй как раз и создал Сталин со своими соратниками, в том числе при активном участии этого «сказочника», а Германия, разгромив перед этим Францию вместе с ее союзниками и объединив под своим управлением почти всю зарубежную Европу, по своему потенциалу и мощи в 1941 году намного превосходила СССР.

Одним словом, от сталинофобии пора уже, наверное, некоторым субъектам лечиться, ибо она в значительной мере уменьшает их адекватность в восприятии этих событий. Но, к сожалению, очень многие, даже, казалось бы, здравомыслящие, исследователи некритично относятся к сталинофобским идеологическим штампам, которые давно уже проникли и в историческую науку, став для большинства авторов нечто вроде аксиом. Наука на этом направлении слишком часто и сильно отступает под напором идеологии, а то и эмоциональной пропаганды. Разумеется, при рассмотрении различных вопросов своей работы автор в меру своих сил пытался искать истину, очищая ее в том числе и от въевшихся в плоть исторической науки очернительных стереотипов сталинофобского наваждения.

Можно найти, конечно, и другие не менее резкие и в то же время характерные ошибки и искажения истины, довольно часто встречающиеся и поныне в трудах об этой великой войне. Более того, в последние 15—20 лет в нашей стране резкость высказываний, крайность позиций и сила некоторых заблуждений в публикациях о войне в целом даже увеличились, что вызвано предоставлением большей свободы в проведении исследований и публикации трудов о войне, с одной стороны, и обострением идеологического и политического противостояния, а также кризисными явлениями в жизни нашего общества, с другой стороны.

Вместе с тем сильное уменьшение цензурных препятствий, происшедшее в 90-е годы, привело и к появлению свежих, достаточно интересных и оригинальных взглядов и мнений о войне, пусть даже и возникающих за пределами академической науки и в чем-то спорных, которые помогают избавиться от укоренившихся заблуждений, а также существенно уточнить истину о ней. Особенно же большую роль в деле приближения нас к истине о событиях и результатах Великой Отечественной войны сыграло проведение в эти более свободные от цензуры годы весьма основательных статистических исследований о численности сил и средств вооруженных сил участвовавших в этой войне стран и их потерь, выполненных коллективом военных историков под руководством Г.Ф. Кривошеева. Данные этих исследований являются весьма убедительными и систематичными, хотя и не лишены в определенной мере стереотипности и конъюнктурности. Тем не менее они представляют собой огромный объем самой серьезной и полезной информации для более глубокого осмысления многих аспектов этой войны и особенно определения максимально возможных по своей точности величин численности сражавшихся в ней войск и понесенных ими потерь.

Тем не менее полностью избежать искажений истины о Великой Отечественной войне, наверное, невозможно. Это происходит вследствие многих причин, среди которых особое значение имеют личностные, идеологические и политические факторы. Хотя некоторого прогресса здесь добиться все же можно, учитывая, что в процесс проведения исследований о ней с течением времени по понятным причинам все меньше вмешивается личностный фактор, выражающийся в интересах тех или иных непосредственных участников событий войны и других связанных с ними событий.

Но даже если удастся добиться полной деполитизации и деидеологизации исследований об этой войне, что вряд ли хоть сколько-нибудь достижимо в обозримом будущем, все равно в них останутся неизбежными всевозможные непреднамеренные, невольные заблуждения и искажения, обусловленные самыми разными факторами и обстоятельствами: ограниченными возможностями методологии исторических и научно-гуманитарных исследований, невольными методологическими и логическими ошибками исследователей, изначальной неполнотой и неточностью фиксации исторических фактов, архивно-документальными проблемами, противоречивыми свидетельствами участников этих событий, каждый из которых видел их «со своей колокольни», воспринимал и преподносил в соответствии с личными пристрастиями и интересами, вербально-лингвистическими трудностями в описании событий войны и понимании соответствующих источников, ограниченностью интеллектуально-творческого потенциала любого исследователя и иными подобными объективными и закономерными субъективными обстоятельствами.

Часть 2

Итоги Великой Отечественной войны и причины Победы в ней СССР

1. В чем выражаются основные итоги войны

Казалось бы, итоги Великой Отечественной войны, как и Второй мировой войны в целом, очевидны. О чем тут можно долго рассуждать, а тем более спорить, когда все основные факты налицо: СССР в союзе с США, Великобританией и рядом других государств в сражениях 1941—1945 годов полностью разгромил вооруженные силы нацистской Германии и ее европейских союзников, оккупировал территорию этой страны и установил над нею свое военно-административное управление. Тем самым была предрешена и cкорая полная победа коалиции СССР и ее западных союзников во Второй мировой войне в целом. Победа была не только военной, так как вооруженные силы противника были разгромлены и капитулировали, оставшиеся в строю военнослужащие прекратили сопротивление и были пленены, а территория Германии полностью оккупирована, но и политической, ибо ее правящий режим, который развязал против нашей страны войну, рухнул в результате проигранного в ней противоборства, а формирование нового политического режима этой страны проходило под диктовку СССР и его союзников.

Кульминацией полного поражения в войне Германии стало подписание вечером 8 мая 1945 года представителями Верховного командования этой страны В. Кейтелем, Г. Штумпфом и Г. фон Фридебургом по поручению канцлера К. Деница акта о безоговорочной капитуляции всех ее вооруженных сил Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному командованию Союзных экспедиционных сил. Согласно этому документу, Германское Верховное командование брало на себя обязательства полностью прекратить все военные действия в ночь с 8 на 9 мая, принять необходимые меры к полному разоружению всех сухопутных, морских и воздушных сил и всех других сил, находящихся под германским командованием, передать все оружие и другое военное имущество представителям Союзного Верховного командования и обеспечить выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Главнокомандованием Красной Армии и Верховным командованием Союзных экспедиционных сил.

Решающая роль СССР в разгроме нацистской Германии и ее союзников выражалась во многих важнейших обстоятельствах. Достаточно, наверное, пока только кратко сказать, что, во-первых, советско-германский фронт был самым масштабным по протяженности и количеству задействованных на нем сил и средств сражавшихся сторон, в несколько раз превышая другие антигитлеровские фронты по этим показателям. Во-вторых, непрерывные интенсивные бои на нем были самыми длительными – с июня 1941 года по май 1945 года, в то время как сопоставимые с ними по интенсивности бои на западном фронте происходили с июня 1944 по май 1945 года, а также в мае – июне 1940 года. В-третьих, он был самым упорным и кровопролитным: Германия и ее союзники потеряли на нем в боях в несколько раз больше своих сил и средств, чем на других фронтах (ТВД).

Все перечисленное есть факты, для сомнения в которых не было и нет ни малейших оснований. Для понимания сути этих фактов достаточно самых общих знаний об истории этой войны и послевоенных событиях, которые видны любому непредвзятому человеку, как говорится, невооруженным глазом. К примеру, чтобы понять, насколько в этой войне победа СССР и его союзников была полной, достаточно только честно ответить на самые простые вопросы: какова была судьба главарей нацистского режима и его вооруженных сил, какова была территория Германии до начала войны и после ее окончания, где и в каком состоянии находились вооруженные силы СССР и его союзников и вооруженные силы Германии и ее союзников в начале, в ходе и в конце войны и после ее завершения, кто кому диктовал волю при определении общественно-государственного устройства страны и выборе политического режима? Вплоть до развала СССР и отказа политического руководства СССР и Российской Федерации от использования военных и геополитических итогов этой войны наши войска были размещены на территории Восточной Германии, а также Польши, Чехословакии и Венгрии, то есть тех территорий, которые были во время нее силой оружия отвоеваны у нацистской Германии.

Итак, все вполне очевидно, и никто вроде бы прямо эти факты не оспаривает: кому же охота выглядеть явным невеждой или походить на известное своим упрямством животное? Но очень уж многим в Европе и в Северной Америке не нравятся эти факты. Как хотелось, наверное, там различным деятелям представить, коли это не произошло наяву, что не советские войска выиграли большинство самых крупных сражений в войне, а американские или британские, не советские войска овладели Берлином и фактически свергли гитлеровское правительство, а войска западных союзников вынудили его капитулировать, не СССР, а западные союзники по антигитлеровской коалиции внесли решающий вклад в победу над нацистской Германией и ее европейскими союзниками. И если нельзя историю повернуть вспять или переиграть, то ее можно переписать. Вот и стараются наши западные партнеры-соперники в своих попытках умалить Победу нашей страны и преувеличить значение своей борьбы против нацистской Германии и ее союзников в Европе, свой вклад в разгром нацизма и фашизма.

В этих попытках с ними так или иначе блокируются битые немецкие генералы и всякого рода реваншисты в Германии, которым, в свою очередь, весьма бы хотелось представить дело так, что их поражение было результатом не то случайного стечения обстоятельств, не то следствием грубых или глупых ошибок их взбалмошного фюрера, не то неизбежным итогом большого неравенства сил. Мол, русских было много, а их солдат мало, зима в России сурова, а дороги плохи, и как им, бедным, было воевать? А еще много глупостей наделали Гитлер, Геринг и другие недалекие немецкие политики, хотя немецкие генералы были умны, а солдаты и офицеры – храбры и умелы. В общем, по всем правилам они воевали лучше и были сильнее, чем русские, но фортуна несправедливо отвернулась от них.

Однако надо быть совсем уж наивным или зашоренным пропагандой человеком, чтобы всерьез внимать подобным доводам, ибо они противоречат элементарным фактам и простой логике. Ведь слабый на сильного не нападет, а если бы Гитлер был глупцом, он не смог бы проделать путь от бродяги и ефрейтора до канцлера и президента Германии, главнокомандующего ее вооруженными силами. И куда тогда деть многочисленные политические и военные победы Германии, одержанные этой страной с 1936 по 1942 год, благодаря которым она стала господствовать почти над всей зарубежной континентальной Европой, да и над значительной частью территории нашей страны?

Вроде бы ничего страшного в подобных писаниях разбитых немецких генералов нет: пусть утешаются, ведь, наверное, очень горько и унизительно было испытать тот ужас разгрома, который произошел с ними в 1945 году. Это не то, что в 1918 году их предшественники уступили Антанте, будучи непобежденными в боях, а вследствие в основном внутриполитических событий в Германии и ее экономического истощения из-за гораздо большей ограниченности ресурсов, нежели у государств-противников. Однако плохо то, что писания этих генералов, в том числе представленные в них сомнительные фактические данные, в последние десятилетия становятся все более востребованными определенной публикой у нас в стране и в некоторых других странах для умаления Победы СССР в войне против гитлеровской Германии. А следом за ними некоторые, как бы их назвать помягче, наивные седые «юноши», в том числе нередко и обремененные всяческими степенями, званиями и наградами, охотно доверяют этим утешительным легендам познавших горечь разгромного поражения генералов, усиленным для пущей важности аккуратными таблицами с выверенными цифрами.

К сожалению, находятся и среди наших соотечественников отдельные деятели, которые фактически отрекаются от Победы своей Родины, всячески ее умаляя и даже ниспровергая различными оговорками, обвинениями, подменами, искажениями, умалчиванием и передергиванием фактов. Впрочем, порой возникают сомнения: а какую же страну они считают своей Родиной на самом деле, и есть ли она у них вообще?

Многие из них, правда, свои взгляды основывают на категорическом неприятии советского строя, личности Сталина, коммунистической идеологии: мол, победу одержал «тоталитарный режим», «тиран Сталин», «большевики-христопродавцы», а вроде бы и не наша страна. Да и могла ли быть одержана большевиками правильная победа? Вот их идеологические и политические предшественники в 1904—1905 и в 1914—1922 годах показали, как нужно воевать. Ах, те проиграли, но все равно воевали лучше, а в 1941—1945 годах наверняка бы с блеском победили. Ну а если бы в стране была «демократия», как на Западе, то мы бы не только бы с блеском, а еще бы и малой кровью немцев разгромили, – вот так, в сущности, рассуждают на страницах своих книг и статей многие не в меру обиженные на советский строй личности, если очистить их высказывания от блеска мишуры наукообразных или ярких публицистических слов. Здесь остается только еще раз вопрошать о том, что, может быть, пора уже перестать факты истории рассматривать сквозь призму идеологии и личных обид?

Видимо, всерьез думают эти мечтатели, что американцы, британцы, французы и прочие храбрые сыны Западного мира не стали бы отсиживаться за морями, когда враг был необыкновенно силен, а сами стояли бы насмерть и шли вместо наших солдат на штурм немецких укреплений. Однако, как наши западные союзники способны были воевать без СССР, они хорошо показали в 1939 и 1940 годах, а как рвались в бой нам на подмогу – в 1941, 1942 и 1943 годах. Впрочем, некоторых радикальных ниспровергателей нашей Победы не смущает и возможность победы нацистов в этой войне: мол, при немцах жили бы не хуже, чем при большевиках. Поразительно, но при этом они даже не принимают во внимание то, что это были не просто немцы, а нацисты.

Как известно, если невозможно опровергнуть факты прямо, то можно их умалить или проигнорировать, создав впечатление незначительности или противоречивости этих фактов и поставив их тем самым под сомнение. Можно также большие факты заслонить мелкими, а бесспорные, очевидные – неочевидными, спорными, а то и предположениями. Короче, существует немало путей, способов и средств принизить значение нашей Победы и дискредитировать подвиг наших предков.

Очень также нравится подобным деятелям заниматься преувеличением вклада в победу над Германией наших союзников или преуменьшением вклада СССР и Красной Армии. Еще можно завышать количество потерь Красной Армии, одновременно занижая число потерь германских войск и войск их союзников, сводя их, например, только к потерям сухопутных войск вермахта, да еще только из числа немцев – граждан довоенной Германии. Впрочем, и эти урезанные потери нашего врага все равно порой сильно преуменьшают. В этом особенно сильно поднаторел филолог Б. Соколов, который в своих утверждениях о многократном превышении потерь наших войск в войне над потерями врага дошел до абсурда, но при этом густо сдабривая их традиционным набором научных по форме эффектов, прежде всего начинкой из цифр, цитат и прочих ссылок на научные и иные труды. Что уже вспоминать о разных антисоветски настроенных писателях и прочих литераторах, ибо фантазии и художественный вымысел являются для них одним из главных достоинств их ремесла.

Для искажения итогов войны можно также основное внимание уделять поражениям советских войск на первом ее этапе, забывая о том, что большинство самых крупных сражений этой войны все же выиграли советские воины, как и окончательную, полную победу в ней одержали тоже они. Вот и появляются в последние 20—25 лет во многих литературных источниках и средствах массовой информации частые упоминания о наших поражениях в приграничных боях и «котлах» окружений 1941 года, неудачах Харьковского сражения и Керченско-Феодосийской операции 1942 года. Ну а трагические события Ржевской битвы, в которой наши войска, имея превосходство если не в силах, то в инициативе и дислокации, долгое время, практически весь 1942 год, не смогли сломить сопротивление сосредоточенной там немецкой группировки, понеся большие потери, с недавних пор превратились в России в одну из самых модных тем о войне. Конечно, можно понять и то, что в советское время долго не разрешалось писать всю правду об этих неудачных для нас сражениях и боях, а то и вообще лишний раз о них вспоминать, теперь же хочется наверстать упущенное. Но меру-то в попытках изведать сей некогда запретный плод знать все-таки тоже надо. Тем более что он так несладок для большинства из наших ветеранов войны, да и для многих других граждан России и СНГ. Нет, надо все-таки отдельным личностям сыпать соль на душевные раны ветеранов, да еще и одновременно принижать силу русского оружия.

Но как бы кто ни пытался принизить Победу СССР в Великой Отечественной войне, она не перестанет быть великим достижением нашего народа. Победив Германию и ее союзников в этой жестокой войне, СССР смог добиться следующих общих позитивных для страны и мира результатов, которые можно отнести к числу важнейших (не претендуя на создание исчерпывающего их перечня):

1) избавился от непосредственной и прямой угрозы установления господства над нашей страной и ее народами, в том числе русским и другими российскими народами, со стороны Германии, политические лидеры которой, как установлено прежде всего планами вторжения, программными документами и законами Третьего рейха, НСДАП, приказами политического и военного руководства Германии и его войск, а также их реальными действиями, имели цели разрушения нашего государства и создания на его месте полностью подчиненного территориального образования или нескольких подобных образований;

2) сумел отстоять свою территориальную целостность от подобной же прямой угрозы со стороны Германии и ее союзников, которые откровенно намеревались отторгнуть значительную часть наших земель, причем в основном наиболее развитых, выгодно расположенных, плодородных и густонаселенных;

3) сумел защитить свой народ от аналогичной угрозы превращения его в униженное и подчиненное (порабощенное) население иностранной державой, руководство которого имело по отношению к нему враждебные и человеконенавистнические цели;

4) сумел спасти подавляющее большинство своего населения от физического уничтожения жестоким врагом и вымирания вследствие огромных материальных и иных лишений, обусловленных тотальным характером войны, притом что общие прямые демографические потери нашей страны и были сравнительно велики (по официальным данным отечественных демографов, пусть и, по-видимому, существенно завышенным – около 13,5 % всего населения); особое внимание уделялось спасению и эвакуации детей, защите и воспитанию сирот и других детей, оставшихся без попечения и заботы родителей;

5) одержал полную и безоговорочную военную победу над странами-агрессорами в самой масштабной войне в истории человечества, доказав могущество своей страны и его вооруженных сил, величие своего народа и подняв их на небывалую прежде высоту;

6) освободил от иностранного господства и фашистских порядков многие страны Европы, а также оказал помощь в освобождении еще и другим странам;

7) помог спастись от геноцида преследуемым нацистами, фашистами и коллаборационистами различным этническим и социальным группам;

8) избавил нашу страну на долгие годы от угроз новых войн и агрессий со стороны Германии и других стран, имевших к нам различные претензии;

9) получил реальный опыт успешного военного, экономического, научно-технического строительства, управления и ведения дел в условиях тотальной войны, создал соответствующие эффективные структуры, которые имели важное значение и в условиях мирной жизни;

10) форсировал развитие многих ранее менее развитых территорий: Западной Сибири, Казахстана, Средней Азии и придал дополнительное ускорение развитию важнейшего стратегически значимого региона, каким является Урал;

11) форсировал развитие науки и техники, создание и внедрение в производство передовых технологий, подготовку ученых и технических специалистов, в силу хотя бы уже обычного «подстегивающего» влияния на НТП войн (при всей известной доле цинизма таких хитросплетений развития общества), а также получения части научно-технических трофеев;

12) получил с поверженного врага, в основном с Германии, значительные репарации (хотя и не все обязательства по ним в соответствии с решениями Ялтинской и Потсдамской конференций и иными договорами по тем или иным причинам были выполнены), компенсировав в значительной мере не только уничтожение и разграбление материальных и иных ценностей СССР, разрушение инфраструктуры многих его регионов, которые были совершены немецко-фашистскими захватчиками в ходе войны, но и иной понесенный от нее урон;

13) сумел сплотить большинство своего населения на основе базовых советских, российских и русских идей и традиций; оно вышло в своей основной массе из войны духовно-нравственно очищенным, патриотически и граждански более активным и в высокой степени готовым к самоотверженному служению государству и обществу (наверное, есть в этом известная психологическая закономерность: пережитые совместно страдания и духовно очищают, и сплачивают большинство людей).

Большинство из перечисленных результатов войны представляют собой весьма сложные и в основном субъективные по своему содержанию явления, которые не могут быть вполне определенно выражены в конкретных параметрах и, следовательно, точно измерены. Вместе с тем они практически никем явно и прямо не оспариваются, во всяком случае государственными деятелями, официальными учеными и другими серьезными, честными исследователями.

Резюмируя перечисленные результаты Великой Отечественной войны, выделяя из них решающие и сведя их к краткой формулировке, можно сказать, что главным ее итогом стала полная и разгромная Победа СССР над совершившей агрессивное нападение на нашу страну с преступными целями нацистской Германией и ее союзниками, одержанная в коалиции с США, Великобританией и другими странами. Вместе с тем можно не только обобщать основные итоги войны, но также конкретизировать их, выделяя различные их аспекты. Прежде всего эта конкретизация позволяет нам дифференцировать Победу в войне на ее военную, политическую и другие составляющие. Однако итоги войны не сводятся только к военным и политическим результатам. Кроме того, они могут быть в чем-то не только положительными для победителей, но также иметь и свои негативные аспекты.

Общие итоги Великой Отечественной войны складываются из ее военных, политических, демографических, экономических результатов, которые наиболее заметны, а их взаимосвязь с войной наиболее объективна и прямо обусловлена. Но можно выявлять также такие итоги войны, которые не столь очевидны, а их связь с ней является не столь прямой и непосредственной. Среди них можно выделить научно-технические и технологические, социально-структурные, духовно-психологические явления и процессы, которые возникли или изменились под влиянием войны.

Если военные и политические итоги войны для победителей всегда в той или иной мере являются позитивными, то демографические и прочие ее итоги могут быть двоякими, как для проигравших, так и для победителей. Иногда же отдельные из таких итогов могут быть для победителей в большей степени отрицательными, нежели положительными. Это является не вполне закономерным, но все же весьма вероятным, учитывая очень сложную системно-структурную организацию общества. При этом в одних странах лучше могут быть развиты или прочны одни сферы и структуры, в других – иные. Если говорить об этом применительно к Великой Отечественной войне, то такие на первый взгляд странности на самом деле не являются столь уж удивительными, так как эта война была долгой, расстановка сил на международной арене за эти годы вследствие разных обстоятельств довольно сильно менялась, воюющие друг с другом державы были весьма ассиметричны по особенностям своего политического, экономического и социально-структурного устройства, менталитета своих народов, изменение ситуации на фронте по-разному отражалось с течением времени на положение в тылу, а эти тыловые изменения по-разному за долгие годы войны воздействовали на положение на фронте.

В то же время надо признать, что, хотя СССР и одержал полную победу над Германией в войне, но эту победу он разделил со своими западными союзниками, а ее итоги для нашей страны были не столь во всем благоприятными, как для этих союзников, во всяком случае для США. Если быть более точным, отвлекаясь в то же время от иных кампаний Второй мировой войны, то военно-политические завоевания СССР как итог Победы были несколько меньше, чем реальная «добыча» США в этой войне. И при этом наша страна вдобавок понесла в ней еще и гораздо большие людские потери, материальные и иные издержки, нежели США.

Однако, без всякого сомнения, это было обусловлено объективным стечением обстоятельств и являлось вполне закономерным. Во-первых, именно против СССР Германия и нацистско-фашистский блок государств обрушили свои основные военные удары. Во-вторых, территория США была совершенно недосягаемой в то время для агрессоров. В-третьих, США активно участвовали в этой войне непродолжительное время, имея возможность целенаправленно и спокойно подготовиться к ведению военных операций против Германии и ее союзников. В-четвертых, они активно вступили в эту кампанию в благоприятный для себя момент, когда Германия и ее европейские союзники были сильно измотаны сражениями против СССР. В-пятых, вооруженные силы США действовали совместно со многими силами своих союзников. В-шестых, против наших западных союзников Германия действовала не столь ожесточенно, жестоко и непримиримо. В-седьмых, США находились к началу войны на более высоком уровне индустриально-технологического развития и имели гораздо более высокий уровень жизни своего населения. В-восьмых, используя свое благоприятное финансово-экономическое, географическое и политическое положение, США долгое время не столько терпели убытки от войны, сколько получали экономическую выгоду от поставок различных товаров, в том числе Германии и ее союзникам, не говоря уже об отсутствии на их территории разрушений. В-девятых, США вовремя успели к дележу победителями политического «пирога», став одним из лидеров антигитлеровской коалиции без особых издержек, потерь и проблем, а используя свой огромный экономический и геополитический вес.

США вместе со своими ближайшими союзниками в результате военной победы получили военно-политический контроль над большей и наиболее развитой частью Германии. Вместе с тем и Западная Европа, которая в результате войны попала в довольно сильную экономическую зависимость от США, а также и под определенный политический контроль с их стороны, была гораздо более развита почти во всех отношениях, нежели те страны Центральной Европы, которые оказались в сфере влияния СССР. Как верно подметил С. Кремлев, «миссия США» в этой войне состояла в том, чтобы придти «в изнуренную войной Европу» и остаться там «в качестве верховного арбитра и хозяина» [173]. Таковы уж географические, исторические, экономические реалии, кто бы чего ни хотел и ни делал в той войне.

Таким образом, в силу целого ряда причин, причем в основном объективных, получилось так, что решающий вклад в Победу над нацистско-фашистским блоком внес СССР, понеся при этом наибольшие жертвы и потери, а более весомые результаты этой победы присвоили США и их ближайшие союзники. При этом американская геополитическая, а также, разумеется, экономическая, кадровая, научно-техническая «добыча» в этой войне была куда богаче, чем советская.

В этой работе достаточно подробно будут рассматриваться только военные, политические и демографические итоги войны. Из остальных итогов войны только экономические имеют достаточно конкретное, объективное содержание, а потому вполне измеримы. Однако они не столь прямо, непосредственно и очевидно связаны с военными действиями и их результатами. При этом в определенных аспектах они являются не столько последствиями войны, сколько причинами этих последствий, то есть не столько их обусловила война, сколько они обусловили ее основной итог и другие важнейшие ее итоги. Поэтому экономические итоги войны в настоящей работе также специально рассматриваться не будут.

2. Военные и политические итоги войны

Военные итоги войны, как уже сказано, выражаются прежде всего в полном, окончательном и сокрушительном разгроме вооруженных сил Германии и ее союзников, победе в войне. Но эта победа складывалась постепенно во времени из множества успехов в конкретных сражениях и боях, через преодоление неудач в других из них и проявилась в различных аспектах.

В конечном итоге она выразилась в следующих событиях и иных обстоятельствах. Во-первых, к маю 1945 года были разгромлены основные силы нацистской Германии и ее союзников. Всего за годы войны были разбиты 687 ее дивизий (в расчетном исчислении), из них на советско-германском фронте – 508, а на других театрах военных действий – еще 179. Кроме того, перед советскими войсками капитулировали 87 немецких дивизий и бригад, а перед войсками наших западных союзников – 46 дивизий и 9 бригад германских вооруженных сил. При этом перед нападением Германии на СССР в ее войсках имелось 214 дивизий и 7 бригад, а за четыре года войны она вновь сформировала 402 дивизии и 98 бригад и восстановила 151 дивизию и 26 бригад [174]. Таким образом, наши героические вооруженные силы, несмотря на все трудности и временные неудачи в начале войны, сумели вместе со своими союзниками сломать гигантскую военную машину Германии, которую значительно усиливали войска ее союзников. В общей сложности также было разгромлено 275 соединений войск союзников Германии, из которых нашими войсками – 166 соединений [175]. Этот наш успех приобретает особенно большую значимость, учитывая, что Германия до нападения на СССР одерживала быстрые и довольно легкие потери над всеми государствами Европы, в том числе в сражениях мая – июня 1940 года над примерно равными ей в силе войск (во всяком случае в количественном отношении) коалиции Франции, Великобритании, Бельгии и Нидерландов. Но особенно важно то, что около 72 % всех дивизий Германии было разгромлено во время войны на советско-германском фронте.

Во-вторых, Победа выразилась в уничтожении, пленении и другом безвозвратном выведении из строя основной части живой силы войск нацистско-фашистского блока. Их безвозвратные потери только на советско-германском фронте (включая плененных советскими войсками после 9 мая 1945 года), по подсчетам авторского коллектива во главе с Г.Ф. Кривошеевым, составили 10,25 млн человек. Из них 8,65 млн чел. насчитывали безвозвратные потери, понесенные до 9 мая 1945 года. В боях на других фронтах было выведено из строя (в основном сдалось в плен) еще более 4,6 млн человек (без учета военнослужащих союзников нацистской Германии), а также пленено после 9 мая 1945 года нашими западными союзниками – не менее 2,5 млн военнослужащих нацистской Германии или бойцов других ее военизированных формирований. Безвозвратные потери военнослужащих союзников нацистской Германии на других фронтах и территориях, кроме советско-германского, можно оценить не менее чем в полмиллиона человек (в основном это были итальянцы). Кроме того, значительное количество военнослужащих и других лиц, находившихся в годы войны в войсках Германии и иных ее вооруженных формированиях, было демобилизовано в ходе нее по различным основаниям, преимущественно в связи с ранениями и болезнями, полученными в боях на советско-германском и других фронтах, а также дезертировало. Всего в общей сложности их число оценивается по меньшей мере в 4,5 млн человек [176]. Таким образом, общие безвозвратные потери войск и иных вооруженных формирований нацистской Германии и ее союзников в годы войны составили примерно 13,75 млн человек, с учетом демобилизованных и дезертировавших в течение войны 18,25 млн чел., а включая сдавшихся в плен после капитуляции – около 22,35 млн человек (не считая капитулировавших ранее военнослужащих Италии, Румынии, Венгрии, Финляндии и других союзников Германии). Эти потери примерно равны совокупным потерям советских и союзных им войск в Европе, а также в боях на других антигерманских ТВД – в Северной Африке и Западной Азии.

Вместе с тем следует признать и то, что потери советских войск и других наших вооруженных формирований убитыми и умершими от ран в боях были несколько большими, чем потери немецких войск и других вооруженных формирований, которые воевали против СССР. Тем более у нас были хуже показатели в общих демографических потерях войск, в основном из-за гораздо более высокого уровня смертности советских военнослужащих в плену по сравнению с немецкими военнопленными. Однако это не меняло общего состояния войск в 1944—1945 годах: при почти равных потерях военнослужащих СССР и его союзники в этот период имели существенно бóльшие демографические и экономические возможности для их пополнения по сравнению с Германией и ее союзниками, поэтому смогли достичь подавляющего численного перевеса в конце войны над войсками нацистов.

К моменту капитуляции в немецких войсках в строю оставалось 4,1 млн человек и на излечении в госпиталях Германии было еще 700 тыс. человек [177]. Продолжавшие воевать на стороне нацистов практически до конца войны итальянские фашисты (Республика Сало) и коллаборационисты Хорватии (а также Словении) и вовсе серьезной силы уже не представляли. Чтобы еще лучше оценить эти потери нацистской Германии и ее союзников в живой силе и ее возможности к сопротивлению в мае 1945 года, можно указать и то, что только в армии и на флоте СССР в июне 1945 года находилось 12,4 млн человек, из них в строю было 11,4 млн человек [178]. Очевидно, что против таких сил нацистская Германия воевать была больше не способна, даже если бы против ее вооруженных сил вдруг перестали действовать наши союзники.

В третьих, наша Победа выразилась в уничтожении и выведении из строя большей части военной и иной техники нацистской Германии и ее союзников и достижении к концу войны большого превосходства СССР и его союзников в основных средствах ведения войны: боевой технике, оружии и боеприпасах. Можно, конечно, не без оснований утверждать, что фашисты в течение войны гораздо больше вывели из строя наших танков, самолетов и других боевых средств (в том числе потому, что большинство моделей советских танков и самолетов по сравнению с аналогичными немецкими были более уязвимы в бою, но зато более дешевы, а потому и более массовы в производстве), но факт остается фактом: в итоге у нас все равно их к концу войны было намного больше, чем у них. Таким образом, СССР и его союзники не только добились довольно большого превосходства над Германией и ее союзниками в численности личного состава своих войск, но и они еще в большей степени превзошли их к концу войны в вооруженности и технической оснащенности, в обеспечении войск боеприпасами и другими материальными средствами. Так, для обороны Берлина в апреле 1945 года, которой германское командование уделяло в это время главное внимание, оно смогло сосредоточить лишь 10,4 тыс. орудий и минометов, 1,5 тыс. танков и САУ (штурмовых орудий), 3,3 боевых самолетов против имевшихся у нашей группировки войск, штурмовавших столицу Рейха, 41,6 тыс. орудий и минометов, 6,2 тыс. танков и САУ, 7,5 тыс. боевых самолетов [179]. При этом советское превосходство в танках, САУ (штурмовых орудиях) и артиллерийских орудиях над германскими соответствующими средствами сравнительно превышало советское же превосходство в численности личного состава над германским более чем в 1,5 раза. Отсюда вывод более чем очевиден: воевать немцам на равных с нашими войсками становилось нечем. Не помогало им даже превращение Берлина и многих других немецких городов в подобие крепостей, а также обилие других инженерных оборонительных сооружений, возведенных на пути советских войск.

В-четвертых, советские войска и войска наших союзников в упорных боях сумели оккупировать к маю 1945 года почти всю территорию Германии, а до этого взяли под контроль почти всю территорию тех стран Европы, которые ранее находились в союзе с ней или под оккупацией этой страны. В начале мая 1945 года немецкие войсковые соединения оставляли еще под своим контролем только незначительные территории на севере Германии и в некоторых других местах по побережью Балтийского моря, например в районе Данцига (Гданьска) и в Курляндии (Западной Латвии), некоторые районы в Чехии и прилегающие к ней небольшие, в основном горные районы Южной Германии (отчасти и Центральной), а также отдельные преимущественно горные или приморские территории Северной Италии, Словении, Австрии, Южной Норвегии, Западной Франции и некоторые иные. К этому моменту войска антигитлеровской коалиции овладели почти всеми крупными городами Германии, а 2 мая был взят Берлин, 3 мая – Гамбург, 8 мая – Дрезден, 9 мая – Прага. После этого оставались только ничтожно малые и разрозненные очаги сопротивления остатков не сдавшихся еще к этому времени немецких войск, которые были быстро подавлены. Таким образом, в начале мая 1945 года в результате успешного наступления войск антигитлеровской коалиции, которые нанесли сокрушительные поражения немецким войскам, нацистское правительство почти полностью утратило контроль над населением и территорией Германии.

В-пятых, в результате серии крупных поражений, нанесенных немецким вооруженным силам, взятия под свой контроль войсками антигитлеровской коалиции крупных городов, транспортных узлов и промышленных, ремонтных, снабженческих и иных баз Германии, германское командование в начале мая 1945 года потеряло сколько-нибудь нормальное управление своими войсками и организацию их снабжения, которые в результате все больше становились разрозненными группировками, ведущими очаговое сопротивление. Всякая возможность германских вооруженных сил ведения организованной борьбы против войск союзников по антигитлеровской коалиции в этой ситуации была тем самым практически полностью утрачена.

В политическом отношении Победа над нацистской Германией и ее союзниками проявилась во многих самых разных обстоятельствах, как внешних, так и внутренних, как быстропреходящих, так и долговременных, как глобальных, так и локальных, как затрагивающих только властные структуры, так и охватывающих более широкие сферы управления обществом.

Во-первых, она выразилась в том, что в результате нанесенных немецким войскам поражений и захвата Берлина и почти всей территории Германии было свергнуто нацистское правительство во главе с А. Гитлером. Те, кто создал нацистское государство и развязал войну, были силой оружия СССР и наших союзников отстранены от власти в Германии, а созданное ими столь агрессивное государство с человеконенавистнической идеологией рухнуло.

Во-вторых, СССР, США, Великобритания, а также Франция установили военно-административное управление над территорией поверженной Германии. Она была поделена на соответствующие зоны оккупации держав-победителей. При этом восточная часть Германии вместе с ее столицей Берлином оказалась под советским управлением. Спустя несколько десятилетий, в начале 90-х годов, советские власти и их российские правопреемники вывели свои войска из этой части (ГДР), а наши бывшие западные союзники по-прежнему сохраняют свое военное присутствие в Германии.

В-третьих, формирование немецких органов управления проходило под диктовку держав-победителей, которые создали в Германии фактически подчиненные им государства – ФРГ и ГДР, а также добились устойчивого нейтралитета Австрии. Новые германские государства были втянуты державами-победительницами в свои военно-политические союзы. Правда, в конце 80-х годов советские власти отказались от покровительства ГДР, которая вскоре после этого была поглощена ФРГ. Тем не менее в настоящее время США при поддержке своих ближайших союзников продолжают осуществлять фактический политический контроль над этой страной, причем теперь уже воссоединенной.

В-четвертых, главари нацистской державы и ее вооруженных сил были осуждены Нюрнбергским военным трибуналом, деятельность нацистских политических организаций, которые были инициаторами милитаризации Германии и совершения актов агрессии против других государств, после войны была запрещена, а нацистская и близкая ей фашистская идеологии объявлены преступными. Преследование нацистских военных преступников продолжается до сих пор.

В-пятых, в большинстве стран Европы под влиянием военно-политических успехов нашей страны и других ведущих держав антигитлеровской коалиции были созданы просоветские (социалистические) или проамериканские (евроатлантические либерально-буржуазные) режимы, а сами эти страны были вовлечены в военно-политические союзы, фактически возглавлявшиеся СССР и США – ОВД и НАТО.

В-шестых, в результате победы в войне, а также других причин, на авансцену мировой политики выдвинулись две сверхдержавы – СССР и США, которые на несколько десятилетий стали мировыми лидерами в военно-политической, экономической и научно-технической сфере. Причем, если США добился такого положения в большей степени на основе своих грандиозных финансово-экономических, технологических и политико-дипломатических успехов, то СССР свое лидерство завоевал победами в тяжелых, кровопролитных боях Великой Отечественной войны, успехами в тяжелой и оборонной промышленности, а также благодаря своим огромным природным ресурсам, в освоении которых он с каждым десятилетием все больше преуспевал. И только в начале 90-х годов руководство СССР и их преемники вследствие ряда причин, о которых следует говорить особо, отказались от роли одной из сверхдержав. Более того, им были распущены все политические и экономические союзы, в которых СССР лидировал, выведены все советские, впоследствии российские войска из почти всех стран, где они находились, свернуто большинство советских (российских) военных баз и станций за пределами нашей страны и был распущен сам СССР. Преемник СССР – Российская Федерация благодаря политике ее руководства и другим обстоятельствам быстро превратилась в несопоставимую с США державу по своей военно-политической, экономической и научно-технической мощи, не претендуя более чем на роль регионального лидера и в основном послушно следуя в фарватере западной политики. Но это уже другая история.

В-седьмых, СССР приобрел территорию, ранее ему и его государствам-предшественникам не принадлежавшую – северную часть Восточной Пруссии, а также возвратил или окончательно закрепил за собой многие территории, которые были отторгнуты от нашей страны в результате предшествующих войн, преимущественно ХХ века: Галицкой Украины (Галичины, или Галицкой Руси) и некоторых других западноукраинских территорий (в основном земли Волыни), Закарпатской Украины (Закарпатской Руси), Северной Буковины, Западной Белоруссии, Южного Сахалина, Бессарабии. Были окончательно закреплены за СССР ряд важнейших в геополитическом отношении территорий около Финского залива и Ладожского озера, на западе Кольского полуострова, Курильские острова. К СССР в этот период присоединилась также Тува (Тыва). Одновременно тем самым были ликвидированы некоторые довольно важные геополитические плацдармы для возможных агрессий против нашей страны.

В-восьмых, в результате одержанной Победы резко выросло влияние СССР на международной арене. Наша страна стала одним из учредителей ООН, вошла в число пяти постоянных членов Совета Безопасности этой самой крупной международной организации, которые получили полномочия коллективно решать важнейшие вопросы международных отношений, а также стала играть важную роль в других международных организациях.

Нельзя упускать из виду также то, что кроме внешнеполитических и общеполитических итогов войны, которые представляются во времени и в глобальном измерении более важными, существуют и конкретные внутриполитические итоги этой войны. Хотя они и имели сравнительно краткосрочный, преходящий эффект, все-таки во время войны, а иные и в первые десятилетия после нее были достаточно весомыми в жизни советского общества.

К этим итогам можно отнести следующие связанные с событиями войны изменения политического характера или имеющие иное внутриполитическое значение:

1) укрепление единства СССР;

2) укрепление политического режима СССР;

3) повышения значения союзного центра страны;

4) укрепление в стране личной власти И. Сталина;

5) усиление в стране роли военного ведомства, милитаризация общественной жизни СССР;

6) нарастание тенденции к консервации политического и социально-структурного устройства советского общества, стабилизации информационно-идеологической и научно-гуманитарной политики советских властей;

7) уменьшение социально-политических и идеологических противоречий и разногласий в стране, сплочение большинства народа на основе совместно перенесенных в войне бедствий и страданий и достигнутой вместе Победы;

8) рост патриотизма и гражданской активности широких слоев населения СССР;

9) уменьшение этнических различий и противоречий в стране, сближение граждан СССР разных национальностей на основе советских и русских ценностей и традиций;

10) усиление русификации страны;

11) возникновение проблемы ряда переселенных национальностей и ликвидированных автономий, активно впоследствии обостряемой противниками СССР;

12) восстановление некоторых прав Русской православной церкви и иных традиционных религиозных организаций;

13) усиление влияния в общественно-политической жизни страны различных общественных организаций и творческих союзов, в том числе появившихся во время войны.

Разумеется, этот перечень не является исчерпывающим, поскольку трудно отделить политическую сферу общества от иных его сфер, а в некоторых случаях, может быть, и нецелесообразно. Кроме того, автор отказывается от попыток сколько-нибудь обстоятельного обоснования того, что в этот период указанные явления и процессы действительно развивались или нарастали, как и в чем состоит их взаимосвязь с ходом войны и ее итогами, ибо это требует значительного места в настоящей работе, а эти обстоятельства в основном представляются достаточно очевидными и не столь важными для достижения основных целей и задач проводимого исследования. Тем более что к настоящему времени все эти итоги практически сведены на нет. Непросто также оценить истинное значение этих внутриполитических итогов, но все же большинство из них были для развития страны в основном положительными.

3. Демографические итоги войны: понятие, значение, структура и методы их определения

Особенно много споров вызывают демографические итоги Великой Отечественной и Второй мировой войн, а также издержки (цена) войны для нашей страны в целом, в том числе в сравнении с другими странами, участвовавшими в ней. В первую очередь не всегда ясно, особенно неспециалисту, а что вообще понимает тот или иной историк либо иной исследователь или публицист под термином «демографические» применительно к итогам войны и каково истинное и точное содержание соответствующего понятия. Далеко не всегда очевидно и то, какой же смысл тот или иной автор вкладывает в это понятие и в каждом конкретном случае его употребления.

На первый взгляд, это понятие вроде бы немудрено, если учесть, что сама демография есть наука о народонаселении. Если быть более содержательным и точным, то она изучает прежде всего закономерности и факторы воспроизводства населения разных стран и регионов, то есть роста, сохранения или уменьшения его численности вследствие процессов рождаемости, смертности и миграций, а также особенности структуры народонаселения и другие связанные с ними социальные явления. Если же говорить о связи демографии с войнами, то эту науку прежде всего интересует их влияние на воспроизводство населения той или иной страны или народа. При этом на первый план выходит определение потерь народонаселения вследствие повышенной смертности во время войны всего населения или какой-то его части, или, говоря по-другому, роста их преждевременной смертности. Эти потери могут быть прямыми и косвенными, непосредственными и опосредованными. Впрочем, к косвенным потерям относят «недородившихся» как во время войны, так и после нее вследствие военных потерь лиц детородного возраста и детей, а также мобилизации большого количества мужчин в армию, миграций и иных связанных с войной причин [180]. Очевидно, что косвенные демографические потери для изучения истории войны не имеют важного значения.

Если говорить о демографических задачах, возникающих при изучении истории войны, то они состоят прежде всего в установлении прямых и непосредственных потерь вооруженных сил и всего населения той или иной страны либо, что менее важно, только его мирного (гражданского) населения. К демографическим потерям вооруженных сил относятся военнослужащие, погибшие на поля боя, умершие от ран (а также иных повреждений, травм и т.д.), полученных в боях и от другого военного воздействия противника, а также умершие от болезней, обморожений, ожогов, погибшие в результате несчастных случаев, происшествий, убийств, самоубийств, казненные по приговорам военных судов своей страны. Самостоятельное значение имеют умершие, убитые, казненные и погибшие при иных обстоятельствах в плену, которые тоже включаются в демографические потери вооруженных сил.

Что касается потерь гражданского населения, то в их структуре важно дифференцировать непосредственные и опосредованные потери. К первым относятся убитые врагом мирные жители той или иной страны, а также участники иррегулярных формирований, погибшие среди них в результате обстрелов, бомбежек, других военных действий, причем не только врага, но и войск своей страны, казненные врагом, погибшие в результате действий иных вооруженных формирований. Ко вторым относятся преждевременно умершие в течение войны от ухудшения условий жизни мирного населения как на оккупированных территориях, так и в прифронтовой полосе и в тылу.

Можно, конечно, и несколько по-иному дифференцировать военные потери и выделять иные демографические показатели военного времени. Например, немалое значение для демографов имеет определение общей смертности в годы войны, показателей естественной убыли или прироста населения, сальдо и масштабов его миграций. Самым же важным для установления истинных показателей различных видов потерь вооруженных сил или населения той или иной страны является применение единых подходов и стандартов ко всем странам, армиям, народам, регионам и территориям. Иначе получается лукавство: одним фактически искусственно приписывают потери, другим их недосчитывают.

Важно также разделять безвозвратные и санитарные потери войск, которые, впрочем, не считаются демографическими, а имеют чисто военное значение. Безвозвратные потери включают в себя все демографические потери войск и всех попавших в плен, а также пропавших без вести военнослужащих, если, конечно, они к моменту подсчета не вернулись живыми. К санитарным потерям относятся раненые, контуженые, обожженные и обмороженные, а также заболевшие и получившие различные травмы в происшествиях военнослужащие, которые были госпитализированы во время войны. При этом нельзя также забывать, что основная часть санитарных потерь являются временными по своему характеру, так как большинство раненых и заболевших возвращается после излечения в строй. В то же время безвозвратные потери в своем подавляющем большинстве имеют необратимый характер, во всяком случае до окончания войны.

Для определения численного состава войск, а также демографических итогов войны в целом, необходимо, как правило, также учитывать еще и некоторые иные категории убыли войск: перебежчиков, дезертиров, отставших от эшелонов, осужденных по приговорам судов своей страны к лишению свободы, уволенных (комиссованных) по ранению или болезни, направленных на службу или работу в другие, то есть невоенные, ведомства. Однако погибших и умерших среди них правильно включать в число демографических потерь населения, так как они до своей смерти фактически выбыли из состава войск.

Немаловажное значение для военных историков и демографов имеет также половозрастной состав населения той или иной страны, который также изучается демографией, ибо от него зависит конкретное количество ее мобилизационных и трудовых ресурсов. Хотя, к сожалению, большинство историков игнорируют его особенности.

Кроме того, довольно сложно оценить значение демографических итогов и других издержек войны. Вряд ли кто будет открыто возражать против того, что люди есть главное богатство общества, а улучшение их жизни есть одна из главных целей каждого нормального государства. По сбережению и приумножению народонаселения, то есть по улучшению демографических показателей, вполне обоснованно судят об успехах в развитии любой страны.

В то же время не будет, наверное, большим кощунством сказать, что войны ведутся в той или иной мере за лучшую жизнь своих граждан или подданных, хотя это внешне противоречит еще более справедливому тезису о том, что война античеловечна по своей природе, в том числе потому, что неизбежно влечет человеческие жертвы. Даже Гитлер и его приближенные инициировали агрессивные удары Германии против европейских стран в ходе Второй мировой войны в основном ради цели улучшения жизни немцев, как они это понимали: завоевания «жизненного пространства» для немецкой нации, получения сырья и дешевой рабочей силы в завоеванных странах и установления ее господства в Европе и мире (впрочем, «старые хищники», такие, как Великобритания и Франция, всего этого в основном уже добились гораздо раньше, только в других частях света, и поэтому имели возможность показывать к этому моменту свое внешнее миролюбие). Эти цели, конечно, далеки от благородства, но все-таки являются прагматичными. Что же тогда говорить о нашем государстве, которое в этой войне отстаивало свою независимость, территориальную целостность, а значит, свободу народа от иностранного подчинения, его землю, богатства этой земли, жизнь, имущество и другие материальные и нематериальные блага своих граждан. Очевидно, что жертвы нашей страны более оправданны уже хотя бы в силу этих двух обстоятельств: вынужденный характер ее участия в этой страшной войне и благородные цели в ней, которые имели наше государство и народ, в отличие от Германии и многих других стран.

К сожалению, войны без жертв не бывают, и далеко не всегда можно добиться желаемых целей войны, даже самых благородных, минимальным количеством жертв своей страны. Более того, иногда только большие жертвы позволяют предотвратить еще большие беды в жизни стран и народов, сохранить государственную независимость, территориальную целостность страны, пресечь усиление, а то и господство в мире государств-угнетателей, держав-поработителей, стран-паразитов, а значит, в конечном итоге – еще большие потери народонаселения.

Разумеется, вопрос о пределах допустимости жертв войны далеко выходит за границы предмета истории Великой Отечественной войны, являясь общеисторическим и историософским, имея также в значительной мере демографическое, военно-теоретическое, политологическое и социально-философское содержание. В нем можно обнаружить и такие составляющие, как пределы и допустимость разного рода потерь среди военнослужащих, прямых и косвенных демографических потерь населения страны в целом, соотношения потерь стран-инициаторов войны, агрессоров и потерь стран-жертв их нападения, соотношения потерь между странами-победителями и побежденными.

Представляется, что бесспорного, единственно правильного решения любых из этих вопросов, которые в значительной степени являются абстрактными и условными, не существует, как и нет единых правил и законов исторического развития. История развивается так, как она развивается. А развивается она непредсказуемо, не по схемам, не так, как развивается мир вещей, ибо в ней проявляется сумма свободных в сочетании своей рациональности и иррациональности человеческих воль. Хотя объективные закономерности в ней в конечном итоге становятся решающими, рано или поздно в той или иной мере прокладывая себе дорогу через произвол человеческих поступков, сами эти закономерности имеют значительную меру субъективного содержания.

В то же время, как уже сказано, в истории важен прежде всего результат, итог происшедших событий. Касательно войн этот результат проявляется, очевидно, в основном в следующих фактах: кто кого и насколько полно победил, что из этого извлек победитель и потерял проигравший, каковы издержки этой победы. При этом издержки победы, которые проявляются в основном в демографических потерях страны, экономических затратах на ведение войны, а также определенном негативном влиянии войны на социально-экономическое развитие страны и ее общественно-политическое благополучие, являются второстепенным фактом по отношению к тому, кто победил и каковы масштабы этой победы. Кроме того, они не могут быть в точности измерены, а может быть только более-менее точно определен масштаб этих издержек. И это необходимо не только для определения соотношения их с позитивными итогами войны, но и с подобным соотношением результата и издержек других воевавших стран. Таким образом, при установлении издержек войны важно держать в уме то, как повлияла война на развитие той или иной страны, в том числе в ее сравнении с другими странами.

Если говорить о нашей стране, то основные результаты войны для нее названы уже выше. Эти наши победные достижения представляются огромными и высокозначимыми. Именно с ними и надо в первую очередь сравнивать демографические потери: оправдываются ли они ими или нет. Хотя, как уже сказано, сравнение здесь не может быть вполне определенным и тем более сколько-нибудь точным.

Однако надо учитывать и конкретные причины больших потерь в годы войны, из каких факторов они складывались, какую политику в этом отношении проводили власти, какой образ жизни вели господствующие классы и группы. Нельзя забывать и то, что эта война была большим бедствием во многих отношениях. Достаточно, наверное, здесь привести всего лишь один характерный пример страшной угрозы, которая несла она народу: в 1942 и 1943 годах валовый сбор зерна в СССР по сравнению с уровнем 1939—1940 годов вследствие целого ряда причин, обусловленных войной, упал более чем в 3 раза (с 97,4 млн т в 1939 до 29,4 млн т в 1943 году), оставаясь все еще очень низким и в 1944—1945 годах (не более 49,1 млн т в год) [181].

Итак, одно дело, если власти не предпринимали достаточных усилий по развитию промышленности, науки, медицины, организации деятельности органов здравоохранения и социального обеспечения, поддержке сельского хозяйства, другое дело, если все возможное в этом отношении было ими сделано и т.д. Одно дело, если власти плохо обеспечивали свои вооруженные силы вооружением, техникой и иными средствами ведения войны, и гибель собственных солдат вследствие этого была более высокой, чем у врага, другое дело, что этого всего поставлялось в них достаточно, а то и в большей мере, чем ими была обеспечена вражеская армия. Одно дело – большие потери были связаны с нежеланием господствующих классов и иных социальных групп «делиться» с наиболее бедными слоями населения, находящимися в зоне повышенного демографического риска, переносить с ними в единстве тяготы войны, а государство не заставило их это сделать, не организовало процесс перераспределения доходов в пользу малоимущих, вследствие чего среди последних при общем снижении материального благосостояния общества, обусловленного войной, повысилась смертность, другое дело – эти классы сами ничего лишнего не имели или их не было как таковых. Очевидно, что в последних случаях потери гораздо более оправданны, поскольку власть хотя бы предпринимала явно необходимые меры для минимизации потерь, как и общественное устройство было в этом отношении более благоприятным.

Представляется, что в годы войны власти СССР сделали почти все возможное для равномерного, разумного, справедливого распределения ее тягот на население страны. И для этого почти идеально подходило общественно-государственное устройство нашей страны того времени, в том числе особенности политического режима и социально-экономической организации общества. Высокий уровень централизации, обобществления, который был достигнут в основных сферах страны еще задолго до войны, позволял руководству Советского Союза сравнительно легко, быстро и вместе с тем достаточно эффективно перестроить в начале войны все основные сферы общества на военный лад. Поэтому руководители страны могли действенно и своевременно принимать системные, всеобъемлющие, интенсивные меры по рациональному использованию людских ресурсов в войне и необходимой защите своего населения, особенно тех его категорий, которые несли на себе основные тяготы войны, а также наиболее уязвимых и социально необходимых и перспективных его слоев.

Так, особая забота в питании, медицинском обслуживании и социальном обеспечении уделялась с теми или иными исключениями в основном шести категориям лиц: военнослужащим, особенно фронтовикам; руководителям, рабочим, специалистам и служащим оборонных и других наиболее важных предприятий и организаций; партийным, государственным деятелям и другим управленческо-политическим функционерам; детям; членам семей фронтовиков и других военнослужащих, в том числе и погибших на фронте; женщинам. Многие из этих категорий лиц по тем или иным причинам, в том числе и естественным, были освобождены от военной службы. Также принимались особые меры к их спасению, например первоочередная эвакуация в тыл.

В то же время именно фронтовики получали гарантированное, одно из лучших по качеству в условиях войны питание, а для их спасения и лечения было направлено во фронтовые части и тыловые госпитали большинство врачей и других медицинских работников. На основе рассмотрения нормативных документов о нормах питания военнослужащих Красной Армии и других лиц во время войны Ю. Веремеев отмечает, что «на фронте и в тылу нормы питания весьма разнились. На фронте кормили лучше, но и здесь нормы были разные для боевых частей и для тыловых частей действующей армии» [182].

Относительно меньшую помощь со стороны государства получали или даже вовсе оставались практически без нее (если на кого-то из них, конечно, не распространялись специальные льготы): служащие, сельские жители, неработающие пожилые лица и инвалиды, лица юношеского возраста, лица свободных или неопределенных занятий и тем более всякого рода уклонисты, бродяги и иные асоциальные элементы. Но многие из этих категорий лиц не имели почти никаких обязанностей, обусловленных войной, либо же уклонялись от их выполнения. Обязанности же других были не столь опасны, тяжелы и важны, какими они были, например, у фронтовиков или работников оборонных предприятий, а средств на всех в достаточной мере не могло хватить.

Указанные обстоятельства достаточно хорошо известны, отражены документально, в том числе в виде законов или иных нормативных решений руководства страны, поэтому не требуют в рамках настоящей работы специального, тем более полномасштабного доказывания, но в качестве примеров можно назвать несколько характерных документов. Так, 26 июня 1941 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О порядке назначения и выплаты пособий семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава в военное время», 28 июля 1941 года СНК СССР принял постановление «О сохранении пенсий за пенсионерами, вернувшимися на производство», 1 августа 1941 года было принято постановление ЦК ВЛКСМ «О работе комсомольских организаций по обслуживанию раненых бойцов Красной Армии, эвакуируемых в тыловые госпитали» и т.д.

Для гарантированного снабжения работников ключевых отраслей и сфер, максимально возможной защиты от материальных тягот войны социально слабых слоев населения, ограничения спекуляций и злоупотреблений в условиях нараставшего дефицита продуктов питания и товаров первой необходимости руководство СССР ввело нормированную реализацию товаров по карточкам с дифференцированными нормами продажи для различных групп населения. 18 июля 1941 г. СНК СССР принял постановление о введении в Москве, Ленинграде и их пригородах карточек на хлеб, мясо, жиры, сахар и другие продукты и товары. В конце октября карточная система продажи хлеба, сахара и кондитерских изделий вводилась во всех городах и рабочих поселках, а уже в конце 1941 г. нормированное снабжение населения основными продуктами питания было организовано по всей стране. Преимущественным правом снабжения при этом пользовались работники отраслей народного хозяйства, имевших решающее значение для обороны страны. К ним относились рабочие и инженерно-технические работники оборонной, металлургической, угольной и нефтяной промышленности и других отраслей и производств. Особое внимание уделялось также таким группам населения, как дети, кормящие матери, инвалиды войны. По нормам снабжения все население делилось на четыре группы: рабочие и приравненные к ним лица; служащие и приравненные к ним лица; иждивенцы; дети. При этом наиболее высокие нормы были установлены для рабочих и приравненных к ним лиц. Были приняты и другие подобные меры [183].

Немало можно сказать и об успехах руководства СССР в организации в годы войны тяжелой и оборонной промышленности, эвакуации стратегически важных предприятий, разработке и освоению более совершенных видов техники и вооружения, увеличению выпуска танков, самолетов, стрелкового оружия, других видов техники и вооружения, а также боеприпасов. Вроде бы эти факты тоже общеизвестны, они подробно и убедительно описаны во многих трудах советского и постсоветского периода, а потому тоже не требуют поиска дополнительных доказательств. Достаточно, наверное, только сказать, что СССР превзошел Германию за годы войны в общей сложности в количестве произведенных танков более чем в 2 раза, самолетов – более чем на 20 %, артиллерийских орудий – в 1,5 раза, минометов – более чем в 4 раза, стрелкового оружия – более чем в 1,5 раза [184].

Однако часть авторов исторической литературы делает вид, что не понимает, откуда взялись в годы войны эти многие десятки тысяч новых средних и тяжелых танков и не меньше самолетов нового типа и т.д. И как получилось так, что Берлин штурмовала наша группировка, которая превосходила противостоявшую ей немецкую группировку по числу танков, орудий и самолетов и вообще по мощи оружия в несколько раз. Неужели это все само собой появилось, или добрые американцы и англичане нам дали все эти армады Т-34, Илов и Яков, да еще «за здорово живешь»? Разумеется, научные и иные труды советского периода такие авторы считают в значительной мере ложными, а на очевидные факты, то есть то, что видно без специального обоснования, они внимание обращать не желают.

Правда, другие авторы говорят, что это героический советский народ под руководством Коммунистической партии создал все это и направил в нашу армию. Это уже ближе к истине, хотя то, как героический народ и партия действовали без твердого сталинского или, в крайнем случае, большевистского порядка и организации, хорошо видно по тому, как развивалась страна в начале и середине 20-х годов и особенно с середины 70-х годов вплоть до развала Союза ССР. Даже в 1941 году, пока Сталин не взял бразды правления полностью в собственные руки, превратившись из политического вождя в непосредственного руководителя вооруженных сил, экономики и всего государства, этот героический народ в немалой своей части разбегался и прятался, словно тараканы по щелям. И дело здесь не в том, что наш народ плох. Нет, он не хуже других, а скорее, даже лучше, ибо в 1939 и 1940 годах иные народы разбегались и прятались под ударами мощной, хорошо вооруженной германской армии еще быстрее. При этом любой из таких народов превращался почти в неуправляемую толпу, каждый из участников которой мог сам по себе как личность быть и вполне добропорядочен и даже иметь патриотические взгляды, но в гуще общества основополагающими являются не закономерности индивидуального сознания и поведения, а массового. Тем более решающими они становятся в войну.

Чем система сложнее и масштабнее, тем она больше нуждается в упорядочении своей структуры, взаимодействия между ее элементами и обеспечения выполнения ими всех необходимых функций, то есть в организации, а без должной организации она теряет свою устойчивость и в конце концов распадается. Этот всеобщий философский закон хорошо подтверждается историей советского периода, как и вообще историей.

Так что большая система, какой была и остается Россия (СССР), является по общему правилу более уязвимой в организации своего функционирования, устойчивости и развития, чем малые системы. Последние в большей мере способны к организации, в том числе и к самоорганизации. В то же время большие системы могут еще более успешно развиваться, если они обеспечены высоким уровнем своей организации, упорядочения, которого им достичь гораздо труднее. И это возможно, как правило, только усилиями крепкой власти. Кстати говоря, почти столь же крупной системой была Германия. Надо быть объективным и признать, что гитлеровский Третий рейх поначалу был лучше организованным, чем другие страны Европы, и даже, возможно, СССР (во всяком случае, в милитаристском плане) в начале войны, но затем после принятия советским руководством чрезвычайгых мер он стал явно уступать нашей стране в степени своей социальной организованности, упорядоченности и прочности системных связей. С философской точки зрения это, по-видимому, и стало одной из главных причин поражения Германии.

Надо еще учитывать и то, что демографические и иные потери в войне также состоят из множества составляющих и имеют разные аспекты. Классификация потерь может проводиться по разным важным основаниям (критериям). Прежде всего, надо различать и отделять потери военнослужащих от потерь гражданского населения, боевые потери вооруженных сил от небоевых, потери убитыми и умершими от ран в бою от потерь убитыми или умершими в плену, потери безвозвратные и санитарные, потери населения от прямого воздействия врага и его потери вследствие повышения смертности, обусловленного резким ухудшением условий жизни и падением уровня материального, социального обеспечения населения и медицинского обслуживания и других материальных и прочих лишений войны, потери населения тыла от потерь оккупированных территорий, потери вследствие естественной убыли (убитые, умершие) от потерь, обусловленных миграционными процессами. В зависимости от их соотношения можно судить в том числе и о степени враждебности врага и его жестокости, готовности страны и ее вооруженных сил к войне, интенсивности, тотальности войны, уровне социально-экономического развития страны, а значит, и о закономерности или незакономерности больших или, напротив, умеренных потерь.

Необходимо еще отметить то, что значение различного рода потерь с течением времени довольно сильно может изменяться. Во время войны наиболее важными являются безвозвратные потери вооруженных сил, а их структура не играет решающей роли. Большое значение в ходе войны приобретают также санитарные потери войск, так как они охватывают выбывших из войск солдат и офицеров вследствие ранений, контузий, обморожений, ожогов, травм, а также болезней. При этом весьма важно то, каковы характер этих ран, повреждений и болезней, длительность их лечения и результаты этих процессов. Разница между ранениями и болезнями, после которых воин возвращается в строй через короткий промежуток времени практически полностью здоровым, и ранениями и болезнями, которые влекут его демобилизацию в связи с утратой им годности к военной службе, является принципиальной и бесспорной.

Однако после окончания войны наиболее важное значение приобретают демографические потери войск, а особенно их боевые потери. Именно по ним можно определять не только демографические итоги войны, но и военные и политические ее результаты. Именно по боевым потерям прежде всего правильно оценивать то, насколько успешно вооруженные силы и государство в целом вели войну, а по демографическим потерям войск судят прежде всего о том, насколько в результате войны противнику был нанесен урон в людях, и сколько мужчин в наиболее трудоспособном возрасте и состоянии осталось после войны как сила, играющая решающую роль в послевоенной армии и экономике страны. Действительно, санитарные потери войск и даже некоторые виды их безвозвратных потерь имеют временный и ограниченный характер. Раненого или заболевшего можно излечить, и даже инвалид войны может найти какое-то место в послевоенной жизни общества, принося ему пользу. Например, в нашей стране многие десятки тысячи инвалидов войны после своей демобилизации работали в самых разных сферах. Даже безногим и безруким находили применение: они работали в качестве адвокатов и юристов, счетоводов и учетчиков, сапожников и часовых мастеров. Оставшиеся же в живых пленные, как правило, возвращались домой и вовсе относительно здоровыми и вполне работоспособными.

Невелика также военная доблесть – обезоруженного пленного убить или извести иным образом. Это совершенно несопоставимо с уничтожением противника, который бьется с тобой с оружием в руках. Для нанесения противнику боевых безвозвратных потерь нужны в конечном итоге очень многие достоинства государства и народа, начиная от организации образования и воспитания в стране и заканчивая мощью произведенного в ней оружия. Не говоря уже о хорошей обученности военному делу личного состава вооруженных сил.

В своей работе автор будет учитывать отдельно санитарные потери войск и демографические потери населения и военнопленных, выразившиеся в эмиграции или невозвращении на Родину, потому что они не являются принципиальными для определения основных итогов войны, а их смешение с наиболее важными видами потерь может существенно искажать картину демографических итогов войны.

Для достижения положительных результатов любого исследования необходим, как известно, эффективный метод, то есть верное направление его проведения, сочетающее в себе взаимодополняющие целесообразные приемы и средства. К сожалению, вполне надежного, а тем более совершенного метода установления людских потерь в годы войны не существует. В такого рода исследованиях используются разные приемы, средства, методики и способы, но никакие из них не способны принести безупречный результат. Более того, главная проблема здесь заключается даже не в том, какие из них используются и насколько они совершенны и подходящи, а то, в каких целях они применяются, поскольку некоторым авторам, судя по их методическим вывертам, нужно не истину установить, а свои политические или идеологические цели достичь. Ведь метод – это всего лишь инструмент, поэтому он может стать орудием как истины, так и лжи, в зависимости от того, в какую сторону он повернут.

Итак, в исследованиях военных людских потерь используются следующие методы (способы): суммирование данных персонального или численного учета (учетно-статистический), метод демографического баланса населения или личного состава вооруженных сил (балансовый), сравнение экспертных оценок, экстраполяция репрезентативных данных потерь определенного вида, места, времени, части на всю устанавливаемую совокупность, сравнение общих и военных потерь между собой, сравнение потерь разных стран, хотя не исключены и другие.

Суммирование данных персонального учета военнослужащих или других лиц на первый взгляд кажется вполне естественным и даже объективным и надежным методом. Однако при более внимательном его рассмотрении становится очевидным, что он не может принести объективного и точного результата, так как не исключает двойного, тройного и т.п. их учета и сложения либо учета среди погибших большого количества людей, которые на самом деле остались в годы войны живыми. Базы данных первичного персонального учета столь велики, достигая в своей совокупности десятков миллионов учетных единиц, и столь разбросаны по тысячам мест их накопления или хранения, что их суммирование становится весьма сложной задачей, а их проверка – нереальной. Отсюда появляются результаты, которые на порядок не соответствуют исходным данным численности населения или вооруженных сил или их соотношению между собой либо по странам.

Не может быть признан вполне надежным и метод суммирования данных численного учета, так как эти данные могут быть весьма неполными и неточными, что характерно для нашей армии в начале войны, и в то же время при этом почти столь же вероятен двойной или многократный учет.

Более реалистичным, универсальным, объективным, надежным и доступным, а также менее трудоемким представляется балансовый (балансово-демографический) метод. Он основывается на достаточно надежных исходных данных учета населения и численности вооруженных сил и потому ограничивает возможности для субъективизма и манипуляций. Результаты исследований с применением этого метода более понятны, прозрачны и доступны для контроля широкого круга исследователей и других лиц. Основным же недостатком этого метода является невозможность получить максимально точные данные потерь. Балансовый метод всегда дает лишь приблизительные результаты, хотя, как правило, при правильном его применении приближение здесь будет действительно близким к истине. Этим он даже скорее выигрывает у учетно-статистического метода, поскольку за внешне точными цифрами последний таит в себе реальную угрозу их грубого искажения, ибо не имеет достаточно надежных, легко проверяемых научным сообществом оснований.

Балансово-демографический метод автор и станет использовать в своей работе, не претендуя, впрочем, на строгую выверенность и пунктуальность его применения. Да и по всей форме балансы потерь в этой работе составляться не будут. В то же время этот метод будут дополняться различными методами сравнения тех или иных данных, что может помочь достичь более взвешенного результата.

Но прежде чем приступить собственно к определению советских потерь в войне, нельзя не упомянуть о методе экстраполяции, который отдельные авторы пытаются применить для их подсчета или же исчисления потерь других стран. Представляется, что этот метод является наименее надежным для достижения точных результатов при такого рода ретроспективных подсчетах, ибо часть, по которой судят о целом (в чем состоит суть этого метода), далеко не всегда и не во всем ему соответствует. Более того, она может весьма сильно от этого целого отличаться. Этот метод в основном необходим для составления прогнозов, поскольку в этом случае исследовательский арсенал вообще ограничен, а эффективность любых применяемых методов является, мягко говоря, невысокой.

Применением метода экстраполяции для подсчета людских потерь в Великой Отечественной войне «прославился» Б. Соколов, который таким путем достигал фантастических результатов потерь нашей армии, соревнуясь при этом в первую очередь сам с собой (ну, может быть, еще с В. Бешановым) в их повышении и доказывая, что наши потери во много раз превышали немецкие потери. Однако автор настоящей работы будет, конечно, отталкиваться не от «хитрых» подсчетов тенденциозных авторов, а от серьезных и объективных данных, полученных в результате комплексных статистических исследований потерь вооруженных сил и переписей населения.

4. Демографические и иные потери вооруженных сил СССР в войне

Общие прямые демографические потери населения СССР в этой войне государственными научными учреждениями современной России, а значит, по сути, официально, оцениваются в 26,6 млн человек (учитывая большие масштабы показателей потерь и невозможность абсолютно точного их подсчета, здесь и далее выражающие их цифры будут приводиться, как правило, округленными до миллионов и их десятых долей), безвозвратные потери военнослужащих – в 11,4 млн человек, их демографические потери – в 8,7 млн человек, а боевые безвозвратные потери – в 6,3 млн человек [185]. Именно эти виды потерь представляются ключевыми для оценки негативных итогов Великой Отечественной войны для нашей страны и их сопоставления с ее позитивными итогами, а также сравнения с аналогичными потерями в этой войне других стран либо же с потерями в других войнах.

Можно по-разному относиться к названным данным демографических и иных видов людских потерь в годы войны, а также их соотношению с потерями иных ее стран-участниц. Значительная часть современных отечественных исследователей и других лиц, если не большинство, считает их достаточно достоверными и близкими к истине, часто признавая, правда, то, что точный подсчет потерь практически невозможен. Близкая им по численности другая часть авторов (кроме упомянутых Б. Соколова и В. Бешанова, еще также И. Бестужев-Лада, А. Мерцалов, А. Уткин и др.) считает их явно заниженными, и лишь сравнительно немногие исследователи (например, В. Кожинов, В. Литвиненко, отчасти С. Максудов и др.) полагают, что эти цифры, скорее всего, завышают число потерь СССР в войне.

Но так было не всегда. В первые послевоенные годы общее число потерь населения страны государственными деятелями СССР оценивалось в 7 млн человек, с хрущевских времен это число подросло вначале до 15 млн, а затем до 20 млн. В то же время в отдельных зарубежных публикациях наши потери оценивались гораздо масштабнее – до 40 млн человек и более. Подобный же большой разброс существует в оценках и подсчетах потерь советских войск. Уже одно это свидетельствует о том, что подсчет любых людских потерь в годы войны не может быть достаточно точным и бесспорным. Кроме того, сами данные о потерях имеют сильно выраженный политический и даже идеологический подтекст. И это понятно: представление потерь преуменьшенными создает картину более успешного ведения войны советским политическим и военным руководством, а также подготовки к ней; напротив, если потери эти преувеличить, то создается впечатление о неудачном управлении ими страной и армией в военные и предвоенные годы, а то и неэффективном общественно-государственном устройстве страны.

Итак, только в конце 80-х годов наконец-то стал производиться полный и тщательный подсчет наших военных людских потерь научными учреждениями страны. В результате их усилий появились достаточно обоснованные и относительно точные цифры потерь СССР в этой войне.

Тем не менее есть определенные сомнения в объективности этих исследований, так как их проводили авторы, находившиеся в административной и финансовой зависимости от политического руководства страны. Очевидно, что им было трудно явно противоречить вектору его политической воли. А в эти годы руководители страны, как М. Горбачев, так и Б. Ельцин и другие лица, вкупе с близкими им представителями верхних слоев интеллигенции СССР и РФ полагали, что И. Сталин и другие политические лидеры страны военной эпохи управляли ею неправильно, ее общественно-государственное устройство в то время было дефектным, а наши потери в войне из-за этого были слишком велики. Это означает то, что современные официальные цифры наших военных потерь являются скорее завышенными, чем заниженными. Причем совсем необязательно, что кто-то преднамеренно и грубо их завышал, однако подсчеты вести, как известно, можно по-разному, а «злить» начальство и искушать тем самым собственную должностную и научную судьбу, как правило, никто не любит.

Но дело не только в зависимости многих исследователях от властей, а еще и в том, что сама информационная, идеологическая и политическая ситуация в стране в конце 80-х годов и особенно в начале 90-х годов способствовала склонности любых авторов к преувеличениям наших военных потерь. Развернутая тогда в СМИ грандиозная антисоветская и антисталинская кампания оказывала на общество поистине тотальное давление. Как бы само собой разумеющимся, бесспорным в это время было принято считать, что наши потери в Великой Отечественной войне были колоссальны, Сталин и вообще советская власть были преступны, людей они не жалели и старались всячески обмануть свой народ и мировое сообщество об ужасах наших потерь, что вот-вот откроется вся правда об огромных по масштабу злодеяниях советского вождя и т.д. и т.п. В этой обстановке свержения советского строя и осуществления наконец-таки полного и окончательного реванша антисталинистов практически любые высказывания, так или иначе оправдывающие политику советского руководства и тем более лично Сталина в военную или предвоенную эпоху, воспринимались как некая очевидная некомпетентность, а то и враждебная демократии, науке или даже государству деятельность. В такой обстановке даже смелому и честному исследователю было трудно в той или иной степени не считаться с господствующим общественным мнением, как минимум подсознательно уступая ему. Вряд ли происшедшие с тех пор политические изменения в стране можно признать большими, но все же антисталинская идеологическая кампания в России в 2000-е годы несколько ослабла, что способствует более спокойному и объективному подсчету наших потерь.

Чтобы лучше понять сомнительность любых подобных подсчетов, проводимых контролируемыми (в той или иной степени и форме) властью исследователями военных событий, представим себе, какими могли бы быть их результаты, если бы они были проведены в конце 40-х или в начале 50-х годов. Почти в той же степени это относится к влиянию на исследователей господствующего общественного мнения. Только не стоит при этом убаюкивать себя мыслью о том, что тогда среди начальников и исследователей были сплошные дураки и мерзавцы, и самым главным врагом истины из них был, конечно же, сам товарищ Сталин, а со времен перестройки у нас во власти, в СМИ и в науке – только высоконравственные и глубоко интеллектуальные личности, образцом которых, по-видимому, являются сами политические лидеры этой эпохи – М. Горбачев и Б. Ельцин.

Итак, среди всех потерь любой страны решающее значение для оценки успехов в войне и эффективности управления страной и вооруженными силами имеют потери военнослужащих и других лиц, сражавшихся с врагом. Среди этих потерь, в свою очередь, дифференцируются потери следующих видов: общие безвозвратные, демографические, боевые безвозвратные, а среди них – потери только регулярных вооруженных сил государства. Каковы же были эти потери и из чего они складывались?

Исходя из изложенного, логичным представляется то, что выведенные по итогам статистического исследования научным коллективом во главе с Г.Ф. Кривошеевым цифры безвозвратных потерь военнослужащих, их демографических и боевых безвозвратных потерь близки к реальности, но, вероятнее всего, являются несколько завышенными. Впрочем, и сам он не претендует на большую точность, указывая на то, что по некоторым видам потерь в распоряжении исследователей не было «исчерпывающих данных», «архивных документов», многие сведения о числе военнослужащих, мобилизованных и их потерях не совпадали друг с другом, нельзя было исключить довольно многочисленные случаи «повторного счета» и т.д. Ввиду этого значительная часть потерь определена ими «расчетным способом» (прежде всего первых двух лет войны) [186], то есть фактически оценочно.

В свою очередь, и автор настоящей работы, разумеется, не может претендовать на абсолютную истину и на исключительно точные подсчеты этих потерь, хотя бы потому, что не имеет доступа ко всем необходимым первичным материалам учета и подсчетов, а применяемые им методы (способы) подсчета, о которых написано выше, являются несовершенными. Тем не менее, обладая данными указанного и иных статистических исследований, переписей, учетов и оценок численности населения страны в предвоенные и послевоенные годы, его естественного и миграционного движения, численности ее вооруженных сил и их убыли и потерь в годы войны, сопоставляя их с известными историческими фактами, вполне можно делать собственные обоснованные и относительно точные оценки этих данных. Кроме того, следует еще подчеркнуть, что даже имея в распоряжении все необходимые данные, абсолютно точные цифры потерь определить все равно практически невозможно. Они в любом случае будут иметь спорный характер, ибо первичные данные тоже не отличаются безупречностью, не говоря уже о методологических и иных трудностях подобных исследований.

Автор также не может не обратить здесь еще раз внимание на то, что исследовательский метод, то есть набор способов и средств для поиска истины, а не решения идеологических задач, должен отличаться объективным и системным подходом, реализмом, критицизмом и нацеленностью на вскрытие закономерностей. Применительно к установлению числа людских потерь в войне это прежде всего означает, что разные их виды должны сопоставляться между собой, как и с данными о численности населения и его структуре, с размахом и интенсивностью военных действий, их результатами, социально-демографической структурой общества, экономической ситуацией и т.д.

Вначале следует критически рассмотреть данные об общем числе советских военнослужащих, которые участвовали в войне против Германии и ее союзников. Авторами указанного статистического исследования считается, что их число составило 34,5 млн человек. При этом в него не входят военнослужащие пограничных войск, других войск НКВД, ополченцы, не получившие статус военнослужащих, мобилизованные, которые не были зачислены (не прибыли) в войска, партизаны и подпольщики, не являвшиеся и не ставшие кадровыми военнослужащими [187]. Непонятно, правда, почему тогда в число демографических потерь были включены погибшие пограничники и бойцы внутренних войск? Хотя, впрочем, их было сравнительно немного, и на общие цифры потерь это повлияло мало. Зато в это число вошли мобилизованные лица, направленные в формирования гражданских ведомств. Их число к концу войны составляло 403 тыс. человек, а всего за годы войны для работы в промышленности, в местную противовоздушную оборону и в подразделения военизированной охраны из числа мобилизованных передано 3,6 млн человек [188].

Сколько всего было лиц перечисленных категорий, указанные авторы ответить затрудняются. В то же время они полагают, что «через народное ополчение в действующую армию вошло около 2 млн чел.» [189]. А сколько тогда не вошло? Вряд ли их было много, по-видимому, не более нескольких сотен тысяч, но сколько именно их насчитывалось, каково было их участие в войне и каковы их потери – этот вопрос остался открытым. Хотя, скорее всего, и это обстоятельство не может существенно изменить общую картину степени участия в войне наших граждан и их потерь.

Ненамного более определенной является ситуация с числом партизан и их местом в структуре использованных в войне людских ресурсов. По мнению указанных авторов, в годы войны их всего было «более 1 млн человек, в том числе многие тысячи бойцов и командиров Красной Армии» [190]. Отсюда можно с высокой долей вероятности предположить, что общее число фактически участвовавших в войне лиц, не состоявших в Красной Армии и Военно-Морском Флоте СССР, а также войсках НКВД, довольно существенно уступало количеству зачисленных на службу в военное ведомство страны лиц, но реально в боевых действиях не участвовавших.

Но если цифры указанного исследования действительно верны, то возникает вопрос: откуда власти СССР смогли набрать столько военнослужащих, учитывая, что ресурсы военнообязанных в стране были на самом деле довольно ограниченными, особенно по сравнению с кажущимися ее огромными масштабами? При этом надо не забывать, что большое число лиц, подлежащих мобилизации и призыву, оказалось на оккупированных территориях, существовали серьезные проблемы с проведением мобилизационных мероприятий во многих республиках в южных регионах страны, а в отношении многих этнических групп военно-политическим руководством СССР были установлены те или иные ограничения на мобилизацию и зачисление в определенные виды войск, фронтовых частей и подразделений.

За точку отсчета при определении числа военнообязанных граждан СССР следует взять цифру численности населения страны накануне войны, составлявшую около 196,5 млн человек, которую автор получил путем округления в меньшую сторону показателя, претендующего на роль официального, – 196,7 млн человек [191]. Указанная цифра является спорной, но в то же время ее можно признать средневзвешенной. Так, многие из авторов считают ее заниженной [192], однако им противоречат их же единомышленники по антисталинизму, которые признают завышенными итоги переписи СССР января 1939 года. Например, утверждается, что итоги этой переписи были завышены на 2—3 млн человек [193].

Кстати, последние утверждения, возможно, не так уж и далеки от истины, но согласиться с ними полностью все же нельзя. Да, руководство СССР того времени могло оказывать давление на переписчиков, чтобы они стремились завышать реальное число жителей страны, но в то же время многие из этих самых жителей, особенно глубоко верующие люди, которых тогда было немало, крестьяне-единоличники, самостоятельные кустари и промысловики и другие лица, не испытывавшие ни малейшего желания быть участниками построения социализма, «пушечным мясом» для надвигавшейся войны и «базой» для налогообложения, имели-таки склонность укрыться от учета. Таким образом, лица, пребывающие в зависимости от антисталинских стереотипов, манипулируют демографическими показателями в привычном для себя направлении: когда им надо преувеличить масштабы жертв социально-экономических и политических катаклизмов советского общества 30-х годов, численность населения страны, проживавшего в ней в конце этого десятилетия, они занижают. Когда же им надо преувеличить число военнообязанных и демографических потерь СССР в годы войны, этот же показатель они завышают.

Разумеется, дело здесь состоит не только в чьих-то интересах или стереотипах. О немалых сложностях и противоречиях в определении численности предвоенного населения нашей страны писали разные авторы. К примеру, В. Кожурин отмечал, что ЦСУ СССР в своих изданиях различных послевоенных лет колебалось в его исчислении от 191,7 млн чел. до 194,1 млн чел. (на 1940 год) [194]. Однако сам он приводит еще более отличающиеся от названных сведения о его численности, указывая, что в обнаруженных им в ЦГАОР документах отдела демографии советского статистического ведомства оно определялось «предварительным исчислением» на 1 января 1940 года в 195,95 млн чел., а на 1 января 1941 года – в 198,7 млн чел. Из этого на основе экстраполяции темпа прироста населения СССР в 1940 году этот автор делает вывод о том, что оно к началу войны составляло 200,1 млн чел. Таким образом, В. Кожурин, хотя и верно обратил внимание на то, что в предвоенные годы существовала тенденция к завышению численности населения страны, а «абсолютизировать» данные из найденных им источников, «конечно, нельзя», в конце концов сам же их, как мы видим, фактически абсолютизирует [195]. И эта склонность к завышению численности населения СССР, которую оно насчитывало непосредственно перед войной, была характерной для большинства публикаций о советских военных потерях в официальных изданиях государственных ведомств, особенно в ельцинскую эпоху.

Итак, из указанной цифры населения страны (196,5 млн) нетрудно вывести численность лиц мужского пола, принимая во внимание, что их доля в нем составляла менее 48 %, то есть приблизительно 94 млн человек. Как известно, военнообязанными в то время были мужчины в возрасте 18—49 лет (по Закону о всеобщей воинской обязанности 1939 года призыв начинался с 19-летнего возраста, но допускался в отношении некоторых категорий лиц и по достижении 18 лет). Их доля к началу войны, исходя из существовавшей тогда половозрастной структуры населения страны, в которой была очень высокой доля несовершеннолетних, вряд ли превышала 40 % всей его мужской части, то есть составляла не более 38 млн человек.

В подтверждение этой оценки можно привести данные о том, что в 1939 году в РСФСР дети в возрасте до 14 лет включительно составляли 39 % населения, а в большинстве других союзных республик показатели были сходными. Следовательно, несовершеннолетние в это время составляли не менее 47 % мужского населения, учитывая также, что среди несовершеннолетних доля лиц мужского пола значительно выше, чем среди взрослых. К несовершеннолетним надо добавить и мужчин, достигших 50-летнего возраста, которых было в то время, вероятно, не менее 13 % от общей численности лиц мужского пола в стране [196].

Кроме того, среди этих 38 млн потенциальных военнообязанных было немало лиц, которые по инвалидности или болезни были не годны к службе в армии. Как можно оценить, их доля составляла не менее 15 %, то есть около 6 млн человек. Хотя, скорее всего, число пригодных к военной службе было еще меньше. Так, по данным Б. Мюллера-Гиллебранда, в Германии накануне войны лишь 70 % «мужчин в возрасте от 18 до 34 лет» «признаются годными к военной службе» [197]. Однако он, по-видимому, все же имел в виду лиц, имевших более высокие показатели состояния здоровья.

Здесь следует сделать небольшое отступление для сравнения приведенных цифр с теми цифрами, которые дают авторы указанного исследования в своем труде «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь». Они полагают, что мужчин в нашей стране к началу войны проживало 93 миллиона, среди которых несовершеннолетние составляли 33 %, а лица старше 50 лет – 22 % [198]. Таким образом, расхождения в цифрах являются не очень сильными, но все-таки число потенциальных военнообязанных в названной книге, как полагает автор этих строк, завышено, в основном из-за довольно сильного занижения доли несовершеннолетних в населении СССР. По-видимому, указанные исследователи не учитывают специфические особенности возрастного состава его населения в рассматриваемую эпоху, которые обуславливались высоким уровнем рождаемости, колеблющимся в сторону очень высокого, и повышенным уровнем смертности, переходящим к высокому. Более того, в 20-е годы рождаемость в СССР была одной из самых высоких в мире. Характерной для стран с такими особенностями воспроизводства населения является очень большая доля несовершеннолетних в их демографической структуре, которая составляет не менее 40 %, достигая порой 50 % и более [199].

Таким образом, общее число взятых вместе военнослужащих и военнообязанных к началу войны составляло, скорее всего, не более 32 млн человек (включая призывников 1922—1923 годов рождения). К ним, однако, надо добавить до 5 млн человек юношей 1924—1926 годов рождения, весьма, кстати, многочисленного поколения, которые достигли в последующие годы войны призывного возраста, и большинство из них после этого были направлены в армию (по данным коллектива, возглавляемого Г.Ф. Кривошеевым, – более 3,5 млн человек) [200], включая многие сотни тысяч добровольцев с 17 лет, в том числе, чего греха таить, по принципу «добровольно-принудительного» набора с 17 лет. Хотя, видимо, немало среди них было и вполне искренних добровольцев.

Но, с другой стороны, значительную часть военнообязанного населения западных и южных регионов страны или некоторых его этнических меньшинств мобилизовать и призвать не представлялось возможным или целесообразным вследствие ряда объективных и субъективных причин, о которых уже говорилось в настоящей работе. По оценкам автора, среди военнообязанных Прибалтики, Белоруссии, Украины и Молдавии таких лиц было более 4 млн человек, среди военнообязанных Средней Азии, Закавказья и некоторых автономий юга РСФСР – до 1 млн человек, а среди немцев, поляков, финнов и некоторых иных считавшихся советскими властями неблагонадежными национальностей – еще более полумиллиона человек. Эти оценки подтверждают, в частности, следующие данные: в РСФСР было мобилизовано более 22 % трудоспособных граждан, в республиках Закавказья и Средней Азии – более 18 %, на Украине – более 12 %, а в Белоруссии – менее 12 % [201].

Правда, немалое число этих не мобилизованных или не попавших в наши войска в течение войны военнообязанных западных регионов страны ушли в партизаны или подпольщики – вероятно, не менее полумиллиона человек, но они здесь учитываются отдельно, так как не входили в число кадровых советских военнослужащих. Судьба остальных военнообязанных западных регионов СССР, оставшихся немобилизованными или мобилизованными, но не прибывшими в войска, коих предположительно было более 3 млн человек (по данным Г.Ф. Кривошеева, – более 2 млн чел.) [202], могла быть самой разной: кто-то погиб, будучи мобилизован, при следовании в воинскую часть или находясь потом в фашистской неволе, кто-то окончил свои дни в оккупации при тех или иных обстоятельствах, кто-то пошел служить оккупантам, а в дальнейшем погиб, перебрался за границу или был осужден, кто-то прятался в войну и даже после нее, а впоследствии смог легализоваться, либо был осужден или продолжал укрываться, и т.д.

Таким образом, всего в распоряжении советского военно-политического руководства СССР в течение войны реально было не более 32 млн военнообязанных, включая, разумеется, лиц, которые уже состояли в Красной Армии, Военно-Морском Флоте и других войсках к ее началу. И даже если к ним прибавить призывников 1927 года рождения, которых, по данным Г.Ф. Кривошеева, успели направить в армию до окончания войны числом свыше 800 тыс. чел. [203], но не участвовавших в подавляющем большинстве своем в боевых действиях против Германии, их могло набраться в лучшем случае 32,5—33 млн человек.

Однако далеко не все эти лица могли быть направлены на службу в вооруженные силы. Отнюдь не везде можно было обойтись трудом и службой мужчин старше 50 лет или не годных к военной службе по состоянию здоровья, а также подростков и женщин. Есть немало видов деятельности, которые нуждались и в мужчинах, находившихся в расцвете лет и здоровья, не говоря уже о том, что среди этих категорий лиц было наибольшее количество специалистов большинства сфер деятельности. Разве можно было обойтись без них в милиции и других формированиях НКВД, в иных правоохранительных и административно-управленческих ведомствах, на рыболовецком, гражданском морском и речном флоте, в железнодорожном и других транспортных ведомствах, на лесозаготовках, в шахтах и на рудниках, на металлургических, машиностроительных и других предприятиях тяжелой промышленности и т.д.? Но и менее сложные и тяжелые виды деятельности тоже нуждались в труде специалистов-мужчин, которых не всегда можно было найти только среди невоеннообязанных лиц.

В общем, в тылу, особенно на работе в оборонной и тяжелой промышленности, были нужны многие миллионы мужчин военнообязанных возрастов. При этом, чем больше их трудилось и служило на этих предприятиях и в соответствующих учреждениях и организациях, тем больше было возможностей по организации отпора врагу. Говоря конкретнее, чем большее количество пригодных к военной службе мужчин будет работать в тылу, тем больше будет на фронте танков, самолетов, другой техники, вооружения и боеприпасов и иных материальных средств, и тем они будут лучшего качества. Поэтому государство не могло совсем уж обескровливать большинство сфер тыла, и многие военнообязанные не направлялись в армию, другие, будучи мобилизованными, фактически трудились или служили в тылу, либо же демобилизовывались и направлялись для работы и службы в промышленность и другие сферы. Последних, как указано, было около 3,6 миллионов, и они учтены как лица, проходившие службу в вооруженных силах в годы войны. Однако тех, кто вообще освобождался от мобилизации по так называемой брони, было, по-видимому, гораздо больше, хотя автор соответствующими сведениями не располагает. Число таких лиц можно оценить только самым приблизительным образом, а именно в 5—6 млн человек, в чем можно согласиться с В. Литвиненко [204]. Вместе с тем незначительная их часть могла быть в течение войны все-таки мобилизована в вооруженные силы или попасть в них добровольцами.

Кроме того, в местах лишения свободы к началу войны находилось 2,3 млн человек, из которых, насколько можно оценить, более полутора миллионов насчитывали пригодные к службе мужчины военнообязанных возрастов. При этом большинство из них составляли осужденные к длительным срокам лишения свободы за тяжкие или особо тяжкие преступления, в том числе многие (27 % от общего числа заключенных) – за государственные и контрреволюционные преступления. Можно, конечно, тешить себя представлениями о том, что все или почти все эти «шпионы», «заговорщики», «бандиты» и прочие «контрики», как их тогда грубо называли, были невинно осужденными и патриотами СССР, но на самом деле большинство из этих категорий лиц даже в самые трудные годы войны в армию не направлялось. Не случайно после того, как за первые три года войны произошла резкая убыль общего числа осужденных, доля «политических» повысилась в нем до 43 %. Несколько уходя в сторону, можно отметить, что в течение этих трех лет войны в лагеря и колонии поступило 1,8 млн осужденных, а из числа освобожденных в этот период было передано на укомплектование Красной Армии 975 000 человек [205]. Таким образом, общее число не подлежавших во время войны мобилизации и призыву осужденных-мужчин, которые по возрасту и состоянию здоровья были пригодны к военной службе, можно оценить примерно в 1 млн человек. Разумеется, их тоже нельзя учитывать как часть мобилизационного контингента.

Подытоживая приведенные данные, выполнив нехитрые арифметические подсчеты (с некоторыми округлениями и допущениями), автор приходит к выводу, что реальный «нечрезвычайный» мобилизационный потенциал СССР в войну составлял менее чем 27 млн человек. Говоря проще, именно столько граждан могло быть направлено властями страны в вооруженные силы в течение войны (с учетом уже находившихся в них накануне ее начала) без проведения чрезвычайных мобилизационных мероприятий и без чрезмерного ослабления народного хозяйства.

Чтобы преодолеть нехватку военнообязанных, во время войны в вооруженные силы зачислялись невоеннообязанные. Так, в них было зачислено почти полмиллиона женщин [206]. В войска попало также немало и невоеннообязанных мужчин, прежде всего несовершеннолетних или достигших 50-летнего возраста. Большинство из них вошло в число военнослужащих через народное ополчение, истребительные батальоны и партизанские отряды, а также в качестве иных добровольцев. Кроме того, в самые трудные месяцы войны мобилизации подлежали лица 1890—1891 годов рождения. Не имея в распоряжении соответствующих данных, автор может дать только самую приблизительную оценку их числа: вместе взятых их могло быть 2—2,5 млн человек. Конечно, большинство военнослужащих-женщин, а также мужчин зрелого возраста, в силу своих физических и иных возможностей, проходили службу во всякого рода медицинских, штабных, тыловых и иных вспомогательных и нестроевых частях и подразделениях. Но разве они были не нужны и не внесли свой вклад в достижение победы в войне? Всего, таким образом, в СССР на военной службе в течение войны могло реально состоять 29,5—30 млн человек военнообязанных и иных лиц.

Это число значительно (до 5 млн человек) уступает соответствующему показателю, которое называется коллективом исследователей во главе с Г.Ф. Кривошеевым. Конечно, автор настоящей работы мог и ошибиться в своих расчетах, да и были они оценочными. Но не исключено и то, что ошиблись как раз таки названные исследователи. Это могло произойти, например, вследствие двойного учета одних и тех же лиц, многие из которых за долгие годы войны неоднократно направлялись и зачислялись в войска, в том числе и через военкоматы. Кто-то мог попасть в плен, а потом сбежать или быть отпущенным (в 1941 году немцы довольно много отпускали наших пленных солдат по домам, в основном в том случае, если они до войны проживали в той же местности, где находились, будучи пленены), кто-то – отстать от части или эшелона, еще больше бойцов и командиров попадали в окружение, а потом выходили оттуда к нашим войскам или властям. Были и иные обстоятельства, при которых военнослужащие, будучи живыми, выбывали из войск или не могли прибыть в них и считались погибшими, пропавшими без вести, пленными, дезертирами или отставшими от воинских частей, нередкими могли быть и различные недоразумения и обманные действия и т.д. Порой такие лица оказывались совершенно в другом регионе, спустя продолжительное время, в сложной обстановке отступления, наступления или передислокации войск. И число таких судеб, вместе взятых, за долгие годы войны вполне могло исчисляться миллионами.

Все это не могло не отразиться в существенной мере на точности учета, тем более, что воинские части и в особенности военкоматы были заинтересованы в максимально возможных его показателях, так как последние обязаны были выполнять план по мобилизации, а в воинских частях от численности личного состава зависело их снабжение (впрочем, ситуация в соединениях и частях, непосредственно выполнявших боевые задачи, была в этом отношении двоякая). Да и не было большой необходимости, как и возможности, в условиях войны заботиться о чистоте учета.

Правда, по данным Г.Ф. Кривошеева, 940 тыс. человек, которые в начале войны пропали без вести, а после освобождения захваченной противником территории были призваны вторично, учтены в общей цифре военнослужащих, «надевавших во время войны шинели», только один раз [207]. Однако представляется, что лиц, неоднократно учтенных во время войны как призванные или мобилизованные военнослужащие, могло быть гораздо больше. Нельзя исключить и неизбежного при катастрофических обстоятельствах периода 1941—1943 годов и огромных масштабов страны большого числа «мертвых душ», то есть лиц, учтенных военкоматами как призванные или мобилизованные, но которых фактически не было в наличии или которые в войска по различным причинам не направлялись. В любом случае 34,5 млн человек, которые, по данным военкоматов, «стали под ружье» в годы войны, было непосильным для страны количеством, явно превышающим ее демографические и экономические возможности.

Здесь надо еще раз отметить, что реально на советско-германском фронте во время войны сражалось гораздо меньше военнослужащих, чем было мобилизовано и призвано, поскольку большое их число все время после мобилизации работало в промышленности или проходило службу в тыловых частях и подразделениях, войсках, дислоцированных на Дальнем Востоке и в южных регионах страны. Очевидно, что ротация переброска соединений и частей, как и переводы отдельных военнослужащих, не могли охватить их личный состав целиком, и довольно многие из них на фронте так и не побывали и непосредственно в боях не участвовали. Исходя из этого, приблизительное число реально участвовавших в боях с врагом наших бойцов и командиров можно оценить в 26—27 млн человек.

Разумеется, какая-то часть советских военнослужащих, не принимавших участие в боях, могли, как и вполне мирные граждане нашей страны, попасть под налеты вражеской авиации или обстрелы ее дальнобойной артиллерии, стать жертвами вражеских диверсантов, попасть, в конце концов, в аварию или иные происшествия и при этом погибнуть. Могли они, как и все прочие люди, умереть также от различных болезней, покончить жизнь самоубийством или найти свою смерть от других причин. И все же демографические потери среди них были, несомненно, во много раз меньше, чем среди фронтовиков.

Вместе с тем большое число наших соотечественников, которые не были военнослужащими, тем не менее фактически участвовали в боях с врагом, находясь в составе партизанских отрядов, соединений и частей народного ополчения, подпольных организаций, истребительных батальонов и некоторых иных формирований. Многие из них при этом не являлись и военнообязанными. Общее число партизан, подпольщиков и ополченцев, не имевших и не получивших статус военнослужащих, можно оценить не менее чем в 1 млн человек.

Но если в годы войны военнослужащих, а тем более непосредственно принимавших участие в боях, на самом деле было существенно меньше, чем принято считать, то ощутимо меньшими были и их потери. Прежде чем сделать собственную количественную их оценку, следует отметить некоторые несоответствия упомянутых цифр демографических потерь, определенных коллективом Г.Ф. Кривошеева.

Во-первых, эта общая цифра демографических потерь советских военнослужащих с учетом других их безвозвратных потерь (оставшиеся в живых военнопленные) и иных выбывших из строя лиц (уволенные в годы войны из вооруженных сил по ранению, болезни или по другим причинам), как уже сказано, не вполне согласуется с реальной численностью военнообязанного населения страны и численным составом наших вооруженных сил, победно завершившим войну в 1944—1945 годах. Становится не вполне понятным, откуда у Красной Армии и других наших сил был такой существенный перевес в численности личного состава над врагом в конце войны, если у нас были такие большие безвозвратные потери (в своей совокупности 11,4 млн чел.), столь много было в годы войны демобилизованных и направленных на формирование НКВД и других ведомств (8,6 млн человек) и выбыло из войск по другим причинам: передано на укомплектование частей польской, чехословацкой и румынской армий, отчислено, дезертировало или отстало от воинских эшелонов, осуждено и направлено в места заключения (1,2 млн человек) [208]. Все указанные категории лиц вместе взятые с учетом оставшихся к окончанию войны в списках вооруженных сил 12,8 млн чел. насчитывают 34,4 млн чел., поэтому баланс военнослужащих военного времени, составленный авторами этого исследования, является арифметически верным. Но, как уже сказано, столько пригодных для военной службы мужчин, которых можно было мобилизовать и оторвать от работы или службы в других важных сферах, в стране просто не было, во всяком случае с учетом проблем мобилизации ряда довольно многочисленных категорий советских граждан.

Во-вторых, эта цифра не вполне соотносится с количеством потерь нашего врага и численностью личного состава его вооруженных сил и других формирований, принимавших участие в войне. Непонятно, как вообще такое могло быть, что СССР мобилизовал в войска намного больше людей, чем Германия и ее союзники, если его мобилизационные резервы были гораздо меньше, чем у них? Да еще при этом советские войска понесли якобы гораздо большие потери, чем войска врага, а СССР, несмотря на все это, одержал сокрушительную победу в войне? Даже активное участие в войне на стороне СССР войск западных союзников не может полностью объяснить сей парадокс, ибо оно началось менее чем за год до конца войны, так и не став сопоставимым с масштабом участия в ней советских войск, а коренной перелом в войне произошел намного раньше, когда наши западные союзники и вовсе были еще довольно пассивны.

В указанном статистическом исследовании общая численность личного состава вермахта и войск СС, то есть также нарастающим итогом за весь период войны, определена в 21,1 млн человек. Демографические потери этих сил в точности не установлены, но на основе тех данных, которые представлены в этом исследовании, их можно оценить в более чем 5,0 млн человек. Эту оценку автор вывел исходя из следующих показателей убыли и потерь военнослужащих Германии, указанных в нем же: общего числа погибших, умерших от ран и болезней, пропавших без вести – почти 4,5 млн чел., умерших только в советском плену – более 0,4 млн чел., а также их безвозвратных потерь (без учета сдавшихся в плен после капитуляции) – более 11,8 млн чел. [209]. В это число, правда, не вошли довольно многочисленные военизированные и полувоенные формирования Германии, например силы СД, гестапо, фольксштурма, организации Тодта и т.д. Их численность (до 3 млн чел.) была, по-видимому, существенно больше, чем участников наших подобных военизированных формирований, то есть не являвшихся кадровыми военнослужащими партизан, ополченцев и подпольщиков (1,5—2 млн чел.), также не вошедших в общее число личного состава наших вооруженных сил (по данным Г.Ф. Кривошеева, 34,5 млн чел.).

Не включена в него также численность войск европейских союзников Германии (Италии, Венгрии, Румынии, Финляндии, Словакии и Хорватии), которая была также достаточно большой. Как и не включены сюда потери всех этих сил. С высокой долей вероятности, исходя из различных известных данных об их численности в тот или иной период войны, числе их пленных, активности и продолжительности участия в войне и т.д., можно предположить, что всего солдат и офицеров этих стран в войне на стороне Германии с 1941 по 1945 год участвовало примерно 7—8 млн человек, из которых до половины составляли итальянские военнослужащие (правда, на советско-германском фронте доля последних была существенно ниже). К этому можно добавить личный состав вооруженных сил Испании, вишистской Франции, Болгарии и других стран, также являвшихся номинальными или реальными союзниками Германии, но вклад которых в войну был невелик и несопоставим с их возможностями, или тех стран, вклад которых был совсем незначителен (например, Норвегия). Последние страны в годы войны выделили для борьбы против СССР и наших союзников в общей сложности не менее полумиллиона своих военнослужащих. Всего, таким образом, против СССР и наших союзников в 1941—1945 годах Германией и ее союзниками было мобилизовано не менее 29 млн человек (без учета небоевых военизированных или иррегулярных формирований).

Однако, скорее всего, их число было все-таки большим, учитывая явное превышение мобилизационного потенциала стран нацистско-фашистского блока, вместе взятых, по сравнению с нашей страной. Ведь их население, включая вовлеченные в войну на германской стороне аннексированные, оккупированные и присоединенные территории, составляло к 22 июня 1941 года примерно 302 млн человек, в том числе Германии – почти 99 млн и с учетом польского генерал-губернаторства и чешского протектората – 118,5 млн. Наконец, если к ним еще прибавить население оккупированных Германией и ее союзниками Греции, Сербии, Черногории, Албании и Косова, которое насчитывало примерно 14,5 млн чел., то общий людской потенциал фашистского блока и вовсе достигал 316,5 млн. Население же СССР составляло тогда примерно 196,5 млн человек (более подробно о разнице людского потенциала воюющих сторон говорится в 1-й части работы).

Отдельно еще должно быть рассмотрено население оккупированных Германией в 1941 – 1942 годах советских территорий, которое, по оценке автора, составляло в общей сложности до 54 млн человек. Представляется, что оно в подавляющем большинстве не может быть учтено как население Германии или даже как полностью находившееся в ее распоряжении, поскольку было в значительной мере настроено к ней враждебно. Немалая часть этого населения пряталась от оккупантов или даже продолжала сопротивляться захватчикам. Многие наши сограждане ушли в партизаны и подпольщики (до 1 млн чел.), а другие оказывали им различную помощь. Но и те, кто «покорился», в большинстве были детьми, стариками, инвалидами, в то время как почти все трудоспособное население составляли женщины, а также мужчины, близкие по возрасту и состояния здоровья пожилым людям, и подростки. Тем не менее к использованному Германией в войну населению надо добавить по крайней мере 1 млн советских граждан из числа военнопленных и жителей оккупированных территорий, которые были направлены в различные немецкие военные формирования или служили немцам и их союзникам в различных полицейских, административных и прочих подобных формированиях и органах. Впрочем, на благо Рейха вынуждено было еще трудиться немало других советских граждан, в частности угнанных на работу в Германию, которых насчитывалось до 5,3 млн человек [210].

Особенно надо отметить то, что население Германии и ее союзников имело более благоприятную для военной мобилизации половозрастную структуру, поскольку в этих странах была большей доля мужчин военнообязанных возрастов, чем в СССР, чему соответствовала гораздо меньшая в них доля детей и других несовершеннолетних. Разумеется, это увеличивало мобилизационные возможности нашего противника в войне. Ну а его положение с трудовыми ресурсами было, несомненно, еще лучшим.

Конечно, против сказанного можно возразить, что среди населения Германии и ее союзников (включая их оккупированные и присоединенные территории) было немало лиц неблагонадежных для них национальностей: поляков, чехов, евреев, сербов и др. Действительно, таковых было немало – до 30 млн человек и более (смотря какие территории считать). Однако часть из них все-таки была мобилизована, особенно, наверное, «полукровок», то есть имевших одним из родителей лицо, относящееся ко вполне надежным для фашистского блока народам. Не случайно, что среди плененных советскими войсками военнослужащих германской, итальянской, венгерской, румынской и других воевавших против СССР армий оказалось 70 тыс. чехов и словаков, 60 тыс. поляков, 22 тыс. югославов, 10 тыс. евреев и т.д. [211]. Отсюда можно предположить, что немцы и их союзники смогли мобилизовать и привлечь в качестве добровольцев в свои вооруженные формирования в годы войны многие сотни тысяч человек из числа таких лиц, возможно, до миллиона. В конце концов, лица неблагонадежных национальностей привлекались для самых разных других целей, особенно для работы в промышленности, строительстве, на транспорте и в сельском хозяйстве.

Вместе с тем, как уже говорилось, сходная проблема была и у военно-политического руководства СССР, которое не только не могло мобилизовать представителей некоторых потенциально неблагонадежных национальностей, прежде всего тех же немцев, но и имело в силу различных обстоятельств серьезные трудности с мобилизацией представителей многих национальностей на юге и особенно на западе страны (всего таковых было до 5,5 млн военнообязанных). Более того, преобладающая часть советских немобилизованных военнообязанных быстро попала в зону немецко-фашистской оккупации, и многие из них были привлечены нашим врагом, уже, разумеется, для войны против СССР и наших союзников. Не следует забывать и то, что из примерно 4 млн советских военнопленных, которые попали в плен в основном в начальный период войны, немцы и их союзники сумели привлечь в свои войска и иные формирования еще несколько сотен тысяч человек.

Подытоживая изложенное, можно оценить мобилизационные ресурсы Германии и ее союзников в начале и в середине войны (до июля – августа 1943 года) в общей сложности в 44 млн человек собственных граждан, а также «фольксдойче» и некоторых иных категорий жителей различных стран и аннексированных территорий (другое дело, что далеко не весь он был использован). Если же к ним добавить еще военнослужащих Испании, вишистской Франции, волонтеров из самых разных оккупированных стран и территорий, а также указанных советских граждан, которых вместе взятых в войне на стороне фашистского блока участвовало до 3 млн человек, то это число возрастает до 47 млн человек. И это еще при том, что мобилизационные ресурсы таких стран, как Испания, вишистская Франция, Нидерланды, Бельгия, а также некоторых иных в совокупном ресурсе этого блока учитывались только в фактически задействованной части.

В то же время мобилизационные ресурсы нашей страны, как выше указано, составляли к началу войны 32 млн человек, к которым можно, пожалуй, добавить еще около 3 млн человек, достигших совершеннолетия в рассматриваемый период (1942 год – первая половина 1943 года). Число же фактически доступных и благонадежных мобилизационных ресурсов у СССР было еще существенно меньше ввиду быстрой оккупации ее западных районов и других указанных выше причин. При этом доля ресурсов такого рода в их общем числе у СССР была ниже, чем у Германии и ее союзников.

Конечно, можно еще принять во внимание мобилизационные ресурсы практически единственного нашего заметного союзника на первых этапах Великой Отечественной войны – Великобритании, оценив их почти в 9 млн человек. Однако никакого участия в сухопутных военных действиях в Европе с период с 1941 года до середины 1943 года Великобритания не принимала, поэтому почти все эти ее людские ресурсы для европейского ТВД так и оставались, по существу, только гипотетическими. По-настоящему же активно эта страна вместе с США, своими доминионами, французскими антифашистскими силами вступила в военные действия в Европе, как известно, с июня 1944 года. Тем более нет необходимости считать мобилизационный потенциал доминионов и колоний этой страны. Те локальные, спорадические боевые операции, которые Великобритания при поддержке своих доминионов предпринимала ранее, ограничивались в основном территориями Африки и Юго-Западной Азии, отвлекая, как правило, одновременно не более одной сотни тысяч немецких военнослужащих сухопутных войск. И только летом 1943 года ее войска вместе с американскими начали первую сухопутную операцию в Европе (на юге Италии) с того момента, как их в июне 1940 года вермахт буквально вышвырнул с континента.

Что ж, отделенная от материка морем, Великобритания могла себе позволить воевать «малой кровью». Тем более не нуждались в пролитии крови своих солдат США, не желавшие вначале вообще воевать, хотя и поддерживавшие в большей мере Великобританию и другие союзные ей страны, чем страны Оси. И даже после того, как в декабре 1941 года их страну, что называется, втащили в войну против себя слишком ретивые японцы и немцы, торопиться с активным участием в ней у американских властей необходимости не было.

Так откуда же у советских войск солдат в строю в конце войны было гораздо больше, если они их якобы намного больше теряли, чем немцы и их союзники, в то время как мобилизационные ресурсы СССР на протяжении большей части войны явно уступали совокупным ресурсам Германии и ее союзников? Конечно, к этому времени изменилось соотношение участвовавших в войне государств и, соответственно, мобилизационных ресурсов с обеих сторон, но все равно самым большим фронтом оставался советско-германский, на котором действовали с нашей стороны в основном только советские войска. Таким образом, достигнутый к концу войны на советско-германском фронте более чем весомый перевес в численности наших войск над войсками противника был бы невозможен, если бы они несли гораздо бульшие потери по сравнению с вражескими.

Не могли существенно повлиять на соотношение сил и потерь немногочисленные союзнические польские воинские части. Они были сформированы и вооружены советскими властями в основном из числа советских граждан и бывших польских военнопленных (интернированных лиц), а их активное участие в войне было непродолжительным и носило преимущественно характер выполнения вспомогательных задач. В еще большей степени это относится к сформированному в СССР чехословацкому корпусу под командованием Л. Свободы. Характерно также, что в числе участников этих польских и чехословацких формирований немалую долю составляли галицкие и закарпатские русины, в том числе лемки и бойки, проживавшие до войны на территории современных Польши и Словакии. Что касается румынских и болгарских войск, то они слишком поздно пришли нам на помощь, да и была она сопоставимой разве что с действиями польских и чехословацких частей. В любом случае все они, включая даже доблестную Народно-освободительную армию Югославии, помогали нашим войскам в освобождении территории собственных стран и отчасти – сопредельных территорий. Ну а считать партизанские формирования Армии Крайовы польскими войсками, воюющими с вооруженными силами фашистского блока, ей-богу, язык не поворачивается, так как эта организация мало того, что не представляла значительной военной силы и не проявляла большой активности, так еще к тому же в большей степени решала политические, а не военные задачи. Не гнушалась она и откровенно антисоветскими действиями, включая акции против наших партизан, нападения на украинские села. При этом потери немецких и союзных им воинских и иных формирований в борьбе с ними были очень малочисленными, и их можно отнести не на счет их потерь на советско-германском фронте, а к потерям частей, дислоцированных во внутренних округах Германии и их союзников.

Немалые сомнения в столь больших числах мобилизованных в вооруженные силы страны наших граждан и их потерь, называемых в рассматриваемом статистическом исследовании, возникают и потому, что в нем не были должным образом учтены все виды иной убыли наших военнослужащих, которые, следовательно, были включены в число их демографических потерь, по крайней мере большей частью.

Во-первых, в соответствующем балансе этого исследования слишком заниженной представляется цифра невозвращенцев на Родину из числа наших солдат и офицеров, оказавшихся за границей в годы войны. По данным указанного статистического исследования, их было 180 тыс. чел. [212]. Это число выглядит заниженным не только само по себе, в абсолютном выражении по сравнению с иными цифрами потерь и учета военнослужащих, но и с учетом того, что оно охватывает невозвращенцев лишь из числа военнопленных. Однако не только находившиеся в немецком плену советские военнослужащие не возвращались домой, в числе их было немало тех, кто находился и в действующей армии на территории других стран. Причины и обстоятельства их невозвращения могли быть различными, например, опасение уголовного преследования, возникавшее у лиц, которые запятнали себя теми или иными преступлениями, совершенными как до войны, так и во время ее, оставление расположения части, бегство с поля боя, утрата связи со своей частью, возникшие отношения с иностранкой, желание воссоединиться с родственниками, которые находились в других странах, или жить в среде своего этноса или религиозной группы, проживавших за рубежом, политические и идеологические соображения, обида на советские военные или политические власти либо происшедшие вследствие различных причин конфликты со своими командирами или однополчанами, желание скрыться от долгов и обязательств, мечта о более легкой, сытой или красивой жизни на Западе, случай, недоразумение либо, например, любопытство, уговоры друзей и т.д. Они могли также, к примеру, попасть к иностранцам, оторвавшись от наших войск и властей, из-за ранения, контузии или болезни, после чего у них и остаться. Разумеется, командиры и другие руководители подразделений, частей и соединений нашей армии, как правило, не были заинтересованы показывать в отчетности всю правду о таких невозвращенцах, беглецах или случайно выбывших из состава частей лицах, поскольку чаще всего это было связано с дезертирством или другими преступлениями. Их вполне можно было представить как без вести пропавших или убитых. Во многих случаях командиры и начальники могли и не знать истинную судьбу таких лиц.

Вряд ли таковых было много в относительном выражении (1—2 %), но если учесть, что за границей в разных странах в течение по меньшей мере периода с марта 1944 по май 1945 года, когда наши войска вели там активные боевые действия, побывало в общей сложности 11—12 миллионов советских военнослужащих, то в абсолютном выражении всего их могло набраться 100—200 тысяч и более, не считая, разумеется, тех, кто попал за границу в качестве военнопленных. Никакой достоверной конкретной информации о числе таких лиц у автора нет, поэтому оно оценивается здесь весьма приблизительно.

Считается, что всего в так называемой второй волне эмиграции было около полумиллиона бывших советских граждан, причем большинство из них составляли лица «западных» национальностей СССР, то есть украинцы, литовцы, латыши, эстонцы, молдаване, немцы, поляки, финны и т.д. Так, А. Пронин приводит данные о том, что среди них этнических русских было только 7 % [213]. Также считается, что это были в основном наши военнопленные или гражданские лица, угнанные на работу в Германию.

Однако в этих представлениях и подсчетах можно серьезно усомниться, зная, насколько были заметным явлением на Западе представители отечественной «второй волны» эмиграции, в том числе русские по своему этническому происхождению, а также имея основания полагать, что далеко не все из них осели на Западе и желали себя обнаруживать либо тем более афишировать. Кроме того, в большинстве случаев они вряд ли могли поддерживать активные контакты с представителями предшествующих поколений русских эмигрантов, которые были своего рода российской эмигрантской базой, так как выросли уже в советских условиях и были им чужды по социальному происхождению, воспитанию и культуре.

Большинство из них, как отмечено, вообще не были заинтересованы в том, чтобы быть заметными, поскольку в отличие от предшествующих поколений эмигрантов за ними чаще всего тянулось неблаговидное даже по антисоветским меркам прошлое, например сотрудничество с общим врагом, мародерство на занятых советскими войсками территориях, уголовно наказуемое насилие в отношении жителей этих стран, тяжкие общеуголовные преступления, совершенные ранее, и т.д. Но и у тех лиц, которые подобного прошлого все же не имели, были серьезные основания опасаться выдачи в СССР и суда за дезертирство или измену Родине, особенно в первые годы, а в странах «народной демократии» и в дальнейшем. Да и вряд ли большинство из них на Западе могли рассматривать как «пострадавших от большевизма» лиц, в качестве которых можно было не опасаться за свою судьбу и получать какие-то льготы и преимущества. Тем более что в конце войны США, Великобритания, Франция, Канада и почти все другие европейские и многие неевропейские страны были или стали союзниками СССР. Определенные союзнические отношения с нашей страной и обязательства перед ней сохранялись у них и в первые годы после войны, а у многих стран и позднее. Кроме того, совсем не обязательно, что эти лица выехали в США, Великобританию, Францию, Канаду, страны Бенилюкса, которые у нас обычно в первую очередь ассоциируются с понятием «страны Запада». Они могли оказаться и в Южной Америке, Австралии, Германии, Италии, Австрии, Болгарии, Югославии, Румынии, Венгрии, Чехословакии, Польше, Финляндии, Швеции, Норвегии, Турции и многих других странах мира. Многие из них при таких обстоятельствах не только не имели интереса афишировать себя как бывших советских граждан или как русских, но и вполне могли преднамеренно скрывать свое происхождение, менять свои имена, подделывать документы либо прятаться от учета и контроля.

Очевидно, что собрать достоверную, полную, конкретную информацию о всех таких лицах не представляется возможным, а значит, и сделать исчерпывающий и вполне обоснованный их подсчет. Но это не означает, что таких лиц вообще не было. Поэтому их следует исключить из числа демографических потерь наших вооруженных сил в годы войны хотя бы оценочным образом. Всего таких лиц могло быть, как представляется, около 500 тыс., из которых более 300 тыс. были военнопленными, а до 200 тыс. либо даже более – дезертирами, перебежчиками или лицами, выбывшими из воинских частей, находившихся за рубежом, при иных обстоятельствах. Последние могли считаться погибшими или пропавшими без вести, но реально были живыми, оставшись после войны в других странах. И это было не случайно, так как советским властям в идеологическом, как минимум, отношении было невыгодно признавать такое довольно большое число беглецов и невозвращенцев. Гораздо больше идеологических дивидендов они зарабатывали, признавая их погибшими в фашистском плену и в боях. В дальнейшем подобного рода воззрения стали стереотипными.

Во-вторых, во время столь длительной, масштабной войны, которая проходила с переменным успехом, могли быть большие ошибки в подсчете потерь, выражающиеся в двойном или даже многократном учете, о чем уже неоднократно говорилось в этой работе. Тем не менее есть необходимость сказанное обобщить, уточнить и дополнить. Рассматривая это обстоятельство, можно согласиться с В. Литвиненко, который пишет, что «… в книге “Гриф секретности снят” сделана оговорка: при определении боевых потерь невозможно полностью исключить случаи двойного счета. По данным статьи “Мертвые души Великой Отечественной” (“НГ”, 22.06.99), историко-архивным поисковым центром “Судьба” ассоциации “Военные мемориалы” установлено, что за счет двойного и даже тройного учета число погибших воинов 43-й и 2-й Ударных армий в исследованных центром боях было завышено на 10—12 %. Поскольку эти цифры относятся к периоду, когда учет потерь в Красной Армии был недостаточно тщателен, то можно предположить, что в целом по войне за счет двойного учета число погибших красноармейцев завышено примерно на 5—7 %, т.е. на 0,2—0,4 млн чел.» [214].

Не приходится сомневаться, что в первые месяцы боев учет наших потерь был налажен плохо, о судьбе большого числа наших военнослужащих и вовсе не было конкретных сведений. Это было обусловлено прежде всего быстрым отступлением советских войск и нередким попаданием в кольцо окружений большого количества наших воинских частей и целых армий, а также утратой и уничтожением многих учетных и иных документов. Из этого, кстати, некоторые авторы делают выводы о том, что, мол, многие из потерь вообще не были учтены. Для пущей убедительности такие деятели еще и процитируют высказывания Сталина, в которых он тогда сильно принижал число наших потерь. Хотя, казалось бы, не только «козе», но и «ежу понятно», что истинное их число, тем более совокупное и полное, было в то время тайной, а сообщения о потерях могли распространяться только в пропагандистских целях, а не для информирования населения страны, мировой общественности или тем более потомков о их подлинном количестве. Тем не менее в дальнейшем, рано или поздно, этих выбывших военнослужащих, которые поначалу могли и не учитываться как потери, все равно неизбежно приходилось исключать из списков личного состава. Таким образом, эти потери в конечном итоге не могли быть не учтены в принципе. Другое дело, в качестве каких категорий они исключались из списков, и где реально были эти наши военнослужащие. При этом невозможно было избежать многочисленных ошибок, выражающихся в конечном итоге в неоднократном учете наших потерь, что повлекло значительное преувеличение их масштабов.

Если определенное время не было достаточно достоверных сведений о судьбе тех или иных военнослужащих (а только в окружениях побывало около 3 млн наших солдат и офицеров), их считали пропавшими без вести, а при наличии соответствующих оснований—попавшими в плен или даже могли включить в число погибших. Но на самом деле нередко эти люди были живыми и неплененными. Их дальнейший жизненный путь мог быть различным, но, в конце концов, многие из них вновь попадали в наши войска, повторно зачисляясь в них, иногда и под чужими именами, а в дальнейшем опять-таки нередко погибали, попадали в плен или пропадали без вести. Таких судеб военнослужащих, которые два раза, а иногда и более, могли быть учтены в числе наших разного рода безвозвратных, в том числе и демографических потерь, было, по-видимому, немало—до нескольких сотен тысяч. Среди них учтенных сверх действительного количества демографических потерь, могло быть, исходя из цифр мобилизованных, окруженцев, дезертиров, пропавших без вести, до 300 тыс. человек, а, возможно, и более.

В-третьих, как уже сказано, в столь тяжелой войне, особенно в течение нескольких первых месяцев боев, когда немецкое наступление было стремительным, многие прорывы их войск—неожиданными, а окружения наших войск—весьма масштабными, появлялось большое количество без вести пропавших лиц, как и других потерь. Дальнейшая их судьба во время войны могла быть самой разной, но большинство из них затем вторично были зачислены в войска. По данным коллектива авторов во главе с Г.Ф. Кривошеевым, таковых было 939,7 тыс. человек [215]. В проведенном ими исследовании есть также сведения о неразысканных дезертирах и отставших от эшелонов, которых, как они считают, было 212,4 тыс. человек [216], но, вероятнее всего, в это число входят только те военнослужащие, о которых было достаточно данных считать их дезертирами и отставшими от эшелонов

Не объявившиеся после войны военнослужащие, пропавшие без вести, считались убитыми, то есть относились к демографическим потерям наших войск. На самом же деле многие из этих лиц оставались живыми, дезертировав от войны вследствие самых разных причин и обстоятельств, которые чаще всего сочетались: опасение уголовного преследования в связи с совершением неправомерных или неудачных действий при исполнении своих воинских обязанностей, нежелание воевать по религиозным или иным идейным соображениям, вступление в связь с женщиной во время отсутствия в части, прибытие домой или к родственникам, совершение общеуголовных преступлений, стремление скрыться от прежних обязательств и долгов и т.д. Оказавшиеся в окружении, при потери связи со своей частью или с командованием многие советские военнослужащие могли просто заблудиться, попасть в неожиданную или сложную ситуацию, растеряться, а потом у них возникало естественное опасение, что их длительное отсутствие могло быть воспринято как дезертирство, к чему они и склонялись в конце концов. Но самым распространенным и, как правило, главным мотивом дезертирства был, конечно, страх за свою жизнь и здоровье. В дальнейшем такие лица скрывались в лесах, в горах, среди болот, в естественных или искусственно ими созданных укрытиях, у родственников, друзей или сердобольных граждан, причем по любую линию фронта. Благо и многие события военных лет, особенно ее первых месяцев, происходили в лесах и других довольно труднодоступных природных условиях, где легко можно было прятаться и скрытно передвигаться. При этом многие из них, чтобы выжить, на какое-то время примыкали к партизанским отрядам, иным формированиям либо служили у немцев. В результате немало из них смогло пережить войну, продолжая скрываться и после нее, порой долгое время, примыкали к бандам, которых было достаточно много после войны, уходили в криминальное подполье, становились бродягами либо при удобном случае объявлялись, в частности под другими именами. Короче, чаще всего их судьба, вероятно, была незавидной, а послевоенный век – недолгим. Какая-то часть из них могла потом быть обнаружена, о чем спустя годы после войны было поведано немало историй, но большая часть таких людей так и жили потерянными для общества, вплоть до полной самоизоляции.

Не приходится сомневаться, что общее количество советских военнослужащих, которые в первые месяцы войны попали в окружение, отстали от своих частей или сбежали из них и скрывались после этого по лесам и другим местам, независимо от юридической оценки их действий и их дальнейшей судьбы, было действительно велико. Немецкий фельдмаршал Ф. фон Бок, который был одним из наиболее осведомленных в этом отношении человеком, описывая в своем дневнике события 28 июня 1941 года, посчитал достаточно важным следующий факт: «Тысячи русских солдат скрываются в лесах в нашем тылу; некоторые переодеты в гражданскую одежду. … Однако выловить их всех не представляется возможным, принимая во внимание обширность этих территорий» [217]. Есть в этом дневнике и иные подобные записи, например о событиях 6 июля 1941 года: «Один офицер из моего штаба докладывал, что видел тысячи голодных и безоружных русских солдат, которые, покинув Минск, без всякого контроля с чьей-либо стороны двигались в сторону Слуцка. … Очистить хотя бы частично обширные, покрытые лесами территории у нас в тылу в настоящее время не представляется возможным. Я уверен, что там все еще укрываются тысячи русских солдат» [218]. И это было только начало немецких прорывов и окружений наших войск, всего лишь на одном из направлений.

Поэтому вряд ли можно удивляться тому, что известный публицист И. Бунич особенно-то не церемонился в подсчетах подобных категорий лиц, в частности приводя следующие данные: «1 миллион человек откровенно дезертировали (из них 657 354 человека было выловлено, 10 200 – расстреляно, остальные исчезли без следа) …Примерно миллион человек рассеялся по лесам» [219]. Конечно, с такими смелыми заявлениями и огромными цифрами согласиться полностью никак нельзя, но этот автор так или иначе, пусть, вероятно, и невольно, вскрывает важную проблему вполне возможного недостоверного учета, причем в немалых масштабах, отдельных категорий советских военнослужащих, которые выбыли из строя при сложных или невыясненных обстоятельствах. Многие из них могли быть признаны пропавшими без вести и попавшими в плен, а впоследствии погибшими, в то время как они оставались на самом деле живыми. И о них, как и об этой проблеме вообще, долгое время не было принято что-либо вспоминать. Хотя, разумеется, сколько-нибудь точное число указанных лиц установить не представляется возможным.

Если исходить из того, что совокупное число окруженцев, военнослужащих, отставших от воинских частей и эшелонов, самовольно их оставивших и иных подобных лиц составляло в годы войны, вероятно, не менее 4 млн чел., количество таких фактических дезертиров, которые значились, как правило, пропавшими без вести, а потом были отнесены к демографическим потерям войск, но на момент окончания войны на самом деле остались в живых, могло насчитывать до 200 тыс. человек. К ним, по-видимому, надо отнести и небольшое число наших воинов, захваченных немцами, но отпущенных ими в первые месяцы войны домой, часть из которых в дальнейшем тоже скрывалась от войны.

Однако в это число автор не включил тех из неучтенных наших дезертиров, которые перешли на сторону врага, в частности служили в различных немецких полицейских, охранных, особых и других формированиях, а также во вспомогательных подразделениях в качестве «добровольных помощников» («хиви»). Всего в войну на сторону врага фактически перешло, как уже сказано, по-видимому, не менее миллиона советских граждан. Большинство из них составляли советские военнопленные или захваченные врагом немобилизованные военнообязанные либо призванные по мобилизации советских властей наши соотечественники, но захваченные врагом до прибытия на военную службу (зачисления в воинские части). Вместе с тем среди них не могло не быть и немалого количества дезертиров, в том числе тех лиц, которые считались пропавшими без вести или убитыми.

В это число можно включить советских военнослужащих из состава литовских, латвийских и эстонских территориальных воинских формирований, преобразованных в них после присоединения этих республик к СССР в 1940 году из их национальных армий. Они переходили на сторону врага в первые недели войны почти целыми соединениями. К сожалению, в исследовании Г.Ф. Кривошеева при всей его полноте и скрупулезности не отмечено, в какую категорию потерь отнесены эти лица. При этом общая численность названных прибалтийских территориальных воинских формирований была близкой 50 тыс. человек.

Тем не менее даже сколько-нибудь точное число перешедших на сторону врага советских военнослужащих, которые учтены как пропавшие без вести, иные потери или дезертировавшие, не говоря уже о числе тех, кто из них погиб, установить не представляется возможным. Самым же приблизительным образом количество погибших и умерших из них после перехода на сторону врага и до окончания войны можно оценить цифрой в 100 тыс. человек. При этом многие из них, сражаясь на стороне Германии и ее союзников, погибли в боях не против советских войск или партизан, а против партизан или иных вооруженных формирований в Центральной, Южной и Западной Европе, либо же их настигла смерть во время войны при других обстоятельствах.

Бесспорно, что, перейдя на сторону врага, они стали частью его войск и иных формирований, и должны учитываться как потери государств, которым стали служить, в данном случае прежде всего Германии. В то же время при переходе на сторону врага эти военнослужащие выбыли из состава наших войск, а в числе выбывших их надо учитывать как дезертиров, если, конечно, нет достаточно достоверных данных о их переходе на сторону врага после пленения.

Таким образом, суммарное преувеличение наших потерь убитыми и умершими от ран, обусловленное их неоднократным учетом и иными ошибками в их подсчетах, особенно касающееся пропавших без вести, а также недоучетом всякого рода дезертиров, невозвращенцев, перебежчиков, могло насчитывать до 800 тыс. человек. Кроме того, до 150 тыс. человек могло составить число тех, кто считается в этом исследовании умершими в плену, но на самом деле, как можно предположить, остались к концу войны живыми и вошли в число лиц, не вернувшихся на Родину. К ним надо добавить еще до 100 тыс. человек, которые могли вернуться из плена на Родину, минуя официальные каналы репатриации, на что справедливо указывал С. Максудов. Правда, отстаиваемая им цифра 280 тыс. таких репатриантов представляется довольно сильно завышенной [220]. К ним надо прибавить также погибших и умерших военнопленных, перешедших на сторону врага, число которых, предположительно, могло составить около 100 тыс. человек.

Если установленные автором числа верны, то это значит, что всего демографические потери наших вооруженных сил в годы войны составили примерно 7,55 млн человек, среди них число убитых, умерших от ран, болезней, происшествий, покончивших жизнь самоубийством, расстрелянных по приговорам судов – примерно 5,95 млн человек, число боевых потерь – более 5,4 млн человек, а около 1,6 млн человек погибло в немецком плену. Выведенные здесь оценки потерь советских вооруженных сил, как представляется, гораздо больше соответствуют демографическим показателям населения нашей и других стран, величине потерь Германии и других стран, итогам войны и другим объективным обстоятельствам.

Вместе с тем автор считает, что из числа демографических потерь вооруженных сил, в отличие от прямых демографических потерь всего населения, не следует исключать потери от «естественной» смертности, как это предлагает С. Максудов. В свое время аналогичным образом Б. Урланис отделял «чистые» потери военнослужащих от их «валовых» потерь. При этом нельзя оспаривать того, что если бы войны не было, то определенная часть военнослужащих из общего огромного числа погибших и умерших во время нее среди них все равно бы умерла. Однако как определить, кто из «все равно умерших бы» на самом деле погиб в бою, умер от ран, от происшествий, от болезней и т.д.? Следуя этой логике, получается, что в войну погибло и умерло от ран не 6,3 млн человек, как считают авторы указанного исследования, а при предвоенной смертности в более 1 % в год – 5,8 млн человек. Остальные почти 300 тыс. человек тогда уже вроде бы и не погибли в бою, защищая Родину, а просто сами умерли в результате естественной смерти.

Вряд ли также имеет смысл исключать из числа демографических потерь наших вооруженных сил также тех умерших либо погибших наших мобилизованных, которых смерть настигла во время исполнения ими обязанностей, не являющихся по своему характеру военной службой, в том числе в тылу: работа в оборонной промышленности, на ремонтных предприятиях, на транспорте и т.д.

Здесь приходится еще раз напоминать, что все определенные автором цифры наших потерь являются оценочными, а в этих оценках приходилось опираться прежде всего на данные комплексного статистического исследования о потерях в войне, выполненного коллективом авторов под руководством Г.Ф. Кривошеева, но одновременно ставя под сомнение некоторые из них. Более основательного и объективного исследования о наших потерях в этой войне, пожалуй, не было, но это не значит, что оно является безупречным.

По существу, автор критически пересмотрел некоторые из выведенных в этом исследовании данных с учетом всевозможных обстоятельств, в основном объективных, например, особенностей половозрастного состава населения СССР, непропорциональности численности населения страны ее людским мобилизационным ресурсам, наличия объективных и субъективных трудностей и интересов у лиц, которые вели учет мобилизованных, призванных и военнослужащих, большого количества эмигрантов и невозвращенцев после войны из числа советских военнослужащих в странах Европы, Америки и других континентов, наличия некоторых специфических категорий дезертиров, пропавших без вести лиц, военнопленных и т.д. Представляется, что они его авторами недооценены или вовсе не учтены.

В результате осмысления этих данных и обстоятельств автор в своих оценках снизил не только величины наших военных потерь различного вида, но и численность наших военнослужащих и военнообязанных. В то же время и большинство показателей этого исследования, не говоря уже о многих других исследованиях, в которых, как правило, еще больше преувеличивались наши потери, не являются вполне подтвержденными и бесспорными, а потому тоже могут рассматриваться как приблизительные, а то и оценочные. Великая Отечественная война, к сожалению, не оставила нам точные списки всех военнослужащих и других лиц, принимавших в ней участие, всех погибших и иным образом в ней пострадавших, а тем более таких, в которых судьба каждого военнослужащего была бы точно прослежена и сверена со всеми имеющими значение для учета данными.

Многие говорят, что в начале войны учет наших потерь был плохо организован, но разве в этом состоит главная проблема? На самом деле он и не мог быть достаточно точным в условиях стремительного изменения судьбы многих – до нескольких десятков миллионов – людей на огромной территории, в ситуации, когда сами ведущие учет лица, а вместе с ними и документация, могли погибнуть, попасть в плен, пропасть, неожиданно оказаться в другом месте и т.д. И эти трудности учета, пусть и в меньшей мере, существовали и на других этапах войны. Но и это еще не все. А разве были заинтересованы наши командиры и политработники в том, чтобы в соответствующих отчетах числилось много военнопленных, а особенно дезертиров, лиц, перешедших на сторону врага, и невозвращенцев? Разве имели они возможность, да и заинтересованность в том, чтобы успевать совершенно точно проверять судьбу каждого выбывшего или поступившего в часть военнослужащего, даже при всей кажущейся строгости организации дела по обезвреживанию шпионов и диверсантов? И тем более разве обладали такими возможностями военкоматы, чтобы вовремя и точно проверять сведения о судьбе каждого мобилизованного и призванного, сверять эти данные с другими военкоматами и воинскими частями? Ну а родственникам военнослужащих, неоднократно признанных погибшими, пропавшими без вести, попавшими в плен, и вовсе это было ни к чему, тем более если они в итоге оказывались живыми. Подобная проблема существовала, разумеется, и в немецких вооруженных силах, только в силу ряда причин в несколько меньшей степени. Тем не менее и цифры потерь немецких и союзных им войск, которые обосновываются в трудах немецких и западных исследователей, мы должны рассматривать не как догму, а как информацию, подлежащую жесткому анализу и критической оценке.

«В своей исследовательской работе по Великой Отечественной войне авторский коллектив опирался в первую очередь на донесения фронтов, армий и других действующих группировок войск о их составе, численности и потерях, представленных в Генеральный штаб в ходе войны», – отмечают авторы указанного статистического исследования [221]. Но разве эти донесения были такими уж точными? Более того, многие данные о потерях в войне могли быть завышены или занижены сторонами в несколько раз. Большая сомнительность подобных донесений и основанных на них подсчетов потерь хорошо заметна на примере, приведенным Р. Мазуркевичем. В частности, он писал, что, по данным разведывательного управления советского Генштаба, сухопутные войска Германии на 1 марта 1942 года потеряли 5,8 млн человек, а по данным начальника Генштаба сухопутных войск вермахта, их потери на этот момент составили всего лишь более 1 млн человек [222].

Что касается безвозвратных потерь наших вооруженных сил, то согласно данным указанного исследования они в сумме составили 11,4 млн человек. Эта цифра достаточно близка к реальности, хотя и представляется немного завышенной. Как уже сказано, число наших погибших, а также иных потерь военнослужащих, скорее всего, преувеличено за счет неоднократного их учета, недоучета дезертиров, невозвращенцев (эмигрантов), включения в число наших потерь лиц, перешедших на сторону врага и т.д. Однако подсчеты безвозвратных потерь вооруженных сил в войне, разумеется, уже утратили свою актуальность и не имеют большого значения для подведения ее итогов в наше время.

В числе безвозвратных потерь особое значение имеет категория лиц, попавших в плен. О числе военнопленных и доле их демографических потерь в общих демографических потерях вооруженных сил СССР уже много сказано выше. Подытоживая, следует отметить, что, по данным указанного исследования, всего в годы войны в плен попало более 4,0 млн наших военнослужащих (не считая мобилизованных военнообязанных, которые не были зачислены в наши войска), из которых свыше 1,8 млн человек вернулись после войны домой, свыше 180 тыс. эмигрировали, а оставшиеся более 2,0 млн человек, следовательно, погибли в плену [223]. Правда, здесь его авторами, по-видимому, допущена ошибка, поскольку, как указывается в нем далее, разница между общим количеством демографических потерь вооруженных сил и совокупным числом боевых и небоевых потерь составляет 1,8 млн чел., которая как раз и должна означать число погибших в плену [224].

Вместе с тем приводимые в этом исследовании данные о числе советских военнопленных представляются гораздо более близкими к реалиям, нежели утверждения отдельных не в меру решительных авторов о 6 млн и более наших солдат и офицеров, попавших во вражеский плен, которые часто встречаются в различной литературе, вплоть до современных отечественных учебных изданий [225].

Причины такого завышения числа плененных военнослужащих СССР могли быть различными (не считая, разумеется, идеолого-политической подоплеки):

1) излишнее доверие к бравурным рапортам немецких генералов об одержанных ими победах в тех или иных сражениях и взятых при этом в плен советских воинах, к аналогичным пропагандистским заявлениям военно-политических властей нацистской Германии или к самооправданиям и самоутешениям немецких генералов, которыми они занимались в своих послевоенных трудах (особенно характерный пример: по немецким данным, число советских военнопленных, попавших в «Киевский котел» в сентябре 1941 года, даже несколько превышало число всех советских военнослужащих, которые там находились изначально, при этом до половины из них в ходе сражения были убиты или умерли от ран либо болезней, прорвались к своим, ушли в партизаны или скрывались, то есть никак не могли попасть в плен);

2) отнесение к числу военнопленных приравненных к ним оккупантами мобилизованных советских граждан, не добравшихся до советских воинских частей, военнообязанных, которые не были мобилизованы, в том числе являвшихся партизанами, и даже некоторых невоеннообязанных категорий населения, прежде всего юношей младше 18 лет и мужчин старше 50 лет, которых они в нарушение международного права захватили и удерживали в неволе как обычных военнопленных, преследуя превентивные и иные цели, а иногда и других категорий лиц;

3) беспорядок в учете наших потерь начального периода войны, когда происходили стремительные прорывы немецких войск и окружения больших групп наших войск, а также утрата соответствующих документов;

4) недоучет тех наших солдат и офицеров, оказавшихся в окружении, которые смогли выйти из него к нашим войскам, уйти в партизаны, либо прятались от врага на захваченных им территориях, а потом вновь смогли попасть к своим войскам или же дезертировали;

5) неоднократный учет наших потерь, в том числе и собственно военнопленных.

Представляется, что чрезмерность цифр советских военнопленных, которые можно встретить у многих авторов, а также и в немецких источниках времен войны, чаще всего связано именно с неоправданно расширительным определением понятия советских военнопленных.

В то же время, как уже сказано, в этом исследовании, по-видимому, несколько занижено число не вернувшихся из плена военнослужащих, которые остались за рубежом после войны. Это занижение, как можно оценить, составило до 150 тыс. человек. Очевидно, что они отнесены на счет погибших в плену, ибо число последних определялось оценочно, весьма приблизительно, в отсутствие полной и подтвержденной информации об их судьбе во время пребывания в нацистской неволе. Ведь, как известно, учетно-статистических данных о жертвах немецкого плена практически не осталось. Само же общее число попавших в плен может быть немного завышенным за счет некоторой части наших солдат и офицеров, которые считались попавшими в плен, но на самом деле смогли избежать его и прятались от врага, прорывались к своим или дезертировали, а также двойного учета. Однако вряд ли таковых могло быть много – вероятно, не более 100 тыс. человек. В то же время не исключено, что число наших военнопленных могло быть и заниженным, за счет неучета отдельных категорий лиц, которые могли попасть в плен, а считались, например, погибшими.

Исходя из изложенного, автор приходит к выводу, что из более чем 4 млн советских военнослужащих, попавших во время войны во вражеский плен (учитывая только зачисленных в наши войска лиц), почти 2 млн чел. вернулись во время войны и после ее окончания из плена домой, более 300 тыс. чел. остались за рубежом, более 1,6 млн чел. погибли или умерли в плену. Оставшиеся около 100 тыс. чел. погибли или умерли, после того как перешли на сторону врага, и потому не должны учитываться как демографические потери советских вооруженных сил, а их следует признать демографическими потерями войск нашего врага. Правда, несмотря на это, они должны быть одновременно учтены как общие демографические потери населения СССР, так как к началу войны были его жителями.

5. Сравнение потерь вооруженных сил СССР и других участвовавших в войне стран

Для определения полных итогов Великой Отечественной войны, как и Второй мировой войны в целом, немалое значение имеет сравнение потерь советских вооруженных сил с потерями вооруженных сил других стран, как наших противников, так и союзников. Это сравнение уже началось по ходу освещения вопросов о демографических итогах войны, теперь же следует его развить и сделать из него окончательные выводы.

Разумеется, действительно важный смысл имеет сравнение потерь стран, войска которых участвовали в кампаниях, сопоставимых по количеству сражений, их размаху, интенсивности и длительности. Следовательно, сравнивать потери военнослужащих наших союзников по антигитлеровской коалиции с потерями советских военнослужащих представляется довольно бессмысленным занятием и даже провокационным, поскольку участие их войск в сухопутных операциях против немецких войск, традиционно наиболее кровопролитных, несопоставимо с участием наших войск в подобных боях, как по продолжительности, так и особенно по их количеству, масшабности и интенсивности. Как известно, наши союзники открыли полномасштабный Второй фронт против Германии только в июне 1944 года, когда наша страна уже 3 года вела интенсивные и непрерывные военные действия с этой страной и ее союзниками, причем именно в этот, более ранний период наши войска понесли особенно большие потери – не менее 85 % всех безвозвратных потерь военнослужащих [226]. И это было не случайно, поскольку Германия вместе со своими союзниками имела большое преимущество над СССР в силах именно в 1941 году, а в 1942—1943 годах их силы были примерно равны нашим. При этом в 1942 году, особенно летом и осенью, некоторый перевес в силах был на стороне германской стороны, а в 1943 году он уже был скорее на нашей стороне. Во всяком случае во второй половине 1943 года ситуация в этом отношении стала явно меняться в нашу пользу. Это было связано как с активизацией действий в этот момент наших западных союзников на Средиземноморском театре военных действий, так и иными обстоятельствами, о которых уже говорилось в настоящей работе. После же крупномасштабного вступления в войну наших союзников и выхода из нее многих союзников Германии, происшедшего летом 1944 года, большое преимущество в действующих силах было уже на стороне антигитлеровской коалиции.

И все же даже после открытия Второго фронта на западе Европы основным фронтом войны оставался Восточный, на котором была сосредоточена большая часть войск Германии и ее союзников. Цифры соотношения сил на разных фронтах (ТВД) являются достаточно красноречивыми: на 22 июня 1941 года на советско-германском фронте действовало 190 дивизий Германии и ее союзников, на других фронтах – 9, в январе 1944 года, соответственно, – 245 и 21, в январе 1945 года, соответственно, – 195,5 и 107 [227].

Многократно больший масштаб советско-германского фронта, а следовательно, и потерь, которые несли на нем сражавшиеся войска, станет еще более очевидным, если сравнить конкретные сражения и операции на разных фронтах. Например, иногда сравнивают как равнозначные события победу советских войск над немецкими и союзными им войсками под Сталинградом и наших западных союзников над ними при Эль-Аламейне, которые происходили почти в одно и то же время. Однако в контрнаступлении под Сталинградом советские войска нанесли противнику потери числом свыше 800 тыс. чел., в то время как успех британских войск при Эль-Аламейне выражался в потерях войск Италии и Германии, которые составили около 59 тыс. чел. убитыми, пленными и ранеными [228]. Очевидно, что и потери с нашей и британской стороны были сопоставимыми указанным потерям противостоявших им войск нашего общего врага.

Прилично ли после взгляда на эту картину говорить о том, что власти США, Великобритании и других западных стран были гуманнее по отношению к своему народу, а их генералы в отличие от наших лучше воевали и больше берегли своих солдат, что позволяют себе отдельные авторы? Да рады были бы и советские военно-политические руководители (не были же они, в конце концов, полными кретинами!) беречь своих солдат и прятаться за спины солдат других стран, но не было такой возможности. И неужели Сталину или Жукову была хоть какая-нибудь польза от гибели своих соотечественников, причем отнюдь не политических противников, а собственных воинов и работников? Не говоря уже о том, что слишком рискованно это было, да и стыдно: а вдруг не хватит их, да и как потом отвечать перед людьми и судом истории?

Эта вовлеченность вооруженных сил СССР в более кровопролитные сражения, в отличие от участия вооруженных сил Великобритании, США и других западных стран в периферийных боях войны, была на самом деле обусловлена объективными причинами и субъективной позицией как руководства наших врагов, так и наших союзников. Ну, не достижимы были для Германии и ее союзников США, британские доминионы и колонии, да и сама Великобритания, отделенная морем, была почти недоступна для полномасштабного вторжения, в отличие от территории нашей страны, которая была раскинута перед врагом, как на блюдечке! Вот только превратилось оно вскоре, выражаясь образно, в жесткую терку.

Мог, конечно, Гитлер и не предпринимать нападения в 1941 году на огромный по территории СССР с его лесисто-болотистой местностью, плохими дорогами, суровым климатом и монолитной общественно-государственной системой из-за слишком большой рискованности такой акции, но вот, поди ты, полез, дурак. Верно, начитался он в 20—30-е годы германских реваншистских или белоэмигрантских бредней о том, что СССР был слаб, а режим Сталина непопулярен в народе, который только и ждет удобной ситуации, чтобы поднять против него восстание. Или не остыл от впечатлений о хорошо известной в Европе военной, научно-технической и экономической слабости России и СССР в первые 30 лет ХХ века. А может быть, у него всего лишь закружилась голова от легких побед, одержанных германской армией в 1939—1940 годах в Европе. Хотя если уж он был такой «крутой» деятель, не желавший решать внешнеполитические и экономические проблемы мирным путем, уж лучше бы для своей пользы добил британский экспедиционный корпус в Дюнкерке в июне 1940 года! Потом постепенно «дожал» бы Великобританию, «заперев» ее на островах и нарастив авиационную и корабельную мощь Германии, благо почти все ресурсы континентальной Западной, Центральной, а также Южной и Северной Европы были к этому моменту в его распоряжении.

В принятии им и его сподвижниками столь иррационального решения, как нападение на СССР в 1941 году, могли сыграть немаловажную роль и господствовавшие в немецком обществе установки на западноевропейскую солидарность, ведь англичан вожди и идеологи нацизма рассматривали как почти своих братьев-«арийцев», носителей западной цивилизации и культуры, в отличие от русских «варваров» и прочих «отсталых» народов Восточной Европы. На принятие этого решения немало могло повлиять и отношение политических лидеров и финансово-промышленных деятелей Германии к британскому общественно-государственному строю как более близкому для себя, чем советского. Надо думать, что надеялись они и на ответную подобную реакцию влиятельных британских кругов. И эти их надежды, как показали события 1941—1943 годов, хотя бы частично оправдались. Есть и более смелые предположения об истинных причинах такой решительности фюрера. Скажем, Ю. Мухин весьма уверенно обосновывает довольно складную версию о возможном сговоре А. Гитлера и олигархическо-сионистских кругов Великобритании и США, которые в итоге смогли его ловко провести [229]. Он же и некоторые другие авторы высказывают предположения о надеждах Гитлера на массовую измену высокопоставленных советских генералов, которые сбылись только отчасти.

Нельзя здесь не затронуть и такую неприятную проблему, как непомерные политизированность и субъективизм многих трудов о войне, касающихся вопросов потерь участвовавших в ней стран. Разве могут претендовать на объективность или научность попытки представить советских руководителей военной эпохи, по сути, безумными ненавистниками своего собственного народа, даже если они маскируются математически точными подсчетами и ссылками на архивы или научные труды? Таким господам остается посоветовать следующее: не тешьте себя иллюзиями, что другие люди глупее или подлее вас или ваших кумиров, а тем более те, кто умели добиваться реальных успехов в созидательных делах и одерживать крупные военные победы.

Если же попытаться с другой стороны посмотреть на события Второй мировой войны, то откроется более близкая к реальности и здравому смыслу картина. На самом деле не Сталин, не Жуков и не другие наши руководители были такими глупыми и безжалостными к своему народу, а управлявшие своими странами и в значительной мере глобальными процессами на Земле британские, американские, французские и прочие западные финансово-политические магнаты были такими хитрыми и жестоко равнодушными к нашему и другим народам Европы и мира. Свои же страны и народы эти деятели старались беречь, что вполне разумно и даже в значительной мере морально оправданно, если оценивать эти поступки сквозь призму присущей обычной сущности человека склонности к первостепенному соблюдению своих собственных интересов. Благо ситуация благоволила западным деятелям быть победителями в этой войне за чужой счет, точнее – за счет многомиллионных потерь других народов. Здесь уже не приходится говорить о жестокости к нашему народу А. Гитлера и его сподвижников.

А вот сравнение наших потерь с потерями нашего врага и возможно, и целесообразно, ибо противостояние с ним было не заочное, а самое что ни на есть прямое, причем на равных или почти на равных. В то же время в этом сравнении нельзя все виды потерь сваливать в одну кучу, не отделяя четко один от другого. Для более корректного сравнения надо непосредственно сопоставлять между собой только соответствующие друг другу виды потерь, которые дифференцировать, как представляется, надо следующим образом:

1) потери на советско-германском фронте только вооруженных сил Германии и ее союзников с потерями только вооруженных сил СССР, включая воинские формирования Польши, Румынии, Югославии и других восточноевропейских стран, созданных при помощи СССР и действовавших совместно с Красной Армией на заключительных этапах войны против Германии;

2) потери на советско-германском фронте вооруженных сил Германии вместе с иными ее военизированными формированиями, фактически в той или иной мере участвовавшими в войне против СССР (различные полицейские, военно-политические формирования, отряды фольксштурма, организации Тодта и др.), с потерями вооруженных сил СССР вместе с иными его военизированными формированиями, фактически в той или иной мере участвовавшими в войне против Германии (партизан, ополченцев и подпольщиков, не являвшихся кадровыми военнослужащими);

3) общие потери вооруженных сил Германии во Второй мировой войне (включая иные ее военизированные формирования, реально участвовавшие в войне против СССР) и общие потери вооруженных сил СССР в этой войне (в том числе иные ее военизированные формирования, реально участвовавшие в войне против Германии и ее союзников);

4) безвозвратные потери сторон в различных указанных составах участвовавших в войне сил;

5) безвозвратные и санитарные потери сторон вместе взятые в различных указанных составах участвовавших в войне сил;

6) демографические потери вооруженных сил (либо же еще и с учетом иных вооруженных формирований) указанных сторон;

7) только боевые потери (погибшие в бою или умершие от ран) указанных сторон, то есть их демографические потери за вычетом умерших в плену и иных небоевых потерь: от болезней, несчастных случаев, происшествий, самоубийств, казненных собственными властями.

Представляется, что из всех указанных видов потерь противоборствовавших сторон в настоящее время особое значение для определения полных итогов войны имеют боевые потери вооруженных сил нашей страны, сражавшихся в войне с Германией и ее союзниками, с учетом принимавших участие в войне на нашей стороне воинских формирований восточноевропейских стран и, соответственно, потери вооруженных сил Германии и ее союзников, которые принимали участие в войне на советско-германском фронте. Сравнение этих потерь имеет приоритетное значение в силу целого ряда обстоятельств:

1) они в наибольшей степени отражают военные, экономические, научно-технические и иные возможности сторон, оптимальность решений его военно-политического руководства, мастерство воинов, силу оружия и т.д.;

2) они являются наиболее соответствующими друг другу, сопоставимыми, их легче сравнивать между собой и меньше при этом шансов запутаться в несимметричных видах потерь сторон;

3) они являются наиболее объективными и «честными», так как мало зависели от жестокости сторон и случайных факторов.

Группа авторов статистического исследования потерь в Великой Отечественной войне во главе с Г. Кривошеевым пришла к выводу, что число боевых потерь советских вооруженных сил (включая пограничные и внутренние войска) составило в ней 6,3 млн чел. Автор настоящей работы, опираясь на эту и другие цифры указанного исследования, а также иных источников, и принимая во внимание прочие обстоятельства, определил выше число наших боевых потерь в 5,4 млн чел.

К этому числу надо также добавить число боевых потерь воинских формирований Югославии, Польши, Румынии, Чехословакии и Болгарии. Как бы мы ни оценивали их роль в войне, они все же реально выполняли в ходе нее различные боевые и небоевые задачи, воюя на нашей стороне и неся при этом потери. Поэтому они тоже должны быть учтены, причем отдельно, в дополнение к потерям советских вооруженных сил.

В то же время сам характер участия воинских формирований этих стран в войне имеет весьма ограниченный и довольно спорный характер в силу следующих обстоятельств:

1) они были довольно малочисленными, особенно чехословацкие и болгарские формирования;

2) большинство из них участвовали в войне на нашей стороне только в конце войны, то есть довольно короткий промежуток времени, в не самый трудный и напряженный для СССР период войны, в первую очередь это относится к румынским и болгарским войскам;

3) их участие в войне имело локальный характер, в основном ограничиваясь территорией собственных стран, а иногда также сопредельных территорий иных стран; лишь польские формирования играли сколько-нибудь заметную роль в освобождении некоторых районов СССР и штурме немецких городов;

4) в значительной мере их участие в войне носило характер ведения внутриполитической борьбы в своих странах;

5) многие их них были сформированы СССР или с большой его помощью, почти все они были вооружены и оснащены преимущественно нашей страной;

6) многие из них были в значительной мере укомплектованы советскими гражданами (польские и чехословацкие части – до 60 %) [230] либо военнопленными из числа лиц, воевавших против СССР на стороне Германии, поэтому учет потерь этих формирований вносит некоторую путаницу в подсчеты потерь;

7) большинство из них в основном выполняли вспомогательные задачи;

8) их потери были сравнительно малочисленны.

И совсем уж малозначительный и спорный характер имело участие в войне на нашей стороне военных формирований Венгрии, Албании, Финляндии и Норвегии (если, конечно, не считать упорно сражавшихся, но довольно малочисленных албанских партизан). Можно вообще поставить под сомнение их существование как реальных боевых структур, а тем более сколько-нибудь заметное участие в боях на советско-германском фронте.

В любом случае эти разночтения и спорные моменты не могут сильно отразиться на общей численности потерь нашей стороны, ибо потери всех этих формирований всех из указанных стран были даже в своей совокупности несущественными по сравнению с потерями нашей страны и, следовательно, почти не влияют на суммарные подсчеты.

Итак, безвозвратные потери просоветских формирований восточноевропейских стран, согласно данным указанного статистического труда, составили: польских – 25 тыс. чел., румынских – 37 тыс. чел., болгарских —10 тыс. чел., чехословацких – 4 тыс. чел. [231]. Отсюда оценочно можно определить совокупное число боевых потерь этих войск – до 50 тыс. человек.

Самая сложная ситуация возникает с югославскими антигитлеровскими формированиями. Дело в том, что Югославия (особенно районы, населенные сербами) была, пожалуй, единственной страной в зарубежной Европе, в которой даже в 1941—1942 годах против Германии и ее сателлитов активно сражались силы Сопротивления. Затем эти силы Сопротивления выросли в конце 1942 года до Национально-освободительной армии Югославии, которая явно переросла обычное партизанское движение. А поскольку автором решено не смешивать потери регулярных войск и иррегулярных воинских формирований, наряду с полувоенными и военизированными (выполнявшими преимущественно полицейские, разведывательные, охранные, административно-политические и иные подобные функции), то этими потерями можно и пренебречь без ощутимого ущерба для достижений целей настоящего исследования. Ведь эти формирования, во-первых, воевали с каждой из сторон в примерно одинаковом количестве, а во-вторых, их функции, значение и степень участия в боях является предметом спора.

Здесь, пожалуй, следует выбрать «золотую середину» и учитывать только потери Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ), мало чем уступавшей по боеспособности и активности обычным вооруженным силам государства. Действуя в основном партизанскими методами, она тем не менее оказалась способной отвлекать на себя бульшую часть войны немалое число немецких и итальянских войск и, по-видимому, основную массу хорватских фашистских войск. Другое дело, что очень трудно отделить потери НОАЮ от потерь сражавшихся с гитлеровцами и их подручными югославских партизан и повстанцев. Не имея точных данных, самым приблизительным образом боевые потери НОАЮ можно оценить числом до 100 тыс. человек.

Как известно, на территории Югославии в годы войны в боевых действиях участвовали самые разные военно-политические силы и движения, и задача подсчитать потери всех воинских формирований этих сил и движений является почти невыполнимой. Точнее говоря, как ее ни выполняй, однозначно правильного и точного решения не будет. В этой работе к немецко-фашистской стороне приписаны потери вооруженных сил союзного Германии Независимого Государства Хорватии, а к советской стороне – потери формирований НОАЮ. А вот к кому отнести потери сербских монархистов-партизан, которые именовались четниками, ведь они воевали то вместе с югославскими партизанами против немцев и хорватов, то с немцами против НОАЮ, но по-прежнему враждуя с хорватскими фашистами? Не совсем понятен вопрос и о вооруженных формированиях Словенского домобранства либо марионеточного режима М. Недича, существовавшего в оккупированной немцами Сербии. Весьма спорным может показаться и решение автора не учитывать как боевые потери войск антигитлеровской коалиции потери югославских партизан, из которых впоследствии была сформирована НОАЮ. И все же, как уже сказано, не следует преувеличивать значение потерь этих формирований, кроме, разумеется, войск НГХ и НОАЮ, поскольку все эти силы были немногочисленными, вся их активность ограничивалась в основном территорией самой Югославии и внутриюгославскими делами и, самое главное, для более точной сопоставимости подсчеты иррегулярных формирований было решено в этой работе не смешивать с потерями регулярных войск.

Тем более можно пренебречь потерями антигитлеровских сил Венгрии, Албании, Финляндия и Норвегии, в какой-то мере участвовавших с советскими войсками в боях против нацистско-фашистских войск, ибо они были весьма невелики, вряд ли достигая даже несколько десятков тысяч человек вместе взятых, а также в большинстве своем лишь с некоторой натяжкой могут быть отнесены к потерям на советско-германском фронте.

Таким образом, с нашей стороны в боях с гитлеровцами, по оценке автора, погибли и умерли от ран примерно 5,55 млн советских и иных военнослужащих, а общие демографические потери советских и союзных им войск на советско-германском фронте составили около 7,75 млн человек.

Вопрос о потерях вооруженных сил Германии и ее союзников в войне против нашей страны является, пожалуй, еще более сложным и дискуссионным. Так уж случилось, что первоначально этому вопросу отечественные историки и другие исследователи не уделяли большого внимания. При этом считалось, что потери советских войск были сравнительно не столь уж и велики, а Германия и ее союзники потеряли в боях с нашими войсками сопоставимое число своих воинов.

Начиная со времен захвата государственной власти в стране Н. Хрущевым, на волне развернутой им антисталинской кампании, стало политически востребованным преувеличивать советские жертвы войны, в том числе потери наших войск, обвиняя в их большом количестве прежде всего И. Сталина. Между тем немецким потерям в нашей стране по-прежнему не уделялось много внимания. За неимением собственных исследований потерь врага наши историки довольствовались трудами и мемуарами немецких генералов, которые, реализуя свое естественное стремление реабилитировать или утешить себя и своих коллег по гитлеровским войскам, как представляется, сильно занижали потери вооруженных сил Германии в этой войне. В результате указанных процессов в трудах отечественных исследователей сложились устойчивые стереотипы искаженного в пользу Германии восприятия числа военных потерь наших стран.

Впрочем, это не означает, что подсчеты потерь сторон в трудах отечественных историков были совсем уж необъективными. К примеру, позитивное в целом значение имела работа Б.Ф. Урланиса «Войны и народонаселение Европы», в которой он о трудностях исчисления потерь германских войск, в частности, писал так: «Хотя после окончания войны прошло уже более полутора десятилетий, потери Германии не могут быть установлены с достаточной точностью. Основной источник путаницы – это категория “пропавших без вести”, вокруг которой боннские политики затеяли нечестную игру. В свое время гитлеровское военное командование для преуменьшения числа убитых причисляло огромное количество погибших солдат и офицеров к “пропавшим без вести”. Рассчитывая на возвращение значительного числа “пропавших без вести”, родственники дали об этом соответствующие сведения при специальной регистрации “находящихся еще за границей военнопленных и пропавших без вести”, которая была проведена в Федеративной Республике Германии в марте 1950 г. В результате этой регистрации было “установлено”, что 1407 тыс. “еще не вернулись” домой после войны. На этом основании боннское правительство стало требовать, чтобы Советский Союз возвратил этих немецких военнопленных.

Однако подобные требования совершенно абсурдны. Во время войны советские войска захватили в плен большое количество немецких солдат и офицеров, но уже спустя несколько лет после окончания войны они вернулись к себе на родину. В сообщении ТАСС от 5 мая 1950 г. указывалось, что 1939 тыс. немецких военнопленных за период 1945—1950 гг. были освобождены из плена. Оставалось к тому моменту в СССР лишь 13 532 человека, осужденных за совершенные ими тяжкие военные преступления или находящихся под следствием, что составляло менее 1 % всего числа. Тем не менее политики из Бонна по-прежнему продолжали требовать возвращения людей, которые погибли во время гитлеровского “похода на восток”. По указке своих хозяев статистики из ФРГ при подсчете военных потерь продолжали резко различать “убитых” и “пропавших без вести”, хотя прошло уже достаточно времени после окончания войны для того, чтобы эти “пропавшие” могли бы дать о себе знать» [232].

Отмечал этот автор и иные трудности подсчета потерь военнослужащих Германии во Второй мировой войне, а также наличие заинтересованности германских властей и исследователей в их преуменьшении.

Если в советское время соотношение между потерями противоборствовавших сторон, как правило, четко не выводилось, но фактически те авторы, которые рассматривали этот вопрос, чаще всего так или иначе признавали гораздо большие потери советских войск, то со времен эпохи М. Горбачева большинство из них словно стало соревноваться в том, кто установит больший разрыв между ними. Чемпионом в этой гонке за числом наших потерь среди тех, кто пытается играть роль исследователя, стал, вероятно, Б. Соколов, который дошел не то до 10-кратного, не то 20-кратного разрыва. Среди писателей равных, наверное, не было А. Солженицыну. Эти деятели в своих подсчетах в пользу немецкой стороны превзошли, вероятно, даже своих единомышленников из стран Запада.

Во многом такая ситуация с данными о потерях германской стороны сохраняется до сих пор, поскольку с течением времени после войны уменьшались возможности для точного и обоснованного подсчета ее потерь. Однако, исходя из объективных обстоятельств, очевидным представляется прежде всего то, что эти потери не могли не быть примерно равными потерям советской стороны. Среди этих обстоятельств можно отметить следующие:

1) война велась противниками, обладавшими в среднем примерно равными по численности вооруженными силами, а также мобилизационными возможностями (с теми или иными колебаниями по годам войны в зависимости от позиции их союзников); при этом численность войск на фронте противоборства между ними большую часть войны с каждой стороны было почти одинаковым, за исключением первого и последнего периодов войны, когда доминирование в их численности, соответственно с германской и нашей стороны, приближалось к двукратному;

2) обе стороны были почти в одинаковой мере вооружены и оснащены (существенный качественный перевес германской стороны в материальной части в основном уравновешивался количественным перевесом советской стороны); хотя в течение войны количественно-качественное соотношение используемых ими боевых и иных средств изменялось, но эти изменения были в основном уравновешивающего характера; Германия имела в целом, пожалуй, только небольшое кадрово-техническое превосходство;

3) участие обеих сторон в войне на общем фронте противоборства было, что вполне очевидно, симметричным, в том числе по времени и условиям, в которых происходили боевые действия;

4) количество и продолжительность оборонительных, наступательных и иных по своему характеру военных операций с каждой стороны было почти одинаковым (с некоторым преобладанием наступательных действий с советской стороны: нашим войскам пришлось пройти в наступлении не только весь ранее пройденный немцами и их союзниками путь от государственной границы СССР до Москвы и Сталинграда, только в обратном направлении, но и от нее до Берлина и Вены).

Таким образом, некоторые объективные преимущества той или иной стороны, которые могли отразиться на числе их боевых потерь, все-таки имели место. Если говорить более конкретно, то, например, немцы имели в целом и среднем на протяжении войны более качественные и мощные танки и самолеты, лучшее оснащение их радиосвязью и оптическими приборами, что не могло не обусловить меньшую смертность членов их экипажей, а также большую поражающую эффективность их применения. Напротив, советские вооруженные силы владели на протяжении большей части войны преимуществом в количестве боевой техники и в обеспечении боеприпасами, что, в свою очередь, также не могло не сказаться на большей смертности личного состава войск противника. Тем не менее, как уже сказано, эти различия в объективных обстоятельствах, относящихся к силам и средствам сторон, друг друга в итоге почти уравновешивали.

Однако войска Германии и их союзников смогли нанести нашей армии в начале войны гораздо большие потери, в том числе и боевые, вследствие внезапности нападения, фактора первого удара и опережения в подготовке к ней. Выбив из строя в удачных для себя боях первых недель войны большинство наших кадровых военных и выведя из строя или захватив большую часть нашего танкового и артиллерийского парка, самолетов, и в немалой степени также стрелкового оружия, боеприпасов и других материальных средств, немцы долгое время сохраняли костяк собственной кадровой армии, поэтому многие месяцы первого и второго года войны имели над нами не только количественное, но и большое качественное превосходство, что не могло не сказаться на наших огромных потерях в этот период. Представляется, что эта фора так и не была преодолена до конца войны, поскольку влияющие на потери объективные обстоятельства в пользу той или иной стороны, как уже сказано, в течение большей части военного времени друг друга уравновешивали, лишь немного изменившись в нашу пользу в 1944—1945 годах. В то же время эта фора в потерях, которую имел наш противник, как уже сказано, объективно не могла быть слишком большой. Следовательно, скорее всего, боевые потери советских войск во время войны были действительно бóльшими, чем потери врага, не достигая, впрочем, громадного с ними разрыва.

Если же попытаться вывести конкретные сколько-нибудь точные цифры потерь противника, то придется опираться на все тот же историко-статистический труд коллектива авторов во главе с Г.Ф. Кривошеевым, учитывая его наибольшую основательность и объективность среди подобных исследований. Согласно его данным, безвозвратные людские потери вооруженных сил Германии и армий ее союзников на советско-германском фронте (Венгрии, Италии, Румынии, Финляндии, Словакии) составили 8 млн 649 тыс. чел., а демографические – 5 млн 77 тыс. человек [233]. Точная цифра боевых потерь нашего врага в этом труде не названа, но, если исключить из названного числа количество умерших в советском плену (580 тыс. чел.) и исходить из обычного для этой войны соотношения потерь различного вида, ее можно оценить в 4,0 млн чел. Подавляющее большинство из этих потерь составили потери вооруженных сил Германии: среди безвозвратных – 7,2 млн чел., среди демографических – 4,3 млн чел., среди боевых (оценочно) – 3,4 млн чел. [234].

Общие демографические потери вермахта и войск СС на всех фронтах, но без учета потерь иных военизированных формирований Германии, а также войск ее союзников, по данным этого авторского коллектива, составили не менее 5,0 млн человек [235]. Вероятно, было бы правильно скорректировать эту цифру до 5,25 млн чел., поскольку в этих подсчетах, как представляется, не учтены все умершие в плену немецкие военнопленные.

Представляется, что эти цифры близки к реальности, но скорее они несколько занижены, нежели завышены, хотя бы потому, что разрыв в потерях противоборствовавших сторон получается бóльшим, чем он мог быть, исходя из объективных обстоятельств военных событий. Кроме того, непонятно, учтены ли в данном исследовании потери Испании, Хорватии и Норвегии, которые направляли свои войска на советско-германский фронт, а их боевые потери, вместе взятые, вполне могли достигнуть несколько десятков тысяч военнослужащих. Также осталось неясно, учтены ли все потери сформированных Германией воинских соединений и частей из числа наших соотечественников, а также иных народов Европы. Их недоучет также мог составить несколько десятков тысяч человек.

Автор настоящей работы по указанным уже причинам не имеет возможности достаточно точно подсчитать и безоговорочно обосновать истинное число потерь вооруженных сил нацистско-фашистского блока государств на советско-германском фронте. К сожалению, приходится давать только весьма приблизительную их оценку, исходя из указанных выше данных и отмеченных обстоятельств. Итак, по мнению автора, эти потери составили: демографические – 5,4 млн человек, боевые – 4,3 млн человек.

Таким образом, соотношение потерь на советско-германском фронте представляется следующим: демографические потери советских вооруженных сил с учетом воинских формирований восточноевропейских государств, принимавших участие в войне на нашей стороне, – 7,75 млн чел., аналогичные потери немецких вооруженных сил и войск их союзников – 5,4 млн чел., боевые потери советских и союзных им сил – 5,55 млн чел., соответствующие потери немецких и союзных им сил – 4,3 млн чел. Отсюда соотношение боевых потерь, которые наиболее важны и показательны для сравнения боевых и иных успехов в войне противоборствовавших в ней сторон, оценочно составило более чем 1,25 к 1.

Мог ли автор ошибиться в этих подсчетах, занизив число наших потерь? Не исключено. Но еще более ыозможно то, что занижены потери войск Германии и ее союзников. Так что соотношение потерь сторон вряд ли может быть бульшим, скорее оно даже является меньшим.

И это соотношение является вполне закономерным, отражая много раз названные в настоящей работе и всем достаточно хорошо известные (во всяком случае, нетрудные для обнаружения и осмысления) объективные обстоятельства, которые в столь масштабных, длительных и сложных исторических событиях становятся решающими или по крайней мере более важными, чем субъективные особенности тех или иных государственных или военных деятелей. В конце концов, сами эти субъективные особенности личности и поведения тех или иных деятелей в конечном итоге объективно уравновешивают друг друга, поскольку столь сложные и многочисленные дела требуют коллективного или поочередного участия многих лиц в принятии большинства наиболее важных решений, в том числе тех, которые могут повлиять на величину потерь личного состава вооруженных сил.

Говоря проще, не столь уж и важно, плохими или хорошими были И. Сталин, Г. Жуков или кто-то еще из советского военно-политического руководства времен Великой Отечественной войны, или был ли малообразованным, но коварным А. Гитлер, одержимым и педантичным Г. Гиммлер, а Ф. фон Бок, Э. фон Манштейн, Х. Гудериан или кто-то еще из германских генералов, напротив, были умны, расчетливы и даже благородны, как часто приходится слышать. Ведь не столько они определяли логику развития военных событий, сколько эта логика определяла их решения. Вожди, министры и генералы могли еще до начала войны решать по своему усмотрению вопросы войны и мира, заключения договоров и союзов или их расторжения, да и то были сильно ограничены геополитическими, социально-экономическими и иными реалиями своих стран и зарубежных государств, субъективной волей руководства иных держав и интересов элит, как своих, так и иностранных. Когда же она началась, события все больше стали принимать оборот поступи мало повинующейся конкретным людям, даже самым выдающимся и могущественным, неумолимой и безжалостной машины исторической судьбы.

Конечно, потери Красной Армии в Великой Отечественной войне были велики, но нельзя забывать и о том, с кем ей пришлось воевать. Достаточно здесь вспомнить то, что германские войска в период 1939—1941 годов легко, быстро и «малой кровью» разгромили большинство европейских стран. И вполне можно согласиться с тем же Б.Ц. Урланисом, который отмечал следующее: «Потери немцев в боях с Советской Армией во Второй мировой войне превосходят все потери немецких армий во всех прежних войнах. Урон, полученный гитлеровцами от Советской Армии, во много раз превышает урон, который нанесли им армии других стран антигитлеровской коалиции» [236].

Здесь необходимо еще раз обратить внимание на освещение в современной отечественной литературе о войне вопросов сравнения потерь вооруженных сил СССР и Германии. Как уже сказано, чаще всего такое сравнение в различных трудах получается далеко не в нашу пользу, а у таких авторов, как неоднократно упомянутый в этой работе Б. Соколов, который в несколько раз завышает наши потери и одновременно в несколько раз занижает немецкие потери, оно вообще становится абсурдным. Ведь в соответствии с его данными выходит, что это немецкие войска разгромили наши войска, а не наши – их. Следовательно, не СССР победил в войне, а Германия. Как же еще иначе понимать то, что, судя по тем данным о наших потерях, которые он выводит, у нас и солдат к концу войны почти не должно было быть в наличии, зато у немцев армия была почти в полном составе целой и невредимой. Разумеется, он так прямо не заявляет, но если учесть, что людские мобилизационные ресурсы СССР были далеко не беспредельны, а, напротив, примерно до середины 1943 года – гораздо меньшими, чем у Германии и объединенной под ее руководством большей части зарубежной Европы, получается именно так.

Однако, как это немцы победили в войне, если в ее завершение их страна, а не наша, была оккупирована, их правительство, а не наше, было свергнуто, их армия (точнее – ее остатки), а не наша, капитулировала и сдалась?! Кто же тогда брал Берлин, заняв почти половину Германии, а многие страны Европы полностью? По Б. Соколову, выходит, что это, наверное, нацистские войска сами себя оккупировали и сами себе сдались, либо это сделали некие нематериальные силы или инопланетяне, но никак не советские воины.

Однако вместо попыток сделать реалистичные расчеты или хотя бы оценки, исходя из неоспоримых, пусть и приблизительных данных, например, тех же переписей и текущего учета численности населения и вооруженных сил, соотношения сил на фронтах войны, результатов военных кампаний и всей войны в целом, подобные авторы применяют тенденциозные и несовершенные методики якобы точного подсчета военных потерь, который невозможен вообще для такой сложной для исследования войны. В результате числа потерь у них получаются не только не точные, но даже и нереалистичные, доходящие до абсурда.

Основная же аргументация таких якобы точных расчетов представляет собой очевидную бессмыслицу, основательно прикрытую наукообразной шелухой обильных ссылок на такие же труды и рассуждений-софизмов. По сути дела, вместо серьезного исследования потерь подобные псевдоисследователи предлагают нам разновидность заурядной сказки: жили-были умные и добрые немецкие генералы, которые пошли со своей армией воевать против злого тирана Сталина. Но Сталин, не умевший воевать из-за своей глупости, все равно их победил, потому что у него была армия, состоящая из бесчисленного множества солдат, которых он из-за своей жестокости не жалел. И сколько сталинских солдат немецкие солдаты ни убивали, их все равно оставалось больше. Вот и сдались благородные немецкие генералы злодею Сталину.

6. Демографические потери населения СССР и других участвовавших в войне стран

Самостоятельное значение имеет вопрос о демографических потерях населения СССР в годы Великой Отечественной войны, в том числе в сравнении с аналогичными потерями других стран. При этом важно отметить то, что этот вопрос включает в себя несколько составляющих: во-первых, общие демографические потери населения СССР (потери в результате повышения смертности населения, включая военнослужащих, в годы войны от всех причин), во-вторых, демографические потери гражданского (мирного) населения нашей страны, в-третьих, количество уничтоженных оккупантами ее мирных жителей, в-четвертых, общее число погибших наших граждан в результате действий оккупантов и попадания в зону боев, под бомбежки и обстрелы, в-пятых, демографические потери гражданского населения тыла. Довольно большое, но еще более специфическое демографическое значение имеет также вопрос о негативном влиянии войны на естественное воспроизводство (движение) населения СССР в годы войны, то есть о его самых общих демографических потерях, которые обусловлены не только повышением его смертности, но и снижением рождаемости. Дополнительно к этому можно определить и влияние войны на миграционные процессы, и тем самым поставить вопрос о потерях как результатах процессов механического воспроизводства населения страны, происходивших в годы войны.

Кроме того, все виды прямых демографических потерь населения в войне принципиально следует дифференцировать на три основные группы:

1) непосредственные, то есть погибшие непосредственно от военных или иных действий врага, которые, в свою очередь, можно разделить, во-первых, на убитых в войне наших военнослужащих и других лиц, участвовавших в борьбе с врагом, а также мирных граждан, во-вторых, на убитых врагом мирных граждан в ходе террора, акций геноцида и иных расправ и, в-третьих, на погибших мирных граждан в результате боев, обстрелов, бомбежек и других подобных военных действий;

2) опосредованные, то есть преждевременно умершие или погибшие в войну вследствие ухудшения условий жизни (повышения уровня смертности в военное время);

3) миграционные, то есть потери, обусловленные превышением числа выехавших или иным образом переместившихся из страны в годы войны людей над числом въехавших в нее.

Однако миграционные потери к числу жертв войны не относятся, и они могут учитываться как потери населения той или иной страны лишь в сугубо демографических, а не в военно-исторических подсчетах. Очевидно, что из-за неоднократных сильных изменений государственных границ европейских стран в конце 30-х и в 40-е годы ХХ века крайне сложно будет установить число миграционных потерь (или прироста) не только нашей страны, но и в еще большей степени многих других европейских стран, в том числе нашего основного противника в войне – Германии. И вряд ли при этом можно полностью избежать путаницы, а тем более добиться большой точности подсчетов. В любом случае миграционную убыль населения разных стран надо отделять от их демографических потерь, то есть его убыли вследствие повышения смертности.

Разумеется, для подведения итогов войны немалое значение имеет и вопрос о демографических потерях населения Германии и других стран, которые были нашими противниками или союзниками в Великой Отечественной войне. На основе подсчетов потерь этих стран можно проводить их сравнение с нашими потерями и делать различные выводы, в том числе об экономических возможностях воевавших сторон либо о характере, направленности и успехах или неудачах политики различных политических режимов в военный и предвоенный период.

Представляется, что на величину демографических и иных потерь населения нашей и других участвовавших в войне стран существенно влияли многие обстоятельства военного и довоенного периодов. Часть из этих обстоятельств имели общее значение и опосредующий характер, поскольку действовали не только в военное время. От них зависела смертность населения как в войну, так и в предвоенное и послевоенное время, но все же при наложении на них характерных военных факторов они могли действовать совсем не так, как в мирное время. К этим обстоятельствам можно отнести следующие:

1) достигнутый к войне уровень жизни населения стран – участниц войны – чем выше уровень жизни, тем меньше смертность в ходе нее, разумеется, при наличии прочих равных условий;

2) природно-климатические возможности различных стран по обеспечению населения питанием и поддержанию необходимых условий для его жизни – чем больше эти возможности, состоящие в благоприятных особенностях климата, почвы, флоры, фауны и т.д., тем меньше смертность;

3) уровень их социально-экономического развития – чем он выше, тем меньше смертность;

4) эффективность управления властных структур этих стран – чем оно лучше организовано и более расчетливо, экономно («ресурсосберегающе»), тем меньше смертность.

Более непосредственное, прямое действие и более важное значение для величины потерь населения во время войны имели демографические факторы (обстоятельства) сугубо военного характера:

1) продолжительность активного участия в войне – чем дольше активно участвовала страна в войне, тем большими были потери ее населения;

2) упорство и непримиримость ведения войны тем или иным государством, решительность настроя его властей и населения на победу – меньше потери были в тех странах, которые легко сдавались и не стремились к активному сопротивлению врагу; в результате тем самым они фактически перекладывали демографическое бремя войны на другие страны;

3) степень напряжения сил, средств и ресурсов для ведения войны, которые вынуждены были испытывать различные страны – чем большая их доля направлялась на фронт, в оборонное производство и помощь союзникам, тем меньше их оставалось для населения страны, вследствие чего повышалась его смертность;

4) охват их территории военными действиями, продолжительность и степень интенсивности происходивших на ней сражений – чем больше затрагивали интенсивные боевые действия территорию страны, особенно густонаселенные ее части, тем больше гибло ее населения от бомбежек, обстрелов, разрушений, пожаров, катастроф, происшествий, перебоев в снабжении питанием и иных жизненно необходимых средств и т.д.;

5) жестокость и продолжительность оккупационного режима, установленного на территории различных стран – чем он был более суров и безжалостен, чем более бесправным и угнетенным было население оккупированной страны, чем больше было предоставлено полномочий оккупационным властям и военнослужащим оккупационных войск по отношению к оккупированному населению и меньше ответственность за злоупотребление ими, тем больше была смертность населения захваченной территории;

6) наличие или отсутствие геноцида по отношению к населению государств-противников – чем масштабнее и активнее он был, чем больше было категорий населения, к которым он применялся, и они были многочисленней, тем больше была его смертность.

Таким образом, масштабы демографических потерь населения различных стран в годы войны обуславливались прежде всего объективными и закономерными обстоятельствами. Поэтому, хотя и следует согласиться с тем, что потери нашего населения во время войны были велики, причем не только в абсолютном выражении, но и в относительном, но что можно, к примеру, поставить прямо в вину советским властям? Пожалуй, только упорство и непримиримость, с которым оно вело войну с врагом, и, соответственно, высокую степень мобилизации привлекаемых им людских ресурсов при неблагоприятных обстоятельствах и недостатке материальных ресурсов.

Какой же тогда могла быть реальная альтернатива такой политике? По-видимому, только одна: сдаться после первых крупных поражений 1941 года, как это сделала в сходной ситуации Франция в 1940 году, заодно, кстати, с Бельгией, Нидерландами, а также экспедиционным воинским контингентом Великобритании. Тогда непосредственные демографические потери населения нашей страны, по-видимому, могли бы быть действительно меньшими.

А что было бы тогда в дальнейшем: какими могли бы быть прямые и косвенные его потери в более отдаленной перспективе? Разве остановились бы немцы на малом, или упустили бы случай японцы, турки, а может быть, и другие субъекты международных отношений? Вполне вероятным было бы также возникновение на территории нашей страны гражданских и межэтнических войн. Да и позволили бы немцы и иные оккупанты русскому и другим нашим народам иметь высокую рождаемость, которая потом у них была в конце 40-х годов и в 50-е годы, а у народов Средней Азии, Закавказья и некоторых иных регионов и в последующие годы, или сравнительно низкую смертность в послевоенные годы вплоть до разрушения СССР, какой она была в том числе и благодаря нашей победе в войне? Тут уж не приходится говорить о таких «мелочах», как отторжение наших исконных территорий, подчинение, если не порабощение нашего народа враждебными чужеземными правителями, характер социально-политического устройства мира или судьба таких народов, как евреи, цыгане, сербы, поляки, литовцы и др. Каков бы был мир сейчас, уступи наши предки тогда нахальной силе Третьего рейха, и где бы были малые и многие средние народы Центральной и Восточной Европы, да и были ли они вообще? Очевидно, что цена нашей победы, в том числе и демографическая, во много раз меньше, чем наиболее вероятная цена поражения нашей страны. Другое дело, что любое сравнение подобного рода имеет все-таки вероятностный характер. Но игнорировать вполне вероятные альтернативные возможности развития событий происшедшим в действительности исследователь не вправе, иначе его работа не будет всесторонней. Как тем более в свое время не имели права не учитывать различные реальные варианты развития событий советские власти.

В литературе, к сожалению, до сих широко распространено политизированное по своему характеру мнение о том, что число жертв нашего народа было бы гораздо меньше, если бы советское руководство в начале 1941 года, а также и в предшествующие годы, более эффективно и ускоренно готовилось к этой как будто бы неизбежной войне. Никаких серьезных и конкретных доводов в пользу такого утверждения никто, по существу, не приводит, кроме предположения, да и то более чем спорного, о том, что власти СССР заблаговременно получили убедительную информацию о запланированном нападении Германии в июне 1941 года, но будто бы ее проигнорировали.

Но таких доводов и не может быть по вполне очевидным причинам: советское руководство в 30-е годы поднимало обороноспособность нашего государства настолько стремительно и успешно, как никто этого никогда не делал в отечественной, а возможно, и в мировой истории. Разве что только Германия в эти же годы совершила сопоставимый рывок в этом направлении. Скорее можно согласиться с противоположным, по своей сути, мнением о том, что этот оборонно-технологический рывок СССР был слишком обременительным для нашей страны и негативно отразился на уровне жизни ее граждан, а также привел к острым политическим и социальным потрясениям в ней в 30-е годы. Тем не менее эти годы ознаменованы небывалыми в мировой истории успехами нашей державы во всех основных сферах общества: научно-технической, индустриально-технологической, социально-экономической, культурно-образовательной. На этой основе вооруженные силы СССР совершили качественный скачок в своем развитии, превратившись к началу 40-х годов в самые передовые и мощные среди невоюющих стран.

Однако именно в этот момент Германия, удачно начав войну в Европе, сумела добиться не только легких побед над многими, в том числе и сильными противниками, но и в результате этого, а также иных обстоятельств, смогла хорошо подготовить свои вооруженные силы к самой полномасштабной войне с любым государством. Эта ее высокая готовность к подобной войне, достигнутая к лету 1941 года, выразилась в следующих основных обстоятельствах (более подробно об этом говорилось в предыдущей части работы):

1) заранее проведенной мобилизации военнообязанных, которая была правомерной для государства, находившемся в состоянии войны, каким была Германия к моменту нападения на СССР, и соответствующем заблаговременном оснащении своих вооруженных сил достаточными средствами для успешного начала большой войны;

2) заблаговременном развертывании своих вооруженных сил для полномасштабного вторжения на территорию Советского Союза;

3) своевременной разработке планов по тотальному ведению войны против нашей страны;

4) фактической отработке во время военных кампаний в Европе взаимодействия родов войск в реальных условиях боевых действий против сильных противников, получении военачальниками и командирами большого опыта в управлении войсками в крупных боевых и иных операциях, совершенствовании профессионального мастерства всего личного состава вооруженных сил;

5) взятии под свой контроль огромных людских и материальных ресурсов почти всей зарубежной континентальной Европы, объем которых превосходил соответствующий ресурсный потенциал СССР в количественно-качественном отношении примерно в 1,5—2 раза (не считая неосвоенных природных ресурсов, которых гораздо больше было у нашей страны, но являвшихся в данном случае почти совершенно бесполезными);

6) все еще сохранявшемся более высоком уровне научно-технического и технологического развития, в котором Германия в начале ХХ века была мировым лидером, а Россия и СССР в первые годы своего существования – одной из наименее развитых в этом отношении европейских держав.

Очевидно, что это ее преимущество было в основном объективно обусловленным, и советское руководство не имело возможности ничего здесь реально изменить. Наша страна была, по существу, как бы «приговорена» безжалостным историческим роком к нападению на нее сколоченного Германией гораздо более мощного по своим силам и ресурсам нацистско-фашистского блока государств.

Конечно, пытаясь посмотреть на этот вопрос с другой стороны, можно пофантазировать в таком примерно духе: а может быть, надо было заранее или во всяком случае вовремя пойти на уступки Германии либо же США и Великобритании или же, как уже говорилось, провести мобилизацию в стране, не дожидаясь германского вторжения. Однако немецко-фашистское нападение на СССР не было неизбежным летом 1941 года, более того, оно, как представляется, было даже слишком рискованным в этот момент для Германии. Адольф Гитлер и его приближенные поступили весьма неожиданно, коварно и авантюристично как раз, по-видимому, в расчете застать врасплох нашу страну и во многом за счет этого победить. Но этот его расчет оправдался только частично: застав на самом деле врасплох советское военно-политическое руководство и нашу армию, Германия и ее союзники победы над советскими вооруженными силами в сражениях начала войны одерживали внушительные, но итоги всей войны оказались для них самыми неудачными.

Хотя Германия со своими союзниками и превосходила СССР по ресурсам для ведения войны как минимум в полтора раза, но за ее спиной оставалась неразгромленная Великобритания, которая со своими доминионами и колониями представляла большую силу в военно-техническом отношении, а тем более в обладании ресурсами для ведения войны. Очевидно, что Великобритания, которая продолжала быть в состоянии войны с Германией, почти автоматически становилась союзницей СССР, что в итоге и произошло. Говоря словами Сталина, англосаксы были «торгашами», а отнюдь не храбрыми воинами, но собрать хорошо технически оснащенную армию в несколько миллионов человек им было вполне по силам. Огромное значение имели также мощные авиация и флот Великобритании. Обладая едва ли не самым сильным в то время военно-морским флотом, эта держава сковала кригсмарине Германии. Авиация же Великобритании не только была в состоянии довольно надежно защитить свои острова и основные морские коммуникации, но и реально серьезно угрожала территории Германии, с каждым годом совместно с США все больше и больше превращая эти угрозы в страшные для нее удары.

При таких обстоятельствах, по-видимому, только быстрый разгром Советского Союза смог бы предотвратить войну Германии на два фронта и преждевременное истощение ее во многих важных видах ресурсов для ведения тотальной войны. Однако СССР, пусть и уступал государствам нацистско-фашистского блока в военных силах, средствах и ресурсах, все же был весьма «крепким орешком». Дело в том, что эти ресурсы были достаточно диверсифицированными для ведения длительной полномасштабной войны и в значительной мере недосягаемыми для ударов противника, территория его была огромна и труднопроходима, общественно-государственный строй и политический режим – весьма прочными, а этносоциальный костяк – более мощным. Кроме того, русскому и другим народам СССР было не привыкать к суровым испытаниям, и они, носители многовековых военно-государственных традиций и в то же время новых привлекательных для широких масс социально-политических идей, обладали в среднем более высокой готовностью к самопожертвованию. В упорной войне на истощение эти качества менталитета русских (восточных славян), как и советских людей многих других национальностей, и этот сохранившийся еще в значительной мере их непорочно-естественный общинный дух приобретали решающее значение.

Таким образом, огромный риск нападения на СССР для Германии заключался в том, что сама она без своих союзников, подчиненных стран и оккупированных территорий обладала существенно менее диверсифицированными и в целом меньшими ресурсами, чем СССР, поэтому при неустойчивом поведении этих союзников и активизации на этих территориях и в этих странах сил антинацистского сопротивления, ее положение с обеспечением отдельными из них (особенно нефтью) становилось близким к критическому. Кроме того, немецкие экономические базы в основном были гораздо более доступными для авиаударов, чем советские.

Можно, конечно, называть Гитлера авантюристом, можно и предполагать, что не все его задумки и надежды были реализованы, например массовые измены генералов в Красной Армии, замешательство в высшем руководстве СССР, восстания неких антибольшевистских сил в ее тылу, союз или хотя бы мир Германии с Великобританией. Но как бы там ни было, этот риск в значительной мере оправдался, предопределив в значительной мере большие военные успехи Германии и ее союзников в начале войны и обусловив в то же время огромные потери СССР. Но этого оказалось недостаточно для их полной победы.

Итак, какова же была конкретная демографическая цена нашей Победы, сколько наша страна потеряла в войну человеческих жизней? Коллектив ученых под руководством Г.Ф. Кривошеева считает, что в годы войны на оккупированных территориях жертвы среди гражданского населения составили 13,7 млн человек, среди которых число преднамеренно истребленных гитлеровцами и их пособниками – 7,4 млн человек [237]. Ну а общие прямые демографические потери населения СССР составили 26,6 млн человек [238]. Учитывая потери военнослужащих, которые, как уже сказано, этими исследователями оцениваются в 8,7 млн человек, общие потери гражданского населения СССР, следовательно, насчитывают 17,9 млн человек. В указанной статистической работе приведены данные расчета людских потерь Советского Союза в Великой Отечественной войне, которые выполнены Госкомстатом СССР совместно с другими ведомствами в 1990 году и являются уже давно, по сути, официальными в нашей стране.

Однако эти данные представляются сильно завышенными. Во-первых, они основываются на том, что в зоне оккупации оставалось 73 миллиона наших соотечественников. При этом в указанных районах до войны будто бы проживало 88 млн чел., а 15 млн чел. убыло на восток в ходе организованной и стихийной эвакуации, а также было призвано в вооруженные силы [239].

Однако подсчеты численности населения оккупированных впоследствии территорий (на основе переписи населения 1939 года) показывают, что к началу войны на них проживало максимум 85 млн человек: на Украине (в границах на 17 сентября 1939 года) – около 31,5 млн, в Белоруссии (в тех же границах) – примерно 5,8 млн, в оккупированных районах РСФСР – не более 25,5 млн, в присоединенных к СССР в 1939—1940 годах территориях (с учетом беженцев) – до 22 млн человек. Число же убывших на восток и призванных в армию жителей этих территорий представляется и вовсе совершенно невероятным. При такой фактической убыли населения в результате оккупации СССР не мог бы создать ни армию, которая численно в 1942—1943 году почти не уступала, несмотря на свои бульшие безвозвратные и санитарные потери, объединенным войскам Германии и ее союзников, а потом стала их и превосходить, ни мощную оборонную промышленность, которая превзошла уже в конце 1942 года промышленность нацистско-фашистского блока в производстве большинства видов боевой техники, вооружения и боеприпасов (по крайней мере, в количественном отношении).

Более того, авторы этих цифр противоречат своим же данным о том, что в годы войны в вооруженных силах страны побывало 34,5 млн человек. Если последняя цифра верна, то, учитывая демографические показатели довоенного СССР, из оккупированных врагом его районов в течение войны должны были попасть в их число не менее 15 млн человек. Но если из них, как это следует из подсчетов Г.Ф. Кривошеева, было эвакуировано и мобилизовано лишь 15 млн человек вместе взятых, то в число мобилизованных до оккупации вообще вряд ли могло попасть более 5 млн человек (включая мобилизованных из числа эвакуированных). Выше автор уже выразил свое сомнение в реальности столь большого числа (34,5 млн) мобилизованных в стране в ходе войны. Однако их было все же ненамного меньше, скорее всего, не менее 30 млн. Поэтому и общие показатели мобилизации и призыва из районов, попавших под оккупацию, исходя из размера доли проживавших в них граждан в населении страны и других демографических данных, не могут быть намного меньше указанной цифры (15 млн).

Известно, что немалое число военнообязанных, оставшихся под оккупацией, удалось мобилизовать уже после освобождения этих районов, а многие из них по тем или иным причинам вообще так и не попали в наши войска. Однако большинство из их числа все-таки было мобилизовано и призвано еще до оккупации или же после их эвакуации в восточные районы страны. Всего же военнообязанных жителей этих регионов СССР в советские войска в течение 1941—1943 годов было зачислено, как можно оценить, в общей сложности до 10 млн человек (из них, вероятно, до 1,5 млн эвакуированных), а в последние годы войны – еще примерно 1—1,5 млн человек. И это не считая многих десятков тысяч вступивших добровольцами в народное ополчение, но не вошедших в число военнослужащих.

Нельзя также согласиться с тем, что столь небольшим было число эвакуированных. Гораздо более реалистичной представляется указанная уже в работе их цифра – 17 млн человек, которую приводил Г. Куманев. Более того, и это число вряд ли полностью охватывает всех беженцев и вынужденных переселенцев, то есть самостоятельно (стихийно) выехавших и бежавших от врага, из зоны боев и прифронтовых территорий к своим, в более безопасные места жителей западных регионов страны, а также не вернувшихся из числа ранее выехавших оттуда на восток в силу различных жизненных обстоятельств как до войны, так и сразу после ее начала. Кроме того, к этому числу надо добавить до 3,5 млн советских военнослужащих, которые были расквартированы к началу войны на оккупированных впоследствии территориях, а также до 0,5 млн лиц или даже более из числа различных категорий жителей присоединенных к СССР территорий в 1939—1940 годах, которые были переселены, высланы или самостоятельно переехали к началу войны в восточные районы нашей страны в последние месяцы перед войной, но, по-видимому, не учитываются в этих подсчетах. Так, по данным КГБ СССР, в 1940—1941 годах до начала войны из только что присоединенных западных территорий в восточные и центральные районы страны было выслано 338 933 человека [240]. Наконец, надо учесть и явно более высокую смертность жителей оккупированной территории к моменту ее захвата врагом в результате боев, осады городов, от бомбежек, обстрелов, а также внешне естественных причин. При этом уровень естественной смертности на тех территориях, которые были впоследствии оккупированы, была, по-видимому, существенно более высокой, чем на остальных, так как эвакуации в первую очередь подлежали военнообязанные, несовершеннолетние, специалисты, то есть более здоровые и молодые люди. Суммарные масштабы повышенной смертности жителей оккупированных территорий в период с начала войны и вплоть до оккупации можно оценить примерно в 1,5 млн человек.

Итак, из 85 млн жителей захваченной нацистами территории не попали под оккупацию (оценочно): 18 млн эвакуированных, беженцев и не вернувшихся из числа ранее выехавших, 8,5 млн мобилизованных в войска, 3,5 млн военнослужащих, 0,5 млн переселенцев, высланных и осужденных и 1,5 млн умерших и погибших. В то же время небольшую часть (более 1 млн чел.) эвакуированных и беженцев составляли лица, выбывшие из зоны боев и прифронтовой территории, которые так и не были оккупированы (без учета кратковременно выехавших). Всего, таким образом, под оккупацию врага вряд ли могло попасть более 54 млн советских граждан в общей сложности, а одновременно проживать в зоне оккупации – более 46 млн человек (осень 1942 года). Из этих цифр, которые представляются более реалистичными, и надо исходить при определении наших демографических потерь в годы войны. Кроме того, надо еще учитывать, что немалая часть районов РСФСР была занята врагом не более нескольких недель, находясь в непосредственной близости к линии фронта, и оккупационный режим на них практически так и не был установлен. Но раз оставшихся на оккупированных территориях наших сограждан было на самом деле гораздо меньше, чем принято считать, то и общее число погибших среди них также, вероятно, было меньшим.

Во-вторых, в это число включены не возвратившиеся на Родину граждане из числа угнанных на работу в Германию в количестве 451 тыс. человек, которые остались в Европе или эмигрировали в США и другие страны мира [241], а это является совершенно необоснованным, так как они остались живы к концу войны. Очевидно, что уменьшение численности населения вследствие его механического оттока должно учитываться отдельно.

Не приходится сомневаться, что в общее число 26,6 млн чел. наших демографических потерь Госкомстатом СССР была включена также и вся иная механическая убыль населения страны периода войны, так как оно основано не на суммировании потерь в результате повышенной смертности, а на полном демографическом балансе движения (убыли) населения в годы войны. Пусть точную разность между числом выбывших из страны за годы войны лиц и прибывших в нее установить невозможно, все-таки ее можно оценить приблизительно. Тем более, что указанные расчеты Госкомстата тоже являются приблизительными и даже отчасти оценочными. Кроме невозвратившихся на Родину граждан из числа угнанных на работу в Германию, которых было, как указано выше, без малого полмиллиона человек, за границу в ходе войны и сразу после ее завершения выехало еще гораздо большее число других категорий жителей довоенного СССР или оказалось там вследствие иных обстоятельств.

Так, на территориях, оккупированных врагом, проживало около полумиллиона советских граждан немецкой национальности, включая потомков смешанных браков. Они могли претендовать на привилегии, установленные на подконтрольных Германии в годы войны территориях для «фольксдойче». Почти все из оставшихся живых среди них выехали с отступавшими немецкими войсками за пределы СССР, прежде всего из-за опасения расправы с ними за сотрудничество с оккупантами. Оценим их число в 0,4 млн человек. Одновременно за пределы СССР на свою историческую родину или в другие страны также немало выехало проживавших накануне войны в его западных регионах этнических финнов, румын, словаков, венгров, болгар. В общей сложности эта категория эмигрантов составляла, по-видимому, не менее 0,1 млн человек.

Насколько можно понять, при выведении этого баланса не учтена и массовая эмиграция в 1939—1940 годах из прибалтийских государств и СССР в Германию немцев Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Северной Буковины, которая составляла, по-видимому, около 0,3 млн человек.

За пределы СССР выехало также немалое число проживавших или оказавшихся в его пределах накануне Великой Отечественной войны этнических поляков. К моменту нападения на нашу страну на оккупированных впоследствии немцами ее территориях их проживало (оценочно) около 2,5 млн человек, в других районах СССР их насчитывалось, с учетом переселенных накануне войны, еще, вероятно, более полумиллиона человек. Этот их выезд, бегство за пределы советской территории или невозвращение на нее были обусловлены не только желанием многих из них жить на своей этнической родине или вернуться на прежнее место жительство, но и расправами на национальной почве, которые учиняли в отношении поляков западноукраинские националисты. Например, только в ходе Волынской резни в 1943 году бандеровцами и их местными пособниками было убито несколько десятков тысяч этнических поляков (до 100 тыс.). В массовом оттоке польского населения за границу играли важную роль, в конце концов, и те исторически сложившиеся напряженные отношения, которые существовали между поляками, с одной стороны, и украинцами, белорусами и литовцами, с другой стороны. Также довольно большое число поляков осталось за пределами СССР в результате уступки в конце войны нашей страной некоторых своих западных территорий, из тех, что вошли в СССР в 1939 году (район Белостока, Перемышля и ряд других с общим числом жителей до 1,5 млн чел. (в доволенном исчислении), воссозданному польскому государству, и проводившегося в этой связи этнического обмена населением. Немалое число поляков покинуло СССР в составе сформированных в нашей стране в годы войны армии В. Андерса и Войска Польского (до 0,4 млн чел. вместе с членами семей). Всего за счет выезда и иного выбывания этнических поляков за пределы советской территории СССР во время Великой Отечественной войны и сразу после ее завершения потерял (в оценочном исчислении) более 1,5 млн человек.

Кроме того, в результате уступок этих территорий Польше наша страна потеряла также некоторое число жителей коренных национальностей республик СССР. Прежде всего, речь здесь идет о белорусах, украинцах (включая русин и лемков) и литовцах. И далеко не все из них покинули эти территории в рамках проводившегося сразу после войны обмена населением, оставшись за пределами нашей страны. Исходя из данных об их примерной численности накануне войны, эти лица могли насчитывать до 300 тыс. человек.

За границу в конце войны выехало и бежало немало и других категорий граждан, особенно из числа западных украинцев, молдаван, литовцев, латышей и эстонцев. Можно вполне уверенно предположить, что это были в основном лица, сотрудничавшие с врагом, а также члены их семей, но могли быть и иные граждане, которые хотели найти лучшую долю в других странах или которых не устраивал советский строй и т.д. Исходя из численности этих этносов, числа лиц, проживавших в оккупации, в том числе сотрудничавших с врагом, общее количество этих эмигрантов можно оценить во многие десятки тысяч человек – до 200 тысяч.

В конце войны и сразу после ее завершения из СССР немало выбыло также евреев (в печати называются цифры от более чем 100 тысяч до 300 тысяч человек и более; по-видимому, их было около 300 тыс.), в основном бывших жителей Польши и Румынии. Они переселялись по двусторонним договорам об обмене населением, а некоторые и самостоятельно – в Польшу и другие соседние страны, а затем большинство из них – далее на Запад или на Ближний Восток.

Таким образом, общее число эмигрировавших (выехавших, невернувшихся) во время войны и сразу после ее завершения мирных жителей СССР могло составить примерно 3,25 млн человек. Как указано выше, их неправомерно включать в число людских потерь нашей страны, ибо к концу войны они остались живы. С учетом немцев, эмигрировавших накануне войны, число подобных лиц, неправомерно включенных в число ее жертв, составляет примерно 3,55 млн человек.

В-третьих, большое сомнение вызывает названное число преднамеренно истребленных гитлеровцами жителей оккупированных районов СССР – 7,4 млн человек. Ведь по-настоящему объективных, точных и полных подсчетов такого рода их потерь так никто и не сделал. Да и как вообще это можно сделать, если гитлеровцы и их пособники, а тем более кто-то еще, учет убитых ими наших граждан не вели? Разумеется, никто не ставит под сомнение принципиальность работы Чрезвычайной государственной комиссии на освобожденных от оккупации территориях, результаты которой положены в основание подобных цифр, как и честность ее членов. В любом случае деятельность этой Комиссии позволила получить общее представление о масштабах наших гражданских жертв войны, не говоря уж об установлении ею конкретных преступлений нацистов и их пособников. Но были ли у ее членов объективные возможности в то сложное время и при тех затруднительных обстоятельствах правильно дифференцировать и точно подсчитывать ее жертвы? Не удосужились развернуто обосновать названную огромную цифру этих потерь и авторы указанного исследования.

Конечно, гитлеровцы совершили в годы войны много преступлений против наших мирных жителей, однако вряд ли их жертвы могли быть столь велики. Ведь тогда получается, что они превышали показатели погибших в боях (да еще и включая умерших от ран) советских военнослужащих, что представляется практически невероятным. Здесь надо учитывать и то, что далеко не все погибшие и умершие на захваченных врагом территориях советские жители были именно убиты оккупантами. Не исключается и двойной учет жертв вражеского террора и других потерь населения оккупированных территорий нашей страны.

Эти огромные цифры потерь представляются не просто недостаточно обоснованными, но и не соответствующими очевидным фактам войны. Как известно, тотальному истреблению нацисты и их пособники, исходя из мотивов этнорасовой, идеолого-политической или иной подобной ненависти, подвергали только отдельные, сравнительно немногочисленные группы граждан: евреев, коммунистов, советских, комсомольских функционеров и активистов, работников правоохранительных органов и других представителей власти, а также еще более мелкие (цыган, душевнобольных, венерических больных). Но большинство из них было эвакуировано из зоны оккупации или бежало оттуда, а, в свою очередь, большинство из тех, кто остался, пытались так или иначе скрываться, уходили в партизаны. Сколько их могло попасть «в лапы» нацистских извергов? Наверное, многие сотни тысяч, но уж точно не миллионы.

Накануне войны в СССР проживало, насколько это можно точно оценить, свыше 4,6 млн евреев, из которых более 3,0 млн чел. составляли лица, жившие в стране в начале 1939 года, более 1,3 млн евреев попали в число советских граждан в результате возвращения нашей страной территорий Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики и Бессарабии в 1939—1940 годах и еще до 300 тысяч еврейских беженцев, в подавляющем большинстве из Польши, прибыли в СССР до нападения на него Германии, в основном в 1939 году. Материалы переписи 1939 года и другие данные дают основания полагать, что на тех территориях, которые впоследствии были оккупированы немцами и их союзниками, к моменту начала войны проживало около 3,5 млн евреев. Из них более 1,5 млн проживало на территории Украины (в старых границах), менее 0,4 млн – в Белоруссии (также в старых границах), около 1,4 млн – на присоединенных к СССР в 1939—1940 годах территориях. В захваченных же врагом в первые дни войны районах, из которых большинство граждан эвакуироваться не успело, их вряд ли проживало намного более 1 млн человек. Однако и оттуда немало евреев, как и иных лиц, смогло выехать на восток либо в силу различных обстоятельств уже к началу войны фактически находилось в более восточных районах СССР.

Так, Е. Розенблат и И. Еленская отмечают, что из тех районов Белоруссии, которые были захвачены врагом до конца июня 1941 года, в советский тыл было эвакуировано около 11 % евреев [242]. Они же дальше признают, что немало евреев-беженцев из Польши и других стран было переселено в глубь советской территории еще до нападения Германии на СССР: «Основную массу беженцев вывезли в ходе депортации летом 1940 года и в июне 1941 года. Вместе с беженцами высылке подверглись и другие группы населения Западной Белоруссии (члены политических партий, владельцы предприятий и проч.). Значительную часть пострадавших в ходе “чисток” западных территорий составляли евреи. Многие из них таким образом оказались в Архангельской, Кировской, Куйбышевской, Мурманской, Новосибирской, Свердловской областях России, а также в Акмолинской области Казахстана, Мордовской и Коми АССР» [243].

Во время организованной эвакуации, которая началась в первые же дни войны, лица этой национальности, наряду с некоторыми другими категориями граждан, подлежали первоочередному вывозу в тыловые районы страны, хотя конечно, нормативных предписаний такого рода по понятным причинам не выносилось. Но если даже и согласиться с теми авторами, которые ставят под сомнение беспокойство советских властей о судьбе евреев, нельзя забывать о том, что большинство из них проживало в городах, откуда в основном и проводилась организованная эвакуация в тыл. Очевидно также, что эвакуация зависела и от решения самих граждан. Многие эвакуировались самостоятельно, используя для этого любые возможности, а другие уклонялись от нее даже несмотря на требования властей, из-за опасения за свое имущество или по другим мотивам [244]. Очень трудно поверить, что евреи в большинстве своем не знали об антиеврейской политике нацистов и не пытались до их прихода выехать или бежать на восток любым возможным способом.

В любом случае фактически доля евреев в числе эвакуированных была гораздо выше их доли в населении оккупированных территорий. Так, М.Н. Потемкина, ссылаясь на РГАЭ (архив эвакуации), отмечает в своей работе «Эвакуация и национальные отношения в советском тылу в годы Великой Отечественной войны (на материалах Урала)» то, что «по данным ЦСУ СССР, из учтенного по спискам на 15 сентября 1941 г. эваконаселения (кроме детей из эвакуированных детских учреждений) доля евреев была равна 24,8 %» от всех эвакуированных. Это в несколько раз больше их доли в населении оккупированных районов СССР. Она же далее в этой работе пишет: «Среди прибывших на 1 октября 1941 г. по эвакуации в Свердловскую обл. 54,5 % составляли русские, 30 – евреи, 9,7 – украинцы, 2,9 – белорусы, 0,5 – поляки, 0,7 – латыши, 0,4 – эстонцы, 0,2 – литовцы, 0,04 – молдаване, 1,1 % – представители других национальностей» [245]. А по данным об этническом составе лиц, эвакуировавшихся в ряд районов Азербайджана и Дагестана, которые приводит А. Мартиросян, ссылаясь на перепись эвакуированного населения, проведенную 1 февраля 1942 года, евреи и вовсе составляли их большинство [246].

Также известно, что эвакуируемое население не подлежало какой-либо селекции, если не считать таковой направление специалистов на определенные предприятия или распределение потоков переселенцев исходя из географической целесообразности. Значит, доля евреев среди эвакуированных была примерно одинакова в тыловых районах, и указанные данные по Свердловской области, которые являются достаточно репрезентативными, можно распространять на всех эвакуированных.

Таким образом, если учесть, что во время войны из оккупированных районов, как указано выше, было эвакуировано не менее 17 млн человек, евреев в зоне оккупации оставалось явное меньшинство, по-видимому, гораздо меньше полутора миллиона человек. В то же время коммунисты, советские политические и государственные работники вместе с семьями с началом войны и вовсе почти все выехали в восточные районы страны или были мобилизованы, а оставшиеся в большинстве своем ушли в подполье и партизаны.

Кроме того, далеко не все оставшиеся в зоне нацистско-фашистской оккупации евреи, коммунисты и другие категории советского населения, в отношении которых в ходе войны осуществлялся неприкрытый геноцид, были уничтожены врагами или их пособниками либо даже погибли и умерли от других причин. Многие из них смогли укрыться, уцелели, уйдя в партизаны, перебрались за линию фронта или их миновала трагическая участь вследствие иных причин, в конце концов, не дошел их черед. Ведь тех же евреев враг тоже использовал в качестве рабочей силы, а геноцид этой этнической группы не был единственной заботой оккупантов.

Помимо первых расправ над евреями, происходивших сразу после захвата советских городов и сел, массовые целенаправленные убийства этих лиц нацистами совершались чаще всего после того, как отпадала необходимость, целесообразность или возможность использования их в качестве рабочей силы. Согласно данным, приводимым в различных источниках, особенно много было убито евреев во время массовых расстрелов, организованных оккупантами в районах Киева, Львова, Одессы, Минска, Харькова, Кременчуга и некоторых других городов. При этом в ходе массовых антиеврейских акций, не говоря уже об антипартизанских, антибольшевистских и иных репрессиях оккупантов, евреи нередко расстреливались вместе с неевреями, например, членами их семей, соседями или вовсе посторонними к ним людьми. Действуя в спешке, будучи настроены враждебно ко многим категориям советских граждан, нацисты и их пособники не всегда утруждали себя выяснением того, кто есть кто. Впрочем, в ходе подобных расправ оккупанты зачастую руководствовались нехитрыми формулами: «еврей – значит большевик» и «большевик – значит еврей» [247].

Исходя из приведенных обстоятельств, количество жертв геноцида указанных групп населения можно оценить следующим образом: до половины всех оставшихся в оккупации евреев, то есть около 0,7 млн чел., и многие десятки тысяч лиц (до 100 тыс. чел.) иных категорий. Разумеется, здесь речь идет только о погибших вследствие насильственного геноцида, то есть преднамеренного физического истребления (убийств). Говоря еще конкретнее, принимаются во внимание убитые только за то или прежде всего за то, что они относились к одной из названных категорий лиц. Всего же в годы войны их общая гибель была гораздо большей. К примеру, многие из них были истреблены как партизаны, подпольщики или их действительные или мнимые помощники, заложники, нарушители оккупационного режима либо их настигла насильственная смерть при бомбежках, обстрелах и других обстоятельствах. Еще, наверное, больше их преждевременно умерло вследствие тяжелых условий жизни, в том числе в тылу, во время миграций и т.д. Здесь уже не приходится говорить об их жертвах в составе советских войск и иных воевавших формирований.

Не входят в эту цифру и жертвы террора бандеровцев и других подобных националистических и сепаратистских формирований, а также убитые гитлеровцами евреи, которые были ввезены во время войны на территорию СССР из других стран. Не отнесены к ней и многочисленные жертвы происшедших в начале войны погромов, даже, по сути дела, массовых расправ, в западных районах нашей страны, особенно на территории Западной Украины, Прибалтики и Молдавии. Вот какие данные об этом приводит А. Ермаков: «Только на Западной Украине в июне – июле 1941 года произошло 35 погромов, зачинщиками которых были западноукраинские националисты» [248]. И далее он в своей книге довольно подробно рассказывает о таких погромах, сопровождавшихся массовыми убийствами евреев и других лиц, в Лемберге (Львове), Тарнополе, Злочеве, Бельцах, Ковно (Каунасе) [249]. В частности, по приведенным этим автором данным, в ходе многодневных погромов в Ковно (по сути, резни), совершенных в конце июня 1941 года литовскими националистами при фактическом покровительстве нацистов, было убито до 3800 человек [250].

Названное число жертв насильственного геноцида среди евреев в целом соответствует приводимым на Нюрнбергском процессе данным. Выступавший на нем обвинитель от США У. Уолш привел в качестве доказательства перехваченное в декабре 1941 года служебное письмо одного из немецких военных чиновников оккупационной администрации на Украине. В нем, в частности, говорится: «Примерно от 150 до 200 тысяч евреев было уничтожено в той части Украины, которая входит в рейхскомиссариат». При этом указанный чиновник обращал внимание на различные негативные аспекты их массового уничтожения [251].

Отступая немного в сторону от целей исследования, обратившись к сведениям этнического учета переписей 1939 и 1959 годов и другим данным, можно предположить, что общее число непосредственных и опосредованных прямых жертв войны среди советских евреев, включая бывших граждан Польши и других стран, территории которых были присоединены к СССР в 1939—1940 годах, составили до 2 млн человек. По данным же, приведенным М. Семирягой, в СССР в годы войны погибло 1 млн евреев [252]. Однако это число, вероятно, не отражает всю повышенную смертность евреев в военное время, и можно предположить, что в нем учитываются только жертвы оккупационного режима либо же не учитываются жертвы среди евреев, ставших жителями СССР накануне войны.

Что касается других категорий населения оккупированных территорий, то в их отношении оккупанты чаще всего пытались проводить традиционную для захватчиков политику «разделяй и властвуй», а также «кнута и пряника». При всем при том, что «кнут» этот был слишком большим, а «пряник» – слишком маленьким и черствым. Ведь политика всеобщего террора и репрессий в отношении большинства категорий населения, а также немедленной реализации чудовищного гитлеровского плана очищения жизненного пространства для немецкой нации была слишком опасной, ресурсозатратной и невыгодной для достижения победы в условиях продолжавшейся тотальной войны. Да и далеко не во всех захваченных районах оккупанты полностью контролировали ситуацию, ибо для этого надо было отвлекать от выполнения боевых задач слишком большие силы. В этом отношении трудно усомниться в правоте современного исследователя оккупационной политики нацистов И. Ермолова, который пишет, что «в глубине оккупированной территории, кроме крупных городов, воинские части встречались редко. Охранные части располагались лишь вдоль железных и шоссейных дорог. На расстоянии 30—50 км от снабжающих фронт коммуникаций воинских частей почти не было» [253].

Так в чем же конкретно проявлялась реальная политика нацистов на этих территориях, как они пытались привлечь на свою сторону определенную часть советского населения и усмирить остальных, кроме хорошо известных террористических и репрессивных методов? Вот что пишет тот же И. Ермолов: «… планы гитлеровского руководства в отношении СССР и его населения предполагалось тщательно скрывать. Специальная директива по вопросам пропаганды предписывала разъяснять населению СССР, что противником Германии являются не народы Советского Союза, а евреи, созданное ими большевистское советское правительство, коммунистическая партия» [254]. Он же далее отмечает, что «немецкие командиры были поставлены перед необходимостью настраиваться на долговременное сотрудничество с населением Советского Союза» [255]. И в ход здесь шли не только антисоветская и пораженческая пропаганда, но и щадящая налоговая политика в отношении некоторых категорий лиц, освобождение от трудовых и иных повинностей других из них, допущение религиозной активности населения и сотрудничество с православными и иными религиозными организациями и деятелями, создание видимости элементарной законности, предоставление возможности трудоустройства и соблюдение некоторых трудовых прав населения, поддержание определенных условий жизнеобеспечения в городах и т.д. [256]. Разумеется, труд жителей оккупированных территорий был необходим прежде всего оккупантам, но и для многих наших граждан он становился едва ли не единственным шансом на выживание.

Об игре оккупантов на религиозных чувствах наших соотечественников, наверное, вообще нет нужды много говорить. Достаточно, к примеру, сказать, что, по данным М. Шкаровского, «в оккупированных районах Северо-Запада России» «число действующих церквей» в 1943 году «составляло как минимум 409, увеличившись по сравнению с довоенным временем примерно в 15 раз». И далее он в своей книге пишет, что всего «в районах РСФСР, оккупированных немцами, открылось… примерно 2150 храмов…» [257]

Такая политика не могда не дать свои плоды, в результате чего население оккупированных советских территорий во многом разделилось: в партизаны или подполье уходили сравнительно немногие граждане, активно с ними сотрудничали тоже далеко не все, в то же время немало оставшихся в зоне оккупации лиц вошло в число «диких» («зеленых») партизан или неприкрытых банд, кто-то становился участником националистических и сепаратистских формирований, немало встало на путь откровенного сотрудничества с оккупантами, пошло к ним на службу, кто-то пытался лавировать между различными силами, но большинство, пожалуй, стремилось остаться в стороне и постараться всего лишь как-то выжить. Впрочем, здесь необходимо сделать оговорку, что сравнительно небольшое число партизан было обусловлено не столько особенностями оккупационной политики гитлеровцев, сколько вполне объективными обстоятельствами (трудностями их вооружения и снабжения, сравнительной малочисленностью оставшихся на оккупированной территории лиц, способных к боевым действиям и т. д.), а также огромной опасностью участия в партизанском движении.

Как уже сказано, гитлеровцы и их пособники убивали не только евреев, коммунистов и лиц иных указанных выше категорий. Другую большую группу жителей оккупированных территорий, которую они беспощадно уничтожали, составляли лица, сотрудничавшие с партизанами или заподозренные в помощи им, а также заложники, которых они, как правило, брали в связи с какими-то акциями сопротивления оккупантам. При этом в заложники они брали в первую очередь евреев, комсомольцев и т. п. лиц, а в Прибалтике, на Западной Украине и в некоторых других западных территориях страны также этнических русских и поляков. Сколько всего наших граждан этих категорий было убито врагом, невозможно определить даже с приблизительной точностью. Можно только сделать примерную оценку этих жертв, исходя из данных о размахе партизанского и в значительной мере сливавшегося с ним подпольного движения.

Сколько-нибудь точных сведений об общем числе погибших партизан и вовсе нет. По данным В. Спириденкова, к июню—июлю 1942 года уцелело только 13 % созданных в 1941 году партизанских отрядов Белоруссии и от 12 до 30 % партизанских отрядов разных областей РСФСР. Правда, они были тогда еще малочисленными. Особенно же большие потери партизаны понесли в конце 1943 года и в начале 1944 года, когда к районам действий партизан приближалась линия фронта, и немцы карательными экспедициями против них пытались обезопасить свои ставшими теперь уже близкими тылы [258].

Общее количество партизан за годы войны, как сказано выше, составляло более 1 миллиона человек, но немалое число из них были кадровыми советскими военнослужащими НКО и НКВД. Исходя из этого, а также известных сведений об интенсивности и продолжительности активного партизанского движения на оккупированной территории (наибольший размах его был в лесистых районах Белоруссии, Северной Украины, северо-западных и западных областях РСФСР в 1942—1943 годах), можно предположить, что за годы войны погибло до полумиллиона партизан и подпольщиков, не считая тех, кто являлся кадровыми военнослужащими. Не меньше наших граждан было убито в ходе различных террористических и иных репрессивных акций врага против мирного населения, которое было заподозрено в помощи партизанам и подпольщикам или иных с ними связях. И еще, по-видимому, несколько сотен тысяч жертв было среди наших мирных граждан в результате совершенных при этом расправ с заложниками, различных эксцессов, происшествий и недоразумений. Всего, таким образом, в результате антипартизанского террора врага и смежных с ним действий погибло, по всей видимости, более миллиона наших граждан из числа гражданского населения. К ним можно прибавить несколько сотен тысяч (до 0,5 млн) погибших участников народного ополчения из числа тех, кто не были и так и не стали кадровыми военнослужащими.

К непосредственным жертвам оккупационного режима врага можно еще присовокупить тех наших мирных граждан, которые были казнены за различные нарушения этого режима, убиты из-за противодействия угону на принудительные работы и иное сопротивление и даже неподчинение захватчикам, в частности, при реквизициях и грабежах, а также вследствие эксцессов и злоупотреблений полномочий оккупантами. К примеру, известны многочисленные случаи, когда казням, в том числе массовым и публичным, подвергались наши соотечественники только за то, что хранили радиоприемники, появлялись на улице в запрещенное время, в пределах запретной зоны, за уклонение от регистрации, от различных трудовых повинностей, за тайный забой скота, за то, что слушали советское радио и т.д. [259]. Немало также было убито врагами советских граждан военнообязанного возраста, которые отказывались идти к ним на службу или, к примеру, пытались бежать либо сопротивляться при задержании.

Часто оккупанты расправлялись с нашими соотечественниками по одному лишь подозрению в опасности для себя или вовсе по произволу. Вот что пишет о подобных ситуациях В. Спириденков: «…наиболее подозрительных расстреливали на месте. Ходить группами было опасно, так как немецкие патрули, опасаясь партизан, могли открыть стрельбу на поражение издали. Без предупреждения расстреливались люди, которые передвигались вне дорог, появлялись в ночное время в лесу или в расположении немецких частей» [260].

Вряд ли погибших при этом могло быть действительно много в относительном измерении, но, учитывая, что оккупация большинства захваченных врагом советских территорий продолжалась 2—3 года и под ней оказалось в общей сложности, по подсчетам автора, примерно 54 млн человек, совокупное число таких жертв могло достигнуть около полумиллиона человек.

Эти многочисленные убийства и казни стали возможны, благодаря тому, что руководством Германии, ее вооруженных сил и оккупационных властей издавались преступные директивы и приказы, позволявшие оккупантам легко расправляться с неугодными или подозрительными для них лицами или вовсе совершать безнаказанные преступления в отношении практически любых людей. В частности, здесь речь идет о приказах «о комиссарах», «о подсудности» и о борьбе с партизанами («бандитами», как их обычно именовали в немецких документах) [261]. Эти преступные приказы и не менее преступная пропаганда Третьего рейха вызывали у оккупантов отношение к нашим гражданам, причем не только евреям и коммунистам, как к «недочеловекам» и непримиримым врагам.

Таким образом, общее число преднамеренно истребленных врагом мирных граждан, убитых им партизан, ополченцев и подпольщиков из числа лиц, не являвшихся кадровыми военнослужащими, могло составить около 2,8 млн человек. Несомненно, это число является огромным, а учитывая чрезвычайную преступную сущность этого истребления, оно выглядит чудовищным. Особенно принимая во внимание то, что добрая половина из этих лиц составляли совершенно ни в чем не повинные и даже не опасные для врага люди. Однако все-таки число наших граждан, с которыми физически расправились оккупанты, является гораздо меньшим, чем принято обычно считать в нашей стране. Также по понятным причинам в это число не входят убитые врагом наши военнопленные, а также убитые им евреи и иные лица, которые во время войны были ввезены немцами на территорию СССР.

Здесь надо сделать оговорку о том, что четкая дифференциация жертв этих категорий лиц между собой, а также в значительной мере и с некоторыми другими категориями жертв войны практически невозможна. К примеру, к какой категории лиц надо относить убитую полицаями еврейку, которую они подозревали в связях с партизанами и при этом она до войны была комсомольской активисткой? Или в качестве кого надо учитывать казненного нацистами сына еврея и полячки за невыполнение предписаний оккупационного режима, если он состоял в антифашистской подпольной организации? А к какой категории жертв надо относить евреев, расстрелянных в качестве заложников в связи с акцией партизан? Такие ситуации и судьбы в ходе войны могли составлять сотни тысяч случаев.

К числу прямых демографических потерь нашего населения следует также отнести умерших на принудительных работах в Германии, которых по данным указанного статистического исследования было 1,7 млн человек [262]. Можно, конечно, поставить под сомнение это число, так как в нем, вероятно, не учитывается естественная («фоновая») смертность. Но поскольку это были в основном молодые и здоровые люди, то естественная смертность среди них в условиях мирного времени не могла быть большой, как в относительном, так и в абсолютном отношении, поэтому этим обстоятельством при столь приблизительных подсчетах можно и пренебречь.

Таким образом, к числу прямых жертв преступных действий врага, учитывая только тех, кто не входил в состав военнослужащих, можно отнести около 4,5 млн советских граждан.

Более спорным является число потерь мирных советских граждан, погибших в результате обстрелов, бомбежек, пожаров, наездов боевой техники и автомашин и других подобных происшествий в зоне боевых действий и на прифронтовой территории, а также отчасти в ближайшем тылу от вражеских авианалетов и диверсий. Спорны здесь не только величина этих потерь, но и их отношение к той или иной категории жертв войны. Более того, небольшая часть из этих наших граждан погибла в результате неосторожных или вынужденных действий советских войск и партизан. При этом в большинстве случаев практически невозможно или очень сложно отделить погибших от ударов врага от погибших от ударов наших сражающихся формирований.

Точных подсчетов погибших мирных советских жителей вследствие этих причин до сих пор не сделано, да и вряд ли это вообще можно сделать. Например, согласно данным указанного статистического исследования, в блокадном Ленинграде только от артобстрелов противника погибло 17 тыс. жителей города, в Сталинграде в августе 1942 года от налетов вражеской авиации – 40 тыс. человек гражданского населения [263]. Десятками тысяч человек может измеряться число жителей, погибших при штурмах, бомбардировках и обстрелах, не только этих городов, но и также Киева, Одессы, Харькова, Воронежа, Ростова-на-Дону, Севастополя, Смоленска и др. Огромное число советских граждан погибло также во время бомбежек авиацией врага наших эшелонов, транспортных колонн, вокзалов, переправ и т.д. В любом случае их общее число может быть определено только оценочно. Как полагает автор, оно могло составлять до полутора миллионов человек.

К числу демографических потерь нашего населения можно отнести и тех советских граждан, кто пошел на службу врагу (полицаи, власовцы, «хиви» и т.д.) и погиб в боях, а также от действий партизан и подпольщиков, был убит другими нашими гражданами из мести либо казнен после захвата или пленения. Были среди них и лица, которые служили в немецких и союзных им военных формированиях и которые были учтены в настоящей работе как военные потери врага. Однако их одновременно надо учитывать и как часть общих потерь населения СССР, ибо они до войны были его гражданами. Происходили при этом и различные эксцессы. К примеру, современный исследователь партизанского движения В. Спириденков пишет следующее: «К сожалению, документы сохранили немало фактов насилия партизан и в отношении мирного населения, особенно в первый период войны». И далее он отмечает: «Были случаи бессудных расстрелов людей из числа населения» [264].

Всего число таких жертв, как можно предположить, составило около 200 тыс. человек. Разумеется, в число лиц, истребленных врагом, мы включать их не вправе.

Немало общего с этими жертвами имеют погибшие от рук советских партизан жители СССР, сотрудничавшие с врагом либо боровшиеся против Красной Армии и наших партизанских отрядов и соединений, но которые состояли не в немецко-фашистских формированиях, а входили в состав номинально самостоятельных сил, например, бандеровцев, мельниковцев, бульбовцев, участников Армии Крайовы, их пособников, а также в результате происходивших при этом различных эксцессов и ошибок. Если к ним добавить погибших участников подобных формирований от рук бойцов Красной Армии или вермахта, то их число в общей сложности могло составить более 100 тыс. человек.

К демографическим потерям СССР можно отнести также жертв террора бандеровцев и иных националистических (сепаратистских) движений, а также погромов и других массовых расправ над мирными советскими людьми. Много общего с этими жертвами имеют погибшие от рук участников различных не подчиняющихся основным противоборствующим сторонам организаций, в частности Армии Крайовы, польских и других отрядов самообороны. Всего таких жертв могло быть до 200 тыс. человек, не считая, разумеется, советских граждан, истребленных различными айнзатцгруппами, зондеркомандами, подразделениями полевой полиции, полицейскими, охранными и иными формированиями, созданными врагом с участием местных коллаборационистов, которые учтены как жертвы непосредственного террора оккупантов.

Специфическую группу погибших граждан в зоне оккупации, а также в прифронтовых и тыловых районах составляют лица, убитые в результате роста вооруженной общеуголовной преступности, сведения счетов и мести, перестрелок, бессудных расправ и самосуда, в условиях, когда на руках у населения было немало огнестрельного оружия и взрывчатки, а нормальная общественная безопасность не везде была обеспечена или, напротив, поддерживалась чрезвычайными мерами, путем акций скорого возмездия. Много жертв было, к примеру, связано с действиями всевозможных банд (не считая бандеровских и других подобных националистических и сепаратистских формирований), особенно на освобожденной от захватчиков территории в последние месяцы войны. Эти банды состояли не только из обычных уголовников, но и бывших полицаев и других прислужников оккупантов, дезертиров и уклонистов, а также морально-политически разложившихся участников «отрядов самообороны» и «диких» партизан. Обреченность вынуждала многих из них действовать чрезвычайно непримиримо и жестоко. Жертв роста общеуголовной преступности и связанных с нею других эксцессов вряд ли было много, во всяком случае в относительном измерении, но, возможно, общее их число (включая самих участников этих банд), то есть погибших сверх обычного для довоенного времени уровня жертв преступности, за все годы войны достигало 100 тыс. человек.

Таким образом, общее число подобных, не вписывающихся в четкие рамки видов жертв среди советских граждан (включая некоторых как бы ничейных или спорных в отношении их государственно-блоковой принадлежности) составляло, по-видимому, более полумиллиона человек.

Можно, конечно, и вовсе поставить под сомнение определенную Госкомстатом СССР в 1990 году общую цифру демографических потерь населения нашей страны за годы войны, учитывая то, что он действовал во исполнение определенного политического заказа правивших в то время в стране радикальных антисталинистских сил. Однако примененный для их подсчета балансовый метод при всех его недостатках был практически единственно возможным. Но дело не столько в методе, сколько в том, какие виды убыли населения при этом учитывались. Не идя, по-видимому, на откровенные фальсификации, заказчики и исполнители этого подсчета наших военных людских потерь смогли, как уже сказано, общую убыль населения страны за годы войны представить как общее количество ее жертв. Между тем это совершенно разные понятия и явления, а для подведения итогов войны важное значение имеет в основном только число ее жертв, то есть погибших в результате действий врага и преждевременно умерших в связи с военными событиями. Поэтому в эти подсчеты следует внести необходимые уточнения.

Итак, чтобы определить общее число погибших или преждевременно умерших в годы войны советских граждан, надо от числа всех наших потерь, которые Госкомстат СССР определил цифрой 26,6 млн человек, отнять необоснованно включенных в эту цифру категории лиц. К таковым в первую очередь следует отнести жителей довоенного СССР, выехавших во время войны за рубеж, вывезенных врагом и там оставшихся либо оказавшихся за рубежом вследствие передачи ряда территорий другим государствам либо в силу иных обстоятельств. При этом въехавших в годы войны на постоянное место жительство в СССР граждан было крайне мало: в основном это были немногочисленные этнические украинцы, белорусы и литовцы, являвшиеся до 22 июня 1941 года жителями оккупированной Германией Польши. Среди выбывших граждан были как мирные жители, так и военнослужащие. В настоящей работе их число определено оценочно так: мирных жителей – 3,25 млн человек, а с учетом выехавших накануне войны из присоединенных к СССР в 1939—1940 годах западных территорий немцев – 3,55 млн человек, военнослужащих – до 0,5 млн человек. Всего их, таким образом, было, вероятно, более 4,0 млн человек.

На то, что эмигрантов, репатриантов и других выбывших за рубеж лиц нельзя включать в число жертв войны, обращал внимание, в частности, В.В. Кожинов. По его данным, демографические потери СССР, понесенные им от эмиграции в годы войны, составили 5,5 млн человек. Однако эта цифра представляется явно завышенной. По-видимому, названный автор не учел встречные переселения и возвращение в СССР части лиц, выехавших за рубеж или оказавшихся там вследствие иных обстоятельств. Особенно трудно согласиться с такими составляющими приведенной им цифры эмиграции из нашей страны в годы войны, как эмиграция поляков числом в 2,5 млн человек, а немцев – в 1,75 млн человек [265].

Из указанного общего числа демографических потерь СССР в годы войны необходимо также исключить лиц, которые не были учтены властями СССР к концу войны среди его жителей, но не погибли, а скрывались, находились на нелегальном положении. Среди них могли быть те наши граждане, которые запятнали себя какими-либо связями со врагом, совершенными в годы войны преступлениями, участием в радикальных националистических и иных преступных организациях, а также скрывавшиеся уклонисты. При этом не надо забывать, что в западных районах страны немобилизованными к моменту занятия их немцами осталось несколько миллионов человек, а уклонистов было немало и в других ее регионах, особенно южных.

Выше уже была сделана примерная оценка таких лиц из числа бывших военнослужащих, – 0,3 млн человек, но не меньше их, по-видимому, было среди гражданских лиц, особенно в западных и южных районах страны, в частности среди бандеровцев и других западноукраинских националистов, прибалтийских «лесных братьев».

Скрывавшиеся, ушедшие в «подполье» гражданские лица, которые не были учтены статистикой, также, вероятно, насчитывали до 0,3 млн человек. Значит, всего их, гражданских и бывших военнослужащих, предположительно было около 0,5 млн человек, хотя, разумеется, сколько-нибудь точное их число определить невозможно. Следует также сделать оговорку, что в нашей стране и в спокойные периоды всегда существовало сравнительно большое число подобных лиц, скрывавшихся, например, по экономическим, религиозным, политическим мотивам, с целью уклонения от службы, работы, вследствие совершения преступлений и иных особых обстоятельств жизни. Но в ходе войны и сразу после ее завершения к ним добавилось довольно много лиц, ушедших от учета властей, именно в связи с обстоятельствами военного времени, и в данном случае учитывались только они.

Таким образом, число прямых демографических потерь, понесенных СССР в ходе войны, исходя из демографического баланса, выполненного Госкомстатом СССР, с учетом внесенных автором коррективов, составляет чуть более 22,0 млн человек. Тем не менее даже эта цифра представляется, скорее всего, завышенной, поскольку составители указанного баланса исходили из данных, основанных на результатах переписи населения СССР 1939 года, которые почти всеми исследователями постсталинского периода небезосновательно считаются преувеличенными. Да и вообще этот демографический баланс, на котором в своих расчетах основывался автор, вряд ли может быть признан действительно объективным. Как уже отмечено, он составлялся в ходе беспрецедентной по своему напору антисталинской кампании эпохи горбачевско-ельцинского разрушения советского строя, сопровождавшейся сильной идеологизацией и политизацией научных и иных исследований. Одной из целей этой кампании, как известно, было стремление выставить И. Сталина и его приближенных безжалостными к своему народу и неэффективными правителями. Разумеется, при таких обстоятельствах зависимые от власти специалисты Госкомстата СССР, составлявшие этот баланс, не могли быть вполне объективными и, скорее всего, завысили число советских потерь в войну, причем, возможно, не только в тех аспектах, на которые указал автор. По-видимому, ближе к истине были советские историки и демографы 60—70-х годов, которые определяли цифру наших военных демографических потерь в 20 млн человек.

Чтобы определить величину потерь только мирных жителей СССР в годы войны, надо от указанной цифры общих военных демографических потерь отнять число демографических потерь военнослужащих. В результате мы получаем: 22,0 млн чел. – 7,55 млн чел. = 14,45 млн чел.

В свою очередь, для подведения полных итогов войны важно еще дифференцировать потери мирных жителей, прежде всего отделить погибших от действий врага, в результате бомбежек, обстрелов и иных непосредственных жертв военных действий от преждевременно умерших вследствие тяжелых условий жизни в военное время, особенно в обстановке оккупации, блокады, вынужденных миграций, то есть опосредованных жертв войны. Для этого от общего числа жертв войны среди мирных жителей (14,45 млн чел.) надо отнять установленные выше числа убитых гитлеровцами и их подельниками мирных жителей, партизан, ополченцев и подпольщиков, не являвшихся кадровыми военнослужащими, и умерших среди угнанных на работу в Германию (4,5 млн чел.), затем убитых бандеровцами и прочими подобными профашистскими силами, погибших из числа лиц, перешедших на сторону врага или сотрудничавших с ним, лиц, вошедших в число националистических и иных антисоветских формирований и иных подобных категорий лиц (0,5 млн чел.), и, наконец, мирных жителей, погибших в местах боев, под обстрелами, бомбежками и т.д. (1,5 млн чел.). В результате мы получаем показатель преждевременно умерших в годы войны мирных жителей СССР, то есть от естественных по демографическим понятиям причин (естественная убыль среди военнослужащих уже учтена) – 7,95 млн человек. Разумеется, это резкое повышение смертности наших соотечественников в годы войны произошло не совсем по естественным причинам, а вследствие агрессии Германии и ее союзников, установленного ее властями жестокого оккупационного режима на занятых ими советских территориях и других их преступных действий.

Отсюда весьма важное значение имеет также распределение числа преждевременно умерших мирных жителей нашей страны (прямых опосредованных демографических потерь советского мирного населения) по территории их проживания. Одно дело, если они умерли, проживая на оккупированной территории, совсем другое дело – в тылу. Но были еще жители прифронтовых территорий, осажденных, блокадных городов и их пригородов, а также оказавшиеся там беженцы. Многие люди умирали также по пути следования в эвакуацию, в том числе в стихийную (беженцы), к месту депортации или возвращаясь оттуда обратно. Немало умерло в эти годы также заключенных советских лагерей и тюрем.

К сожалению, сколько-нибудь точные данные этого распределения умерших по территории и положению (категории) установить крайне сложно. Тем более не собирается на это претендовать автор, проводя исследование, которое по своему характеру является в большей мере аналитическим, нежели статистическим. Можно сделать только самые общие оценки, но при этом важно отличать общее число умерших на той или иной территории от вытекающей из нее оценки числа преждевременной смертности. Для выведения этих оценочных цифр необходимо учитывать следующие данные и иные обстоятельства: число жителей, проживавших на той или иной территории и находившихся в вынужденных миграциях по стране, время проживания их в оккупации, на прифронтовой территории, в осажденных и блокадных городах, условия жизни (особенно качество питания), сведения о потерях в блокадных городах, данные демографических показателей воспроизводства населения до войны, в военное время и после ее завершения. Не вдаваясь в подробные расчеты, самым общим образом территориальное распределение числа жертв войны вследствие преждевременной смертности мирного населения, обусловленного в первую очередь плохими условиями жизни в это время, представляется следующим: 3,55 млн чел. (по данным Г.Ф. Кривошеева, 4,1 млн человек) [266] – на оккупированных территориях, 1 млн чел. – в блокадных и осажденных городах, в зоне боев и в пути во время вынужденных миграций, остальные 3,4 млн чел. преждевременно умерли в тылу, среди которых сравнительно небольшое число составляют умершие в заключении и ссылке.

Таким образом, в соответствующих подсчетах, выполненных коллективом Г.Ф. Кривошеева, число потерь гражданского населения СССР в результате резкого увеличения смертности в годы войны представляется близким к реальности. Однако вряд ли в зоне оккупации граждан умерло намного больше, чем в тылу, ибо условия жизни там были ненамного лучшими, чем на территории, занятой врагом (в частности, нельзя забывать о том, что оккупированные врагом земли в среднем были гораздо более плодородными, чем не оккупированные), а число жителей, находившихся в тылу, даже в 1941—1943 годах превышало число жителей оккупированной территории примерно в 3 раза, не говоря уже о последних годах войны. Разумеется, здесь остаются за скобками жертвы оккупационного террора и эксцессов, которые учитываются в этой работе отдельно.

Итак, в войну резко повысилась смертность населения. При этом повышенная смертность была как в зоне немецкой оккупации, так и в нашем тылу. Особенно же высокой она была в блокадных и осажденных городах. К примеру, принято считать, что в блокадном Ленинграде умерло около 700 тыс. жителей города и беженцев из других мест. Хотя, разумеется, для определения «чистых» демографических потерь войны из этой цифры надо исключить число «нормальной» («фоновой») демографической убыли, то есть статистическое число «все равно бы» умерших, независимо от войны (оценочно их могло быть за эти годы более 50 тыс. человек).

Есть основания полагать, что в условиях плохо функционировавшей во время войны инфраструктуры решающее значение для обеспечения продуктами питания населения той или иной территории имело не то, под чьим контролем она находилась, а каковы были ее собственные продовольственные возможности. В частности, современный исследователь этой проблемы М. Кустов отмечает, что ситуация с продовольствием особенно трудной была в Ленинградской области. Цена килограмма хлеба в ее оккупированных немцами районах достигала 800—1000 рублей, в то время как в оккупированном Киеве она стоила примерно 250 рублей. Немало приводит он фактов и о большой разнице в продовольственном положении различных тыловых районов. Особенно большой она была между северными и другими российскими сельскими районами, с одной стороны, и территориями Закавказья, с другой стороны [267].

По-видимому, настала пора уже не стесняться признавать тот становящийся все более очевидным факт очень высокой смертности в Великую Отечественную войну гражданского населения страны, причем не только на оккупированных врагом территориях, но и в тылу. Говоря о высокой смертности в тылу, у нас принято вспоминать о ней среди заключенных или депортированных. Однако эти категории лиц были сравнительно небольшими. В общей сложности за годы войны в заключении и депортации побывало около 4,5 млн чел., не считая, разумеется, лиц, прошедших гауптвахты и фильтрационные лагеря, поэтому повышенная смертность среди них не могла дать в абсолютных величинах большие потери советского населения. Между тем, уровень смертности среди других его категорий была, по-видимому, ненамного меньшей. И это стало неизбежным следствием тотальной войны, которую развязали против нашей страны нацисты и их союзники.

Происшедшее повышение в ней смертности было обусловлено прежде всего резким ухудшением качества питания, медицинского обслуживания, увеличением напряженности труда, уменьшением времени и других возможностей для отдыха. В свою очередь, это произошло вследствие многих факторов, главным из которых было огромное преимущество Германии и ее союзников над СССР в людских и иных ресурсах, имевшееся у них в течение первых двух лет войны. При этом значительная часть важных сельскохозяйственных районов СССР (до 40 %, а временами, вероятно, и более) была оккупирована врагом, аграрные хозяйства значительно ослаблялись сплошной мобилизацией трудоспособных мужчин, техники и лошадей. На фронт, в прифронтовые и тыловые госпитали была направлена и бульшая часть медицинских работников, медикаментов и иных лечебных средств, мобилизация и большие потери потребовали значительной интенсификации труда оставшихся работников и т.д. и т.п.

Обычно в подобные годы народных бедствий происходит всплеск инфекционных заболеваний, расстройств органов пищеварения (от недоброкачественных продуктов питания, «несварения» грубой пищи после длительных перерывов в ее приеме и т.д.), а также отчасти и болезней внутренних органов, который усугубляется увеличением трудностей в их лечении в связи с мобилизацией большей части сил и средств органов здравоохранения в вооруженные силы. Главная проблема тогда, однако, состояла в том, что в условиях тотальной мобилизации и вследствие других указанных обстоятельств государству и иным структурам общества было невозможно обеспечить население страны достаточным количеством продовольствия. Здесь необходимо еще раз отметить, что падение уровня производства зерна в стране в годы войны достигало 3-кратного и более того.

Особенно тяжелой ситуация в годы войны в тылу была в сельской местности, где проживало большинство населения страны. С одной стороны, чтобы победить в войне, государство вынуждено было мобилизовать из сел не только почти все трудоспособное мужское население в возрасте от 18 (и даже в начале и середине войны фактически с 17) до 50 лет, в том числе и на работу на оборонные предприятия, но и большую часть парка тракторов, автомашин, а также лошадей. С другой стороны, оно требовало не снижать объемы сдачи продукции сельского хозяйства. Учитывая, что производить обескровленное село стало меньше, то и забирать в «закрома» Родины стали больше от произведенного, а работать при этом селянам пришлось гораздо больше. Вот и «вкалывали» от зари и до зари женщины, подростки и старики, чтобы накормить фронт и «оборонку» и себе хоть немного что-то оставить на пропитание. Оставаясь без мобилизованных мужей и старших сыновей, многие женщины, большинство из которых были в то время многодетными, нередко не могли элементарно прокормить своих многочисленных иждивенцев, а также в достаточной мере позаботиться об их здоровье.

А вот как пишет в своей работе о социально-экономической ситуации на селе в годы войны тот же М. Кустов: «В самом худшем положении оказались колхозники – карточек им не полагалось, пособия семьям военнослужащих выплачивались только в половинном размере, а вместо зарплаты им начислялись зачастую чисто символические трудодни – “палочки”» [268].

Можно достаточно уверенно утверждать, что повышение в годы войны смертности населения страны по общему количеству жертв превысило аналогичное бедствие в 1921—1922 годах, которое вошло в историю под названием «голод в Поволжье», и, как представляется, намного превзошло подобное демографическое бедствие 1933 года. Хотя такого уровня смертности, какой был весной 1922 года в Среднем и Нижнем Поволжье, а также в ряде других прилегающих к ним районах страны, в тыловых регионах СССР и даже в его оккупированных районах в годы Великой Отечественной войны, по-видимому, все же не было. Вместе с тем смертность в блокадном Ленинграде была по своей интенсивности, вероятно, вполне сопоставимой. Помимо отличий в масштабах и интенсивности этих бедствий, повышенная смертность населения в годы войны не сопровождалась заметными эпидемиями различных видов тифа, холеры, оспы, других инфекционных болезней, роста заболеваний малярией, которые усугубляли голод в 1922 и 1933 годах.

Вряд ли, таким образом, то демографическое бедствие, которое охватило в годы войны невоюющее население СССР, в том числе тыловых регионов, можно назвать голодом в привычном понимании этого слова. Скорее по своей интенсивности это было нечто средним между голодом, подобным голоду в Поволжье 1921—1922 годов, и массовым резким ухудшением качества питания населения в России и многих странах СНГ в 1990—2000-е годы, приведшего к значительному повышению в них смертности. Тем не менее даже во время голода 1933 года смерть от истощения (с вариантами этой причины) в селах Нижнего и Среднего Поволжья, которое было одним из эпицентров этого бедствия, составила примерно 5 % всех случаев смерти, несмотря на более чем 3-кратный общий рост смертности в этот период в указанном регионе [269].

Резкое повышение в годы войны смертности населения в нашей стране явилось закономерным результатом объективно сложивших в то время обстоятельств. Могли ли быть другими показатели его смертности, если наш враг был жесток и коварен, а Великая Отечественная война – длительной и тотальной, притом что уровень жизни нашего населения был гораздо более низким, чем населения Германии и большинства других европейских стран, а его демографическая структура – намного более неблагоприятной (высокая доля иждивенцев)?!

Характерно, что, по данным почти всех исследователей, в структуре наших потерь преобладали потери мирного населения, а доля умерших советских военнопленных гораздо превышала и в абсолютном, и в относительном выражении соответствующую долю умерших немецких военнопленных. Так, по данным авторов все того же многократно использованного в этой работе исследования «Россия и СССР в войнах ХХ века», наших военнопленных погибло и умерло в плену около 2 млн человек, а военнопленных Германии и ее союзников – 579,9 тыс. человек. При этом соотношение погибших в бою и умерших от ран составляет: 6,3 млн чел. с нашей стороны и 4,3 млн чел. со стороны войск немецко-фашистского блока [270] Но особенно показательно то, что, по данным этого исследования, число наших военнопленных составляло чуть более 4 млн человек (без учета захваченных врагом мобилизованных, но не прибывших в войска, и других категорий лиц, которые немцами безосновательно включались в число военнопленных), в то время как немецких и союзных им военнослужащих на советско-германском фронте было пленено почти 4,4 млн человек (и это еще без учета сдавшихся в плен после капитуляции). Таким образом, почти половина наших военнопленных погибла в плену, а среди немцев и их союзников таковых было около 13 %.

Исходя из сказанного, становится понятной большая разница в разрыве показателей демографических потерь мирных жителей Германии и ее союзников, а также центральноевропейских стран, с нашей страной, как и их общих демографических потерь. Хотя потери Германии были тоже немалыми. Чего только стоит массовая гибель жителей немецких городов от интенсивных бомбардировок британской и американской авиации, которая составляла многие сотни тысяч человек, а возможно, и более миллиона. Число подобного рода потерь населения Германии даже в абсолютном отношении было сопоставимым с потерями населения СССР.

Представляется, что имеет смысл сравнивать потери гражданского населения СССР с потерями населения Германии, поскольку именно эта страна была нашим главным врагом в войне. И вообще, во Второй мировой войне именно СССР и Германия были основными участниками и, соответственно, наиболее пострадавшими в ней странами. Кроме того, большие потери в ходе войны понесло также население Польши и Югославии. А вот население остальных европейских стран от войны сильно не пострадало. Во всяком случае их демографические потери были несопоставимыми с потерями населения СССР, Германии, Польши и Югославии.

В литературе можно найти разные сведения о потерях названных стран. Характерными для советских источников являются довольно большие цифры общей демографической убыли их населения во время войны. К примеру, в изданном в советское время справочнике «Мы и планета» указаны следующие данные о их потерях: Германии – свыше 13 млн, Польши – 6 млн, Югославии – 1,7 млн [271]. Если же попытаться сделать средневзвешенные оценки большинства современных источников, то получается, что прямые демографические потери гражданского населения Германии в ходе Второй мировой войны составили около 2 млн человек, Польши – более 5 млн человек и Югославии – до 1,5 млн человек.

Представляется, что точные подсчеты этих потерь ввиду целого ряда причин вообще невозможны. Но верны ли тогда эти оценки? По-видимому, только общепринятая оценка потерь населения Югославии близка к реальности, хотя, как представляется, и она все же немного завышена. Правда, военные потери этой страны трудно отделить от потерь ее мирных жителей, потому, вероятно, и возникает довольно существенное различие в их подсчетах и оценках. Что касается потерь населения Германии и Польши, то их определить сколько-нибудь достоверно и тем более точно вообще невозможно из-за сильного изменения государственных границ этих стран, которые неоднократно происходили в период с 1937 по 1945 год (эта же причина в существенной мере относится и к Югославии). В результате этих изменений каждая из указанных стран то приобретала, то теряла значительную часть (до 1/3 и более) своего населения. Поэтому и крайне сложно устанавливать, потери какой части населения каждой из стран надо относить к потерям именно этой страны, а не другой. Почти столь же сильно запутывают ситуацию многочисленные массовые изгнания, депортации и другие миграции населения этих стран, которые происходили в военные и первые послевоенные годы.

Однако можно предположить, что современные оценки потерь Германии все же довольно сильно занижены. И тому есть немало причин. Во-первых, союзникам по антигитлеровской коалиции по идеологическим и политическим мотивам было невыгодно открывать после войны всю правду о страданиях и потерях немецкого населения в ходе военных действий против этой страны и ее оккупации. Зачем западной пропаганде было, к примеру, признавать то, что только в ходе англо-американских воздушных бомбардировок Рурского промышленного района, Дрездена, Кёльна, Гамбурга, Берлина, Штутгарта, Дармштадта, Магдебурга, Брауншвайга, Фрайбурга, Кёнигсберга и других городов погибли многие сотни тысяч немецких граждан?!

Не случайно цифры потерь жителей Дрездена варьируют в литературе от 20 тыс. до 500 тыс. человек. Но какими могли быть потери населения города, численность которого в начале февраля 1945 года составляла с учетом беженцев около 1 млн человек, если за двое суток почти непрекращающихся налетов авиации Великобритании и США, совершенных 13—15 февраля 1945 года, и вызванных ими пожаров половина города была превращена в сплошные руины? Ведь у большинства его жителей не было почти никакой возможности ни бежать из города, ни даже выйти из подвалов и других укрытий, в которых они из-за сплошных разрушений и грандиозных пожаров обрекались на смерть. Неужели-таки всего 20—25 тыс. человек, как многие идеологи на Западе пытаются сейчас представить количество там погибших? Даже определенное отделом регистрации умерших Дрездена число жертв этой трагедии в 135 тыс. чел. представляется неполным из-за большого числа беженцев в городе, учет которых наверняка не был всеобъемлющим, трудностей поиска погибших ввиду сплошных разрушений, термического и механического уничтожения тел людей в результате взрывов, пожаров и разрушений, трудностей учета умерших впоследствии лиц, которые получили ранения, травмы и ожоги во время этой бомбардировки и т.д. [272].

Вряд ли полностью учтены и все жертвы штурма городов Третьего рейха из числа гражданских лиц. Как известно, эти штурмы представляли собой чаще всего многодневные обстрелы и бомбежки, сопровождавшиеся пожарами, разрушениями, перебоями в обеспечении водой, продуктами питания, лекарствами, теплом, что не могло не повлечь гибель многих их мирных жителей. Особенно много, как представляется, их погибло при штурме Берлина, Бреслау, Данцига [273].

Весьма велики были также потери немецких беженцев, учитывая большую их общую численность – до 15 миллионов человек. Их много погибло не только в ходе воздушных налетов на города, где они временно размещались, но в еще большей степени в ходе обстрелов и попадания в зону боев во время передвижения, несчастных случаев и происшествий. Многие из них умерли вследствие крайне трудных условий существования, в том числе из-за холодов зимы 1944—1945 годов.

Во-вторых, в этих потерях, как правило, не учитываются потери ряда категорий лиц, например, переселившихся в Германию в 1939—1945 годах «фольксдойче», потери ненемецкого населения этой страны, в частности евреев, а также потери австрийцев, судетских немцев и эльзасцев и других подобных категорий жителей довоенных Австрии, Чехословакии и Франции, которые в годы войны являлись гражданами Германии и по ее законам считались немцами. Объективно, по логике, их потери должны быть отнесены к ее потерям, ибо с СССР воевала не Германия в границах 1937 года, не Германия в границах 1946 года (или, если угодно, 1990 года), а именно та Германия, в которой проживали и которую усиливали и судетские немцы, и австрийцы, и эльзасцы с лотарингцами, и «фольксдойче» (во всяком случае это необходимо при подведении итогов исследуемой войны). Поэтому и потери их считать следует общие. Вместе взятые эти категории лиц, включая «полукровок» и жителей Германии ненемецкой национальности, насчитывали не менее 15 млн человек (без учета населения оккупированных Чехии и Польши, которые, несомненно, должны быть отнесены к потерям Чехословакии и Польши), соответственно, и потери их были немалыми. К примеру, М. Семиряга приводит данные о гибели в Германии во время войны 130 тыс. евреев [274].

В-третьих, на Западе (в последнее время – в значительной мере и в нашей стране тоже) традиционными, как уже сказано, стали попытки преуменьшить масштаб и значение одержанной СССР Победы в Великой Отечественной войне. В качестве одного из основных инструментов для этого избрано всяческое преувеличение советских военных потерь, а для большего эффекта одновременно преуменьшаются потери главного врага СССР в этой войне. Конечно, основные усилия недоброжелателей нашей страны направлены на искажение потерь военнослужащих, но и манипуляции с общими демографическими потерями, а значит, и потерями сугубо мирного населения, тоже идут, так сказать, в ход антисталинской и антисоветской пропаганды, а фактически и антироссийской. Мол, смотрите, насколько тогда были безжалостными правители СССР и дефектным его общественно-государственный строй. Да и вообще разве может нормально побеждать эта «варварская» Россия, а ее жители – быть эффективными?! Возможностей же для такого рода манипуляций имеется немало.

Какой беспристрастный арбитр считал эти потери в ходе войны, да и мог ли хоть кто-то, даже если бы был действительно независимым и объективным, иметь возможность их сколько-нибудь точно учитывать и подсчитывать в эти тяжелые годы? Но если не было четкого учета и точных подсчетов этих потерь во время войны, то все их послевоенные подсчеты являются оценочными и приблизительными. Не очень сильно здесь помогут и демографические балансы населения, ибо их исходные данные являются тоже весьма приблизительными, учитывая еще и неоднократную сильную перекройку государственных границ Европы в то время, а ни один из демографических методов нельзя признать действительно безупречным.

К этому добавляется интерес побежденных немецких генералов и иных деятелей в Германии, состоящий в оправдании ее поражения в войне. Недосчитывая численность населения страны, объем мобилизационных резервов и число военнослужащих в начале и в ходе войны, а также общие потери ее населения, легче занизить боевые и иные потери военнослужащих вермахта и иных ее вооруженных формирований.

Разумеется, автор тоже попробует сделать собственную оценку числа прямых демографических потерь Германии в этой войне, основываясь прежде всего на данных, приведенных в упомянутых выше источниках. Итак, в ходе ударов западной и советской авиации по территории Германии погибло предположительно более 1 млн гражданских лиц этой страны, в результате обстрелов и других боевых действий на земле – еще до 0,7 млн чел. (включая гибель беженцев от подобных причин), сотрудников и членов военизированных и полувоенных формирований НСДАП, полиции и других организаций («фольксштурм», «гитлерюгенд», «Вервольф» и т.д.), а также иных лиц, сопротивлявшихся вторжению на территорию Германии антигитлеровских войск, – более 0,7 млн чел., евреев, коммунистов и иных категорий лиц вследствие нацистского террора – около 0,3 млн чел., от преступлений и других эксцессов, совершенных и допущенных в отношении гражданского населения оккупационными войсками – не менее 0,2 млн чел., от участившихся в ходе войны самоубийств и происшествий – около 0,1 млн. Всего, таким образом, количество погибших среди гражданского населения Германии насчитывает до 3,0 млн человек. К этой цифре также надо добавить предположительное число потерь ее жителей, особенно беженцев, от резко ухудшившихся в 1944—1945 годах условий жизни – около 1,5 млн человек. Отсюда общая сумма прямых демографических потерь гражданского населения этой страны составляет до 4,5 млн человек.

Потери гражданского населения Польши, напротив, обычно намного завышаются. Особое значение при этом имеет проблема подсчета жертв войны среди проживавших в этой стране евреев.

Эти преувеличения появились сразу после окончания войны на идеологическо-психологической волне еще не остывшей справедливой ненависти к нацистскому режиму и продолжавшегося бурного осуждения его преступлений. При этом преступные действия нацистов в отношении евреев вызывали особое возмущение, поскольку этот этнос подвергался наибольшим преследованиям с их стороны, включая массовые убийства за одну лишь принадлежность к нему. Показательными в этой связи представляются высказывания британского публициста Ю. Дэвидсона, который писал, что сразу после окончания войны «в Израиле… номера лагерных татуировок в Аушвице люди показывали с гордостью, как боевые награды». И он же далее продолжал, комментируя обсуждение на Нюрнбергском процессе преступления нацистов в отношении евреев: «Услышанное и записанное во время судебных процессов шокировало поколение середины ХХ века, не привыкшее к статистике массовых убийств» [275].

Впрочем, эта тенденция возникла еще задолго до окончания войны, во всяком случае в действиях советских властей, и на то были свои причины. Зная о многочисленных массовых расправах, которые нацисты устроили в отношении евреев на оккупированных территориях СССР, они решили использовать эти факты для сотрудничества с влиятельной и богатой еврейской диаспорой США, Великобритании и других стран. Одними из главных орудий воздействия на нее стали Совинформбюро и созданный еще в феврале 1942 года Еврейский антифашистский комитет. Современный исследователь Ф. Синицын отмечает, что «за годы войны ЕАК направил в зарубежную прессу 12 рукописей книг, 23 155 статей, 3300 фотоотчетов и фотографий о зверствах нацистов» [276]. Это сотрудничество и активная антинацистская пропагандистская работа продолжались как минимум до 1947 года. Очевидно также, что пропаганда без преувеличений, как правило, не бывает.

Весьма наглядный пример того, как возникали преувеличения числа погибших во время войны польских евреев, а значит, и граждан Польши в целом, можно обнаружить в выступлении на Нюрнбергском процессе помощника главного обвинителя от СССР Л.Н. Смирнова. По его словам, в 1931 году в Польше проживало 3,1 млн евреев. Затем их число, как он сказал, «по неофициальным данным», достигло в этой стране в 1939 году 3,5 млн человек. После войны же в ней осталось 100 тыс. евреев и еще 200 тыс. находилось в СССР. Из этого он сделал вывод, что в Польше за время войны погибло 3 млн евреев [277].

На самом же деле их численность в Польше за указанные 8 предвоенных лет из-за сравнительно низкого естественного прироста и довольно масштабной эмиграции скорее даже уменьшилась. Кроме того, в этих подсчетах совершенно не учитывается, что почти половина всех польских евреев в результате событий сентября – октября 1939 года оказалась за пределами этой страны – на территории СССР и в меньшей степени других государств.

Очевидно, что вопрос о числе погибших в годы войны евреев Польши тесно связан с вопросом об общем числе погибших в это время представителей еврейской диаспоры во всей Европе. К сожалению, в последнее время он приобрел чересчур эмоциональный и политизированный характер. При этом разброс мнений разных авторов чрезвычайно велик: от ставшей сакральной для многих цифры в 6 млн жертв-евреев до обосновываемой некоторыми историками-ревизионистами цифры в 0,5 млн человек их общих потерь [278].

Одной из причин столь резкого расхождения в определении численности демографических потерь еврейского этноса в годы войны является значительная распространенность среди евреев межнациональных браков и частые колебания потомков таких браков в определении своей этнической принадлежности. Другая, еще более важная причина этого расхождения состоит в том, что одни из них считают общее число умерших в годы войны евреев, другие – за вычетом их естественной «фоновой» смертности, то есть собственно их демографические потери, третьи – только непосредственных жертв войны, четвертые – только уничтоженных гитлеровцами, их союзниками и пособниками в ходе акций, имеющих характер геноцида этого этноса и т. д. Наконец, не менее важны факторы изменения границ и массовых миграций и переселений.

Тем не менее в настоящей работе автор не будет определять общее число жертв войны среди евреев, как и среди других этносов тоже. В конце концов, все погибшие и умершие, независимо от их принадлежности к тому или иному этносу, социальной группе, политической партии и т.д., равны между собой, как и память о них должна уважаться в одинаковой мере. В исторической работе гораздо важнее установить число жертв войны по странам, ведь воевали не этносы, а государства.

Итак, по данным вполне респектабельного историка М. Семиряги, накануне Второй мировой войны в Польше проживало 3,3 млн евреев [279]. Указанная цифра представляется близкой к истине, но вряд ли она полностью отражает активную еврейскую эмиграцию из этой страны, происходившую в 30-е годы. Так, упомянутые уже Е. Розенблат и И. Еленская приводят в своей статье данные о том, что «с 1921 по 1937 год в США, Латинскую Америку и Европу из Польши выехало 395 тысяч евреев; с 1923 по 1937 год в Палестину переселилось более 270 тысяч польских евреев» [280]. Не случайно, что в литературе можно найти и другие данные о численности евреев в Польше в 1939 году, например, о том, что они составляли 7 % ее населения, то есть менее 2,5 млн человек [281].

Основываясь на приведенных здесь цифрах, автор осмелился бы оценить численность указанной этнической группы в Польше к началу войны в 3 млн человек, то есть она оставалась приблизительно той же, что и была на момент польской переписи 1931 года. Однако после вторжения в нее германских войск в 1939 году почти половина польских евреев оказалась на территориях, присоединенных к СССР и Литве, или бежала как в эти, так и в другие страны. Поэтому погибшие или умершие среди них должны учитываться не как потери Польши, а как потери других стран, что автором уже сделано применительно к потерям СССР. Кроме того, далеко не все из оставшихся в оккупированной гитлеровцами Польше евреев, численность которых предположительно составляла около 1,6 млн чел., погибли или умерли в годы войны. Многие из них, насколько можно оценить, до 0,4 млн чел. и более, ее пережили, и были освобождены из нацистских концлагерей и гетто войсками СССР и иных стран, либо уцелели при других обстоятельствах.

О немалом числе спасшихся евреев в этой стране есть довольно много опубликованных в литературе свидетельств и другой информации. По данным того же М. Семиряги, «поляки приняли участие в спасении около 120 тыс. евреев» [282]. Кстати, несмотря на это, в конце войны и сразу после ее завершения происходили преследования этой этнической группы уже со стороны поляков, пусть и не имевшие явного характера геноцида. Не случайно уцелевшие в войну евреи в массовом порядке переселялись из Польши в другие страны, в том числе в создававшееся в те годы еврейское государство Израиль.

Но и сами евреи были не такими уж покорными судьбе людьми, как их нередко представляют. Многие из них скрывались от нацистского террора, бежали из гетто и концлагерей, участвовали в восстаниях и партизанском движении на территории этой страны. Именно уцелевшие польские евреи составили большую часть переселенцев в Израиль в 1945—1947 годах в рамках операции «Бриха», которую проводили сионистские организации, преодолевая, кстати, сопротивление английских колониальных властей. Так что вряд ли эти оставшиеся в живых евреи были нечто вроде чудом спасшихся людей. Если учесть, что представители этого этноса составляли 0,32 % советских военнослужащих, возвратившихся за годы войны и после нее из фашистского плена [283], что составляет более 6 тыс. человек, то тем более им было проще спастись, оставаясь гражданскими лицами.

Исходя из этого, можно предположить, что в годы Второй мировой войны демографические потери евреев Польши составили примерно 1,2 млн человек. Разумеется, в этом числе не учитываются многочисленные жертвы среди тех евреев, которые были в годы войны ввезены нацистами на ее территорию из других стран Европы и там погибли или умерли, прежде всего в нацистских концлагерях.

Впрочем, многие историки-ревизионисты и вовсе отрицают особый геноцид евреев в годы Второй мировой войны, утверждая, что уровень их смертности в это время был не бóльшим, чем у некоторых других европейских народов. В частности, швейцарский исследователь Ю. Граф приводит данные о том, что еще в 1946 году в Польше проживало 800 тыс. евреев, несмотря на то, что большинство из них в ходе войны и сразу после ее окончания было абсорбировано в СССР или уехало на Запад [284].

Тем не менее массовые убийства лиц еврейской национальности, совершавшиеся нацистами и их пособниками на территории СССР, Польши и других стран, очень высокая смертность евреев и других лиц в нацистских концлагерях не подлежат сомнению, как и общий чрезвычайно высокий уровень смертности этого этноса в годы войны. Ибо эти события есть факты, запечатленные в тысячах воспоминаний и документов. И эта смертность могла бы быть еще выше, если бы не активные действия подлинно интернационального Советского государства и его Красной Армии. При этом, разумеется, евреи, как и все прочие этносы, не имели в СССР каких-то привилегий, и защищали и спасали их не потому, что они были именно евреи, а как и всех нуждающихся в спасении людей. Более того, объективно делу их спасения в большей мере способствовали не столько специальные действия, сколько проводимые в эти годы СССР в соответствии со своими государственными интересами и интернациональными принципами политические, военные и иные мероприятия самого разного характера.

Итак, среди действий СССР, которые фактически помогли спастись многим евреям от геноцида, можно выделить следующие:

1) присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии после разгрома Германией Польши в 1939 году, которое не только было актом возвращения нашей страной земель, незаконно отторгнутых ранее Польшей, но и взятия под защиту от нацистов их населения; особенно это касалось довольно многочисленной еврейской его части (более 1 млн чел.);

2) принятие в состав СССР в 1940 году Литвы, Латвии и Эстонии, которые тогда могли быть оккупированы или взяты под контроль Германией, присоединение в том же году Северной Буковины и Бессарабии, ранее оккупированных Румынией, что позволило без малого 300 тысячам проживавших на этих территориях евреев получить дополнительные шансы на спасение;

3) принятие властями СССР в 1939—1941 годах многочисленных еврейских беженцев (до 300 тыс. чел.) из разгромленной нацистами Польши и других стран;

4) активные действия по эвакуации мирного населения западных районов нашей страны после начала Великой Отечественной войны, в ходе которой спасению евреев фактически уделялось повышенное внимание;

5) проводившиеся советскими партизанами и подпольщиками на оккупированных Германией и ее союзниками территории акции по спасению мирного населения, в том числе евреев;

6) освобождение Красной Армией в 1943—1945 годах территорий, находившихся под оккупацией или под контролем Германии, что фактически позволило спастись от нацистско-фашистского геноцида сотням тысяч евреев, в том числе и находившимся в концлагерях.

Понятно, что преувеличиваются не только потери еврейского населения Польши, но и этнических поляков тоже. Дело здесь состоит опять-таки в несопоставимости границ довоенной и послевоенной Польши, а также всевозможных многочисленных миграций из нее и обратно, вследствие чего сколько-нибудь точно подсчитать потери этой страны невозможно. Вероятно, потери одних и тех же групп населения учитываются и как польские, и как советские одновременно, а в число потерь включаются эмигранты и перемещенные лица. И действительно, если посчитать военные потери населения Западной Украины, Западной Белоруссии и ряда других территорий, отошедших в 1939—1940 годах от Польши к СССР, и прибавить их к потерям собственно Польши, то получится цифра, близкая к традиционно декларируемой – 6 млн чел. Нельзя забывать здесь и о том, что сразу после освобождения Польши среди ее населения были очень сильны антинемецкие, антиеврейские и антиукраинские настроения, которые выражались, в частности, в погромах, насильственном изгнании, переселении и вытеснении представителей этих этносов.

Общее число потерь гражданского населения Польши можно самым примерным образом оценить в более чем 3,2 млн человек (разумеется, без учета населения территорий, присоединенных в октябре 1939 года к СССР и Литве), из которых этнические поляки составляли менее 2 млн человек. Учитывая потери польских военнослужащих, общие демографические потери этой страны составили около 3,4 млн человек. Разумеется, потери этнических поляков в годы войны были гораздо большими, чем названные, поскольку многие из них проживали на территории СССР (особенно в западных районах Украины и Белоруссии), а также в Германии и отчасти других странах, вовлеченных в войну. Немало их было и среди военнослужащих самых разных стран. Не учтены в этой цифре и жертвы войны среди проживавших в Польше довольно многочисленных «фольксдойче». Их правильнее было бы отнести к потерям Германии, поскольку в своей массе они с началом войны перешли на ее сторону и получили гражданство этой страны.

Итак, можно перечислить следующие обстоятельства общего характера, которые, как представляется, обусловили значительное преувеличение указанных демографических потерь СССР и Польши, особенно преднамеренно убитых гитлеровцами их граждан:

1) двойной учет потерь из-за неоднократных изменений государственных границ в эту эпоху и массовых миграций, в том числе межгосударственных, в ходе войны и сразу после ее окончания;

2) подсчет потерь проводился представителями пострадавших стран, которые действовали при этом под влиянием эмоций гневного осуждения злодеяний гитлеровцев, их союзников и пособников;

3) объективные трудности в установлении числа жертв военных действий, террора, геноцида, эксцессов, а также отделения непосредственных жертв войны (убитых оккупантами, погибших от бомбежек, обстрелов и т.д.) от опосредованных (умерших вследствие тягот войны и оккупационного режима);

4) наличие заинтересованности у пострадавших государств и иных сил предъявить как можно более крупный счет агрессорам и военным преступникам; при этом для любых обвинителей характерным является следующий подход: лучше вменить в вину лишнее, чем что-либо упустить из предъявляемых обвинений;

5) наличие заинтересованности у господствующих в Европе, Северной Америке, России и СНГ антикоммунистических сил представить как можно более масштабными число жертв «сталинского режима», «большевистского эксперимента», которым лучше соответствуют более крупные цифры жертв Великой Отечественной войны;

6) опасение должностных лиц соответствующих государств и иных лиц, участвовавших в подсчетах жертв войны, а также историков, публицистов и иных авторов быть обвиненными в неуважении к жертвам нацизма и фашизма или даже в укрывательстве их преступлений и оправдании этих человеконенавистнических явлений, а также страх перед возможными преследованиями в связи с этим;

7) политические и другие интересы господствующих сил в странах Запада, а ранее практически в той же мере и в СССР, состоящие в недопущении возможного возрождения самостоятельности и могущества Германии, а также нацизма и фашизма.

Здесь был бы не лишним довольно характерный пример существующих стереотипов в определении потерь разных стран и народов Европы, понесенных в ходе этой войны, проявившийся на этот раз в работе британского автора А. Тейлора. В частности, он писал следующим образом, причем не утруждая себя особыми доказательствами приводимых данных, хотя и почти не впадая в крайности: «Польша, если учесть общую численность ее населения, пострадала больше всех: погибло 300 тыс. солдат, немцы убили 5,8 млн гражданского населения, треть из них – евреи, в целом потери составили 15 %. Советская Россия потеряла 10 % своего населения: в боях погибло 6 млн человек, 14 млн солдат и гражданского населения немцы просто убили. В Югославии потери составили 1,5 млн, из них 500 тыс. – боевые потери. 4,5 млн немцев погибли в боях, 3/4 из них – на Восточном фронте; 593 тыс. гражданского населения Германии погибло от воздушных налетов. Япония потеряла в боях свыше миллиона человек и от бомбардировок 600 тыс. гражданского населения. От 3 до 13 млн человек погибло в Китае не столько в боях, сколько от всеобщих бедствий.

На западе Франция потеряла 200 тыс. солдат и 400 тыс. гражданского населения – некоторые погибли в рядах Сопротивления, другие умерли в германских лагерях для перемещенных лиц. 300 тыс. итальянцев были убиты, половина – солдаты, сражавшиеся на стороне Германии, половина – партизаны, сражавшиеся на стороне союзников. Англия потеряла 300 тыс. солдат, 62 тыс. гражданских лиц во время воздушных бомбежек, 35 тыс. моряков торгового флота. У США были наименьшие потери: погибло 300 тыс. военных – в Европе и в Азии почти поровну, а гражданское население не пострадало.

Самая тяжелая судьба постигла два лишенных защиты, неповинных народа. В Европе из 9 млн евреев от 5 до 6 млн немцы убили в газовых камерах. Тем же способом цыгане Восточной Европы были фактически истреблены полностью» [285].

Можно также еще сравнить потери гражданского населения нашей страны с аналогичными потерями западных стран. Однако это представляется бессмысленным занятием, так как война на их территории вообще почти не велась, а территория США и вовсе осталась практически неприкосновенной. В тех же странах, где война все же велась, потери были в основном адекватны масштабности, продолжительности вовлечения этих стран и их территорий в войну, количеству и интенсивности происходивших на них сражений, политике Германии по отношению к этим странам и отношению оккупационных властей к их населению, уровню их жизни, возможностям их сельского хозяйства по обеспечению населения продовольствием.

Например, потери гражданского населения Франции (до 400 тыс. чел., причем немало из них погибло от бомбардировок, обстрелов и иных военных действий западных союзников) были во много раз меньше советских не только в абсолютном, но и в относительном выражении, так как французские власти не вели против Германии тотальную войну, боевые действия армий на территории этой страны были непродолжительными (в общей сложности немногим более полугода) и не очень масштабными и интенсивными, оккупационными властями в ней не проводилась политика широкомасштабного террора и массового уничтожения населения, а уровень жизни этой страны и продуктивность сельского хозяйства были в силу ряда причин, в основном естественных и объективных, до нескольких раз выше, чем в СССР. В то же время потери гражданского населения Польши и Югославии в относительном выражении, то есть в соотношении с численностью их населения, были как минимум не меньшими, чем потери населения СССР, что объясняется действием сходных с нашей страной факторов смертности в этих странах.

Таким образом, общие демографические потери стран, которые участвовали во Второй мировой войне в сопоставимых масштабах, были примерно равными в относительном выражении общим демографическим потерям СССР, будучи все же гораздо меньшими в абсолютных размерах. По подсчетам автора, относительные общие демографические потери СССР составили более 11 % (22 млн чел. потерь от 196,5 млн чел. населения к началу войны), Польши (без учета жителей территорий, отошедших в сентябре – октябре 1939 года к СССР, лиц, бежавших из этой страны в СССР и другие страны в 1939—1941 годах, и перешедших на сторону Германии «фольксдойче», но с учетом всех погибших польских военнослужащих) – 15,1 % (3,4 млн чел. от 22,5 млн чел.), Германии (в границах на 22 июня 1941 года и с учетом переселившихся в эту страну или воевавших за нее и служивших ей «фольксдойче», но без учета ненемецкого населения польских, чешских, а также ряда других аннексированных территорий) – почти 11 % (9,5 млн чел. от 88 млн чел.), Югославии – около 10 % (1,6 млн чел. от 16 млн чел.).

7. Причины и виновники больших потерь Красной Армии и СССР во время войны

Итак, очевидно, что демографические итоги войны оказались для нашей страны неблагоприятными, пусть и не настолько сильно, как об этом привыкло писать в последнее время большинство историков и других авторов. Наши вооруженные силы, а тем более народ в целом, понесли наибольшие людские потери в абсолютном выражении, в том числе среди всех основных стран – участниц войны. Вместе с тем потери советских войск были не намного больше совокупных потерь войск Германии. В относительном же выражении, то есть по отношению к общей численности военнослужащих, потери Германии даже несколько превышали наши. Что касается общих потерь населения, то сопоставимыми с нашими являются еще только потери Югославии, да и то лишь в относительном выражении. Приближались к размеру наших относительных потерь населения и соответствующие потери Германии. Только единственная страна превзошла СССР по этому относительному показателю – Польша, но, однако, не намного. Впрочем, все это как раз таки весьма закономерно, поскольку наиболее продолжительными и интенсивными бои были между советскими и немецкими войсками, а эти бои происходили дольше всего на территории СССР и Польши. Кроме того, нацистскому геноциду в наибольшей степени подверглись жители Польши и оккупированных районов СССР, а наибольшие материальные лишения в войне также претерпели эти страны. Да еще практически столь же пострадало население Югославии.

Тем не менее, если рассмотреть наши большие демографические потери сквозь призму различных важных факторов и иных обстоятельств войны, то они являются в основном закономерными и объективными, то есть произошли не по злой воле И. Сталина, В. Молотова, Г. Жукова, Л. Мехлиса или каких-нибудь других безжалостных деятелей «еврейско-большевистского» правительства, как было принято говорить в определенных кругах. Вместе с тем это не значит, что советский народ истребляли некие бездушные обстоятельства, как и повышение смертности среди него произошло в годы войны само по себе. Нет, делали это, конечно же, люди со вполне конкретными именами и гражданством. Этих людей было, разумеется, очень много, а имена их широко не известны, зато вошли в историю имена тех людей, которые отдавали им преступные приказы и принимали иные преступные по своей сути решения о развязывании против СССР этой ужасной войны, направленной на захват и уничтожение.

Основная ответственность за столь большой размер потерь нашего народа и его армии лежит, разумеется, на А. Гитлере и других политических и военных руководителях Германии, вероломно развязавших агрессивную войну против СССР и ведших ее самым жестоким и упорным образом. Вина А. Гитлера, который задолго до начала войны и вплоть до неминуемого краха Германии занимал практически все высшие посты в созданном под его руководством Третьем рейхе – канцлера правительства, президента страны, главнокомандующего вооруженными силами, фюрера правящей партии, – не могла и не быть самой большой из всех этих деятелей. Более того, именно он отличался особенно большой ненавистью к СССР, русским и другим нашим народам, которую он почти и не скрывал. Не подлежит серьезному сомнению, что не кто иной, как А. Гитлер, был главным инициатором, организатором и руководителем нападения на СССР и ведения против нашей страны тотальной, жестокой и непримиримой войны. Не приди он к власти, войны, во всяком случае столь кровопролитной и жестокой, возможно, и вовсе не произошло бы. Огромную долю ответственности за наши огромные жертвы, понесенные в этой войне, с ним разделяют и такие его сподвижники по руководству Третьим рейхом и его вооруженными силами, как И. Геббельс, Г. Геринг, Г. Гиммлер, М. Борман, Й. фон Риббентроп, В. Кейтель, А. Йодль, А. Розенберг и др.

Нельзя умалять ответственность и руководителей союзных Германии государств и их армий, особенно Б. Муссолини, И. Антонеску, М. Хорти, Ф. Салаши, К.Г.Э. Маннергейма и И. Тисо, которые достаточно активно поддерживали Германию в войне против нашей страны, направили против наших вооруженных сил свои войска, руководили ими в боях против Красной Армии и советских партизан, участвовали в поддержании жестокого оккупационного режима на территории СССР. Кроме того, определенная доля вины за большие потери наших соотечественников лежит и на совести тех руководителей иных фашистских и коллаборационистских режимов исследуемой эпохи, которые непосредственно в войне против СССР участвовали не столь активно или вовсе непосредственно не участвовали, в частности А. Франко, А. Павелич, А. Петэн. Однако своей поддержкой Германии и других воевавших против нашей страны их союзников они фактически, пусть и опосредованно или косвенно, помогали им убивать наших соотечественников и усугубили обрушившееся на нашу страну демографическое бедствие, вызванное тотальной агрессией нацистско-фашистских сил.

Как это ни прискорбно осознавать, но немалая доля вины за гибель и преждевременную смерть многих советских военнослужащих, партизан и граждан лежит и на наших соотечественниках: коллаборационистах, предателях-националистах, перебежчиках и иных изменниках нашей державы всех мастей. Особенно неблаговидной ролью и позорными делами среди них выделялись С. Бандера, А. Власов, Р. Шухевич, П. Краснов, Б. Каминский, А. Шкуро… Масштабы их преступлений против своего народа и борцов против фашизма, возможно, не столь уж и велики по сравнению с преступлениями главарей нацистской Германии, однако по степени своей аморальности и жестокости совершенные ими деяния вполне с ними сравнимы и заслуживают самого решительного осуждения. Возглавляемые ими силы активно воевали прежде всего против партизан и участвовали в карательных акциях в отношении населения оккупированных нацистами стран. Многие из этих деятелей, особенно С. Бандера и его сторонники, выделялись в этой войне наибольшей жестокостью и садизмом, в чем превзошли даже своих нацистских учителей.

Нельзя не сказать и о том, что немалая доля вины за большие потери советского народа ложится также на многих государственных и военных деятелей Великобритании, Франции и Польши, таких как Н. Чемберлен, У. Черчилль, Э. Даладье, И. Мосцицкий, И. Бек, В. Сикорский, Т. Андерс. Именно руководители Великобритании и Франции позволили Германии сравнительно легко нарастить свою военно-политическую мощь в 1936—1939 годах, идя ей на беспрецедентные уступки и блокируя при особенно активном участии руководителей Польши практически все инициативы руководства СССР о коллективной безопасности и пресечении возможной большой войны в Европе. Никакое другое объяснение этого потворства с их стороны будущему агрессору, как только желание направить его экспансию против СССР, признать разумным просто невозможно, даже логичное на первый взгляд их желание «умиротворить» агрессора и не дать возможности разгореться войне в Европе. Однако фактически такое поведение лидеров этих стран означало, по крайней мере, то, что они пытались решить проблемы своей безопасности и реализовать свои собственные интересы за счет безопасности других стран, в том числе СССР.

Лидеры западных держав, прежде всего Великобритании, также всячески оттягивали открытие полноценного второго фронта против Германии, когда СССР был на грани поражения в войне и мог сопротивляться Германии и ее союзникам только ценой беспрецедентных потерь на фронте своих солдат и офицеров и допущения массового голода своего гражданского населения, в том числе и в тылу. Не очень торопились они и с оказанием материально-технической помощи в самые тяжелые для СССР годы войны. Зато в то время, когда немцы прорвались к Волге и Кавказу, руководители польского эмигрантского правительства при поддержке У. Черчилля настояли, вопреки советско-польским договорам 1941 года, на выводе вооруженной и подготовленной Советским государством польской армии Т. Андерса (до 70 тыс. чел.) с территории нашей страны на Ближний Восток в распоряжение пассивно воюющей Великобритании [286]. Такое тоже забывать никак нельзя.

Что касается ответственности советских государственных и военных руководителей времен войны, то об этом больше всего как раз и пишут в последние два десятилетия, хотя их вина в гибели своих соотечественников если и есть, то, разумеется, является по своей форме неосторожной и незначительной по своей степени в сравнении с виной агрессоров. Но о том, кто из наших руководителей этой эпохи виновен в наших военных неудачах времен начала войны, как и в ее слишком больших потерях, а также в чем именно и в какой мере, довольно подробно уже говорилось в предшествующих частях работы.

Вообще, если провести аналогию между характером, формой, видом и степенью вины перечисленных деятелей с обычными преступлениями, то ситуация представляется следующей. Шайка разбойников (Германия во главе с А. Гитлером) при помощи своих пособников (Венгрия, Румыния, Италия, Финляндия и др.) исподтишка напала на зазевавшуюся мирную группу граждан (СССР), убив многих из них. Но в итоге оставшиеся в живых разогнали эту шайку, также перебив, в свою очередь, многих ее участников. Жертв этой мирной группы могло бы быть меньше, если бы ее «охранники» (С. Тимошенко, Г. Жуков, Д. Павлов и др.) не дремали и лучше бы умели драться, а ее лидеры (И. Сталин, В. Молотов и др.) нашли бы защитников получше, да и сами больше бы позаботились о безопасности своих людей. Их могло бы быть меньше и в том случае, если бы прочие «мирные группы» (Великобритания и др.), ранее уже подвергшиеся нападению этих разбойников, вовремя поддержали бы своих собратьев по несчастью, которых они, откровенно говоря, все же недолюбливали, а не отсиживались бы, пользуясь случаем, долгое время «в кустах», то бишь за морем. Могли бы своевременно помочь жертве агрессии и другие «группы мирных граждан» (в частности, США), но они считали разумным до удобного для себя момента оставаться в стороне, точнее – за океаном, преследуя свои собственные интересы, по сути своей, можно сказать, эгоистические.

Итак, если выделить объективные и закономерные факторы больших потерь Красной Армии и СССР, то их можно ранжировать по своему значению и взаимосвязи следующим образом:

1) против нашей страны гитлеровской Германией при поддержке союзных ей стран была совершена беспрецедентная по масштабам и вероломству агрессия, которая имела цели ликвидации независимости (во всяком случае подлинной) нашего государства, захвата и отторжения многих его лучших территорий, уничтожения значительной части его населения и установления своего господства над остальной, поэтому вооруженные формирования этой страны, как и формирования иных прогерманских сил, вели войну крайне жестокими и кровопролитными способами, с самого ее начала активно применяя, в частности, ковровые авиабомбардировки и массированные артобстрелы городов и других населенных пунктов, авианалеты на железнодорожные эшелоны и колонны беженцев, массовые казни наших граждан, не говоря уже о применении практически всех возможных способов ведения боев против советских вооруженных сил;

2) война большую часть своего времени велась на территории нашей страны, захватив многие ее густонаселенные районы, на которых до войны проживало в общей сложности более 40 % населения страны;

3) на занятых советских территориях гитлеровцы установили жестокий режим оккупации, почти никак не занимались вопросами жизнеобеспечения населения, поддержания в должном состоянии социальной и экономической инфраструктуры, занимались грабежами, реквизициями и изъятиями продовольствия и других жизненно важных средств у граждан, привлекали их к тяжелому принудительному труду;

4) они угнали множество проживавших на оккупированной территории граждан на принудительные работы в Германию и другие страны, многие наши соотечественники, в том числе и дети, были направлены в концлагеря, где существовали жестокие условия существования, а в отношении них осуществлялись медицинские эксперименты, массовые убийства и т.д.;

5) они применяли драконовские меры в борьбе с советскими партизанами и иными силами сопротивления, учиняли массовые бессудные расправы с их реальными или предполагаемыми помощниками, устраивали массовые убийства заложников, неугодных и «подозрительных» лиц;

6) гитлеровцы осуществляли планомерный геноцид ряда групп и категорий населения нашей страны;

7) нацистские власти и войска и их пособники крайне жестоко обращались с нашими военнопленными, большинство из которых было пленено в самом начале войны и поэтому долгое время находилось в очень тяжелых условиях плена, что обусловило их слишком высокую смертность;

8) Германия при активной поддержке своих союзников внезапно напала на нашу страну, имея большое преимущество в силах и средствах, а также используя другие благоприятные для себя обстоятельства, и сумела застать нашу армию врасплох, благодаря чему смогла на первом этапе войны нанести советским войскам много крупных поражений и причинить гораздо большие потери, чем понесла сама; переломив впоследствии ситуацию, наши войска смогли только выровнять текущие потери военнослужащих сторон, но первоначальный довольно большой разрыв в них остался почти неизменным, в том числе потому, что советские войска вынуждены были наступать больше по времени и территории, пройдя не только обратный путь, по которому ранее прошли в наступлении войска врага, но и дойти до Берлина, Вены и других городов Германии и иных стран Европы;

9) наша страна из-за многих объективных факторов имела существенно более низкий уровень развития производительных сил, в том числе сельского хозяйства, меньший объем накопленных материальных средств, вследствие чего даже при одинаковом уровне материальных невзгод войны они были более губительны именно для нашего населения;

10) по своему менталитету русские (восточные славяне), как и большинство других советских людей, отличались (и отличаются) по сравнению со многими другими народами, особенно немцами и другими народами Европы, большей степенью беспечности, неорганизованности, небережливости, довольно пренебрежительным отношением к ценности человеческой жизни (с этим связано то, что смертность в нашей стране почти всегда была намного выше, чем в Европе, за исключением периода 50—80-х годов ХХ века, когда она приблизилась по своим показателям к среднеевропейской);

11) сравнительно легко и быстро захватив в начале войны значительную часть советской территории и установив над ними довольно прочный контроль на продолжительное время, Германия смогла использовать для своих нужд немалую часть имевшихся на них ресурсов, что способствовало облегчению продовольственных и иных тягот войны для нашего врага и усилило их для нашего населения;

12) войска Германии и ее союзников надолго захватили большинство самых плодородных районов СССР, где до войны производство продовольствия на душу населения было наиболее высоким, что было одной из важнейших причин фактически наступившего голода не только в осажденных и блокадных городах, но и большой нехватки продовольствия, граничащего с голодом, в тыловых районах страны;

13) наша страна вынуждена была напрягать бóльшие усилия и более интенсивно, тотально использовать свои материальные и людские ресурсы для перелома в войне в тот момент, когда преимущество в них было у наших врагов;

14) наша страна имела в годы войны гораздо более неблагоприятную, чем Германия и большинство европейских стран, половозрастную структуру, что выражалось прежде всего в значительно более низкой доле в населении страны мужчин военнообязанных и трудоспособных возрастов и слишком большой доле детей;

15) Германия, которая опиралась на самую мощную в мире (не считая США и Великобританию) научно-техническую, индустриально-технологическую базу, экономическую и социальную инфраструктуру Западной Европы, используя не только свой передовой потенциал, но и соответствующие возможности Франции, Италии, Чехии, Бельгии, Нидерландов и других стран, технически довольно сильно превосходила СССР, что проявлялось (по крайней мере, в первые годы войны) в более высоком качестве ее боевой и иной техники и оружия, лучшем оснащении ее вооруженных сил, лучшей технической выучке их личного состава, а это давало возможность ее военнослужащим быть более эффективными и защищенными в сражениях;

16) в конце войны, понимая неизбежность поражения своей страны, многие немецкие солдаты и офицеры довольно легко сдавались в плен нашим западным союзникам, но продолжали упорно воевать против наших войск, так как сильно боялись советского плена в силу ряда объективных и субъективных обстоятельств (о них будет написано дальше).

Большинство из перечисленных факторов является, по мнению автора, достаточно очевидными и бесспорными, и при этом о них уже достаточно много говорилось в этой работе. Пожалуй, единственным из этих факторов, наличие и значение которого доказать довольно трудно, является особая беспечность русских как черта нашего национального характера, в том числе и к собственной жизни. Если попытаться его кратко обосновать, то можно выделить в этой связи по крайней мере четыре обстоятельства.

В первую очередь следует указать на особую историю нашего народа, который вынужден был до этого на протяжении практически всех веков своего существования вести кровопролитные оборонительные войны с разными ближними, а порой и дальними странами, поскольку земля наша довольно привлекательна для потенциальных захватчиков и грабителей, а естественные преграды на их пути почти полностью отсутствовали. Вследствие этих войн у русских (можно сказать, и восточных славян, россиян) возникла «дурная привычка» к большим жертвам среди своего народа. Тем более что незадолго до Великой Отечественной войны произошли две самые кровопролитные войны в его истории: Первая мировая и Гражданская.

Вторая причина этого столь демографически опасного качества менталитета русских и других восточноевропейцев коренится в долгом господстве в душах наших людей православной этики с ее стойкой верой в благополучную посмертную жизнь в случае жертвенного поведения во время жизни земной, что, однако, с другой стороны, помогало нашему народу преодолевать многочисленные, в том числе и военные, невзгоды.

В-третьих, надо указать на традиционную многодетность русских семей, которая оставалась господствующей и непосредственно перед войной, а также тесно связанную с ней не менее традиционную высокую детскую смертность. Отсюда вошедшие в быт цинично-ироничные русские поговорки: «Одним больше, одним меньше» или «Бог дал, Бог и взял».

Наконец, в-четвертых, можно отметить здесь и многовековую высокую общую смертность населения России, прежде всего из-за низкого уровня его жизни и трудных природно-климатических условий нашей страны, которая в первой половине ХХ века была все еще привычной.

Здесь, правда, следует уточнить, что, разумеется, готовность жертвенно исполнять свой долг перед людьми и обществом, стремление к многодетности в условиях бескрайних, малоосвоенных просторов Евразии были в целом положительными качествами нашего народа, к сожалению, ныне почти полностью утраченными. В то же время эти его свойства не были, конечно, уникальными. Другое дело, что в условиях ломки традиционного общества у нашего народа они сохранялись дольше, чем у большинства европейцев. Да и в годы Великой Отечественной войны они не столько способствовали более высокой смертности населения СССР, сколько достижению нашей Победы, несмотря на неравные условия ведения в течение долгого времени войны против объединенной Германией большей части зарубежной Европы.

Можно указать и еще на одни фактор, который в определенной мере наверняка способствовал увеличению потерь Красной Армии, – политический. Руководство СССР не могло не считаться с тем, что наши западные и другие союзники были совсем еще недавно потенциальными противниками, а значит, могли ими стать и после окончания войны с фашистским блоком. Тем более что не были разрешены многие важные противоречия между нашими странами. При этом, как известно, это опасение стало потом самой что ни на есть явью. Поэтому нельзя было позволить нашим новым потенциальным противникам слишком укрепиться в конце войны геополитически, взяв под контроль зарубежную континентальную Европу. Ведь сравнительная геополитическая слабость СССР могла спровоцировать еще одну войну против него и новые жертвы нашего народа.

Кроме того, обескровленный длительным ведением тотальной войны, СССР находился в более трудном положении, чем западные союзники, и был даже в немалой степени от них зависим. Вследствие этих причин советское военно-политическое руководство, вероятно, вынуждено было, хотя бы и в небольшой степени, проводить отдельные операции своих войск, учитывая не только военную целесообразность, но и политическую, а также экономическую. Не случайно многие авторы обвиняют советских руководителей военного периода в том, что они слишком поспешно и недостаточно подготовленно вели наступательные действия в Центральной Европе и Германии. Или еще чаще пишут о том, что в то время не было оперативной необходимости решительным штурмом брать те или иные хорошо укрепленные города Германии и ее союзников, неся при этом неизбежные большие потери. Но кто знает, какие потери могла бы в дальнейшем понести наша страна, в том числе и демографические, если бы Красная Армия легко бы отдала под контроль нашим будущим противникам Центральную Европу и всю Германию?!

8. Причины Победы СССР в войне

Итак, СССР вместе с США, Великобританией и другими своими союзниками одержал полномасштабную победу над нацистской Германией и ее союзниками в войне против них. Но насколько эта победа была закономерной и неизбежной, и каковы были ее причины (факторы)?

Факторы первых больших успехов Красной Армии зимы 1941—1942 годов, последовавшего затем коренного перелома в ходе войны в пользу СССР и его союзников, о которых довольно обстоятельно написано выше, разумеется, тесно взаимосвязаны с общими факторами одержанной в итоге Победы в этой войне, в значительной мере сливаясь с ними в единое целое. Затрагивал их автор также при раскрытии факторов неудач Красной Армии и СССР лета и осени 1941 года и причин больших потерь, которые понесли СССР и его вооруженные силы в этой войне.

Несомненно, все эти вскрытые в настоящей работе обстоятельства важны и взаимосвязаны между собой. Наиболее же важное значение для понимания причинно-факторного механизма победы в войне в целом имеют отмеченные выше автором обуславливающие факторы одержанных СССР и его вооруженными силами промежуточных успехов в войне, выигранных в ней сражений, их прочности и стойкости, их способности добиться коренного перелома в ходе войны и другие условия достижения этого перелома. Поэтому, раскрывая причины нашей победы, автор будет развивать и обобщать уже выявленные факторы, а следовательно, не избежит во многом элементов повтора изложенных выше положений.

Вообще вопрос о причинах нашей Победы в Великой Отечественной войне и, соответственно, о причинах поражения нацистской Германии и ее союзников у отечественных историков не был, мягко говоря, популярным. Причем характерно то, что в советский период те или иные авторы как-то еще старались об этом писать, пусть и идеологически и политически довольно скованно. В последние же годы этот вопрос и вовсе стал выпадать из поля зрения отечественных исследователей, либо же его подменяют разговорами об источниках или о движущих силах одержанной Победы.

Среди этих причин и источников чаще всего называют превосходство в силах, средствах и ресурсах стран антигитлеровской коалиции, достигнутое ими во второй половине войны, истощение ресурсов у Германии и ее союзников, раскол фашистского блока государств, патриотизм и самоотверженность советских людей (русского народа), прочность советского общественно-государственного устройства, справедливый характер борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, помощь союзников и т.д. [287].

Показательно и то, что, по наблюдениям автора, в отечественной литературе, особенно последних двух десятилетий, причинам военных поражений СССР в начале Великой Отечественной войны уделяется гораздо больше внимания, чем причинам общей и полной Победы нашей страны в этой войне. По-видимому, это обусловлено прежде всего двумя обстоятельствами: соответствующим политико-идеологическим заказом определенных сил и прочно укоренившимися стереотипами восприятия Германии 1941 года как гораздо меньшей и намного слабее обеспеченной ресурсами страны, чем СССР, при недооценке фактора количества союзников обеих стран в этой войне, продолжительности и характера их союзнических действий. Отсюда многим наша итоговая Победа кажется как нечто само собой разумеющееся, а наши поражения 1941 года – как что-то из рук вон выходящее. Между тем, как неоднократно отмечалось в настоящей работе, на самом деле Германия вкупе со своими союзниками по большинству видов важных для ведения войны ресурсов в 1941—1942 годах в 1,5—2 раза превосходила почти совсем одинокий в военно-политическом отношении СССР. И даже во второй половине 1943 года у нас еще не было безусловного (смотря, конечно, как считать ресурсы союзников Германии и СССР) преимущества в ресурсах над врагом. Хотя, справедливости ради, надо отметить, что фактор все более активного включения в войну на нашей стороне США стал в это время играть все более заметную роль.

Кроме того, для подавляющего большинства работ, в которых раскрываются причины нашей Победы, характерно и то, что в них отсутствует систематизация этих причин. К числу других недостатков этих работ можно отнести также и то, что многие их авторы не разделяют сколько-нибудь четко объективные и субъективные факторы, нередко отдавая при этом приоритет именно субъективным из них. Немалую роль при этом играет явная идеологизация и политизация этого вопроса, а нередко и откровенная авторская тенденциозность. Не истину пытаются установить отдельные из авторов, а кого-нибудь или что-нибудь заклеймить или, наоборот, возвеличить: И. Сталина, советский общественный строй, Коммунистическую партию, западных союзников в войне, нацизм и фашизм, генералов вермахта и т.д. и т.п. Можно вполне разделить негодование многих авторов, когда они, к примеру, клеймят нацизм и фашизм, А. Гитлера или иных виновников развязывания этой самой кровопролитной войны в истории человечества, но это тоже надо делать к месту и в меру, а тем более не следует смешивать благородное негодование и осуждение с решением исследовательских задач и с установлением объективной истины.

Раскрывая причинно-факторный механизм достижения Победы, следует четко отделять друг от друга понятия «причины» и «факторы». Представляется, что более универсальное и корректное значение при раскрытии процесса детерминации какого-либо события или явления имеет понятие факторов, к которым можно относить любые сколько-нибудь важные обуславливающие, детерминирующие обстоятельства, в отличие от причин, к которым можно причислять только обстоятельства, породившие определенный результат. Более того, в таких сложных явлениях, как война, не может быть даже в принципе подобных обстоятельств, которые сами по себе можно назвать причинами победы в ней в основном (научно-философском) смысле этого понятия. Применительно к войне можно выделить, пожалуй, только совокупную причину победы в ней, которая складывается из полного (во всяком случае, достигающего критической массы) набора всех обусловивших ее факторов.

Другое дело, что во многих случаях по тексту вполне допустимо употребление понятия «причины» в вольном смысле этого слова – как аналог (синоним) понятий «факторы», «совокупность факторов», «обуславливающие обстоятельства». Кроме того, не следует забывать и то, что под понятием факторов подразумеваются как обуславливающие, детерминирующие обстоятельства, то есть составляющие причину определенного результата, так и сдерживающие, препятствующие его наступлению. В данном случае, однако, речь будет идти в основном только о причинно-обуславливающих обстоятельствах.

Надо не упускать из виду и то, что значение тех или иных факторов Победы на протяжении войны довольно сильно менялось. При этом некоторые факторы ощутимо действовали только определенный промежуток времени (например, переход в 1944 году на сторону СССР бывших союзников нацистской Германии: Румынии, Финляндии, Болгарии и отчасти это касается других стран), но при этом имели важное значение для Победы в целом. Вместе с тем другие факторы действовали на протяжении всей войны, не выделяясь сильно в какой-либо из ее периодов, например, особые свойства менталитета нашего народа.

Все основные обуславливающие факторы Победы следует принципиально разделить на объективные и субъективные, закономерные, неизбежные и спонтанные, внешне случайные, постоянные и временные, внешние и внутренние, решающие и менее важные, непосредственно военные и невоенные, гражданские и т.д. При этом автор не претендует на полную, стройную, а тем более исчерпывающую их классификацию, ибо она имеет в основном формальный характер. Гораздо важнее назвать эти факторы конкретно, раскрыть их содержание и сущность, расставляя их по степени своей важности.

Прежде чем начать непосредственно называть основные факторы нашей Победы, надо еще раз вспомнить о том, что, вероломно начав войну, в 1941 году Германия и ее союзники имели большое преимущество над СССР (до двух раз) в используемых силах и средствах, а также в доступных, освоенных ресурсах для их пополнения и возобновления (не менее чем в полтора раза). При этом свою огромную силу германская армия доказала в предшествующих военных кампаниях 1939—1941 годов, в которых она добивалась феноменальных успехов в боях с армиями основных европейских стран, ставших для них, по сути дела, учебно-испытательным полигоном для подготовки к войне против нашей страны.

Вследствие своего большого преимущества в силах и средствах и иных обстоятельств нашему врагу в этот период удалось одерживать победы практически во всех крупных сражениях и далеко продвинуться в глубь нашей территории. Однако в результате этого Германия и ее союзники получили не только довольно много захваченных у СССР средств и ресурсов, но и существенные проблемы, такие как большую растянутость транспортных коммуникаций, распыление сил и средств, большое число враждебно настроенного населения в тылу своих войск, о чем уже немало написано в настоящей работе. Война к концу 1941 года пошла уже не по сценарию, написанному германским Генштабом по заказу А. Гитлера, а в большей мере по воле И. Сталина и советских военачальников. Произошел не подъем духа немецкого народа, а подъем патриотизма русского народа, как и рост советского патриотизма среди граждан иных национальностей СССР. Даже сама наша природа мешала захватчикам, помогая советским воинам.

И хотя весной 1942 года германское руководство смогло перестроиться в своей стратегии и оперативных планах, былого превосходства у врага уже не было. Несмотря на немалые успехи, которых они добились в период с мая по сентябрь 1942 года, опираясь на все еще сохранявшееся преимущество в силах, средствах и ресурсах, Германия и ее союзники окончательно «завязли» на бескрайних просторах Советского Союза. Еще больше оторвав свои передовые части от баз снабжения, растянув свои войска по огромной советской территории, из-за чего все сильнее полагаясь на нестойкие войска союзников, Германия закономерно потерпела катастрофу в грандиозной битве под Сталинградом зимой 1942—1943 годов. Благо этому способствовало и вполне уже состоявшееся превращение СССР в монолитный военно-трудовой лагерь, где было мобилизовано и использовано для борьбы с врагом почти все живое и неживое, да и некоторая помощь союзников нашей страны уже подоспела.

Немного поправив свои дела весной 1943 года на фронте и в тылу, не уступая еще СССР в силах и средствах (во всяком случае с учетом их качества), Германия вместе со своими союзниками летом 1943 года предприняла отчаянный удар в самом сердце фронта противоборства с СССР, в районе Курска, но опять потерпела неудачу, которая стала самой переломной в войне. Здесь сыграла немаловажную роль также активизация действий союзников СССР и внутриполитический раскол главного союзника Германии в Европе – Италии.

К осени 1943 года СССР и его союзники окончательно захватывают стратегическую инициативу в свои руки, все больше и больше наращивая свое преимущество в силах и средствах над Германией и ее союзниками и одерживая победу за победой. Наконец, в июне 1944 года США, Великобритания и их ближайшие союзники высаживают свои войска в Западной Европе, открывая там полномасштабный второй антигерманский фронт. Превосходство союзников по антигитлеровской коалиции не только в потенциальных для использования ресурсах, но и в непосредственно используемых силах и средствах становится близким к подавляющему. Изменение ситуации тут же «отрезвляет» многих союзников Германии, и возглавляемый ею блок «государств Оси» «трещит по швам». Полный разгром Германии становится делом недалекого будущего. И это будущее, как известно, наступило в мае 1945 года.

Итак, по степени своего значения (а также с учетом их взаимосвязи) основные факторы Победы СССР в Великой Отечественной войне можно перечислить следующим образом, выделяя среди них объективные (в широком смысле) и постоянные:

1) более высокая степень организованности, монолитности, централизации советского общественно-государственного устройства военной эпохи по сравнению с Германией и государствами – ее союзниками; здесь можно вполне согласиться с Д. Зыкиным, который, выделяя в качестве решающего из победных фактор эффективности «сталинской системы», отмечал: «Принципы управления, контроль и ответственность сталинизма обеспечили феноменальные результаты» [288];

2) более эффективная социально-экономическая система СССР, чем у Германии и других наших противников, во всяком случае для военного времени и условий значительного дефицита специалистов, трудовых и иных ресурсов;

3) более высокая степень мобилизации имевшихся в СССР ресурсов по сравнению с Германией и ее союзниками;

4) более высокая степень диверсификации в СССР экономических и иных средств и ресурсов по сравнению с Германией и ее европейскими союзниками, а также более близкая к оптимальной их рассредоточенность по территории нашей страны и меньшая досягаемость для врага;

5) более высокая степень социальной однородности советского общества по сравнению с Германией и ее союзниками, меньшая степень траты в нем средств на гипертрофированное потребление, развлечения и роскошь тех или иных слоев населения;

6) обширность и труднодоступность для завоевания территории СССР, особенно из-за плохих дорог, очень большого количества лесов и болот, слишком холодного климата с продолжительной осенне-весенней распутицей и чересчур суровой зимой; это было очень большой проблемой для войск врага в тот момент, когда Германия и ее союзники имели над СССР большое превосходство в силах, средствах и ресурсах;

7) сохранение ко времени войны особых свойств менталитета и морально-этических норм и обычаев русского (восточнославянского) и многих тесно с ним связанных иных народов СССР, таких, как товарищество, патриотическая солидарность, дисциплинированность, неприхотливость и самоотверженность, сформировавшихся в условиях многовековой очень трудной их жизни, общинного строя, православной этики, благодаря которым они смогли лучше вынести суровые испытания затяжной тотальной войны, чем немцы и другие народы Европы;

8) справедливый, освободительный характер войны для советского народа с захватчиком, вторгшимся на нашу землю, что обусловило, как представляется, большую степень патриотизма и самоотверженности среди советских граждан, по сравнению с народами Германии и ее союзников;

9) бóльшая выносливость и приспособленность к трудностям и лишениям советских солдат, подавляющее большинство из которых выросло в многодетных сельских семьях с традиционным укладом жизни, в тяжелых материальных и бытовых условиях, в большей близости к природе, с приобщением с малолетства к тяжелому и разнообразному физическому и ремесленному труду, по сравнению с немецкими и другими солдатами войск противника, большинство из которых выросло в более «тепличных» условиях;

10) явное превосходство в опыте и умении управления страной советского лидера И. Сталина, на которого была возложена ответственность за принятие большинства важнейших в масштабах страны военных, социально-организационных, экономических, политических, идеологическо-информационных решений, над диктатором Германии А. Гитлером, многие решения которого имели авантюристически-самоуверенный, волюнтаристский характер;

11) бульшую часть времени война велась на территории СССР, то есть в условиях враждебного в преобладающем числе для вооруженных сил Германии и ее союзников населения, незнакомой обстановки, непривычного климата;

12) бульший мобилизационный потенциал СССР призывников 1924—1926 годов рождения, чем у Германии и ее основных союзников, направление которых в действующую армию в 1942—1943 годах позволило в некоторой мере сократить имевшееся в начале войны преимущество нацистско-фашистских войск над советскими в численности личного состава; бульшая доля в советских войсках бойцов и младших командиров более молодых возрастов, прежде всего 1920-х годов рождения (вследствие гораздо более высокой рождаемости в СССР в эти годы), то есть потенциально более здоровых, физически выносливых и работоспособных, чем военнослужащие более старших возрастов; бульшая доля подростков в населении СССР, которых советские власти более активно использовали в оборонной и другой промышленности, компенсируя тем самым нехватку трудовых ресурсов;

13) более мощное в геополитическом и социально-экономическом отношении государственно-политическое ядро стран антигитлеровской коалиции, которое образовывал СССР, а в нем – его основные в этом отношении республики (РСФСР, Украина, Белоруссия и Казахстан), по сравнению с государственно-политическим оплотом нацистско-фашистского блока государств, которым была Германия;

14) идейно привлекательная политика интернационализма, которая проводилась властями СССР, что способствовало, пожалуй, наиболее активному и самоотверженному за всю историю нашей страны участию нерусских ее народов в борьбе против нашего врага, а также определенной активизации сил сопротивления в странах Европы;

15) большое превосходство в используемых силах, средствах и особенно потенциальных для использования ресурсов, которыми обладали в конце войны страны антигитлеровской коалиции над странами нацистско-фашистского блока, особенно сильным ставшее после открытия в июне 1944 года Второго фронта на западе Европы и последовавшего сразу после этого раскола вражеского блока;

16) агрессивный, несправедливый характер войн, которые развязала в 1939—1941 годах Германия при поддержке своих союзников, амбициозные, экспансионистские внешнеполитические планы ее государственного руководства, вульгарно националистическая, шовинистская и расистская идеология Третьего рейха, установленный этой страной на захваченных территориях жестокий оккупационный режим, военные преступления и геноцид целых этнических и социальных групп, информация о чем все больше распространялась по миру, что отталкивало от нее многих потенциальных союзников (Турцию, Иран, Португалию, Швецию, Ирландию) или даже весьма способствовали колебаниям, нерешительности и внутреннему расколу политического руководства уже имевшихся союзников (Испания, Италия, Болгария), а затем под влиянием ударов СССР и его западных союзников – к росту активности сил сопротивления на оккупированных ими территориях и внутри них самих;

17) переход на сторону СССР и его союзников в 1944 году бывших союзников Германии, таких, как Румыния, Финляндия, Болгария, а также происшедший в 1943 году в Италии внутренний военно-политический раскол, что очень существенно ослабило нацистско-фашистский блок;

18) весомая помощь СССР со стороны западных союзников в особо недостающих видах боевой и иной техники, оружия, боеприпасов, продовольствия и других изделий и материалов, например поставками грузовых и иных автомашин, самолетов, авианавигационных приборов, авиационного топлива, средств связи, взрывчатки, зерна, мясных консервов, другого продовольствия и т.д.;

19) неготовность вследствие ряда причин Германии к длительной, изнурительной войне на взаимное истребление, которую они спровоцировали своим беспрецедентным по вероломству нападением и тотальным и жестоким ее ведением, в том числе идейно-организационная – военно-политического руководства страны, морально-психологическая – личного состава вооруженных сил и населения, не говоря уже о неготовности социально-экономической сферы этой страны и ее союзников.

Большинство из перечисленных основных факторов нашей Победы достаточно очевидны и в основном хорошо известны. При этом почти обо всех из них в той или иной мере автор уже писал в своей работе при освещении других ее вопросов. Однако некоторые из этих факторов все-таки нуждаются в дополнительном обосновании.

Так, преимущества советской экономики выражаются прежде всего в ее строго плановом, государственно-регулятивном, централизованном, директивно-распределительном характере. Представляется, что плановые, централизованные принципы экономики являются ее очевидным преимуществом не только для военного времени, но для него – в особенности, так как это предполагает большую упорядоченность экономических связей, более быстрое их функционирование, меньшее число холостых экономических усилий, большую сбалансированность действий субъектов хозяйствования и использования ресурсов, меньшее число управленцев в сфере распределения и обмена, посредников, продавцов и иных «продвигателей» продукции либо полное отсутствие отдельных из таких категорий лиц (всевозможных агентов по продажам, маркетологов, рекламных агентов, промоутеров, мерчендайзеров и т.д.), а также других не являющихся необходимыми звеньев экономической деятельности и связей, сбережение средств благодаря сокращению этих звеньев, лучшее прогнозирование развития экономических процессов, более целенаправленное и широкое внедрение достижений научно-технического прогресса.

Таким образом, почти все, что в СССР производили, было в распоряжении государства, которое имело полную возможность быстро и без излишних затрат направлять все необходимое на ведение войны. В условиях такого рода типа экономики не нужно было долго никого уговаривать, а тем более материально стимулировать производить именно то, что нужно для блага общества, и сколько этого нужно, в данном случае – прежде всего для нужд обороны. Само собой разумеется, что и производителям не нужно при такой организации ведения народного хозяйства тратить большие усилия для поиска заказчиков, поставщиков, смежников и потребителей своего производства.

Разумеется, в спокойные и «сытые» времена излишне директивно-распределительный характер, который имеет экономика социалистического типа, может становиться тормозом на пути повышения разнообразия ассортимента и качества выпускаемой производителями продукции, ее дизайна, соответствия моде и других внешне привлекательных свойств. Но в военное время почти все эти достоинства продукции были излишними. Как говорится, тут уж не до жиру, быть бы живу.

Весьма важными обстоятельствами, благоприятными для ведения тотальной войны, были большая монолитность советского общества и его социальная однородность. В СССР, в отличие от Германии и практически все остальных стран эпохи Второй мировой войны, практически не было паразитических, эксплуататорских, привилегированных слоев населения. Речь идет о тех разнообразных социальных группах и прослойках, которые составляют лица, немало получающие от общества или приобретающие за счет него, ничего практически не давая ему взамен, или получающие многократно больше, чем приносят ему реальной пользы. В СССР не было банкиров, маклеров, брокеров, дилеров, биржевых игроков, рантье, бизнесменов и практически никаких иных посредников, которые бы зарабатывали, причем, как это обычно бывает, многократно больше, чем большинство лиц, занимающихся производительным трудом, на военных или иных заказах, вставая на пути экономических связей между правительством и производителями, между самими производителями, между производителями и конечными потребителями, не говоря уже о «снимании пенок» со владения капиталами или доступом к нему. Что касается чиновников, то они находились в жесткой узде антипотребительской идеологии, суровой кадровой политики большевистской диктатуры и ее безжалостных репрессивных органов. Сильно экономил СССР в людских ресурсах и в сферах торговли, общепита и услуг: почти все советские люди не имели ничего лишнего и привыкли сами себя обслуживать. Самую большую роскошь, которую могли позволить себе наиболее обеспеченные из них – это коммерческие рестораны и магазины со сверхдорогими ценами и не шибко разнообразным ассортиментом товаров, продуктов и блюд. И это, кстати, тоже неплохо работало на нужды обороны.

Все это позволяло государственно-политическому руководству нашей страны в условиях намного меньших людских и большинства иных ресурсов, при менее развитой социальной и экономической инфраструктуре, которыми обладал СССР по сравнению с нацистско-фашистским блоком государств, почти в одиночку, на равных вести с ним войну в 1942—1943 годах, причем все более успешно, постепенно завоевывая над ним перевес. Впрочем, этот перевес, по-видимому, все же был достигнут не без определенной помощи наших союзников, которая становилась в эти годы все более существенной. При всем при том, что по-прежнему их участие в это время в войне было пассивным.

Благодаря указанным особенностям советской общественно-государственной системы, организации экономики Советского Союза, менталитета нашего народа руководство страны в тяжелейших условиях первых лет войны при гораздо меньших ресурсах смогло обеспечивать свои вооруженные силы оружием, техникой и другими средствами, не уступая противнику. Можно вполне согласиться с В. Кондратьевым, который достаточно четко сумел показать высокую степень ресурсной эффективности советской экономики, проявившейся в производстве в годы войны самолетов. В частности, он пишет следующее: «На каждый выпущенный боевой самолет в СССР приходилось в 8 раз меньше единиц станочного парка, в 4,3 раза меньше электроэнергии и на 20 % меньше рабочих, чем в Германии! Причем более 40 % рабочих советского авиапрома в 1944 году составляли женщины, а свыше 10 % – подростки до 18 лет». И далее он отмечает: «Приведенные цифры свидетельствуют о том, что советские самолеты были проще, дешевле и технологичнее немецких» [289].

Нельзя здесь не вспомнить и о таком феномене экономики социалистического типа, как снижение себестоимости продукции промышленности и других отраслей хозяйства. Оно достигалось прежде всего за счет стимулирования изобретательства и рационализаторства, а также благодаря запретам на повышение цен при одновременном материальном стимулировании ее удешевления. По приведенным А. Мартиросяном данным, себестоимость важнейших видов боевой техники и вооружения с 1941 г. до 1945 г. снизилась до 2—3 раз: пикирующего бомбардировщика «Пе-2» с 420 тыс. руб. до 265 тыс. руб., танка «Т-34» с 269,5 тыс. руб. до 142 тыс. руб., гаубицы «М-30» с 94 тыс. руб. до 35 тыс. руб., пистолета-пулемета «ППШ» с 500 руб. до 142 руб. и т. д. [290].

В этой крепости Советского государства и общества играли важную роль не только объективные факторы, но и субъективные тоже. Попробуй укрой своих детей в тылу, если сыновья И. Сталина, как и других руководителей страны, воюют вместе со всеми. Воевали и дети его ближайших сподвижников: А. Микояна, А. Щербакова, Н. Хрущева, Н. Булганина, приемный сын К. Ворошилова Т. Фрунзе. Были среди них, как известно, и погибшие. Попробуй разживись на народной беде, если сам советский вождь позволяет себе носить только военную форму. Ни он, ни его дети никаких не то чтобы дворцов, вилл, яхт и предметов роскоши, но даже и собственных (не казенных) домов не имели. Разумеется, не могли себе этого позволить в силу действия указанных объективных и субъективных факторов и другие руководители государства и его различных сфер и структур, ибо нетерпимыми к таким проявлениям были советская информационно-пропагандистская машина и политические органы, не дремали НКВД и другие соответствующие структуры. Поэтому почти все способные воевать в СССР воевали, а способные работать работали и ничего лишнего себе не присваивали. Да еще как работали: по 12—14 часов в сутки, без выходных и отпусков! Конечно, подавляющему большинству наших предков было очень тяжело в эти годы, но разве иначе мог бы выстоять СССР под натиском превосходящих сил врага?!

Были, впрочем, отдельные лица и в СССР, которые все же зарабатывали гораздо больше других и больше, чем это необходимо для скромного личного текущего потребления, особенно если у них не было иждивенцев или их было немного, но для таких придумали действенные механизмы «выкачивания» «лишних» в условиях войны денег: Фонды обороны и Красной Армии, налог на бездетных и малосемейных, государственные займы и лотереи, коммерческие рестораны и магазины [291]. При этом и здесь крепкая регулирующая рука Советского государства использовала это обстоятельство, то бишь более высокие заработки, в качестве важного стимула активной деятельности на благо общества, ради победы в войне наиболее способных и энергичных его членов. Так, власти СССР довольно щедро стимулировали деньгами ратные мастерство, труд и подвиг военных летчиков, моряков, танкистов, артиллеристов и прочих воинов, ученых, конструкторов, изобретателей, писателей и иных представителей творческой элиты. К примеру, по приведенным Ю. Мухиным данным, «летчик-истребитель за сбитый одномоторный самолет получал 1000 руб., за двухмоторный – 2000» [292]. И это, кстати, было сопоставимо с солидной месячной зарплатой того времени.

Впрочем, немалые имели доходы по тем меркам и некоторые колхозники от подсобного хозяйства и остававшиеся еще крестьяне-единоличники, в любое время бывают спекулянты, расхитители и прочие подобные охотники до чужого добра. Но и они ничего лишнего себе позволить почти не могли. Для всех последних категорий лиц было в основном две альтернативные возможности распорядиться излишком денег: Фонд обороны с государственными займами и лотереями в придачу и «кубышка», которую можно было отложить до «лучших времен» (кстати, о таких «кубышках» неплохо «позаботилась» денежная реформа 1947 года).

Кроме всего прочего, в СССР перестали в то время почти полностью производить для свободной продажи промышленные товары народного потребления, чем также достигалась немалая экономия средств для нужд обороны. Здесь уже не приходится говорить о их закупках за рубежом, точнее – об их почти полном отсутствии. Вот и следовали на фронт танки и самолеты, сделанные на деньги знаменитых писателей и артистов, знатных колхозников и передовиков-стахановцев, священнослужителей и даже ясновидящего и гипнотизера В. Мессинга.

В это же время немецкие владельцы собственности, бюргеры и фермеры продолжали как ни в чем не бывало извлекать немалую долю доходов из «своего дела», позволяя себе довольно много потреблять и приобретать, комфортно жить, и ждали «халявы» от завоевательных походов доблестного вермахта. Не забывали делать свой «гешефт» и многие немецкие офицеры, а особенно генералы и руководители Рейха. Чего только один Г. Геринг стоил с его замками, виллами, картинными галереями и прочим, как говорится, немереным барахлом. Что ж, они ждали достаточно легкой победы, причем для этого у них были немалые основания. Да и Гитлер вместе с другими вождями Третьего рейха как-никак обещал им «жизненное пространство» на востоке, вместе с его землями, работниками и трофеями.

Впрочем, более важное значение имело, вероятно, то обстоятельство, что, вопреки заманивающему для того времени понятию «социалистическая», использованному в названии гитлеровской партии, социалистического в ее политике было немного, а социально-экономический строй в Германии оставался в основном все тем же – буржуазно-частнокапиталистическим. Хотя степень участия германского государства в хозяйстве своей страны в 30-е годы повысилась, и роль его стала приближаться к характерной для социалистического типа экономики, но уровень и степень планирования, централизации, управляемости экономики и социальной однородности общества были далеки от советского. Кстати, это усиление роли государства в Германии было скорее реакцией на мировой экономический кризис 1929—1933 годов, ибо подобные процессы происходили тогда и во многих других странах, особенно, пожалуй, в США с ее «Новым курсом» Ф. Рузвельта. Последний, правда, социалистом себя не называл, но зато его в этом «грехе» активно упрекали оппоненты.

Вот и получилось, что людских ресурсов у Германии и ее европейских союзников в течение 1941—1942 годов было как минимум в полтора раза больше, чем у нашей страны, остававшейся почти один на один в борьбе с ними, а на фронте и даже в тылу странам «Оси» их часто не хватало. Негативную роль для них сыграла и увеличивавшаяся в связи с захватом все больших советских территорий необходимость все большого отвлечения своих военных и других людских сил на поддержание порядка на них и борьбу с партизанами. Как следствие, в самый напряженный момент войны в конце 1942 года, во время Сталинградской битвы, советские войска достигли численного преимущества над войсками Германии на фронте, несмотря на все более активное привлечение ею войск союзников. Впрочем, это, возможно, как раз их и погубило, ибо ненадежными воинами были эти самые румыны и итальянцы. Немного пользы принесли немцам и набранные из наших военнопленных и населения оккупированных территорий всякие там «хиви» и полицаи, ибо на них тем более нельзя было положиться на фронте, а нередко и в борьбе с партизанами. Несильно помогли немцам и многие миллионы угнанных ими на работу в Германию и другие страны советских граждан и граждан других государств Европы. Своим Гансам и Фрицам надо было активнее воевать и работать, а не надеяться на подневольных Иванов, Янов, Жанов или тем более Абрамов.

9. Вклад в Победу над нацистско-фашистским блоком союзников СССР

Много споров ведется о вкладе разных стран и народов в победу над нацистской Германией и ее союзниками. Особенно принципиальный характер принимают разногласия о соотношении вклада в эту победу СССР и его западных союзников. Итак, каково было соотношение их вклада, и мог ли СССР в одиночку победить Германию и ее союзников в этой тотальной войне?

Конечно, мало кто спорит с тем, что СССР вынес основную тяжесть войны с Германией и ее союзниками на плечах своего народа, настолько очевидны многие важнейшие ее факты. В самом деле, СССР в одиночку в течение почти целых четырех лет вел непрерывную войну с Германией и ее союзниками, состоявшую из ежедневных боев на фронте, длина которого более половины всего этого времени превышала 3 тыс. километров. Почти каждый день этих боев с обеих сторон в общей сложности сражались миллионы и гибли тысячи солдат и офицеров. При этом бóльшую часть войны против СССР действовало подавляющее большинство сил армий Германии и ее европейских союзников. Если не считать тех военнослужащих, которые выполняли различные небоевые задачи в тылу, находились на формировании войсковых частей и соединений, на лечении, отдыхе, в пути или по другим причинам не были на фронте и не решали иные боевые задачи, то доля войск Германии и ее союзников, воевавших против СССР, в течение большей части военного времени колебалась от 90 до 95 % от их числа, то есть числа наличного состава военнослужащих, выполнявших боевые задачи. Лишь небольшое уменьшение их числа произошло с лета 1943 года в связи с известными событиями в Италии. И даже после активного вступления в войну наших союзников в Западной Европе в июне 1944 года, менее чем за год до ее окончания, соотношение сил на фронтах войны изменилось не столь уж и существенно. По-прежнему основная часть сил Германии и ее редеющих союзников воевала против СССР – в разное время 65—75 % от общего количества фактически участвовавших в боях солдат и офицеров [293].

Что касается военных действий, происходивших в Европе в период с 1939 года по май 1941 года, которые традиционно относятся ко Второй мировой войне, то они представляли собой, по существу, совокупность двух средних по масштабу кампаний (в сентябре 1939 года в Польше и в мае—июне 1940 года во Франции, Бельгии и Нидерландах), нескольких мелких кампаний на Балканах и в Норвегии, а также спорадических военно-морских и военно-воздушных боев и авианалетов на объекты в Великобритании, с одной стороны, и Германии, с другой стороны. И даже если к этому добавить бои, которые временами вели итальянские, германские и французские (вишистские) войска в Африке и на других континентах в основном против британцев, которые были еще меньшими по масштабу и интенсивности, то положение дел почти нисколько не изменится. В боях 1939 года – весны 1941 года Германия потеряла убитыми, умершими от ран и безвозвратно пропавшими без вести менее 100 тыс. своих солдат и офицеров, а в боях периода Великой Отечественной войны – более 5 миллионов из них. Почти такое же соотношение потерь по кампаниям и периодам войны было и у союзников Германии.

В обобщенном и в то же время конкретном виде весьма удачно выразили значение действий СССР и его вооруженных сил для победы над общим врагом авторы «Истории Второй мировой войны. 1939—1945»: «Решающий вклад СССР в победу определяется и тем, что более 73 процентов общих потерь немецко-фашистская армия понесла в боях и сражениях с Советской Армией. Урон в личном составе, нанесенный вермахту на советско-германском фронте, был в четыре раза больше, чем на Западноевропейском и Средиземноморском театрах военных действий, вместе взятых, а по числу убитых и раненых – в шесть раз. На советско-германском фронте была уничтожена и основная часть военной техники противника – до 75 процентов общих потерь танков и штурмовых орудий, свыше 75 процентов всех потерь авиации, 74 процента общих потерь артиллерийских орудий» [294].

После таких убедительных слов, которые вполне соответствуют действительности, можно вполне уверенно возмущаться высказываниями многих зарубежных, да и некоторых отечественных политиков, ученых и публицистов о том, что вклад в победу над Германией и ее европейских союзников СССР и западных стран был сопоставимым. Некоторые же из них доходят в этих высказываниях и до признания за США, Великобританией и их ближайшими союзниками первостепенной роли в этой победе. Бог им судья – только и остается сказать в адрес таких «мудрецов».

Но все же был ли настолько мал вклад наших западных союзников, и смог ли СССР без их помощи, то есть практически в одиночку, победить нацистско-фашистский блок государств во главе с Германией? А вот при ответе на эти вопросы приходится быть осторожным в оценках и выводах. Да, СССР внес решающий, щедро оплаченный огромными жертвами вклад в победу в войне, но надо признать и то, что, скорее всего, без помощи наших западных союзников эта победа не состоялась бы. Да, возможно, и Германия не смогла бы добиться полной победы над нашей страной, но тем более невозможной была бы полная победа СССР в этой войне, учитывая огромное превосходство Германии и ее союзников над СССР в большинстве видов ресурсов для ее ведения, а также очень удачное для нее начало. В то же время сколько-нибудь успешно воевать против Германии и ее союзников наши западные партнеры без участия СССР и вовсе были не способны, что они многократно доказывали в ходе войны, особенно в 1940 году.

В чем же конкретно состоял вклад наших западных союзников в Победу в Великой Отечественной войне? Во-первых, Великобритания и ее авиация оттягивала на себя значительную часть немецких военно-воздушных сил на протяжении почти всей войны. Во-вторых, военный и торговый флот Великобритании отвлекал на себя большую часть немецких военно-морских сил также в течение почти всей войны. В-третьих, авиация Великобритании и США нанесли большое число мощных авиаударов по важным экономическим и иным объектам на территории Германии и ее союзников, особенно начиная с 1943 года, серьезно ослабив ее военно-экономический потенциал и существенно повредив ее коммуникации. В-четвертых, Великобритания при поддержке своих доминионов, а также США и «Свободной Франции» в 1942—1943 годах провели несколько довольно важных наземных военных операций в различных регионах Средиземноморского и Африканского театров военных действий, оттянув некоторую часть (пусть и небольшую) немецких и особенно итальянских войск от советско-германского фронта. В-пятых, нельзя забывать и о важности поставок нашей стране США, Великобританией и Канадой боевой и иной техники, оружия, боеприпасов, различного оборудования и материалов, продовольствия и другой продукции, которые особенно велики были в период с 1943 по 1945 год, сыграв значительную роль в переломе военных действий на советско-германском фронте. В-шестых, США, Великобритания и другие наши западные союзники сковывали основные военные силы самого крупного союзника Германии – Японии, что стало одно из решающих причин отказа ее от военных действий против СССР в период Великой Отечественной войны. Наконец, в-седьмых (наверное, самое важное), активное вступление США, Великобритании и других западных стран в войну, которое произошло в Западной Европе в июне 1944 года, стало в ней окончательно переломным, вызвав не только оттягивание значительных сил Германии на западный фронт, но и став важнейшей причиной для раскола нацистско-германской коалиции, а также все большего неверия огромного числа немецких солдат и офицеров в достижение победы и, как следствие, все более частой их сдачи в плен.

Если подробнее поговорить о материально-технической помощи наших союзников, то особенно много американцы и другие западные союзники поставили нам самолетов, танков, грузовых автомашин, джипов и вездеходов, пороха и других взрывчатых веществ, снарядов, авиационных запчастей, средств связи, приборов, станков и оборудования для промышленности, локомотивов и вагонов, алюминия и других цветных металлов, автомобильных шин, авиатоплива, зерна, семян, жиров, мясных консервов, обуви, то есть того, в чем наша страна особенно нуждалась. Важно было еще и то, что существенную долю поставляемых изделий, материалов и продуктов американцы передавали нам фактически бесплатно или на льготных условиях. При этом, правда, по условиям встречного ленд-лиза СССР еще в годы войны компенсировал значительную часть этих поставок различными видами сырья и золотом. Особенно много в США было поставлено марганцевой и хромовой руд, а также леса [295].

Для подтверждения важности для нашей страны западных поставок в годы войны достаточно, наверное, привести цитату из довольно убедительной статьи участника северных конвоев А.П. Вислых: «Огромную роль сыграли полученные по ленд-лизу средства связи и радиооборудование. По оценке специалистов, в этой области СССР отставал от союзников почти на 10 лет. В 1942—1943 гг. поставки союзников позволили оснастить радиостанциями 150 дивизий, а полевыми телефонами – 329 дивизий. 400-ваттные радиостанции полностью обеспечили надежной связью советские штабы фронтов, армий и аэродромов (отечественная промышленность стала выпускать их только в конце 1943 г.). Поступление американских радиостанций В-100 в РККА установило ранее отсутствовавшую связь в звене “дивизия-полк”. А ввоз телефонного кабеля в 1943 г. втрое превысил его производство в СССР (всего поставлено 2 млн км).

Трудно переоценить поставку 445 английских и американских радиолокаторов в 1942—1943 гг. (в СССР в это время лишь приступили к разработке опытных образцов). 200 станций высокочастотного телефонирования (производство в СССР отсутствовало) обеспечили надежную связь между Москвой и такими крупными городами, как Ленинград, Киев, Харьков, Свердловск, Куйбышев и др.» [296].

Вместе с тем трудно признать эти поставки действительно огромными. Вряд ли они по своему объему и стоимости превышали 5 % от всех использованных нашей страной в годы войны средств. По-видимому, недалек от истины был один из руководителей Правительства СССР в годы войны Н.А. Вознесенский, который писал об этом следующее: «… если сравнить размеры поставок союзниками промышленных товаров в СССР с размерами производства промышленной продукции на социалистических предприятиях СССР за тот же период, то окажется, что удельный вес этих поставок по отношению к отечественному производству в период военной экономики составит всего лишь около 4 %» [297].

Однако важность роли этих поставок повышало то, что США и другие наши западные союзники обеспечивали Советский Союз остродефицитными видами изделий и материалов, например, средствами связями и радиооборудованием, навигационным авиаоборудованием и приборами, метизами, алюминием, порохом и другой взрывчаткой, а также продовольствием в условиях острой нехватки продуктов питания в стране. При этом увеличение числа поставок в СССР в 1943 году указанных средств, по-видимому, действительно сильно повлияло на положение дел на фронте в нашу пользу.

В последнее время все чаще и чаще в нашей стране раздаются голоса о чрезвычайной значимости поставок Советскому Союзу военных и иных материальных средств в годы Великой Отечественной войны, которые осуществляли США в соответствии с законом о ленд-лизе, а также Великобритания и Канада. Тем не менее до сих пор остаются и скептики, которые не считают эти поставки слишком важными, мотивируя свое отношение к ним сравнительно небольшими общими их объемами, низкими характеристиками многих поставляемых видов военной техники (сбыт устаревшей, неэффективной, а порой и непригодной техники и оборудования), особенно самолетов и танков, встречными поставками СССР в эти страны важных видов сырья, а также одновременными поставками американскими компаниями немецким фирмам и их партнерам из союзных Германии стран различных важных средств для ведения войны, в частности нефти, цветных металлов, приборов, средств связи, автозапчастей, каучука и автопокрышек [298].

Наших западных союзников можно с немалыми основаниями обвинять и с затягиванием поставок этой помощи, поскольку в самые тяжелые годы войны – 1941—1942-й – она практически не поступала, из чего вытекает сомнение в верности и честности этих союзников. Впрочем, свое истинное отношение к нашей стране на Западе в это время особенно-то и не скрывали. Так, рассуждая о намерениях политических деятелей США летом 1941 года, американский историк Б. Александер пишет буквально следующее: «Гопкинс сказал Рузвельту, что полномасштабная помощь России – стоящее дело. В худшем случае она будет задерживать продвижение Гитлера достаточно долго, чтобы дать возможность Соединенным Штатам подготовиться к войне. Гопкинс рекомендовал начать поставки Советам оружия и товаров по ленд-лизу.

Рузвельт отправил Сталину послание, в котором пообещал всестороннюю помощь через три месяца. На решение президента повлияло опасение, что Сталин может заключить мир с Гитлером, а это будет едва ли не хуже, чем победа Германии» [299].

Вправе мы их упрекнуть и за то, что они преследовали при этом прежде всего свои собственные интересы, сбывая нашей стране нередко залежалый, малопригодный или вовсе непригодный для себя товар и делая СССР поставки в меньших объемах, чем своим ближайшим союзникам. Можно найти, наверное, и еще что-нибудь эдакое, за что следовало бы упрекнуть наших партнеров. Однако, в конце концов, уже лучше так, чем совсем никак, ибо наша страна тогда была не только бедна многими видами техники и ресурсов, но и так истощена войной, что нам, как говорится, что ни дай, всё – барыш.

Прежде чем окончательно определить конкретный вклад наших западных и иных союзников в Победу над Германией и ее союзниками в войне, хотелось бы обратить внимание еще раз и на такое обстоятельство: в структуре потерь Германии на разных фронтах относительная доля ее потерь пленными была особенно велика на Западном фронте. Более того, потери германских войск пленными в Западной Европе и Италии были даже несколько большими по общему числу, чем их потери пленными на советско-германском фронте. И это легко объяснимо, ибо очень уж не хотели немцы, как и бойцы иных национальностей вермахта, СС и других германских вооруженных формирований, сдаваться в плен именно советским войскам. Здесь сказывались и их страх за возможную жестокую расплату за ужасные злодеяния, совершенные ими в СССР, Польше, в других странах Центральной Европы и против наших солдат и офицеров, и нацистско-фашистская и иная западная пропаганда, которая заставляла их более негативно и боязливо относиться именно к СССР, коммунистам и нашему народу, и понимание того, что советские условия плена в силу разных обстоятельств, прежде всего объективного характера (гораздо более низкий материальный уровень жизни в СССР, суровый климат, большая отдаленность от Германии и т.д.), будут гораздо худшими, чем американские, британские или западноевропейские. Поэтому они довольно легко сдавались в плен в конце войны на Западе Европы, понимая уже обреченность Германии и желая спасти тем самым свою жизнь. Тем не менее, хотя и таким гораздо более легким способом, используя столь благоприятный для себя этот объективный фактор, наши союзники в конце войны вывели из строя большое количество военнослужащих вермахта, сильно ускорив наступление нашей общей Победы.

Так, по данным коллектива авторов, возглавляемого Г.Ф. Кривошеевым, в плен нашим войскам на советско-германском фронте до конца войны сдалось около 3600 тыс. военнослужащих Германии, из которых до 600 тыс. человек освобождены по различным причинам вскоре после пленения на фронтах, и еще до 1600 тыс. военнослужащих Германии взято в плен после ее капитуляции. А нашим западным союзникам до конца войны сдалось в плен до 3,7 млн военнослужащих этой страны, а после ее капитуляции – еще до 2,5 млн ее военнослужащих. В то же время основную часть потерь погибшими в бою, умершими от ран и пропавшими без вести войска Германии понесли на советско-германском фронте. Соотношение здесь примерно следующее: 3,4 млн чел. погибло на советско-германском фронте, 0,75 млн чел. – на других фронтах (не считая погибших до 22 июня 1941 года) [300].

Итак, если попытаться конкретно определить вклад наших союзников в Победу над Германией и ее союзниками в Европе, выразить его в цифрах и сравнить его долю со вкладом СССР, то здесь надо прежде всего основываться на показателях военных потерь нашего врага в людях и технике. Затем эти данные надо скорректировать с учетом тыловых потерь, которые были нанесены Германии и союзным ей силам, потерь ее войск во внутренних округах и при передислокации войск от небоевых причин, а также собственных потерь военнослужащих и других сражавшихся лиц и взаимных поставок друг другу средств ведения войны. Отсюда соотношение вклада различных геополитических сил в Победу над Германией и ее союзниками в Европе в годы Второй мировой войны представляется следующим:

1) СССР (с учетом сформированных им польских, чехословацких и некоторых других инонациональных частей, сражавшихся совместно с советскими войсками) – примерно 72 %;

2) Великобритания, США, Канада, Франция («Свободная Франция» и движение Сопротивления во Франции) и другие страны Западной Европы, а также доминионы и колонии Великобритании (с учетом польских вооруженных формирований, воевавших совместно с британскими, американскими и французскими войсками) – примерно 23 %;

3) силы сопротивления и антигитлеровские войска Югославии, Польши, Греции, Албании, включая их войска, которые воевали против Германии в 1939—1941 годах, и силы движения Сопротивления Италии, Румынии, Чехословакии, Болгарии, Норвегии, а также сформированные в конце войны после перехода на советскую сторону правительственные войска некоторых из этих стран, – примерно 5 %.

Но как бы то ни было, нам надо быть благодарными западным союзникам, а также партизанам оккупированных Германией и зависимых от нее стран и за ту борьбу, которую они мужественно вели против нашего общего врага, и за ту материально-техническую помощь, которую нам они оказали. Не было бы их вклада, как знать, состоялся бы тогда перелом в войне уже в 1943 году? Да и сколько жизней наших людей как на фронте, так и в тылу спасла эта помощь и другое участие наших союзников в борьбе против общего врага. Хотя переоценивать эту помощь и изображать ее только в светлых тонах тоже не следовало бы. Помнить надо все, в том числе и негативные обстоятельства, но нельзя быть и неблагодарными и злопамятными.

10. Заслуги государственных, военных и иных деятелей СССР в достижении Победы в войне

У нас издавна было принято говорить, что победу в Великой Отечественной войне одержал великий советский народ. С этим можно в целом согласиться, но правильно ли будет признавать правоту такого суждения полностью? Другие добавляли, что советский народ одержал эту победу под мудрым руководством Коммунистической партии. И с этим можно в основном согласиться, но сомнений в абсолютной истинности таких слов возникает ненамного меньше. В постсоветские годы стали говорить более обтекаемо: войну выиграли наш народ и его армия. И с этим не поспоришь, но при этом суть дела не меняется, ведь армия – плоть от плоти народа. Действительно, могут ли народ, партия и армия сами по себе победить, если они не организованы в должной мере и их действиями не руководят надлежащим образом?

В этой работе уже немало говорилось о чрезвычайно сложном, системном характере любого общества, тем более если это общество крупной страны или народа. Чем крупнее какое-то общество и чем большую территорию охватывает народ, составляющий это общество, тем сложнее организовать его на какое-то общее дело, в том числе на борьбу с какими-либо внешними или внутренними угрозами. В более крупном обществе, среди более многочисленного народа, разбросанного на более обширной территории, к сожалению, хуже действуют механизмы самоорганизации, чему мы много раз, в том числе и ныне, являемся свидетелями. Поэтому именно для нашей страны была важна должная организация общества сверху.

Кроме того, Великая Отечественная война представляла собой сложнейший процесс, затрагивавший практически все основные структуры общества, активно влияя на их функционирование. Результат этого процесса зависел от характера взаимодействия всех этих структур и ориентации их функций, в том числе целенаправленного – на достижение победы в войне. Особенно важно было максимально задействовать все имевшиеся ресурсы на достижение этого результата. В свою очередь, это все зависело от эффективности управления основными структурами общества и способности центров управления максимально использовать имевшиеся ресурсы. В конце концов, массовый героизм и самоотверженность народа и армии являлись в том числе и следствием высокой эффективности управления ими.

Конечно, в такого рода системах и процессах имеются и обратные связи. Однако общество во многом подобно человеческому организму, в котором, как известно, мозг посредством нервных волокон управляют органами, тканями и клетками, а не наоборот. К примеру, заболеет человек, и нет врача и лекарств, но если его психофизиологическая система саморегуляции организма работает хорошо, то он может выздороветь и без них. Или попадет человек в трудную ситуацию, однако его четко функционирующий интеллектуально-психический центр управления (как его ни называй – мозг, психика, душа, дух) поможет ему выкрутиться из нее. Вот так и в СССР военной эпохи страна выжила после тяжелых поражений лета и осени 1941 года, выстояла и тяжелый 1942 год, а затем стала пересиливать нашего врага в 1943 году во многом благодаря тому, что «мозговой» центр нашего общества был силен, а его «нервные волокна» здоровы. Стало быть, вовсе не глиняным колоссом оказалась Россия, как характеризовал нашу страну накануне войны А. Гитлер, а очень даже крепким, живым и разумным социальным организмом.

Из предшествующей истории России хорошо известно, как она терпела поражения даже от меньших по численности врагов, когда был раздор в стране, например, под ударами Батыева нашествия и Золотой Орды или Речи Посполитой и ее ставленников в Смутное время. Но особенно хорошо понятно значение должной организации общества в стране и эффективности управления им, если мы вспомним сравнительно недавние события Первой мировой войны – первой войны, в которой понадобилась тотальная мобилизация населения в армию и напряжение сил всего общества. В этой войне Россия, обладая большим перевесом в численности населения над Германией и Австро-Венгрией вместе взятых (примерно 165—170 млн чел. против 130 млн чел.), терпела ощутимые поражения от их войск на Восточном (Восточноевропейском) фронте. Более того, общее преимущество России и ее союзников (Франции, Великобритании, Италии, Румынии, Сербии, Бельгии и других стран, а также впоследствии и США) над Германией и ее союзниками в силах и средствах было подавляющим, а в ресурсах – многократным [301], притом что последние еще и воевали на два больших фронта. Но что это была за организация общества в Российской империи, если почти вся русская аристократия во главе с самим императором Николаем II только свысока или со стороны наблюдала за войной, а большая часть представителей довольно многочисленных привилегированных сословий и буржуазных слоев населения не просто пряталась в тылу и даже за границей, но и продолжала жить в свое удовольствие, как ни в чем не бывало?! Более того, они еще и наживались на военных поставках и на материальных трудностях населения страны.

За что было воевать мужикам на фронте и мучиться в тылу большинству населения, когда угас первый патриотический порыв 1914 года?! Неужели за дворцы и роскошь «царя-батюшки» и его многочисленных родственников и приближенных, или за помещичьи усадьбы и наделы, или за привилегии православного духовенства, или за капиталы и барыши российской, а тем более иностранной буржуазии? Не случайно Первая мировая война сопровождалась небывалыми в истории по массовости дезертирством и сдачей в плен русских солдат, которые в 1917 году перешли в откровенные бунты и нежелание подчиняться приказам и воевать основной их части. И как им было не дезертировать и не бунтовать, если на фронте не хватало элементарного, вплоть до того, что стрелять было нечем? В тылу же отнюдь не спешили снабжать армию необходимым, а тем более отдавать все силы победе над врагом.

Совсем по-другому воевал наш народ в Великую Отечественную войну. Как ни ждали политических потрясений в СССР Гитлер и К°, большая часть русской эмиграции или националисты многих окраинных российских (советских) народов, но ни бунтов, ни мятежей, ни революций, ни контрреволюций в нашей стране даже после многих военных неудач начального периода войны так и не случилось. Не считать же за них нечастые случаи массового перехода на сторону врага сравнительно небольших воинских формирований в Прибалтике или в некоторых южных районах страны либо относительно массовые проявления дезертирства, уклонения от призыва или даже бандитизма, в основном в лесах и горах в отдельных западных и южных районах страны?! В любом случае масштабы таких проявлений были сравнительно невелики, и они почти никак не повлияли на общий ход войны. Получилось так, что наш «народ-богоносец» воевать за «царя-батюшку» и даже за Веру Православную не очень-то и хотел, а вот за Родину, за Сталина, за идеи социализма в бой шел гораздо охотнее. А кто все же не хотел, того во время Великой Отечественной войны смогли-таки заставить. Но самое главное – во время этой войны власть в СССР сумела направить огромные массы людей в армию, организовать их подготовку, настроить их на упорную борьбу с врагом, вооружить и снабдить всем необходимым, перестроить работу в тылу на военный лад, направив практически все имевшиеся ресурсы на достижение победы в войне.

Отнюдь не случайно фельдмаршал Э. Манштейн в своей знаменитой книге воспоминаний писал, что большой ошибкой Гитлера была недооценка прочности советской государственной системы, а также ресурсов Советского Союза и боеспособности Красной Армии. «…он исходил из предположения, что ему удастся разгромить Советский Союз в военном отношении, – продолжал этот автор, – в течение одной кампании. Но вообще если это и было возможно, то только в случае, если бы удалось одновременно подорвать советскую систему изнутри» [302].

Если в очередной раз обратиться к данным статистического исследования Г.Ф. Кривошеева о потерях, то некоторые выведенные в нем показатели дают весьма наглядную картину о степени желания или нежелания народных масс воевать за свое Отечество во время указанных войн. Так, в Первую мировую войну из русской армии дезертировало 12,1 % солдат и офицеров, в то время как в Великую Отечественную войну из Красной Армии – 0,6 % от общего их количества за все годы. Скорее всего, последний показатель несколько занижен, о чем уже выше автором написано, хотя в любом случае многократный разрыв в масштабах дезертирства все-таки налицо. Но даже в плен в первой из мировых войн наших солдат сдалось больше в относительном выражении, чем в последней войне: соответственно, 15,5 % и 11,7 % [303]. И это несмотря на характерные именно для Второй мировой войны многочисленные «котлы» окружений, куда много раз попадали не только крупные группировки советских войск, но и немецких, а также польских, французских и британских. Народ вроде бы был тот же, да власть и организация общества были уже другими. Отсюда и результат.

Итак, организация общества в Великую Отечественную войну была поднята на гораздо более высокий уровень, чем она была в прежние годы в нашей стране. О значении характера и уровня организации общества можно еще сказать и так: общество устроено, как пирамида, на вершине которой находятся лидеры государства, то есть люди, принимающие важнейшие решения для организации всей его жизни, а ее стержень и грани образует аппарат управления государства. От правильности выбора решений лидеров государства и надежности государственного аппарата зависит устойчивость этой социальной пирамиды, крепость общества в целом, успешность его развития. Умный и волевой лидер страны для устойчивости и развития общества нередко важнее, чем миллионы самых деятельных людей, ибо от его воли и действий контролируемого им аппарата управления зависит основное направление их усилий.

И в Великую Отечественную войну нашей стране повезло, что во главе нее находился такой мудрый, эрудированный, волевой, активный, опытный, авторитетный руководитель, как И.В. Сталин. Читая эти строки о его мудрости, часть читателей может посмеяться или даже возмутиться; таким приходится дать совет изучить подробные биографии этого деятеля, в которых можно найти множество примеров его хитрости, расчетливости и дальновидности. Но самое главное, что дело управления страной являлось всем смыслом его жизни в военные и предвоенные годы. Да, он сделал некоторые ошибки перед началом войны, а также и во время нее, о чем в этой работе уже было написано, но эти ошибки оказались мелкими неудачами на фоне его грандиозных по своей успешности свершений, как в ходе войны, так и при подготовке к ней.

Тем не менее во время войны на первый план выходило управление войсками и другими вооруженными формированиями, если не по значению, то по непосредственности связи с одержанной Победой. Ведь каким бы выдающимся и успешным ни был советский вождь, насколько ни был эффективен созданный под его руководством партийно-государственный аппарат управления государством и обществом в СССР, каким бы ни был патриотичным и самоотверженным наш народ, непосредственные успехи на фронтах зависели во многом от ума, воли и чести военачальников СССР. Поэтому автор настоящей работы вначале попытается расставить советских руководителей вооруженных сил по их заслугам в годы войны. Разумеется, первостепенное значение для этого имеет выбор правильных критериев оценки их заслуг. При этом предпочтение автор отдает объективным критериям.

Итак, среди этих критериев можно выделить следующие:

1) занимаемое положение в воинской иерархии: чем выше это положение того или иного военачальника, тем больше от его решений зависели успехи на фронтах войны, и тем больше он этими успехами доказал свое умелое руководство;

2) продолжительность нахождения на различных руководящих постах во время успешных действий Красной Армии на фронтах, а также во время ее неудач;

3) характер продвижения по ступенькам воинской иерархии в военные годы, полученные за время войны звания и награды;

4) широко известные и бесспорные сведения о конкретном участии в разработке и руководстве крупными успешными операциями, осуществленными советскими войсками в войне;

5) подобные же сведения об умении добиваться успехов в руководстве действиями войск минимальными средствами, с минимальными потерями;

6) аналогичные сведения о неудачных действиях и решениях в руководстве войсками во время войны.

Исходя из этих критериев, если взять военачальников уровня от командующего фронта и выше, то важность их роли и степень их заслуг во время войны, по мнению автора, выглядит следующим образом (без учета военных операций в ходе Дальневосточной кампании 1945 года, а также кампаний 1939—1940 годов) [304]:

1) Сталин И.В., Генералиссимус Советского Союза (1945); успешно руководил всеми вооруженными силами СССР в течение практически всей войны, приняв на себя верховное командование в тот момент (июль 1941 года), когда руководство Наркомата обороны и Генштаба ВС СССР не смогло должным образом осуществлять управление войсками; достаточно быстро организовал управление ими и координацию их действий; в дальнейшем участвовал в разработке всех крупных операций советских войск и осуществлял их общее руководство; за заслуги в войне удостоен звания Героя Советского Союза (1945) и награжден двумя орденами Победы (1944, 1945);

2) Рокоссовский К.К., Маршал Советского Союза (1944); начав войну командиром корпуса в звании генерал-майора, сумел благодаря своим заслугам в течение чуть более года подняться до командующего фронтом, а затем стать Маршалом Советского Союза; руководимые им войска в течение войны не проиграли в полной мере практически ни одного сражения; участвовал в разработке многих важнейших победоносных операций в годы войны и лично руководил их проведением; отличался бережным отношением к людям, умел добиваться побед малыми силами; за заслуги в войне дважды удостоен звания Героя Советского Союза (1944, 1945) и награжден орденом Победы (1945);

3) Жуков Г.К., Маршал Советского Союза (1943); хотя и начал войну с неудачного руководства Генштабом, в дальнейшем в основном успешно руководил многими важнейшими военными операциями советских войск, внося свой вклад в их разработку; по поручению Ставки ВГК много раз своими волевыми действиями добивался восстановления твердого порядка управления и дисциплины в войсках при неудачном ведении боев на некоторых фронтах; за заслуги в войне дважды удостоен звания Героя Советского Союза (1944, 1945) и дважды награжден Орденом Победы (1944, 1945);

4) Василевский А.М., Маршал Советского Союза (1943); начав войну в звании генерал-майора, одним из руководителей Генштаба, с мая 1942 года по февраль 1945 года был начальником Генштаба, а также в течение войны занимал и другие высшие ответственные должности в вооруженных силах; участвовал в разработке и руководстве большинством крупнейших успешных операций Красной Армии в ходе войны; за заслуги в войне удостоен звания Героя Советского Союза (1944) и дважды награжден орденом Победы (1944, 1945);

5) Конев И.С., Маршал Советского Союза (1944); войну начал командующим армией в звании генерал-лейтенанта; с осени 1941 года командовал фронтами; не всегда удачно руководил войсками в ее начальный период, но затем большую часть войны был одним из наиболее успешных командующих фронтами, особенно в завершающих сражениях войны; дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), кавалер ордена Победы (1945);

6) Ватутин Н.Ф., генерал армии (1943); войну начал заместителем начальника Генштаба в звании генерал-лейтенанта; в первые ее месяцы находился на различных ответственных военных должностях, а с июля 1942 года – командующий различными фронтами; был одним из разработчиков планов и руководителей успешных действий советских войск в Сталинградской и Курской битвах, Битве за Днепр (1943 года) и Корсунь-Шевченковской операции; умер от тяжелого ранения в начале 1944 года; за заслуги в войне ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза (1965);

7) Черняховский И.Д., генерал армии (1944); войну начал командиром дивизии в звании полковника; с июля 1942 года – командующий армией, а с апреля 1944 года – командующий фронтом; отличился в руководстве войсками в Битве за Днепр и при освобождении Белоруссии; за заслуги в войне дважды удостоен звания Героя Советского Союза (1943, 1945); умер от тяжелого ранения в начале 1945 года;

8) Малиновский Р.Я., Маршал Советского Союза (1944); войну начал командиром корпуса, с декабря 1941 года – командующий фронтом; в начале войны действовал относительно успешно, однако в мае 1942 года неудачно руководил войсками под Харьковом и был снят с должности; командуя армией, проявил себя с хорошей стороны в Сталинградской битве; с февраля 1943-го – командующий различными фронтами, успешно руководя войсками при освобождении Дона, Украины, Молдавии, Румынии, Венгрии и Австрии; за заслуги в войне награжден орденом Победы (1945);

9) Тимошенко С.К., Маршал Советского Союза (1940); к началу войны занимал пост наркома обороны; в начале войны действовал неудачно, как и в мае 1942 года под Харьковом; с июля 1941 года был командующим Западным направлением, с сентября 1941 года – Юго-Западным направлением и командующим фронтами, с марта 1943 года и до конца войны – представитель ставки ВГК; участвовал в разработке и проведении многих успешных операций советских войск в годы войны, в частности Ростовской (1941 года) и Ясско-Кишиневской; кавалер ордена Победы (1945);

10) Говоров Л.А., Маршал Советского Союза (1944); войну начал начальником артиллерии Западного направления в звании генерал-майора; с октября 1941 года – командующий армией, с июня 1942 года – командующий Ленинградским фронтом, а в дальнейшем и другими фронтами; войска под его командованием отличились в Московской и Ленинградской битвах, а также при освобождении Прибалтики; Герой Советского Союза (1945), кавалер ордена Победы (1945);

11) Толбухин Ф.И., Маршал Советского Союза (1944); войну начал начальником штаба Закавказского фронта в звании генерал-майора; с марта 1943 года – командующий фронтом; войска под его командованием успешно действовали в Сталинградской битве, при освобождении Украины, Крыма, Молдавии, Югославии, Венгрии и Австрии; за заслуги в войне в 1965 году посмертно удостоен звания Героя Советского Союза, кавалер ордена Победы (1945);

12) Антонов А.А., генерал армии (1943); войну начал заместителем начальника штаба Киевского военного округа в звании генерал-майора; с декабря 1942 года – первый заместитель начальника Генштаба, с февраля 1945 года – начальник Генштаба Вооруженных Сил СССР; участвовал в разработке многих важнейших операций советских войск в годы войны и осуществлял общее руководство их проведением; кавалер ордена Победы (1945);

13) Еременко А.И., генерал армии (1943); войну начал в звании генерал-лейтенанта; с июля 1941 года – заместитель командующего Западным фронтом, с августа 1941 года – командующий различными фронтами (с перерывами); в начале войны войска под его командованием действовали неудачно; проявил себя с наилучшей стороны в Сталинградской битве, при освобождении Смоленской, Витебской областей и Крыма; Герой Советского Союза (1944);

14) Баграмян И.Х., генерал армии (1943); в начале войны – начальник оперативного отдела штаба Киевского военного округа в звании полковника; с апреля 1942 года – начальник штаба Юго-Западного направления (разделяет при этом ответственность за неудачную разработку и проведение Харьковской наступательной операции), с июля 1942 года – командующий армией, а с ноября 1943 года и до конца войны – командующий фронтами (с перерывом); войска под его командованием отличились в освобождении Белоруссии и Литвы, в сражениях в Восточной Пруссии; Герой Советского Союза (1944);

15) Шапошников Б.М., Маршал Советского Союза (1940); войну начал заместителем наркома обороны; с июля 1941 – начальник Генштаба, с мая 1942 года по июнь 1943 года – заместитель наркома обороны; внес значительный вклад в разработку важнейших операций советских войск в период с августа 1941 года по май 1942 года; умер в начале 1945 года;

16) Соколовский В.Д., генерал армии (1943); войну начал в должности заместителя начальника Генштаба, в звании генерал-лейтенанта; в годы войны – на различных ответственных должностях в ВС СССР, большую часть времени являлся начальником штаба фронтов, которыми командовал Г.К. Жуков, участвуя в разработке и проведении многих крупнейших операций советских войск; с февраля 1943 года по март 1944 года командовал войсками Западного фронта; войска под его командованием отличились в освобождении Смоленской области и в некоторых других сражениях; Герой Советского Союза (1945);

17) Кузнецов Н.Г., адмирал флота (1944); войну начал в должности наркома ВМФ СССР в звании адмирала; в основном успешно руководил ВМФ СССР в годы войны; Герой Советского Союза (1945);

18) Новиков А.А., Главный маршал авиации (1944); войну начал командующим ВВС Северного (Ленинградского) фронта; с апреля 1942 года и до конца войны – командующий ВВС страны; Герой Советского Союза (1945);

19) Мерецков К.А., Маршал Советского Союза (1944); войну начал в звании генерала армии; с сентября 1941 года – командующий армией, а с декабря 1941 года – различными фронтами (с перерывом);

20) Петров И.Е., генерал армии (1944); войну начал в должности командира дивизии, в звании генерал-майора; с ноября 1941 года – командующий армией, а с мая 1943 года до апреля 1945 года – командующий фронтами (с перерывом), войну окончил в должности начальника штаба 1-го Украинского фронта; отличился при обороне Одессы и взятии Берлина и Праги, хотя в ряде битв действовал неудачно; Герой Советского Союза (1945).

Кроме указанных военачальников немалые заслуги в руководстве Вооруженными силами СССР в годы войны на аналогичных должностях имеют также И.И. Масленников, Н.Н. Воронов, М.М. Попов, И.В. Тюленев, В.А. Фролов, С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, Л.З. Мехлис, Н.А. Булганин, Ф.И. Голиков, Г.Ф. Захаров, М.А. Пуркаев, М.С. Хозин, Я.Н. Федоренко и Ф.И. Кузнецов.

Среди командующих армиями и заместителей командующих фронтами, включая лиц, занимавших аналогичные должности, рейтинг заслуг в Великую Отечественную войну, по мнению автора, является следующим:

1) Чуйков В.И.; дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), награжден 3 орденами Суворова 1-й степени; особенно отличился в Сталинградской битве и Битве за Берлин;

2) Батов П.И.; дважды Герой Советского Союза (1943, 1945), награжден 5 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 3 ордена Суворова 1-й степени);

3) Катуков М.Е.; дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), награжден 5 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

4) Рыбалко П.С.; дважды Герой Советского Союза (1943, 1945), награжден 5 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 3 ордена Суворова 1-й степени);

5) Кравченко А.Г.; дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), награжден 5 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

6) Белов П.А.; Герой Советского Союза (1944), награжден 4 орденами Суворова и Кутузова (из них 3 ордена Суворова 1-й степени);

7) Белобородов А.П., дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), награжден 3 орденами Суворова и Кутузова (из них 1 орден Суворова 1-й степени);

8) Богданов С.И.; дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), награжден 2 орденами Суворова (из них 1 орден 1-й степени);

9) Лелюшенко Д.Д.; Герой Советского Союза (1945), награжден 5 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

10) Горбатов А.В.; Герой Советского Союза (1945), награжден 5 орденами Суворова и Кутузова (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

11) Москаленко К.С.; Герой Советского Союза (1943), награжден 5 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

12) Лучинский А.А.; Герой Советского Союза (1945), награжден 5 орденами Суворова и Кутузова (из них 3 ордена Суворова 1-й степени);

13) Пухов Н.П.; Герой Советского Союза (1943), награжден 6 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 3 ордена Суворова 1-й степени);

14) Захаров М.В.; Герой Советского Союза (1945), награжден 5 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

15) Чистяков И.М.; Герой Советского Союза (1944), награжден 4 орденами Суворова и Кутузова (из них 3 ордена Суворова 1-й степени);

16) Вершинин К.А.; Герой Советского Союза (1944); награжден 4 орденами Суворова, в том числе трижды орденом 1-й степени;

17) Шумилов М.С.; Герой Советского Союза (1943), награжден 2 орденами Суворова 1-й степени и 1 орденом Кутузова;

18) Кузнецов Вас.И.; Герой Советского Союза (1945), награжден 2 орденами Суворова 1-й степени;

19) Гречко А.А.; награжден 7 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

20) Людников И.И.; Герой Советского Союза (1943), кавалер 4 орденов Суворова и Б. Хмельницкого, в том числе 2 орденов Суворова 1-й степени;

21) Колпакчи И.Я.; Герой Советского Союза (1945), кавалер 3 орденов Суворова 1-й степени и 2 орденов Кутузова;

22) Берзарин Н.Э.; Герой Советского Союза (1945), кавалер 4 орденов Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого, в том числе 1 ордена Суворова 1-й степени;

23) Глаголев В.В.; Герой Советского Союза (1943), награжден 3 орденами Суворова и Кутузова (из них 2 ордена Суворова 1-й степени);

24) Крылов Н.И.; Герой Советского Союза (1945), награжден 2 орденами Суворова и Кутузова (из них 1 орден Суворова 1-й степени);

25) Курочкин П.А., Герой Советского Союза (1945), награжден 3 орденами Суворова и Кутузова (из них 1 орден Суворова 1-й степени); некоторое время был командующим фронтом;

26) Галицкий К.Н.; Герой Советского Союза (1945), награжден 3 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого (из них 1 орден Суворова 1-й степени);

27) Казаков В.И.; награжден 5 орденами Суворова и Кутузова (из них 3 ордена Суворова 1-й степени);

28) Федюнинский И.И.; награжден 4 орденами Суворова и Кутузова (из них 2 ордена Суворова 1-й степени); непродолжительное время был командующим фронтом;

29) Казаков К.П.; награжден 6 орденами Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого;

30) Бирюзов С.С.; кавалер 4 орденов Суворова, Кутузова и Б. Хмельницкого, в том числе 1 ордена Суворова 1-й степени.

Кроме них, в обороне Родины отличились следующие военачальники, занимавшие аналогичные должности: В.Н. Гордов (непродолжительное время был командующим фронтом), Т.Т. Хрюкин, М.С. Малинин, М.Н. Шарохин, С.И. Руденко, И.В. Болдин, С.Г. Трофименко, Ф.Ф. Жмаченко, К.А. Коротеев, А.С. Жадов, И.Т. Гришин, Д.Н. Гусев, В.С. Попов, А.Н. Боголюбов С.М. Штеменко, С.А. Красовский, Я.Г. Крейзер, В.Д. Цветаев, С.Г. Поплавский, А.Е. Голованов, К.П. Трубников, С.С. Варенцов, П.Г. Чанчибадзе, В.А. Судец, Л.З. Котляр, А.Г. Родин, Н.Д. Захватаев, И.М. Манагаров, Н.М. Хлебников, М.И. Неделин, Ф.Я. Фалалеев, С.К. Горюнов, Н.Ф. Папивин, П.Г. Шафранов, А.В. Куркин, А.И. Радзиевский, Н.Е. Чибисов, М.Н. Чистяков, Г.А. Ворожейкин, Г.Ф. Одинцов, В.Ф. Трибуц, П.А. Ротмистров, Н.А. Гаген, А.А. Головко, М.Г. Ефремов, С.П. Иванов, Н.Д. Яковлев, Н.И. Гусев, В.В. Курасов, М.С. Громадин, В.З. Романовский, К.Н. Леселидзе, В.Т. Вольский, А.И. Прошляков, Г.И. Левченко, А.П. Покровский, М.И. Казаков, Н.С. Скрипко, И.Г. Захаркин, М.П. Ковалев.

Нельзя не вспомнить и особо отличившихся во время войны военачальников рангом пониже. Среди них можно выделить следующих генералов: П.К. Кошевого, И.А. Плиева, А.И. Родимцева, В.А. Глазунова, С.А. Козака, И.С. Полбина, И.И. Якубовского, А.Х. Бабаджаняна, И.И. Фесина, И.Ф. Дремова, П.Ф. Батицкого, П.П. Полубоярова, А.Л. Гетмана, В.И. Жданова, Е.Г. Пушкина, Д.С. Жеребина, И.Д. Васильева, Л.М. Доватора, П.Н. Лащенко, Г.И. Хетагурова, М.Ф. Панова, А.Ф. Щеглова, В.Т. Обухова, Г.В. Бакланова, А.П. Панфилова, М.А. Шалина, В.С. Поленова, А.Т. Стученко, И.В. Панфилова, Л.Г. Петровского [305].

Надо отметить и советских руководителей разведки, контрразведки и спецопераций, среди которых следует упомянуть В.С. Абакумова, В.Н. Меркулова, П.А. Судоплатова, П.М. Фитина, Н.И. Эйтингона, В.М. Зарубина, П.В. Федотова, И.И. Ильичева, И.Г. Старинова, Я.И. Серебрянского. Отдельно надо выделить крупных руководителей партизанского движения: П.К. Пономаренко, С.А. Ковпака, А.Ф. Федорова, Т.А. Строкача, А.Н. Сабурова, М.И. Наумова, В.И. Козлова, В.З. Коржа, В.Е. Чернышева.

Исключительно важную роль в организации нашего народа на борьбу с захватчиком сыграли государственные деятели и руководители отечественного народного хозяйства. Их роль по своей значимости была вполне сравнимой с ролью военных руководителей вооруженных сил страны.

Более того, как уже неоднократно отмечалось в настоящей работе, Победа в Великой Отечественной войне была подготовлена успешной социально-экономической, научно-технической, образовательной и информационно-идеологической политикой, проводившейся с конца 20-х годов в СССР по инициативе И. Сталина и таких его сподвижников, как В. Молотов, С. Киров, В. Куйбышев, Г. Орджоникидзе, Л. Каганович и др. Разве иначе смог бы СССР уже в конце 1942 года превзойти в объемах производства боевой техники и вооружения чуть ли не всю Европу, да еще и на спешно эвакуированных в восточные районы страны производственных мощностях, или, например, оторвать в течение войны от производства, вооружить и накормить в общей сложности 30 млн советских воинов? Для этого задолго до войны были созданы и необходимая экономическая инфраструктура, и техническая база, и сплоченное общество на основе отношений справедливости и равенства, с верой в идеалы и патриотизмом.

Представляется, что иерархия заслуг государственных деятелей военного времени также должна быть определена по указанным выше критериям (с поправкой на гражданскую специфику). Итак, их рейтинг, по мнению автора, должен быть таков (с перечислением ключевых должностей, занимаемых ими в годы войны):

1) Сталин И.В.; с начала и до конца войны председатель ГКО, председатель СНК СССР, секретарь ЦК ВКП(б), член Политбюро ЦК ВКП(б);

2) Молотов В.М.; с начала и до конца войны заместитель председателя ГКО, заместитель председателя СНК СССР, нарком иностранных дел, член Политбюро ЦК ВКП(б);

3) Вознесенский Н.А.; с начала и до конца войны первый заместитель председателя СНК СССР, председатель Госплана СССР, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), член ГКО с 1942 года;

4) Берия Л.П.; с начала и до конца войны член ГКО, заместитель председателя СНК СССР, нарком внутренних дел, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), с 1944 года заместитель председателя ГКО;

5) Каганович Л.М.; с начала и до конца войны заместитель председателя СНК СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б), член ГКО с 1942 года, был также наркомом путей сообщения и членом военных советов фронтов;

6) Ворошилов К.Е.; с начала и до конца войны заместитель председателя СНК СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б), в 1941—1944 годах член ГКО, с 1942 года главнокомандующий партизанским движением;

7) Маленков Г.М.; с начала и до конца войны член ГКО, секретарь ЦК ВКП(б), член Политбюро ЦК ВКП(б);

8) Щербаков А.С.; с начала и до конца войны первый секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б), секретарь ЦК ВКП(б), кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), с 1942 года начальник Совинформбюро;

9) Микоян А.И.; с начала и до конца войны заместитель председателя СНК СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б), нарком внешней торговли, с 1942 года член ГКО;

10) Жданов А.А.; с начала и до конца войны секретарь Ленинградского горкома и обкома ВКП (б), секретарь ЦК ВКП(б), член Политбюро ЦК ВКП(б), входил в военные советы фронтов;

11) Шверник Н.М.; с начала войны и до 1944 года первый секретарь ВЦСПС, затем первый заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), с начала войны председатель Совета, затем Комиссии по эвакуации, был также председателем Комитета по учету и распределению рабочей силы при бюро СНК СССР, председателем Чрезвычайной государственной комиссии;

12) Булганин Н.А.; с начала войны и до 1944 года заместитель председателя СНК СССР, председатель Госбанка СССР, с 1944 года член ГКО, с начала войны член военных советов фронтов, с 1944 года заместитель наркома обороны;

13) Малышев В.А.; с начала и до конца войны заместитель председателя СНК СССР, в течение войны поочередно нарком среднего машиностроения и танковой промышленности;

14) Первухин М.Г.; с начала и до конца войны заместитель председателя СНК СССР, с 1941 года заместитель председателя Совета по эвакуации, с 1942 года нарком химической промышленности;

15) Косыгин А.Н.; с начала и до конца войны заместитель председателя СНК СССР, был также заместителем председателя Совета по эвакуации;

16) Хрущев Н.С.; с начала и до конца войны 1-й секретарь ЦК КП (б) Украины и член Политбюро ЦК ВКП(б), был членом военных советов фронтов;

17) Андреев А.А.; с начала и до конца войны секретарь ЦК ВКП(б), председатель Комиссии партийного контроля, с 1943 года возглавлял Наркомат земледелия, член Политбюро ЦК ВКП(б);

18) Калинин М.И.; с начала и до конца войны председатель Президиума Верховного Совета СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б);

19) Шахурин А.И.; с начала и до конца войны нарком авиационной промышленности;

20) Устинов Д.Ф.; с начала и до конца войны нарком вооружения.

Огромную роль в управлении страной в годы войны также сыграли следующие крупные государственные, партийные и хозяйственные деятели: М.З. Сабуров, Л.З. Мехлис, П.К. Пономаренко, А.А. Кузнецов, А.Г. Зверев, А.Я. Вышинский, Б.Л. Ванников, И.Ф. Тевосян, В.В. Вахрушев, И.М. Зальцман, А.В. Хрулев, М.В. Хруничев, Ю.Е. Максарев, И.Т. Пересыпкин, И.И. Носенко, С.З. Гинзбург, П.И. Паршин, И.К. Седин, Н.К. Байбаков, Н.С. Казаков, Б.Г. Музруков, В.И. Фомин, Л.Р. Корниец, А.П. Завенягин, Н.А. Михайлов, С.А. Акопов, И.В. Ковалев, В.П. Пронин, Г.М. Попов, А.А. Горегляд, Д.С. Коротченко.

Наверное, не менее важную роль, чем военные и государственные деятели, в достижении Победы сыграли многие тысячи советских конструкторов, изобретателей, инженеров и ученых. Как уже говорилось, Великая Отечественная война была «войной моторов», и научно-технический фактор имел в ней едва ли не самое решающее значение.

К сожалению, ранжировать деятелей науки и техники по достижениям, которые они имели в годы войны, еще сложнее, поскольку конкретные дела и результаты этих дел каждого их них еще менее различимы, чем военных и государственных руководителей. Выдающееся открытие, изобретение или конструкцию может создать вообще-то любой человек, даже не являющийся штатным ученым или инженером, не говоря уже о формальных должностях – даже самых высоких в этой сфере. Однако эти достижения нередко так или иначе присваивают облеченные властью и регалиями деятели науки и техники, или им их фактически приписывают. Скажем, гениальная техническая идея родилась в голове какого-нибудь не известного широким кругам инженера, а вся слава осталась за руководителем проекта, участником которого тот был. В то же время и не все заслуги крупных деятелей науки всегда хорошо видны, в частности, их вклад в создание теоретической базы для последующего развития науки и техники. Вот и попробуй здесь разберись!

Непросто также разделить работу деятелей науки и техники в военные и довоенные годы. Дело в том, что научно-техническая деятельность представляет собой весьма сложный и протяженный процесс и имеет большую инертность. Это выражается, в частности, в том, что отдельные научные открытия и технические изобретения, которые сами по себе могут не иметь практического применения, часто оказывают сильное влияние на самые что ни на есть практически значимые достижения научно-технического прогресса. Тем не менее автор при составлении рейтинга ученых, изобретателей и иных деятелей интеллектуально-творческого труда, как и рейтингов деятелей иных сфер, принимает в расчет прежде всего годы войны, чтобы быть последовательным и объективным.

Чтобы понять, насколько сложно составлять подобные списки, возьмем, к примеру, историю создания знаменитых реактивных систем залпового огня – БМ-13, которую в народе прозвали «Катюшей». Кому принадлежат заслуги ее разработки, кто отец «Катюши», ведь она создавалась несколько лет вплоть до самого начала войны, вобрав в себя творческую лепту многих ученых, изобретателей и конструкторов? Среди разработчиков реактивных снарядов, представляющих собой, по сути дела, основу этого вида вооружения и с которых оно, собственно, и началось, в последние десятилетия выделяется роль Г.Э. Лангемака, И.П. Клейменова и Б.С. Петропавловского. Кроме того, среди прародителей этих снарядов называют также Н.И. Тихомирова и В.А. Артемьева (последний был и в числе непосредственных разработчиков). Ведущая роль в создании пусковой установки этой боевой машины принадлежала, по-видимому, И.И. Гваю. Но рядом с этими именами или даже вместо них называются имена еще многих других деятелей, хотя заслуги некоторых из них одновременно категорически отрицаются, например А.Г. Костикова.

Итак, несмотря на указанные трудности, автор все же берет на себя смелость составить список наиболее выдающихся деятелей и этой сферы, правда, расставив их по местам самым приблизительным образом: авиаконструктор А.С. Яковлев, конструктор артиллерийских систем В.Г. Грабин, авиаконструктор С.В. Ильюшин, ученый-физик и изобретатель сварных конструкций и методов сварки Е.О. Патон, конструктор авиадвигателей А.Д. Швецов, конструктор бронетехники Ж.Я. Котин, автоконструктор В.А. Грачев, конструктор авиадвигателей А.А. Микулин, авиаконструктор С.А. Лавочкин, конструктор танков А.А. Морозов, конструктор танков и самоходных орудий А.С. Ермолаев, конструктор стрелкового оружия В.С. Дегтярев, ученый-механик и конструктор артиллерийских систем И.И. Иванов, конструктор артиллерийского вооружения Ф.Ф. Петров, ученый-механик и конструктор танков Н.Л. Духов, конструктор авиадвигателей В.Я. Климов, конструктор танков и самоходных орудий Л.И. Горлицкий, ученый-радиотехник А.И. Берг, конструктор авиационного вооружения А.Э. Нудельман, авиаконструктор А.Н. Туполев, конструктор стрелкового оружия С.Г. Симонов, конструктор танков и самоходных орудий Н.А. Астров, селекционер и агроном Т.Д. Лысенко, физик И.К. Кикоин, хирург А.В. Вишневский, конструктор стрелкового оружия А.И. Судаев, конструктор бомб и снарядов В.А. Артемьев, физик-механик и математик С.А. Христианович, физико-химик П.А. Ребиндер, радиофизик и конструктор приборов М.С. Рязанский, ученый-механик, конструктор приборов Вик. И. Кузнецов, ученый-металловед Н.Т. Гудцов, конструкторы танков Н.А. Кучеренко, Л.С. Троянов, авиаконструкторы В.М. Мясищев, Н.И. Гудков, П.О. Сухой, конструктор бронетехники Г.В. Гудков, конструктор боеприпасов И.А. Ларионов, конструктор стрелкового оружия П.М. Горюнов, изобретатель Л.Г. Ледин.

Нельзя не отметить и тех ученых, конструкторов и изобретателей, которые накануне войны создали основу развития научно-технических разработок военных лет или сделали в этот период важные открытия, изобретения и образцы техники, материалов и вооружения, имевшие большое значение и во время войны: П.Л. Капицу, А.Н. Крылова, Н.Н. Поликарпова, А.А. Лебедева, Н.С. Курнакова, С.В. Лебедева, Б.В. Бызова, Р.Л. Бартини, Н.Д. Папалекси, С.И. Вавилова, Л.И. Мандельштама, А.И. Иоффе, Н.Н. Семенова, Н.Н. Боголюбова, Н.М. Крылова, В.Д. Кузнецова, И.И. Артоболевского, Н.Д. Зелинского, А.А. Бочвара, А.Н. Фрумкина, Н.Н. Бурденко, С.Л. Соболева, А.А. Байкова, В.П. Вологдина, М.А. Павлова, И.В. Гребенщикова, А.Е. Порай-Кошица, А.А. Андронова, В.М. Петлякова, М.И. Кошкина, И.П. Граве, М.Н. Логинова, Б.Г. Шпитального, Г.С. Шпагина, Б.И. Шавырина, И.А. Комарицкого, Б.М. Малинина, Ф.В. Токарева, И.Я. Трашутина, М.И. Гуревича, В.Г. Горбунова, Арт. И. Микояна, А.А. Архангельского, В.А. Ромодина, Ф.Ф. Полушкина, Б.Г. Чиликина, А.И. Маслова, В.А. Никитина, Я.Г. Таубина, Е.Г. Ледина, К.С. Евстропьева. В свою очередь, их успехи стали возможны благодаря достижениям выдающихся русских ученых и инженеров ХIХ – начала ХХ века, в частности Д.И. Менделеева, А.М. Бутлерова, Э.Х. Ленца, Б.С. Якоби, И.В. Мичурина, А.М. Ляпунова, А.Г. Столетова, М.В. Остроградского, Н.Е. Жуковского, В.Г. Шухова, П.Н. Лебедева, Н.И. Пирогова, Г.И. Гесса, Н.Н. Зинина, А.А. Воскресенского, П.Н. Яблочкова, С.П. Боткина, Н.П. Кравкова, Д.К. Чернова, А.С. Попова, А.Ф. Можайского, А.Н. Лодыгина, Г.Г. Густавсона, Н.В. Склифосовского, В.В. Марковникова.

Разумеется, все эти списки имеют весьма субъективный и спорный характер и вряд ли могут претендовать на свою исчерпывающую полноту. И дело не только в неизбежном субъективизме автора, а еще больше – в том, что сама информация о заслугах того или иного деятеля военного времени получена из источников, которые в большей мере имеют субъективный, чем объективный характер. Кто представлял к повышению в должности, наградам, званиям, кто их присваивал и назначал? Кто потом отражал их достижения в различной популярной литературе? Да, естественно, люди, а им, как известно, свойственно ошибаться, иметь свои личные симпатии и антипатии, интересы и человеческие отношения.

Однако нельзя согласиться и с тем, что будто бы наверху и в героях в годы войны находились сплошные неучи, неумехи, бездари, а то и негодяи, как пытаются представить дело некоторые не в меру одержимые антисталинисты, да и не только они. В частности, в нашей стране всегда было много любителей «окопной» и «народной» правды войны, которым тоже многое из той эпохи казалось и кажется несправедливым. Но чем сложнее эпоха, чем труднее испытания, тем больше шансов, что таланты и герои своего добьются. По протекции подвиг не совершишь, сражение у сильного противника не выиграешь, новую эффективную конструкцию оружия не создашь. Да и регулярно «примазываться» к ним не так уж и просто. Как и на одном везении много успехов в тяжелых испытаниях не добьешься.

В то же время, как бы ни были велики заслуги руководителей страны и вооруженных сил, конструкторов оружия и иных талантливых деятелей, войну выиграли не отдельные лица, а весь народ. Как в футболе побеждает не один главный тренер, тренерский штаб или даже несколько сильнейших игроков, а вся команда, ибо роль каждого в достижении победы необходима и важна, вот так и в войне победу одержали вся армия, весь народ, вся страна.

Список ссылок на использованные в работе источники

Часть 1

1 См., напр.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945 гг. / Предс. ред. комиссии П.Н. Поспелов. Т. 2. М., 1961. С. 46—50; Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны (22 июня – середина июля 1941 года). Военно-исторический очерк. М., 1962. С. 203—217; Великая Отечественная война, 1941—1945. События. Люди. Документы. Краткий ист. справочник / Под общ. ред. О.А. Ржешевского. М., 1990. С. 10—11; История России. ХХ век / Отв. ред. В.П. Дмитренко. Учебное пособие. М., 2001. С. 412—436; Смирнов В.П. Краткая история Второй мировой войны. М., 2009. С. 143—148.

2 См., напр.: Гланц Д. Восставшие из пепла. Как Красная Армия 1941 года превратилась в Армию Победы. Перевод с англ. яз. В. Федорова. М., 2009. С. 26; Кудинов О. История отечественного государства и права. Курс лекций. М., 2005. С. 211—212.

3 См.: Мухин Ю.И. Если бы не генералы! Проблемы военного сословия. М., 2006. С. 54—481; Мухин Ю.И. Не надейся—не умрешь! М., 2006. С. 53—61.

4 См.: Ивановский А.Л. Утерянные победы Красной армии. Война могла закончиться намного раньше. М., 2008. С. 5—144.

5 См.: Больных А.Г. Молниеносная война. Блицкриги Второй мировой. М., 2008. С. 5—21, 77—126, 131.

6 Широкорад А. Артиллерия в Великой Отечественной войне. М., 2010. С. 104.

7 См.: Осокин А. 22 июня 1941 года: новая версия / Трагедия 1941-го. Причины катастрофы. Сборник / Ред.-сост. Г. Пернавский. М., 2008. С. 98—126.

8 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. Статистическое исследование/ Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М., 2001. С. 221.

9 См.: Саввин А. Тайна 22 июня / Красная звезда. № 215. 26 ноября 2008.

10 См.: Веселов В. «Правда» Виктора Суворова / Неправда Виктора Суворова/ Ред.-сост. Г. Пернавский. М., 2009. С. 285—289.

11 Лиддел Гарт Б.Г. Вторая мировая война. М.: АСТ, СПб.: Terra Fantastica, 1999. С. 167.

12 См.: Бунич И. Л. Пятисотлетняя война в России. Книга третья («Гроза». Кровавые игры диктаторов). СПб., 1997. С. 21—571; С. 6—519; Суворов В. Ледокол: Кто начал Вторую мировую войну? М., 2007. С. 15—372.

13 См., напр.: Тактика / Под ред. В.Г. Резниченко. 2-е изд., перераб. и доп. М., 1987. С. 321-326, 389-393.

14 Фон Бутлар. Война в России / Мировая война 1939—1945. Сборник статей. Перевод с нем. яз. М.: ACT; СПб.: Полигон, 2000. С. 204.

15 Гареев М.А. Правда и ложь о начале войны. Готовил ли Сталин упреждающий удар по Германии в 1941 году?/ Независимое военное обозрение. 23.06.2000.

16 См.: Чобиток В. Кое-что о «волшебных танках» / Неправда Виктора Суворова / Ред.-сост. Г. Пернавский. М., 2009. С. 91, 99—100.

17 См.: Солонин М. 22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война? М., 2008. С. 7—490.

18 См.: Мельтюхов М. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939—1941 (Документы, факты, суждения). М., 2000. С. 7—519.

19 См., напр.: История России. ХХ век / Отв. ред. В.П. Дмитренко. С. 412; Шубин А. 10 мифов Советской страны. М., 2006. С. 236—237.

20 См., напр.: Шубин А. Указ. соч. С. 236.

21 См., напр.: Гланц Д. Указ. соч. С. 163.

22 Ефимов Н. 1941-й: от катастрофы к первой победе / РФ сегодня. № 1. 2005.

23 Герасимов Г.И. Действительное влияние репрессий 1937—1938 гг. на офицерский корпус РККА / Российский исторический журнал. № 1. 1999.

24 См.: Иоффе Я. А. Мы и планета: цифры и факты. 6-е изд., доп. М., 1985. С. 30, 36.

25 Иринархов Р.С. Красная Армия в 1941 году. М., 2009. С. 168.

26 См., напр.: Еникеев М.И., Кочетков О.Л. Общая, социальная и юридическая психология. Краткий энциклопедический словарь. М., 1997. С. 111.

27 См., напр.: Ушаков Е.В. Введение в философию и методологию науки. Учебник. М., 2005. С. 32—34, 181—184.

28 Философия. Учебное пособие / Под ред. В.Н. Лавриненко. М., 1996. С. 388—389.

29 Гончаров В. Танковая битва под Дубно / Танковый прорыв. Советские танки в боях 1937—1942 гг. Сборник / Ред.-сост. В. Гончаров. М., 2007. С. 119.

30 См.: Больных А.Г. Указ. соч. С. 7, 45, 48—49.

31 Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1948. С. 171.

32 См.: Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 2. М., 1973. С. 643.

33 См.: Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 36.

34 Здесь и далее численность довоенного населения разных стран Европы и Азии, а также их мобилизационный потенциал оценивались на основе сопоставления данных из множества источников: Народонаселение стран мира. Справочник / Под. ред. Б.Ц. Урланиса, В.А. Борисова. Изд. 3-е. М., 1984. С. 11—15.; Население мира. Демографический справочник / Сост. В.А. Борисов. М., 1989. С. 4—15, 243—256, 272—274, 285—286; Шувалов Е.Л. Практикум по географии населения.Учеб. пособие. М., 1978. С. 21, 24; Семиряга М.И. Тюремная империя нацизма и ее крах. М., 1991. С. 27—37, 77—79.

35 См.: Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933—1945 гг. Перевод с нем. яз. М., 2002. С. 712, 729.

36 См., напр.: Штемпель Д. Население мира в 2000 году. Перевод с нем. яз. М., 1988. С. 199.

37 См.: Семиряга М.И. Указ. соч. С. 79, 246—247; Народы России. Энциклопедия / Гл. ред. В.А. Тишков. М., 1994. С. 25—35, 54—62; Козлов В.И. Этническая демография. М., 1977. С. 65—239;

38 См.: Народонаселение стран мира. Справочник / Под. ред. Б.Ц. Урланиса, В.А. Борисова. С. 11—15.; Население мира. Демографический справочник / Сост. В.А. Борисов. С. 4—15, 243—256, 272—274, 285—286; Семиряга М.И. Указ. соч. С. 27—37, 77—79.

39 См.: Народы России. Энциклопедия / Гл. ред. В.А. Тишков. С. 18.; Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 238.

40 См., напр.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 238; Шувалов Е.Л. Указ. соч. С. 42.

41 См. напр.: Семиряга М.И. Указ. соч. С. 79, 246—247; Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. Перевод с нем. яз. М., 2002. С. 594—595.

42 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 513.

43 См.: История Второй мировой войны 1939—1945 гг./ Предс. глав. ред. комиссии А.А. Гречко. Т. 3. М., 1974. С. 337.

44 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 238, 463.

45 Безугольный А. Ю. Народы Кавказа в вооруженных силах СССР в годы Великой Отечественной воны. Автореф. дис… канд. ист. наук. Ставрополь, 2004. С. 26.

46 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 238.

47 См.: Кавказ. 1942—1943 годы: героизм и предательство / Военно-исторический журнал. №8. 1991.

48 См.: Безугольный А.Ю. Народы Кавказа и Красная Армия. 1918—1945 годы. М., 2007.

49 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 238.

50 См.: Там же.

51 См.: Вклад заключенных ГУЛАГа в Победу в Великой Отечественной войне. Предисловие В.А. Пронько, В.Н. Земскова / Новая и новейшая история. № 5. 1996.

52 См., напр.: Штемпель Д. Указ. соч. С. 199; Козлов В. Указ. соч. С. 67—68, 158, Шувалов Е.Л. Указ. соч. С. 16—17, 20—21.

53 См., напр.: Дэвидсон Ю. Суд над нацистами. Перевод с англ яз. А. Коноплева, А. Жеребилова. Смоленск, 2001. С. 463.

54 Куманев Г.А. Война и эвакуация в СССР. 1941—1942 годы / Новая и новейшая история. 2006. № 6.

55 См., напр.: Паршев А.П. Почему Россия не Америка. Книга для тех, кто остается здесь. М., 2002. С. 9—103.

56 При оценке ресурсов и сил воевавших сторон автор опирался на различные труды, в частности: Вознесенский Н. Указ. соч. С. 11—82; История Второй мировой войны 1939—1945 гг. Т. 3. С. 275—297.

57 См.: История Второй мировой войны 1939—1945 гг. Т. 3. С. 285—286, 375—376.

58 См.: Там же. С. 376.

59 См.: Там же. С. 285.

60 Кондратьев В. Сравнительный анализ конструкций и летно-технических характеристик советских и германских истребителей, принимавших участие в Великой Отечественной войне / Я дрался на истребителе. Принявшие первый удар. 1941—1942. Сборник. Сост. А. Драбкин. М., 2006. С. 433—434.

61 См.: Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д., Гуркин В.В. Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. М., 2010. С. 20.

62 См.: История Второй мировой войны 1939—1945 гг. / Предс. глав. ред. комиссии А.А. Гречко. Т. 4. М., 1975. С. 20; Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 221.

63 См.: Шишов А. В. Россия и Япония. История военных конфликтов. М., 2001. С. 544.

64 Там же. С. 525.

65 Люлечник В. Почему не состоялась Советско-Японская война/ Русский глобус. Международный интернет-журнал. Август 2005 г. № 8. http://www.russian-globe.com/N42/Lulechnik.Sovetsko_YaponskayaVojna.htm.

66 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 221.; Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д., Гуркин В.В. Указ. соч. С. 25.

67 См.: Дайнес В. Бронетанковые войска Красной Армии. М., 2009. С. 181.

68 См.: Дашичев В.И. Указ. соч. Т. 2. С. 70.

69 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 472.

70 См.: Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 19; Хорьков А.Г. Грозовой июнь: трагедия и подвиг войск пограничных военных округов в начальном периоде Великой Отечественной войны. М., 1991. С. 4—240.; История Второй мировой войны 1939—1945 гг. Т. 4. С. 20.

71 Широкорад А.Б. Белых пятен в истории Великой Отечественной остается еще предостаточно / Независимое военное обозрение. 19.06.2009.

72 См.: История Второй мировой войны 1939—1945 гг. Т. 3. С. 385.

73 См.: Мельтюхов М. Указ. соч. С. 469.

74 См., напр.: 1941 год – уроки и выводы. Коллектив авторов / Рук. В.П. Неласов. М., 1992. С. 74.

75 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 468.

76 Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д., Гуркин В.В. Указ. соч. С. 24.

77 См.: История Второй мировой войны 1939—1945 гг. Т. 3. С. 383.

78 См., напр.: Широкорад А.Б. Боеспособны были на бумаге / Независимое военное обозрение. 27.07.2007; Уланов А., Шеин Д. Порядок в танковых войсках? Куда пропали танки Сталина. М., 2011. С. 82—137.

79 Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск 1939—1942 гг. Т. 2. Перевод с нем. яз. М., 1969. С.760.

80 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 426.

81 См.: Там же. С. 427.

82 См.: Мельтюхов М.И. Указ. соч. С. 478.

83 См.: Солонин М. Указ. соч. С. 39—40.

84 См.: Мельтюхов М. Начальный период войны в документах военной контрразведки (22 июня – 9 июля 1941 г.)/ Трагедия 1941-го. Причины катастрофы. Сборник / Ред.-сост. Г. Пернавский. М., 2008. С. 97.

85 См.: Чобиток В. Указ. соч. С. 91.

86 См.: Барятинский М. Великая танковая война 1939—1945. М., 2009. С. 195.

87 См.: Бок Ф. Я стоял у ворот Москвы. Военные дневники 1941—1945. Перевод с нем. яз. М., 2006. С. 74.

88 Конотопов М.В., Сметанин С.И. История экономики России. Учебник. М., 2008. С. 263.

89 Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 42.

90 См.: Верт Н. История Советского государства. 3-е изд. Пер. с франц. яз. М., 2006. С. 308.

91 См.: Гончаров В. Танковая битва под Дубно / Танковый прорыв. Советские танки в боях 1937—1942 гг. С. 114.

92 См.: Гончаров В. Танковая дуэль. «Завтра». № 23. 05.06.2001.

93 См.: Шмелев И. Великая Отечественная война / Техника и вооружение. 1998. № 11—12.

94 См.: Гончаров В. Танковая битва под Дубно / Танковый прорыв Советские танки в боях 1937—1942 гг. С. 104—106; Мухин Ю. Если бы не генералы! Проблемы военного сословия. С. 33—34.

95 См.: Шутенко М. Нереализованное превосходство / Независимое военное обозрение. 22.06.2007.

96 Типпельскирх К. История Второй мировой войны. Перевод с нем. яз. С.-Пб.: Полигон; М.: АСТ. 1999. C. 240.

97 См.: Гончаров В. Танки Втоpой миpовой войны. http://armoured.vif2.ru/ww2tank.htm.

98 См.: Лопуховский Л., Кавалерчик Б. Июнь 1941. Запрограммированное поражение. М., 2010. С. 431.

99 См.: Широкорад А.Б. Белых пятен в истории Великой Отечественной еще предостаточно / Независимое военное обозрение. 19.06. 2009.

100 Ротмистров П.А. Время и танки. М., 1972. С. 88.

101 См.: Сандалов Л.М. 1941. На московском направлении. М., 2010. С. 535, 539.

102 См.: Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 19.

103 См.: Бондаренко А., Ефимов Н. Горькое лето 1941-го. М., 2011. С. 383—384.

104 Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии зимой 1941/42 года. Исторический очерк. Перевод с нем. яз. М., 1980. С. 41.

105 См.: История Второй мировой войны 1939—1945 гг. Т. 3. С. 327—328.

106 См.: Темежников Е. Генералы-двоечники. http://temezhnikov.narod.ru/tuhta/02_general.htm.

107 Гудериан Х. Воспоминания солдата. Перевод с нем. яз. Смоленск, 1999. С. 323.

108 См.: Хазанов Д.Б. «Сталинские соколы» против Люфтваффе. М., 2010., С. 118—119.

109 Житорчук Ю.В. Так кто же виноват в трагедии 1941 года. М.: Аст; СПб.: Полигон. 2008. С. 413.

110 См.: Доклад начальника ГАБТУ Главному военному совету РККА о состоянии обеспечения автобронетанковой и транспортной техникой Красной Армии на 1 июня 1941 г. / Танковый прорыв. Советские танки в боях 1937—1942 гг. С. 408.

111 Обзор состояния науки и техники в Германии и СССР (России) в ХХ веке подготовлен на основе следующих источников: Советский энциклопедический словарь / Гл. ред. А.М. Прохоров. С. 7—1589.; Большая Советская энциклопедия, Википедия и другие материалы, опубликованные в Интернете.

112 См., напр.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 89.

113 См., напр.: Ростопчин В.В. Трагедия военной авиации СССР в 1941 году: случайность или закономерность / Авиация и космонавтика: вчера, сегодня, завтра. № 4, 2005 г.; Зимин Г. В. Тактика в боевых примерах: истребительная авиационная дивизия. М., 1982. С. 50.

114 Белогруд В.В. Боевые действия войск РККА на западе в 1939—1941 гг. http://www.war-history.ru/library/?id=178.

115 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 409, 475.

116 Авиационный ленд-лиз / Военно-исторический журнал. 1991. № 2.

117 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 221.

118 См.: Алексеенко В.И. Советские ВВС накануне и в годы Великой Отечественной войны / Авиация и космонавтика: вчера, сегодня, завтра. № 2. 2000.

119 См.: Там же.

120 Кондратьев В. Указ. соч. С. 399.

121 См.: Хазанов Д.Б. Указ. соч. С. 26, 32, 113—115.

122 Смирнов А. Боевая работа советской и германской авиации в Великой Отечественной войне». М., 2006. С. 192.

123 См.: Там же. С. 318—368, 369—485.

124 Типпельскирх К. Указ. соч. С. 239.

125 См.: Мельтюхов М. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939—1941. С. 479—481.

126 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 267—268.

127 См.: Там же.

128 Широкорад А.Б. Белых пятен в истории Великой Отечественной остается еще предостаточно / Независимое военное обозрение. 19.06.2009.

129 См., напр.: Мухин Ю.И. Если бы не генералы! Проблемы военного сословия. С. 145—147, 158; Иринархов Р.С. Указ. соч. С. 410—413, 455—500.

130 Фон Бутлар. Указ. соч. С. 218.

131 Иринархов Р.С. Указ. соч. С. 398.

132 См.: Бок Ф. Указ. соч. С. 88.

133 Приказ командующего Прибалтийским особым военным округом № 00229 от 18 июня 1941 г. Сборник боевых документов, подготовленный Архивом Министерства обороны Союза ССР. Выпуск 34. Авторский коллектив под рук. Сгибиева Г.Г. М., Военное издательство Министерства обороны СССР. 1953.

134 Иринархов Р. С. Указ. соч. С. 404.

135 Там же. С. 405.

136 См.: Кремлев С. 10 мифов о 1941 годе. М., 2009. С. 82—91.

137 Ходаренок М., Славин В. Поражение было неизбежным. Вторжение вермахта в 1941-м не было неожиданностью для командования приграничных военных округов СССР / Независимое военное обозрение. 15.11.2002.

138 Там же.

139 1941 год – уроки и выводы. Коллектив авторов / Рук. В.П. Неласов. С. 86.

140 Там же.

141 Там же. С. 87.

142 См.: Ходаренок М., Славин В. Указ. соч.

143 Емельянов Ю. Трагедия Сталина 1941—1942 гг. Через поражение к победе. М., 2006. С. 149.

144 См.: Исаев А. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. М., 2004. С. 188—197.

145 Советская военная энциклопедия / Председатель глав. ред. комиссии А.М. Гречко. Т. 1. М., 1976. С. 511.

146 Там же. С. 544.

147 Советская военная энциклопедия / Глав. ред. Р.П. Эйдеман. Т. 2. М., 1933. С. 547.

148 Рыбаков С. 22 июня. Накануне гитлеровского вторжения/ Слово. 19.06.2009.

149 Обзор социально-экономического развития СССР в предвоенные годы подготовлен на основе следующих источников: Жилин П.А. Как фашистская Германия готовила нападение на Советский Союз. М., 1965. С. 138—143; Конотопов М.В., Сметанин С.И. Указ. соч. С. 241—253; Советский энциклопедический словарь / Гл. ред. А.М. Прохоров. Изд. 4-е. М., 1987. С. 492.

150 Рыбаков С. Указ. соч.

151 1941 год – уроки и выводы. С. 81.

152 См., напр.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 512.

153 Иринархов Р.С. Указ. соч. С. 357.

154 Там же. С. 358.

155 Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 2. С. 26.

156 Александер Б. 10 фатальных ошибок Гитлера. Перевод с англ. яз. М., 2003. С. 153.

157 См.: Лиддел Гарт Б.Г. Указ. соч. С. 178—189.

158 Веремеев Ю. Гениальность гитлеровских полководцев и бездарность сталинских. http://army.armor.kiev.ua/hist/bezdarnoct-1.shtml.

159 Фон Бутлар. Указ. соч. С. 204.

160 См., напр.: Шувалов Е.Л. Указ. соч. С. 92.

161 См.: Кожурин В.С. О численности населения СССР накануне Великой Отечественной войны / Военно-исторический журнал. № 2. 1991.

162 См.: Пыхалов И. Великая Оболганная война. М., 2005. С. 294—296.

163 Шапталов Б. Испытание войной. М., 2002. С. 20.

164 См.: Емельянов Ю. Указ. соч. С. 143—148.

165 Мухин Ю.И. Если бы не генералы! Проблемы военного сословия. С. 86—87.

166 См.: Сандалов Л.М. Указ. соч. С. 537.

167 Манштейн Э. Утерянные победы. Перевод с нем. яз. М., 2007. С. 193.

168 Там же.

169 Житорчук Ю.В. Указ. соч. С. 395—396.

170 Маковский В. Прикрытие госграницы накануне войны/ Военно-исторический журнал. 1993. №5.

171 Фуллер Дж.Ф.Ч. Вторая мировая война 1939—1945 гг. Стратегический и тактический обзор. Перевод с англ. яз. М., 1956. С. 38—39.

172 Кудинов О. Указ. соч. С. 211—212.

Часть 2.

173 Кремлев С. Указ. соч. С. 123.

174 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 414—415.

175 См.: Там же. С. 415.

176 См.: Там же. С. 500—515.

177 См.: Там же. С. 508.

178 См.: Там же. С. 247—248.

179 См.: напр.: Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 2. М., 2002. С. 290.

180 См., напр.: Медков В.М. Основы демографии. Учебное пособие. Ростов-на-Дону, 2003. С. 3—317; Харченко Л.П. Основы демографии. Учебное пособие. М., 2007. С. 9—342; Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. М., 1960. С.13—27.

181 Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 38.

182 Веремеев Ю. Продовольственное снабжение армии в 1914 и 1941 гг. / Золотой Лев. № 205—206. 15.07.2009.

183 См., напр.: Великая Отечественная война, 1941—1945. События. Люди. Документы. С. 33—75.

184 Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 41.

185 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 227—248.

186 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 6—8; Кривошеев Г.Ф. В первых сражениях / Военно-исторический журнал. 1991. № 2.

187 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 237, 247—248.

188 См.: Там же. С. 248.

189 См.: Там же. С. 451.

190 См.: Там же. С. 451.

191 См., напр.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 228—229; Народы России. Энциклопедия. С. 20.

192 См., напр.: Дегтярев Ю. Сколько же нас было накануне войны?/ НГ-Наука. № 6. 20.06.2001.

193 См., напр.: Тольц М. Этнический состав населения Казахстана накануне Второй мировой войны (реконструкция действительных результатов переписи 1939 года). Демоскоп. № 245—246. 1—21 мая 2006. htttp://www.demoscope.ru/ weekly/2006/0245/analit02/php; Авдеева М.А. История переписей населения в России и СССР. Доклад. 22.09.2001. http://dmo.econ.msu.ru/demografia. Rus_sensus2002/History.

194 См.: Кожурин В.С. О численности населения СССР накануне Великой Отечественной войны / Военно-исторический журнал. № 2. 1991.

195 См.: Там же.

196 См.: Шувалов Е.Л. Указ. соч. С. 35; почти идентичные данные приводятся и в другой работе: Народы России. Энциклопедия / Гл. ред. В.А. Тишков. С. 21.

197 Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 713.

198 См.: Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д., Гуркин В.В. Указ. соч. С. 36.

199 См., напр.: Население мира. Демографический справочник/ Сост. В.А. Борисов. С. 289—296.

200 См.: Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д., Гуркин В.В. Указ. соч. С. 37.

201 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 245.

202 См.: Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д., Гуркин В.В. Указ. соч. С. 35.

203 См.: Там же. С. 37.

204 См.: Литвиненко В. К науке отношения не имеет. О «подсчетах» боевых потерь в ходе Великой Отечественной войны доктора филологии Бориса Соколова / Независимое военное обозрение. 28.09.2001.

205 Вклад заключенных ГУЛАГа в Победу в Великой Отечественной войне. Предисловие В.А. Пронько, В.Н. Земскова / Новая и новейшая история. №5. 1996.

206 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 453.

207 См.: Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д., Гуркин В.В. Указ. соч. С. 37.

208 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 247—248.

209 См.: Там же. С. 508—515.

210 См., напр.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 232.

211 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 512; Мухин Ю.И. Крестовый поход на Восток. «Жертвы» Второй мировой. М., 2006. С. 14—15.

212 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 463.

213 См.: Пронин А.А. Российская эмиграция в современной историографии. «Международный исторический журнал». №16. Июль—август 2001. http://history.machaon.ru/all/number_16/pervajmo/pronin/part1/index/html.

214 Литвиненко В. Были ли потери Красной Армии в Великой Отечественной войне чрезмерными? / Дуэль. 3 мая 2005. №17—18.

215 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 237.

216 См.: Там же. С. 248.

217 Бок Ф. Указ. соч. С. 57.

218 Там же. С. 69.

219 Бунич И. Л. Указ. соч. С. 564.

220 См.: Максудов С. О фронтовых потерях Советской Армии в годы Второй мировой войны Свободная мысль. 1993, № 10.

221 Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 6.

222 См.: Мазуркевич Р. Планы и реальность / Военно-исторический журнал. № 2. 1992.

223 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 461—463.

224 См.: Там же. С. 237.

225 См., напр.: Соколов Б. О соотношении потерь в людях и боевой технике на советско-германском фронте в ходе Великой Отечественной войны / Вопросы истории. № 9, 1988; Кудинов О. Указ. соч. С. 213.

226 См.: СССР и Россия в войнах ХХ века. С. 250—265.

227 См.: Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 39.

228 См., напр.: История Второй мировой войны 1939—1945 гг. / Глав. ред. С.А. Тюшкевич. Т. 12. М., 1982. С. 227.

229 См.: Мухин Ю.И. Крестовый поход на Восток. С. 250—273.

230 См., напр.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 450.

231 См.: Там же.

232 Урланис Б.Ц. Указ. соч. С. 198—199.

233 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 505—515.

234 См.: Там же. С. 515.

235 См.: Там же. С. 508, 518.

236 Урланис Б.Ц. Указ. соч. С. 197.

237 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 230—233.

238 См.: Там же. С. 229.

239 См.: Там же. С. 231—232.

240 Приводится по книге: Мартиросян А.Б. К решающим битвам. М., 2008. С. 370.

241 См.: Там же. С. 233.

242 См.: Розенблат Е., Еленская И. Динамика численности и расселения белорусских евреев в XX веке / Диаспоры. 2002. № 4.

243 Там же.

244 Cм., напр.: Спириденков В. Лесные солдаты. Партизанская война на Северо-Западе СССР. 1941—1944. М., 2007. С. 90—91.

245 Потемкина М.Н. Эвакуация и национальные отношения в советском тылу в годы Великой Отечественной войны (на материалах Урала) / Отечественная история. 2002. №3.

246 См.: Мартиросян А.Б. Указ. соч. С. 39.

247 См., напр.: Ермаков А. Вермахт против евреев. Война на уничтожение. М., 2009. С. 83—95, 115—129, 140—146, 173, 205—223.

248 Там же. С. 103.

249 См.: Там же. С. 101—115.

250 См.: Там же. С. 112.

251 См.: Звягинцев А. Нюрнбергский процесс. Без грифа «совершенно секретно». М., 2010. С. 495.

252 Семиряга М. Указ. соч. С. 148.

253 Ермолов И. Три года без Сталина. Оккупация: советские граждане между нацистами и большевиками. 1941—1944. М., 2010. С. 37.

254 Там же. С. 22—23.

255 Там же. С. 24.

256 См., напр.: Ермолов И. Указ. соч. С. 5—309; Шкаровский М.В. Крест и свастика. Нацистская Германия и Православная Церковь. М., 2007. С. 128—489.

257 Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 364, 399.

258 Спириденков В. Указ. соч. С. 23—24, 265—283.

259 См., напр.: Преступные цели – преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941 —1944 гг.). М., 1968. С. 85—154, 219, 253.

260 Спириденков В. Указ. соч. С. 94.

261 Дэвидсон Ю. Указ. соч. С. 321—324.

262 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 233.

263 См.: Там же. С. 233.

264 Cпириденков В. Указ. соч. С. 66—67.

265 См.: Кожинов В.В. Россия. Век ХХ. М., 2008. С. 730.

266 Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 233.

267 Cм.: Кустов М. Цена Победы в рублях. М., 2010. С. 208—210.

268 Там же. С. 188.

269 См., напр.: Кондрашин В. Голод 1932—1933 годов в деревнях Поволжья / Вопросы истории. № 6. 1991.

270 Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 237, 239, 248, 457—464, 515.

271 См.: Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 43.

272 См., напр.: Ирвинг Д. Разрушение Дрездена. Самая крупномасштабная бомбардировка Второй мировой войны. 1944—1945 гг. Перевод с англ. яз. М., 2005. С. 70, 79, 204—266, 282—285, 300.

273 См., напр.: Там же. С. 108.

274 Семиряга М. Указ. соч. С.148.

275 Дэвидсон Ю. Указ. соч. С. 14.

276 Cиницын Ф. За русский народ! Национальный вопрос в Великой Отечественной войне. М., 2010. С. 157—158.

277 См.: Звягинцев А. Указ. соч. С. 371.

278 См., напр.: Граф Ю. Холокост. Блеф и правда. Перевод с нем. яз. М., 2005. С. 6, 8—9, 14, 31—33, 126—127, 130.

279 См.: Семиряга М. Указ. соч. С. 78—79.

280 Розенблат Е., Еленская И. Указ. соч.

281 См., напр.: Милякова Л.Б. Польша на пути к моноэтническому государству (1918—1947 гг.) / Международный исторический журнал. № 13. Январь—февраль 2001.

282 Семиряга М. Указ. соч. С. 148.

283 Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Статистическое исследование. М., 1993. С. 340.

284 См., напр.: Граф Ю. Указ. соч. С. 112—125, 128—130.

285 Тейлор А. Вторая мировая война / Вторая мировая война: два взгляда. Перевод с англ. яз. М., 1995. С. 549—550.

286 См., напр.: Ищенко С.Г. Уходя, гасите свет? / Военно-исторический журнал. 1992. № 3.

287 См., напр.: Минц И. Великая Отечественная война Советского Союза. М., 1947. С. 63—71; Великая Отечественная война, 1941—1945. События. Люди. Документы. С. 19—25.

288 Зыкин Д. Победа системы. http:// www/contr-tv.ru/print/1188.

289 Кондратьев В. Указ. соч. С. 435.

290 См.: Мартиросян А.Б. Указ. соч. С. 69—70.

291 См.: Мухин Ю.И. За державу обидно! М., 2004. С. 411—432.

292 Там же. С. 431.

293 См., напр.: Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 39.

294 История Второй мировой войны 1939—1945 гг. Т. 12. С. 35.

295 См., напр.: Мартиросян А.Б. Указ. соч. С. 120.

296 Вислых А.П. Спасительный ленд-лиз / Независимое военное обозрение. 12.10.2001.

297 Вознесенский Н.А. Указ. соч. С. 73.

298 Нерсесов Ю. Ленд-лиз на два фронта / Спецназ России. № 5. Май 2004.

299 Александер Б. Указ. соч. С. 156.

300 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 508—515.

301 См., напр.: Иоффе Я.А. Указ. соч. С. 27—28.

302 Манштейн Э. Указ. соч. С. 186.

303 См.: Россия и СССР в войнах ХХ века. С. 102, 247—248.

304 При составлении этого и последующего списков советских деятелей автор использовал следующие источники: Советский энциклопедический словарь / Гл. ред. А.М. Прохоров. С. 7—1589.; Великая Отечественная война, 1941—1945. События. Люди. Документы. С. 284—414; Залесский К. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. М., 2000. С. 11—603, а также: Большая Советская энциклопедия, Википедия и другие материалы, опубликованные в Интернете.

305 См. также: Гареев М.А. Рейтинг выдающихся деятелей и полководцев Второй мировой войны / Военно-промышленный курьер. № 15. 27 апреля – 10 мая 2005 года; Мухин Ю.И. Если бы не генералы! Проблемы военного сословия. С. 433—515.

Фото с вкладки

Обсуждение плана «Барбаросса» в германском генштабе. Присутствуют фельдмаршал Кейтель, главком сухопутных войск генерал-полковник фон Браухич, Гитлер, генерал-полковник Гальдер. 1940 г.

В одной из немецких частей непосредственно перед нападением на СССР. Июнь 1941 г.

Пленные красноармейцы. 1941 г.

Разрушенный Смоленск. Июль 1941 г.

Захват немцами Киева. Сентябрь 1941 г.

Генерал И.В.Панфилов с офицерами перед боем на Волоколамском направлении. 1941 г.

Красноармеец конвоирует немецких пленных. Конец 1941-го – начало 1942 г.

Невский проспект во время артобстрела. Ленинград. 1942 г.

Артиллеристы-зенитчики ведут наблюдение в одном из районов Ленинграда. 1942 г.

Бой за населенный пункт на Северном Кавказе. 1942 г.

Бойцы казачьего кавалерийского корпуса на привале. 1942 г.

Бои на Воронежском фронте. Июнь 1942 г.

Командиры Красной армии знакомятся с приказом И.В. Сталина № 227 («Ни шагу назад!»). 1942 г.

Сдача в плен фельдмаршала Паулюса. Сталинград. 1 февраля 1943 г.

Военный cовет 62-й армии (слева направо) – начальник штаба армии Н.И Крылов, командующий армией В.И.Чуйков, член Военного совета К.А. Гуров. 1942 г.

Разработка операции в штабе партизанского соединения С.А. Ковпака. 1942 г.

Партизаны готовят диверсию на железной дороге

Сборка самолетов на авиационном заводе. 1940-е гг.

Танковая колонна «Московский колхозник». 1943 г.

К.К. Рокоссовский на Курской дуге. 1943 г.

Курская битва. Пехота и танки в районе Прохоровки. Июль 1943 г.

Киев освобожден. На Крещатике. Ноябрь 1943 г.

И.В. Сталин, Ф. Рузвельт и У. Черчилль на Тегеранской конференции. 28 ноября – 1 декабря 1943 г.

Блокада Ленинграда прорвана. Январь 1944 г.

Город Луга освобожден. 1944 г.

Подготовка к переправе. Львовско-Сандомирская операция. Июль 1944 г.

Наступление в Восточных Карпатах. Сентябрь 1944 г.

Бои за Вену. Май 1945 г.

Кенигсберг. Апрель 1945 г.

Знамя Победы над Берлином. Май 1945 г.

Маршал Г.К. Жуков подписывает акт о капитуляции Германии. Май 1945 г.

Content

Александр Русаков
Вся правда о войне. Причины, итоги, потери

Введение

Часть 1 Причины неудач Красной Армии в начале Великой Отечественной войны

1. Традиционные и новые представления о причинах неудач Красной Армии в 1941 году и их критика

2. Объективный характер решающих причин неудач Красной Армии в 1941 году и иных событий и итогов войны

3. Ресурсные возможности СССР и Германии, роль их союзников и других стран к началу войны и в ходе ее

4. Соотношение сил и средств сторон в начале войны

5. О внезапности нападения Германии, боеготовности Красной Армии и просчетах ее руководства в 1941 году

6. Классификация причин неудач Красной Армии в 1941 году

7. Почему СССР выстоял в 1941 году?

8. Основные виновники неудач Красной Армии в 1941 году

9. Характерные ошибки исследователей в определении причин неудач Красной Армии в 1941 году и иных событий и итогов войны

Часть 2 Итоги Великой Отечественной войны и причины Победы в ней СССР

1. В чем выражаются основные итоги войны

2. Военные и политические итоги войны

3. Демографические итоги войны: понятие, значение, структура и методы их определения

4. Демографические и иные потери вооруженных сил СССР в войне

5. Сравнение потерь вооруженных сил СССР и других участвовавших в войне стран

6. Демографические потери населения СССР и других участвовавших в войне стран

7. Причины и виновники больших потерь Красной Армии и СССР во время войны

8. Причины Победы СССР в войне

9. Вклад в Победу над нацистско-фашистским блоком союзников СССР

10. Заслуги государственных, военных и иных деятелей СССР в достижении Победы в войне

Список ссылок на использованные в работе источники

Фото с вкладки