Михаил Ханин

Сокровища горы Монастырь

Все персонажи являются вымышленными,

любое совпадение с реально живущими

или жившими людьми случайно

Художник Макс Олин

© Ханин М.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Предисловие

Семнадцать лет назад я, тогда еще молодой человек, возвращался в Щебетовское из первого в своей жизни учительского отпуска. В Барнауле я навестил в краевой больнице своего коллегу, Сухарева Вениамина Тихоновича, который опекал меня, начинающего педагога, и который тем летом попал в какую-то передрягу.

Увидев его, я обмер. Боже, как он переменился за два месяца, что мы не виделись! Черты иссохшего, пожелтевшего лица заострились, как у покойника, запавшие глубоко глаза стали тусклыми. От него пахнуло дыханием смерти. Мне почудился даже трупный запах. Преодолев растерянность, я преувеличенно бодро поприветствовал коллегу.

– А, Михаил Иванович! – услышал я его слабый голос. – Очень… Очень приятно… Вы-то мне и нужны…

Он не обратил внимание на фальшь в моем голосе и поведении. Или не счел нужным обращать… Или на краю жизни уже не осталось на это ни сил, ни времени, ни желания.

– У меня для тебя, Михаил Иванович, подарок, что ли… – собравшись с силами, тихо и медленно выговаривая слова, продолжил он. – Дневник… Одного моего знакомого… О событиях этого лета… Отличный материал для романа… Я знаю – вы увлекаетесь… Читал в «Алтае» ваш рассказ… Неплохо… Честное слово… Откройте тумбочку!

Я молча наклонился и извлек из тумбочки две общие в роскошных малиновых обложках и три обыкновенные школьные тетради.

– Вообще-то я выпросил их у Валерия для себя… Надеялся – выкарабкаюсь… Но теперь ясно – не судьба… Даже и начать не успею, – вздохнув, пожаловался он и прибавил: – А вот у тебя все еще впереди. Дерзай! Впечатляющий, повторю, материал… Будет жаль, если он за невостребованностью угодит в мусорную корзину… Или будет валяться где-нибудь в письменном столе… Ведь это дневник… героя нашего… ельцинского времени…

Последние слова прозвучали очень торжественно. Вообще-то до сей поры я считал самого Вениамина Тихоновича героем нашего времени. Не жалуясь, не ропща на многомесячные задержки заработной платы и ее размер, он «сеял разумное, доброе, вечное». И никогда его личные проблемы и бытовая неустроенность не отражались на детях. Никогда! «Делай что должно, и будь что будет!» – его кредо. Я поспешил высказать свое мнение вслух. Вениамин Тихонович замер. На солнце отразилась душевная боль.

– Ну какой я герой? – после затянувшейся паузы нашел в себе силы усмехнуться он. Говорить ему было тяжело, но я почувствовал, что коллеге вдруг захотелось выговориться.

– Надо мной многие смеются… – продолжил он после очередной тягостной паузы, – считают чудаком и неудачником… И для этого… есть все основания… Вот умру – оставлю Сонечку с Гришей и Ванечкой без гроша… А вообще, без крайностей, я – рядовая жертва смутного времени… Переломной эпохи… Если хотите, либерального геноцида… Всего лишь один из того миллиона россиян, что, говорят, ежегодно сводят счеты с жизнью, оставшись за ее бортом…

Это процесс, так сказать, естественный… Точнее, естественный отбор… Строго по Дарвину… Не приспособившиеся к изменившимся условиям особи вымирают… Как динозавры…

Дело поставлено на конвейер. И скоро нас не станет совсем. Ничего тут не попишешь… зверей или птиц каких редких хоть в Красную книгу заносят, оберегать начинают. Заповедники, заказники и тому подобное… А вот мы обречены сейчас на наше время… Хотя мы – хорошие люди. Да что теперь говорить об этом… Нет, речь не обо мне… О Валерии… Он настоящий герой нашего времени…

– А как он выглядит, ваш герой? – спросил я, воспользовавшись возможностью переменить тягостную для него тему.

– Красавчик! Темно-русые волосы, выразительные синие глаза, точеный нос, ямочки на щеках… Улыбнется – как рублем подарит… Высок, строен, силен… Мастер спорта по дзюдо… – слабо улыбнулся Вениамин Тихонович. – Когда он, слегка заспанный, в одних шортах вылез из палатки и подошел к нам познакомиться, мне показалось, что это Аполлон спустился с горы Олимп… Воплощение мощи, мужества, красоты.

Бабник, хохмач… Умен, наблюдателен, несуетлив… Смел, но осмотрителен… Всегда готов прийти на помощь… Обожает малиновый цвет. А впрочем, сами узнаете…

Да… В школьных тетрадях – рассказ Валерия… «Георгий и Анастасия»… И мои фельетоны… «Виват демократия!», «Сирены»… И рассказ… Можете присовокупить, э… к роману… На ваше усмотрение…

Силы как-то резко оставили его, а голова откинулась на подушку. Было ясно, что человек до конца исполнил свой долг. В очередной раз! Сделал, что должно… Всю дорогу разговор с Вениамином Тихоновичем не выходил у меня из головы.

– Ну какой я герой? Вот умру – оставлю Сонечку с Гришей и Ванечкой без гроша… – звучали беспрестанно в ушах и сердце его слова. – Вот умру – оставлю Сонечку с Гришей и Ванечкой без гроша… Вот умру…

И мне стало страшно… за свое собственное будущее. Я вдруг отчетливо осознал, что, связывая свою жизнь со школой, и сам повторяю судьбу бедного Вениамина Тихоновича со всеми вытекающими последствиями… Наступаю на те же самые грабли.

– Хватит игрушек! – твердо сказал я самому себе по приезде в Щебетовское и спрятал тетради в дальний ящик письменного стола. – Забудь и про школу, и про рассказы, и про романы. Это баловство, игрушки. Вениамин Тихонович доигрался уже!

Вскоре я оставил школу и занялся торговлей. Жизнь «челнока» тоже не сахар. Хорошо там, где нас нет. Но ни разу за эти годы я не пожалел об уходе из школы. Ни разу! Даже сейчас, когда образование вроде бы стало одним из национальных проектов.

Не так давно я случайно наткнулся на те самые тетради, подаренные мне много лет назад Вениамином Тихоновичем, испытал угрызения совести и решил наконец выполнить его просьбу. Посмертно…

Что у меня, вернее у нас с Валерием, получилось – судить вам. В любом случае я согласен с покойным педагогом – это дневник героя того, ельцинского времени…

И еще! Вениамин Тихонович не настаивал, но, помнится, я почувствовал тогда, что для него важна публикация и рассказа Валерия, и своего собственного, но особенно фельетонов «Виват демократия!», «Сирены» в качестве приложения к роману. Ведь это то немногое, что после него осталось… Да будет так!

Глава 1

Я куплю тебе дом

Это время гудит

телеграфной струной,

Это

сердце

с правдой вдвоем.

Это было

с бойцами,

или страной,

Или

в сердце

было

в моем.

В. Маяковский

Раннее утро. Еще толком не рассвело. Холодно. Над горой Монастырь загорается бледно-алая полоска зари. Над рекой и лугом клубится густой туман.

– Я куплю тебе дом / У пруда в Подмосковье, – доносится из тумана чей-то ликующий голос. Певец отчаянно фальшивит. От холода у него зуб на зуб не попадает. Но это нисколько не портит его настроения.

– И тебя приведу / В этот сказочный дом, – горланит он. – Заведу голубей / И с тобой, и с любовью / Мы посадим сирень под окном.

Чуть позже в клубах тумана, в траве по грудь, мокрый от росы с ног до головы, появляется и он сам. На берегу реки певец останавливается у огромного черного камня, сбрасывает с плеч тяжелый рюкзак, сдвигает на затылок темно-синюю фетровую шляпу и, самодовольно ухмыляясь, закуривает.

Это высоченный молодой человек, узкий в плечах, болезненно бледный, с сияющими маленькими голубенькими глазками, тонкими синими губами и постоянно трясущимися руками. Выдыхая дым, он отводит руку с папиросой далеко в сторону, на лице его отражается блаженство.

– Я сделал это! Я сделал это! Мужик сказал – мужик сделал! – возбужденно повторяет он в паузах между затяжками. – Я – хозяин своей судьбы, я – кузнец своего счастья. Все страшное позади. Впереди свобода, богатство, Настенька!

Ему нужно перебрести через реку, но страшновато сунуться в студеную воду. Это заставляет его залиться счастливым смехом: такое пережил, а холодной воды боится. Отбросив окурок, юноша достает из кармана плитку горького шоколада, разворачивает обертку, аккуратно отламывает трясущимися тонкими длинными пальцами кусочек и смакует его, прикрыв глазки. Насладившись шоколадом, он прячет оставшуюся часть назад в карман, закуривает вторую папиросу и углубляется в воспоминания, оттягивая форсирование водной преграды и ликуя от предвкушения грядущего триумфа.

Он влюбчивый человек и начиная с третьего или четвертого класса постоянно в кого-нибудь влюблялся. В школе – исключительно в отличниц. Они представлялись ему не такими, как он сам: необыкновенно умными, необыкновенно нарядными, необыкновенно красивыми. Словом, какими-то неземными существами. Наверное, и в туалет не ходили…

Галя – его первая настоящая взрослая любовь… Живет она недалеко отсюда, в Тихоновке. Все лето прошлого года он изо дня в день носил ей цветы и стихи в магазин, становился на колени, объяснялся в любви, делал предложения. Галя отвергла его. Она много уже лет ждала своего принца на белом коне – какого-то каратиста из Барнаула. Он не в обиде на нее.

А весной появилась Настя. Солнечный лучик. Он ожил, снова влюбился, возможно, влюбился и ожил. Они такие разные. Галя – статная смуглая красавица. Настя – юная хрупкая блондинка с бездонными синими глазами. Галя – некрасовская девушка: «Коня на скаку остановит…» Настя – тургеневская. Она такая беззащитная.

И еще Настя – единственный (мама умерла) на земле человек, который любит его, верит в него, и для нее он готов свернуть горы. И свернет! Уже в ближайшем будущем он осыплет ее серебром и золотом. Хорошо бы еще и подкатить к крыльцу любимой на легендарной золотой карете Акинфия Демидова, якобы спрятанной где-то в Мурзинской горе. Сколько раз она снилась ему во сне! Увы, такой кареты не существовало.

На заводах Акинфия Никитовича никогда не выплавляли золото. Это неоспоримый факт. И даже если бы промышленник и пожелал оставить после себя клад, то он спрятал бы его не на Алтае, куда ненадолго приезжал один или два раза в жизни, а в Невьянске, где прожил более сорока лет. В подвалах знаменитой наклонной башни, например.

Жаль! Было бы здорово промчаться этаким чертом по Щебетовскому на золотой карете. Эта мысль настолько захватила воображение молодого человека, что он тут же закурил третью сигарету и погрузился в сладостные мечты…

Начало сентября, чудный солнечный денек. В зелени деревьев уже проглядываются желтые и оранжевые краски. По главной улице Щебетовского, улице Ленина, гарцует легкой рысцой тройка вороных красавцев-жеребцов, запряженная в золотую карету.

– Динь-динь! – заливаются чудным звоном под дугой золотые и серебряные колокольчики. – Динь-динь!

У школьной ограды важный, с окладистой бородой кучер, одетый в золотистого цвета ливрею, останавливает тройку. Открывается дверца, и он, Евгений Чернов, в строгом черном свадебном костюме с роскошным букетом выпрыгивает из кареты, взбегает на крыльцо школы и заходит в ее кабинет. Двадцать пар детских глаз завороженно глядят на него. Настенька, его Настенька, роняет мелок и оседает на пол. Он успевает подхватить ее и…

Истошный стрекот сорок на той стороне луга возвращает его к действительности. Оглянувшись, молодой человек помертвел от страха. Там, в клубах тумана, ему померещилась неясная человеческая фигура.

Пытаясь подавить панику, ругая себя за неосторожность и медлительность (сначала разорался, идиот, а потом размечтался!), он юркнул за камень и, помедлив, осторожно выглянул из-за него. Нет, не померещилось: мощная атлетическая фигура снова мелькнула в клубах тумана и подалась вперед, припадая на левую ногу.

Сомнения не оставалось – за ним следили. Молодой человек навалился грудью на камень. Сердце стучало так сильно, что стук этот, наверное, слышал следящий за ним монстр.

Он узнал его. Это был Анатолий Георгиевич Храмцов. В прошлом году молодой человек попросил у него помощи. Тот пообещал, но не помог. Хуже – он сдал его бандитам. Да он и сам бандит… Сейчас все борцы, боксеры и качки – бандиты. И вот он снова встал у него на пути.

– Как же так? – бормотал молодой человек, пытаясь прикурить трясущимися руками очередную сигарету. – Ведь я предусмотрел все! Когда мы проезжали Тихоновку, не светилось ни одно окно, на улице не было ни одной живой души. Неужели он знал, что я появлюсь именно здесь? Да какая теперь разница?

И что делать? Бежать в Тихоновку? От хромого, хоть он и хромой, и здоровый не убежит. А он семь месяцев провалялся в больнице и едва переставляет ноги. Спасаться на той стороне реки – результат тот же… Как же так?

Его безудержная радость и самоуверенность мгновенно сменились на столь же безудержное отчаяние.

– Это конец! Гриша нашел бы выход, а я не боец. И не хозяин своей судьбы, и не кузнец своего счастья. Я – неудачник! И снова проиграл. От судьбы не уйдешь, – шептал растерянно молодой человек. – Ах, зачем я не попросил помощи у дяди Валеры? Ведь собирался! Он – калач тертый и все бы устроил, как надо. Ах…

Но жалеть о чем бы то ни было было поздно. Осознав это, молодой человек вдруг успокоился. Он, шахматист, не исключал и подобный вариант развития событий и знал, что предпринять. Он не смог победить судьбу, но по крайней мере умрет как боец. Как Митя!

– Сейчас забреду в Зеленую, напротив Зуба Дракона, – решил молодой человек. – И прости, Настенька! Я старался… Не получилось… Не судьба… Из того водоворота и без рюкзака никто не выплывал.

Он всхлипнул, закурил, выбросил пустую пачку. Подумал, снял с запястья компас и отбросил его в сторону.

«Гриша найдет – догадается, что случилось, – подумал он, тоскливо оглядев в клубах тумана гору Монастырь. – Вот и все! Осталась последняя сигарета и последняя песня. Вот и все…»

Он взвалил рюкзак на плечи и шагнул к реке.

– Мало шансов у нас, / Но старик-барабанщик, / Что метает шары, / Управляя лотом, – пел молодой человек, подвигаясь к воде и рыдая оттого, что у него не осталось ни одного шанса. Что ни любимой, ни дома, ни золота, ни серебра – ничего уже не будет. Ни-че-го! Ему снова припомнились сияющие глаза Настеньки, и он зарыдал еще сильнее, не переставая выдавливать из себя слова песни:

– Мне сказал номера, / Если он не обманщик, / На которые выпадет дом…

Дневник В. Корнева. 1999 г. Возвращение в юность

Давно уже собирался я вырваться на недельку-другую из осточертевшего Барнаула на свою малую родину в Тихоновку, встретиться со своей первой любовью, родственниками, друзьями, сплавиться по реке Зеленой, спуститься в пещеры горы Монастырь, да все как-то не получалось. И только когда первая моя любовь, река Зеленая и гора Монастырь стали мне сниться по ночам, я понял – дальше медлить нельзя.

И сразу же, еще с зимы, стал готовиться к поездке. Помимо подарков всем и вся, резиновой лодки, палатки, спиннинга, блесен, бинокля, карабина я купил и две общие тетради в роскошных малиновых обложках (обожаю малиновый цвет, даже машина у меня малинового цвета). Я вознамерился вести в Тихоновке дневник и запечатлеть на бумаге каждый миг моего пребывания на малой родине.

Однако в суматохе первых дней времени для дневника как-то не находилось. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Я вдрызг разругался со своим дядькой (подробности потом), демонстративно покинул его дом и вот только что поставил свою палатку на берегу Зеленой. И здесь, в тиши, сразу вспомнил про дневник. Не только из-за ностальгии. Здесь затевается что-то… неоднозначное.

Но обо всем по порядку. Сегодня утром я подвез свою подружку до магазина (она работает продавщицей), поцеловал и отправился искать место посимпатичнее для дальнейшего проживания. В паре километров за Тихоновкой я оставил машину и двинулся дальше пешком.

Светлая радость и умиротворение переполняли меня. Я медленно брел вдоль реки редким сосновым леском, время от времени замирая от восторга перед совершенством и красотой природы. Поначалу мне показалось, что подобной красоты я не видел никогда в жизни. Чуть позже, как-то неожиданно сам собой запустился процесс узнавания.

Впереди, мнилось мне, Тихонов луг. Когда-то, по преданиям – чуть не триста лет назад, там поставил свой дом не то демидовский рудознатец, не то демидовский углежог Тихон. Дом этот простоял на берегу Зеленой почти двести лет, а луг и до сей поры зовется Тихоновым. Позже и образовавшаяся неподалеку деревенька стала называться Тихоновкой. Другое, еще более древнее предание гласило о том, что еще до появления Тихона в тех местах стояла не то пустынь[1] раскольников, не то скит[2], и деревенька изначально именовалась не Тихоновкой, а Пустынкой.

И сразу нахлынули воспоминания. Напротив того места, где когда-то стоял дом Тихона, должна быть шивера, брод, перекат, где можно перебрести через реку. Когда-то, отправляясь блудить по пещерам горы Монастырь, мы всегда перебродили через Зеленую именно в этом месте.

О, как я любил покрасоваться перед девчонками своей удалью во время этих походов! Особенно перед Галочкой. Буквально наизнанку выворачивался: и на руках ходил, и на шпагат садился, и сальто, и переворот, и й-а-а – ломал в прыжке ногой сучья. Уже тогда я считал себя продвинутым каратистом и дзюдоистом. Улыбаясь воспоминаниям, я медленно подвигался вперед, действительно вышел к Тихонову лугу и снова замер от умиления и восторга.

«Мало шансов у нас, / Но старик-барабанщик, / Что метает шары, / Управляя лотом», – донесся до меня со стороны реки чей-то тоскливый голос. Полюбовавшись лугом под это заунывное, с нотками истерик пение, я спросил у себя, что, собственно, я ищу. И тут мне почудился совершенно волшебный уголок. Какое-то время я даже не мог понять: навеян ли он мне прочитанными в детстве сказками или действительно существует в реальной жизни.

И вдруг как обожгло – ну конечно же, существует! Как я мог позабыть? Ведь это наша с Галочкой полянка. В дальнем ее конце высится сказочный Терем – причудливое нагромождение одна на другую семи огромных плит. Вроде стопки блинов на тарелке. И каждый блинчик тонн этак на двадцать. Чудо!

Там, возле этого Терема, я в первый раз насмелился поцеловать мою любимую, там мы назначали друг другу свидания. Радуясь и волнуясь, я стал вспоминать, где именно следует искать эту полянку. Она где-то рядом. Точно, за этим лугом. Как раз напротив горы Монастырь.

Мои размышления и воспоминания прервал легкий гул приближающейся машины. Еще через несколько мгновений в десяти шагах от меня по краю поляны пронесся, приминая траву, черный БМВ. Судя по всему, кому-то из новых русских пришла в голову идея искупаться или половить рыбку в Зеленой.

Певец умолк. Чуть позже мне вроде почудился сдавленный крик, я прислушался – нет, показалось. И тут иномарка промчалась мимо меня уже в обратном направлении. Я лишь пожал плечами, не зная, что подумать: или она завернула не туда, или «новым русским» не понравилось место для купания.

А еще мне вдруг померещилась в зарослях черемухи на другой стороне луга неясная, но вроде бы знакомая человеческая фигура. И сразу исчезла. Какое-то время я вглядывался в заросли, пытаясь разглядеть затаившегося там человека, но так и не разглядел. Он как в воду канул. Это видение серьезно встревожило меня. Сердце сжалось в предчувствии беды.

Усилием воли я все же подавил не вполне понятную панику и отыскал ту заветную полянку. Уютная, благоухающая ароматами и радующая глаз обилием цветов, земляники и сочной травы-муравы лужайка. Она совсем не изменилась со времен моей юности. Я подошел к нашему с Галочкой Терему, погладил теплый, шершавый, поросший зеленоватым лишайником уступ и долго разглядывал его, вспоминая прошлое.

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял…

Почему-то пришли мне в голову строчки из песни В. Высоцкого. Наверное, потому, что когда-то я отказался от этого самого рая в шалаше…

Потом, улыбаясь и радуясь неизвестно чему, я направился к Зеленой. Чудная-чудная заводь с прозрачной зеленоватой (отсюда и название!) водой. На другой стороне прямо из воды реки громоздились сказочные утесы.

Это и есть знаменитая гора Монастырь. В ней девятнадцать пещер, и в одной из них, по преданиям, хранятся несметные сокровища. В детстве мы, мальчишки (и не только мы, и не только мальчишки) облазили их на несколько раз, но сокровищ так и не нашли… Правда, предания рассказывали про двадцать две пещеры…

За горой Монастырь одна горная гряда сменяла другую. На переднем плане зеленые, а дальше голубые с белками ледников. Я снова замер, наслаждаясь этой красотой. В душе воцарились покой и умиротворение.

– Всю жизнь ищи – лучше места не найдешь, – решил я. Определившись по жизни, я возвратился к своей машине, перегнал ее на нашу полянку и занялся установкой палатки и обустройством лагеря. И вот, управившись с делами, наевшись земляники и накупавшись всласть, я уселся за дневник.

Взаперти

Молодой человек, всхлипывая и поскуливая, лежал в каком-то сарае на соломе рядом с коровьими лепешками. Захватившие его мерзавцы пообещали серьезно заняться им после возвращения из «Эльдорадо», посоветовали хорошенько подумать, несильно попинали «на посошок» и захлопнули дверь.

Он, услышав гул отъезжающих машин, не вскочил с пола и не стал метаться, как зверь в клетке, пытаясь вырваться на свободу. Он осознавал, что захватившие его бандиты не дураки, и если заперли его в сарае – значит, не сомневались в его надежности.

Он верил им и не предпринимал ничего для своего спасения. Бесполезно. Он не Джеймс Бонд, не боец, он снова проиграл. Поэтому молодой человек остался лежать на соломе, снова и снова прокручивая в голове подробности своего пленения и презирал себя за медлительность и трусость, за то, что не решился, не заставил себя броситься в пучину вокруг Зуба Дракона…

Слабак! Слова о том, что он больше никому не позволит издеваться над собой – пустой звук. Он не Митя. Он струсил и предпочел ад смерти. Он хотел жить, несмотря ни на что. Очень! Что в этом плохого?

И еще в его душе теплилась надежда на чудо. Чудо звали Гришей.

Дневник В. Корнева 1999 г. В «Эльдорадо»

И все же затаившаяся в зарослях черемухи человеческая фигура не выходила у меня из головы.

– Померещилось или не померещилось? – гадал я. – Он или не он?

Но гадал не особенно долго. Я – человек действия. Не до такой степени, как мой дядька Егор, который всякий раз начинает что-либо делать раньше, чем успевает сообразить, что именно делать, как и зачем. Но и изводить себя бесплодными сомнениями не в моем характере. На это большая мастерица уже моя тетка. Она семь раз отмерит, а потом еще и резать не станет – передумает.

Сейчас же мне было самое время подумать об обеде. Ведь поругавшись вчера с этим самым дядькой, я остался без наваристого теткиного борща, котлет и компота. На ум сразу пришло кафе в «Эльдорадо» – турбазе, расположенной километрах в двенадцати от Тихоновки. Я еще не успел наведаться туда, и вот представился случай.

По дороге я заскочил в магазин к Галочке. Моя первая любовь заслуживает того, чтобы я уделил ей несколько строчек в своем дневнике. Это невысокого росточка крепенькая такая красавица с матовым цветом кожи, черными жгучими глазищами и черными же как смоль волосами, изящным носиком, пышными соблазнительными формами тела, взрывным, но быстро отходчивым характером.

Она мило беседовала с вальяжно расположившимся на прилавке ладным крепким мужиком в голубой рубашке с коротким рукавом и ухарски сдвинутой на самый затылок милицейской фуражке. Это был местный участковый Вадим Половников. Я был наслышан о нем как о неисправимом бабнике и гуляке, исповедующем по жизни принцип: «Нет неприступных женщин, есть плохо уговаривающие их мужчины». Судя по кличке Кобель, он лично уговаривал их хорошо.

Участковый посмотрел на меня оловянными глазами, ухмыльнулся, легко спрыгнул на пол, крепко пожал мою руку и, обернувшись к моей (или своей?) подружке, промурлыкал: «Если, Галюнь, этот агент 007 заглянет к тебе по старой привычке – свистни! Ну, всем пока. Дела!»

Он вышел. Галочка вспыхнула, воинственно уперла руки в бока и посмотрела на меня с вызовом. Она догадывалась, что мне известно о ее романах, в том числе и о романе с участковым, ожидала упреков и приготовилась к жесткому отпору. Но я не собирался вмешиваться в ее личную жизнь. Упаси Бог! В своей бы разобраться. Я просто предложил ей отобедать со мной в «Эльдорадо».

Она снова замерла, потом снова покраснела и попросила каким-то осипшим голосом завезти домой – переодеться. Вышла не сразу. Я усмехнулся, посмотрев на часы, – в ее обеденный перерыв мы точно не уложимся.

Зато когда моя первая любовь шагнула на крыльцо, я просто обалдел. Передо мной стояла настоящая топ-модель. От нее веяло настоящими французскими духами. А макияж, а маникюр, а прическа, а платье, а туфельки? Все – супер! Она снова покраснела, но тут же, присев в реверансе, горделиво, с вызовом посмотрела на меня. Я изобразил восхищение (практически искреннее), поцеловал даме ручку, открыл дверцу и усадил ее на сиденье.

И все же мне стало не по себе. Через неделю-две я возвращусь в Барнаул, а она, как тогда, десять лет назад, снова останется одна. О, как я был тогда влюблен в нее! Воистину, был «готов целовать песок, по которому ты ходила». Но уже тогда я мечтал покорить весь мир и не собирался ограничиваться покорением одной сельской красотки. Я уехал тогда в Барнаул и надолго позабыл дорогу в Тихоновку.

Моя любимая тогда назло мне выскочила замуж за какого-то десантника. Брак оказался неудачным. Ее избранник в худших традициях русской деревни быстро спился, тратил все свое время и силы на поиски водки, самогона да пьяные разборки. Промучившись с ним шесть лет, Галочка подала на развод. С тех пор она жила одна, перебиваясь время от времени краткосрочными романами с женатыми, в основном, мужиками. С тем же участковым, например…

И вот история повторяется. Как все нескладно! Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, я, изобразив легкую форму ревности, поинтересовался причиной визита в магазин участкового.

– Он по делу! – пояснила Галочка, лукаво посмотрев на меня. – Ищет одного чудика, сбежавшего из больницы, – Женьку Чернова! Спрашивал, не заглядывал ли он ко мне в магазин купить чего-нибудь.

– И что? – улыбнулся я, поддерживая беседу. – Не заглядывал? Чудик этот? Чисто случайно! Купить чего-нибудь.

– Нет! – выдохнула она. – Но его… ищут…

Она хотела заинтриговать меня, и я не стал разочаровывать ее.

– Кто же? – преувеличенно заинтересованно спросил я.

– Один даже очень еще ничего себе мужчина. Худощавый такой. Аккуратная бородка, усы. Сам в камуфляже, панаме защитного цвета, солнцезащитные очки, на правой руке нет двух пальцев – мизинца и безымянного, – охотно поделилась со мной наблюдениями подружка своим с легкой хрипотой голоском. – Сказал, что сам он предприниматель из райцентра, что сюда приехал за медом.

Попутно вот заскочил в магазин узнать про соседа, Евгения Чернова. На днях, пояснил, Евгений исчез, сбежал из больницы. Мать с ума сходит от переживаний, наказала расспросить про него в Тихоновке – вдруг он здесь. Ну как мать не уважить? Святое дело! Вроде бы куда с добром мужчина, душа нараспашку, улыбчивый, обаятельный… но чую – тот еще гусь!

– Почему вроде бы? Почему гусь?

– Потому что! Маскарад не люблю! – азартно отозвалась Галочка. – И еще борода у него темнее волос на висках. Не его она – приклеенная! К бабке не ходи!

Приехал на «Волге». Тоже подозрительно. Мало того что черная, так еще и стекла затемненные. Как у бандитов!

– Ну ты, подруга, даешь! – восхитился я.

– Даю, даю! – со смешком прикололась Галочка. – Но не берет никто… Модничают, сволочи! Но это я так, размечталась… о своем, о девичьем.

Теперь о втором… Высоченный и здоровенный такой хромой Карабас-Барабас.

Она чуточку подумала и описала в красках Карабаса-Барабаса:

– Тяжелый, властный взгляд пронзительных черных глаз из-под дурацкой бейсболки, большой рот с толстой нижней губой, крепкий, выдающийся вперед подбородок.

Я внутренне напрягся. Значит, Анатолий не померещился мне несколько часов назад. Он точно здесь. Карабас – Анатолий, по словам подружки, начал вешать ей лапшу на уши об исчезнувшем племяннике и о том, как он весь испереживался.

Сейчас Галочка шутила, что переживать монстру было нечем – нет и не может быть у него такого органа. Тогда же она испытывала лишь безотчетный ужас. А девица она не робкого десятка. Но все обошлось. Дальше я слушал ее щебет с легкой хрипотцой уже вполуха, переваривая полученную информацию и следя за дорогой.

– А мне, Валер, этот Женька в прошлом году… – хотела (решилась) сообщить мне подружка что-то важное снова осипшим голосом уже на подъезде к «Эльдорадо» и вдруг осеклась: – Смотри!

Впереди, у ограды, прижавшись к ней спиной, какой-то парень отбивался от четверых рослых мужиков.

– Это Забалдуй с дружками… шпана местная… Вот сволочи! – ахнула Галочка, вцепившись мне в руку. – Не связывайся! Им человека зарезать… Я сама!

– Не буду! – притормозив, согласился я, мягко, но решительно освобождая руку. После этого я посигналил и крикнул негромко в окно: «Матэ! Брейк! Этого не трогайте! Он со мной!»

Хулиганы неприязненно посмотрели на меня, но ослушаться не посмели. Они уже были наслышаны обо мне от моих двоюродных братьев и дядьки. Один из них, длинный белесый парень с серьгой в ухе, даже кивнул мне, другой сплюнул и зашвырнул в кусты обломок трубы, третий сразу шмыгнул в побитый желтый москвичок. А вот Забалдуй отступать не собирался.

– А ты сам с кем? – ощерившись желтыми зубами и нервно поигрывая ножом, поинтересовался он. Тупая забубенная физиономия, весь в наколках, вихлястый, как на шарнирах. Он изо всех сил косил под вора в законе.

– Рехнулся, Забалдуй! – нервно шепнул, скорее крикнул ему длинный малый с серьгой в ухе, тот, что кивнул мне. – Это же Мачо!

Забалдуй отпихнул его и, вихляясь и кося под невменяемого, двинулся на меня.

– Мачо ху…чо! – цедил он. – У меня на зоне такие… Й-а-х!

Я так и не узнал, что делали у него на зоне такие, как я. Не договорив, Забалдуй нанес резкий удар снизу. Я аккуратно (небрежность в таких делах непозволительна и один раз вышла мне боком – дыркой в боку) блокировал его, затем еще семь или восемь не менее хитрых, с точки зрения Забалдуя, ударов. На его лице отразилась растерянность.

После этого я так же аккуратно выбил у бывшего зэка нож и поработал первым номером сам, нанося достаточно жесткие удары руками и ногами в разные части головы и туловища, хм, соперника. Ни на один из них Забалдуй так и не сумел среагировать: ни поставить блок, ни уклониться, ни отшагнуть назад. Лицо его превратилось в кровавую кашу, он поплыл.

Наконец (хорошего помаленьку) я, работая на публику, нанес ногой сокрушительный удар в голову. Забалдуй взмыл в воздух, рухнув на траву, уже не подавал никаких признаков жизни.

– Минута на эвакуацию! – тихо, одними губами проговорил я, посмотрев на часы. – Время пошло!

Они услышали: на автостоянке воцарилась мертвая тишина. Хулиганы, подобострастно извиняясь, запихали бесчувственного Забалдуя в «москвич» и попрятались в нем сами. Машина резко развернулась, едва не зацепив одну из двух стоящих на площадке иномарок, и тут же скрылась за деревьями.

Я подмигнул Галочке, та в ответ погрозила мне прелестным пальчиком. После этого мы переключили свое внимание на все еще стоящего у ограды юношу. Вид у него был плачевный: синяки, ссадины, рассеченная, сильно припухшая нижняя губа, изодранная в клочья футболка, глубокие царапины на плече, руке и бедре.

Я достал из аптечки йод, вату, бинты, и мы занялись его ранами. Гриша, так звали юношу, стоически морщился и не без юмора описывал подробности наезда. Оказалось, что Забалдую и его дружкам приглянулись его часы. Отдавать их Забалдую по-хорошему юноша категорически отказался. Чего это ради? Он раздает милостыню исключительно по воскресеньям. Да и самому Грише часы тоже нравились. Очень! Да и не его они – папины!

«С характером парнишка, – подумал я. – Мог бы разговаривать с хулиганами в чужой деревне как-нибудь подипломатичнее. А если бы я не поспел?»

Юноша вытянул руку и похвалился: «Электронно-механические, кварцевые, с позолотой! Папу за хорошую работу наградили. Вот выпросил поносить. Как в чужой деревне без часов?»

– Базаров нет! – согласился я.

– В самом деле – как? – почему-то насмешливо поинтересовалась Галочка, и Гриша слегка покраснел. Был он хорош собою, высок, спортивен.

– Рискну предположить, что занимаешься борьбой, – заметил я, осмотрев его фигуру.

– Да, самбо, – со скромной гордостью подтвердил он. – Кандидат в мастера спорта. А вы?

– А я так – любитель, – еще скромнее отозвался я. – Дашь потом автограф?

– Обязательно! – с самым серьезным видом пообещал юноша, и я не понял, кто над кем пошутил. Закончив санобработку и перевязку, я огляделся. У дверей кафе изнывали от жары несколько человек.

– Закрыто, что ли? – поинтересовался я у Гриши.

– Да нет! – улыбнулся тот, немного гордясь своей осведомленностью. – Просто сейчас кафе оккупировала бригада рэкетиров… Из Барнаула! Банкет у них. Победу какую-то обмывают.

Я уже слышал от дядьки и от друзей, что в Тихоновке этим летом ошивались барнаульские рэкетиры. Бандюки вроде бы выколачивали в райцентре из кого-то чей-то долг, шерстили коммерсантов на рынке, а здесь отдыхали от трудов неправедных. А может, и праведных. Теперь не разберешь и не отличишь уже добро от зла, а белое от черного…

Я их еще не видел. Представился прекрасный случай познакомиться и поставить кое-кого на место. Я усмехнулся про себя: «На сегодня достаточно. Хорошего помаленьку. Успею! А сейчас я не за этим приехал».

А следом мне пришла в голову мысль, что Анатолий, раз он все-таки здесь, вполне мог обосноваться именно в этом заведении. В Тихоновке его точно не было. Такое шило ни в одном мешке не утаишь. А вдруг здесь? Да и о подозрительном предпринимателе не худо навести справки.

Оставив Галочку с Гришей у машины, я направился к мужику, выкашивающему на дальнем конце турбазы траву мотоблоком. Через несколько минут я узнал, что Анатолий действительно поселился здесь, что он целыми днями пропадает где-то, сюда приезжает лишь переночевать, и то не всегда. Меня снова охватила необъяснимая тревога…

О подозрительном предпринимателе мужчина ничего не слышал. Но кто-то из его знакомых видел в лесу черную «Волгу» с тонированными стеклами. Пытаясь унять недобрые предчувствия, я поболтал с мужиком уже о рыбалке, охоте и возвратился назад.

Заляпанный йодом и лейкопластырем, с бинтом на правой руке, Гриша стоял у ворот и неприметно охорашивался, глядя куда-то за мою спину. Меня он не заметил. Рваная футболка и шорты были заменены на элегантную кремовую рубашку с коротким рукавом и светлые брюки. На запястье сияли позолотой знаменитые электронно-механические часы.

– Хорош! – шепнул я Галочке, любуясь юношей и стараясь не выказать тревоги.

– Ей-богу, с ним не все в порядке! – также шепотом поделилась со мной своими наблюдениями Галочка. – Острит, хохмит, хохочет, а, чувствую, на душе кошки скребут…

Я пожал плечами – ничего странного я в поведении Гриши не заметил.

– А кто не любил – тот меня не поймет! – с вызовом и не без легкой горечи пропела приятным хрипловатым голоском моя подружка. Ей всегда казалось, что я люблю ее не так сильно, как она меня.

«При чем тут любовь?» – подумал я, но спорить не стал. Бесполезно! В таких делах она никогда не ошибалась. И точно, она и на этот раз оказалась права. Все прояснилось минут через семь-восемь. По крайней мере, для меня.

Крутые, оторвавшись по полной программе и натешив самолюбие, с гоготом, матом и песнями повалили из кафе. Это были самодовольные, уже слегка заплывшие жирком, но все еще сохраняющие спортивные фигуры представительные, бритые наголо мужики. Они уже не заморачивались с прикидом: футболки, шорты, шлепки. Статус избранных подчеркивали лишь массивные золотые цепи на шеях да кобуры под мышками.

Их главаря, в прошлом неплохого боксера по кличке Мясник (Мясников Сергей), я немного знал. Он тоже узнал меня и милостиво кивнул, проходя мимо. Смутно знакомым показался мне и сопровождающий его «шифоньер», но где я встречал его, я так и не вспомнил.

Именно в этот момент Галочка толкнула меня локотком в бок и показала глазами на Гришу. Я повернул голову и по его побелевшему, разом осунувшемуся лицу понял, что случилось нечто непоправимое. И не сразу даже сообразил, что именно. А вот Галочка и здесь оказалась на высоте. Она кивнула головой в сторону кафе. По дорожке, заметно отстав от остальной группы, следовала парочка.

«Влюбленные часов не наблюдают», – мелькнуло у меня в голове. Кавалер – невысокий, но крепкий парень с короткой, бобриком стрижкой, голубыми глазами и рядом золотых зубов в улыбчивом рту. Бежевые стильные брюки, рубашка в тон брюкам и роскошные подтяжки делали его неотразимым.

Она – эталон женской красоты: точеная фигурка, черные выразительные глаза, прямой изящный носик, пухленькие губки. На ее фоне слегка (чуть-чуть!) поблекла даже моя подруга. Ее шейка сразу стала казаться коротковатой, а талия полной.

Кавалер то и дело склонялся к ушку своей дамы, что-то шептал ей, поблескивая золотыми зубами, а она мило краснела и закрывала его рот миниатюрной ладошкой. Тем временем влюбленные достигли ограды. Девушка, увидев Гришу, застыла на месте, затем что-то шепнула своему парню. Тот хмыкнул и перевел взгляд на молодого человека с перебинтованной рукой.

Гриша, молодец, взял себя в руки и, честное слово, был хорош в этот миг. Этакий бледненький израненный герой, воплощение красоты, благородства и мужества. В глазах красотки промелькнуло не то сострадание, не то восхищение.

Гриша не выказал ни малейших признаков нервозности, не говоря про ревность или подавленность. Наоборот, он принялся непринужденно пикироваться с девушкой и даже слегка озадачил ее этим. Парень с золотыми зубами терпеливо и снисходительно слушал их приколы.

Наконец Гриша, приняв самую неотразимую позу, выразительно посмотрел на часы (так вот для чего он выпросил их у отца и стоял из-за них насмерть в стычке с местными придурками!) и дал понять девице, что аудиенция окончена, что у него нет времени на пустые разговоры, невпроворот важных дел, не говоря уже о том, что он умирает с голода. Он небрежно помахал красотке рукой и что-то пошутил насчет медового месяца.

После этого, вроде бы сразу позабыв про нее, он поворотился ко мне с видом крайней заинтересованности и спросил о чем-то совершенно заумном. Я с моим высшим образованием, красным дипломом и магистратурой так и не понял – о чем? Тем не менее я охотно подыграл ему, ответив еще более заковыристой фразой, краем уха наблюдая, как несколько шокированная подобным пренебрежением красотка со своим кавалером направились к машине.

– Путь свободен! Вперед к еде! – демонстративно весело объявил юноша. – Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда!

Мы понимали, что говорит он это не нам, а усаживающейся в иномарку девушке. Покачав головой, Галочка направилась к заведению. Мы с Гришей двинулись за ней. Юноша еще держался и пытался острить. Но при этом он напоминал продырявленный шар, из которого стремительно выходит воздух. Было ясно, что надолго его не хватит.

И действительно, к первому он не прикоснулся, вяло поковырял вилкой котлету и выпил стакан компота. После этого окончательно скис, делано беспечно помахал нам рукой и направился к выходу. М-да… Хотя любовь приходит и уходит, кушать хочется не всегда.

Новые обстоятельства

Нам тоже некогда было рассиживаться, и через полчаса мы последовали к машине. Гриша сидел на пеньке возле своего велосипеда и, казалось, был в не себе.

– Э, самбист, так не пойдет! – нарочито грубовато сказал я, взъерошив рукой его волосы. – Раскисать нельзя. Все проходит. И любовь тоже. Как ты сам не так давно нам доказывал. Куда путь держим?

– В Тихоновку, – вяло ответил Гриша.

– Тогда нам по пути, – усмехнулся я. – Не возражаешь прокатиться с нами?

Гриша не возражал. Я прикрепил его велосипед к багажнику своей «восьмерки», и мы отправились назад. Я молчал, положившись на Галочку. Та деликатно пыталась растормошить юношу, и это ей удалось.

Грише и самому захотелось выговориться, спустить пар и все такое. Помолчав, он сообщил нам, что с Надей, той девушкой, которую вел под руку парень с золотыми зубами, он познакомился полгода назад на смотре художественной самодеятельности.

Она спела какую-то популярную песенку, и все дружно аплодировали ей. Особенно Гриша. Потом они вроде бы случайно столкнулись в фойе Дома культуры, познакомились, поболтали немножко и прошли в зал. Она сидела у него на коленях. В зале не было свободных мест. Да так им было и приятнее.

Это обстоятельство сильно не понравилось его матери. Сам Гриша объяснял тогда ее неудовольствие крайней отсталостью. Что взять с человека, который сам влюблялся при царе Горохе – при Леониде Брежневе.

– Неужели она была права? – грустно спросил юноша. Мы лишь пожали плечами.

Потом они созванивались, переписывались. Она приезжала в райцентр на олимпиаду по английскому языку, он навестил ее во время весенних каникул. Незадолго до отъезда Гриша заподозрил что-то неладное: девушка постоянно отсутствовала, а когда она все-таки брала трубку, то голос ее звучал как-то сухо и напряженно.

Позже, в письме, Надя заверила его в вечной любви и объясняла телефонный официоз постоянным присутствием поблизости то мамы, то бабушки, то брата. Не разговоришься, не изольешь душу. Он и поверил тогда. Развесил уши, раскатал губенки. Семьдесят вот километров отмахал на велосипеде. Летел с горы на гору как на крыльях, мечтал преподнести сюрприз.

– И надо же, как удачно получилось! – нашел в себе сил пошутить юноша. Мы с Галочкой переглянулись. По затаенной тоске в ее глазах я понял, что она много бы отдала, если бы я любил ее так же сильно… Мне стало немного не по себе. Возле ее магазина толпилось несколько человек.

– Всегда так! – пожаловалась почему-то Грише моя подружка. – День отстоишь – никто не заглянет. Стоит отлучиться на пять минут – сразу вся деревня сбежится!

– Ну, на пять минут здесь не тянет, – хмыкнул я, тоже избегая ее взгляда. Она сухо кивнула и вышла из машины. В нарядах, с несбывшимися мечтами, обиженная и разочарованная до слез. У меня даже сердце кольнуло от жалости. На мгновение я снова почувствовал себя виноватым, но усилием воли переключился на другую тему.

– Тебе куда? – спросил я Гришу. Тот пожал плечами. Это означало, что идти ему здесь уже не к кому. Оставлять его одного в таком состоянии, да еще в такие времена в чужой деревне мне показалось неправильным.

– Может, тебя домой отвезти? – поинтересовался я. – Говори, не стесняйся! Мне и самому позарез надо в райцентр.

– Спасибо вам, дядя Валера. Не переживайте за меня. Я справлюсь! – тихо, но твердо ответил юноша. – И сюда я приехал совсем не из-за Нади. – Здесь он густо покраснел и счел необходимым поправиться: – Ну, не только из-за Нади. У меня здесь важное дело. Я ищу друга – он исчез!

Я напрягся. Сразу припомнился разговор Галочки с участковым, который искал агента 007, Евгения Чернова. А еще его искал какой-то предприниматель на черной «Волге», якобы сосед. И Анатолий, якобы дядя.

– Тогда поедем со мной! – решил я. – Переночуешь у меня в палатке, а там видно будет. Утро вечера мудренее!

Он грустно и благодарно посмотрел на меня, и я плавно тронулся с места. Отчасти – чтобы как-то растормошить Гришу, еще больше – чтобы удовлетворить свое любопытство, я стал расспрашивать его о друге и об обстоятельствах его исчезновения.

Друга звали Евгением Черновым. Все сходилось – Галочка тоже назвала именно эту фамилию. Чернов лежал в больнице и вдруг… исчез. О том, как это случилось, Гриша и сам почти ничего не знал. Поскольку за последние две недели ни разу не удосужился навестить его.

– Огород, поливка, прополка, колорадские жуки, – оправдывался он. – А тут еще родители ремонт затеяли.

Но я-то знал, что главной причиной подобной черствости была Надя. Остальной мир перестал для него существовать. Ему было известно лишь то, что друг его Женя сбежал из больницы ночью. И почему-то не через дверь, а через окно. И вдобавок через окно не его собственной палаты, расположенной на первом этаже, а из чужой, со второго этажа, связав несколько простыней. Какое-то совершенно непонятное нагромождение несуразностей.

Главный же, по мнению Гриши, прикол заключался в том, что ни малейшей необходимости в подобном экстриме не было. В принципе, его приятель мог не бежать из больницы тайком, темной ночью, через окно, а спокойно уйти. Днем! Через входную дверь, как и все нормальные люди. Никто особо не держал. Они с отцом не раз и не два забирали его к себе по выходным. И ничего – никто не запрещал.

Подобный финт Гриша объяснил лишь тяжелой психической болезнью своего друга. Кажется, мания преследования или еще что-то в этом роде. Гриша, по известной причине, в это дело особо не вникал.

Здесь наш разговор прервался – я вырулил на поляну и не без умысла притормозил возле нашего с Галочкой Терема. Мой замысел оправдался. Это восьмое чудо света произвело на юношу сильное впечатление, и на какое-то время он забыл про свое горе. Он медленно обошел Терем и произнес несколько раз восхищенно: «Круто! Класс! Круто!» После этого мы последовали к моей палатке и продолжили разговор уже возле нее.

Направление поиска определила фраза, произнесенная Женей во сне. Он часто разговаривал во сне, иногда даже вскакивал при этом с постели. Вот и в последний раз ночуя у них в гостях (Гриша еще не успел заснуть), Чернов рывком вскочил с постели и внятно проговорил: «В Тихоновку, быстрее в Тихоновку! Золотая карета ждет меня!» И так и не проснувшись, полез прятаться за диван.

«Это ты не друга спасать сюда рвался, – мелькнуло у меня в голове. – К подружке летел. Фраза товарища во сне – лишь предлог. Назови он тогда любую другую деревню – еще неизвестно, сдвинулся бы ты тогда с места или нет».

Я невольно ухмыльнулся от такого предположения.

– Ты чего, дядь Валер? – насторожился Гриша.

– Это я о своем, о девичьем – снова ухмыльнулся я, взъерошив его волосы. – А у тебя, спасатель, есть фото приятеля?

– Конечно, есть! – с достоинством, даже обидевшись (но очень уж вяло), ответил Гриша и извлек из нагрудного кармана цветную фотографию. На ней был запечатлен сам Гриша в компании молодого человека неадекватной внешности.

Высоченный, на голову выше своего приятеля, но узкий в плечах и болезненно бледный. Маленькие голубенькие глазки, тонкие губы искривлены в самодовольно-глуповатой улыбке. Темно-синяя фетровая шляпа сдвинута на затылок, в картинно отведенной в сторону руке – папироска. Что-то шевельнулось в моей душе при виде этой фотографии… Но что?

– Я хотел ее продавщице в магазине показать, – не без гордости за свою предусмотрительность сообщил юноша. – Вдруг Женя заходил купить чего-нибудь.

– Кто ж мешал? – хмыкнул я, пытаясь что-то вспомнить. – Она тебе перевязку делала. Да и из «Эльдорадо» вместе ехали. С продавщицей-то! Ладно, не бери в голову – шучу! Устраивайся тут, пока я эту самую продавщицу навещу. Если что – продукты в этом рюкзаке. Обязательно подкрепись. А завтра займемся твоим другом.

Юноша в ответ лишь грустно улыбнулся. Эту улыбку я истолковал приблизительно так: «Вот если бы с любимой и любовью все было в порядке, то я бы горы свернул. А сейчас, когда жизнь практически кончена, какое все это имеет значение?» Подобный настрой не понравился мне.

– Друзей бросать в беде нельзя! – строго сказал я. – Сам погибай, а товарища выручай!

– Я понимаю! – виновато, но как-то уж очень безвольно отозвался Гриша. Покачав головой, я направился было к машине, но сразу остановился.

– Да, Гриш, у твоего приятеля дядя есть? – обернувшись, поинтересовался я. – Здоровенный такой, хромой на левую ногу, в шрамах. Дядя Толя из Барнаула!

– Не знаю… Вряд ли… – подумав, отозвался Гриша. – Я бы знал. А что?

– Я так и думал! – заявил я, оставив вопрос без ответа, и продолжил допрос: – А знакомый предприниматель у него имеется? Живет по соседству, разъезжает на черной «Волге».

– По соседству с нами живет дядя Валера Зуев. Но у него вишневая «девятка», – вдруг улыбнувшись, сообщил юноша. – Они завтра с папой сюда на ней приедут. А что?

– Я так и думал! – повторил я, снова оставив его вопрос без ответа, и направился к машине.

Темная история

Однажды Николай I беседовал с наместником на Кавказе. В конце беседы он из вежливости поинтересовался здоровьем супруги наместника. Тот пожаловался на ее расстроенные нервы.

– Нервы? – переспросил Николай и прибавил: – У императрицы тоже были нервы. Но я сказал, чтобы никаких нервов не было, и их не стало.

В отношениях с Галочкой я придерживаюсь аналогичной линии. Она дорога мне, но… я все еще надеюсь покорить мир или хотя бы выбиться из нищеты. Поэтому в обозримом будущем женитьба и всякие там семейные радости не входят пока в мои планы. И я не хочу, чтобы моя подружка обольщалась на этот счет, лелеяла в душе какие-то иллюзии и загружала меня своими неосуществимыми мечтами.

И она не загружала меня. Вот и на этот раз к моему приезду она справилась с собой и смотрела на меня заплаканными глазами даже чуть заискивающе. Мне снова стало жаль ее. Но я и на этот раз не поддался своим чувствам и сразу протянул ей фото, взятое у Гриши. Галочка наигранно бодрым голосом подтвердила, что именно этим длиннющим парнем интересовались и участковый, и предприниматель на черной «Волге», и хромой Карабас-Барабас на синей «Ниве».

– Это Женька Чернов! В прошлом году он… семь раз сватался ко мне, – выпалила она и прибавила тоскливо: – А я, дура, отказалась… Из-за тебя.

– Намек понял! – сделав умное лицо, отрапортовал я и пообещал: – Я тоже когда-нибудь пришлю к тебе сватов. Ты – лучшая!

После этого я чмокнул подружку в губки и помчался в Щебетовское – попала шлея под хвост. Этот ее кавалер серьезно заинтересовал меня. Во-первых, я хотел вспомнить, где видел его. Во-вторых, я хотел понять, чем вызван нескрываемый и, боюсь, нездоровый интерес к его персоне. Участковый не в счет, у него работа такая – разыскивать пропавших граждан. Гриша тем более не в счет. Он ищет друга.

А вот «сосед» и «дядя»… После разговора с Гришей стало ясно, что они лишь самозванцы на эти роли. Да и до разговора я не питал особых иллюзий на их счет.

Появление Анатолия в этих местах серьезно встревожило меня. Никогда не думал, что он может объявиться здесь. И уже никогда не поверю, что он появился здесь случайно, без дальнего прицела. В отличие от меня в его жизни не происходит ничего случайного…

Если здесь что-то случится (а я не сомневаюсь, что что-то случится), то я подумаю на Храмцова. О-очень неоднозначная личность. В прошлом именитый спортсмен, толковый инженер, с началом реформ и закрытием завода какое-то время перебивался случайными заработками, потом пристроился тренером в спортивную школу, позже связался с бандитами.

Обыкновенная история. Я не берусь осуждать его. Каждый выживает, как может. Сейчас, говорят, не время бояться испачкать белые перчатки. Время делать деньги, наживать первоначальный капитал. Любой ценой! Даже если Жванецкий учит нас изо дня в день: «Не важно, как человек приобрел иномарку, важно, что человек на иномарке!»

И я отдаю себе отчет в том, что ни грабежи, ни убийства, ни наркоторговля никого уже не шокирует, а причастность к подобного рода бизнесу никого не компрометирует. Наоборот, характеризует с наилучшей стороны: энергичный, сравнительно молодой еще человек живет в ногу со своим непростым временем…

И все же сегодня, несколько часов назад, мне стало не по себе, когда в зарослях померещилась его фигура. Дурной знак, быть беде! И к бабке не ходи.

А этот якобы предприниматель на черной «Волге»… Ему-то зачем понадобился Чернов? Хороший вопрос.

Немного подумав и сопоставив факты, я начал склоняться к мысли, что и бригада барнаульских гастролеров тусуется здесь не случайно. Из головы не выходил промчавшийся по Тихонову лугу к реке и обратно черный БМВ. Точно на таких же черных БМВ уехали братки из «Эльдорадо». И я не мог убедить себя в том, что это случайное совпадение марки и цвета двух разных машин, принадлежащих абсолютно разным хозяевам.

А ведь еще мне тогда вроде бы почудился и сдавленный крик. А еще именно там и именно в то же время я мельком увидел затаившегося Анатолия. И это тоже не было случайным совпадением. Темная история. Пахнуло какой-то тайной.

Чтобы как-то прояснить ее, я и отправился в Щебетовское. Там в районной больнице работал терапевтом один из моих друзей детства. От него-то я и решил узнать интересующие меня подробности пребывания Евгения Чернова в больнице и обстоятельства его побега.

Помимо того, я возлагал определенные надежды на осмотр Тихонова луга и разговор с Галочкой об ее ухажере. И еще! Я осознавал, что ввязывания в эти дела сопряжено с большим риском, но все же почти не сомневался, что ввяжусь в них. Хотелось бы понять – чего ради!

В Щебетовском

В регистратуре мне объяснили, что Зайчиков Владимир Алексеевич принимает в тридцать седьмом кабинете, второй этаж, по коридору направо. Возле его двери с табличкой «Терапевт» сидели три человека, я занял очередь и присел рядом. Когда я заглянул в кабинет, мой друг торопливо заполнял какую-то карточку. Это был худенький маленький чернявый человечек с великоватой для его тщедушного тельца заметно облысевшей головой.

– Проходите, присаживайтесь! – буркнул он, не посмотрев на меня. – На что жалуетесь?

– На друзей! – вздохнул я. – Зазнались, заелись, «не повернут головы кочан»…

– Валерка! – взвизгнул, подпрыгнув на стуле, терапевт. – Приехал, чертяка!

Мы обнялись, мой приятель даже прослезился. Из нас четверых он был самым впечатлительным. Зайчик (так звали мы его в детстве) тут же предложил обмыть встречу в укромном и уютном, по его мнению, местечке – в морге. Я наотрез отказался.

– Даже и не настаивай – я за рулем, – пояснил я. – А тут гаишники на каждом повороте. Да и дорога на Тихоновку – сам знаешь какая. Оплошаешь – и костей не соберешь. Приезжай лучше ты к нам. Соберемся – ты, Колобок, Тюрючок и я – на берегу Зеленой и оторвемся тогда по полной.

Зайчик, разумная и добрая душа, не стал настаивать, но сам на радостях выпил, потом еще и еще. Это мне не понравилось, но я промолчал. Сначала, как водится, мы углубились в воспоминания. Благо рабочий день близился к концу и в кабинет никто не заглядывал.

Потом я перевел разговор на интересующую меня тему и узнал все, что можно было узнать. Правда, ни черную «Волгу» с затемненными стеклами, ни бородатого предпринимателя мой друг ни разу не увидел. Значит, на территории больницы они не появлялись – в наблюдательности ему не откажешь.

Захмелев, Владимир стал хвалиться тем, что он – половой гигант и что все особи женского пола стараются затащить его в постель. Похоже, его комплексы за эти годы так никуда не делись. Потом он начал подергивать плечиками, руками и прыгать на стуле, изображая ухарскую пляску, и наконец уснул, уронив свою умную и тяжелую голову на стол.

Я задумался. В принципе, можно было посчитать интерес бородатого предпринимателя к Чернову праздным любопытством постороннего человека и успокоиться. Я же, наоборот, ощутил необъяснимую тревогу. Интуиция подсказывала мне, что за Черновым, а заодно и за братками и Анатолием приглядывал здесь, в райцентре, уже не сам предприниматель, а кто-то другой, на другой машине. И настолько ненавязчиво и профессионально, что никто этой слежки не заметил.

Мне это не понравилось. Я хотел знать, куда я собираюсь засунуть голову. Пришлось отзвониться в Барнаул. Там в милиции работал один мой хороший знакомый, бывалый опер, майор Виктор Городничев, краснолицый, усатый, здоровенный, за центнер веса, балагур, весельчак, мастер спорта по борьбе самбо, мой давний спарринг-партнер. Вот к нему-то я и решил обратиться за помощью.

Идентифицировать человека исключительно по самому распространенному в Сибири светлому цвету волос, телосложению да отсутствию двух пальцев на правой руке невозможно. Даже я, чайник в этих делах, осознавал это. И все же, отдавая себе отчет в абсурдности своих надежд, я набрал номер его рабочего телефона. Попытка не пытка, за спрос денег не берут и все такое. Только бы застать его в кабинете – рабочий день уже закончился. Мне повезло.

Мой жизнерадостный спарринг-партнер лишь привычно хохотнул, когда я обрисовал ему ситуацию:

– Ну ты, Мачо, гы-гы, даешь! Иди туда, не знаю куда! Принеси то, не знаю что! Спроси, гы-гы, что-нибудь полегче!

И все же учитывая, что звоню я, Мачо, что обратился к нему за помощью первый раз, и догадываясь, что мной движет не праздное любопытство, он не бросил трубку. Минут пятнадцать майор сопел в нее, потом радостно загоготал:

– Хотя, гы-гы, про черную «Волгу» я что-то когда-то слышал… Да, и нехватка двух пальцев на руке какая-никакая зацепка…

Попробую навести справки. Сам понимаешь, гы-гы, только для тебя и только через магазин. Перезвони часика этак через два.

Этого времени хватило, чтобы отвезти так и не проснувшегося друга детства домой, пошариться по магазинам, купить Галочке медальон на золотой цепочке, себе продукты. В положенное время я отзвонился Городничеву.

Традиционно хохотнув, майор обнадежил меня: «Такое дело, Мачо! Может, это у тебя, гы-гы, и не паранойя. Может, ты пересекся с «оборотнями». Есть такая банда. Залетные! С Урала!

Все бывшие спецназовцы. Все прошли Чечню. Главарь – Никита Лаптев. Рост 174 см, волосы светлые, глаза синие. Худой, жилистый. В совершенстве владеет навыками рукопашного боя, отличный стрелок. Особые приметы: небольшой шрам над левой бровью, на правой руке нет, гы-гы, двух пальцев: мизинца и безымянного. Сечешь? Имеет серебристую «хонду», а вот у одного из подельников – черная, гы-гы, «Волга». Сечешь?

Подозреваются в ограблении двух банков, ювелирного магазина, четырех убийствах. Накануне ограбления ювелирного магазина несколько человек видели поблизости черную «Волгу» с тонированными стеклами. Сечешь? Но реальных доказательств их причастности к каким-либо преступлениям, гы-гы, даже и кот не наплакал. Нет доказательств. Пусто! Одно слово – «оборотни».

Связываться с ними не советую, станешь, гы-гы, пятым. Хотя, зуб даю, свяжешься. Если жив останешься – нальешь. Если не получится – сам налью. На твоей, гы-гы, могилке. Ну, бывай!

Ошарашенный, я возвратился к машине, какое-то время сидел в ней, прикрыв глаза и собираясь с мыслями. Потом принялся заполнять дневник. Предостережение Городничева не выходило у меня из головы. Он знал, что я чемпион Сибири по дзюдо, приличный каратист, стрелок, и тем не менее сразу поставил на «оборотней». Пренебречь мнением не просто давнего приятеля и спарринг-партнера, но и опытнейшего опера я не мог. Упаси бог! Здесь надо, как тетка, семь раз отмерить, а потом еще и сто раз подумать: резать или нет.

Глава 2

Преследование старообрядцев

В начале двадцатых годов восемнадцатого столетия очередная волна гонений на раскольников захлестнула Сибирь. Карательные экспедиции следовали одна за другой, отыскивая в лесах пустыни староверов и захватывая их. Нередко загнанные в угол раскольники отчаивались на крайний шаг – самосожжение.

В 1720 году сожгли себя, не пожелав подчиниться властям, обитатели монастыря на реке Ишим. В 1722 году направляется военный отряд против раскольников, обосновавшихся на реке Чумыш. Пустынь была разорена, староверы захвачены в плен и позднее казнены.

24 марта 1723 года было обнаружено и окружено войсками одно из последних убежищ раскольников на Алтае – деревня Елунина. После небольшой стычки елунинские дома вспыхнули как порох – раскольники предпочли плену гибель в огне. По преданиям, в Елунинской гари погибло более тысячи человек.

Уцелевшие староверы затаились в глухих лесных дебрях…

Десять лет спустя. Рай земной

Тиша твердо знал, что Зеленинский скит – лучшее место на земле. Посреди оного скита возвышается молельный дом – преогромный амбар с колокольней, колоколом и крестом на крыше и монахами-старообрядцами внутри. За молельным домом находится кладбище, за ним – предивная гора Терем, сложенная Боженькой из семи преогромных лепешек.

Слева и справа от молельного дома расположились два ряда домов. На окнах – затейливая резьба, на крышах – деревянные петухи. Улицы между домами широкие, чистые, покрыты травой-муравой. В небольших садиках под окнами растут черемуха, малина, смородина, марьин корень, огоньки, васильки, саранки и другие полевые и лесные цветы.

Дома самого Тиши, дядьки Андрея Звягина и дядьки Игната Соломатина были построены почему-то на некотором удалении от молельного дома на берегу речки Зеленой, рядом с небольшой рощей. И тоже красивые-прекрасивые.

Когда Тиша пытался представить себе рай, он почему-то получался похожий на их Зеленинский скит, только с Боженькой, Матушкой Богородицей, ангелочками с крылышками и без зимы. Зиму Тиша не любил.

Из состояния умиления и задумчивости его вывело появление мамочки и сестры Лизы с ведрами в руках. За ними увязалась шестилетняя Соня, крепко ухватившись за материнский подол.

Сердечко Тиши аж зашлось от любви к мамочке: какая она красивая-прекрасивая и нежная-пренежная. А еще она всегда старалась всем угодить, чем-то порадовать: и папочку, и Лизу, и Данилку, и Митю, и Алешку, и Соню, и его Тишу. И не из боязни – из любви. А еще в ее удивительных синих глазах таился какой-то непонятный Тише страх.

– Какая благодать! – ахнула мамочка, поцеловав Тишу и спустившись с крыльца. – Стою здесь на травке, и уходить неохота. Солнышко из-за горы поднялось, птички хвалу Богу поют. Слушаешь – и сердце разрывается от счастья. Разбуди, Тиша, папу. Грех спать! Пусть тоже порадуется с нами.

– Пусть поспит, – улыбнувшись, заступилась за отца Лиза. – А ты чего подскочил?

От ее улыбки утро показалось Тише еще светлее и краше. Истинно красавица, в мамочку. Огромные синие глаза, в которых совсем нет страха, только радость, задор и доброта, чуть вздернутый премилый носик, алые губки, тонкий гибкий стан.

Недаром же по ней и дядька Игнат, и все другие парни пустыни сохнут. Тиша даже развеселился от этой мысли. Представить огромного-преогромного, широкого-преширокого дядьку Игната засохшим было невозможно.

– Чего подскочил-то? – переспросила сестра. Тиша счастливо-глуповато улыбнулся и пожал плечами. Он и сам не понимал, какая сила сегодня до зари еще подняла его с постели и понесла на улицу. Боженька, наверное. А может, просто в туалет захотел.

– Мамочка, а отчего птички поют? – осведомилась, напоминая о себе, маленькая Соня, требовательно дернув за материнский подол.

– Радуются, доченька, Бога славят, – поцеловав Соню в затылок, ответила мамочка. – Вот и поют!

– Они радуются, что я вышла? – уточнила сестренка, простодушно улыбаясь и нисколько не сомневаясь, что так оно и есть на самом деле. Она тоже была похожа на мамочку (на папочку походили лишь Данилка да Митя), но в ее голубеньких, широко расставленных глазках светился не страх, а непоколебимая убежденность в своей исключительности.

– Пуп земли, – умилялся, глядя на нее, папочка. – Маленькая принцесса!

– Конечно, доченька! – умилялась и мамочка. – Как им не радоваться, если ты, солнышко, из дома выглянула?

Женщины двинулись к сараю доить коров. Тиша слышал, как упругие струи молока бьются о дно ведра.

– Как хорошо, что папочка привел нас сюда! – порадовался снова он. – Ведь здесь все есть: и лес, и пашня, и луга, и река Зеленая, и ягоды всякие, и звери, и рыба, и гора Терем, и гора Монастырь.

Тиша без памяти любил мамочку. Папочку он тоже любил, но боялся пуще огня. А еще он гордился им. Он был высок, даже выше самого дядьки Игната, хотя и не так широк. У него черные как смоль волосы, черные же горящие глаза, черная окладистая борода, громкий голос и преумная голова.

Его все в пустыни, даже преогромный дядька Игнат и старцы из маленького дома, уважали, слушали и побаивались. И именно он привел всех сюда. Данилка, старший братик, мамочка и Лиза рассказывали им, что злой-презлой царь Петр, сущий антихрист, жестоко преследовал их – старообрядцев, сторонников истинной веры.

И они, староверы, не желая поклоняться лжехристу и служить антихристу-царю, прятались от него в лесах, тысячами сжигали себя в пустынях и скитах, бежали от него в Польшу, на юг и сюда, в Сибирь. Однако царь Петр нашел их и в Сибири.

Пустынь на реке Чумыш была разрушена, а взятые в плен раскольники казнены. Староверы, окруженные в Ишимской и Елунинской пустынях, сдаваться не захотели. Они предпочли умереть «за древлее благочестие» и сожгли себя. В Елунинской гари погиб брат отца Никифор.

Оставшихся тогда в живых старообрядцев и их семьи спас Тишин отец. Сначала он увел их от погони, а потом переправил людей со скарбом, скотом, лошадями по весеннему тонкому льду между страшными полыньями на левый берег огромной-преогромной реки Оби.

Больше двух месяцев водил с молитвами отец раскольников по лесу, как когда-то Моисей водил евреев по пустыне. Он не знал страха, усталости, помогал всем, подбадривал всех и никого и ничего не бросил: ни больных, ни стариков, ни иконы, ни старопечатные книги, ни колокол, ни скот, ни инструмент.

Тиша мало что помнил о тех скитаниях – ему тогда не исполнилось и четырех лет. Хотя и до сей поры снится иногда лютый огонь, страшные-престрашные полыньи на реке да волчий вой по ночам.

В конце концов папочка привел их сюда. Староверы построили здесь дома, амбары, бани, молельный дом, распахали целину и живут теперь, как у Христа за пазухой – в раю. В Зеленинском раю. Здесь воспоминания Тиши прервал уже отец. Он неслышно подкрался к нему и подбросил высоко вверх.

Тиша закричал от восторга. Ему страсть как нравилось, когда папочка подбрасывает его высоко-высоко, почти до неба. Сам он так мог подбрасывать маленьких Алешку с Соней, и им это тоже страсть как нравилось.

– Ну что, сынок, пойдем сурпу с куберями проверять? – спросил Тишу отец, опустив его на траву и взъерошив волосы.

– Ура! – обрадовался Тиша, и они отправились на реку.

Бугровщики[3]

Бугровщики появились в пустыни, когда папочка с Данилкой, Митей и им, Тишей, и все остальные мужики еще не вернулись с покоса. Мамочка рассказала, что было их девять человек. Семь из них прискакали на низкорослых мохнатых калмыцких лошаденках, а двое на породистых рысаках.

Всадники на калмыцких лошадях были обыкновенными крестьянами: картузы и малахай на головах, нечесаные бороды, изодранные грязные балахоны или халаты поверх холщовых рубах-косовороток, холщовые же шаровары, заправленные в длинные запыленные сапоги. Выглядели они усталыми и страшно испуганными.

Двое же на рысаках смотрели настоящими баринами. На головах диковинные шляпы с перьями, бороды сбриты, одни усы. Оба в дорогих шерстяных камзолах, с накидками на плечах: у одного – алая, у другого – голубая. За поясами по пистолету и сабли в отделанных серебром ножнах. Барина в алой накидке (он был главный) звали Анисимом, его помощника – Малютой.

Вели они себя в ските по-хозяйски, много шутили, громко смеялись над своими шутками, незло задирали крестьян. Гости облюбовали себе место в роще на берегу реки, искупались, запалили костер.

Позже, когда мамочка с Лизой и соседка тетя Дуня Звягина с дочерью Машей доили коров, Анисим с Малютой подошли к плетню, весело поздоровались, назвались бугровщиками. Некоторое время они, посмеиваясь, предерзко разглядывали женщин и девиц, развязно восхищались их красотой. Потом Малюта поинтересовался, где мужчины, а Анисим вроде бы даже вежливо попросил продать им хлебушка, сальца, мяска, молочка, хлебной водки и меда.

Старообрядцы всегда держались обособленно от мирян, изменивших вере Христовой. На что хорош дядька Игнат: и силен как бык, и работящ, и добродушен, а все равно жители скита сторонились его. «Не видать ему Лизы, как своих ушей!» – вздохнул Тиша, которому дядька страсть как нравился. Прошлым летом, под осень уже он ездил с ним в чернь[4] за кедровыми орешками. Анисим с Малютой мамочке и совсем не поглянулись. Ей стало страшно. В отсутствие мужчин она не решилась перечить пренаглым гостям и продала им все, что они требовали. Анисим рассчитался без обмана, но все равно до возвращения мужчин мамочку с Лизой трясло от страха.

Когда Тиша с папочкой и братьями вернулся в скит, было уже темно. Он так и не увидел бугровщиков, но какое-то время слышал их пение, пьяные голоса, смех и ругань. Ночью Тиша вроде бы слышал во сне выстрелы, чей-то страшный-престрашный голос, но так и не проснулся.

О том, что случилось, ему рассказал брат Данилка. Оказалось, что среди ночи их разбудил сосед, дядька Игнат Соломатин. Бугровщики ему сразу не понравились, и он решил послушать, о чем они говорят возле костра. Подкрасться к захмелевшим, потерявшим бдительность мужикам ему, бывалому охотнику, не составило труда.

Из их разговора дядька Игнат понял, что это действительно бугровщики и что этот сезон пошел у них прахом. Они раскопали пять бугров (могильных курганов), но ни золота, ни серебра в них не обнаружили. Там валялись лишь человеческие да конские кости, какие-то черепки, предревние, изъеденные ржавчиной мечи, кинжалы, колчаны со стрелами. Из ценного лишь две золотые серьги да гребень.

Крах надежд привел в неистовство главаря шайки. В приступе бешенства злодей в алой накидке проткнул шпагой бугровщика, который привел их в эти места, обещая золотые горы. Перепуганные насмерть этой расправой крестьяне всю дорогу тряслись от страха.

Сам же Анисим, наоборот, развеселился, принялся шутить, петь песни и в ските устроил для бугровщиков пир. Раздухарившись, он объявил, что завтра, когда мужики отправятся на покос, они угонят табун лошадей (голов двести, даже поболе пасутся на лугу) и заберут сколько захотят из скита девок «в заклад».

– Алена надоела пуще горькой редьки, – подмигнув Малюте, хихикнул он. – Поиграюсь с Лизой.

Папочка надеялся, что, проспавшись, бугровщики одумаются и откажутся от злодейских намерений, но на всякий случай решил устроить засаду. Утром, еще затемно (коси, коса, пока роса!) часть мужиков отправилась на телегах на покос. Самые же отчаянные из раскольников, предупрежденные папочкой и дядькой Игнатом, тайно расположились с ружьями в домах и амбарах дядьки Андрея Звягина, отца и дядьки Игната. Всего семнадцать человек.

Когда рассвело, Анисим принялся будить своих людей и опохмелять их. Какое-то время спустя бугровщики подступили к их дому и дому дядьки Андрея Звягина.

– Отворяй, хозяйка! – картинно подбоченясь, прокричал барин в малиновой накидке. – А то проспишь свое бабье счастье!

– Почто шумишь, оглашенный? – будто бы спросонья отозвалась мамочка, не открывая дверь. – Чего надобно?

– Дочь твою Лизу, понравилась она мне, – ухмыльнулся Анисим и, хихикнув, прибавил: – Беру в услужение! Царицей жить будет!

– А мне Марию подавайте! – загоготал Малюта. – Тоже не обижу!

Мамочка не нашлась что ответить им. Повисла тишина.

– Ну, открывай, баба! – начиная раздражаться, поторопил мамочку злодей. – А то пустим красного петуха – сами выскочите.

Он захохотал, довольный собственной шуткой. Услужливо хихикнул и кто-то из бугровщиков.

– Ну, выпросил, – рявкнул папочка, отворяя дверь.

Следом отворились двери и в других домах и амбарах, ощетинившись стволами ружьев. Бугровщики шарахнулись от плетня. Анисим выхватил из-за пояса пистолет, направляя его на папочку, однако державший его на прицеле дядька Игнат выстрелил первым. Пистолет выпал из руки злодея.

Малюта спьяну соображал не так быстро, но тоже схватился за пистолет. И тоже выстрелить не успел. Данилка протянул дядьке Игнату свое ружье, и тот, не целясь, навскидку, прострелил руку и Малюте – он попадал на охоте белке в глаз.

Тут же дядька Андрей, тоже преизрядный охотник, сшиб своим выстрелом картуз с головы одного из бугровщиков. Остальных как ветром сдуло, и, развернувшись, они пустились наутек.

Сообразив, что его не собираются убивать, Анисим (он был не робкого десятка) подошел к своему рысаку и, ухватившись здоровой рукой за гриву, не касаясь ногой стремени, вскочил на него. Малюта так же легко уселся на своего рысака.

– Вы пожалели нам девок и табун, – подняв коня на дыбы, крикнул злодей в алой накидке. – Скоро пожалеете, что родились. Ждите!

Развернув рысака, он направил его галопом вслед за улепетывающими на своих низкорослых мохнатых калмыцких лошаденках бугровщиками. За ним мчался и Малюта. Алая и голубая накидка развевались на ветру…

Тиша едва не плакал от обиды, надо же – все проспал. Тем временем вернулся дядька Игнат, которого папочка отправил последить за бугровщиками. Проскакав за ними по их следам верст пятнадцать, он убедился в том, что злодеи возвращаться не собираются.

И все же папочка распорядился выставить караул на дороге, ведущей к скиту. Ночь прошла спокойно, две следующие тоже. Тиша радовался – презлые бугровщики больше не возвратятся сюда.

Отец с той поры подружился с дядькой Игнатом и даже пообещал выдать за него Лизу, если тот перейдет в старую веру и «воспримет древлее благочестие». Тиша не сомневался, что ради Лизы богатырь «воспримет» все, что угодно папочке. Молодые радовались и краснели, увидев друг друга. Дядька Игнат подарил сестре перстенек с зеленым камушком. Иногда они прогуливались до горы Терем.

И все же папенька стал почему-то сердитым, раздражительным и продолжал посылать людей в караул. Молельный дом был зачем-то обложен преогромными кучами хвороста, соломы, смоли, бересты.

Глава 3

Новые знакомые

Проснулся я поздно. Выглянув из палатки, я увидел по соседству с моей машиной новенькую «девятку» вишневого цвета, а чуть дальше – две палатки. Возле них, разговаривая вполголоса, «накрывали поляну» двое незнакомых мужчин и Гриша. Я сразу подошел к ним познакомиться.

Выяснилось, что на помощь юноше прибыло обещанное подкрепление – его отец с приятелем. Отец – Сухарев Вениамин Тихонович. Сухонький светленький интеллигентный мужчина с несколько виноватым выражением лица, в выцветшей синей футболке и коричневых брючишках. Странное дело: сын однозначно походил на отца. При этом Гриша был ярким, красивым (одни выразительные синие глаза с длинными ресницами что стоят!), умеющим постоять за себя парнем, а его отец – ничем не примечательным невзрачным и, подозреваю, неуверенным в себе человечиком.

Его привез тот самый дядя Валера, Валерий Петрович Зуев, относительно молодой, чуть выше среднего роста, спортивного вида красавец. Слегка вьющиеся черные волосы, умные, светящиеся энергией карие глаза, крупный нос, полные чувственные губы. Одет он был неброско, но с большим вкусом: импортные светлые брючки, рубашка – все высший класс. Держался мужчина подчеркнуто просто, но чувствовалось, что цену он себе знает.

Вениамин Тихонович извинился за то, что они своим галдежом разбудили меня, что было неправдой, поблагодарил за помощь сыну, а Валерий Петрович пригласил на скромный, по его словам, холостяцкий обед. Я с удовольствием принял приглашение.

– Присаживайтесь! – вроде бы и несколько виновато, но и не без кокетства сказал Вениамин Тихонович. – С дороги мы толком не успели ничего приготовить.

– Вот это – ничего? – подыграл я ему, присаживаясь к расстеленной на траве скатерти и выразительно оглядывая море разных вкусностей. – Гриша, ты и словом не обмолвился, что отец у тебя – новый русский.

– Он друг нового русского, – буркнул Гриша. – И уже заелся!

На мой взгляд, он чувствовал себя значительно лучше, чем вчера. На смену отчаянию пришла злость. Мужик!

_ Начинается! – нарочито сокрушенно пожаловался Вениамин Тихонович.

– Раз живем! – разливая водку по рюмкам и хитровато глядя на меня своими цыганскими глазами, заговорил тезка. – Я на свою голову затеял строительство магазина. Сам понимаешь, сколько проблем: кирпич купить и завезти, цемент, гравий. Песок, сайдинг, пиломатериалы, подвести воду, электричество. За строителями глаз да глаз. Вот вырвался, наконец, на природу. Тихонович уболтал. Ну, за знакомство!

Мы выпили, потянулись к закуске. Чуть позже завязался непринужденный разговор. Мои новые знакомые были мне симпатичны, но их настрой мне не понравился. Они приехали искать исчезнувшего соседа в промежутках между пикниками, рыбалками и другими развлечениями. Да, собственно, и сами поиски Чернова они рассматривали как развлечение и маленькое приключение.

Я же был уверен, что здесь назревали о-очень серьезные события и вот-вот начнутся разборки. Уже начались! Пока без крови, но за ней дело не станет. И все было и будет как-то связано впредь именно с их исчезнувшим соседом, с Черновым.

Поэтому подключаясь к его поискам, они автоматически ввязывались в непонятную мне, но исключительно опасную авантюру. Я счел необходимым предостеречь своих новых знакомых, пока они еще не захмелели.

– Знаете, мне сегодня расслабляться нельзя – свидание с женщиной, – мечтательно ухмыльнувшись и подняв к небу глаза, мягко заметил я, когда тезка снова потянулся к бутылке. – Но я не хочу оставлять вас, не поделившись кое-какой информацией.

Мои новые знакомые недоуменно посмотрели на меня.

– Вчера Гриша охарактеризовал своего друга как человека психически больного, одержимого манией преследования, – продолжил я, убедившись в том, что они слышат меня. – Вообразив грозящую ему опасность, он устраивает экстравагантный побег.

У меня сложилось впечатление, что вы разделяете его точку зрения. Собираетесь оперативно изловить своего помешанного соседа, чтобы возвратить в больницу и вылечить его там окончательно. Я правильно все понял?

– Более или менее, тезка. Ну и отдохнуть, конечно!

– Что-то не так?

– Все! – выдохнул я, снова ухмыльнувшись и посмотрев на небо. – Кое-какие случайно полученные вчера сведения натолкнули меня на мысль, что не все в этой истории просто. Обуреваемый любопытством (попала шлея под хвост!), я тут же помчался в Щебетовское наводить справки об обстоятельствах побега Чернова из больницы. Итоги моего расследования однозначны: опасность – не плод больного воображения вашего соседа. Ему действительно угрожала опасность.

– Жене? Не может быть!

– Что-то ты, тезка, не догоняешь! Или мы?

– Да зачем кому, дядя Валер, Женек нужен? Чтобы детский мат научил ставить?

– Понятия не имею! – пожал плечами я, прикрыл глаза, выстраивая аргументацию, потом значительно посмотрел на своих знакомых и веско произнес: – Но он нужен всем! Излагаю голые факты. Судите сами! Примерно за месяц до исчезновения Чернова из больничного корпуса, где он лежал, появилась и надолго обосновалась иномарка…

– Черный БМВ! Мы видели, да, па? Как раз напротив Женькиной палаты. Прямо уперлась бампером в фундамент!

– Ее обладатель был такой крепенький парнишка с золотыми зубами.

– Стрижка бобриком, глаза навыкат, наглый как танк! – перебил меня тезка. – Я хотел ему морду набить!

– Хотеть не вредно! – поддакнул я, тактично умолчав о том, что у «наглого, как танк» паренька имеется первый разряд по боксу.

– Да, думаю, попроведую соседа – Тихонович усовестил, – продолжил ворчливо Зуев. – На входе справа – комнатка, дверь закрыта. Постучал, заглянул – там молоденькая медсестра и хрен этот. Тоже в халате. Еще подумал – нового врача прислали. Ну, улыбнулся, поздоровался, спрашиваю: в какой палате Чернов лежит? Медсестра тоже улыбнулась, ответила. А хрен этот как вскинется: «А зачем тебе, мужик, Чернов понадобился?»

Ну, я вежливо: «А какое твое собачье дело, зачем мне Чернов понадобился?»

А он, гнида, еще вежливее: «Пойдем, мужик, за угол, поговорим!»

«Поговорим, – говорю, – только вот Женьке фрукты сначала передам». Но до рукопашной дело не дошло. Когда вернулся, его уже не было. Медсестра в слезах просит ни главврачу, ни в милицию об инциденте не сообщать. Иначе, мол, ее уволят.

Еще бы не уволить. Я чуть не каждый месяц отстегиваю в больницу то на краску, то на линолеум, то на пластиковые окна… Облизывать должны, а тут такой прием… Да и не собирался я жаловаться, но злость до сих пор не прошла.

Тезка лишь рукой махнул от досады.

– Зовут этого хрена Ромео, – посмеиваясь, продолжил я. – По моим сведениям, он сынок главаря бригады барнаульских рэкетиров. За Ромео постоянно приглядывал какой-то угрюмый «шифоньер» – не то водитель, не то телохранитель. А иногда и еще кто-нибудь.

Это дежурство иномарки у больничного корпуса местная общественность приписывала, хм, бурному роману, случившемуся между Ромео и миленькой медсестрой. И все же мое вчерашнее расследование не оставило камня на камне от этой трогательной версии.

Я чувствовал, что сбиваюсь на менторский тон. Но не мог остановиться. Работа в школе уже наложила на меня свой неповторимый отпечаток.

– Роман с медсестрой был прикрытием для слежки за вашим соседом, – пояснил я. – Во-первых, иномарка дежурила возле больницы даже тогда, когда медсестры в ней не было. Во-вторых, одновременно с исчезновением Чернова (это случилось с неделю назад) исчезла и любовь Ромео к медсестре, и иномарка, и он сам.

Зуев и Сухарев переглянулись.

– Более ничем мой друг не смог порадовать меня, но… – ухмыльнувшись и по привычке воздев глаза к небу, заявил я и, многозначительно помолчав, прибавил: – Но когда я спросил его про синюю «Ниву», он, подумав, припомнил, что довольно часто какая-то синяя «Нива» появлялась на некотором отдалении от больничного корпуса. Ее владельца он никогда не видел, но я знаю его. Это Анатолий Храмцов.

– Анатолий Георгиевич? – вскинулся Гриша. Я кивнул.

– Тренер из «Спарты», – пояснил отцу и его приятелю юноша. – Ну, тот… который чуть не пришиб меня. Зверь! Орет, кидается на всех. А Женька, дурак, к нему записался.

– Я знаю его не один год. Мы поддерживаем приятельские отношения, но… он о-очень опасен.

– Ну ни фига себе, дядь Валер! Ведь он тренировал Женьку и… теперь возле него оказался. Случайно?

– Однозначно нет! – отрезал я и продолжал: – Помимо братков и Анатолия, вашим соседом интересовался один, хм, предприниматель. Но о нем – позже.

Чернову удалось их всех перехитрить. Он не так уж и прост, этот душевнобольной ваш сосед. Один побег из больницы чего стоит. Ведь его опекали так, что, казалось, мышь не проскочит. Ромео, флиртуя с медсестрой в кабинете у входной двери, контролировал эту дверь. В их отсутствие за ней присматривали другие бандиты.

Под окном палаты, в которой лежал ваш сосед, постоянно дежурил черный БМВ с телохранителем. Вроде западня захлопнулась. А Чернов бежит через окно, выходящее на другую от иномарки сторону. Из чужой палаты. На простынях, со второго этажа. Блеск!

– Блеск! – ошеломленно проговорил Гриша. – Ну ни фига себе!

– Но сейчас речь идет не о побеге, а о продолжении охоты на него. Вы предположили, что он скрывается где-то здесь, в окрестностях Тихоновки. Верность этого предположения косвенно подтверждает тот факт, что вся вышеперечисленная публика оперативно перебралась из Щебетовского именно сюда.

Рэкетиры уже несколько дней живут в доме Семена Мамочкина. Не далее как вчера мы с Гришей наблюдали их пышный выход из кафе в «Эльдорадо». Кстати, Гришину подружку вел под руку… сам Ромео, который еще неделю назад был вроде бы без ума от беленькой пухленькой медсестры из райцентра. Он был неотразим: одни подтяжки чего стоят.

Я видел, как густо побагровел Гриша, как растерянно посмотрел на меня его отец.

– Нет, нет! – твердо ответил я на немой, не дававший им покоя вопрос. – Ошибка исключена. Все сходится, как в аптеке, начиная со словесных портретов и заканчивая маркой, цветом и номером машины.

И еще! Уверяю вас – рэкетиры срочно перебрались из Щебетовского в Тихоновку не потому, что Ромео вдруг охладел к медсестре и страстно влюбился в Гришину подружку. (Гриша снова покраснел – уже от злости.) Они бросились в погоню за Черновым.

Дальше! Анатолий поселился в «Эльдорадо» и уже наводил справки о вашем соседе в магазине у моей Галочки. Представился дядей.

Повторю, он очень опасен. И я не позавидую никому, кто по глупости, неосторожности или просто нерасторопности окажется у него на пути. В том числе и вам, если вы все-таки не уйметесь и ввяжетесь в поиски Чернова. Уверен, он не раз еще скажет слово в грядущих разборках. И боюсь, оно будет и решающим, и последним.

– Не пугайте нас! – побледнев, проговорил Вениамин Тихонович. В глазах у Гриши загорелся интерес. Зуев казался внешне невозмутимым.

– Упаси бог! – усмехнулся я. – Просто предупреждаю. Теперь о предпринимателе…

Здесь я решил несколько разрядить напряженную обстановку и приколоться. Я замер, будто осененный грандиозной идеей, и выдохнул:

– Черт! Эврика! Как я сразу не догадался? А ларчик-то открывался просто. Сейчас проверю. Чем черт не шутит?

На днях в магазин к Галочке заявился один… предприниматель. (Слово «предприниматель» я произнес с нажимом, многозначительно посмотрев на Зуева.) Он пояснил, что вообще-то приехал в Тихоновку за медом, а попутно навести справки об исчезнувшем соседе Евгении Чернове. По просьбе матери. Она места себе не находит.

Здесь я хмыкнул, потом изобразил даже смущение и, не спуская глаз с Зуева, продолжил невинно:

– Росточка повыше среднего, как ты, Петрович. Сухощавый, спортивный, опять же как ты. В камуфляже, с бородой, усами, в солнцезащитных очках, на голове панама… Ты, тезка, мед в Тихоновке не покупал?

– Обязательно! Такой мед грех не покупать!

– Приехал предприниматель на «Волге», – гнул свою линию я. – У тебя «девятка», а раньше на «Волге» ездил?

– На «Волге», – подтвердил тезка.

– На черной?

– Нет, белая была, а что?

– Перекрасил, значит, – глубокомысленно извлек я. – Выходит, это ты расспрашивал про своего соседа. Ну вылитый ты! Все сходится: и предприниматель, и сосед… И выше среднего роста, и худощавый, и спортивный… И на «Волге», и по просьбе матери, и опять же без ума от тихоновского меда. Один к одному! Стопроцентные улики. Колись! Чистосердечное признание смягчает вину. Лет пять потопчешь зону и…

Про нехватку двух пальцев на правой руке и про то, что тот предприниматель был скорее блондин, нежели брюнет, я умолчал. Опять же для прикола. Сухарев-старший почти повелся на него и встревожено посмотрел на приятеля.

– Не катит, дядь Валер! – мгновенно отреагировал Гриша. – На «Волге» теперь дядя Слава Черников гоняет. И он и не думал перекрашивать ее. Зачем?

– И мама Жени, Зинаида Алексеевна, никого уже и ни о чем не могла попросить, – опомнился и Вениамин Тихонович. – Ее схоронили еще в марте.

– Ты что, паразит, такое наговариваешь на меня? – блестя цыганскими глазами, засмеялся Зуев, не восприняв всерьез мой наезд и нисколько не обидевшись. – Не буди во мне зверя, а то я не посмотрю, что ты один толпу в «Эльдорадо» разогнал… Со мной не забалуешь!

– Шутка! – засмеялся я. – У того предпринимателя не было двух пальцев на правой руке. И сдается, он был беленький, а не черненький. Спи спокойно! Шутка! А если серьезно…

И я рассказал им о звонке в Барнаул и о разговоре с Виктором Городничевым. Предостережение бравого усатого майора: «Связываться с “оборотнями” не советую – станешь пятым» – я повторил дважды. Оно, похоже, дошло и до моих новых знакомых. Они подавленно молчали.

– Итак, все заинтересованные стороны заняли исходные позиции, – буднично, даже устало подвел я итоги, возвращаясь к менторскому тону. – И эта публика уже сцепилась в схватке за обладание вашим Черновым, как голодные собаки за кость. Не знаю уж, какой корысти ради, но подозреваю – существенной.

И вам нужно очень серьезно подумать, стоит ли ввязываться в эту авантюру. Ваш сосед (повторю, он не так прост, как всем казалось) рискует жизнью, но при этом надеется сорвать банк. С вашей же стороны участие в ней – чистая благотворительность. Тоже с риском для жизни.

Не надо быть ясновидящим, чтобы догадаться, что первой жертвой в этой бойне станет кто-нибудь из вас. Хотя бы в силу вашей очевидной непрофессиональности в подобного рода разборках.

Я умолк. Вениамин Тихонович побледнел. Валерий Петрович недоверчиво посмотрел на меня, но спорить не стал.

– Ты, дядь Валер, прям Демосфен, – проворчал Гриша, недовольный тем впечатлением, которое произвели мои слова на его отца. Лично он уже рвался в бой.

– Вы не правы в отношении Жени, – тихо, извиняющимся голосом проговорил Вениамин Тихонович, – это большой ребенок. И очень больной… И мы лишь хотим помочь ему…

Я ухмыльнулся – этот большой и о-очень больной ребенок обвел вокруг пальца совсем не лохов: «оборотней», Анатолия, братков Мясника, подбивал клинья к моей Галочке. А еще он разнюхал что-то сенсационное. Совсем не хило! Хотя вчера утром лопухнулся и он.

– Будет разумнее, если вы возвратитесь домой и обо всем расскажете в милиции, – поморщился я, проигнорировав их последние реплики. – Такими делами должны заниматься профессионалы. Но… боюсь показаться навязчивым. «Думайте сами, решайте сами – иметь или не иметь». В смысле проблемы.

Поблагодарив их за доброе застолье, я отправился к своей палатке, сделал соответствующие записи в дневнике, полез под подушку за «Униженными и оскорбленными» и… наткнулся на письмо. Красивый женский, явно не Галочкин почерк. Я пожал плечами и пробежал начало письма глазами.

«Hello, чемпион!

Пишет тебе твоя Надюшка. (Ах вот оно что. Это Грише!) Скучаю без тебя. Без твоего голоса, бездонных синих глаз, улыбки, сильных нежных рук. Без твоих незабываемых объятий и поцелуев.

Но только окружающие об этом не догадываются. Весь день я хожу со счастливой улыбкой на губах и с не понятной никому тайной в глазах. И только ночью, глядя на луну в окно или уткнувшись в подушку, позволяю себе вспомнить все снова и снова, помечтать, пофантазировать, а то и всплакнуть от счастья.

Твой взгляд – магнит,

Твой голос – кайф,

И ток – твои объятья.

И это все так нужно мне,

Чтоб окунуться в счастье…

Стихи вообще стали сыпаться с неба. Просто даже, когда о чем-нибудь думаю, мысль рифмуется сама собой…»

Письмо Грише от Нади. Такая любовь – и… Не устояла перед итальянскими брюками и умопомрачительными подтяжками. И Гриша не изорвал его вчера в клочья, перечитывал на сон грядущий и спал (если спал), положив его под подушку. М-да… Как все сложно. Надо вернуть!

Я прибрал письмо и переключился на Достоевского. Однако вскоре отчасти под действием спиртного и еще больше от бессонных ночей с Галочкой уронил голову на книгу и задремал.

Жребий брошен

Меня не слишком деликатно растолкал Гриша. За ним стояли нахохлившийся Вениамин Тихонович и нервно улыбающийся Валерий Петрович. Похоже, компания приняла судьбоносное решение. Я взглянул на часы – прошло более трех часов. Решение далось им нелегко.

Вениамин Тихонович на правах старшего по возрасту в своей обычной извиняющейся манере промямлил, что как бы то ни было, а оставлять человека в беде нельзя. Даже и по этой жизни. Позже он признался мне, что презирал себя в тот миг за интеллигентскую мягкотелость, за то, что прогнулся и позволил сыну с приятелем уговорить себя на поиск Чернова.

– Поэтому жребий брошен, Рубикон перейден, гордиев узел разрублен! – громогласно объявил Гриша, заглушая сердечную боль и еще более усиливая ужас отца за принятое решение. Валерий Петрович любезно заверил не то меня, не то своего приятеля, что даже при малейшем намеке на опасность ими будет немедленно подключена милиция.

– А теперь, дядь Валер, самое время брать быка, в смысле тебя, за рога, – настырно обратился ко мне Гриша. – Не темни, дядь Валер! Бесполезно! Выкладывай все до конца. Ты ведь как заявился под утро, не спать лег, а поперся куда-то и что-то там разнюхал. Сто пудов! Колись!

Ну жизнь пошла! Не успел толком рогами обзавестись, а кое-кто уже норовит не только потрогать, но и крепко ухватиться за эти самые рога. А то и на шею сесть. Ну, орел! Ну, нахал! Сечет все на лету. А вроде спал как убитый.

Что ж – люди они взрослые, решение приняли самостоятельно, вопреки моим предостережениям. Я умываю руки и снимаю с себя всякую ответственность за их деятельность и самодеятельность. У нас демократия! Лично я торопиться не буду.

– Договорились! – ухмыльнулся я, подмигнув Грише, и незаметно сунул ему письмо. – Гулять так гулять, как говаривает моя бабуля!

И привел их на Тихонов луг.

– А теперь, по русским обычаям, отгадайте-ка, добрые молодцы, три загадки! – ухмыльнувшись и воздев глаза к небу, торжественно проговорил я. – Загадка первая: какие папиросы курит Чернов?

– Легко! – беспечно отозвался Гриша. – «Петр Великий»! А еще Женек любит горький шоколад, крепкий кофе и… Настю. Я знал его, как свои пять пальцев!

– А вот я и свои пять пальцев толком не знаю, – пожаловался Вениамин Тихонович, посмотрев на руки.

– Это правильный ответ! – объявил я, подражая голосу и манере поведения Марии Киселевой в ток-шоу «Слабое звено», и продолжил: – Загадка вторая! Что могут означать три коряво начертанные белой масляной краской на черном приборе «Щ. с. ш.»?

Вениамин Тихонович недоуменно, потом встревоженно посмотрел на меня. В его глазах промелькнула какая-то догадка. От человека, не имеющего представления о своих пяти пальцах, я этого не ожидал.

– А вот этот вопрос мне по силам, – не вполне уверенно проговорил он. – Возможно, это Щебетовская средняя школа. А что?

– Это правильный ответ, – бесстрастно произнес я, проигнорировав вопрос. – Загадка номер три! Какую, добрые молодцы, песню чаще всего пел ваш сосед?

Добрые молодцы переглянулись.

– Петь – это сильно сказано! – тонко улыбнулся толстыми губами Зуев. – Но если это позволительно назвать пением, то петь Женька любил. Это даже я знаю.

– Певец он еще тот! – поддакнул Вениамин Тихонович. – Но не мне его судить.

– «Белый лебедь на пруду»! – твердо ответил Гриша. – Па, помнишь? Последний раз зашли попроведовать, а он держит Настю за руку и поет: «Я куплю тебе дом!» А у самого слезы по щекам текут.

– Да, да! Я тоже чуть не прослезился.

«Что и требовалось доказать. Все срослось!» – промелькнуло у меня в голове.

– И это правильный ответ! Я горжусь вами! – напыщенно провозгласил я вслух и, отбросив игру, продолжил уже будничным тоном: – Это Тихонов луг. О его прошлом – позже. Настоящее! Вчера я стоял во-он там, вспоминая, куда идти, под песню «Я куплю тебе дом».

В это время мимо меня проскочил к реке черный БМВ. Затем я вроде бы услышал сдавленный крик, и певец умолк. И следом иномарка, прыгая по кочкам, промчалась обратно. Вот следы от нее.

А слева, вон в тех зарослях черемухи перед сосной, я разглядел Анатолия. Это все, что я увидел и услышал вчера. А вот что сегодня увидел утром – не скажу. Глядите сами. Вы хотели расследовать – расследуйте! Самое время! Карты в руки! Вперед!

Мои новые знакомые бодро двинулись по следу иномарки, который, на их счастье или, наоборот, несчастье, все еще просматривался в примятой ее колесами траве. Как и все слегка захмелевшие люди, и Вениамин Тихонович, и особенно Валерий Петрович старались выглядеть абсолютно трезвыми, адекватными и страшно деловыми. На берегу Зеленой я оставил их и отправился на поиски подходящего для купания места. Уходя, я слышал их возбужденные голоса:

– Все, включаем мозги! Все по-взрослому.

– Смотрите, следы!

– Ну ни фига себе каменюка.

– Сюда, сюда, окурки!

– Пустая пачка, «Петр Великий»!

– Па, глядь, компас!

«Следствие ведут знатоки!» – с легким сарказмом подумал я. Накупавшись всласть, я возвратился к своим новым знакомым. И как раз вовремя. Блистательное расследование было полностью завершено. Теперь им, особенно тезке с Гришей, позарез требовался свидетель, способный оценить их умственный подвиг и зафиксировать его для истории и благодарных потомков. Чем, собственно, я и занимаюсь…

– Слушайте! – с трудом дождавшись, когда я подойду поближе, нетерпеливо заговорил Зуев, хитро посверкивая своими карими глазами. – Женька точно был здесь!

Я невольно улыбнулся – настолько этот раскрасневшийся азартный Зуев был не похож на того, которого четыре с небольшим часа назад представил мне Гриша – элегантного, несколько высокомерного нового русского. Он и сам почувствовал, что вышел из образа, и рассмеялся.

– Женька остановился возле этого камня, – отсмеявшись и положив на него руку, продолжил тезка уже в своей обычной иронично-небрежной манере. – Он никак не мог определиться по жизни, нервничал, сомневался и курил одну папиросу за другой. Как-то так! Мы обнаружили здесь пять окурков.

Коммерсант помолчал, всем видом показывая, что считает нерешительность самым тяжким смертным грехом. Гриша, не обремененный подобным недостатком, воспользовавшись паузой, тут же вклинился в его монолог и, округляя глаза, принялся рассказывать, как на берег выскочил черный БМВ и резко затормозил возле камня.

Как синхронно, и никак иначе, раскрылись все четыре дверцы (насмотрелся боевиков!), и бритые наголо братки с кобурами под мышками и золотыми цепочками на шеях направились к его другу.

Тот, парализованный страхом, не смог даже и пошевелиться. Лишь в последний момент он вскрикивает и отбрасывает компас в сторону. Братки тут же подхватили его друга под руки, поволокли к машине и зашвырнули в багажник.

– Вот следы на песочке, дядь Валер, четырех братков от машины к Женьку. А вот следы обратно к иномарке. Уже пять пар ног. Все перемешано, но разобрать можно. Посередине Женек. И его следы, дядь Валер, заканчиваются не сбоку, напротив дверок, а возле задних колес – значит, запихнули в багажник!

Я молча поднял большой палец вверх.

– Бедный мальчик! – прошептал Вениамин Тихонович.

– Следом бандиты прыгают в БМВ, и тот, изрыгая из-под колес песок и камни, мчится назад. Вот следы пробуксовки! Как-то так, – азартно продолжил тезка, но вдруг замолк и прибавил сердито: – Одно не пойму: какого хрена он столько времени топтался вокруг этого камня? Я понимаю – тормоз, но не до такой же степени!

Я пожал плечами. Потом высказал свою точку зрения:

– Теперь, задним числом, Валер, я догадываюсь, что ваш сосед обнаружил слежку – Анатолия Храмцова в тех кустах. Он растерялся, запаниковал, вообразил, что шансов на спасение нет. Так было и на самом деле – я, повторю, хорошо знаю Храмцова.

– И он, дядь Валер… запел?

– Да! «Мало шансов у нас, но старик-барабанщик, что метает шары» и все такое. Обычно так поют «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”»!

– Бедный мальчик!

– Все ясно! – сердито сказал Гриша, смахнув непрошеную слезинку. – Братки отвезли Женька к… как его… Пельменю, а сами отправились обмывать победу в «Эльдорадо». А мы ждали, когда они нагуляются. Проехали!

Женек у Пельменя. Сто пудов!

Чё делать будем?

– Обсудим в лагере! – решил я.

Тюрючок

Но обсудить мы ничего не успели. В гости пожаловал лучший друг детства – Шурик Вальков. На мотоцикле, заляпанный грязью и, как всегда, в меру пьяный и веселый. Я выругался. Мысленно! Черти принесли! Ни раньше ни позже! Вечер коту под хвост – не отцепится, пока не упадет замертво возле своего мотоцикла.

Смирившись с этим, я посоветовал своим новым знакомым действовать по ситуации, а еще лучше – ничего не предпринимать до утра. Утро вечера мудренее. Сам же решился не ропща нести свой крест до конца и полез в рюкзак за бутылкой. Однако Шурик царственным жестом остановил меня и, подмигнув, извлек из люльки свою.

Мы выпили (я лишь пригубил) и закусили. Шурик без умолку хвалился тем, что второй уже раз за неделю развел на бабки, точнее на водку, заезжих браконьеров, обосновавшихся где-то на Трофимовой ферме.

– Был у нас фермер такой – Трофим Лямкин, – посмеиваясь, счел необходимым пояснить он. – Прикинь, сам бросил все и уехал куда-то еще лет шесть или семь назад, а место до сих пор так и зовется Трофимовой фермой. Там и дом его стоит, и сарай, и гараж.

О Шурике (родители называли его Санюхой и Тюрючком) я еще не упоминал. Колоритная личность. В детстве ангелочек, плакса, маменькин сынок со своеобразным, каким-то воркующим говорком.

Со временем он заматерел и превратился из ангелочка в вальяжного, уже несколько обрюзгшего красавца с крупными зеленоватыми глазами и неисправимого бабника. В свое время Шурик закончил колледж культуры, работал завклубом, бригадиром на ферме, потом несколько сезонов на прииске, сейчас лесником. Охранял, вернее, пропивал лес в меру своих возможностей.

– Вот такие мужики! – верещал, посмеиваясь, Тюрючок. – Прикинь, решили подзаработать продажей леса. И прикинь, моего! А у меня ни-ни! Строго! Ша! Пока не проставитесь – близко не подходи! Ну, построил их, нагоняю страха. Вижу – не канает. Они набычились – обходить начали – самому страшно стало. А что? Воткнут нож в спину, бросят в болото – и хана!

Волосы дыбом, но вида не показываю, стою на своем: «Пока не проставитесь в деляну с бензопилой – ни ногой! Ша! Я сказал!» Они как про это дело услышали (Тюрючок выразительно щелкнул себя по шее) – помягчали сразу, разулыбались. Глазом моргнуть не успел, как накрыли поляну. Я уже когда гармонь увидел, да меха растянул, да сбацал «Цыганочку» с выходом, потом «Яблочко», потом песни – и гуляй рванина! Назад на автопилоте добирался. Как, хоть убей, не помню.

А сегодня приехал, сидят, прикинь, возле костра сумрачные, Чечню вспоминают, поминают погибших друзей. И меня, представителя власти, не обнесли.

– Прими, говорят, Григорьевич, не побрезгуй, помяни товарищей наших… Пять лет уже нет их с нами, пять лет.

Принял, потом еще и еще! Ну и напоминались! Я-то в норме – вовремя слинял, а они… Вот такие мужики! Прикинь, а!

Я добросовестно прикидывал, но не разделял его восторгов. Ведь благодаря вот таким мировым мужикам и представителям власти скоро в округе от леса останутся одни пеньки. Но вслух ничего не сказал. Подумаешь лес изведут. Страну разворовали – и то никто не заметил.

Следом мое внимание переключилось на Зуева. Только что его «девятка» скрылась в лесу. Мне он определенно нравится. Амбициозный молодой человек явно не робкого десятка. Немедленно принимаемся за реализацию собственных идей. Вот черти понесли куда-то на ночь глядя. Уверен, на поиски, а то и освобождение Чернова. Не наломал бы дров. Надо бы подстраховать, да разве отвяжешься от Тюрючка.

– Прикинь, вот такие мужики! «Москвичок» у них зеленый. На вид – хлам, а работает как часы. Мотор зверь! – пошел на второй круг мой приятель. – Хозяйственные – ужас! Лес валят, рыбку ловят, солят и коптят по своим каким-то рецептам. Сегодня угостили – пальчики оближешь!

Кстати, хи-хи, о пальчиках. У одного на правой руке аж двух не хватает – под самый корешок циркуляркой отхватило. Прикинь, не знаю ни одного плотника с целыми пальцами. Профессиональная, хи-хи, болезнь! Ну, чего вылупился? Не видел что ли? Наливай!

Меня как обожгло. Я машинально разлил водку по рюмкам и, позабыв про зарок, выпил. А что, если… Черт!

На несколько минут я полностью выключился из разговора. Однако Тюрючок был слишком пьян (хихиканье означало предпоследнюю стадию опьянения), чтобы обратить на это внимание. К тому же он с детства предпочитал монологи диалогам.

– Это они! – сообразил я. – Быть или не быть? Сейчас или никогда!

Ситуация была исключительно благоприятной. И она уже не повторится. Упускать момент было нельзя, хотя…

– Быть! Сейчас! – решил я и снова включился в разговор.

– Вот такие мужики! – ворковал Шурик. – Прикинь, сначала насупились, так и пахнуло холодом – думал, конец. Нет, оттаяли. А уж когда, хи-хи, я спел их любимые еще с Чечни песни: «Черный ворон», «Не для меня придет весна», «Кукушка», «Любо, братцы, любо», – они плакали, как дети, не хотели отпускать меня. «Еще, батя, одну спой, еще!» А какой, хи-хи, я им батя? Прикинь, а?

Наконец банкет был закончен, и Тюрючок на своем мотоцикле отправился домой. Снова на автопилоте. Мои планы серьезно изменились. Вместо свидания мне предстояло утрясти кое-какие неожиданно (или ожидаемо?) возникшие проблемы. Пан или пропал!

Усаживаясь в машину, я ощутил легкую слабость. Как перед решающей схваткой на татами. В голове раз за разом прокручивалось пророчество майора: «Станешь пятым, станешь пятым, станешь пятым…»

Усилием воли я взял себя в руки и продекламировал вслух строчки из любимого Блока:

Не может сердце жить покоем,

Недаром тучи собрались.

Доспех тяжел, как перед боем.

Теперь твой час настал – молись!

После этого я помахал рукой Вениамину Тихоновичу, Грише и, аккуратно объехав палатки, углубился в лес.

Пельмень и Мясник

Семен Мамочкин прикрыл за собой калитку, привычно потрепал за шеи двух огромных, с телков, лохматых черных кобелей и неосторожно осмотрелся. В центре ограды, спиной к нему, в одних шортах, выставив вперед руки с «лапами», возвышался сам Серега Мясников. Гора горой! Мощная широченная спина лоснилась от пота.

Вокруг него прыгал, осыпая «лапы» градом ударов, невысокий, худощавый и какой-то щуплый на фоне отца Ромео. Рядом молотили боксерский мешок два других бойца. Остальные резались в карты.

«Хорошо хоть опять не ужрались, Серега не дал, – с некоторым облегчением подумал Семен. – И на этом спасибо!»

– Пробил «троечку» – и сразу руки назад, а не то… – пыхтя, ворчит Мясник и тут же легонько бьет «лапой» в незащищенную печень, а правой – через руку сына боковой в челюсть. – А ты как хотел? Не разевай варежку!

Морщинистое лицо Семена тем временем приобрело встревоженное выражение, и он решительно направился к корешу.

– Слышь, Серег, – обратился он к нему. – Тут такое дело.

– Ну, говори! – положив «лапы» на скамейку, утирая пот полотенцем и тяжело дыша, разрешил Мясник.

– Я тут к Колобку заглянул насчет ремонта своей «шохи»: шаровые поменять, развал колес подрегулировать, крыло выправить – сын вчера со столбом не разминулся… Наставили их тут! – не без юмора заговорил Семен. – Ну, сидим, курим на крыльце. А аккурат через дорогу – хибарка Копченого.

Слышь, гляжу, а из нее вываливает Кобель, участковый наш, а с ним мужик один – Валерка Зуев. Он года четыре назад торговал у нас казахским и китайским барахлом, оптом скупал мед и увозил куда-то на север. Теперь, слышь, в люди выбился.

Ну, любопытно стало, что им от Копченого надо. Конечно, у Кобеля с Копченым пути чуть не каждый день пересекаются: то курицу у кого сворует, то белье с веревки снимет. Может, и у Валерки что спер. Орел еще тот! Но, слышь, что-то неспокойно на душе.

Ну, вопрос решил – и к Копченому: чего, мол, участковый к тебе приперся? Не стырил опять чего и, случаем, не у меня? А тот: «Обижаешь, Сема! Ты меня знаешь: у своих – ни в жизнь. Тут другое: про мужика спрашивал, которого вчера утром твои постояльцы в багажнике привезли. Не видел, мол, случаем, когда у Мамочкина со свиньями управлялся?»

Братва побросала и боксерский мешок, и карты.

– И что? – хмуро спросил Мясник, уставившись на Семена круглыми, навыкате глазами и сдерживая закипевшую ярость. На кону такой куш, а у них косяк за косяком: то нажрались до блевотины и стрельбы по курам Пельменя из пистолетов, то с малолеткой связались. Теперь, выходит, не соизволили дождаться, когда Копченый смоется, – торопились в «Эльдорадо». А то и своей крутизной перед ним хвастались. Ну бригада, ну бойцы. Сам виноват – распустил вожжи… Все! Пиз…ть всех и ставить всех в стойло.

– Божится, что не видел, да ему и соврать, как два пальца обоссать! На столе, слышь, наполовину выпитая бутылка и полбатона дорогой колбасы. Думай что хочешь! Я, дурак старый, связался с алкашом. Все за дешевизной гоняюсь. Да и вы, слышь, хороши. Все вам море по колено. Расхлебывайте теперь.

– А этот Зуев, случайно, не на вишневой «девятке» гоняет, сам на цыгана смахивает? – вкрадчиво спросил Ромео.

Мамочкин кивнул.

– Я его видел в магазине с час назад. Водку покупал, – буркнул один из братков. – А у крыльца вишневая «девятка». Падла!

– Вот сволочь! – скрипнул зубами Ромео. – Недели две-три назад пересеклись наши с ним пути в больнице. Тоже про этого чокнутого вынюхивал. И что я ему тогда шею не свернул? Дождется!

– И сидел бы теперь, сопляк. И дело бы сгубил на корню. Шанс жизни! Это тебе не Аделинку с Надькой трахать. Здесь соображать надо. С серьезными людьми надо разбираться аккуратно и без свидетелей, – хотел было выплеснуть на сына свою ярость бандит, но снова сдержался. – Об этом позже. Разбор полетов – тоже! Сейчас – о деле. Рисковать не будем. Клиента на ночь спрятать в лесу, а там видно будет.

Дневник В. Корнева. Триумф Зуева

Возвращался я в лагерь уставший, как никогда в жизни, и никогда в жизни мне не было так плохо. Меня тошнило, любое движение отдавалось в голове страшной болью, управлял машиной я исключительно на морально-волевых качествах.

Немного не доехав до лагеря, я остановился на берегу Зеленой и опять же на морально-волевых принялся мыть машину. Мне не хотелось заниматься этим в присутствии своих новых знакомых, чтобы избежать нежелательных расспросов. Но не судьба!

– Ну ни фига себе, как говорит мой Гриша! – в самый разгар работы услышал я знакомый голос за спиной. – Почти месяц ни капли дождя, а на ваших «жигулях» живого, в смысле чистого, места нет. Были малиновыми, стали черными. Совсем как мотоцикл вашего приятеля вчера.

Я обернулся и увидел Вениамина Тихоновича с удочкой и синим ведерком в руках.

– Свинья всегда грязь найдет! – превозмогая боль, отшутился я и переменил тему. – Ну, как рыбалка?

Рыбалка, по признанию Вениамина Тихоновича и трех бойко сновавших в ведерке пескариков, была так себе.

– С вами все в порядке? – встревоженно спросил Вениамин Тихонович, присмотревшись ко мне повнимательнее.

– Не выспался, – пожаловался я. – Любовь, похожая на сон.

Домыв машину и выпустив рыбешек в воду, мы возвратились в лагерь. Тезка, расставив широко ноги и уперев локоть в бок, всаживал пулю за пулей из биатлонки в прикрепленную к нашему с Галочкой Терему мишень. Мне это не понравилось, но высказывать неудовольствие не было сил. Каждый выстрел отдавался в голове острой болью. Рядом стоял Гриша и, разглядывая мишень в мой бинокль, комментировал и корректировал каждый выстрел:

– Десятка, десятка, девять, дядь Валер, на три часа.

Увидев нас, тезка опустил ружье, потом медленно поднял его и выстрелил.

– Десять, дядь Валер, – удовлетворенно сказал Гриша.

– Молоток! – морщась от боли, похвалил я тезку. – А ты, Гриша, так можешь?

– Нет! – признался юноша и скромно прибавил: – Я по другой части.

– Базаров нет! – глубокомысленно изрек я, стараясь не выказать слабости. Но не особенно успешно.

– Довела тебя, тезка, Галька до ручки! – посмеялся Валерий Петрович, не без сочувствия осматривая меня. – Совсем плохой стал. Видишь, Гриш, что бабы с человеком делают? Как в анекдоте.

Выслушав анекдот и вымученно отсмеявшись, я поинтересовался, куда это понесли его черти вчера на ночь глядя. На самом деле меня не интересовало уже ничего. Абсолютно! Но не задать этот вопрос и не выслушать ответ я не мог. Физически! Нельзя остановить дождь, если он идет. Нельзя остановить тезку, если его распирает желание что-то рассказать. Бесполезно! За неполные сутки знакомства с ним я твердо усвоил это.

Зуев в традиционной своей иронично-напористой манере, хитровато поблескивая карими глазами, пояснил, что не привык откладывать дела в долгий ящик и сразу отправился в Тихоновку решать проблему.

– Как тот алкаш из анекдота, – прикололся он. – Чё думать? Прыгать надо!

Он тоже не сомневался в том, что бандиты прячут Чернова там, где обосновались сами, – в доме Мамочкина. С этим предложением он и приехал к участковому. Тот, ухмыляясь, выслушал его, почесал затылок и, рассудив здраво, пришел к выводу, что оснований для получения ордера на обыск маловато. К тому же Половников не горел желанием связываться с бандитами.

«Но придется… – какое-то время спустя сдался он, уставившись на настырного коммерсанта оловянными глазами. – Ты ж, Валерк, все равно не отцепишься. Еще и шефу моему настучишь. А он и без того зуб на меня точит – спрашивает, кто в Тихоновке хозяин: я или Мясник».

Валерий Петрович рассмеялся. Этот же вопрос задал на днях самому начальнику милиции глава администрации района.

«По коням! – выдохнул, что-то придумав, участковый. – Есть варианты!»

Уже в машине он пояснил, что у Пельменя присматривает за свиньями некий пьянчужка по кличке Копченый.

«Его и раскрутим! Мой клиент! Он за бутылку не только Пельменя – мать родную продаст. Мне ли их, алкашей, не знать – всю жизнь с ними промучился, – ухмыльнулся милиционер. – Так что еще не вечер. Давай к магазину!»

Далее тезка рассказал, что, купив у Галочки бутылку водки и батон колбасы, они принялись «колоть» Копченого. Тот какое-то время строил из себя чуть ли не вора в законе, смотрел на водку с большим презрением и даже порвал на своей чахлой груди рубаху, доказывая, что он не сука. Свинарь при коммуняках отсидел три года за кражу семи мешков дробленки.

Но непреклонность Копченого таяла на глазах. Изо рта потекли слюни. Руки судорожно дергались в направлении бутылки. Помявшись, он признал, что видел, как вчера утром братки вытащили из багажника БМВ и проволокли в сарай какого-то доходягу. Позже он слышал его крики.

«Должно, бабки выколачивали!» – авторитетно рассудил свинарь. Сердце Зуева дрогнуло от предвкушения удачи. Участковый потребовал описать доходягу. Приметы сходились: высоченный, тощий, белый как снег. После этого осталось лишь дозвониться до райотдела.

– Обыск назначен на 9:00, – торжественно объявил тезка и, взглянув на часы, прибавил: – И через семь минут начнется!

Мои новые знакомые были возбуждены и радостны. Надежды на освобождение Чернова связывались у них с некоторым даже разочарованием. Только приехали – и сразу назад. Проблема-то решена! Облом! Не успел даже и начать отдыхать.

– Как и должно быть, если делом заниматься серьезно, – вроде бы небрежно, но определенно покровительственно улыбнувшись мне и подмигнув Грише, заявил Зуев. – Пришел, увидел, победил! Но… денька два-три мы еще позагораем здесь. Если честно – заботы осточертели! Как-то так.

Он церемонно пригласил меня на банкет по случаю освобождения Чернова. Я сдержанно кивнул. В моей душе восхищение боролось с недобрыми предчувствиями…

С одной стороны, я отдавал должное своим новым знакомым. Они не бросили человека в беде – это дорогого стоит. И Зуев – малый не промах, и делал он вчера все вроде бы правильно. С точки зрения такого «чайника», как я.

Но… Тихоновка – крошечная деревушка. Маневры вишневой «девятки» могли и не остаться незамеченными. Ведь только мимо дома Мамочкина она за пару часов проехала четыре раза, останавливалась через дорогу от него – у магазина, долго стояла возле хибарки Копченого и у ограды участкового. И обыск нужно было проводить вчера…

Короче, я не мог поверить в победу своего тезки над самим Мясником. Ну не мог, и все! Еще мне подумалось, что Копченый теперь не заживется на белом свете… Да и у самого триумфатора уже в ближайшем будущем возникнут о-очень серьезные проблемы. И к бабке не ходи. Боюсь, стрелковая подготовка ему вскоре может пригодиться.

Я, морщась от боли, поделился с ним своими опасениями. Заметно встревоженный коммерсант сразу направился к своей машине, а я заковылял в лес. Там меня долго рвало, буквально выворачивало наизнанку. Чуть живой я возвратился к палатке и, едва не плача от боли, ругая себя за педантичность, сделал-таки эти записи. Сейчас махну стакан водяры – и спать.

Глава 4

В черни

Мамочка же после засады на бугровщиков и их бегства все норовила отправить детей куда-нибудь подальше от скита: то рыбки половить, то землянички нарвать, то душички, то грибочков поискать.

Потом она заладила: «Хочу орешков, страсть как соскучилась по ним. Давай, Вань, отправим детей за орешками». При этом в ее прекрасных и синих глазах таился откровенный страх, а на устах играла тревожная растерянная полуулыбка.

Папочка крепко тогда рассердился на нее: надо пшеницу, рожь, ячмень жать, снопы вязать, да и сенца коровкам и лошадям на зиму не худо поболе запасти. Дорог каждый погожий денек, каждая пара рабочих рук, а тут сразу шесть аж на два дня придется лишиться.

– У тебя то грибочки, то орешки, – разворчался он. – Не по-людски это, не по-хозяйски. Глупости все, дурачество.

Но мамочка, пугливая безответная мамочка, которая всякий раз вздрагивала от скрипа дверей и громкого слова, сказала тихо, но твердо, с какой-то душевной болью: «Мы, Ванечка, слава Богу, пожили, дай и им пожить!»

Как отрезала! И папочка, суровый властный папочка, лишь рукой махнул. Он, правда, не отпустил в чернь старших – Лизу с Данилкой – без них ну никак не управиться. Не хотел папочка отпускать и его, Тишу. У мальчика даже сердечко сжалось от страха и от горя. Однако отправить совсем маленьких Соню и Алешу под присмотром еще несмышленого Мити даже и папочка не решился. Не говоря уже о мамочке. Да, и не знал Митя дороги в чернь.

А вот Тиша знал. Он в прошлом году ездил туда с дядькой Игнатом. Вспомнив про соседа, папочка обрадовался и решил отправить за шишками Митю, Соню и Алешу именно с ним, а Тишу оставить вязать снопы – больно уж ловкие и быстрые у него руки.

– Он ради моей дочки на все согласится, – посмеялся папочка, а Лиза покраснела. Однако тут же выяснилось, что дядька еще вчера отправился на охоту.

– Ни горя ему, ни заботушки! – рассердился папочка. – Мыслимое ли дело – в страду на охоту уехать. Ни раньше, ни позже! Дурачество все.

Лиза защищала жениха, доказывая, что тому убирать пока особо нечего – не обжился еще на новом месте. Вся пашня – одна десятина. Управится с ней и после охоты. Да папочка и сам знал это, и снова лишь рукой махнул. Пришлось отправлять за шишками Тишу.

Утром, еще затемно, родители подняли их (Тиша так и не уснул – боялся, что проспит. А еще он боялся, что папочка передумает), одели, накормили кое-как и усадили на лошадей: Соню – к нему, Алешку – к Мите. Сзади к седлам привязали Каурого с Гнедком – везти домой на них переметные сумы и мешки с орехами. Мамочка перекрестила их, поцеловала, и Марьины отправились в чернь.

Миновав Зеленую, они двинулись по тропе вверх мимо горы, которую в ските называли Монастырем. В ней двадцать две пещеры. Тиша с Данилкой и Митей (и не только они) любили в праздники лазить по ним с факелами. Страсть как страшно и интересно.

С каждой верстой трава в лесу становилась все выше и выше. Митя видел у едущего впереди брата только голову и боялся совсем потерять его. По мере приближения к черни лес становился все гуще, и темнее, и мрачнее – отсюда и название чернь.

Дорога была дальней и утомительной. Детские восторги сменились хныканьем Сони – она с непривычки натерла попку и ножки. Тиша посадил ее боком, и Соня, обхватив ручонками брата, затихла. Алеша тоже натер попку, морщился, но крепился – мужик как-никак.

Их мучения закончились только в середине дня. Лошади перескочили через весело журчащий ручеек и остановились перед преогромным деревом. Тиша с Митей соскочили с них и осторожно сняли малышей. Зелени на поляне было немного, в основном коричневый мох.

– Приехали! – весело объявил Тиша – Вот вам самый настоящий кедр, любуйтесь оным!

Дети, ойкая и морщась, недоверчиво осмотрели толстенное коряжистое и какое-то неопрятное, поросшее мохом дерево, но, разглядев на нем множество шишек, выказали восторг.

– Белочка! – закричал Алеша, указывая ручонкой на затаившегося в хвое пушистого бурого зверька.

– Белочка! – обрадовалась, подпрыгивая, Соня – Ура!

Пока малыши радовались белочке, шишкам и разминали затекшие ножки, Тиша с Митей расседлали лошадей, спутали им веревками передние ноги и, похлопав их по гривам, принялись мастерить бойки[5].

– Удочка! – догадалась Соня, увидев две длинные рябиновые палки.

– Удочка! – согласился, улыбнувшись, Тиша. – Оными удочками, сестренка, мы будем ловить шишечки.

Сияющий Митя (он никогда не мог хоть немного посидеть на одном месте) вприпрыжку помчался по поляне, потом, остановившись перед братом, стал приплясывать и, наконец, несколько раз ударил себя кулаком в грудь.

– Ура! – кричал он. – Я ловкий, я сильный, я хороший. Слава Боженьке, что я родился!

Тиша, улыбаясь, любовался братом. Недавно ему исполнилось одиннадцать годков, и был он крепеньким, смугленьким, хорошеньким. Вьющиеся черные волосы, круглые черненькие смышленые глазки, ямочки на щечках и подбородке. Всегда сияющий, доброжелательный, энергичный, нетерпеливый, часто упрямый, он заражал всех своей радостью. Приятно было даже просто смотреть на него.

– Братик, а почему птички поют? – вдруг спросила Соня. Тиша вспомнил, что она спрашивала уже об этом у мамочки.

– Радуются! – пожав плечами, улыбнулся он.

– Они радуются, что я сюда приехала? – не то спросила, не то объявила сестричка, подняв на него голубенькие глазки и простодушно улыбаясь.

– Ну конечно же, из-за тебя! – засмеялся Тиша, поцеловав ее теплые льняные, чем-то приятно пахнущие волосики. – Писать-то не захотела?

Соня отрицательно мотнула головкой. Обмыв руки и лицо в ручье, Марьины с хорошим уже аппетитом закусили хлебушком с сальцом да с яичками, запивая молочком. Тиша, уминая хлебушек, попутно объяснил Мите и несмышленым малышам, что кедры бывают двух видов: низкие, толстые, коряжистые и высокие, стройные, кондовые.

По его авторитетному мнению, сподручнее иметь дело с толстыми и коряжистыми кедрами – сучья у них начинаются с самого низа, тогда как у стройных, кондовых кедров даже до нижней ветки без лестницы не добраться.

– Этот, братик, хороший! – важно заявил Митя, оглядывая кедр, под которым они расположились.

– Молодец! – засмеялся Тиша, ласково погладив брата по голове. Наевшись, братья облачились в одежду из замши диких коз. Их мамочка сшила из шкур, подаренных дядькой Игнатом.

– Другие одежды сразу раздираются о ветки, – пояснил Тиша. – Спасибо дядьке Игнату и мамочке.

После этого мальчишки повесили бойки на шеи и направились к кедрам. Тот, под которым они обедали, Тиша уступил брату, а сам отошел подальше. Митя ловко вскарабкался на нижнюю ветку, перебрался с нее повыше, уселся на толстый сук, снял с шеи боек и принялся сшибать им шишки с веток.

– Ура! – с восторгом закричал он, когда первые шишки упали на траву.

– Ура! – подхватила Соня.

– Ура! – крикнул и Алеша.

Следом шишки дождем посыпались и у Тиши.

– Ура! – завизжали радостно малыши и принялись собирать шишки в кучу. Смех, крики, шутки, песни вместе с гомоном птиц надолго оживили угрюмую чернь. Когда почти все шишки были сбиты, Тиша ловко слез с дерева и направился к следующему кедру.

– Тиша, Сонька, Лешка, глядите! – закричал вдруг Митя. Малыши и Тиша задрали головы. Брат, ухватившись рукой за одну ветку, стоял на краю другой, раскачивая ее ногами. Вот ветка подбросила его, и он ловко перескочил на соседнее дерево. Соня ойкнула, а у Тиши екнуло сердечко.

– Аки белка! – восхитился пятилетний Алеша. Тиша неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал. Он также мог перескочить с одного кедра на другой, но не стал делать этого, чтобы не раздразнить азартного Митьку и надеясь на то, что тот позабыл рассказы Данилки о подобных прыжках. Однако Митя ничего не позабыл и не упустил возможности похвастаться своей смелостью и ловкостью.

К вечеру, уставшие, они спустились на землю, помогли малышам ссыпать шишки в мешки, переметные сумы и повалились на траву.

– Спина и руки болят, ноги гудят, – засмеялся, потянувшись и выколупывая орешек из шишки Митя. – Но страсть как хорошо!

– И ты, братик, пощелкай орешки! – сказала заботливая Соня, подавая Тише шишку. – И мамочке привезем орешков, и Лизе, и Данилке, и папочке. Вот столько!

Она широко развела ручонки в стороны. Отдохнув, пощелкав орешки, полакомившись смородинкой с растущих рядом кустов, Тиша с Митей ловко смастерили шалаш, натаскали на поляну гору хвороста и развели костер. Тиша обратил внимание на то, что лошади, отмахиваясь хвостами от слепней и комаров, испуганно фыркали, ржали и жались к шалашу.

«Медведь где-то рядом бродит», – догадался он. Мальчишке стало страшно, но он тут же успокоил себя мыслью о том, что медведи редко нападают на домашний скот и тем более на людей, даже в голодный год. А в оном кедры буквально ломятся от столь любимых ими шишек, да и дягиль с копеечником[6] хорошо уродились.

– А вот за мешками с орехами да за переметными сумами нужен глаз да глаз, – успокоившись, решил Тиша и принялся перетаскивать их поближе к костру. – А то раздерет оные косолапый и не оставит нам ни одной шишечки.

Потом они поужинали, попили чайку со смородиновыми листочками. Малышей тут же сморил сон. Тиша с Митей перенесли их в шалаш и укрыли тулупом. Возвратившись к костру, Тиша рассказал брату про рыскающего поблизости медведя, наказал не спускать глаз с мешков, переметных сум и исправно подбрасывать хворост в костер – любой зверь огня боится. Помешкав, он протянул ему старенькое ружьишко.

– В медведя не стреляй – только разозлишь. Тогда спасения никому не будет. Стреляй вверх, – предупредил он. – И не усни! Спать захочешь – сразу буди меня!

Поцеловав брата, Тиша залез в шалаш и прижался под тулупом к теплому Алешке. Он твердо знал, что эти два дня будут самыми счастливыми в его жизни. «Спасибо мамочке!» – успел подумать, засыпая, мальчишка.

Среди ночи его разбудил Митя, и они поменялись местами. Тиша ощутил необычайный душевный подъем и прилив сил после сна. Ежась от холода и прислушиваясь к испуганному ржанию лошадей, уханью филина и хрусту веток под лапами какого-то зверя, он принялся подбрасывать хворост в костер.

Было страсть как страшно. Время от времени мальчик швырял горящие палки на хруст сучьев. Косолапый (это был все-таки он), недовольно урча, иногда рыкая, отбегал подальше, но потом снова возвращался. И так всю ночь.

Когда рассвело, Тиша отошел от костра шагов на пятьдесят и наткнулся на вытоптанную за ночь преогромным медведем тропу. На ней хорошо виднелись следы-ямки от могучих лап зверя, преогромные кучи испражнений, состоящие из одной только скорлупы от орехов. Тропа представляла из себя преогромный круг. Похоже, косолапый всю ночь бегал вокруг мешков и переметных сум с шишками, но, слава Богу, так и не насмелился приблизиться к ним.

Позже, когда солнце поднялось повыше, Тиша разбудил братьев и сестренку. Они, даже Митя, едва шевелились после вчерашних трудов и езды на лошадях. Ровно мухи сонные. Мальчишка тут же взбодрил их рассказом про страшную ночь, преогромного медведя, показал им натоптанную за ночь тропу, преогромные следы-ямки и кучи дерьма из скорлупы от орехов.

Сон и усталость как рукой сняло, глаза заблестели азартом и радостью. Сияющий Митя помчался вприпрыжку по тропе.

– Ура! – приплясывая, кричал он. – Я сильный, как этот медведь, я ловкий, я хороший!

После завтрака старшие братья снова, хотя и без вчерашней прыти, полезли с бойками на кедры, а Соня с Алешей принялись собирать шишки в кучу. Гомон, смех, шутки, песни снова наполнили угрюмую чернь.

Зеленинская гарь

На последний перед скитом перевал Марьины поднимались под тревожный звон колокола. Наверху они остановились и замерли. В ските творилось что-то необычное. Ее жителей не было видно. Вокруг молельного дома сновали какие-то люди в необычных одинаковых кафтанах.

– Солдаты! – догадался Тиша, и счастье, два дня переполнявшее его, исчезло. Митя тоже насупился. От появления солдат они не ждали ничего хорошего. Ведь и Ишимская, и Елунинская гари, и Чумышские казни случились в оных пустынях именно после появления солдат. Соня с Алешей еще ничего не понимали и с любопытством таращили глазенки на людей в одинаковых кафтанах.

Тиша оставил их под присмотром Мити на берегу Зеленой и направил коня в воду. Выбравшись на другой берег, он соскочил с лошади и метнулся через рощицу к молельному дому. От него по округе разносился тревожный колокольный звон, торжественное пение и выкрики: «Сдавайтесь!»

Чуть позже он увидел молельный дом, солдат, которые окружили и держали его под прицелом, подняв ружья. Ни мамочки, ни папочки, ни Лизы с Данилкой, ровно как и иных жителей скита, мальчик и сейчас не увидел.

«Схоронились в молельном доме!» – мелькнуло у него в голове.

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, – неслось из него. Тиша в этом хоре различал и густой бас отца, и ангельские голоса Лизы с мамочкой, и звонкий испуганный голос Данилки.

– Сдавайтесь! – снова закричал один из солдат, наверное, атаман – Сдавайтесь, все равно не уйти!

К нему подскочил боярин в шляпе, черной накидке на плечах, рукой на привязи и что-то стал объяснять ему.

– Бугровщик! – ахнул, сообразив, Тиша. – Анисим!

– Бугровщик Анисим! – подтвердил кто-то, положив ему руки на плечи. – Он и привел сюда оных солдат.

Тиша обернулся – сзади стоял дедушка Савва Кривоногов.

– Не покоримся слугам антихриста, – твердо ответил атаману отец из церкви. – Умрем за древнее благочестие, примем второе крещение[7], но не сдадимся.

Атаман повелительно махнул рукой, и грянул залп. Из молельного дома послышались испуганные крики, стон, но ни пение, ни звон колокольный не умолкли. Следом в кучи хвороста и соломы из него полетели факелы и свечи. Повалил густой дым, потом хворост, солома, смоль, береста и сам молельный дом вспыхнули, как факел.

– Будь проклят, Анисим! – раздался из огня голос отца. – Будь проклят! Будь проклят!

– Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое, – пели в горящем амбаре мамочка с Лизой и другие жители пустыни. – Не придет к тебе зло, и рана не приблизится к телесу твоему…

Потом среди пения послышались кашель, крики, стоны, вопли.

– Мамочка, мамочка! – раздался родной голосок Лизы. – Игнатушка, Тишенька, спасите!

– Мама! Лиза! – взвизгнул Тиша, рванувшись из рощи в море огня. Однако его тут же свалил (откуда сила взялась) дед Савва, придавил своим тщедушным телом и зажал крепкой ладонью рот.

– Прости, Лизонька, прости, Данилушка, не уберегла! – услышал он родненький голос мамочки. – Прощайте, детушки! А-а-а!

– Мамочка! – укусив руку деда Кривоногова и пытаясь вырваться, рыдал и рычал Тиша. – Родненькая!

Пение тем временем смолкло. Крики и вопли вдруг переросли в леденящий душу рев: «А-а-а-а!»

– Мама, мамочка! – услышали Тиша с дедом еще чей-то полный боли и отчаяния крик и, не сговариваясь, вскочили на ноги. Митя, нахлестывая коня, выскочил из воды на берег, направляясь мимо них к церкви. Тиша с дедом, снова не сговариваясь, успели ухватить лошадь под уздцы. Та протащила их шагов пятнадцать и остановилась.

– Мама! – успел выкрикнуть Митя, соскакивая с коня. Брат с дедом тут же повалили его на землю, зажали рот руками.

– Мамочка! – рыдал Митя, кусая их, но они не чувствовали боли. Рев тем временем давно умолк, только трещало от огня сухое дерево. Пахнуло едким дымом и запахом горящего мяса. Понимая, что все кончено, они поднялись на ноги, придерживая на всякий случай рыдающего и трясущегося от ужаса Митю. Горели уже не только молельный дом, но и все строения скита. Языки пламени и дым поднимались до самого неба.

И тут рухнула кровля. Солдаты, осеняя себя крестным знамением, подались назад от лютой жары, дыма, огня и страха. Тиша теперь не сводил глаз с бугровщика.

– Мама, мамочка! – всхлипывал трясущийся в ознобе Митя. – Лизонька, Данилушка, папа…

– Осподи, помилуй, Осподи, помилуй! – крестился трясущейся рукой дед Савва. – Осподи, помилуй!

Перехватив взгляд Тиши и угадав его намерения, он вздохнул и произнес укоризненно: «Упаси, Боже! Твое теперь самое главное дело, Тихон, поднять на ноги Соньку с Лешкой и Митькой. Великое дело, крест твой. Для оного я и спас вас от Анисима-бугровщика».

Выяснилось, что он жал пшеницу на дальней пашне, до которой караульный не добрался. Остальные мужики прискакали в скит, заперлись с семьями в молельном доме, а он опоздал.

– Божий промысел, – заключил дедушка Кривоногов, подняв к небу глаза. – Сподобил Господь спасти вас – вот и спас. Сподобит – рассчитаюсь и с бугровщиком. Мой крест.

Если что – скосите пшеничку с моей полоски. Обидно мне будет там (старик снова поднял глаза к небу), если она под снег уйдет. Добрая уродилась. Ну, с Богом, детушки, не поминайте лихом и не мешкайте! Не приведи Господь, если бугровщик услышал ваши крики. Не с руки ему, ироду, оставлять живых свидетелей своего злодейства. Затаитесь, молю, на том берегу… С Богом!

Тиша обнял старика и повел брата к лошади. Малыши к их возвращению посинели от страха, холода и плача.

– Вы-то чего ревете? – утерев слезу, усмехнулся Тиша. Он подхватил сестренку и подбросил ее несколько раз вверх. Она страсть как любила это. Вот и сейчас Соня сразу залилась звонким довольным смехом, чисто колокольчик. Тиша прижал ее к груди и поцеловал в макушку.

– Ага, страшно как, – признался Алеша, крепко обнимая его ноги. – Ночь, огонь лютый. Мы думали, что вы нас бросили…

– Глупенький! – выдохнул Тиша, снова поцеловав Соню. – Ну как, родненькие, мы вас бросим? Ведь у нас, кроме вас, никого не осталось.

Митя после его слов бросился со стоном на траву и заревел, катаясь по ней.

– А что братик плачет? – спросил Алеша.

– А где мама? – поинтересовалась Соня.

– Там, – глотая слезы, махнул рукой Тиша в сторону не то реки, не то дымящегося догорающего пепелища.

– А когда мы пойдем к ней? – не унималась сестренка и даже притопнула ножкой. – Хочу к мамочке. Я описалась.

– Завтра! – всхлипнул Тиша. – Завтра, родненькая.

Заночевали они в копне сена. Закусив хлебушком, запив скисшимся молоком и чуточку похныкав, малыши уснули. Митя долго содрогался от рыданий. Тиша сидел рядом и гладил его по голове. Когда брат, всхлипывая и постанывая, все же задремал, он забрался к нему под тулуп и неожиданно для себя уснул.

Проснувшись, он любовно прикрыл тулупом братьев с сестренкой и выполз из копны. Зачиналось утро первого дня без мамочки, папочки, Лизы и Данилки. На небе гасли звезды, курился туман над рекой, над горой Монастырь заалела узкая полоска зари.

Ежась от холода, Тиша поднялся по мокрой от росы траве повыше и стал оглядывать скит. От домов остались одни печи. Солдаты садились на коней и спешно покидали пепелище. Среди них Тиша разглядел и черную накидку бугровщика Анисима. Не удалось, знать, Савве Кривоногову справиться с ним, не сподобил Господь…

Когда к нему подошли дрожащие от холода и страха Соня с Алешей, он знал, что сказать и что сделать.

– Где мамочка? – протирая заспанные глазки грязными ручонками, требовательно спросила сестренка.

– Где мама? – как эхо повторил брат.

– Мамочка наша на небушке, – сказал Тиша, взяв Соню на руки и поворотился к горе Монастырь, над которой показалось солнышко. – Там у Боженьки на небушке. Он взял их к себе. И папочка наш там, и Лизонька, и Данилушка…

– Зачем взял? – спросил Алеша. – А нас возьмет?

– Хочу к мамочке! – жалобно пропищала Соня.

– Им там хорошо! – вздохнув, повторил Тиша. – Давайте помолимся за них.

Он поставил впереди себя Соню с Алешей и проговорил торжественно: «Со духи праведных скончавшихся души раб Твоих Софии, Иоанна, Елизаветы, Даниила, Спасе, упокой, сохраняя их во блаженной жизни, яже у Тебя Человеколюбие…»

– Сохрани их во блаженной жизни, – повторили испуганно плачущие Соня и Алеша и прибавили жалобно: – Хочу к мамочке!

– Упокой души раб Твоих Софии, Иоанна, Елизаветы, Даниила, яко един Человеколюбец, – всхлипывая, выкрикнул подбежавший к ним Митя и снова заревел, упав на траву: – Мама, мамочка, забери меня к себе!

– Хочу к мамочке! – захныкала Соня.

Глава 5

Не все так просто

Проснувшись, я замер, потом осторожно пошевелился, еще, еще… Голова не болела. Какое счастье! Чувство тихой радости переполняло меня. Пока все складывалось удачно. Вчера мне удалось уладить одну важную проблему, но сколько их впереди? Много, очень много. Снова на ум пришли строчки из Блока:

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

Но игра, черт возьми, стоит свеч! Потом мои мысли перенеслись на Галочку. Может, я слишком суров с ней? Может, мои амбиции, планы покорения мира – мираж? А на самом деле она самое дорогое, что есть и когда-либо будет у меня… Все может быть.

Потом мое внимание переключилось уже на доносившиеся извне звуки и запахи. Из магнитофона неслась негромкая музыка, слышались отдельные реплики, смех.

Судя по запаху жареного мяса и другим не менее приятным запахам, на поляне шла активная подготовка к застолью. Я подумал даже, что моим новым знакомым вопреки моим же опасениям удалось-таки вызволить пленника из лап бандитов и что именно этим объясняется и их приподнятое настроение, и их приготовления к банкету.

Чуть позже я даже высунул голову из палатки, чтобы убедиться в этом. Но никакого пленника на поляне не было. В пяти шагах от меня Гриша очищал луковицу, вытирая слезы, давясь при этом еще и от смеха и от избытка чувств. Рядом его отец бился над приготовлением салата.

Неподалеку от них на откуда-то появившемся мангале жарился шашлык. Над ним с отрешенным видом в белом переднике священнодействовал элегантный и невозмутимый маэстро Зуев. Сбоку высилась гора хвороста, на костре что-то варилось в закопченном ведре. Я рывком выбрался из палатки.

– Не плачь, девчонка, пройдут дожди! – пропел я и взъерошил Грише волосы. Тот счастливо посмотрел на меня и скорчил мне страшную рожу.

«Вот она, юность! – позавидовал я про себя. – У парня девушку увели, друга захватили бандиты. Он переживает, но… все равно прямо прет из него радость!»

– А у тебя, тезка, как дела? – поинтересовался я, повернувшись к Зуеву. – Все под контролем?

– Абсолютно! Полный порядок! – заверил он. – Обыск, как ты и предполагал, ничего не дал. Женьку не нашли. Единственный свидетель его похищения, Копченый, не только отказался от своих показаний, но еще и грозится подать на нас с участковым в суд за клевету и через суд же добиться денежной компенсации за моральный ущерб, нанесенный этой клеветой его доселе незапятнанной репутации. Как-то так!

Я кивнул – этого и следовало ожидать.

Бандюки и Пельмень, по его же словам, на людях изображали из себя невинно оскорбленных – только слезы из глаз не капали. Знать, мол, не знаем ни про Чернова, ни про Тихонов луг – сроду там не были. Не говоря уже про похищение человека. Как только язык поворачивается наговаривать на них такое? При их-то нравственных принципах.

А без свидетелей заверили коммерсанта, что с неприятностями у него теперь не заржавеет. Особенно рьяно наезжал на него Ромео. Зуев не понравился ему с первого взгляда в больнице. Теперь его неприязнь переросла в аллергию.

– И я почему-то верю этим славным парням, – признался со смешком Валерий Петрович. – Представляешь, перспективочка? Лучше не бывает! Все хорошо, прекрасная маркиза!

И он принялся мастерски отбивать чечетку. Гриша смотрел на него изумленно, Вениамин Тихонович – растерянно. М-да! Все это попахивало истерией. Тезка старался не потерять лицо, но как он сейчас был не похож на того самонадеянного щеголя, еще утром изображавшего из себя Юлия Цезаря: «Пришел, увидел, победил!»

«То ли еще будет, ой-ой-ой!» – мелькнуло у меня в голове, и я побежал к реке.

История Чернова

Минут через сорок мы чинно расселись на раскладных стульчиках вокруг организованного тезкой столика.

– Вообще-то повода для банкета нет никакого, – признался Валерий Петрович и прибавил, указывая на заставленный разными вкусностями стол: – Придется устраивать его без всякого повода. Не пропадать же добру!

– Пир во время чумы! – поддакнул Вениамин Тихонович. Это был чудесный летний вечер. Дневная жара спала, солнце медленно катилось к закату. От Зеленой пахнуло речной сыростью, потом со стороны Тихонова луга – ароматом свежескошенной травы. Прелесть! В траве еще трещали кузнечики, на вершине Терема вертела хвостом любопытная сорока, где-то неподалеку отсчитывала наши года кукушка…

Мы сидели у ритуального костра, наслаждались зуевским шашлыком, смаковали зуевский коньяк, вели неспешный разговор. Я не отношусь к числу тех русских людей, которые не знают и не признают никакой меры в выпивке. Обычно мне хватает трех-четырех рюмок водки, после которых я практически трезв, но при этом мне весело и комфортно. В подобном состоянии я готов разговаривать и петь песни до утра.

Мои знакомые оказались из той же породы. На душе у них, что бы они там ни говорили и как бы ни храбрились, скребли кошки.

– Ваши предсказания, увы, сбываются, – задумчиво и чуть заискивающе проговорил Вениамин Тихонович, иронизируя над собственной наивностью. – Мы действительно собирались во время поисков Жени немного отдохнуть на природе, а теперь осознаем, что можем вляпаться во что-то опасное. Уже вляпались…

Но оставить человека в беде… Ведь никто, кроме нас, и пальцем не пошевелит для его спасения. Кому, ну кому нужен этот больной полусумасшедший юноша?

– Па, ну чё ты все вокруг да около? И всегда так! – напустился на него Гриша. – Дядь Валер, нам нужна твоя помощь!

– Не буду вокруг да около и я, – засмеялся я. – Это дело зацепило меня, и я готов присоединиться к поискам вашего соседа вопреки предостережению моего усатого друга. Присоединился уже! Раньше вас. И кое в чем преуспел. Но все же давайте поговорим о Чернове. Чтобы прояснить ситуацию.

Я отхлебнул глоток коньяка, по привычке прикрыл глаза, потом мечтательно ухмыльнулся, взглянул на небо, помолчал. Гриша подбросил в костер охапку хвороста и сел на место.

– Вот вы сказали: «Кому нужен этот больной полусумасшедший юноша?» – задумчиво проговорил я. – А меня поражает другое: он нужен всем! И именно в этом, а не в отсутствии к нему внимания и заключаются все его проблемы…

Хорош коньячок! В Барнауле такой днем с огнем не сыщешь.

– Из Дагестана! – улыбнулся Валерий Петрович. – Товарищ уважил!

– Ну почему, черт побери, вокруг этого чуть ли не сумасшедшего вашего соседа такой ажиотаж? – кивнув, продолжил я гнуть свою линию. – И банда Мясника устроила на него охоту, и Храмцов не спускает с него глаз, и даже «оборотни» без него, как без рук. Бомбили бы себе по Уралу и Сибири банки и ювелирные магазины. Нет, приперлись сюда. Зачем? Неужели их всех, как и вас, обуяло бескорыстное желание помочь больному человеку?

Мне, как многим в сходной ситуации (чудным летним вечером, в лесу, у костра, подшофе), хотелось услышать о чем-то необыкновенном, не имеющем отношения к нашим серым будням, какую-либо захватывающую, полную тайн историю. Интуиция и кое-какие факты подсказывали мне, что она могла иметь место. Зуев и Сухарев переглянулись. Гриша, оторвав взгляд от пламени, изумленно посмотрел на меня.

– Если честно, это загадка и для меня, – заявил Валерий Петрович. – Но зачем-то он им всем нужен! Зачем?

Вениамин Тихонович пожал плечами и промямлил виновато: «Не знаю, что теперь и думать. Вы вчера буквально… ошарашили нас, заявив, что на Женю ведется настоящая охота и что его… э-э-э, обложили со всех сторон, как волка флажками…»

– Расскажи, Тихонович, все, что знаешь о своем соседе, может, что и прояснится, – попросил, ухмыльнувшись, я и прибавил, отдавая должное зуевскому мастерству и желая приободрить его: – Хорош и шашлычок! Пропадает в тебе, тезка, бо-ольшой кулинарный талант. И не только кулинарный. Может, еще и ресторан в райцентре откроешь?

– Расскажи, расскажи, Вень! – рассмеявшись, поддержал меня и польщенный похвалой Зуев.

– Ну хорошо, – согласился Вениамин Тихонович и надолго задумался.

– Ну хорошо, – повторил он какое-то время спустя. – Слушайте!

Из его рассказа я узнал, что Женя родился в неполной семье и отца никогда не видел. Его мать, Зинаида Алексеевна, растила сына одна. Это была худенькая, невзрачная и какая-то беспокойная изнутри женщина с голубенькими глазками, реденькими, рано поседевшими волосами, несколько визгливым голоском и больным сердцем. Маленькая, серенькая, суетливая и вечно испуганная мышка. Но не без обычной женской хитрецы.

В детстве Женя был добрым, стеснительным и крайне закомплексованным, но упрямым мальчиком. Мало переменился он, достигнув семнадцати лет и вымахав под два метра. Разве что, подлаживаясь под сверстников, выучился курить и скрывать стеснительность под маской развязности и самоуверенности. Высоченный узкоплечий юноша с голубенькими, как у матери, глазками и самодовольно-глуповатой улыбкой на губах. Говорил он всегда громко, отчаянно жестикулируя руками. И руки его постоянно тряслись, как у алкоголика. Что-то на нервной почве.

Учился Евгений неплохо, любил историю. Но, по мнению Вениамина Тихоновича, не как науку, а как сказку, вернее нишу, в которой можно было спрятаться от реальной жизни. Особенно его интересовала эпоха Демидова, добыча серебра, золота, меди, свинца у нас на Алтае.

Свободное время он проводил за чтением книг и шахматной доской. К шахматам он относился исключительно: выписывал специальную литературу, анализировал партии чемпионов, заикался даже о матче с Каспаровым. В будущем.

Мать боялась, как бы он не повредился в уме на этой почве, и не сомневалась в том, что трясущиеся руки – следствие увлечения шахматами. Она с тревогой ждала дня, когда сын закончит школу и шагнет во взрослую жизнь. Женщина осознавала, как непросто будет ему в ней пристроиться.

При этом она, как любая другая мать, гордилась своим сыном: учится хорошо, чемпион района по шахматам, не пьет, не хулиганит, делает все по дому. У нее были две заветные мечты: выучить сына и женить его на хорошей девушке.

Увлекающийся историей юноша решил поступить на исторический факультет Барнаульского педуниверситета. Мать одобрила его выбор.

«Учитель без куска хлеба никогда не останется», – любила повторять она. Помимо того, женщина знала, что у Вениамина Тихоновича в педе работает однокурсник, и рассчитывала на помощь соседа. Сухарев, действительно, помог Зинаиде Алексеевне осуществить три года назад ее первую мечту – отправился с ними в Барнаул и не без хлопот, но пристроил Женю в пед. «По-соседски, по-соседски!» – изо дня в день повторяла хитрющая женщина, подвигая его на этот вояж.

С учебой у Чернова и в Барнауле не было особых проблем. В аудитории, в читалке, как и в классе, он чувствовал себя относительно комфортно. В общежитии, правда, его обижали, но вскоре мать подыскала ему квартиру, и проблема была частично решена. Позже, чтобы окончательно отбить у однокурсников желание задирать его, он записался на дзюдо.

Шахматы Евгений забросил сразу, а вот увлечение эпохой Демидова осталось. Освоившись, он все свободное от занятий и подготовки к ним время корпел в городском архиве, библиотеках, изучал документы о развитии горного дела в Сибири. Дважды по архивным же делам выезжал в Томск, мечтал побывать в Невьянске. Поездки ему оплачивал мой тезка, кое-что заработал сам.

Все прошлое лето Чернов провел в окрестностях в прошлом Колывано-Воскресенского завода, здесь – в Тихоновке – и еще бог знает где. Об этом он не любил распространяться. И первый, и второй курсы он закончил без троек.

Беда пришла на третьем. Осенью его зверски избили какие-то хулиганы. Лечение продвигалось со скрипом и осложнялось отсутствием средств. К тому же потрясение от случившегося, переживания за сына окончательно подкосили и саму Зинаиду Алексеевну. Сердечные приступы следовали один за другим. В декабре полуживая мать привезла полуживого сына домой.

Переменился он страшно. В волосах появилась седина, самодовольно-глуповатая улыбка исчезла с лица. Его душой овладел дикий страх. Страх перед хулиганами, избившими его осенью. Он был уверен, что рано или поздно они снова доберутся до него. И без того необщительный, он стал нелюдим. Из дома молодой человек выходил редко: только в больницу и только в сопровождении матери. В квартиру к себе они уже никого не запускали. В том числе и Зуева, и Вениамина Тихоновича с Гришей.

Поэтому и Сухаревы, и другие соседи не сразу поняли, что с Черновым что-то неладно. И только когда их полное затворничество перевалило за четвертые сутки, соседи забеспокоились. Собрались у двери, постучали – никто не ответил. Постучали в наглухо зашторенные окна – результат тот же. Вызвали милицию. Милиционеры тоже постучали в дверь, окна, посовещались недолго, выворотили дверь и скрылись в доме.

Позже они пригласили зайти в качестве понятых Вениамина Тихоновича и одну женщину. В квартире в нос шибанул сладковатый трупный запах. Бедная, начавшая уже разлагаться, в ужасных пятнах Зинаида Алексеевна лежала на диване. Было ясно, что умерла она несколько дней назад.

Потом выяснилось – от сердечного приступа. Не выдержало сердце матери страданий сына. По словам медиков, ее можно было спасти, если бы срочно вызвали скорую. Но телефона в доме не было, а выйти на улицу Женя не посмел. А может, спал или был уже не в себе и ничего не понимал.

Он сидел у изголовья матери, уперев локти в колени, и не отрывал взгляда от ее лица. Он не обернулся и даже не пошевелился, когда чужие люди ворвались в дом. Позже подоспела скорая. Евгений покорно подставлял руки, засовывая их в рукава пальто. При этом он не выпускал из рук какой-то пакет. Похоже, сбережения матери на черный день. Он точно наступил. Ему застегнули пуговицы, надели ботинки, шапку и увезли в больницу.

Бедную Зинаиду Алексеевну похоронили. Женю вроде бы подлечили. Он заметно поправился, посвежел. Сухаревы навещали его, и постепенно он перестал их бояться. Иногда они забирали его из больницы, мыли в бане, старались накормить его чем-нибудь вкусненьким, играли в шахматы.

Играть он стал слабее, утратил присущую ему невероятную цепкость в защите. Он уже не мог или не хотел сосредоточиться на игре, допускал грубые просмотры. Да и вообще потерял интерес к шахматам. Да и не только к ним. Абсолютно ко всему…

Все норовил прилечь. Лежа на диване, смотрел телевизор, читал книгу, разговаривал с ними и постоянно задремывал. Наверное, оттого, что его без конца пичкали какими-то таблетками и ставили системы.

Перелом наступил, когда в больнице появилась молоденькая симпатичная учительница начальных классов Настя, Анастасия Николаевна Семечкина. Вот как описал это событие со слов своего приятеля Гриша:

«Она, дядь Валер, пришла навестить заболевшую подружку. Ну, идет по коридору вся из себя: прикид, макияж, распущенные по плечам волосы, духи, каблучки цок-цок, цок-цок!

А тут Женек из туалета выруливает. Длиннющий, худющий, как глист. В полосатой больничной робе. Волосы всклочены, морда небритая и опухшая от беспробудного сна, зубы желтые. Овощ овощем!

А Настенька (ее Анастасия Николаевна только первоклассники величают, остальные: Настя, Настенька, Настена) глазищи уставила на него, ресницами хлоп-хлоп! Где у вас, молодой человек, спрашивает, палата номер двенадцать? Какая палата? Он, дядь Валер, имя свое позабыл и фамилию. Все: паралич, кома. Стоит глазенками моргает».

После этой встречи Чернов вдруг очнулся от спячки, ожил, стал следить за собой, прихорашиваться, улыбаться и даже стал передавать через Гришу записки Настеньке Семечкиной. И она не осталась к нему равнодушной, зачастила в больницу – уже на свидания.

После появления в его жизни Насти Евгений резко пошел на поправку, и вдруг… этот побег. Как снег на голову. Врачи затруднялись ответить, в чем тут дело, и связывали неожиданный нервный срыв и последующий побег с обычным весенним рецидивом обострения болезни. А тут вырисовывается какой-то детектив.

Вениамин Тихонович умолк.

– И это все? – хором изумились мы с Зуевым и, посмотрев друг на друга, рассмеялись. Я был разочарован и даже не пытался скрыть своего разочарования. Ни малейшего намека на разгадку причин ажиотажа вокруг Чернова, никаких тайн, никаких открытий. Серая обыденность. Ну, почти обыденность. Сходные чувства обуревали и тезку.

Вениамин Тихонович робко посмотрел на нас, как будто это он был виноват в том, что его сосед оказался ничем не привлекательным для бандитов человеком. Но я чувствовал нутром, что были и приключения, и тайны, и открытия. Не могли не быть! Интуиция уже не подсказывала, а буквально кричала мне об этом.

– Давайте попьем чайку! – переменил я тему, чтобы как-то собраться с мыслями. – Гриша, тащи ведро! Боже, какой аромат!

Серебро и золото эпохи Акинфия Демидова

Мы пили чай, нахваливая Вениамина Тихоновича и требуя раскрыть секрет приготовления божественного напитка. Позже вернулись к своим баранам.

– Не может быть, что это все! – заявил я после третьей чашки. – Вы чего-то недоговариваете или что-то упустили. В противном случае и «оборотни», и Мясник, и даже Храмцов такие же душевнобольные люди, как и ваш Чернов. А в это я никогда не поверю. Должны, должны быть какие-то зацепки!

Вениамин Тихонович растерянно молчал.

– Давайте начнем с избиения Жени хулиганами, – предложил я, отодвигая чашку подальше, чтобы не лопнуть. – На мой взгляд, это перспективная тема. Когда это случилось?

Вениамин Тихонович и Гриша переглянулись.

– Осенью! – немного подумав, не вполне уверенно отозвался Вениамин Тихонович. – А точнее, э… так, так! Домой он приехал в начале сентября. Занятия в школе только начались…

– Ну ни фига себе, дядь Валер, – хлопнув себя по лбу, даже подпрыгнул на своем стуле Гриша. – И приехал Женек домой не из Барнаула, а отсюда, из Тихоновки! Вечером уже… Загоревший, небритый, грязный, как черт. С рюкзаком и миноискателем. И такой из себя весь таинственный и важный – ужас! Про поездку ничего не рассказал, только нахваливал Демидовых. Говорил, что за царя Петра, Никиту Демидова с его сыном Акинфием он с радостью отдал бы тысячу Ельциных, Гайдаров и Чубайсов.

Тетя Зина обрадовалась – теперь сынок и картошку выкопает, и дрова поколет, и уголь в сарай сносит. Ага, разбежался! Утром Женек слинял в Барнаул на рейсовом автобусе. Сказал, что картошку выкопает через неделю.

– Да, да, – поддакнул отец. – А через неделю и совсем пропал… А что?

Я замер. В моей голове молнией сверкнула неясная догадка.

– А теперь помолчите! – скомандовал я, закрыв глаза, восстанавливая в памяти события чуть не годовой давности и бормоча себе под нос. – Так, так, так… Любопытно… О-очень! Это смутно мне напоминает индо-пакистанский инцидент. Дальше! Т-твою мать!

Наконец-то мы добрались и до тайн, и до приключений, и до открытий. Самое время! Все, абсолютно все сходилось: и время, и место, и приметы приколиста. Так вот почему Гришин приятель на фото показался мне поразительно знакомым.

– Ну а теперь слушайте! – с некоторым уже торжеством в голосе потребовал я, мечтательно ухмыльнувшись, открывая глаза и воздев их к небу. – В конце сентября прошлого года вечером в теленовостях «Вести-Алтай» по второй программе диктор – помнится, Ирина Штин – сообщила, что на днях сотрудники газеты «Алтайская правда» стали жертвами розыгрыша.

После обеда около пятнадцати часов в редакции появился молодой человек и заявил, что обнаружил серебро и золото эпохи знаменитого заводчика Акинфия Демидова, спрятанное два с половиной столетия назад у нас на Алтае.

Для убедительности он продемонстрировал газетчикам якобы серебряный слиток, напоминающий толстую круглую лепешку, окрашенную серебрянкой. Один из сотрудников даже подержал этот «слиток» в руках.

Все подробности своего сенсационного открытия счастливчик пообещал обнародовать на специальной пресс-конференции, которую и предложил организовать редакции газеты.

Редактор согласился. Однако, когда на этой пресс-конференции, вызвавшей в городе немалый ажиотаж, сам кладоискатель не появился, стало ясно, что это была лишь талантливая мистификация на вечную тему – поиски сокровищ.

– Я видел! – азартно подтвердил Гриша, повернувшись к отцу. – Звал, па, тебя с маманей посмотреть, но вы так и не сдвинулись с места, тетради проверяли.

– А я об этой хохме не то в «Свободном курсе» читал, – припомнил Зуев, – не то в «Молодежке». Как-то так. И что?

– Не скрою, это сообщение заинтересовало меня, – посмеиваясь и покивав головой, продолжил я. – На следующий день я смотался в редакцию газеты. Там у меня работает хорошая знакомая. В разные годы она брала у меня пару-тройку интервью после успешных соревнований. Ну, короче, подружились, даже пофлиртовали с годок и до сих пор поддерживаем приятельские отношения. С ее слов, приблизительно в пятнадцать часов главному редактору позвонил охранник.

«Шеф! – сообщил он. – Тут какой-то пацан реально нашел клад и хочет типа поделиться своей радостью».

Редактор с попавшимися под руку сотрудниками, из их числа и с моей подружкой, прошествовали к выходу. Там они увидели придерживаемого охранником высоченного парня не вполне адекватной внешности и поведения. В темно-синей фетровой шляпе, поношенном коротковатом сером костюмчике…

– Женек! – дернулся Гриша.

– Да, Женя уехал именно в таком костюме, – подтвердил Вениамин Тихонович. – Да другого у него и не было.

– …с самодовольным выражением лица, восторженными голубенькими глазками и папиросой в руке, – закончил я описание заглянувшего в редакцию незнакомца.

«Свершилось! – лучезарно улыбнувшись и приветственно воздев руку с папиросой вверх, объявил молодой человек, обежав охранника. – Я нашел золото и серебро эпохи Акинфия Демидова».

Присутствующие несколько пренебрежительно изобразили вялые аплодисменты. Слухи о припрятанных заводчиком на Алтае несметных сокровищах (только золотая карета чего стоит!) ни одно столетие циркулировали по России, надоели всем, и их уже давно никто не воспринимал всерьез.

Осознавая, что его сенсационное заявление не произвело ни на кого ни малейшего впечатления и что его вот-вот вышвырнут на улицу, молодой человек, как неумелый педагог, пытающийся привлечь внимание учеников или хотя бы перекричать их, стал говорить громче, отчаянно жестикулируя руками. Из его бессвязной замороченной речи моя подруга и ее коллеги поняли только одно: сокровища эти пролежали в какой-то пещере четверть тысячелетия.

«Но я нашел их! – повторил экстравагантный молодой человек в экстазе. – Полторы-две тонны серебра и около центнера золота».

«Так мало? – усмехнулся тщедушный очкарик, фотограф Сеня. – А я надеялся, что хотя бы КамАЗ».

Смерив его презрительным взглядом, молодой человек извлек из своего рюкзака тускло-белый, напоминающий круглой формы головку сыра или толстую лепешку, «слиток» и сунул его в руку Сене.

«Бог мой! – ошарашенно пробормотал фотограф. – Круг, знаменитый круг! Это сейчас выплавляют слитки, похожие на кирпичи, а тогда, во времена Акинфия Никитовича Демидова, они были круглыми и назывались кругами. Не может быть!»

Он всегда интересовался историей, а в студенческие годы он в составе археологической экспедиции четыре сезона подряд раскапывал древние скифские захоронения и имел некоторое представление о серебре и золоте.

«Может, и есть! Две тонны! – сурово оборвал его молодой человек, отобрав слиток и запихав его обратно в рюкзак. – Остальное я сообщу на пресс-конференции. Если вы возьметесь устроить ее. Если нет – найду другую редакцию».

Он осознавал, что услышан, произвел впечатление, и уже не просил об одолжении, а диктовал условия. Они были немедленно приняты. Весть о двух тоннах серебра и центнере золота мгновенно облетела город.

Поэтому пресс-конференцию удостоили своим вниманием не только газетчики и телевизионщики, но и представители городской администрации, нескольких вузов, краевого музея, бизнеса, частные лица. Моя подруга, осознавая важность мероприятия, ловила и записывала каждое слово.

Маститые ученые, по ее словам, были убеждены в том, что никаких сокровищ эпохи Акинфия Демидова на Алтае не могло быть в принципе: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Они держались отдельной группой, посматривали свысока на падкую до всякого рода сенсаций толпу и горели желанием разоблачить и морально уничтожить афериста.

Молодые, азартные, не обремененные догмами люди, наоборот, мечтали стать свидетелями неслыханного открытия и тут же начали подводить под него научную базу. Их вождем, духовным лидером стал фотограф Сеня, державший в руках слиток золотистого серебра и безоговорочно поверивший высоченному молодому человеку.

С ходу, навскидку были озвучены четыре или пять версий, объясняющих появление двух тонн серебра и центнера золота в какой-то пещере. Моя подруга ознакомила с ними и меня, но… сейчас мне приходит на память лишь одна…

– Записывать надо! – посмеялся Зуев. – И то как в анекдоте. Захватили белые Чапаева и Петьку в плен. Пытали, пытали – не выдают герои военную тайну. Повели на расстрел. Петька плачет: «Говорил тебе, Василий Иванович, давай запишем, а ты: “Нет, Петька, так запомним!”» Так, тезка, и ты.

– Примерно! – со смешком согласился я. – Кто же знал, что свяжусь с вами?

Я по привычке мечтательно ухмыльнулся, посмотрел на звездное небо, ухарски заложил руки за голову, потом потянулся и, посмеиваясь, продолжил:

– Эта версия сразу понравилась мне, потому и запомнил. Она актуальна и по сей день.

Демидов, по уверениям историков, был на Алтае всего один раз. Это ни о чем. Полноценно контролировать ситуацию на Колывано-Воскресенском заводе он не мог. Поэтому ушлые приказчики могли заняться выплавкой серебра и золота и без его ведома. Ведь к ним стекались беглые умельцы со всей Руси. И если уж дикие скифы за тысячу лет до них спокойно выплавляли и золото и серебро, то им сам Бог велел. По каким-то причинам у приказчиков не получилось реализовать крупную партию левого товара, и она пролежала в пещере 250 лет.

Вскоре и эта, и другие гипотезы потеряли всякую актуальность. Докладчик, высоченный молодой человек, на пресс-конференции так и не появился и все встало на свои места. Первым взорвался, устав ждать и почувствовав себя одураченным, лысый, худющий, раздражительный маститый профессор, доктор исторических наук, не вспомню уже его фамилию.

– Балаган! Шарлатаны! – кричал он, направляясь к выходу. – Каждый студент знает, что на Колывано-Воскресенском заводе выплавляли исключительно черную, если хотите, чернявую медь. Часть этой меди там же очищали, и получалась обыкновенная красная медь. Другую часть черной меди перевозили в Невьянск и там (и нигде больше!) выплавляли из нее серебро и золото. Это азы, прописные истины, и не знать их позор! Дилетанты! Поверили проходимцу!

На нет и суда нет. Пошумев и выпустив пар, люди стали расходиться. Все сходились во мнении, что стали жертвой бесподобно организованного розыгрыша. Заставить поверить в сказку, иллюзию одного или двух человек тоже прикольно, но поставить на уши весь Барнаул – фантастика! И только фотограф Сеня настаивал на том, что держал в руках настоящий серебряный слиток и что высоченный молодой человек не аферист. Но я тогда поверил не ему, а собравшимся на пресс-конференцию докторам и кандидатам всех мыслимых наук…

Ну что скажете, господа присяжные заседатели?

– Это он! – вздохнул Гриша.

– Это он! – как эхо повторил отец.

– С ума сойти! – поразился Зуев. – Выходит, весь этот цирк, детский сад с просиживанием штанов в архивах, библиотеках и скитания по лесу с миноискателем не готовые анекдоты, а что-то стоящее? С ума сойти!

– А то! И ты, дядь Валер, спонсор великого Чернова.

– Да, да, как Павел Третьяков или Савва Морозов!

– И все-таки давайте поговорим непосредственно о нападении на вашего приятеля, – уже несколько даже озабоченно попросил я. – Сдается мне, что оно как-то связано с двумя тоннами серебра и центнером золота. Почти уверен в этом.

Дело было темное. Шум подняла квартирная хозяйка. Возвратившись от дочери, она обнаружила, что в квартире все перевернуто вверх дном. Исчезли деньги (около тысячи рублей) и наиболее ценные вещи. Перепуганная насмерть старушка сразу позвонила в милицию.

Подозрение в ограблении сразу пало на квартиранта. Во-первых, два замка на входной двери были не взломаны, а открыты ключами. А ключи, помимо самой хозяйки, были лишь у ее дочери да у квартиранта. Во-вторых, сам квартирант исчез.

Его нашли недели через три. Кто-то позвонил в милицию и сообщил о лежащем без сознания молодом человеке. Это и был Чернов. На нем не было живого места: синяки, ссадины, сломанные ребра, гноящиеся ожоги на спине и животе. И самое страшное – он сошел с ума. Личность потерпевшего установили по обнаруженному во внутреннем кармане пиджака паспорту.

Все это рассказали Зинаиде Алексеевне в милиции. Милиционеры надеялись найти преступников с помощью Евгения, но этим надеждам не суждено было сбыться. Когда к Чернову возвратился рассудок, выяснилось, что он ничего не помнит ни о нападении, ни о последующих событиях. Не исключалось, что он по каким-то причинам не желает говорить о них.

– Вы хотите сказать, что на Женю напали не случайно и не случайные хулиганы? – встревоженно посмотрев на меня, проговорил Вениамин Тихонович. Лапочка! Дошло до утки!

– Вениамин Тихонович, вы пугаете меня! – в первый раз я позволил себе пошутить над педагогом. – Вы провидец!

Сухарев улыбнулся – не то смущенно, не то польщенно.

– Ну. Вот Вениамин Тихонович подозревает, что на вашего соседа напали не случайно и не случайные хулиганы, – улыбнулся я и отхлебнул глоток чая. – И я склонен с ним согласиться. Пытки с применением утюга до помешательства клиента исключают версию о случайном нападении. Согласны?

– Сто пудов!

– Пожалуй…

– И что?

– Напрашивается вопрос: «А кто эти неслучайные персонажи?» Предлагаю выбирать из имеющихся в наличии кандидатов.

– Даже так?

– Я думаю… – ощерился в жесткой усмешке Зуев, – это дело рук моего лучшего друга Ромео и его папеньки. Вот сволочи!

– Сто пудов! – поддержал его Гриша.

– Согласен! – не стал спорить и я. – Во-первых, это их почерк. Во-вторых, факты. Моя подружка из редакции упомянула, что охранник, увидев слиток и услышав про две тонны серебра, сразу отзвонился кому-то по мобильнику.

Позавчера в «Эльдорадо» рядом с самим Мясником шел смутно мне знакомый качок. Тогда я не сообразил, где его видел, а сейчас дошло – в редакции. Это был тот самый охранник. Сдал Чернова и свалил в банду.

Дальше! Это несущественно, но для полноты картины я счел необходимым упомянуть и о самом захвате их соседа. По моему предположению, братки по наводке охранника перехватили его на подходе к редакции, куда тот торопился на пресс-конференцию.

Чернов и глазом моргнуть не успел, как очутился на заднем сиденье черного БМВ между двумя мордоворотами. Подобные акции люди Мясника отработали до автоматизма. Это их хлеб. И захват того же Чернова на Тихоновом лугу тому подтверждение.

А вот потом пошло все наперекосяк. Сначала ничего не дал обыск квартиры. Их сосед оказался не так прост. И карту, и слитки, если они были, он спрятал не там, где жил сам, а где-то в другом месте. Бандюкам ничего не оставалось, как, инсценировав ограбление, убраться восвояси.

Я умолк. Что случилось дальше, было ясно как божий день – пытки. И говорить о них мне было неприятно.

– И тогда бандиты всерьез взялись за Женьку: побои, утюг, паяльник. Как в крутых боевиках, – пришел мне на помощь тезка. – Но там пытали суперменов, которым все нипочем. А Женька – ботаник, студент кулинарного техникума, шахматист. Я все прикалывался над его увлечением шахматами, шутил, что если шахматы спорт, то онанизм – тяжелая атлетика. Неужели он выдержал пытки?

Я пожал плечами.

– Я б в жизни не выдержал. Сто пудов! – признался Гриша и даже поежился. – Один раз бы прижгли утюгом – и все бы рассказал. Пофиг! Зимой Ванька, братишка, разбаловался и уронил нечаянно мне на ногу стакан с чаем. Я полчаса бегал по дому и орал, как полоумный. А тут утюг, паяльник – ужас!

– Не наговаривай, Гриш, на себя, – улыбнулся я, приобняв юношу. – Не скромничай, вспомни, как в «Эльдорадо» четыре придурка молотили тебя. Держался достойно, часы не отдал. Так и Чернов. В экстремальных ситуациях, говорят, в человеке пробуждаются скрытые ресурсы.

Вениамин Тихонович благодарно посмотрел на меня. Мой комплимент сыну растрогал его.

– И что бы вы сделали на месте Мясника? – вернулся я к событиям прошлого года. Мои знакомые оживились, в глазах заблестел азарт.

– Вылечить, тезка, Женьку, я понимаю, они если и попытались, не смогли. Ломать не строить. Как-то так, – первым включился в разбор возможных вариантов коммерсант. – И в больницу с ним не сунешься, с такими-то ожогами, со сломанными ребрами и всем прочим. Если кто из медперсонала или больных стукнет в милицию – не отмажешься.

Я молча поднял большой указательный палец вверх.

– И убить, дядь Валер, нельзя. Из-за серебра и золота. Как без Женька его найти? Неужели того – отпустить? Специально!

– Ты, Гриш, тоже провидец. Это у вас семейное. Именно так! Находящегося без сознания парня подбросили в сквер и позвонили в милицию. В дальнейшем за ним следят, но не трогают. Ждут, когда поправится. Этого ждал и Чернов.

– Удивительно, как обманчива внешность и… как мало мы знаем даже близких людей, – вздохнул Вениамин Тихонович. – Пять минут назад мне казалось, что я знаю о Жене все, а выходит, я не знаю о нем ничего.

О пытках мы говорили. Его стойкость выше моего понимания. Возможно, Валерий, ты прав и в экстремальных ситуациях действительно пробуждаются скрытые ресурсы организма и обыкновенные люди… стоят насмерть. Как Зоя Космодемьянская, молодогвардейцы, генерал Карбышев…

Теперь о побеге. Представьте себя на месте Жени. Посмотришь в окно, а там черный БМВ упирается в стену. Откроешь дверь, а из коридора несется гогот Ромео и его подельников, которые несколько месяцев назад истязали его в Барнауле и которые в любой момент могли ворваться в палату.

Я не про себя говорю, я не герой. Где мне с Ромео тягаться? Но вот вы все, даже Гриша, мните себя суперменами. В отличие от нас с Женей – ботаников. Не спорьте, я знаю, мните! Кто бы из вас захотел оказаться на его месте, чтобы проявить себя в полном блеске?

Никто из нас не стал бить себя кулаком в грудь.

– Вот видите! А Женя сделал то, что сделал – начал готовиться к побегу. Тайно, тщательно, хладнокровно. Речь шла не о серебре и золоте, а о жизни и смерти.

Здесь Вениамин Тихонович улыбнулся как-то по-детски и прибавил уже смущенно обыденным тоном:

– У меня Женя попросил компас, палатку и рюкзак. Не пойму: почему не попросил помощи?

– Ну ни фига себе, па! А я одолжил ему кроссовки и штормовку. Помнишь, мама нигде не могла найти их.

– А ты, помнится, изводил ее упреками: «Куда задевала мои кроссовки? Мне в Тихоновку ехать не в чем!»

– А то! Лучшая защита – нападение! – покраснев, отшутился Гриша и переменил тему. – А Женек – жучара! Даже и не заикнулся ни про серебро, ни про золото, ни про пытки. Нет, раз что-то хотел сказать, когда я спросил, зачем ему кроссовки. А потом видит, что я тороплюсь, засмеялся невесело и говорит: «Рано тебе про взрослые дела знать, ты еще маленький».

Я даже обиделся тогда: кроссовки ему не малы, в самый раз, а сам я, выходит, маленький. Но не сильно. Не до него было: все, дурак, про…

Юноша не договорил, но мы сообразили, что его голова и сердце были заняты тогда исключительно Надей.

– С вами все ясно – наука бессильна! Такой народ никогда не будет жить хорошо. Все раздали, а потом по деревне бегали: ни рюкзака, ни палатки, ни одеть, ни обуть! – по-доброму улыбнувшись, прикололся Зуев. – Да и я хорош – снова ссудил его деньгами. И задним числом припоминаю, что Женька в тот раз хотел мне что-то сказать. По глазам видел! Но он так и не насмелился. А мне тоже, как, Гриш, и тебе, не до него было – морду Ромео торопился набить. Я рассказывал вам. А Женька – молодец! Мужик! Откуда что взялось?

– Не то слово – фантом, агент 007, как выразился участковый, – поддакнул я. – Похоже, все расставили по местам.

– Вы – гений! – с чувством проговорил Вениамин Тихонович. – Все так раскрутить!

– Класс! – поддержал отца Гриша. – Суперски!

– А то! – картинно приосанился я. – Вы меня знаете!

– Вот это да! Ай да Женек! – вскочив со стула и вышагивая взад-вперед по поляне, возбужденно говорил Гриша, снова вспоминая осень прошлого года. – Значит, он приехал отсюда домой со слитками в рюкзаке. Поэтому он даже и картошку не стал копать. Какая картошка? Поди, всю ночь не спал, мечтал о славе, богатстве, пресс-конференции!

– Посмотрел бы я на тебя!

– Идиотская затея! – рассердился Зуев. Он всегда сердился, когда не мог объяснить что-то с помощью логики и здравого смысла. – Если бы не трепался, был бы уже новым русским. Правду говорят, молчание – золото!

– Но слава и признание были для него даже важнее денег. При его-то комплексах! – заступился за соседа Вениамин Тихонович. – Какую дорогую цену заплатил он за желание покрасоваться…

– А теперь к делу! – будничным тоном объявил я. – Но сначала отлить, а то лопну.

Совет

Мы разбрелись по кустам. На землю опустилась ночь, на небе сияли тысячи звезд, настраивая душу на возвышенный лад. Некоторое время, задрав голову, я любовался звездным небом. Тучи комаров вернули меня к действительности. Я вздохнул и возвратился на грешную землю, на раскладной стул. Гриша успел к этому времени убрать со стола грязную посуду, бутылки и остатки еды.

– Так вот, о деле, – повторил я. – По-хорошему, нужно отложить этот разговор на завтра – на свежие и трезвые головы. Но тут не до хорошего. Вашего соседа пытают. Как мы только что обсуждали. Дорога каждая минута. Итак, начнем. Позавчера из кафе в «Эльдорадо» вывалила приличная толпа братков, человек семь, не меньше. Так, Гриш?

– Я видел двух: Надю и Ромео.

– Бывает. Бывает. А сколько, тезка, братков присутствовали сегодня при обыске?

– Пятеро!

– И собак в ограде Пельменя, конечно, не было?

– Точно! И где они?

– Элементарно, Ватсон! Охраняют вместе с парой братков где-то в лесу вашего соседа. Людей, понятно, время от времени будут менять. Есть шанс отследить их маршрут. С этого и начнем!

Я достал из бардачка карту и расстелил ее на столе. Мы склонились над ней, нашли Тихоновку, реку Зеленую, «Эльдорадо», Тихонов луг, место нашего лагеря и стали прикидывать, где Чернова бандиты не станут прятать ни при каком раскладе.

Подумав, мы сошлись во мнении, что за реку с пленником они точно не сунутся. Зачем им каждый раз перебродить через нее? Да и от рыбаков там покоя не будет.

В лесу за нашим лагерем Мяснику прятать Чернова тоже не с руки. Ведь мотаться взад-вперед придется мимо нас. Зачем им это? Да и дороги в той стороне аховые: болото, ручьи, кочки, колдобины. Все видели, каким Тюрючок с Трофимовой фермы вернулся: в грязи с ног до головы. Отбросив лишнее, мы сосредоточились уже на лесных массивах, где бандиты могли спрятать пленника. Самым перспективным направлением мы сочли юго-восточное по трассе на Щебетовское. И дорога в приличном состоянии, и их регулярные поездки по ней ни у кого не вызовут подозрение.

Мало ли куда могут отправиться братки по этой дороге: хоть в «Эльдорадо», хоть в райцентр, хоть в Пустыньку, хоть в Маралиху, хоть в Барнаул. А выехали за Тихоновку – и сворачивай куда хочешь. Везде лес на сотни километров. Прячь – не хочу…

После этого нам осталось определиться с конкретными действиями. Увы, никакие прорывные мысли не осенили нас, чайников. Недолго посовещавшись, мы остановились на самом незатейливом варианте.

– Кредо амебы – надо жить проще! – пошутил тезка. Согласно этому плану завтра, в 7:00, Гриша на своем велосипеде, со спиннингом для маскировки должен был выдвинуться за Тихоновку до первой развилки, мы с тезкой на своих машинах – до третьей и пятой. Там мы укрываемся за деревьями и ждем черный БМВ.

Если иномарка свернет на проселочную дорогу возле кого-то из нас, то счастливчик засекает время, ждет ее возвращения, оповещает оставшихся не у дел партнеров, и мы направляемся в лагерь.

Если иномарка промчится мимо нас, то мы дружно перемещаемся на вторые, четвертые, шестые развилки и опять же ждем ее возвращения. После чего при любых раскладах отправляемся назад, подводим итоги и составляем план на следующий день.

– И никакой самодеятельности! Один раз ошибаются не только минеры! – проинструктировал я Гришу. – Дело не только в неоправданном риске. Малейший прокол – и твоего друга упрячут так, что мы его до зимы не найдем. Приказ ясен?

– Так точно! – вытянулся Гриша. – Яволь!

– Вольно! – махнул я рукой, прикрыл глаза, мечтательно ухмыльнулся и, посмотрев на звездное небо, потребовал: – А теперь песню!

Тезка принес гитару, недолго побренчал, настраивая ее, – и понеслось!

– Изгиб гитары тонкой ты обнимаешь нежно, – хорошо поставленным голосом начал он с ритуальной туристской песни, по-доброму оглядывая нас карими глазами.

– Ну что грустишь, бродяга? А ну-ка, улыбнись! – подхватили мы с Петровичем. Гриша что-то пошутил насчет древности нашего репертуара и засобирался спать. А мы еще долго отводили свои души в разговорах и песнях.

Вениамин Тихонович, да и я с нашими скромными вокальными данными и не с самым абсолютным слухом предпочитали простые душевные песни типа «Когда весна придет, не знаю».

Валерий Петрович же обладал отменным слухом, голосом и выбирал непростые для исполнения, подчеркивающие его мастерство песни. Иногда он даже бесцеремонно приказывал Вениамину Тихоновичу помолчать, чтобы не испортить песню. Педагог на него не обижался (или не показывал вида) и покорно молчал, виновато улыбаясь.

Наконец я почувствовал, что глаза закрываются сами собой, с сожалением поднял руки вверх и взмолился: «Отбой, мужики, а то проспим!» Зуев, улыбаясь, отложил гитару в сторону, Тихонович заторопился к своей палатке. Из нее доносилось мирное посапывание. Вдруг оно сменилось на постанывание.

– Надя, Надя! – пробормотал юноша во сне.

– Я здесь, Гришенька! Все хорошо, мой родной! – растроганно проговорил Вениамин Тихонович и тихонько вздохнул: «Вот и не сбылась первая мечта моего сыночка!»

Глава 6

Февраль 1734 г. Анисим и приказчик

Анисим был единственным сыном и, соответственно, любимейшим чадом томского купца Василия Норицина. Папенька имел капитал триста рублей, кузницу, две лавки – одну в гостином дворе, другую в мясном базаре.

Он души не чаял в сыне и всячески потакал ему: нанял уйму учителей и среди них даже учителя фехтования из пленных обрусевших шведов, покупал ему дорогие наряды, породистых лошадей и собак. Был Анисим пригож, строен, умен, честолюбив, эгоистичен. Если что-то требовалось ему, то вынь и положь.

Родителей Анисим по-своему любил, но стеснялся и даже презирал их. Были они толстенькими, низенькими, неказистыми, неумными и скупыми людишками. Отцовским делом, торговлей, которая и кормила и одевала его, Анисим не пожелал заниматься. Ему нужны были большие деньги. Все и сразу! Вынь и положь!

Может, поэтому он и снюхался с бугровщиками. Бугрование – золотое дно! Нашел добрый, не разграбленный еще курган, раскопал его – и сразу разбогател. Ведь в нем золота и серебра – как грязи. Только найди купца побогаче да продай товар подороже.

И купцы Строгановы, и заводчики Демидовы охотно скупали могильное золото. Никита Демидов с сыном Акинфием, слыхивал Анисим, поднесли царице Екатерине по случаю рождения сына знатный подарочек – великое множество затейливых фигурок из чистого золота, аж на сто тысяч рублей. Это тебе не триста рублишек, скопленных по крохам папенькой за всю жизнь.

И не только господа Строгановы и Демидовы, многие сибирские воеводы знатно богатели, скупая по дешевке могильное золото и серебро. Сам сибирский губернатор Матвей Петрович Гагарин не брезговал заниматься этим. Правда, вышло ему могильное золото боком – значительную его часть он посмел утаить от императора. За то Матвей Петрович по распоряжению Петра Великого «был виселицей награжден» и после великих пыток на дыбе[8] повешен в центре Санкт-Петербурга.

Короче, Норицын сделал ставку на раскопки древних могильных захоронений. Приведенный Малютой бывалый бугровщик клялся, что на левом берегу Оби, где на сотни верст нет никаких селений, в лесах находится множество еще не разграбленных курганов. Он согласился показать их Анисиму.

Однако организованная на широкую ногу экспедиция завершилась крахом. В раскопанных буграх было обнаружено великое множество человеческих и лошадиных костей, черепков, ржавых мечей, колчанов со стрелами и всего лишь три золотые безделицы.

Великое разочарование овладело тогда Анисимом. Кто-то должен был ответить и за крах надежд, и за потерянное время, и за убытки. Анисим всегда наказывал тех, кто не оправдал его доверия. Вот и в этот раз жалкие оправдания бугровщика оборвала шпага Норицина, проткнувшая сердце.

Анисим был в чем-то похож на пьяниц. Тех всегда тянуло к ковшу с хлебной водкой или медом[9], они бывали счастливы, напившись до полусмерти, но не считали себя пьяницами. Сына купца почти непреодолимо тянуло пускать по любому поводу в ход шпагу, он испытывал душевный подъем, проткнув очередную жертву, но тоже не считал себя злодеем. Норицин неизменно оправдывал себя, доказывал себе, что может обойтись без убийств, если окружающие его люди научатся хорошо вести себя и перестанут расстраивать его.

Вот и тогда чувство исполненного долга, мастерский удар сразу улучшили настроение злодея. Он ощутил прилив сил, махнул рукой на несбывшиеся мечты, принялся шутить и даже затянул разухабистую, со свистом песню.

Потом пришлось ответить за свое коварство раскольникам, устроившим засаду и посмевшим поднять руку на него Анисима с его верным слугой Малютой. Справедливый злодей не имел права оставить подобное преступление без наказания и натравил на скит карательную военную команду. И снова он испытывал душевный подъем, глядя на пылающий монастырь, и снова не признавал своей вины. Да, он привел солдат, но ведь сожгли себя эти фанатики сами. Он лично проткнул там лишь какого-то сумасшедшего старика, который ни с того ни с сего набросился на него с топором.

Однако его все же смутило проклятие раскольника и душераздирающий крик Лизы из горящего молельного дома. Он постарался поскорее все позабыть и вроде бы преуспел в этом. Тем более что несколько месяцев спустя произошло событие, перевернувшее его жизнь. Зимой он повстречал приказчика Колывано-Воскресенских заводов господина Демидова Семена Крашенинникова. Вот как это произошло.

Лунной ночью Норицын возвращался на своем рысаке от дамы сердца – молодой, пригожей, рано овдовевшей дворянки. Толстыми, неумными и неопрятными купчихами он тоже брезговал, предпочитая им дворянок или девок. И тут в ночи раздался истошный крик: «Спасите!»

Еще не выйдя из образа благородного рыцаря, Анисим пришпорил коня и выскочил к возку. Его атаковали разбойники. Один, разглядел Норицин в лунном свете, держал коня под уздцы, а трое, размахивая топорами, добивали уже неосмотрительных путников. Анисим, не успев что-либо сообразить, всадил пулю в одного из грабителей, проткнул шпагой другого, остальные пустились наутек.

Не чаявшие уже остаться в живых, путники принялись целовать сапоги и руки своего спасителя. Один из них и оказался приказчиком самого Акинфия Демидова Семеном Крашенинниковым, а другой – его кучером Никифором.

К Акинфию Демидову и к его давно уже умершему отцу Никите Норицин относился с большим почтением. Простые мужики, кузнецы-оружейники благодаря предприимчивости и великим трудам стали сподвижниками самого Петра Великого, богатейшими промышленниками, хозяевами Тулы, Урала. Теперь вот Акинфий Никитович протянул руки и в Сибирь.

Анисима Норицина не интересовало ни строительство заводов, ни выплавка железа, чугуна или меди, ни великие труды бывших кузнецов. Ему и в голову не приходила мысль положить жизнь на какие бы то ни было великие дела и даже на зарабатывание денег. Деньги ему нужны были именно сегодня, а не через годы, в старости. Здесь и сейчас!

Ведь только с обретением больших денег для него и начиналась настоящая жизнь. Раскопал бугор, разбогател – и весь мир у твоих ног. С буграми не получилось, но на них свет клином не сошелся. В последнее время Анисима заинтересовали слухи о тайной выплавке Акинфием Никитовичем серебра у себя в Невьянске из колыванской руды.

Отчасти поэтому он и пригласил переночевать у себя спасенных им людей. Им промыли раны, приложили к ним какие-то целебные травы, обмотали их чистыми тряпицами, поднесли по чарке (Семен пить отказался: вера не дозволяла – старообрядец), накормили. После этого кучер отправился спать, а Анисим с Семеном остались вдвоем.

Отказ от хлебной водки и меда лишь усилил расположение Анисима к спасенному гостю. В начале знакомств Анисим Норицин почти влюблялся в нужных ему людей, находил в них массу достоинств. Эта влюбленность исчезала, как только пропадала надобность в обласканных им людях.

Тогда они (Анисим уговорил-таки непьющего гостя) крепко выпили и проговорили всю ночь. Норицин расспрашивал приказчика о легендарном хозяине, Акинфии Демидове, а Крашенинников хвалил его и обстоятельно рассказывал о нем.

В Сибирь с Урала не наездишься – два месяца путь в один конец. Поэтому появлялся Акинфий Никитович на алтайских заводах не часто. Семен, конечно, видел его (смуглый, высокий, сильно раздавшийся вширь барин, настоящий медведь), но знал больше не по личному общению, а по рассказам и регулярным письмам-наказам в Колывано-Воскресенскую заводскую контору.

– Умный и дотошный – страсть! – восхищался приказчик.

По его словам, хозяин видел не только все их плутни, но даже и самые малые промахи за две тысячи верст из своего Невьянска. Он тыкал их, как слепых котят носом, в каждое упущение. При этом обязательно шутил. Акинфий Никитович был остроумным человеком, и редкое его письмо обходилось без шуток. После этого он обстоятельно советовал, как исправить ситуацию.

Если беда случалась от нерадения – хозяин всегда сильно расстраивался и сердился. В сердцах он совестил, попрекал («За что же вы у Бога хлеб кушаете?») приказчиков, называл их «деревянными», «галанцами», «огурщиками». Более крепких выражений Акинфий Никитович не употреблял, но всегда наказывал виноватых.

– Без этого с нами нельзя, – поддержал здесь хозяина Семен. – А то совсем извольничаемся!

У него на заводах спасались беглые крепостные крестьяне, солдаты, мастеровые, раскольники. Ни одного из них Акинфий Никитович не выдал ни властям, ни помещикам, ни другим заводчикам. Хотя и от самого Демидова, чего греха таить, людишки тоже частенько подаются в бега: рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.

– А хорошо там, где нас нет, – изрек Семен. Особенно охотно, по его мнению, Акинфий Никитович привечал непьющих работящих раскольников. У них на Колывано-Воскресенских заводах, к примеру, почти все приказчики были раскольниками, да и среди мастеровых их хватало.

Хозяину было все равно, как человек крестится – двумя или тремя перстами, главное – чтобы он был трезвым и умелым работником. А старообрядцам было важно иметь возможность собираться на службу в молельных домах, молиться по старопечатным книгам, держать дома старинные отцовские и дедовские образа. И заводчику было хорошо, и старообрядцам.

Потом, захмелев, Семен стал жаловаться на жизнь: годовое жалованье двадцать два рубля, а покоя нет ни днем ни ночью. Анисим слушал его и понимал, что доля приказчика не лучше, чем доля его отца или его самого.

– Сильно-то не прибедняйся! Все равно не поверю, – посмеялся он. – Поди, обдираете как липку и мастеровых, и крестьян приписных без ведома хозяина.

– Как без этого? – не стал запираться захмелевший гость. – Иначе хоть с сумой по миру. Кто без греха?

– А ты слышал, что господин Демидов из вашей руды у себя в Невьянске серебришко выплавляет и чеканит из него монету? – вдруг перевел разговор на другое, самое важное для него, Анисим. Приказчик вздрогнул, но снова не стал запираться.

– Всякое говорят, – уклончиво молвил он, почесав затылок. – А правда ли, нет ли – один Господь ведает. А то правда, что треть всей черной меди мы отправляем ему на Урал.

– А что такое черная медь? – посмеиваясь, поинтересовался Анисим.

– Это неочищенная медь с примесями серы, свинца, железа… – степенно пояснил Семен, поглаживая бороду.

– И серебра, – подсказал вкрадчиво Анисим.

– И серебра, – так же степенно согласился приказчик. – У нас редкая руда без присутствия серебра.

– Вы очищаете медь от серы, железа, свинца, серебра – уточнил, стараясь выглядеть равнодушным Норицин. – А можно в оной черной меди серебро отделить от свинца, железа, серы и меди?

– Можно… – помолчав и снова почесав затылок, как-то неуверенно и даже растерянно отозвался приказчик. – Но как – не ведаю… Нужны преискусные плавильщики. У нас таких нет. На Олонецких и Нерчинских заводах, слыхивал, знатные были мастера. Да закрыты давно те заводы…

Анисим вздрогнул. Его мозг, как вспышка молнии, озарила шальная мысль, и он понял, зачем родился.

– А если и нам с тобой, Сема, наладить тайную и от государыни Анны Иоанновны, и от хозяина твоего Акинфия Никитовича выплавку серебришка? – вдруг сверкнуло у него в голове. – Найдем, Сема, мы плавильщиков, из-под земли достанем!

Май 1734 г. Анисим Норицин на Колывано-Воскресенских заводах

В середине мая Анисим Норицин появился на Колывано-Воскресенских заводах. Это был уже не щеголь в диковинной шляпе с перьями, алой накидке, с пистолетом и шпагой, на породистом рысаке. Для этой поездки он превратился из барина в ничем не примечательного небогатого купчишку-старообрядца: отрастил бороду, подстриг волосы по-раскольничьи с «челкой» на лбу, обрядился в худую одежонку, пересел с рысака на низкорослую мохнатую калмыцкую лошаденку, вместо шпаги держал в руках лестовку[10].

Рядом с ним гарцевал на худом коньке такой же бородатый, с «челкой» на лбу и лестовкой в руке его верный слуга и дружок Малюта. Их сопровождали четыре подводы с товарами.

Остановившись на холме, Анисим достал подзорную трубу и долго осматривал места, с которыми связывал захватывающие дух надежды. Так полководцы осматривали поле решающего сражения. Внизу по лощине бежала река, дальше виднелась заводская плотина.

С другой стороны к плотине примыкала внушительная квадратная крепость с четырьмя бастионами по углам. Она была окружена рвом, валом и «рогатками» – специальными заграждениями из тонких бревен. Внутри крепости располагались большие и мелкие амбары, сновали люди, из труб валил густой дым.

Анисим с Малютой на своих лошаденках и его приказчики на подводах спустились вниз, переехали через мост и остановились у ворот. Анисим спрыгнул с конька, весело поприветствовал караульных солдат. Один из них разыскал за копейку Семена Крашенинникова.

Они обнялись, как старые друзья, и долго разговаривали о чем-то, усевшись на лавке. Вечером приказчик увел его к себе домой переночевать, и они снова проговорили до самого утра.

Утром люди Анисима под присмотром Малюты расстелили на траве перед телегами белые холщовые покрывала, выложили на них товары, облачились в белые же халаты и стали зазывать покупателей. Торговля шла бойко. Купец сумел угодить всем: и приказчикам, и мастеровым, и их женам с ребятишками, и отрабатывающим на заводах подушный оклад приписным крестьянам. Радовали покупателей и умеренные цены.

Анисим не суетился, держался просто, больше слушал, если и говорил, то кратко и дельно, знал свое место. Все приказчики и много мастеровых на Колывано-Воскресенских заводах, как и говорил Семен, были старообрядцами. Чтобы войти к ним в доверие, Норицин подчеркивал приверженность старой вере, не выпускал из рук лестовки, истово молился и повторял к месту и не к месту: «Христианину подобает всегда лестовку в руках держать и молитву непрестанно творить». Его старания не остались не замеченными.

– Нашей веры, – обронил уважительно один из приказчиков.

– И не балабол, – прибавил другой.

Несколько раз Семен брал купца с собой на рудники. Возвращались, привозя с собой в переметных сумах какие-то камни. Распродав товары, Анисим и его люди отправились домой, Семен Крашенинников отпросился проводить их. Отъехав от заводов на несколько верст, они свернули на дорогу к Змеевой горе…

Руды этой горы, по словам приказчика, были богаты и серебром, и золотом. Однако отделить их от свинца и других примесей не смогли до сей поры даже лучшие мастера Акинфия Никитовича. Люди Анисима наломали кирками в указанном Семеном месте две телеги кусков оных руд.

Возвратившись в Томск, Норицин выгрузил змеевскую руду в отцовский амбар и стал собираться с Малютой и тремя добрыми (или недобрыми) молодцами в далекий неведомый Нерчинск. Ему позарез были нужны искусные плавильщики.

Глава 7

Поиск. Рыбалка

Уснул я мгновенно, но сон был тяжелым и мучительным. В нем я до самого пробуждения убегал от Анатолия, но так и не сумел от него оторваться. Его порывистое дыхание и топот за спиной становились все ближе и ближе. Я понял, что это конец, и проснулся.

Во все щели в палатку струился неяркий свет. Я взглянул на часы – 6:14. И вылез из палатки. Брр! Холодно! Тихонович с тезкой пили чай. Гриша уже отправился на свою развилку.

В 7:04 я занял исходную позицию и замер в ожидании черного БМВ. Появление на дороге белой «шестерки» не насторожило меня. И только разглядев на водительском сиденье Пельменя, я вздрогнул и выругался: «Черт! Едва не обвели вокруг пальца, как пацана!»

Конечно, Пельмень мог ехать куда угодно и по своим делам. А мог и не по своим. Отвезти, например, охранявшим Чернова браткам продукты и сигареты. Лично я склонялся ко второй версии.

Перегнав машину на следующую развилку, я стал ждать возвращения белых «жигулей». Они появились через час двадцать две минуты. Это не говорило ровным счетом ни о чем, если Пельмень ездил по своим делам в «Эльдорадо» или там в Пустыньку. А вот если он только что навестил братков, появлялась кое-какая информация для размышления.

До того места выходило максимум сорок одна минута езды по проселочной дороге. А если Пельмень еще и поболтал с братками, приласкал своих собак (а как без этого?) – и того меньше. Уже кое-что! Начало положено.

В Тихоновке я заскочил в магазин к Галочке, пообещал заехать к концу рабочего дня и посидеть с ней в «Эльдорадо». В лагере мы с Зуевым и Сухаревыми подвели итоги поиска (хвалиться нечем, но первый шаг сделан) и наметили на завтра отработку седьмой – одиннадцатой развилок. Убежден, что Пельмень свернул с главной дороги на какой-то из них.

Гриша рвался в бой, «требовал продолжения банкета». Мы сообща убедили его в том, что хаотические блуждания по лесу не только бессмысленны, но и вредны: могут спугнуть бандитов, подвинуть на мысль перепрятать Чернова, а то и увезти куда-нибудь подальше. Ведь наши машины им хорошо известны и сразу бросаются (особенно моя!) в глаза.

Именно поэтому я намереваюсь срочно арендовать в райцентре или окрестных деревнях какую-нибудь развалюху (или не развалюху!) и вести поиск Чернова исключительно на ней, не нервируя бандитов и не вызывая у них подозрений.

Разумный юноша согласился с нашими доводами и тут же загорелся идеей спиннинговой рыбалки. У тезки это предложение вызвало лишь ироническую усмешку: он не признавал рыбалки без невода и сетей. Вениамин Тихонович отродясь ничего, кроме пескарей, не ловил. Зато мне эта идея пришлась по душе.

– Вторую неделю вожу в багажнике лодку, дорогущий импортный спиннинг, килограммов пять блесен, а не сделал ни одного заброса, – посетовал я. – Самое время!

Гриша с восторгом осмотрел мой спиннинг, блесны, но тут же заверил, что они мне не помогут – он разделает меня под орех.

– Но это мы еще посмотрим, – прикрыв глаза, потом мечтательно ухмыльнувшись и посмотрев на небо, возразил я. – Но если я все-таки проиграю, любые десять блесен твои.

Гриша пообещал в случае своего поражения отдать мне все свои блесны. Их, правда, у него было немного – всего пять штук. Тихонович разбил наши руки (все по-взрослому, как говорит тезка), и мы разошлись в разные стороны.

Места за нашим лагерем я помнил плохо: холмы, овраги, ручьи, болотца, поваленные деревья, непролазная чаща. Пришлось помотаться, потерпеть и попсиховать. К заветному из детства заливу я продрался лишь часа через три опустошенный, в царапинах, с проткнутыми острыми сучьями плечом и бедром. Да еще и потерял часы с браслетом.

Диковатое место! За годы моего отсутствия оно еще сильнее поросло камышом и водорослями. Из воды повсюду торчали коряги. В детстве под каждой из них мне чудился водяной или еще какая речная нечисть. Как мне тогда было страшно здесь и как меня всегда тянуло сюда! И сколько блесен оставил я в этих корягах!

Морщась от боли, я осмотрел себя. Серьезно кровоточило разодранное суком плечо, еще серьезнее – бедро. Пришлось даже сделать перевязку. После этого я собрал удилища, привязал к леске поводок. Без него – никуда! Крупные щуки (а здесь они все крупные) мгновенно перекусывают любую леску. К поводку я прикрепил самую крутую блесну. Супер! Был бы щукой, сам бы захватил без раздумий.

Три заброса – и после отчаянной, но короткой борьбы я выволок на берег двух роскошных килограммов на пять пятнистых красавиц. Следом блесна зацепилась за корягу. Можно было бы сплавать до этой коряги и отцепить блесну, но лезть в воду с разодранным плечом и бедром я не решился. Пришлось перерезать леску.

Привязав новый поводок и новую блесну, я разогнулся и замер. Впереди, метрах в десяти от меня, неспешно плыла огромная, как большой кислородный баллон, щучень. Как когда-то в детстве.

Осознавая бессмысленность своих потуг, я аккуратно, без шума и брызг, положил блесну в паре метров от пасти чудовища и не спеша начал крутить катушку – медленная проводка. Щука на мгновение замерла, следом вокруг нее забурлила вода, и я ощутил настолько мощный рывок, что едва не свалился в воду. Удилище согнулось дугой.

По теории, после подсечки надо было дать хищнице возможность помотаться по акватории залива, помучить ее и, только когда выбьется из сил, тащить к берегу. И даже в этом случае шансов на успех почти не было.

Но теория на этот залив не распространялась. Дашь слабину, щука тут же уйдет в коряги, запутает леску в них – и прощай и щука, и очередные блесна с поводком.

Я слабину не дал, и случилось то, что неизбежно должно было случиться: сначала отломилась верхушка удилища, следом с треском оно переломилось пополам, и завязалась схватка не на жизнь, а на смерть. Я тащил щуку к берегу, она меня – в воду. Наконец разрекламированная леска не выдержала и оборвалась, хищница, как торпеда, ушла в глубину, а я, как в детстве, шлепнулся на задницу.

Тогда я заревел от горя. Сейчас у меня уже не осталось на какие-либо эмоции сил. Я собрал обломки удилища, достал из воды садок с двумя щуками и, прихрамывая, возвратился в лагерь.

Там меня встретил лишь Вениамин Тихонович. Зуев отправился в Тихоновку понаблюдать за домом Пельменя. Кошка скребет на свой хребет. Гриша еще не вернулся с рыбалки.

– Он азартный, может мотаться по реке дотемна, – с гордостью за сына пояснил Вениамин Тихонович и, присмотревшись повнимательнее ко мне, прибавил уже встревоженно: – Что с вами? Футболка и шорты в крови… И лицо какое-то… бледное, измученное…

– Побледнеешь тут, хорошо хоть не поседел, – отшутился я. – Щучень, как крокодил, попалась. Или я ей. Смотрите, что она с моим удилищем сделала! И набегался, и раз двадцать напоролся в чаще на сучья, и часы потерял дорогущие, да и просто вымотался с этой рыбалкой. Но мучился не зря: смотрите, какие красавицы!

Оставив щук на попечение Вениамина Тихоновича, я привел себя в порядок, переоделся и отправился на свидание.

Нападение на Анатолия

Свидание с любимой традиционно растянулось до утра. Да еще и утром мы продолжали целоваться с ней в моей машине возле ее магазина. Нас возвратил на грешную землю не слишком деликатный стук в стекло. Обернувшись, я увидел Галочкину соседку, тетку Варвару, высокую крепкую пожилую женщину. Она снисходительно улыбалась.

Слегка покраснев, Галочка привычно порхнула с моих колен (я поморщился) и стало нарочито-стыдливо застегивать пуговицы на блузке. Я еще раз поцеловал подружку, стер губную помаду с лица, и мы вылезли из машины.

Откровенно говоря, я недолюбливал и где-то даже побаивался этой властной, вечно сующей свой нос в наши с Галочкой дела и острой на язык старухи. Она вбила себе в голову, что это я поломал Галочке жизнь. Бабка Варвара утверждала, что десантник, ее муж, спился из-за того, что жена любила другого и никогда не скрывала этого.

И позже она так и не вышла замуж не из-за отсутствия женихов, а потому, что знала (она знала обо мне все), что я еще не женился, и ждала меня. А я все не приезжал. Теперь вот приехал, но «ни бе ни ме ни кукареку». Не делаю, короче, предложения. И это нервировало ее больше, чем саму Галочку. Женская солидарность.

Однако сейчас бабка Варвара была не похожа на себя. Округляя глаза, она принялась рассказывать, что вчера вечером, после нашего отъезда в «Эльдорадо», она полола по холодку свои грядки.

Какое-то время спустя ее окликнул чей-то смутно знакомый голос. Подняв голову, тетка Варвара увидела Зуева, которого хорошо знала – он три года подряд торговал здесь. Рядом с ним, навалившись на ограду, стоял заляпанный кровью, в окровавленных бинтах, высоченный, со шрамами на щеке и лбу и свирепым выражением лица мужчина.

«Анатолий! – мелькнуло у меня в голове. – Сон в руку!»

Окровавленный мужчина поманил ее пальцем, и она, доселе независимая и властная гром-баба, почему-то как шавка затрусила к ограде. Валерий Петрович галантно поприветствовал ее и любезно поинтересовался, давно ли она видела свою соседку Галю и ее кавалера, то есть меня.

– Минут сорок, а то и час, как уехали, – еще больше оробев под тяжелым властным взглядом черных глаз окровавленного чудовища и вдруг презирая себя за подобострастность и трусость, затараторила, как примерная школьница перед строгим учителем.

Она зачем-то (никто за язык не тянул) принялась объяснять им, что я обычно подгадываю к закрытию магазина, подвожу Галочку до дома, помогаю ей управиться с делами и увожу куда-нибудь. Все было именно так и сегодня. Ее соседка с кавалером приехали часов в семь, полили грядки и отправились, крикнули, в «Эльдорадо». Отрапортовав, бабка Варвара умолкла в ожидании похвалы. Но похвалы не последовало. Окровавленный монстр, раздражаясь неизвестно от чего, спросил, как я выглядел.

– А что я за ним, жеребцом, подсматривала, что ли? Не девочка! – сдерзила, рассердившись на себя за трусость, старуха. – Выглядел как всегда. Из одежды у бесстыдника одни шорты, в руках – лейка. Час с лишним вышагивал с ней между грядками да ржал как конь. А что?

Мужик уставился на нее недоверчивым и таким тяжелым взглядом, что сердце у бабки снова ушло в пятки. Она едва ли не в первый раз в жизни пожалела о собственной дерзости и даже зареклась впредь распускать свой язык.

– Помощи хотел попросить у него, – прорычал монстр, выпятив вперед толстую нижнюю губу. – Видишь, что со мной сделали!

Больше он ничего не сказал, ухмыльнулся, оторвался от ограды и, пошатываясь, захромал к машине. Кровь хлюпала у него в кроссовках. По штакетинам стекали вниз еще три струйки крови. Следом поспешил и Зуев, извинившись за причиненное беспокойство.

– Побеспокоили, так побеспокоили! – призналась тетка Варвара. – Всю ночь помирала от страха! Только вроде задремлю – и сразу энтот бандюга, весь в кровище, склоняется надо мной и тянется к шее…

Мой приятель произвел на нее настолько неизгладимое впечатление, что она до сих пор говорила вполголоса и, не стесняясь, жаловалась на понос. Я даже позавидовал ему. Меня вредная старуха, по известной причине, не ставила ни в грош.

Проводив бабку Варвару взглядом, я произнес несколько ошарашенно:

– Дожили! Добрались и до Анатолия. Во, блин, времена!

Та в ответ лишь преданно посмотрела на меня и прижалась головой к моей груди. Я снова невольно поморщился – проклятый сук!

О поисках Чернова пришлось временно позабыть, положившись на тезку и Гришу. В лагере в глаза бросилась помятая синяя «Нива» с разбитой фарой, искореженной дверцей и множеством пулевых отверстий в лобовом и боковом стеклах. Навстречу мне поспешил перепуганный, растерянный и какой-то потерянный Вениамин Тихонович.

Он в обычной своей извиняющейся манере пояснил, что Зуев увез еще вчера раненого мужчину, того самого… Анатолия Георгиевича в больницу в Щебетовское и остался на ночь там. Гриша же, как и договорились, отправился ранним утром на задание и еще не вернулся.

После этого, смущаясь и сбиваясь, принялся описывать события вчерашнего вечера. Они сидели у костра и хлебали наваристую уху из моей щуки. Его сын при этом восхищался красотой здешних мест, описывал рыбалку, хвалился пойманными тайменями, а приятель – своим расследованием.

И в это время на поляну вырулила эта самая «Нива» и, виляя из стороны в сторону, направилась к ним, едва не смяв по пути зуевскую палатку. За рулем сидел заляпанный кровью мужчина с пистолетом в руке.

«Дядя Толя! – вскочив, шепнул Гриша. – Тот самый… из “Спарты”. Ну ни фига себе!»

«Помогите!» – прохрипел Храмцов, затормозив в шаге от них. Пистолет тут же выпал из его руки, а сам он навалился на руль. Валерий Петрович и Гриша метнулись к нему. Вениамин Тихонович боялся крови, но тоже поспешил на помощь. Они не без труда извлекли тяжеленного, под центнер, мужчину из тесного для него салона и уложили на траву.

«Странно, что он еще дышит! – шепнул на ухо Вениамину Тихоновичу чуть подрастерявшийся Зуев. – Сердце нашпиговано пулями!»

Действительно, верхняя левая часть камуфляжа напоминала решето. Валерий Петрович, помешкав, расстегнул замок и присвистнул: «Ларчик-то открывался просто. Серьезный мужчина! В бронежилете!»

Уверенность сразу вернулась к нему. Они как могли аккуратно раздели раненого. Тот скрипел зубами, стонал и даже матерился в бреду. Достав из аптечки йод, вату, бинты, лейкопластырь, что-то еще, все знающий и все умеющий коммерсант принялся за обработку ран моего приятеля. Гриша ассистировал ему, сам Тихонович, принеся ведро воды и горсть листьев подорожника, наблюдал за ними, борясь с приступами тошноты и страха. Раны, по мнению Зуева, были серьезными, но не смертельными. Они заканчивали перевязку, когда больной пришел в себя.

«Ну, как я?» – прохрипел он.

«Жить будете! – заверил его Валерий Петрович. – В рубашке родились!»

«Не в рубашке, а в бронежилете! – нашел в себе силы пошутить раненый и спросил, морщась от боли: – А где Валерка?»

– Откуда он знает, что вы остановились здесь? – удивился Вениамин Тихонович, посмотрев на меня.

– Он знает все! – глубокомысленно изрек я. Тихонович пожал плечами и продолжил рассказ: – На вопрос Анатолия ответил Зуев.

«Сейчас поливает грядки у своей подружки, – усмехнулся он. – Сам видел, когда ехал сюда. Конкретно припахали. Как в анекдоте!»

Тезка тут же рассказал его, не обратив внимание на осуждающий взгляд приятеля, и сам же посмеялся ему. Раненый, стиснув зубы, скривившись от боли и проигнорировав протесты моих новых знакомых, сел, навалился спиной на колесо своей «Нивы» и закрыл глаза.

«Чем Валерка занимался сегодня?» – собравшись с силами, поинтересовался он.

«Ходили вот с Гришей на рыбалку. Гриша уговорил! – пояснил Тихонович, скрывая недоумение. – Даже пари заключили, кто больше поймает».

«Я, Анатолий Георгиевич, сделал дядю Валеру: мои таймени больше его щук, – похвалился Гриша. – А потом ему щука килограммов на пятьдесят попалась. Смотрите, что она сделала с его немецким удилищем – разнесла в щепки!»

На этом Зуев посчитал правила этикета полностью соблюденными.

«Вас нужно срочно отвезти в райцентр, в больницу, – строго сказал он и прибавил уже не терпящим возражений тоном: – Не спорьте! Вам нужна квалифицированная медицинская помощь. А здесь даже и медпункт закрыли. Встанете?»

Раненый кивнул. С помощью Зуева и Гриши он поднялся и, опираясь на них, заковылял к машине. Он был в шоковом состоянии, его трясло.

«Замараю машину кровью!» – прохрипел он.

«Вымою, не парьтесь», – отмахнулся Зуев.

«Да, пусть Валерка там все приберет! – кивнув в сторону своей “Нивы” и неуклюже задирая ногу, приказал Анатолий и прибавил, поколебавшись: – Спасибо вам. Черт! До сих пор не могу поверить, что живой…»

Они уехали. Последнее признание Храмцова добило Вениамина Тихоновича окончательно. Если уж такой монстр уцелел лишь благодаря бронежилету и не верит, что жив, то на что надеяться им, дилетантам? И его тоже затрясло. От страха за сына. Утром он просил Гришу не ездить на задание, да разве его остановишь? И этот страх не прошел до сих пор.

Я кивнул и направился к «Ниве». Тихонович последовал за мной и молча наблюдал за осмотром машины. В лобовом стекле я насчитал восемь дырок. Впечатляла кучность стрельбы – ни одной пули в молоко! Та же история и с боковым стеклом и дверкой. Семь дырок – и все в яблочко, одна в одну.

А ведь за рулем сидел не лох – вооруженный до зубов профессионал. Интуиция подсказывала мне, что он, и всегда державшийся настороже, ждал этой встречи, готовился к ней. Бронежилет в жару напялил и оружие прихватил.

Наверняка он не оплошал в боестолкновении, бросал свою «Ниву» и влево и вправо, уклоняясь от пуль и стреляя сам. А как он стреляет, я знал не понаслышке. И все это никак не повлияло на прицельность стрельбы его врагов. Одна пробоина к другой. Класс! О-очень серьезные люди. С точки зрения «чайника».

– Это не отморозки Мясника! – вынес я свой вердикт, повернувшись к Сухареву. – Они так стрелять не умеют. Какая-то третья сила. И о-очень опасная!

У меня были соображения относительно этой самой третьей силы, но до разговора с Анатолием я не спешил обнародовать их. Точно я знаю лишь одно: это только начало бойни.

После осмотра я занялся выполнением наказа своего приятеля – наведением порядка в его «Ниве». Не люблю необязательных людей и стараюсь быть обязательным. В салоне на месте водителя чернела лужа загустевшей крови. Брр! Увидев ее, Вениамин Тихонович отшатнулся, как от удара, и поспешил прочь. И к лучшему! Свидетели в таком деликатном деле неуместны.

Вылизав пол в салоне, сиденье и сам салон до блеска, я подхватил ведро с кровью друга и двинулся было к реке – не выливать же ее на траву возле наших палаток. Кощунственно как-то, не говоря уже о том, что негигиенично и неэстетично. Но и вылить в реку тоже не поднялась рука: а вдруг она еще пригодится. Зачем, не представляю! Так или иначе, но я аккуратно перелил кровь из ведра в литровую банку и прибрал ее понадежнее. Затем с чистой совестью я занялся оружием (три пистолета), бронежилетом и прочим.

После этого я отлучился на пару часов из лагеря – вознамерился найти иголку в стоге сена – вернее, часы с браслетом в лесу. Часы, как ни странно, я нашел, но и набегался опять по полной программе.

Возвратившись, я показал найденные часы Тихоновичу, забрал у него пакет с продуктами для сына и отправился в Щебетовское. На седьмой за Тихоновкой развилке я передал пакет Грише, посоветовал ему возвращаться в лагерь и поехал дальше.

В больнице

Анатолий выглядел хуже, чем я предполагал: весь в бинтах, зеленке, лейкопластыре, бледный, подавленный, непохожий на себя. Вчера вгорячах он с помощью Зуева и Гриши как-то поднялся на ноги, доковылял до машины, потом до ограды бабки Варвары. А вот сегодня он даже не попытался оторвать голову от подушки – не было сил.

– Привыкаю к мысли, что еще не покойник, – поморщившись и облизнув губы, прохрипел он. – Ведь у меня не было ни одного шанса уцелеть.

– Как тебя угораздило? – полюбопытствовал я, поставив пакет с фруктами, шоколадом и минералкой на тумбочку. Он прикрыл глаза. Чувствовалось, что какая-то мысль угнетает его. Осознание того, что он был на волосок от смерти? Или фиаско во вчерашней заварушке? Лично мне в фиаско верилось с трудом. Мы помолчали.

– Ты как здесь оказался? – неожиданно спросил Анатолий у меня. – В Тихоновке этой?

– Здорово живешь! – хохотнул я, пытаясь улучшить и его настроение. – Это моя малая родина. Я в Тихоновке родился. Жил до одиннадцати лет и потом каждое лето приезжал в нее, пока не окончил школу. Там у меня половина деревни или родня, или друзья: тетка с дядей, двоюродные братья, старая любовь, Шурик с Лехой и все такое. Я в гости к ним приехал. В детство свое возвратился. А вот ты как сюда попал?

– Природа здесь красивая! – и вправду слегка повеселев, соврал Анатолий. Мы снова помолчали. Я чувствовал, что даже ему, очерствевшему, жесткому монстру, захотелось выговориться, и не торопил события. Через некоторое время Храмцов заговорил сам.

По его словам, он отправился на рыбалку. Это была откровенная ложь. В бронежилете, с тремя пистолетами на рыбалку не ездят. Да и в машине рыбацкими снастями не пахло. Я уже не говорю про то, что и ехать ему на эту самую рыбалку никуда не надо: Зеленая протекала буквально в тридцати шагах от его домика в «Эльдорадо».

Я не верил ему, и он отлично осознавал это. И ни меня, ни его это особо не смущало. Меньше знаешь – крепче спишь. Его разборки меня не касались. Мне хотелось надеяться на это.

Нападение случилось километрах в семи за нашим лагерем. Из-за поворота неожиданно выскочила черная «Волга» с затемненными стеклами. (Этого я и опасался – «оборотни»!) Находящиеся в ней бойцы сразу открыли огонь в два люка, расположенных повыше капота. Первая пуля впилась в плечо, и он едва не потерял управление машиной. Вторая пуля чиркнула по щеке (Анатолий осторожно потрогал заклеенную лейкопластырем рану) – по лицу и шее заструилась горячая кровь. Тут же несколько пуль ударили в бронежилет, и в глазах потемнело от боли. Следом еще, еще, еще… И все в цель.

И это притом, что обе машины неслись навстречу друг другу на приличной скорости, что Анатолий, рыбак чертов, действительно был настороже. Он сразу завилял по дороге, спасаясь от пуль, и тут же открыл ответную стрельбу, высунув левую руку в окно. Он стрелял классно с обеих рук – я слышал об этом. Ситуация осложнялась тем, что стекла у «Волги» были тонированными. Храмцов не видел своих врагов, стрелял почти наугад.

Его спасло лишь чудо, вернее бронежилет, а еще вернее, что нападающие не знали о бронежилете. Они всаживали в него пулю за пулей с завидным упорством и меткостью.

Помогла в какой-то мере реакция и выучка моего приятеля, в прошлом спецназовца и именитого борца. Крутнув руль в сторону наезжающей «Волги», он выпрыгнул из машины и покатился по траве, успев выстрелить еще пару раз. При этом еще одна пуля впилась в бронежилет, две в ногу и одна в руку.

«Волга» тем временем легко уклонилась от столкновения с «Нивой», притормозила и еще какое-то время расстреливала укрывшегося за поваленной сосной Анатолия. Потом рванулась с места и скрылась за деревьями. По гулу двигателя мой приятель определил, что она уходит не останавливаясь. И все же, перезарядив пистолет, поднялся он далеко не сразу – не мог преодолеть дикий страх. А вдруг «Волга» развернется и…

И только сообразив, что теряет сознание, он пополз на четвереньках к машине и отключился возле колеса. Неизвестно, сколько времени он провалялся там. Хорошо хоть, что «Нива», врезавшись в березу, осталась на ходу. Анатолий кое-как выбрался на дорогу и направился к нашему лагерю. Он осознавал, что до «Эльдорадо» уже не дотянет.

– Ну а остальное ты знаешь, – прохрипел он. Его лицо на миг осветилось какой-то беззащитной, трогательной, почти детской улыбкой, и, наморщив лоб, он прибавил: – Одно не пойму: почему они выстрелили мне в голову всего один раз?

Если до сей поры мой приятель напоминал вулкан, непрерывно извергающий ярость и агрессию, то сейчас в нем чувствовался душевный надлом и обреченность. Скверная история! Чтобы как-то отвлечь его от тягостных воспоминаний и впечатлений, я переменил тему разговора, сообщил, что прибрал оружие, бронежилет, и пообещал содействие в ремонте «Нивы». Анатолий кивнул, ему было не до ремонта машины.

– И еще! – сказал я ему на прощание. – Мне точно не хочется совать нос в твои дела… Но если что – ты знаешь, где меня найти. Чем могу – помогу! Без вопросов.

Разговор с Зуевым. Колобок и Тюрючок

Распрощавшись с Храмцовым, я решил отыскать и тезку. Нашел его (язык до Киева доведет) возле строящегося магазина в центре села. Стены его были уже почти полностью выложены. Две из них были заляпаны черной краской. В глаза бросились надписи на полстены: «Мразь!», «Урод!», «Сволочь!» О-оп-па! Сам Петрович жестко отчитывал строителей и не сразу подошел ко мне.

– Никому ничего не надо! – пожаловался он мне. – Ни на минуту никого нельзя оставить без присмотра! А это панно видел?

Он указал в сторону заляпанной черной краской стены и прибавил раздраженно: «Но это еще цветочки!» Ягодка заключалась в том, что этой же ночью у него сгорел киоск с товарами.

Тезка не сомневался, что и «раскраска» стены, и поджог киоска – дело рук рэкетиров. Предупреждение – не суй, мужик, свой нос в чужие дела. Как-то так!

Похоже, назойливое мелькание вишневой «девятки» по соседству дома Мамочкина переполнило чашу терпения Мясника и он отправил с ответным визитом своих людей в райцентр. Пока Петрович присматривал за домом Пельменя, Ромео и какой-то «шифоньер» мотались на черном БМВ по райцентру. Их видели на рынке, в хозяйственном магазине, возле сгоревшего позже ларька и строящегося магазина. Вроде бы все ясно. Но… не пойман – не вор, презумпция невиновности и все такое.

Коммерсант демонстрировал свою фирменную невозмутимость, сдаваться не собирался, обещал на днях присоединиться к нам и продолжить поиски Чернова. Но чувствовалось – он не оправился от удара и не знает, что делать.

Я в свою очередь рассказал о нападении «оборотней» на Анатолия и своем визите к нему в больницу. Зуев присвистнул.

– Только войны со спецназом нам и не хватало. Во вляпались! – Он помолчал и повторил сердито: – Во вляпались!

– Интересно, какие потери понесли сами «оборотни»? – задал я самому себе вопрос и прибавил: – О-очень интересно. Анатолий, как ни крути, жив. Я не уверен, что все бойцы в черной «Волге» могут похвастаться этим. Голову даю на отсечение!

Тезка недоверчиво посмотрел на меня, но я-то знал, что говорю. Поболтав с ним и, как умел, приободрив его, я посоветовал ему заглянуть в хозяйственный магазин и поинтересоваться, что купили у них вчера братки. Случайно, не черную краску? Или, там, канистру для бензина? И озадачить этими делами милицию. Да не мне его учить.

На обратном пути я снова остановился на седьмой развилке. Гриша, как стойкий оловянный солдатик, стоял на своем посту и не собирался его покидать. Я пожал его мужественную руку и двинулся дальше.

В Тихоновке (обязательность – мой крест) я отыскал друга детства Алексея Петрова, автомеханика, специалиста по ремонту машин, и привез его в лагерь. Мой друг – уже начинающий лысеть блондин с круглым лицом, голубенькими глазками, крошечным курносым носиком, невысокий, но широченный, округлых форм. Хоть на бок положи его, хоть поставь на ноги – без разницы. В деревне его называли Колобком. Увидев «Ниву», мой, обычно невозмутимый, как удав, приятель вдруг разнервничался.

– П…ц! Чикаго, б…дь! – заворчал он, разглядев многочисленные дырки и закатив глазки. – С вами, б…дь, только свяжись – самому в голове такую же дырку сделают. У тебя, Валерьян, ни котенка, ни ребенка, а у меня три короеда мал мала меньше без штанов по ограде бегают. Им батька живой нужен.

И дальше после горестной паузы:

– П…ц! А он, бандюга энтот, хоть заплатит за ремонт? А если он загнется в больнице? Или грохнут его там? К бабке не ходи – грохнут! Я тыщу раз видел такое по ящику… Ну чё скалишься, Валерьян, чё скалишься? Ну, умора, обхохочешься, п…ц!

Он был готов не на шутку обидеться. Хорошо, хоть я от крови салон отмыть и отшеркать успел, а то убежал бы в Тихоновку.

Улыбаясь, я заверил Леху, что Анатолий своей смертью точно не умрет, что грохнуть его в больнице тоже вряд ли у кого получится. И что по-любому за ремонт я рассчитаюсь с ним лично. Мои заверения несколько успокоили Алексея, и, продолжая ворчать, он принялся откручивать дверцу.

Я же отошел к Тихоновичу и сообщил ему, что с Гришей все в порядке, что я передал ему продукты и что на обратном пути, меньше часа назад, снова разговаривал с ним. Вениамин Тихонович просветлел лицом.

Следом я коротко рассказал ему про визит в больницу к Анатолию, встречу с Зуевым, упомянул про заляпанные черной краской стены и сгоревший киоск. Мой рассказ расстроил педагога. Он, и без того почти всегда выглядевший виноватым неизвестно в чем, почувствовал себя еще более виноватым.

Оказывается, это он уговорил коммерсанта на поиски Чернова. Занятый с утра до ночи проблемами стройки, Петрович не пришел в восторг от его предложения. По-хорошему, ему не следовало бросать дела на самотек и ехать сюда. Но Сухарев все же уговорил своего приятеля и… испытывал теперь угрызения совести. Хотел как лучше – получилось как всегда.

Переговорив с ним, я завалился спать. Разбудил меня Тюрючок. Хохоча и вереща, он выволок меня за ногу из палатки. Сердиться на него – себя не уважать. Поэтому, покрутив снисходительно пальцем у виска, я принялся разыгрывать роль гостеприимного хозяина и «накрывать поляну».

Тюрючок, дабы не мешать мне священнодействовать (поляна для него святое), сразу отошел к Лехе, присел на корточки – и полилась неспешная мужская беседа. Посмотреть любо-дорого: два самостоятельных мужика, два хозяина, два добытчика. И только по прорывающимся визгливым ноткам в голосе Шурика, по заметно улучшившемуся настроению Алексея да по их вороватым взглядам в мою сторону было ясно: мои друганы находятся в предвкушении доброго застолья. Русь, Русь, куда ты катишься?

Наконец все было готово. Вениамин Тихонович от обеда с нами отказался. В незнакомой компании он комплексовал, чувствовал себя не в своей тарелке. Да и не до застолья ему было – переживал за сына.

Алексей с Шуриком попросили у меня мыло, полотенце и чинно спустились к реке. Все путем! Умывшись, они так же чинно уселись на траву рядом со мной.

– Ну, за встречу! – поднял я рюмку. – Жаль, Зайчика нет с нами.

Мы чокнулись, выпили, ритуально крякнули: «Крепка, зараза! И как ее добрые люди пьют?» Потом закусили, помолчали.

– А я этого калифана знаю, – значимо произнес Тюрючок, кивнув в сторону «Нивы», – сурьезный мужчина, Анатолием звать. Прикинь, с кодлой самого Мясника схлестнулся – и те… поджали хвост. Зуб даю! Своими глазами видел. В «Эльдорадо». Не они?

Я отрицательно мотнул головой. Шурик степенно (эта степенность начинала куда-то пропадать после четвертой – пятой рюмок), но уже и не без юмора начал описывать нам свои приключения. Оказывается, его сегодня снова понесли черти на Трофимову ферму. По дороге он встретился… с черной «Волгой» с тонированными стеклами.

Я вздрогнул. В голове вихрем промелькнули различные варианты. Самым правдоподобным из них мне показался следующий: «оборотни», устранив конкурента, плотно занялись поисками Чернова. Как-то так, как говорит тезка.

На Тюрючка эта встреча не произвела не малейшего впечатления. Он еще ничего не слышал ни о самой «Волге», ни об «оборотнях», ни об их нападении на Анатолия. Он съехал на обочину, пропустил заляпанную грязью машину и поехал дальше. Однако дойной коровы Тюрючка, браконьеров, на этот раз на ферме не оказалось. Не судьба! Уехали куда-то по своим браконьерским делам.

– Не все коту масленица! – хихикнул Шурик, поглядев на меня своими зеленоватыми глазами и уминая кусок колбасы. – Облом с приколом! Корячился, корячился – и зря. Прикинь, аж слезу пробило от досады. Потом про тебя вспомнил – и сразу полегчало. Ну, думаю, еще не вечер!

Я снова наполнил рюмку.

– Между прочим, Санюх (так его звал когда-то отец), из той «Волги» и изрешетили и «Ниву», и Анатолия, – сообщил я как о чем-то незначительном, кивнув в сторону «Нивы». – Остерегайся ее. Ну, за дружбу!

Тюрючок так и замер с открытым ртом.

– П-прикинь! – выдохнул он. – Мне еще показалось, что в «Волге» тоже куча дырок, но … не поверил глазам своим. Подумал – грязь! И прикинь, я ее тоже видел раз – возле «Эльдорадо»!

Мой друг был большим поклонником женщин, «красивой жизни» и обожал тусоваться в заведениях типа «Эльдорадо». В течение последних семи лет он работал с весны до поздней осени где-то на Севере в старательской артели сначала трактористом, потом мастером. Мыл золотишко! Домой возвращался с большой помпой, на такси, в новеньком, от лучших тамошних кутюрье костюмчике.

– Вот, мать, тебе деньги, прибери! – скупо ронял он, протягивая ей толстую пачку купюр. – Здесь ровно на половину «Волги». На следующий год привезу еще столько, куплю машину, потом поставлю дом и женюсь. Все путем! А это мне (он указывал на оттопыренный карман), хи-хи, на красивую жизнь!

Помимо кармана, у него имелась и другая заначка – в изготовленном по индивидуальному заказу за большие деньги чемодане с двойным дном. Первое время он тусовался с друзьями и подругами в «Эльдорадо». Пили исключительно коньяк и дорогущие вина, позже водку и портвейн, а ближе к весне переходили на самогон и паленку. И уже не в «Эльдорадо», а в кочегарке.

Сначала деньги на «красивую жизнь» расшвыривались из оттопыренного кармана, потом – из чемодана с двойным дном и, наконец, конфисковывались со скандалом у матери – те самые, на половину «Волги». На прииск родители отправляли кормильца на собственные сбережения. В фуфайке и кирзовых сапогах.

В этом году Шурик на прииск не попал – в марте по пьяни сломал руку. Да и работенка подвернулась нехилая. На «красивую жизнь» хватало. А тут еще и браконьеры на Трофимовой ферме объявились. Какой-никакой, а навар. С мира по нитке – Тюрючку на рубашку. В смысле на бутылку.

Обсудив за выпивкой инцидент с Анатолием, деревенские сплетни и наиболее животрепещущие проблемы международной и внутренней политики, мои друзья углубились в воспоминания. Я щедро наполнял их рюмки, но сам не пил – недолго и спиться.

– А помнишь, как мы ходили в походы по пещерам? – подмигнув Колобку, хихикнул Тюрючок. – С девчонками! Перебродили через Зеленую возле Зуба Дракона. Прикинь, метров триста отсюда!

– А один, б…дь, продвинутый каратист все й-а-а да й-а-а! Перед девчонками! На середине реки! – невозмутимо подхватил Колобок, значительно наморщив свой сократовский лоб и малюсенький носик. – Да, б…дь, как пиз…ся! Течение к-а-к шмякнет его о Зуб Дракона! Головенка то покажется из воды, то снова скроется. Думал, п…ц каратисту!

– Нет, выполз! – обнадежил его Тюрючок. – Прикинь, бегает по берегу и орет, как полоумный: «Караул! Спасите! Покажите, где по колено назад перебрести?»

– Орал? Перед девчонками? П…ц! – натурально огорчался Колобок, воздевая голубенькие глазки к небу. – А такой продвинутый был каратист!

Это было их излюбленное воспоминание. Посмеиваясь, я наполнял их рюмки, пока не закончилась вторая бутылка. Мои друзья тут же принялись меня раскручивать на третью, доказывая, что Бог троицу любит. Но я ухватил их за руки и повел к машине.

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, – бормотал, упираясь, Колобок. – А от тебя, Валерьян, и подавно уйду!

Навстречу нам вынырнул из леса Гриша на своем велосипеде и, резко затормозив, отрапортовал: «Они, дядь Валер, свернули направо. На седьмой развилке!»

Молодец! Десять часов просидел в засаде, но решил вопрос. Мужик!

– Спасибо, Гриш! Отдыхай! Теперь моя очередь, – кивнул я, запихивая друзей в машину.

«И вечный бой, / Покой нам только снится. / Сквозь кровь и пыль… / Летит, летит степная кобылица / И мнет ковыль», – снова пришли на ум строчки из любимого Блока.

– Мы пойдем с конем / По полю вдвоем, – обнявшись, самозабвенно пели на заднем сиденье Шурик и Алексей. – Мы пойдем с конем по полю вдвоем.

Методом тыка

Я развез друзей по домам, выехал за Тихоновку, свернул на проселочную дорогу и углубился в лес. Мне предстояла рутинная, изматывающая и не вполне безопасная работа. Мотаться в угодьях Мясника на своей машине было и глупо, и рискованно. Я упоминал об этом.

Поэтому я, как и предполагал, арендовал для поиска Чернова в соседней деревушке на недельку зеленый, под цвет деревьев, «москвич»-лохмот и припрятал его в укромном месте. Оставить его в лагере, выезжать на поиск, а потом возвращаться каждый раз мимо дома Мамочкина было не намного умнее, чем заниматься этим на своей собственной машине. Темнить, так темнить.

В этом укромном местечке я переоделся в камуфляж, прицепил бороду, усы (все по-взрослому, как любит повторять опять же тезка), пересел в зеленый москвичок и долго рассматривал в нем карту местности. Идея найти Чернова в огромном, на сотни километров, лесном массиве выглядела безрассудной. Особенно для такого «чайника», как я. Но лиха беда начало. Самая длинная дорога начинается с первого шага.

Приободрив себя таким образом, я принялся разбивать подлежащую осмотру территорию на квадраты. Получилось одиннадцать. Развилка под номером семь оказалась в четвертом квадрате.

– С него и начну! – решил я и двинулся по проселочной дороге. Заняв исходную позицию, я заглушил мотор, вылез из машины, осмотрелся и, выбрав сосну повыше, направился к ней.

– Быстрее, быстрее! – торопил я себя, морщась, едва не крича от боли (проклятые сучья!) и перебираясь с одной ветки на другую все выше и выше. – «Оборотни» начали поиск намного раньше, их четверо, они профессионалы, и «зелянка» – их стихия. Быстрее!

На вершине я отдышался, осмотрел окрестности в бинокль: ничего обнадеживающего, безбрежное лесное море. Но отсутствие результата тоже результат. «Терпение и труд все перетрут! – сказал я себе и начал спускаться. – Еще пара сотен таких подъемов и спусков – и что-то прояснится!»

Глава 8

Июль 1734 г. Игнат и Тихон на Колывано-Воскресенских заводах

– Стойте, стойте! – выкрикнул какой-то мужик, бросаясь наперерез лошади Игната и ухватив ее под уздцы. – Подсобите, Христа ради!

Сбоку на обочине стояла тощая гнедая лошаденка, запряженная в телегу с коробом. Заднее колесо телеги соскочило с оси и валялось на дороге. Короб сильно накренился вбок, из него вывалились зеленоватые куски руды.

Игнат с Тихоном неспешно спрыгнули на землю, с любопытством и не без сочувствия осматривая возницу. Это был невысокий щупленький мужичонка со всклоченной бородой в рваном зипунишке и картузе. Неодобрительно покачав головой, Игнат проворчал недовольно: «Куда навалил столько-то? Пудов двадцать пять, не меньше».

– Без малого тридцать, – поежившись, признался мужичонка и снова попросил: – Подсобите, Христа ради, колесо на ось надеть… Эка жалость, версты четыре до заводов не дотянул, подсобите…

– Разве такую страсть поднимешь, – озадаченно почесал затылок Тихон. – Тридцать пудов-то… Хорошо, хоть ось не сломалась.

– Пойду сосенку срублю, – суетился незадачливый возница, доставая из короба топор. – Заместо бастрычка-то.

– И колесо дрянь, – вздохнул Игнат, осматривая колесо.

– Мне бы только до заводов доехать, – скулил мужичонка. – Пойду сосенку срублю.

– Не суетись, – усмехнулся дядька Игнат и сунул ему колесо в руки. – Держи! Сейчас подсобим.

Он слегка подсел на своих огромных ножищах, выпрямил спину и ухватился за ось. Тихон уперся в короб плечом.

– А-а-а! – зарычал Игнат, выпрямляя ноги и поднимая телегу. Мужичонка ловко надел колесо и ошарашенно оглядел Игната.

– Ну, ты Илья Муромец… Тридцать пудов поднял! – восхитился он и, что-то припомнив, спросил: – А ты, случайно, не Игнат Соломатин? Который с конем на спине пляшет?

– Он самый! – ухмыльнулся довольный Игнат. – А тебя как зовут?

– Кузьма! – расплылся в улыбке возчик. – Степановы мы.

– Ну, бывай, Кузьма Степанов, – засмеялся Игнат, залезая на телегу. – Не забудь колесо заменить да руды грузи поменьше!

Они двинулись дальше.

– Встренемся ишшо! – крикнул им вслед Кузьма Степанов, размахивая картузом. У скалы, из которой бил родник, они по привычке остановились, набрали студеной водицы, достали из сумки нехитрую еду и уселись на травке перекусить. И у Игната, и у Тихона души изболелись за оставленных в ските ребятишках: не голодают ли, не хворают, как управляются со скотиной.

Ведь совсем маленькие еще: старшему, Мите, едва исполнилось двенадцать лет, Сонечке семь годиков, Алеше – шесть. Не приведи господь, если в скит забредут сбежавшие с каторги злодеи или те же бугровщики. Кто им поможет, кто защитит? Однако неожиданно для Игната Тихон заговорил о другом.

– Скоро, дядя Игнат, год, как нет мамы, папы, Лизы, Данилы, – вдруг обмолвился он, запивая хлебушек водичкой.

Игнат вздрогнул. Кровь бросилась ему в голову. Как же он мог позабыть об этом? Лиза, Лизонька снилась ему каждую ночь, протягивая из огня руки, изо дня в день он изводил себя упреками за то, что отправился тогда на охоту и не уберег любимую. Не в силах усидеть на месте, богатырь вскочил, прошелся вдоль дороги взад-вперед, потом упал на траву и долго лежал, бездумно разглядывая плывущие по небу облака…

Игнат Соломатин бежал в Сибирь, спасаясь от рекрутского набора. Около года он скитался по разным деревням, кормился охотой и работой на крестьян-старожилов. Наконец мужчина набрел на Зеленинский скит, увидел Лизу и остановился там, несмотря на откровенную недоброжелательность раскольников. Он срубил себе скромный домик-четырехстенок неподалеку от дома Ивана Марьина, отца Лизы.

Он тоже приглянулся девушке, но ее отец, суровый раскольник, не захотел не только породниться, но даже и знаться с поддавшимся «соблазнам антихристовым» мирянином, считая «пагубой душевной» всякое с ним сближение. Однако после стычки с бугровщиками Марьин (не без помощи Лизы и ее матери – вода и камень точит) почти подружился с соседом и даже пообещал отдать за него дочь, если тот перейдет в старую веру и «восприемлет древлее благочестие».

Игнат ради любимой был готов на все, дело шло к венчанию, но… черт унес его на охоту. Захотелось счастливому жениху побаловать невесту с будущими родственниками нежным сочным мяском молоденькой косули. В августе небольшие табуны коз начинают перебираться из алтайских степей в горы под самые белки[11]. Они всегда избирали для своего прохода седловины между двумя возвышенностями, и именно на подходе к этим седловинам устраивали на них засады опытные охотники.

Игнат быстро нашел подходящее место, спрятался за камнями и стал дожидаться первого табуна. То ли он отправился на охоту слишком рано, то ли козы замешкались с переходом на горные пастбища, но ждать пришлось долго – четыре дня. Только утром на пятый день показался небольшой табун и стал не спеша подниматься к перевалу.

Одна молоденькая, красновато-бурого цвета козочка вдруг остановилась напротив Игната, задрала мордочку и принялась капризно «рявкать». Игнат выстрелил. Козочка подпрыгнула и свалилась на траву, а табун помчался к седловине. Он освежевал тушу, приторочил ее к седлу и поспешил домой.

Радостный, возбужденный влюбленный мужчина поднимался на последний перед скитом перевал, почему-то ожидая колокольного звона, но колокол так и не зазвонил. Конь вынес его на перевал, вот-вот должен был показаться крест и колокольня, затем молельный дом и весь скит… Но ни креста, ни колокольни, ни церкви, ни деревеньки Игнат так и не увидел.

Луг, на котором они стояли пять дней назад, был покрыт чем-то серым, а на месте домов чернели печи. Поняв все, но еще не признаваясь себе в этом и надеясь на чудо, Игнат спустился вниз, перемахнул через реку и выскочил на луг. Сдерживаясь из последних сил, он огляделся. От скита остались лишь три выстроенных на отдалении, дома: Андрея Звягина, Ивана Марьина и его. Надеясь на чудо, Соломатин поспешил к ним, но они оказались пустыми. Все стало ясно.

На пепелище он возвратился, ощущая себя стариком и осознавая, что остался один на всем белом свете. В руках у него была лопата, два гусиных крыла, которыми в деревне подметали полы, и чистая тряпица.

Перебирая каждую петелинку, как величайшую драгоценность, Игнат нашел через несколько часов то, что искал: оплавленный серебряный крестик, несколько косточек и перстенек с изумрудом в покореженной оправе. Он нашел когда-то на Урале три прозрачных ярко-зеленых камушка – изумруда. Знатный мастер изладил ему этот чудесный перстенек, забрав два камушка за работу. Три седмицы назад он подарил его Лизоньке, и вот…

После этого богатырь дал волю своему отчаянию: катался по траве, ревел, рычал, как раненый зверь, иступленно целовал крестик, перстенек, оставшиеся от любимой косточки. Сколько времени он провел там, на пепелище, Игнат не помнит. Скорее всего, весь день. Вернул его к жизни звон бубенцов. Сначала ему показалось, что он сошел с ума или даже умер. Нет, живой. Ничего не понимая, он встал, обернулся на звон бубенцов.

К скиту подъезжали две груженные снопами телеги. Одной из них правил Тиша, другой – Митя, а на коленях у них сидели Соня с Алешей. Игнат опять зарычал, заревел как медведь и со всех ног бросился им навстречу. Обезумев от радости, он целовал и обнимал их, рискуя задушить, рыдал и ревел. Тиша и Митя рыдали вместе с ним, а малыши растерянно смотрели на них.

– А у нас мамочка с папочкой, Лизой и братиком на небушке у Боженьки, – похвалилась бестолковая Соня, глядя на Игната широко расставленными глазками.

– Им там хорошо! – подтвердил Алеша. – Боженька их любит.

Слезы снова брызнули из глаз богатыря, но на душе стало как-то легче. Потом они подъехали к овину[12], развешали снопы на жердях для сушки, подоили несколько оставшихся без хозяев коров, поджарили на костре множество ломтей мяса застреленной Игнатом козы, поужинали и улеглись спать, пригласив к себе и Игната. Малыши плакали, звали мамочку, но скоро уснули. Митя долго всхлипывал. Тиша сидел на краю постели и гладил брата. О случившейся беде никто не проронил ни слова.

Когда Митя все же задремал, Тиша с Игнатом осторожно прокрались на улицу, уселись на крыльце и долго разглядывали сияющее звездное небо. Потом Тишу прорвало. Он заревел, прижавшись к огромному теплому и надежному телу богатыря, а тот ласково гладил уже его самого по голове.

Захлебываясь от слез, Тиша рассказал Игнату о возвращении из черни, солдатах, Анисиме, папочкином проклятии, гари, крике Лизы «Мама, мамочка! Игнатушка, Тиша, спасите!», дедушке Савве Кривоногове, Мите, страшной ночи на берегу Зеленой. В ту ночь он осознал, что теперь не мамочка с папочкой, а он, Тиша, отвечает и за Соню, и за Митю, и за Алешу.

И еще он осознал тогда (Боженька сподобил!), что спасти их могут только молитвы и работа. Слезами горю не поможешь. Утром Марьины возвратились в сгоревший скит, плача помолились об упокоении душ усопших, похоронили дедушку Савву Кривоногова.

После этого сироты покушали в родительском доме (мамочка приготовила напоследок много вкусненького), запрягли лошадей и отправились исполнять последнюю волю дедушки Саввы – скосить пшеничку на его полоске. Митя рыдал навзрыд, малыши испуганно таращили глазенки, но никто тогда не посмел возразить Тише. За два дня пребывания в черни и особенно за последнюю ночь он приобрел у них непререкаемый авторитет…

Игнат слушал сироту, плакал с ним и корил себя за то, что уехал не вовремя на охоту, не спас невесту, а еще за то, что прострелил Анисиму руку, а не голову. Следующие три дня они провели в поле. Игнат и Митя жали серпами пшеницу. Тиша вязал снопы (у него это получалось страсть как ловко), терпеливо обучал вязанию снопиков Соню с Алешкой, ободрял их, вытаскивал из пальчиков занозы, утирал слезы. На третий день самоотверженная и старательная Соня научилась вязать небольшие снопы и без его помощи.

За эти дни Игнат и сам начал склоняться к мысли, что их спасение действительно заключалось в молитвах (это не вызывало сомнения с самого начала) и… в работе. Вечерами, когда руки, ноги и спина гудели от усталости, душу вдруг наполняла тихая и необъяснимая радость, губы непроизвольно растягивались в довольной улыбке. Божий промысел! Бог из года в год дарил крестьянам эту нечаянную необъяснимую радость в награду за их труд.

Кузнец Соломатин начал понимать суровых раскольников, всю зиму тоскующих по тяжелой крестьянской работе, сохе, косе, серпу и с нетерпением ждавших погожих весенних деньков. Изо дня в день, из года в год их гнала в поле не только забота о хлебе насущном, благосостоянии семьи, но и ожидание дарованной Господом тихой радости в гудящем от усталости теле.

На четвертый день, проводив Митю с Алешей и Соней на уборку урожая с очередной полоски, Игнат с Тихоном отправились на пепелище. Помолившись, они принялись перебирать уцелевшие косточки сгоревших людей. На следующее утро мальчик Тиша проснулся седым и навсегда перестал быть Тишей – только Тихоном.

Вскоре на кладбище рядом с могилкой дедушки Саввы Кривоногова появились еще две могилки – большая и маленькая. В маленькой Тихон с Игнатом похоронили косточки Марьиных. Они верили, что им удалось распознать их по находящимся рядом нательным крестикам, перстенькам, бусам, по их размерам и расположению в пепле. В большой были погребены косточки остальных жителей скита.

К концу сентября пшеница, рожь, ячмень были сжаты, обмолочены, прибраны в амбаре, копны сена свезены к загонам для скота. Марьины за два месяца исхудали, возмужали, окрепли. Даже и Соня с Алешей вроде и маленькие, а ладошки, как лопатки. Они все еще плакали по ночам, звали мамочку, но постепенно забывали родителей.

Митя по-прежнему рыдал навзрыд, а Тихон молча глотал слезы. Чтобы как-то расшевелить их, отвлечь от переживаний, Игнат зимой, когда работы было все же поменьше, стал обучать их кулачному бою. У себя в слободе он был первым кулачным бойцом.

Митя поначалу не хотел заниматься этим. Мальчишка и без того сильно уставал: они с братом и Игнатом с темна до темна кормили, поили скот, убирали навоз, доили коров, разгребали снег. К тому же он стал каким-то нервным, обидчивым, упрямым. И главное, он не видел в этих занятиях никакого толка.

«Я и так сильный!» – упрямо повторял он до тех пор, пока на помощь Игнату не пришел Тихон. Он молча подошел к мальчишке, поцеловал его, погладил по голове, прижал к себе. Митя заплакал, прильнул к нему и… согласился. После гибели родителей он беспрекословно подчинялся старшему брату. Игнат не мог понять, когда и как тот взял над ними такую власть.

Поначалу мальчишка без конца ворчал, упрямился, психовал, но позже увлекся этим делом. В схватках он отличался силой, напором, сокрушительным ударом. Тихон же демонстрировал звериную быстроту, ловкость, хладнокровие и бесстрашие.

– Ой, хорошо! – сказал как-то уже весной потный, раскрасневшийся Митя, снимая рукавицы, и удивился сам себе. – Я сегодня даже ни разу не вспомнил про мамочку…

И снова заплакал, но уже без надрыва.

– Им там хорошо! – время от времени стал повторять вслед за Соней и Алешей он, поднимая глаза к небу. – Мы каждый день молимся за них.

– Слава Богу! Ожил! – радовался за него Игнат. Помимо молитв, работы и кулачных забав, зимой же Тихон взялся обучать брата и его, Игната, грамоте. Великое множество икон и старопечатных книг сгорели в молельном доме вместе с людьми, но немало их осталось и в отцовском доме.

По ним и началась учеба. Удивительно, не только Митя, но и сам Игнат беспрекословно подчинились Тихону. Он, ко всему, оказался еще и толковым, терпеливым учителем. Когда побежали ручьи, старательные ученики худо-бедно, по слогам, без конца спотыкаясь, научились-таки читать.

Митя и Тиша напоминали Игнату два нежных деревца, подмороженных лютой зимой. Не скоро, после месяцев отчаяния и слез, Митя отошел: горе со слезами выплеснулось из сердца и души. Снова заблестели его круглые черные глазки, появились ямочки на щеках, на полных губах заиграла улыбка. Он стал шумным, бесшабашным, заражающим всех радостью и энергией мальчишкой. Он так и остался Митей.

А вот Тиша носил свое горе в себе, не выплескивая его наружу. Оно так и осталось в нем. Часть сердца и души его так и не оттаяли, он уже не стал прежним Тишей. Его голова была седой. Его голубые глаза печально и настороженно глядели на мир Божий. Он редко улыбался, его тонкие губы были плотно сжаты, а на впалых щеках так и не появился румянец. Из его речи навсегда исчезли слова: преогромный, престрашный, преудивительный. Их стали к месту и не к месту повторять Митя с Алешей и даже Соня, во всем подражающие старшему брату.

А потом их отыскали приказчики Кузнецкой воеводской канцелярии, обложили подушным окладом[13] и приписали к Колывано-Воскресенским заводам. Подушный оклад за приписанных к его заводам крестьян платил в казну сам господин Демидов, а те (в их числе и Игнат с Тихоном) отрабатывали эти деньги сортировкой и перевозкой руды, заготовкой леса, выжиганием древесного угля.

Игнат и Тихон отрабатывали подушный оклад не только за себя, но и за малолетних Митю с Алешей. Работали они по двенадцать часов в сутки, сильно переживали за оставшихся в ските малышей и едва не забыли про трагическую годовщину.

– Помянуть надо родителей, Лизоньку, Данилушку, – очнувшись от воспоминаний, неуверенно произнес Игнат, посмотрев на пасынка. – По русским обычаям.

Тот отрицательно мотнул головой.

«Раскольник, кремень!» – мелькнуло в голове у богатыря.

– Давай помолимся за них, дядя Игнат, – попросил Тихон, неожиданно всхлипнув, и они встали на молитву.

Женитьба Игната

Жизнь стала налаживаться. Однако Игнат Соломатин отдавал себе отчет в том, что без женщины им не обойтись. Это стало ясно еще во время отработки подушного оклада на заводах, когда и Тихон, и сам Игнат буквально сходили с ума от переживаний за оставленных в ските под присмотром Мити малышей. Последовавшая за ней уборка лишь утвердила его в необходимости женитьбы.

До гари богатырь мечтал о том, как он будет возвращаться с пашни усталый и голодный, его будет встречать Лизонька с детьми. Он обнимет жену, расцелует дочь с сыном. Сын, названный в честь деда Иваном, польет ему водичку из ведра на руки, а потом и на голову, и на грудь, а дочка протянет полотенце с вышивкой. Потом его накормят, напоят чайком с душичкой или смородиновыми листочками…

Сейчас, когда они, усталые и голодные, возвращались в скит, их никто не встречал, не поливал воду на руки, не протягивал полотенце, не кормил. Приходилось самим доить коров, наскоро варить какой-нибудь супчик, ложиться в грязную постель. Когда сил и на это не хватало, ложились, перекусив хлебушка с молочком да попив чайку.

Всю осень они ходили в пропитанных пылью, соленым потом, колом стоящих холщовых рубахах и шароварах, надевать которые по утрам, особенно после баньки, было противно. Время от времени приходилось оставлять в ските Митю, Тихона или Соню с Алешей для приготовления еды, стирки, поисков потерявшихся коров или лошадей.

Самоотверженная курица Соня без раздумий хваталась за любую работу и тащила за собой младшего брата. Они постоянно возюкали в корыте с водой лопавшиеся от грязи рубахи, а потом развешивали их сушиться на плетне. После стирки малыши принимались варить на костре то затируху, то уху из забравшихся в кубарь рыбешек, то свеклу.

По вечерам семилетняя Соня доила коров, терпеливо дергая их за сиськи. Игнат видел, как она, топая ножкой, стыдила капризную Зорьку, опрокинувшую ведро с молоком, добытым великими трудами. Да что там говорить…

А еще могучее тело богатыря по ночам донимала ненасытная плоть. Короче, Игнат, почти каждую ночь видевший во сне Лизоньку, протягивающую к нему руки из горящего молельного дома, решил жениться, без любви, на обыкновенной работящей женщине.

Беда, однако, заключалась в том, что женщин в Сибири катастрофически не хватало. Поэтому в немногочисленных, отстоящих на сотни верст друг от друга деревеньках проживало много холостых мужчин.

Это часто подвигало молодых людей на отчаянные поступки. Поехала, например, девица с теткой в соседнюю деревню. Пристали к ним по дороге парни, тетку выкинули из саней. Девушку же связали и повезли в церковь. Там, несмотря на яростное сопротивление «невесты», ее повенчали с одним из налетчиков.

В другом случае девицу увезли с луга, куда та отправилась собирать ягоды, третью – с реки, где несчастная полоскала белье. Четвертую девушку схватили возле родительского дома. Силой посадили в сани и зажимали ей рот, чтобы не кричала, пока везли по деревне. В церкви дюжие молодцы держали ее за руки, за ноги и даже за голову, чтобы она не сбросила венец. Пятую…

Игнат не собирался жениться подобным образом, но, так или иначе, зимой по санному следцу и он отправился искать свою суженую. Шесть седмиц скитаний по необъятным просторам Сибири не дали никакого результата. Молодые и пригожие женщины имели мужей, а попадающиеся время от времени вдовы были старыми, морщинистыми, беззубыми, неопрятными.

Наконец ему повезло. В деревне Речкунова он зашел в кабак, чтобы обогреться, перекусить, и столкнулся там с Кузьмой Степановым, которому помог летом надеть колесо на ось.

– Игнат, Илья Муромец! – обрадовался тот. – Я же говорил, что мы ишшо встренемся!

Они обнялись, уселись за грязный стол, заказали щей, хлебца и медка.

– Значит, ты бабу ищешь? – переспросил Кузьма, выслушав Игната.

Тот кивнул.

– Есть у меня одна на примете, – загорелся Степанов. – Зовут Анной, вдова, двое ребятишек.

Игнат невольно поморщился. За шесть седмиц скитаний по деревням вдовы осточертели ему.

– Ты не кривись, не кривись! – рассердился Кузьма. – Золото баба! Возьмешь – не пожалеешь! Больше скажу – всю жизнь будешь благодарить за нее Бога и Кузьму Степанова.

Поговорив и пообедав, они отправились посмотреть на невесту. По дороге Кузьма рассказал, что муж Анны Федька Верхотин был никчемным, поперечным, озлобленным на весь мир, сильно пьющим мужичонкой. Он беспрерывно колотил жену с детьми, вымещая на них свое зло и обиды.

Летом приказчики отправили с ним на Богоявленский рудник известного буйным нравом бергала[14] (бергалы сплошь буйные!) Кедрова Гришку. Посадить в одну телегу со вздорным поперечным Федькой необузданного Гришку было головотяпством. Добром оно не кончилось.

Бергал велел вознице ехать помедленнее, чтобы раскурить трубку. Поперечный Федька его не послушался. Наоборот, он принялся стегать лошадь кнутом, заставляя ее бежать еще быстрее. Разозленный Кедров выхватил вожжи, остановил лошадь, принялся избивать возницу и, остервенев, удавил его чересседельником. Бергал был отправлен в вечную каторгу, а Анна стала вдовой.

– Может, оно и к лучшему, – заключил Кузьма. Крошечный, скособочившийся домишко Верхотиных поражал своей убогостью. Многочисленные щели в стенах были замазаны глиной, крыша даже соломой была покрыта только наполовину.

– Анна коня соломой с крыши кормит, больше-то нечем, – пояснил Кузьма и лишь рукой махнул. – Поди, и сами ее едят. Не приведи господь никому таких, как Федька, кормильцев иметь.

Они вошли в дом. Степанов громко и весело поприветствовал хозяйку с детьми, Соломатин лишь снял шапку и молча поклонился. Почти половину чистенькой, недавно побеленной комнатки занимали печь и полати. С них из-за чистенькой застиранной занавески выглядывали смышленый конопатый мальчишка и совсем маленькая девчонка.

Анна оказалась молодой худенькой женщиной с изможденным лицом и большими синими глазами. Она не шла ни в какое сравнение с Лизонькой, но чем-то неуловимо напоминала ее и, чего греха таить, сразу понравилась Игнату. Понравились ему и дети: Андрюшка с Катей. Приглянулся и он Анне. Когда на следующее утро богатырь появился в доме Верхотиных (он заночевал у Кузьмы Степанова), в ее глазах блеснула радость.

– Ждала тебя, – покраснев, призналась женщина. – Боялась, что побрезгуешь.

Игнат усадил Анну с детьми в сани, прикрыл тулупом, привязал сзади к саням коня Верхотиных и отправился домой. Всю дорогу он расспрашивал женщину о житье-бытье, рассказал ей о Зеленинском ските, бугровщиках, гари, оставшихся в живых детях и трех уцелевших домах. Им можно было поселиться отдельно от Марьиных в доме Андрея Звягина.

Позднее женщин призналась, что мечтала об этом. Однако, увидев четыре пары устремленных на нее с ожиданием и надеждой глаз, Анна поняла, что дети воспримут их уход как предательство и никогда не простят ни ее, ни Игната. А еще ей до слез стало жалко этих переживших столько горя детей. Особенно худющего-прехудющего Тишу с его седой головой, впалыми щеками и тоскливыми синими глазами.

Позабыв про свои глупые бабьи мечты, она развела руки в стороны и воскликнула радостно: «Какие же вы все хорошие и как у вас здесь хорошо! Примите еще и нас к себе. В тесноте, да не в обиде». Изголодавшиеся по материнской ласке и заботе дети робко потянулись к ней. Первой подошла Соня, за ней Алеша и Митя с Тишей. Она крепко обняла их всех, и слезы градом покатились из ее глаз.

В тот же день Алешка сдружился с Андрюшкой. Соня взялась опекать и всему учить Катю. Они даже спали вместе. Тиша с Митей во всем помогали доброй и заботливой мачехе. Все восемь человек стали жить-поживать и добро наживать в доме Ивана Марьина. Жизнь стала налаживаться.

Глава 9

Анатолий. Поиски Чернова

Мое утверждение, что Анатолий выведен из игры, оказалось излишне пессимистичным. Сегодня меня разбудил Гриша.

– Дядь Валер, дядь Валер! – возбужденно шептал он. – Там Анатолия Георгиевича привезли! Он…

Чувствовалось, что юношу потрясло появление Храмцова. Еще бы – воскрес из мертвых! Практически. Я знал его лучше, но даже и на меня его «выздоровление» произвело сильное впечатление. Ведь всего четыре дня назад он не смог даже и приподняться с больничной койки. Сон как рукой сняло. Я пулей выскочил из палатки.

Анатолий сидел на траве, навалившись спиной на ствол березы и прикрыв глаза. Выглядел он ужасно. Мертвенно-бледное лицо говорило о полуобморочном состоянии. Кровь сочилась через бинты, его белая футболка и синие джинсы стали грязно-коричневыми. Чуда не случилось. Он не выздоровел, но все-таки встал на ноги. Встал и пошел. Кремень!

– Хо-орош! В гроб кладут краше! – напустился я на него. – Не лежится? Орден мужества заработать хочешь? Четвертой степени. Посмертно. Герой, блин!

– Врачи меня чуть не на все лето собирались уложить в больницу, – не открывая глаз, проигнорировав мой сарказм, кусая губы, выдавил из себя Анатолий. – А у меня нет времени лежать в больнице… Понимаешь. Нет! Не имею права…

Еще бы: на кону две тонны серебра, центнер золота и куча претендентов на этот куш. Попробуй улежи тут.

– Тебе виднее! На нет и суда нет, у нас демократия! – буркнул я, подавив ухмылку. – Мое дело предложить, а твое – как знаешь!

Но, противореча сам себе, я продолжал ворчать, убеждая его хотя бы регулярно ездить на перевязки. Он согласился. Больше потому, что не только выглядел, но и чувствовал себя отвратительно.

После этого я рассказал приятелю все, что знал о напавших на него «оборотнях»: о подъехавшем на черной «Волге» к магазину предпринимателе без двух пальцев на правой руке, о звонке в Барнаул нашему общему знакомому майору Городничеву, о встрече с черной «Волгой» по дороге на Трофимову ферму Шурика Валькова.

– Да, «Нива» в полном порядке, сам обкатывал, – прибавил я. – Если что еще – не стесняйся. Чем могу – помогу. Без вопросов.

Анатолий кивнул. Мое сообщение несколько взбодрило его. Он тут же записал номер телефона Городничева в записную книжку и расспросил, где найти Тюрючка. После этого Храмцов неловко сунул мне в руки деньги, причитающиеся Лехе за ремонт его машины, и выдавил-таки из себя: «Спасибо». Это слово мой приятель не то чтобы не любил, но всегда выговаривал через силу. Он не любил быть обязанным кому бы то ни было – гордость не позволяла.

Я передал ему пакет с оружием, бронежилет, и он, опираясь на палку, заковылял к «Ниве». Мне показалось, что его спешка объяснялась не столько желанием поскорее найти Шурика и Галочку, сколько боязнью грохнуться в обморок на наших глазах. Тоже гордыня!

Проводив машину взглядом, я выслушал отчет Гриши. Братки оказались не такими лохами, как ему казалось. Сегодня они промчались мимо того места, где свернули вчера и где поджидал их Гриша. Их возвращения он вообще не дождался, но, когда проезжал мимо дома Пельменя, иномарка уже стояла возле ограды. Путают следы, меняют каждый раз маршрут. Не исключено, перепрятали уже и Чернова в другое место.

Эта неудача только раззадорила Гришу. Мальчишка! Давно ли я был таким? Мне тоже пока похвалиться нечем. Разве тем, что исправно, но безрезультатно обследую квадрат за квадратом.

Выдержит ли пытки Женя, поспеем ли мы, не опередят ли нас «оборотни»? Вопросы, вопросы, вопросы. А тут еще и Анатолий на мою голову. Вроде бы и толку от него сейчас, как от козла молока, но… я-то его знаю.

Вчера я возвратился в лагерь чуть тепленьким. Еще и сейчас от продирания через дебри, лазанья по деревьям, многокилометровых марш-бросков болят мышцы, голова, пошатывает при ходьбе из стороны в сторону. Как после самых изматывающих соревнований. Кровоточит и бедро, и плечо. Не так сильно, как у Анатолия, но все же… И вряд ли раны быстро затянутся – я регулярно раздираю их снова и снова…

Так и тянет нырнуть в палатку и забыться на часок-другой. Однако я размялся, позавтракал, наметил очередной квадрат и сейчас махну за Тихоновку.

Затишье перед грозой

Опять несколько дней не раскрывал эту тетрадь и даже не вспомнил про нее. Но обо всем по порядку. Поиски Чернова пока не дали результата, хотя я исколесил на зеленом «москвиче» более половины лесного массива. Лезет из кожи и Гриша. Я пообещал подарить ему свой бинокль, если он выйдет на Чернова раньше меня. Но… не берет собака волка.

Не дремлют и конкуренты. Который день мотается в окрестностях Тихоновки на «Ниве» Храмцов. Наши пути время от времени пересекаются. Гриша, услышав тарахтение двигателя, быстро прячется в лесу. Я тоже стараюсь не попадаться ему на глаза, но раз не получилось. Пришлось посторониться. Анатолий не узнал меня «в гриме» и, брезгливо выпятив нижнюю губу, проехал мимо.

Неоднократно мы видели и черную «Волгу». Она мелькала в просвете между деревьями и тут же исчезала: «оборотни», как и мы с Гришей, стараются не светиться. В отличие от Анатолия. Конкуренция запредельная. Это нервирует и подгоняет меня. Сегодня я лягу костьми, но разыщу Чернова.

– А еще, дядь Валер, по лесу мотается какой-то настырный полоумный старикашка (это он про меня!) на зеленом драндулете, – прикололся вчера вечером Гриша. – Не сидится на печи! Жиденькая бороденка и, как у путного, солнцезащитные очки. Уписаюсь!

– Может, рыбак? – пряча ухмылку, предположил я.

– Какое там рыбак! Рыбаки вокруг реки кучкуются, – отмел мои домыслы Гриша. – А этот чешет взад-вперед через весь лес на «москвиче». Одно из двух: или он корову там потерял, или мозги. Чокнутый какой-то!

Я отворотился, чтоб не расхохотаться и не выдать себя. Поиски поисками, но свидания с Галочкой тоже никто не отменял. Старая любовь не забылась и не выветрилась из моего сердца. Стараниями тетки Варвары у меня начал складываться комплекс вины перед подружкой. Теперь я и сам все более склоняюсь к мысли, что ее жизнь сложилась не очень удачно и по моей вине.

Вот и заглаживаю, как могу, эту самую вину: помогаю по хозяйству, затеял кое-какой ремонт в ее доме, дарю подарки, ношу на руках, мою в баньке, вожу в «Эльдорадо», райцентр, просто на природу. Есть и другие планы.

Сегодня утром (я собирался по холодку на утренний поиск) в гости ко мне пожаловали мои двоюродные братья: Витя и Саня. На велосипедах! С дарами от их родителей блудному племяннику: молочком, сметанкой, кваском, домашним хлебушком, котлетами, огурчиками, редисочкой и тому подобным. В ответ я оперативно организовал праздничное застолье для них.

О ссоре с дядькой я упоминал. Братья, стеснительно поглощая мои деликатесы, хохоча и перебивая друг друга, рассказали мне, что после этой ссоры и моего демонстративного ухода из его дома он назло мне разбил свою собственную машину. Выгнал из гаража и с разгона в столб, сдал назад – и снова в столб. И так раз двадцать. В состоянии аффекта, которое случается у него три раза на день.

Через два дня одумался и погнал машину на ремонт. Ночью! И не к моему приятелю Алексею Петрову, а в соседнюю деревню. Чтобы никто не увидел и не узнал, что у него снова крыша поехала. Да разве шило в мешке утаишь? Над дядькой теперь вся деревня смеется. За глаза, конечно. Во натура!

Сейчас он вроде успокоился. Заколол позавчера кабана и повез за ремонт рассчитываться. А сегодня лично отправил сыновей (неделю назад дядька даже и заикаться об этом не разрешал) с продуктами ко мне: «Езжайте, а то Валерка там с голоду подохнет. Стыдоба!»

Проводив гостей, пережидая дневную жару и настраиваясь на решающий штурм, я разговорился с Вениамином Тихоновичем. За это время я узнал кое-что о своих новых знакомых.

Зуев и Сухарев друзья, но они абсолютно разные. Тезка прежде скажет, что хочет сам, и лишь потом выслушает собеседника. Тихонович, наоборот, сначала выслушает кого бы то ни было и только потом что-то расскажет ему.

Зуев по жизни победитель, Сухарев отродясь победителем не был. Он учитель, девятый год прозябает в нищете. Мало помогли ему в финансовом плане время от времени появляющиеся в «Алтае» его рассказы и опубликованная в «Советской России» статья «Виват демократия!». К слову, я вчера прочитал ее. Это крик отчаявшейся души.

Коммерсант всегда уверен в себе, педагог не уверен в себе никогда. Он вполне осознает свою несостоятельность по этой жизни. Отсюда постоянно виноватое выражение лица, и какая-то извиняющаяся манера речи, и… обращение к религии. Тихонович связывает свои надежды с Богом. Перед отъездом в Тихоновку они с женой собирались креститься, но что-то не срослось…

А вот Петрович, повторю, по жизни победитель. По образованию он строитель, не один год проработал прорабом в совхозе. С началом реформ и, соответственно, разорением совхозов и колхозов занялся коммерцией: торговал в Тихоновке, покупал там мед и увозил его на Север. Потом построил ларек в райцентре, за ним бензоколонку, теперь вот строит магазин.

При этом тезка является убежденным сторонником советской власти и голосует за коммунистов. Из чувства справедливости. Он испытывает определенный дискомфорт от того, что живет хорошо, тогда как другие (тот же Вениамин Тихонович) плохо.

Помимо того, тезка помнит, как много внимания уделяли коммунисты простому человеку. Человеку труда. Каждый месяц не только самый захудалый поселок, но и самый отдаленный полевой стан, вагончик на выпасах, каждую ферму навещал либо один из секретарей райкома, либо кто-нибудь из инструкторов. Здоровался со всеми большой начальник за руку, передовиков обнимал, знакомился с бытом, интересовался проблемами. И не просто интересовался – сразу начинал их решать.

А за годы реформ районное начальство, положившись на рынок, который расставит все по своим местам, ни разу не появилось на каком бы то ни было производственном участке. Полевые станы давно разобраны, вагончики приватизированы, и даже гордость всех хозяйств, мощные животноводческие комплексы, заброшены, превращены в руины.

Теперь из зарослей бурьяна, лопухов и полыни чернеют мрачные полуразрушенные стены, напоминая кинохроники военных лет о только что освобожденных от фашистов селениях. Только виселиц не хватает. Жуть! Душа болит…

Балагур, острослов, почитатель Высоцкого, любитель анекдотов. При этом он был и остается жестким руководителем (на днях я в этом убедился лично), не терпит пьянства, воровства, разгильдяйства, лени, панибратства, сразу ставит на место, а чаще сразу увольняет горлопанов. По мере возможностей Петрович занимается благотворительностью: помогает больнице, школе, частным лицам, тем же Черновым.

Как всякий смазливый, да еще и спортивный мужчина, он был неисправимым бабником. В присутствии женщин тезка никогда, даже зимой, не надевал шапку, говорил комплименты, дарил цветы, целовал ручку, заводил бесчисленные романы.

При этом он хвалил домострой, деловых женщин уважал, но сторонился. По его глубокому убеждению, женщина должна хранить семейный очаг, воспитывать детей, создавать уют в доме и все такое. Зарабатывать деньги – обязанность исключительно мужчин.

До недавнего времени именно Зуев был Гришиным кумиром. Юноша научился острить, тонко улыбаясь или не улыбаясь совсем, сыпать цитатами из песен Высоцкого и анекдотов, следить за собой, хвалить домострой и даже щеголять без шапки зимой.

Сейчас у Гриши, по наблюдениям отца, появился другой кумир – я. Он стал уделять меньше внимания своей внешности, завел дневник, налегает на слово «блин», словосочетания «не берет собака волка», «черти понесли», а в слове «очень» растягивает букву «о».

– А еще другой раз прикроет глаза, ухмыльнется, как ты, Валерий, и так же мечтательно посмотрит на небо, – засмеялся Тихонович. – Очень похоже! Что крестьяне, то и обезьяне!

Я улыбнулся и дополнил список тем, что два дня назад Гриша попросил у меня «Униженных и оскорбленных». Не скрою, что приятно быть чьим-то кумиром, даже если поклонников и поклонниц у меня хватает и без Гриши.

Юноша мечтает спасти Россию от окончательного уничтожения. Ни больше ни меньше! Что-то новенькое. В последние годы все мечтали исключительно о том, как ее пограбить. В этом чувствуется уже отцовское влияние. Яблоко от яблони…

Теперь еще о Сухареве. Человек он добрый и мягкий. Единственная категория людей, которых он люто ненавидит – российские либералы.

– Я, как и все педагоги, никогда не был богатым, – признался он мне часа два назад. – Но нищим, фактически бомжом стал только при либералах. И не только я, и не только учителя. Учителей и врачей, военных и инженеров, рабочих и крестьян – всех нас либералы смешали с грязью, превратили в бомжей.

Здесь, посмотрев на меня, Тихонович вспомнил, что я прочитал его фельетон, где эта же мысль повторялась раз за разом, – и улыбнулся виновато:

– Извини! Больше я ни о чем не могу думать. Кто о чем, а вшивый о бане.

Позже мы с ним разговорились о непростой судьбе России. Вениамин Тихонович убежден, что в начале смутных (по его мнению, черных) девяностых, проехав по ушам доверчивого электората, никогда ранее не слыхавшего про черный пиар, лохотрон и все такое, к власти в стране прорвалась банда предателей.

– Мы думали, что они боролись с режимом, потому что режим этот мешал им обустраивать страну, – все еще дивясь людской и собственной наивности, с сарказмом и не без горечи говорил Тихонович. – Теперь и ребенку ясно, что коммунисты мешали им грабить и уничтожать страну. Но… поезд ушел.

Может, и так… Не знаю. Я из другой породы… Я не ищу правды, просто стараюсь выжить. В любой ситуации!

Еще Вениамин Тихонович убежден, что приход к власти в России этих предателей является реализацией планов западных спецслужб, направленных на развал страны и превращение ее в колонию, сырьевой придаток Запада.

В пользу этой версии, по его мнению, говорит то, что пресловутый план Аллена Даллеса, разработанный еще для уничтожения СССР, стал претворяться в деталях в жизнь именно при либералах-предателях, почти пятьдесят лет спустя, и уже для уничтожения России.

Педагог извлек из своего рюкзака какую-то замусоленную брошюрку и принялся с волнением, негодованием и даже отвращением зачитывать отдельные постулаты этого плана. Я, изменив своему принципу избегать политики (переливание из пустого в порожнее), успел даже кое-что законспектировать – зацепило!

– «Посеяв там (в СССР) хаос, – утверждал шеф ЦРУ, – мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти ценности поверить. Как? Мы найдем единомышленников, своих союзников (“Нашли, давно нашли!” – комментарии Сухарева) в самой России.

Литература, театры, кино (“А теперь еще и телевидение”. – Вениамин Тихонович) – все будут изображать и прославлять самые низменные человеческие качества. Мы будем всячески поддерживать так называемых художников, которые будут насаждать, вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства…

…Мы будем незаметно, но активно способствовать самодурству чиновников, взяточничеству, беспринципности. Честность и порядочность будут осмеяны и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого.

Хамство и наглость, ложь и обман, предательство и национализм, и прежде всего вражда к русскому народу, – все это мы будем легко и незаметно культивировать, все это расцветет (“Уже расцвело!” – комментарий Сухарева) махровым цветом.

И лишь немногие, очень немногие будут догадываться и понимать, что происходит. Но таких людей мы будем превращать в посмешище, найдем способ оболгать их и объявить отбросами общества. Мы будем опошлять и уничтожать основы нравственности.

Мы будем браться за людей с детства, с юношеских лет, будем всегда делать ставку на молодежь, станем разлагать, растлевать, развращать ее».

У, какая длинная цитата.

Вениамин Тихонович отложил брошюру. Лицо его брезгливо скривилось.

– Браво, либералы! Им удалось реализовать этот план с такой последовательностью и с таким блеском, что даже сам автор проекта, их духовный наставник господин Даллес, не смог бы добиться большего, – саркастически улыбнувшись, отдал он должное своим врагам и продолжил: – Россия уничтожена без войны. Кругом руины, разруха, беспризорность…

Вы слышали, что, по оценкам экспертов, либералы нанесли экономике страны даже больший ущерб, чем фашисты в годы Великой Отечественной войны?

Я кивнул.

– И самое страшное, белое превратилось в черное, а черное в белое, добро стало злом, а зло добром. Патриотизм, честность, порядочность – сегодня уже пороки, а вороватость и склонность к предательству – свидетельство незаурядности личности.

И боюсь, поправить уже ничего нельзя. Если вчера дети мечтали стать космонавтами, офицерами, артистами, учителями, врачами, то сейчас сплошь и рядом бандитами, наркобаронами, олигархами, моделями, проститутками.

Вы уже говорили, что один из ваших двоюродных братьев собирается стать рэкетиром, как этот… Мясник, ездить в дорогих иномарках, носить малиновые пиджаки, на шее золотую цепь, а под мышкой пистолет, избивать, пытать, насиловать… И станет, самое печальное! А девочки со всей России рвутся в Москву не учиться, а на панель…

Потерянное поколение! Миллионы загубленных душ и судеб: алкоголиков, наркоманов, беспризорных, малолетних преступников. Это мина замедленного действия такой чудовищной силы, по сравнению с которой даже Чернобыльская катастрофа покажется мелкой неприятностью. России еще аукнется это поколение… лет через двадцать. Если она дотянет до того времени. Лично я сомневаюсь в этом…

Вениамин Тихонович помолчал, собираясь с мыслями.

– Решение глобальных проблем мне не по силам, но хоть что-то я пытаюсь предпринять. Опубликовал вот в «Советской России» один фельетон. Домой вернусь, доработаю и отправлю туда же другой. Это капля в море, – вздохнул он. – Поэтому прежде всего я хочу, мечтаю, надеюсь, пытаюсь спасти от разложения, растления, развращения хотя бы своих учеников. Это мой долг, если хотите – крест.

Я слышал об этом от тезки. Сухарев-старший продолжал проводить в школе давно отмененные политинформации, на которых рассказывал учащимся о задержках заработной платы, закрывающихся предприятиях, школах, детских садах, больницах, разгуле преступности, регулярно организовывал сочинения на темы: «Почему ушел из жизни Машин папа?»[15], «За что мы ненавидим Ельцина?» и все такое.

Педагог снова чуточку помолчал и вдруг прибавил немного даже улыбнувшись:

– Я знаю, вы с Валерием Петровичем (и не только вы!) считаете меня чудаком.

Я промолчал, вспомнив цитату из небезызвестного плана Даллеса: «Но таких людей мы будем превращать в посмешище, найдем способ оболгать их» и еще что-то в этом роде.

– Возможно, это и правда, – признал Вениамин Тихонович, пожав плечами, и продолжил, волнуясь и горячась: – Но это не вся правда… Я – хороший учитель! Это сегодня скорее приговор или диагноз, чем комплимент. Но бог с ними, с амбициями. Я – последняя надежда моих учеников.

Как когда-то Янош Корчак. Его ведь в свое время нацисты тоже посчитали чудаком. Мог спокойно скрыться. Предлагали дураку! А он не захотел, отказался и… шагнул в газовую камеру вместе со своими учениками. Не оставил, не предал их. И я не хочу предавать своих учеников – сбежать из школы и торговать на рынке. Хотя какой из меня торгаш?

Я посмотрел на педагога несколько ошарашенно и снова ничего не сказал. Но еще долго его слова звучали в моих ушах и в моем сердце. Помолчав, я встал, с чувством пожал ему руку и направился к машине. Я буду остаток дня и всю ночь мотаться по лесу, но найду Чернова.

Виктория

Все шло по отработанной схеме. Я добрался до своего укромного местечка, переоделся в камуфляж, прицепил бороду, усы, пересел в зеленый «москвич» и принялся методично прочесывать очередной квадрат.

До потемок я упрямо колесил по лесу, время от времени взбираясь на деревья для осмотра местности и совершая дальние марш-броски. Тело гудело от усталости, но необычайный душевный подъем и решимость найти Чернова придавали силы.

Я был готов продолжать поиск до утра и дальше, но это не понадобилось. В очередной раз взобравшись на очередную разлапистую сосну, я разглядел в бинокль дымок от костра. Костер мог развести кто угодно: турист, рыбак, охотник, влюбленная парочка вроде нас с Галочкой.

Но интуиция подсказывала мне, что я вышел-таки на Чернова и охраняющих его братков. Не позволяя себе обрадоваться раньше времени, чтобы не сгладить удачу, я спустился вниз и направился в сторону далекого костра.

Минут через пятнадцать я остановился, замер и… услышал собачий лай. Скорректировав маршрут, я стал продираться сквозь чащу на этот непрекращающийся лай и со временем выбрался к большой поляне.

В дальнем ее конце горел костер, рядом виднелась оранжевая палатка, два мужика, две огромные, вроде черные собаки, слышался яростный лай и мат пытающихся унять собак братков.

– Ну, вот и все! – сказал я себе. – Вопрос решен. Виктория! Я сделал это! Дальше – милиция.

Трупы на поляне

В лагерь я возвратился около восьми часов утра. Там меня уже весьма нетерпеливо поджидал Гриша.

– Чё за дела, дядь Валер? Где тебя, блин, черти носят? – сердито напустился он меня, не дав мне и рта открыть. – Обыскался! И у тети Гали тебя нет, и у дяди Егора тебя нет, и у дяди Саши, и у дяди Леши. Ни у кого, блин, нет. Как сквозь землю провалился!

Ну, напор – мертвого из могилы поднимет. Может, он и вправду когда-нибудь спасет Россию?

– Молодой, исправлюсь! – хмыкнул я, прикрыв глаза, мечтательно ухмыльнувшись и посмотрев в небо. – Шерше ля фам! Не проболтайся Галочке! А в чем, собственно, дело?

– В чем, в чем! Нужно срочно освобождать, блин, Женьку – вот в чем! – возмутился моей непонятливости Гриша. – Я узнал, где его бандюки прячут. Почти…

«Так вот вчера на кого собаки лаяли, – мелькнуло у меня в голове. – Ну, орел! Утер-таки мне нос. На полчаса, на час, но все же опередил меня. Эх, не вовремя братишки ко мне в гости пожаловали. Да ладно – серебро тоже не плохо».

Однако слово «освобождать» мне не понравилось. Боевые действия не входили в мои планы.

– Понятно! – глубокомысленно изрек я вслух. – Анатолия едва не отправили на тот свет, а тезке сожгли киоск с товарами. И только у меня с вами все в порядке. И ты, блин, полагаешь, что эту несправедливость нужно срочно исправить. Самое время. Для симметрии! И чтобы остальным не было обидно.

Благодарю покорно! Лично я настаиваю на подключении милиции. Им как-никак за это деньги платят.

О том, что я тоже вышел на Чернова и успел позвонить в милицию, я даже и не заикнулся – побоялся омрачить Гришино торжество. Юноша покраснел, но не дрогнул.

– Ты меня, дядь Валер, не так понял, – возразил он. – Я сказал, что почти выяснил, где Женю прячут бандюки. Поближе подойти побоялся – там две черные собаки бегали. Здоровенные, жуть! И дядя Толя на своей «Ниве»…

«И полуживой хромой Храмцов обошел меня. У меня бронза. Бывало и лучше», – ухмыльнулся я про себя.

– И стемнело уже… И потом, блин, я дал папе слово не рисковать. Короче, самого Женю я не видел, – закончил Гриша, посмотрев на отца. Тот, несколько вымученно улыбаясь, наблюдал за нашим препирательством.

– Нужно, блин, самим во всем разобраться, – снова принялся убеждать меня Гриша. – А вдруг они там просто на природе отдыхают и никакого Жени у них нет. Раз, блин, облажались уже. Еще раз облажаемся – и все над нами смеяться будут. Мы, блин, только посмотрим. Если Жени у них нет – вернемся сюда. Если Женя у них – сразу к участковому или в Щебетовское к начальнику милиции. Только глазом моргни – я мигом!

Беспрестанное повторение слова «блин», показное послушание, грубая, но не без юмора лесть растопили мое сердце. Хитер бобер! К тому же его доводы показались мне разумными. Я, кстати, тоже Чернова вчера не видел. Если что – успеем милиции отбой дать. И я стал прогибаться.

– Ну, это другое дело, – почти согласился я. – Вообще-то я собирался поспать…

– Ерунда! – отмел мои поползновения Гриша, понимая, что я спекся и что из меня теперь можно веревки вить. – Лично я семь суток подряд не спал из-за неразделенной любви – и хоть бы что!

Количество бессонных ночей было сильно, раз в семь, преувеличено, но я не стал придираться к нему по мелочам.

– А хоть перекусить можно? – слабо упирался я.

– Позже! – отрезал Гриша. – Промедление смерти подобно! Куй железо, пока горячо! Раз уже опоздали. И захвати, дядь Валер, карабин.

Вениамин Тихонович встревоженно посмотрел на него.

– От собак! – поспешно прибавил Гриша. – Вдруг накинутся!

– Есть, начальник! – ухмыльнулся я, положив ружье на заднее сиденье и повесив ему на шею мой бинокль. – Теперь твой, как и договаривались! Ободрал до ребер, скоро без штанов останусь… Машина подана! И куда едем?

– Я буду показывать! – милостиво пообещал Гриша, поглаживая бинокль и горделиво посматривая на меня. – Пока в Тихоновку!

По дороге юноша, краснея и излучая самодовольство, признался мне, что в ожидании триумфа он не спал всю ночь. Воображение беспрестанно рисовало ему самые радужные картины. Изможденный, небритый узник в слезах протягивает благодарно руки своему спасителю…

Посрамленный, в наручниках, Ромео потупил взгляд. Наденька негодующе смотрит на него и умоляет Гришу о прощении. Начальник милиции лично благодарит юношу за помощь в раскрытии преступления и под бурные аплодисменты вручает ему золотые, с соответствующей гравировкой часы. Как и отцу. Рассказывая о своих ночных мечтаниях, Гриша уже иронично, как Зуев, улыбался, но я-то понимал, что он продолжает надеяться на их осуществление.

– Приехали! – сообщил между тем юноша. – Дальше пешком. Здесь рядом.

Я кивнул, съехал на обочину, заглушил двигатель. Мы вылезли из машины. Прихватив карабин, я двинулся за своим проводником. Впереди забрезжил свет.

– Здесь! – шепнул, остановившись, Гриша. Я подался вперед и, раздвинув ветки черемухи, увидел примерно в пятидесяти метрах от нас, на дальнем краю большой поляны палатку ярко-оранжевого цвета. Похоже, бандюки ни от кого особо не прятались.

Эта мысль промелькнула у меня в голове. И я тут же замер. Черт! Наполовину высунувшись из палатки и уткнувшись лицом в траву, лежал человек. Ясное дело – труп! Другой труп я разглядел метрах в десяти от палатки. Рядом чернели в зеленой траве две огромные, как телки, собаки. Во дела… Этого только нам и не хватало!

– Сейчас мы поближе подберемся, – горячо шептал мне сзади в спину замешкавшийся Гриша. – Только бы собаки не учуяли! Как назло ветер дует в их сторону!

– Не учуют! – заверил я его. – Интуиция подсказывает мне, что у них серьезные проблемы с обонянием.

Юноша осторожно выглянул из кустов и тут же отпрянул назад, невольно прижавшись ко мне. Я приобнял его, продолжая рассматривать поляну. Убийцы скрылись задолго до нашего появления. Их выстрелов мы не слышали. Чернов, если он и был здесь, исчез. Или его похитили убийцы рэкетиров. В голове мелькали разные версии.

– Мы опоздали! – сказал я с чувством. – Это радует – а то трупов было бы больше. И не исключено, наших!

– Давай подойдем поближе, посмотрим, – не вполне уверенно предложил Гриша.

– Упаси бог! – с ходу отмел я его предложение. – Если мы, «чайники», затопчем чьи-то следы – это осложнит работу милиции. Я уже не говорю про вполне возможную излишнюю головную боль: а вдруг они как-то вычислят, что это мы здесь топтались.

Наезды бандитов, вежливые вопросы милиционеров типа: не мы ли, случайно, грохнули этих бедолаг и какое у нас алиби? Тебе это нужно?

Гриша отрицательно мотнул головой. Выглядел он подавленным – такой облом! Крушение надежд. Я не говорю о том, что он первый раз в жизни увидел застреленных людей. Мы возвратились к машине.

– Это дядя Толя их застрелил! – выпалил вдруг Гриша, исподлобья посмотрев на меня. – Точно, все сходится!

Его подавленность как рукой сняло, глаза снова заблестели азартом.

– Не суетись! – не вполне уверенно осек я его. – Обвинение-то серьезное. Два трупа как-никак. Не суетись!

В глубине души я был склонен согласиться с Гришей. Смущала ювелирная работа убийцы или убийц – аккуратные дырки в голове посередине лба, – я не был уверен, что Храмцов в теперешнем состоянии способен на нее. В голове вертелись строчки из песни Высоцкого: «Это смутно мне напоминает индо-пакистанский инцидент». Знакомый почерк! Что-то подобное уже где-то видел…

Хотя если расстреливать в упор… Из машины… С упором… Все может быть. Тем более что еще совсем недавно я не верил, что Анатолий в его теперешнем состоянии способен не только отыскать в лесу Чернова, но даже и подняться с больничной койки. А он поднялся и отыскал! И быстрее меня, здорового. М-да… Все возможно!

Посматривая на часы уже перед выездом на шоссе, я съехал на обочину и спрятал машину за деревьями.

– Не хочу лишних проблем, – объяснил я свой маневр Грише. – Сейчас рэкетиры должны проехать на смену. Признаюсь, не горю желанием встретиться с ними, чтобы им потом, когда обнаружат трупы, не взбрело в голову черт знает что.

– В милицию тоже сообщать не будем? – догадался Гриша.

– Они сами сообщат! – заверил я, кивнув в сторону промелькнувшего черного БМВ. В лагере мы рассказали Вениамину Тихоновичу о нашей поездке. После этого я уселся заполнять дневник и сейчас завалюсь спать.

Возвращение Зуева

Уснуть после увиденного было непросто. Перед глазами раз за разом возникала изумрудная поляна, оранжевая палатка, трупы. Но мне удалось убедить себя в том, что вечер утра мудренее, и неожиданно крепко уснул. Сказывалось хроническое недосыпание. Проспал долго – почти семь часов.

Выбравшись из палатки, я обнаружил на поляне зуевскую «девятку». Сам коммерсант негромко, но жестко строил (отчитывал) Вениамина Тихоновича. Гриша отсутствовал. Похоже, умчался на очередное расследование, а отец снова не смог остановить его. Поприветствовав меня, тезка полушутя-полусерьезно посетовал на Гришу: вьет веревки из отца, играет с огнем. В такое-то время!

Потом, не в силах остановиться (он находился в дурном расположении духа), тезка ворчливо заявил, что в доме у Сухаревых нет хозяина. А хозяином должен быть мужчина. Как в анекдоте: сказал мужик, что топор из люминия и никакого другого железа – и баста! Вопрос закрыт! А Тихонович приказывать не умеет. Он…

Зуев хотел сказать: «Тряпка!», но все-таки сдержался и, с досадой махнув рукой, прибавил: «От этого и бардак в доме!»

На лице педагога блуждала тревожно-растерянная полуулыбка. Оправдываться он не стал. Не умел. Мне стало обидно за него и немного жаль.

– В доме у моего дядьки есть хозяин – он сам! – возразил я тезке. – Он орет на всех, всех строит, как хочет, не раздумывая, отвешивает подзатыльники налево и направо. И все точно боятся его. Но это только иллюзия власти. Чего он, хозяин, добился? По сути ни-че-го!

Его дети, мои двоюродные братовья, учатся из рук вон плохо, работают из-под палки. При этом младший пытается увильнуть от этой работы, улучив момент, сбегает на речку и все такое. А старший уже норовит показать зубы, огрызнуться и скоро начнет кидаться чуть ли не с кулаком на отца. А ведь неплохие пацаны! Я не говорю про уют в доме, тепло и прочее.

А вот Гришу и упрекнуть-то особо не в чем. Учится хорошо, серьезно занимается самбо. Не пьет, не курит. По твоим же, тезка, отзывам, не боится никакой работы, успел выучиться на права. А как родителей любит – это же видно за версту.

Вот только эмоции перехлестывают через край. Но, опять же, друга мечтает спасти, бандитов на чистую воду вывести, перед Надей покрасоваться. За Россию душа болит! Таких бы побольше!

Ну не смог опять усидеть – и что?

Вениамин Тихонович просветлел лицом и благодарно посмотрел на меня. Зуев поднял руки вверх и заявил:

– Сдаюсь! Тихонович, извини! Я не прав. У вас замечательная семья. И я это знаю не понаслышке. Просто я сегодня не в своей тарелке. Не могу определиться по жизни. Быть или не быть – вот в чем вопрос! Вернее, сваливать, пока цел, или идти напролом до конца. Отсюда и раздражительность. Как-то так. Извини!

– Проехали, как говорит Гриша, – засмеялся Вениамин Тихонович.

– Смотри! – посоветовал я тезке. – Ты взрослый дядя. Лично я пойду до конца. Хотя не представляю, до чьего и, блин, куда именно. А вот Тихоновичу я бы посоветовал срочно вернуться домой. Из-за Гриши. О-очень уж он… молодой, опыта ошибок никакого. А мы, русские, учимся (если учимся) только на своих собственных ошибках.

Не попадал в аварию, не переворачивался на машине – не веришь, что это может случиться с таким асом, как ты. Не подстрелили – считаешь себя неуязвимым. А подстрелили – этим опытом уже не воспользуешься.

Бойцы Мясника еще вчера были уверены, что для них не отлита пуля и что им сам черт не брат. А сейчас лежат, сердечные, на травке и в головах у них по дырке. Маленькие, аккуратные, а не заклеишь. Думаю, на этом убийцы не остановятся. Так что от греха я увез бы Гришу. Послушай меня, Тихонович.

Сказав это, я побежал к реке. Там меня и отыскал запыхавшийся, потный, красный как рак Виктор.

– Отца рэкетиры отдубасили так, что глаз не видно! – радостно сообщил он мне и добавил не без злорадства. – Так ему, чму клыкастому, и надо! Будет знать, как кулаками махать.

– Этого только не хватало! – несколько ошарашено подумал я, а вслух прибавил сухо. – Рано тебе отца судить. Он из кожи лезет, чтобы вас одеть, обуть и накормить!

Мой дядя

Ближе к вечеру я отправился в Тихоновку к дяде. Узнать все из первых уст и восстановить прерванные дипломатические отношения. Думаю, самое время сказать несколько слов о моем дядьке и конфликте, после которого я и оказался в палатке на берегу Зеленой.

Дядя Егор – сухой жилистый мужчина несколько выше среднего роста. Чуть удлиненное изможденное лицо с зеленоватыми умными глазами. Начнет о чем бы то ни было говорить – любо-дорого послушать. Тот, кто увидит и послушает дядьку в первый раз, может принять его за образец степенности и благоразумия.

Тот же увидит и услышит, что он вытворяет по пьяни или в дурном расположении духа, – решит, что это самодур, деспот, тиран, и будет обходить его за километр стороной.

На самом деле мой дядька не ангел, но и не злодей из мыльных опер. Все в нем перемешано: хорошее и не очень. Трудяга, каких теперь мало осталось. На таких не только Тихоновка, но и все деревни в России еще держаться.

С мая по ноябрь рабочий день у него начинается в шесть часов утра и заканчивается уже ближе к полуночи. И ни одного выходного за полгода. Он вам и скотник, и бригадир, и тракторист, и шофер, и плотник, и сварщик. Все умеет и не боится никакой работы.

Но… общее впечатление портит бешеный темперамент и необузданный нервный характер. Пословицы «Поспешишь – людей насмешишь» и «За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь» – про него. Дядька всегда начинает что-либо делать раньше, чем успеет сообразить, что именно, как и зачем он собрался делать. Да еще и затевает кучу дел одновременно.

А когда запутается в них окончательно или просто выдохнется, обязательно вспылит, сорвется из-за пустяка, может ни за что накричать на человека или даже побить его. Особенно если что-то не получается или получается не так, как мечталось. А как получится, если спешишь всегда и гоняешься даже не за двумя, а за десятком зайцев одновременно…

Но дядька постичь эти элементарные истины не в состоянии – темперамент не позволяет. Ему даже и в голову не приходит искать корни проблем в самом себе и вносить коррективы в свою деятельность. Нет, он сразу начинает психовать и искать виноватого на стороне. И беда тому, кто попадет в этот момент под его горячую и тяжелую руку.

Прост, щедр, по-своему сердечен. Если кому-то что-то надо – разобьется в лепешку, но сделает. Я до самого института ходил в его лисьих шапках. А какие застолья, рыбалки, охоты он устраивает мне, отцу и другим родственникам!

Радуется, как ребенок, любому знаку внимания. Любит дядька, чтобы его целовали, облизывали, хотя наружно он вроде бы и против этих «телячьих нежностей».

Зимой, когда дел поменьше, он частенько просит тетку почитать ему на сон грядущий что-нибудь душещипательное, вроде тех же «Униженных и оскорбленных». Иногда во время чтения у него по щеке от умиления либо от жалости к этим самым униженным и оскорбленным скатывалась скупая мужская слеза. Иногда он вдруг вскакивал с постели и начинал материться, протестуя таким образом против произвола, несправедливости или там людской черствости.

Идиллия, да? Но… этой же зимой по пьяни дядька Егор выгнал свое собственное семейство из дома на улицу чуть не голых. Ночью, в буран! Они убегали и прятались за сугробами, а дядька высвечивал их фарами и догонял на машине.

Вот такой уж он уродился. Так называемые реформы сильно переменили его и без того непростой характер в худшую сторону. Тетка Настя по телефону могла часами жаловаться, что муж весь на нервах, взрывается, как порох, кидается на всех, как бешеная собака, и прочее и тому подобное. Мне трудно было в это поверить. Тем более она могла преподнести любую дядькину глупость как трагедию мирового масштаба. Я знал за ней эту слабость.

Но, приехав в гости, я убедился, что если тетка и сгущает краски, то самую малость. Черная полоса в жизни моего дядьки никак не менялась на белую, и не было ей конца. Все, все было не так.

Мне дядька постоянно улыбался, но как-то очень уж возбужденно и нервно. И от этого всем и даже мне было как-то не по себе. Как на бочке с порохом. Никто не знал, когда она рванет и кто при этом уцелеет, а кого разорвет на куски.

Продержался он недолго. Срыв случился во время сбора земляники. Тетка с дядей и Саней рвали ягоду на склоне горы. Я же спустился в ложок и там, в высокой траве, нарвался на отборную крупную землянику.

Через пару часов ко мне прибежал братишка. Давясь слезами, он выкрикнул, что папка бьет мамку. Увиденное потрясло меня. Тетка, собирая ягоду, молча ползала на четвереньках по траве, а дядька матерился и пинал ее кирзовым сапогом в толстую задницу.

– Только жрать и способна, сука! – пожаловался он мне. – Я уже второе ведро рвать начал, а она, корова жирная, еще и полведра не насобирала… Но я или убью ее, или научу работать!

Он хотел ее пнуть еще раз, но я решительно загородил тетку. Дядька попытался отодвинуть меня. Я сразу почувствовал его бешеную силу, которая многократно возрастала во время вспышек безудержного гнева. Недаром его побаивались в деревне. Но я устоял. Унижать дебошира (свалить на траву, завязать в узел и тем более бить) в присутствии жены и сына было как-то непедагогично. Дядька тоже сдержался и, матерясь, побежал к машине.

Его безобразная выходка поставила меня в тупик. Конечно, лютовал он не от хорошей жизни. Зарплату в совхозе не платили восьмой год. Откуда ее взять, если кг элитной овечьей шерсти стоил дешевле килограмма пакли или пачки сигарет, а литр молока дешевле литра газировки…

Чтобы как-то прокормить семью, приходилось держать большое хозяйство, заготавливать сено и лес на продажу, добывать лис, зайцев, шить шапки из их шкур, варить печи для бань, торговать самогоном…

И цена за хронические перегрузки была положена немалая: до колен болталась грыжа, месяцами не проходил кашель, болела спина, постоянно прихватывало сердце, во рту в верхнем ряду торчал только один зуб. Поневоле волком завоешь. А тут еще, связавшись с самогоноварением, дядька и сам стал крепко попивать. Курс реабилитации от «реформ» ему явно пошел бы на пользу.

Но при этом я чувствовал в его выходках и существенную долю самодурства и вседозволенности человека, без которого никто не может обойтись и которого никто не может поставить на место. Пуп земли, кормилец, добытчик, вот и куражится.

Я попытался поговорить с ним, остудить его забубенную голову, привести в чувство. Но он ничего не хотел слышать, матерился, орал, брызгая слюной, и бешено закатывая глаза. Вот тогда-то я и решился на крайнюю меру – демонстративно покинул его дом и поселился в палатке на берегу Зеленой.

Это был довольно сильный ход. Мной дядька всегда гордился, а моим мнением дорожил. Он отдавал себе отчет в том, что после моего демарша его осудит и вся деревня. А людского осуждения он всегда боялся. В ярости он тогда разбил свою машину. Я упоминал об этом.

Но… постепенно буян начал успокаиваться – выплеснул зло до дна из души. Даже вот отправил ко мне сыновей с деревенскими деликатесами. Сейчас мне представился повод для окончательного примирения и возможность увидеть плоды своих педагогических потуг. А еще меня разбирало любопытство. И я отправился к дядьке.

И снова черная «Волга»

В ограде у дядьки шаражились два пьяненьких мужика. Они пытались выгрузить из телеги какие-то мешки, что совсем не радовало дядьку.

– На х… вы привезли прошлогоднюю картошку? – орал он на них. – У меня что здесь, заготконтора, что ль? От людей стыдно! Вы мне за первач деньги, деньги давайте. На худой конец, дробленку или зерноотходы. А картошку мне и свою девать некуда. Через два месяца свежей накопаю!

Казалось, он вот-вот начнет охаживать своих клиентов вилами. Во всяком случае, стушевавшиеся мужики от него именно этого и ждали и держались с опаской. Но дядька сдержался. Выглядел он ужасно: узкие прорези глаз едва просматривались из-под лиловых, местами кровавых подтеков, нос смотрел в сторону, был выбит последний в верхнем ряду зуб и два в нижнем, по подбородку стекала струйка крови.

«Хорош! Это тебе не тетку бить!» – мелькнуло у меня в голове, но вслух я ничего не сказал. Был дядька и сам заметно пьян и сразу бросился мне на шею.

– Видишь, как меня, сволочи, отделали? И главное, за что? – неожиданно всхлипнул он, но сразу взял себя в руки и прибавил: – Проходи, я сейчас!

В дом он прошмыгнул почти следом за мной.

– Боится, б…, оставить меня одну, – хмыкнув, прошептала тетка, указывая тайком на свежий синяк под глазом. – Чтобы я про его фокусы тебе рассказать не успела.

Это была женщина с необъятной талией, грудями по полведра, круглыми синими глазами, давно уже покорно и где-то не без юмора принимающая удары судьбы. В смысле мужа. Она сразу принялась накрывать на стол, нарочито громко возмущаясь грубыми нравами заезжих бандитов. Не слишком проницательному дядьке было приятно чисто показное сочувствие.

– Очертенело все! – пожаловался он. – Всю жизнь жилы рву, а толку нет. Не говоря уже про человеческую благодарность. Нету ее, нету! И все, наоборот, ненавидят меня. Моим салом и меня же по мусалам! Сыновья волками смотрят, баба на меня всем жалуется. Сейчас вот вроде пожалела, а в душе, поди, рада, что ее мужа бандюки от…ли!

«Вот тебе и непроницательный!» – подивился я про себя.

– Побойся Бога, Егор! – неискренне запротестовала тетка, но дядька лишь махнул рукой.

– Люди… Да что там про людей говорить! Ты вот и то сбежал, – продолжил он перечисление своих обид. – Хоть в палатке жить, только не у родного дяди. Стыдоба! Всем я как кость поперек горла… А эти сволочи что со мной сделали и, главное, за что? Слышал?

– Так, малость, – уклончиво ответил я. – Рассказывай!

– Давай выпьем сперва! – предложил дядька.

– Ужинать садитесь! – ворчливо приказала тетка. – Успеешь, б…, нажраться. И без того уже лыка не вяжешь!

Мы не стали перечить, чинно уселись за стол, закусили, выпили, снова закусили. Из рассказа дядьки я понял, что сегодняшний день не заладился у него с утра.

– И все из-за этой халды, – мрачно констатировал он, кивнув головой в сторону тетки. – Сумку со жратвой по уму не могла собрать, отправила мужа на выпаса без курева.

Та сразу обиделась и заворчала, потрогав синяк:

– Ага, у тебя, буря с вихрем, одна я всегда во всем виновата: и что зарплату не платят, и что Ельцина на второй срок выбрали, и что тебя бандиты отлупили, и что на выпаса без сигарет уехал. А сам, б…, куда смотрел?

Не обратив никакого внимания на ее протесты, дядька продолжил свое повествование. Следующая неприятность поджидала его утром в лесу: он со своим стадом напоролся на оранжевую палатку с бандитами. Возле палатки стоял, почти висел на веревках, привязанный к сосне высоченный худощавый молодой человек, почти парнишка. Он был без сознания, голова свешивалась на грудь.

«Должник! – догадался дядька. – Бабки, сволочи, выколачивают!»

«Чернов», – мелькнуло у меня в голове. Дядьке стало не по себе. Он попытался побыстрее миновать это место, но, как назло, его собаки сцепились с собаками Пельменя. Их дядька хорошо знал. На лай и визг из палатки высунулась обритая наголо голова с опухшей не то со сна, не то от пьянки мордой и рука с пистолетом.

Мужик нервно выругался и пообещал перестрелять дурных собак вместе с хозяином и клячей, если они не слиняют по-быстрому. Перетрусившему дядьке удалось-таки отозвать собак и прогнать стадо дальше. Но день был окончательно испорчен.

Нестерпимо захотелось сделать хотя бы несколько затяжек, чтобы успокоиться, однако в сидоре с продуктами не оказалось ни одной пачки сигарет. Отчаянно матерясь, он то и дело поглядывал на еле заметную в траве дорогу, чтобы в случае удачи стрельнуть у кого-нибудь сигаретку.

Шансов на удачу было мало. Хорошо, если по ней проезжал или проходил кто-то из рыбаков, ягодников или грибников хотя бы раз в неделю. И сам дядька забрался со стадом в эту глушь первый раз за лето.

Тем временем буренки мало-помалу разбрелись, и он стал собирать самых блудливых. Услышав гул двигателя, он ломанулся через кусты к дороге. Там, метрах в трехстах, дядька увидел черную «Волгу». В азарте он пришпорил Карьку, надеясь догнать машину. По бесчисленным колдобинам она вряд ли двигалась с большой скоростью. Но эти надежды оказались тщетными. Если не повезет, то…

За поворотом он снова увидел черную «Волгу», но расстояние до нее нисколько не уменьшилось, и она тут же скрылась за деревьями. Преследовать ее дальше дядька не решился. Ведь именно за тем поворотом в оранжевой палатке спал нервный бандит, а может, и не один. Встретиться с ним еще раз дядьке как-то не улыбалось. Еще привяжет к сосне, как того бедолагу, а то и пристрелит. С него станется. У Пельменя, говорят, они по пьяни всех курей перестреляли. Ему ничего не оставалось, как выматериться, сплюнуть и повернуть коня обратно.

В это время за его спиной послышался лай собак. Наверное, «Волга» доехала до оранжевой палатки. Следом в этом яростном непрекращающемся лае дядька услышал громкий протяжный гудок машины, чуть позже – знакомый мат. И вдруг загремели выстрелы. Тут же послышался крик и дикий визг, от которого по телу побежали мурашки.

До смерти перепуганный дядька пришпорил коня и, вернувшись к стаду, забился с ним в еще большую глушь. Однако несколько часов спустя злые как черти рэкетиры отыскали его и устроили жесткий, с зуботычинами допрос. Их интересовало, кого видел дядька в течение дня и особенно этим утром. Дядька понимал, что возле оранжевой палатки случилось что-то страшное. Ему до смерти не хотелось ввязываться в бандитские разборки. Поэтому он начал доказывать рэкетирам, что вообще никого не видел.

– Некогда мне на дорогу глаза пялить! – отчаянно врал он. – И без того забот невпроворот. Хоть бы за своими коровенками углядеть!

Ему не поверили, сшибли с ног и принялись пинать. Потом запихнули в багажник иномарки и куда-то повезли. Потом машина остановилась. Сильные руки рывком выдернули дядьку из багажника и поставили на онемевшие ноги. Вокруг толпились угрюмые бандиты.

Дядька в их компании почувствовал себя неуютно. Избегая их взглядов и привыкая к свету, он потупил глаза и остолбенел: прямо у ног его в луже крови лежал на спине человек. На бритой окровавленной голове его виднелась маленькая дырка, аккурат посередине лба. Это был тот самый браток, который утром грозился пристрелить его самого вместе с Жуликом, Шариком и Карькой. А вот оно как повернулось…

В десяти шагах от трупа в лужах уже почти засохшей крови валялись огромные собаки Пельменя, ощерившись в предсмертном оскале. Впереди, наполовину высунувшись из палатки и уткнувшись лицом в траву, тоже в крови лежал другой браток.

«Во влип!» – мелькнуло в голове у дядьки. Он затравленно и заискивающе посмотрел на стоящего рядом здоровенного и широченного бандита. Рожа круглая, синие навыкате, какие-то тусклые глаза, перебитый мясистый нос, крепкий подбородок. Дядька знал, что это и есть главарь шайки Мясник.

– Ну, мужик, колись, кого ты здесь видел сегодня? – тихо, каким-то свистящим голосом спросил он, багровея и наливаясь гневом. – Видишь, что с моими пацанами сделали? А то я подумаю еще, что это твоих рук дело… Косишь тут под придурка, а сам…

Я прикажу кожу с тебя живого содрать, жечь утюгом, изрубить на куски, но… ты мне расскажешь все! Так что давай по-хорошему!

– Ты видел, что здесь, в натуре, проезжала синяя «Нива» – душевно, как Кашпировский, подсказал ему другой, невысокого росточка, беленький такой и тихий бандючок с безмятежными синими глазами, тонкими губами и гранатой в руке. – А в ней сидел здоровенный, в натуре, весь в бинтах упырь. Признайся. И помрешь легкой смертью, без мучений!

Он вырвал чеку и сунул гранату дядьке под рубаху. Тот помертвел, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом. Ему сразу захотелось признаться в чем угодно, хотя умирать ой как не хотелось. Даже и легкой смертью. Бандит тем временем вставил чеку на место и, ангельски улыбнувшись, посмотрел на него.

– Я в-видел черную «Волгу», – не попадая зуб на зуб, выдавил из себя дядька. – Она ехала в сторону этой палатки…

– Молодец! Ведь можешь, когда захочешь! – похвалил его бандючок. – А как насчет синей «Нивы» и монстра в бинтах?

– Не видел, – не стал оговаривать незнакомого ему человека дядька. Хотя и подмывало! Он собирался рассказать про выстрелы, но не успел. Тихий без замаха ударил его гранатой в зубы, и дядька потерял сознание. Похоже, надолго.

Когда он пришел в себя, то увидел лицо склонившегося над ним участкового. Вокруг сновали милиционеры, бандитов не было видно. Собравшись с силами и охнув, дядька сел, слизнул кровь с разбитых губ, потрогал синяки под глазами, потом зубы – трех как не бывало, еще четыре шаталось. В голове шумело. Такой родной в этот момент Кобель протянул ему граненый стакан с водкой.

– Прими, Максимович! – с чувством произнес он. – Легче станет!

У дядьки не то от умиления, не то от жалости к самому себе и обиды брызнули из глаз слезы. Он привычно задержал дыхание и махом, в два глотка вылил в себя водку, крякнул, чуть погодя попробовал закусить кусочком хлеба. Не получилось – больно! Но точно сразу полегчало.

Милиционеры было принялись о чем-то расспрашивать дядьку, но тому было не до разговоров. Он поднялся на ноги и стал осматривать поляну, отыскивая глазами своих обидчиков. Те стояли возле своих иномарок и выглядели растерянными. Дядька погрозил им кулаком и крикнул: «Сволочи! С черной “Волгой” тягаться слабо, на колхознике, козлы вонючие, решили отыграться!»

Дядька слышал, что обращение «козлы вонючие» для крутых – самое тяжкое оскорбление, и даже испугался собственной дерзости. Однако бандюки никак не отреагировали на него. Это подвигнуло дядьку на новое оскорбление. Он скинул до колен брючишки, трусы, повернулся к ним своей задницей и похлопал руками по тощим ягодицам. Милиционеры снисходительно посмеивались, а рэкетиры снова промолчали.

Насладившись местью, дядька надел штаны, снизошел до милиционеров и рассказал им о событиях злополучного дня. Коренастый, плотный капитан с колючим взглядом и начинающими седеть волосами потребовал описать привязанного к сосне человека.

– Чернов Женька, мужики! – удовлетворенно объявил он, выслушав дядьку, погрозил пальцем рэкетирам и прибавил: – Молодчина! Слушай, а про черную «Волгу» что-то сказать можешь?

Дядька (он вдруг ощутил собственную значимость) наморщил лоб и даже раскрыл было рот для дачи необходимых показаний. Но сразу выяснилось, что рассказывать особо нечего. В азарте погони он не слишком внимательно разглядывал ее. Не говоря о том, что и видел он эту самую «Волгу» минуту-две, не больше. Она показалась ему не слишком новой, стекла затемненные, вся в грязи…

– Короче, если с утра не повезет, то к вечеру и не жди! – махнул рукой дядька, заканчивая рассказ.

– Дядька Егор, да ты в рубашке родился! – не согласился с ним я. – Тебе, блин, сегодня просто сказочно повезло. Ты не представляешь, как лоханулись сегодня бойцы в черной «Волге», не пристрелив тебя, единственного свидетеля их преступления.

Ведь ты им абсолютно все испортил. Если бы не ты, то обвинение в убийстве двух рэкетиров было предъявлено огромному, в бинтах и шрамах мужику, который враждовал с бандюками, следил за ними, мотался по лесу на своей «Ниве», разыскивая место, где они спрятали пленника. Все шло к тому. Про разъезжающих на черной «Волге» бойцов никто бы даже и не вспомнил.

По идее, должен был ты, молодой и красивый, лежать с дыркой в голове рядом с братками Мясника и собаками Пельменя. А ты вот сидишь, дома живой и практически невредимый, пьешь со мной водку, худо-бедно закусываешь, да еще, блин, и ворчишь. Нет, дядя, тебе точно повезло!

– Ну, племяш, умеешь утешить, как никто! – подавился куском котлеты дядька. – А что… Давай, Валер, выпьем за удачу!

Его тут же развезло, потянуло на сентиментальность.

– За что они меня отделали? – допытывался он, указывая на выбитые зубы, заплывшее лицо, роняя мутные слезы и рассчитывая на мое сочувствие. Но он ошибся.

– Окорота нет! – усмехнулся я. – Вот и распоясались. У сильного всегда бессильный виноват. Ты-то сам, блин, за что тетку колотишь? Вот опять с синяком ходит. Окорота нет. Руки чешутся. Так и они!

Удар пришелся в точку. Я далек от мысли перевоспитать дядьку. Поздно уже. Горбатого могила выправит. Но попытка не пытка. Тетка благодарно посмотрела на меня. Подчеркнуто уважительно я поблагодарил ее за угощение и, не обращая внимания на ошарашенного дядьку, вышел на улицу. Дядька метнулся за мной.

– Ты и вправду равняешь меня с этими отморозками? – догнав меня, спросил он осипшим дрогнувшим голосом. Но он так и не разжалобил меня.

– Сам решай! – пожал я плечами. – Со стороны – никакой разницы!

От дядьки я направился к Пельменю. Нужно было срочно потолковать с Мясником. Дядьке эта головомойка только на пользу, но дело принципа. Я не из тех людей, которые позволяют вытирать о себя ноги. Конечно, у Мясника беда, конечно, он не знал, что занюханный скотник – мой дядя, но это его проблемы.

Разговор получился непростым. Не буду хвастаться, но мой наезд произвел на него должное отрезвляющее воздействие. Он крутой, но и я не последний человек в Барнауле.

Глава 10

Лето 1742 г. Встреча с Анисимом

Игнат на своей телеге передом, Тихон и Митя следом спустились под горку, переехали по мосту через речку Белую и остановились в воротах крепости. При этом Игнат с Митей обменялись с караульными приветствиями, шутками, новостями, а Тихон лишь снял картуз и, изобразив подобие улыбки, наклонил слегка голову.

– Ну, спите дальше, служивые, не будем мешать! – посмеялся Игнат, направляя лошадь к весовой, и вдруг оцепенел. Впереди, шагах в сорока от них, вальяжно подвигался в сторону заводской конторы высокий ладный мужчина с усами, окладистой, аккуратно подстриженной бородой и лестовкой в левой руке. Игнат натянул вожжи, остановил лошадь и оглянулся на сыновей – он давно уже считал Тихона с Митей своими сыновьями. По сузившимся глазам и еще более сжавшимся губам он понял, что Тихон тоже узнал злодея, но не подал вида. Митя вспыхнул, но, увидев кулак брата, сдержался.

«Вот и свиделись! – мелькнуло в голове богатыря. – Дай Бог памяти… девять лет спустя. Вот и свиделись».

Опомнившись, он слегка хлестанул Орлика вожжами и въехал на весовую. Когда, взвесив руду, Соломатин выехал из амбара, Анисим скрылся. Он покачал головой, почесал затылок, выгрузил руду и направил лошадь к воротам.

– Что, нового приказчика приняли? – поинтересовался он у караульных. – Беленький, с лестовкой.

– А, Анисим Норицин, – лениво отозвался солдат. – Оный Анисим – дружок нашего приказного Семена Крашенинникова. Купчишка томский.

– Наезжает по случаю, – открыв глаза, охотно поддержал разговор другой, дремавший до этого караульный. – Знатный товарец, доложу тебе, братец Илья, привозит всякий раз. И хоть ненамного, но все же дешевле, чем у других купчишек.

– А сейчас так приехал, – потянувшись, прибавил первый. – Без товаров. В гости к Семену.

Далее расспрашивать караульных о злодее Игнат не стал, побоялся насторожить их. Успеется! Да и смысла не было. Главное он уже знал – это Анисим Норицин, купец из Томска.

– Но, балуй у меня! – прикрикнул лениво он на Орлика, выехал за ворота и стал ждать сыновей. Неожиданная встреча растревожила богатыря, породила в душе недобрые предчувствия. Он задумался.

– Я сразу узнал его! – выпалил Митя, останавливая телегу рядом.

– Чего орешь! – одернул его Тихон, оглядываясь по сторонам. Поблизости никого не было, но на всякий случай они отъехали подальше от крепости.

– Теперь от нас, бать, оный преподлый бугровщик-купчишка никуда не денется! – азартно заявил Митя. – Столько загубил старообрядцев, и хватило совести обрядиться раскольником.

И он, и Соня, и Алеша, и Катя, и Андрюшка давно называли Игната отцом. Один Тихон еще не мог перебороть себя.

– Нету у него совести, сынок, – вздохнул Игнат. – На заводах все приказчики из старообрядцев, вот он под них и подлаживается.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, – снова одернул брата Тихон, но и его глаза загорелись азартом. Игнат Соломатин невольно залюбовался сыновьями. Митя хоть и не мог еще, как он, носить лошадь на плечах и гнуть подковы, но выглядел настоящим богатырем. Высокий широкоплечий красавец. Черные как смоль, слегка вьющиеся волосы, черные жгучие глаза, прямой нос, ямочки на щеках, бьющая через край энергия, неизменная доброжелательность и хорошее настроение. Как луч солнца. Смотришь на него, и душа радуется.

Заводские девки вешались ему на шею. Когда, выгрузив руду из коробов, они садились ужинать или устраивались на ночлег, тут же появлялись хорошенькие девицы в ярких нарядных сарафанах с алыми лентами и цветками в волосах и чинно прогуливались мимо их шалаша.

Митя, позабыв про усталость, еду и сон, вскакивал, надевал вместо грязной чистую праздничную алую холщовую рубаху-косоворотку с вышивкой на груди (подарочек сестрички Сони), шаровары и, охорашиваясь, присоединялся к их компании. Чинные преважные девицы тут же начинали хихикать, краснеть, стыдливо прикрывать лица руками, потом визжать и хохотать. В том, что он легко закружит голову любой из них, Игнат не сомневался.

Тихон не отличался богатырским сложением: повыше среднего роста, плечистый, тонкий в талии, быстрый, гибкий – и не более того. На взгляд Игната, он тоже был красив, но не яркой, а суровой, мужественной, неброской красотой мужчины из северных пределов России.

Голова Тихона так и осталась седой. Его большие синие глаза смотрели на мир Божий холодно и настороженно, на впалых щеках редко появлялся румянец, а тонкие губы были плотно сжаты. Лишь изредка таял лед в его глазах и лицо, озаряясь робкой, застенчивой улыбкой, становилось прекрасным.

В такие мгновения Игнату хотелось обнять старшего сына и прижать его к сердцу. Девки с любопытством посматривали и на него, но седая голова и всегдашняя суровость отпугивали их.

Перекусив и переговорив, мужики отправились на Богоявленский рудник. Неожиданная встреча с Анисимом, повторим, как-то встряхнула, растревожила Игната, пробудила воспоминания. Пока богатырь, поглядывая на дорогу и покрикивая на своенравного жеребца, погрузился в них, мы проинформируем читателя о произошедших за эти годы переменах в его жизни.

Итак, зимой 1734 года Соломатин привез домой жену Анну с детьми Катей и Андрюшкой. Жизнь стала налаживаться. Через девять месяцев женщина родила богатыря-сына. Она не чаяла души в новом муже и мечтала назвать и сына Игнатом. Однако сам Игнат нарек первенца Иваном в честь отца Лизоньки.

Дочь он намеревался назвать Лизой, но, когда она родилась, назвал почему-то Аней. Хотя почему «почему-то»? К моменту ее появления Игнат, не забывая Лизоньки и время от времени видя ее во снах, влюбился в свою жену. Своей самоотверженностью, великим терпением, добротой, сердечностью, желанием всем помочь, она, как солнышко, отогрела сердца не только детей, но и самого Игната Соломатина.

К тому же, отойдя от побоев, голода, холода и купаясь в любви, Анна страсть как похорошела. Она (мыслимое ли для замужней крестьянки дело?) стала принаряжаться и прихорашиваться: то ленту в волосы вплетет, то венок из цветов на голову наденет, то бисер[16] из плодов шиповника или рябины на шею повесит.

Игнат и сам посвежел за это время. В его голове почти не было седых волос, он по-прежнему оставался богатырем, легко гнул подковы и отплясывал с лошадью на плечах. А еще он от всей души благодарил Бога и Кузьму Степанова за жену Анну.

На следующую зиму он со старшими сыновьями принялся заготавливать лес для будущих строек. Игнат неутомимо валил вековые сосны, а Тихон с Митей отрубали сучья и волоком по снегу стаскивали на лошадях бревна к скиту.

Еще через два года, когда сыновья подросли, а бревна высохли, они пристроили еще две комнаты к дому Ивана Марьина, чтобы жить не только не в обиде, но и не в тесноте. Позже Соломатин, в прошлом кузнец, затеял строительство кузницы.

Он пользовался немалым уважением и даже любовью обитателей Колывано-Воскресенских заводов. Встречая приказчиков, он всегда снимал шапку и кланялся в пояс. При этом часто кто-нибудь из них, улыбаясь, подходил к нему, здоровался за руку, одобрительно похлопывал по плечу или необъятной спине, просил скрутить трубочкой вокруг пальца серебряную ложку, согнуть пятак, завязать в узел огромный гвоздь или кочергу.

Благодаря этим дружеским отношениям Игнату удалось тогда оборудовать кузницу всем необходимым. В обмен на зерно, мясо, лошадей он приобрел наковальню, горн, молот, железо для ковки. Сейчас он задумался о срубах для Тихона и Мити…

И вот снова, много лет спустя, объявился Анисим, грозя обрушить с таким трудом обретенное счастье. Тихон и Митя были готовы в любой момент, как гончие, помчаться по следу злодея. Игнат понимал – их не удержать. Это тревожило его даже больше, чем появление Анисима. Не буди лиха, пока оно тихо! Ему вдруг стало страшно. Игнат вздрогнул, очнулся от воспоминаний и размышлений и слегка взбодрил жеребца вожжами.

Анисима в то лето они больше не встретили. Осенью Тихон с Митей заговорили о поисках злодея в Томске. Их решимость не понравилась Игнату. Не к добру она, ох не к добру. Он, повторим, боялся потерять обретенное счастье. Восемь лет пролетело как один миг. Однако и отказываться от поездки было нельзя. Сыновья отправятся в Томск одни, а это добром не кончится. И Игнат покорился судьбе…

Замужество Сони. Поездка в Томск

По возвращении с Колывано-Воскресенских заводов Игнат с Тихоном и Митей сразу включились в уборку урожая. Земля в округе была не особенно плодородной, хотя трава поднималась в рост человека. В первый год на распаханной целине хорошо родилась любая культура, яровая пшеница давала урожай – сам-семь[17] и выше.

На второй год урожай снижался до сам-пяти. На третий вместо пшеницы сеяли овес, и хорошо, если урожай был сам-три. На четвертый год земле давали возможность отдохнуть и снова повторяли первый цикл. После этого земля оставлялась надолго, до двадцати лет в залежь. В этом году жители Зеленинского скита оставили в залежь очередной истощенный участок, распахали тридцать десятин целины, засеяли ее и ждали добрый урожай. Налитый зерном колос склонялся к земле, радуя крестьянские сердца.

Радовала их и тяжелая, от зари до зари, крестьянская работа. Ведь именно для нее они и родились. Всю зиму Тихон, Митя и даже кузнец Игнат, как когда-то отец Иван и другие раскольники, тосковали по ней и ждали с нетерпением весны. Весной добрые молодцы распахивали матушку-землицу, боронили, бросали в нее доброе зерно, молились, с радостью и надеждой ждали урожая. Не на помещика трудились, на себя и свою семью. Вот оно, нелегкое крестьянское счастье! Если бы не заводские отработки…

С поля возвращались вечером чуть теплые от усталости, но всегда с песнями. Души их, слава Господу, тихонько ликовали. Особенно Митина. Он пел громче всех, да еще и норовил, стоя на телеге, приплясывать.

Игнат с Тихоном и Митей наперегонки жали серпами пшеницу, а Соня, Алеша и Андрюшка так же наперегонки вязали снопы. Катенька и Ванечка, гордость богатыря, помогали мамочке Ане варить еду, обстирывать всех, доить коров, топить баньку, присматривать за маленькой сестричкой. Хотя как сказать маленькой? Соня в ее годы научилась и снопы вязать, и Зорьку доить.

Игнату с его шестью пудами веса было тяжеленько в поле угнаться за Тихоном и Митей, но и особо отставать от них совесть и гордость не дозволяла. Время от времени он бросал взгляд на неутомимых, азартно пыхтящих впереди сыновей, их потемневшие от пота рубахи и заставлял себя энергичнее орудовать серпом…

Земля сторицей вознаградила их за труды. Такого урожая, сам-восемь, они не получали никогда ранее.

После уборки Марьины и Соломатины выдали замуж Сонечку в деревню Перво-Чарышскую за молодого зажиточного крестьянина Степана Рагозина. Его родители в свое время были приписаны к Невьянскому заводу промышленника Акинфия Демидова, а позднее переселены на Алтай.

Сонечка похорошела необыкновенно в свои пятнадцать лет. Высокая, тоненькая, гибкая. Большие синие глаза, чуть вздернутый тоненький носик, пухленькие губки, жемчуг зубов. Вылитая Лиза! Она вся так и светилась изнутри и всегда старалась угодить всем, как когда-то мамочка. Не из страха – из любви.

Теперь будет радовать Степана, который пришелся ей по душе. Все надеялись, что он оценит, какое сокровище ему досталось. Конечно, ни Игнат, ни Тихон не полагались на случай. Прежде чем отдать Соню замуж, они съездили в Перво-Чарышскую, осмотрели дом и хозяйство жениха, переговорили с его родителями и соседями. Дом был новым, хозяйство крепким, земли в достатке. Соседи единодушно хвалили и самого Степана, и его родителей.

Венчаться молодых возили на Колывано-Воскресенские заводы, свадьбу сыграли в Перво-Чарышской. Приданое за невестой Марьины и Соломатины положили знатное: трех жеребцов, трех коров-первотелок, сорок пудов зерна нового урожая. Совет да любовь!

После свадьбы заговорил о женитьбе всерьез и Митя. Давно была пора женить и Тихона…

Зимой, как и порешили, Игнат с Тихоном отправились в Томск. Помыкавшись там, они многое узнали об Анисиме Норицине. Был он привлекателен, улыбчив, но странен и страшен изнутри. Он всегда окружал себя нужными людьми, умел войти к ним в доверие, был ласков с ними, буквально души не чаял в них. В общении с ними глаза Анисима светились добротой, а голос звучал особенно задушевно.

Потеряв же интерес к доселе превозносимым людям: злодей как с цепи срывался. Он уже буквально искал повод для нападения на них и всегда находил его. Достаточно было одного неосторожного слова, взгляда, жеста. Не спасало и молчание.

Остервенев ни с того ни с сего, Анисим тут же хватался за шпагу, пистолет и не раздумывая пускал их в дело. Остановить злодея и тем более противостоять ему было невозможно – он дьявольски искусно владел шпагой и стрелял без промаха. Рассказывали, что умению убивать Норицина обучил старый, взятый в плен чуть ли не под Полтавой швед.

Страшные слухи про него ходили по Томску. Несколько лет назад недалеко от города, вверх по реке Ушайке, была найдена девица Алена Нелюбова, и «соски у груди ее были вырезаны». Подозрение в убийстве сразу пало на Анисима, у которого та девица была «в закладе», но дальше подозрений дело не пошло.

Потом в той же Ушайке был обнаружен труп бывшего дружка Норицина с выколотыми глазами. Еще двое пропали бесследно. А Зеленинская гарь, а бугровщик, а дедушка Савва Кривоногов?

О деятельности Анисима Норицина в Томске знали немного. Время от времени купчишка занимался торговлей, один или два сезона – бугрованием. Лет семь или восемь назад он привез откуда-то две телеги каких-то диковинных камней, вывалил в их в отцовский амбар и снова куда-то уехал. Сказывали, в Нерчинск, а правда или нет – никто не знает.

Назад Анисим возвратился не скоро с какими-то двумя белыми как лунь стариками. Он велел переделать отцовскую кузницу, натаскал в нее камней и заперся в ней со стариками. Больше года они дневали и ночевали в кузнице, а потом снова куда-то исчезли. С тех пор Анисим Норицин в Томске уже не появлялся.

– Откуда, отец, такие изверги берутся? – спросил на обратном пути Тихон, пересилив себя и первый раз назвав Игната отцом. Это растрогало богатыря чуть ли не до слез. Еще бы – ведь он всю свою жизнь положил на Марьиных…

– Гордыня у Анисима, сынок, великая. Бога позабыл. Как оный дьявол, который почитал самого себя за Бога, – счастливо улыбнувшись, подумав и легонько стегнув лошадь, ответил Игнат. – Вот и возгордился. Кого хочет – казнит, кого хочет – милует. Да разве мало, сынок, таких Анисимов и среди нас?

Это была чистая правда. Отрабатывая в течение многих лет подушный оклад на Колывано-Воскресенских заводах и общаясь с такими же, как и они, приписными крестьянами, Игнат с Тихоном время от времени слышали рассказы о зверствах жителей Сибири.

Где-то мещанин с товарищем из крестьян в течение многих часов секли бичом привязанную к березе красивую восемнадцатилетнюю девицу «с перерывами только для собственного отдыха и выпивки». Спина у убитой «представляла багрово-синюю массу».

В другой деревне крестьянин, «осердясь на соседа и улучив момент, когда того не было, вошел во двор, проломил его лошади голову во многих местах, а потом удавил ее вожжами».

Не уступали мужчинам в свирепости и иные женщины. Так, семнадцатилетняя крестьянка, желая избавиться от постылого мужа-малолетки, прехладнокровно вылила на спящего мальчика кипяток из огромного чугуна, да еще и доказывала позже, что сие случилось нечаянно. А Федор Верхотин, избивавший изо дня в день жену Анну, а бергал Кедров…

– Грехи наши тяжкие! – вздохнул, перекрестившись, Игнат. – Всё от гордыни! Забыли люди Бога и стали сами себя почитать богами.

То, по его мнению, было неудивительно. Деревеньки в Сибири были малы, отстояли друг от друга на сотни верст, и редко в какой из них были церкви.

– Вот в Зеленинском ските стоял молельный дом, в нем иконы и старопечатные книги, – снова заговорил Игнат, передав вожжи сыну и размышляя вслух. – Староверы постоянно молились Богу и с Божьей помощью жили в труде, радости, без пьянства, драк, не говоря про убийства. Кругом чистота, порядок, дома как картинки. Глядишь на них – сердце радуется. В Перво-Чарышской церкви нет, людям не до молитв, и уже не то: грязь, пьянство, драки. Хотя люди там, тот же Степан, неплохие.

С другой стороны, в Томске церквей много, а зверь лютый Анисим оттуда…

Не придумав ничего утешительного, Игнат надолго замолк. Позже они стали гадать, где искать Норицина. В отличие от отца, Тихон не умел и не любил рассуждать вслух. Он долго перебирал в голове все, что знал об Анисиме.

Более всего его заинтересовали привезенные им откуда-то диковинные камни, поездка в Нерчинск, белые как лунь старики, их забавы с теми диковинными камнями в кузнице Норициных. Еще Тихону показалось неслучайным появление злодея на Колывано-Воскресенских заводах без товаров, а его дружка Семена Крашенинникова – на дороге, ведущей к Змеевой горе. Он был уверен, что все эти эпизоды очень важны и как-то связаны между собой.

Размышления о диковинных камнях ни к чему не привели. Зато Марьину удалось вспомнить кое-что о Нерчинске. Сам он знал лишь то, что там находится каторга для самых отъявленных злодеев вроде Анисима Норицина.

Потом в его памяти всплыли слова Семена Крашенинникова (он стоял рядом, когда Тихон выгружал руду из короба) о том, что-де при Петре-антихристе в Нерчинске выплавляли серебро под началом какого-то грека. Молодому мужчине показалось очень важным и само известие, и то, что озвучил его именно Семен, дружок Анисима. Но почему – он так и не догадался.

Крайне подозрительным было и появление Норицина на заводах без товаров. Тихон не мог поверить, что тот проехал тысячу верст для того, чтобы посмотреть на приятеля. Они с отцом только что узнали, что Анисим дружил лишь с нужными ему людьми и лишь до тех пор, пока они были ему нужны. Значит, Норицину было что-то нужно от приказчика. Скорее всего, и находился он где-то поблизости, может, на той же Змеевой горе. Ведь дружка его Семена Крашенинникова видели по дороге именно на Змееву гору.

– Бать, а что ты слышал о Змеевой горе? – спросил Тихон у Игната.

– Слышал, сынок, – помолчав, отозвался богатырь, – что там змеев страсть как много – оттого и прозвали Змеевой.

– А еще? – засмеялся, не унимался Тихон.

– А еще сказывали, что руды той горы серебром богаты, – припомнил Игнат. – Но из-за примесей свинца, серы и железа никто, даже лучшие плавильщики Акинфия Никитовича, не могут выплавить то серебро. Вот и не трогают оную гору пока.

В Нерчинске серебро, здесь серебро, поездка Анисима в Нерчинск, какие-то диковинные камни – Тихон понимал, что это звенья одной цепи, что разгадка близка. Она так и не далась ему тогда. Но одно он знал твердо – Анисима Норицина надо искать на Змеевой горе.

Возвратившись в скит, они сразу принялись за заготовку леса для строительства дома для Мити. В рубке высоченных стройных сосен не было еще равных могучему Игнату. Ему помогал Митя. Тихон обрубал сучья. Младшие, Алеша с Андрюшей, волоком по снегу стаскивали на лошадях бревна в скит. До середины февраля лес гудел от стука топоров, людского гомона, смеха, песен Мити да ржания лошадей.

Весна 1743 г. Змеевский завод

– Я пойду-то схожу / На широкий двор. / Я поймаю-то коня, / Коня вороного, – горланил Митя, приплясывая на телеге и радуясь весне, солнышку, встрече с Настенькой. Тихон, улыбаясь, негромко подпевал ему со своей телеги. В этом году они отправились на Колывано-Воскресенские заводы вдвоем. Отец остался дома. Его жена Анна (все, кроме Тихона, называли ее мамой) должна была вот-вот родить.

Зимой редко кто отваживался на отработку подушного оклада. Возить зимой руду даже с ближних рудников гиблое дело. Бураны в Сибири свирепствовали неделями. Их сменяли лютые морозы, потом снова завывала метель. Сколько возчиков отморозили руки, ноги, сколько замерзло, сбившись в темный буран с пути – не счесть. Потому все норовили отработать свой «урок» летом.

Однако на этот раз Тихон с Митей поехали на заводы зимой с охотой. Они были уверены, что разгадка тайны близка, и что в любом случае Анисима надо искать на Змеевой горе. А еще Митя тосковал по Настеньке.

Но до самой Пасхи, Светлого Христова Воскресения, им было не до поисков злодея. Приказчики гнали и гнали приехавших крестьян на рудники. Да и рискованно было заниматься охотой на такого лютого, хитрого и осторожного зверя, как Анисим зимой, оставляя на снегу собственные следы. Тихон не любил неоправданного риска и запретил Мите даже и думать о поисках купчишки.

А вот теперь этот день настал. Братья спустились под горку, переехали через мост и остановили лошадей возле ворот.

– Ну что, Марьины, рассчитались с Акинфием Никитовичем? – посмеялся, отворяя их, пожилой караульный.

– Почти, дядя Афанасий! – засмеялся и Митя. – Сейчас вывалим руду, и не поминай нас лихом.

– Даже к Насте не заскочишь? – не поверил караульный.

– Заскочу, дядя Афанасий, обязательно заскочу! – приосанился Митя и пообещал: – Увезу ее скоро от вас!

К ним подошел молоденький щупленький солдатик.

– Какие диковинные камушки! – подивился он, разглядывая куски лазурной и медно-зеленой руды в коробе.

– Руда как руда! – улыбнулся Митя. – Новенький, что ли?

– Вчера прибыл! – подтвердил дядька Афанасий, степенно поглаживая бороду. – Все ему в диковинку.

– Через седмицу нос будет воротить от этих камней, – засмеялся Митя. – Ну поехали, братик! Ты чего?

Тихон машинально стегнул лошадь вожжами, направляя ее в сторону весовой.

– Ты чего, братик? – повторил свой вопрос Митя, когда они взвесили руду, вывалили ее на склад и, попрощавшись с Настей, выехали из крепости.

– Кланяйтесь от меня отцу вашему, богатырю Игнату! – крикнул им вслед дядька Афанасий.

– Ты чего? – спросил Митя в третий раз, с тревогой поглядывая на брата. – Заболел, что ли?

– Все хорошо, Митюш! – счастливо улыбнулся Тихон. – Разгадал я загадку.

Отъехав подальше от крепости, братья направили лошадей в сторону Змеевой горы. Ярко светило весеннее солнышко, грязь подсохла, зазеленела травка, появились первые листочки на деревьях, запели прилетевшие из дальних краев птички. Гнус еще не появился, но уже начали донимать клещи. Отъехав от заводов верст на пять, Марьины свернули в лес и, сотворив молитву, достали котомки с едой.

– Ну, рассказывай, мой преумный братик, какую загадку ты разгадал? – улыбнулся Митя, расстилая чистую тряпицу на травке.

– А помнишь, Мить, что сказал солдатик на воротах про нашу руду? – ответно улыбнулся Тихон, нарезая ломти хлебушка и сальца. – Какие диковинные камни! Меня аж в жар бросило. Ведь в Томске сосед Норициных сказал нам с отцом те же самые слова: «Анисим привез две телеги каких-то диковинных камней».

– Ты на меня глядишь, что-то говоришь, а я с места не могу стронуться. Дошло наконец. И как это я раньше не догадался?

Митя восхищенно посмотрел на брата. Глаза того загорелись, на щеках появился легкий румянец.

– И все, Митюш, сразу встало на свои места, – нервно улыбаясь, продолжил Тихон. – Злодей привез в Томск две телеги руды со Змеевой горы. Отец сказывал, что в ней много серебра, но его до сей поры никто не научился отделять от свинца и других примесей. Знал это и Анисим.

А еще он знал от Семена Крашенинникова, что при Петре – антихристе в Нерчинске выплавляли серебро под началом какого-то искусного грека. Злодей отправился в Нерчинск и привез оттуда двух стариков, я думаю, учеников того грека. Оные старики переделали кузницу и принялись плавить в ней змеевские руды. Дело оказалось многотрудным. Старики мучились целый год, но, похоже, добились своего. После этого Анисим со стариками и дружками как в воду канул…

Здесь Тихон помолчал многозначительно и спросил, лукаво посмотрев на Митю:

– И где они все, брат, седьмой год прячутся, и чем занимаются?

– Неужто где-то плавят втайне серебришко из змеевских руд? – не веря самому себе и даже растерявшись от собственной дерзости, спросил Митя.

– Я тоже так думаю, – согласился Тихон. – Сейчас проверим.

Помолившись, Марьины распрягли лошадей и двинулись дальше верхом. Проскакав верст тридцать, не меньше, они поднялись на очередной перевал, увидели поросшую лесом обширную долину и длинную скалистую гору посередине ее.

– Змеева гора! – выдохнул Митя, завороженно глядя на нее. – Сколько раз оная презагадочная гора снилась мне!

Тихон кивнул. Братья долго разглядывали гору, но не обнаружили никакого завода. Его можно было как-то спрятать, построить на другой стороне горы, но спрятать дым из заводских труб было невозможно. Митя подумал, что на этот раз его преумный братик ошибся, но вслух ничего не сказал – не захотел расстраивать.

Они спустились вниз, к бегущему у подножия горы ручью, снова долго рассматривали ее, но так и не увидели ни завода, ни людей, ни лошадей, не услышали людского гомона, конского ржания, ударов кирки о камень. Помедлив, Тихон направил жеребца вдоль реки, Митя последовал за ним. Некоторое время они ехали молча.

– Мотри, братик! – вдруг радостно крикнул Митя, указывая на просвет между деревьями. Тихон резко наклонился в седле к нему и зажал его рот ладонью.

– Чего орешь? – сердито шепнул он брату на ухо. – Тебя не только возница, приказчики на заводах услышат.

Митя сконфуженно и обиженно замолчал. Впереди, в просветах между деревьями, действительно то появлялась, то исчезала телега с зеленым коробом, вынырнувшая откуда-то из-за горы. Возница, похоже, не услышал крика. Он ехал впереди, по другой стороне ручья, в полуверсте от них. Помедлив, Марьины двинулись следом.

Успокоившись, Тихон перевел взгляд на брата. Тот сердито сопел, сгорбившись в седле. Тихон примирительно улыбнулся и снисходительно-нежно похлопал его по спине – он никогда долго не сердился на Митю.

– Шумишь, орешь, как маленький! Пора и остепениться! Двадцать годков, как-никак, – уже мягко укорил он брата и прибавил: – А что глазастый – молодец! Раньше меня углядел оную телегу.

Брат сразу приосанился, глаза заблестели радостью и азартом.

– Смотри песню не затяни! – скрывая нежность, полушутя-полусерьезно предупредил Тихон.

– Не без ума! – беспечно отмахнулся Митя. Братья снова несколько верст проехали молча.

– Мотри, братик, дым! – так же возбужденно, но на этот раз негромко объявил Митя, указывая рукой на невысокую гору. Из-за нее, точно, поднимались три густых клуба дыма. Возница тем временем скрылся за горой. Проехав еще немного, Тихон с Митей увидели каланчу, мужика с ружьем наверху, а потом неизвестно откуда взявшуюся крепость. Ее ворота отворились, и телега скрылась в крепости.

Марьины спешились, укрылись понадежнее от мужика на каланче за деревьями и внимательно осмотрели местность. Крепость располагалась на небольшой, поросшей лесом и окруженной горами долине. Она была квадратной, огорожена «рогатками». Тихону она напомнила крепость при Колывано-Воскресенских заводах, только много меньше, без рва, земляного вала и бастионов по углам.

Из-за «рогаток» виднелись дымящиеся трубы, крыши амбаров, слышался шум работы каких-то механизмов, удары молота, собачий лай, конское ржание, людские голоса.

– Завод! – неуверенно произнес Митя. Его колотило от возбуждения.

– Завод, брат, завод! – подтвердил Тихон.

– А почему, братик, здесь нет плотины и пруда, как на Колывано-Воскресенских заводах? – все еще сомневался Митя.

– Здесь, брат, меха и другие механизмы приводит в движение не вода, а лошади и мастеровые! – отмахнулся Тихон и прибавил удовлетворенно: – Вот и разгадали мы с тобой, слава Богу, загадку.

Глава 11

Деревенские будни

Неожиданный поворот событий выбил нас из колеи. И это мягко сказано. На самом деле мы в глубоком нокауте. Столько усилий – и все коту под хвост. Самое неприятное – мы не представляем, что делать дальше и как нам, «чайникам», найти «оборотней». Но… хватит соплей. Нужно собраться с мыслями – и решение найдется.

А пока последняя информация. Под давлением неопровержимых доказательств рэкетиры были вынуждены признать, что действительно схватили Евгения Чернова на берегу Зеленой две или три недели назад и прятали его сначала в доме Мамочкина, позже в лесу. Они заявили, что он задолжал им кругленькую сумму. Вроде бы прокуратурой уже возбуждено уголовное дело по соответствующей статье.

Теперь непосредственно о двойном убийстве. Его, со слов дядьки и собственных домыслов, я представляю следующим образом. Ранним утром черная «Волга» под истошный лай собак подъезжает почти вплотную к оранжевой палатке. Убийцы, издеваясь над возомнившими себя покорителями и потрясателями вселенной рэкетирами, начинают громко сигналить.

Разбуженные уже второй раз за утро, полупьяные бандюки с матом и для пущего устрашения обнаглевших колхозников с пистолетами снова вылезают из палатки. Один из них, грозный такой, направляется к черной «Волге» и… получает пулю в лоб. Другая тут же пробила голову его товарища, наполовину высунувшегося из палатки. Следом свои порции свинца получают собаки.

Все, концерт окончен! Убийцы перерезают веревки, забирают Чернова, и черная «Волга» скрывается в лесу.

Уже известно (информацией нас обеспечивает вездесущий Петрович), что в трупах людей и собак обнаружены пули, выпущенные из трех разных пистолетов. Значит, убийц было трое, а если водитель или еще кто не стрелял – четверо. И тогда все сходится.

Любопытный момент. Накануне этого инцидента, в два часа ночи, участкового поднял с постели… Храмцов. Весь в бинтах, кровище, едва живой. Навалившись, чтобы не упасть на косяк, и запачкав его кровью, он сообщил, что нашел место, где люди Мясника прячут Чернова, признался, что собирался освободить его сам, но, трезво оценив состояние, отказался от этой затеи.

Половников, зевая и продирая глаза, поинтересовался, чего ради тот взялся за поиски Чернова. Вопрос не понравился окровавленному чудовищу. Его глаза полыхнули яростью, но тут же погасли – сил не было даже на эмоции. Помешкав, он прохрипел, что Женька его ученик и как-то попросил подстраховать его. Он обещал, но не помог – так получилось. Теперь он пытается искупить свой грех. Это его крест. Убежден, Анатолий взвалил крест на себя, прознав про две тонны серебра и центнер золота. Именно поэтому и вывел его из себя вроде бы невинный вопрос участкового.

По его настоянию участковый дозвонился до райотдела, поднял с постели начальника милиции, выслушал от него, что выслушал. Операция по освобождению пленника была по сложившейся традиции назначена на утро: не собирать же опергруппу в три часа ночи? Короче, милицейские начальники наступили на те же самые грабли. И результат получился тот же: про-вал! Как это все по-нашему! Скандал грандиозный! Еще бы – два трупа!

Его усугубил разгромный фельетон в «Свободном курсе» о щебетовских милиционерах, которые «любят откладывать на завтра то, что нужно было сделать еще вчера», их вопиющем непрофессионализме, преступной халатности, разгильдяйстве и всем таком. Поговаривают, что в «Свободный курс» позвонил именно Храмцов…

Одним словом, раскочегарили ментов. Сейчас на задержание преступников задействованы серьезные силы, прочесываются лесные массивы, опрошены десятки местных и неместных жителей: лесников, скотников, пасечников, рыбаков, ягодников, просто отдыхающих.

Выяснилось, что черную «Волгу» с тонированными стеклами, помимо Анатолия Храмцова, Шурика Валькова, Галочки, дядьки и нас с Гришей, видели в окрестностях Тихоновки множество людей. Но как она оказывалась в том или ином месте и куда потом девалась, никто не знал.

Мы решили внести свою лепту в поиск убийц и делегировали к милиционерам Зуева (кого же еще) с имеющимися у нас сведениями. Петрович разыскал начальника опергруппы капитана Жернакова и рассказал ему все, что мы знали, начиная с появления осенью прошлого года в редакции «Алтайской правды» странного высоченного молодого человека, его сенсационного заявления, несостоявшейся пресс-конференции и всего остального по полной программе.

Капитан внимательно выслушал его доклад и даже вроде бы заинтересовался им. Он записал в свою книжку номер телефона майора Городничева, собирался позвонить ему, а также уточнить у меня кое-какие детали, но так и не собрался. По крайней мере, переговорить со мной.

После этого разговора мои новые знакомые не без колебаний и сомнений, но сочли свой гражданский долг исполненным до конца и приняли-таки решение о прекращении самостоятельных поисков. Разумный поступок – я давно настаивал на этом.

Перед отъездом на похороны к дядьке заглянул сынок Мясника Ромео. Он снисходительно потрепал дядьку по щеке, отчего у того снова ушло сердце в пятки и зашевелились волосы на голове. Лучезарно улыбнувшись, Ромео извинился за недоразумение в лесу, протянул конверт и уехал. В конверте лежало триста баксов.

Витька с Санькой в считаные часы разнесли эту весть по деревне. Теперь, помимо убийств, все судачат еще и о том, что Мачо поставил на счетчик самого Мясника и тот даже и не пикнул. Что касается похорон, не сомневаюсь, они будут организованы с присущим только новым русским широтой и размахом. История по случаю.

Три года назад, когда после окончания института и магистратуры я работал в школе, у нашей коллеги предпенсионного возраста умер муж. И у нее, как и у всех нас, за душою не было ни копейки. Зарплату в школе тогда, как и сейчас, не выплачивали по полгода и больше. Да и была она тогда, как и опять же в настоящее время, чисто символической.

А похороны – мероприятие дорогостоящее. Мы, учителя, собрали на это дело какую-то сумму, но что значили наши копейки? Вдову выручил случай.

В разгар кипежа по оказанию этой самой материальной помощи (много шума из ничего) в учительской появился один браток – бойфренд молоденькой симпатичной учительницы начальных классов. Это был классический образец нового русского: бритый наголо, глаза стеклянные, малиновый пиджак, на шее – массивная золотая цепь, перстни, золотые кольца на толстых пальцах.

Ну, учительница со слезами на прелестных глазках поведала ему про горе коллеги и затруднения с похоронами. Тот снисходительно и вроде бы не без сочувствия понаблюдал за нашими потугами. Как раз в этот момент я лихорадочно выворачивал карманы в поисках недостающей до минимального размера пожертвования купюры.

Полюбовавшись на наше убожество, браток нежно поцеловал свою обожаемую подружку, небрежно извлек из кармана малинового пиджака горсть мятой «зелени» (немая сцена! У меня непроизвольно отвисла челюсть), вручил ее вдове и заверил всех, что все с похоронами будет тип-топ. И точно, они были организованы по высшему разряду.

«Алые паруса», Ассоль, капитан Грей, и только! Преступники могут позволить себе широкий жест, а законопослушные добропорядочные граждане – вряд ли. Вот тогда-то я и подумал первый раз: «А может, прав Жванецкий, утверждая, что “не важно, как человек приобрел иномарку, важно, что он на иномарке”». Еще мне показалось тогда правильным и другое, в духе времени, крылатое выражение: «Не стыдно быть преступником, стыдно быть нищим». Что-то в этом роде… Мне до сих пор неприятно вспоминать и то лихорадочное выворачивание карманов в поисках затерявшейся десятки, и свою отвисшую при виде горсти баксов челюсть. И именно после этого случая я и подумал первый раз об уходе из школы.

Но я отвлекся. Первым поплатился за смерть двух рэкетиров, а точнее, за свою собственную болтливость, Копченый. Я с самого начала, с его интервью участковому и Петровичу, предрекал, что он не заживется на белом свете. Так и случилось.

Труп свинаря был обнаружен его собутыльником в его собственной хибарке. Без признаков насильственной смерти. Вскрытие показало, что Копченый отравился паленой водкой. Мы – тезка, Тихонович и я – не сомневаемся, что бутылку с паленкой ему подсунул Пельмень. Водился за ним такой грешок: торговать не только самогоном, но и паленой водкой.

Участковый, да и другие милиционеры вроде бы и согласны с нами, но никаких доказательств вины Мамочкина не нашли. На бутылке не обнаружено никаких отпечатков, кроме отпечатков пальцев самого покойного. Второй обыск тоже ничего не дал. Милиционеры не обнаружили в доме ни паленой водки, ни самогона, ни самогонного аппарата. Пельмень и на этот раз заблаговременно подготовился к их визиту.

Сам же он божился, что уже давно зарекся иметь дело с самогоноварением и алкашами вроде Копченого. Путные люди самогон почти не берут, а пьянчужки – только в долг и никогда не рассчитываются. Как тот же Копченый. А он не миллионер, чтобы заниматься благотворительностью. Свиней вот, коров завел. Все больше прока. Про паленку и вообще речи нет.

– Какую совесть надо иметь, чтобы торговать этой отравой? – возмущался приторно-сладеньким голоском Пельмень. – Люди, что вы творите? Опомнитесь!

Концов так и не нашли. Да сильно и не искали. Кому нужен какой-то занюханный алкаш? Зачем он вообще на белый свет родился, зачем?

Моя популярность в Тихоновке после извинений Ромео и отступных в виде конверта с баксами сильно возросла. Шесть дней назад к нам в лагерь пожаловали мой дальний родственник Сеня Рагожкин и его дружок Степка Загородин по кличке Димедрол, не так давно «наехавшие» на Гришу в «Эльдорадо». Они стеснительно попросили меня позаниматься с ними дзюдо или карате.

– Чтобы потом мне же и морду намылить? – понимающе ухмыльнулся я.

– Ты чё, Мачо! – засмущался Сеня. – Мы чё, не понимаем, что ли?

Поначалу я отнесся к этой идее скептически. Несерьезно как-то. Ведь за пару-тройку недель ничему такому нельзя научить и в хорошо оборудованном зале, а здесь… Тем более что мной уже понемногу овладело чемоданное настроение.

Но тут вспомнились слова Тихоновича о Яноше Корчаке, о спасении нации. Я вдруг ощутил какую-то не вполне понятную солидарность с педагогом и тоже почувствовал себя ответственным за будущее страны, этого Сени и ему подобных. С кем поведешься…

И я решился. В конце концов, любая самая длинная дорога начинается с первого шага. Сложнее всего было решить проблемы экипировки борцов. Дзюдога была только у меня (я прихватил ее с собой, намереваясь приобщить Виктора и Саню к борьбе) да у моих братьев – подарки им по случаю приезда.

Выручил нас Гриша. Он уговорил своего тренера выдать мне под его ответственность на две недели пятнадцать стареньких, еще советских времен, самбистских курточек. В знак благодарности я сфотографировался с ними, подарил им по автографу.

Место для тренировок подобрали на пляже. Чистый мелкий песочек заменил нам татами, а жгучие взгляды местных красоток подогревали энтузиазм моих подопечных.

Сеня со Степкой на радостях оповестили всех, что сам Мачо, обладатель черного пояса по дзюдо, чемпион Сибири и все такое, организует тренировочные сборы. На первую тренировку собралась чуть не вся деревня, в том числе дядька с теткой, Галочка, Зуев, Сухаревы, глава местной администрации Иван Николаевич Дробышев.

Это маленький, щупленький, лысенький и необычайно энергичный человечек. Он толкнул короткую зажигательную речь, подарил мне от имени земляков и под их аплодисменты книгу о Щебетовском районе, пожелал успехов в спорте и по жизни.

Начал я тренировку с короткого показательного выступления. Перевороты, сальто с пируэтом и без, ходьба на руках, шпагат, разбивание кирпичей, досок руками и ногами в прыжке. Потом пошли броски, болевые, удушающие приемы. Под самые бурные аплодисменты собравшейся публики.

После показательного выступления началась традиционная тренировка: построение (в шеренге, ожидая чуда и пожирая меня преданными глазами, стояло почти пятьдесят человек – перебор!), разминка до пота, элементы страховки, самостраховки, постановка и отработка простейших приемов в стойке и партере, спарринги и все такое. И пошло и поехало!

И Сеня, и Степка, и другие взрослые парни из числа моих учеников не были законченными отморозками, как показалось мне тогда в «Эльдорадо». В них бездна юмора, непосредственности, здравого смысла, своеобразного обаяния. Но парни были явно запущены и начисто лишены каких-либо нравственных ориентиров. Неужели в связи с реализацией планов А. Даллеса? А еще они озлоблены на страну, власть, не давшие им шанса занять достойное место в жизни. Люди без будущего, дети «реформ». Но хватит о грустном.

Во второй тренировке пожелал участвовать и Гриша. Захотелось юноше покрасоваться перед Надей и другими девчонками. Святое дело! Ударной техники у него нет никакой, зато борется как черт. Проиграть мне никто не считает зазорным: чемпион, черный пояс, кубки, медали и все такое.

А вот уступить пацану, в котором шестьдесят килограммов веса (ни кожи ни рожи!), здоровенным, отслужившим уже в армии парням ну просто даже как-то противоестественно. И лет, и силы, и роста, и веса намного больше, а вот устоять не могут. Ну, не получается у них устоять – и все тут! Только ноги в воздухе мелькают.

А уж его фирменные подсечка, «висячка», «спинка» со стойки и с колен даже у меня вызывают восхищение. Мужики из зрителей то и дело похлопывали одобрительно его по плечу, пацаны, женщины, девушки, особенно Надя, визжали, свистели, топали ногами.

– Во хвощ! Во веник! – изумлялся дядька. – Посмотреть не на что, а что вытворяет. Встретишь такого по пьяни.

Надя всю тренировку не просто отчаянно болела за Гришу, но и строила ему глазки, пыталась совратить его и все такое. Любопытно, она флиртует с ним от скуки в отсутствие Ромео или все же неравнодушна к нему? Юноша делал вид, что Надя для него пройденный этап, вчерашний день, не более того. Я чувствую, что это только хорошая актерская игра. А вот девушка повелась на нее, надула губки и домой отправилась под ручку с десантником…

Пару дней я помогал дядьке заготавливать сено. Вымотался вчера так, что и на свидание не потянуло. Но, говорят, не осрамился перед земляками, справился и с вилами. Помимо Мачо у меня появилась и другая кличка – Стогомет.

Дядька перестал психовать, успокоился и теперь является воплощением степенности и рассудительности. В доме идиллия. Вот что поведала мне тетка – заглянул к ним утром на минутку. Вчера вечером дядька ремонтировал свои «жигули» возле ограды, а она отправилась к соседке. Минут через двадцать в дверь просовывается чумазая физиономия ее дорогого муженька.

– Настюш, там Зорька с Красоткой из стада вернулись, – широко улыбаясь, сообщил он и прибавил: – Открой им ворота!

– Егор, б…, ты же возле этих самых ворот в машине своей ковырялся, – возмутилась женщина. – Сам бы и открыл. Нет, поперся сюда!

– Не-а! – еще шире улыбнулся дядька. – Я хочу, чтобы ты открыла!

Точно, идиллия! Надолго ли? Вчера глава администрации (он регулярно заглядывает к нам на тренировки) предложил мне место участкового в Тихоновке. На этом, по его словам, горячо настаивает общественность села, и вопрос о моем трудоустройстве будто бы уже согласован с начальником РОВД.

Все едины во мнении, что Половников не справляется со своими обязанностями и полностью утратил контроль над ситуацией в деревне, махнул на все рукой, забил х… и все такое. Главным образом из-за безалаберности. Ведь у него одни бабы да пьянка на уме.

«Да, воистину, Кобелина потерял нюх! – ухмыльнулся я про себя. – Совсем перестал мышей ловить!»

Глава не сомневался, что если бы участковым был я, то не только местная шпана, но и заезжие гастролеры вели бы себя потише. Мясника вот на место поставил. Оказывается, и на него можно управу найти. Не говоря уже про Забалдуя.

– То дня не проходило, чтобы кому-нибудь морду не набил. А теперь не видно, бедного, и не слышно… Две недели уже, – горестно причмокивая губами, иронизировал Иван Николаевич, – даже нос из дома боится высунуть. Страх обуял! Голова болит, зубы, какие остались, шатаются, рука в гипсе, три ребра сломано. Ни вздохнуть, ни это самое. Чуть не прослезился от жалости к нему, болезному!

А Сеню со Степкой теперь и вовсе хоть в пионеры принимай. Пить бросили, не хулиганят, а как тренируются – только не ночуют здесь на пляже. За тобой бегают как собачонки, родителям в делах помогать начали. Поступать в колледж собираются – и все из-за тебя.

Он помолчал и принялся уговаривать меня на второй раз.

– Женишься на Гальке, – убеждал меня Иван Николаевич. – Она ведь бабенка славная. Просто по жизни не повезло. Заживете на славу. Жильем, если ее квартирка покажется тесной, обеспечим сразу. Народ, который еще не спился, в город бежит. Поэтому много хороших домов пустует. Выбирай любой!

Зарплата участкового для деревни немалая, и выдают ее, в отличие от колхозников или учителей, регулярно. Образование у тебя высшее, красный диплом, опять же магистратура. Человек ты серьезный, ответственный. Значит, с продвижением по службе проблем не будет. На пенсию, глядишь, майором пойдешь. И не в шестьдесят лет, как я, а годков этак на пятнадцать пораньше.

Вилы опять же в руках умеешь держать. Слышал – тебя Стогометом прозвали. Если что – хозяйство разведешь, пасеку. После работы будешь ребятишек дзюдо или опять же карате обучать, а я в лепешку расшибусь, но буду доплачивать тебе за это… Галька не против, я разговаривал с ней. Славная бабенка!

Он все продумал и предусмотрел. Но я все-таки отказался. Борьба с преступностью и обустройство отдельно взятой глухой деревушки, полностью криминализированной, полуразвалившейся уже страны не входило в мои планы. На две-три недели меня хватит, но положить на это жизнь…

Упаси бог! Я не декабрист, не Павка Корчагин, не Янош Корчак и даже не Вениамин Тихонович или его сын. У меня нет ни сил, ни желания бороться в одиночку с системой или погибнуть за идею. И все же у меня кольнуло сердце. Из-за Галочки! Какие-то надежды, похоже, еще теплились в ее душе. А я обломил ее в очередной раз.

Глава администрации искренне удивился и огорчился моему отказу. Он почему-то не сомневался в успехе своей миссии. А вот Галочка почти ничем не выдала своего разочарования. Разве поникла как-то да не поехала со мной вечером в «Эльдорадо», сославшись на головную боль. Не поехал туда и я, а на душе еще и сейчас кошки скребут.

Храмцов четыре дня назад перебрался из «Эльдорадо» сюда, на берег Зеленой, и поселился в палатке неподалеку от нас, на Тихоновом лугу. Уверен, сделал он это с каким-то дальним прицелом, но не соображу, с каким именно. Мы уже несколько раз побеседовали с ним на разные темы. В основном о рыбалке, погоде и его здоровье. Кровь все еще сочится через бинты, и он каждое утро ездит в райцентр на перевязку.

И еще: он следит за нами! И так же бесцеремонно и прямолинейно, как совсем недавно следил за братками Мясника. Что-то грядет, что-то вот-вот случится, но что? От Храмцова можно ждать чего угодно. Недаром мне стало не по себе, когда две с небольшим недели назад я разглядел его в зарослях черемухи. Знак беды… к бабке не ходи!

И последнее! Бригада Мясника возвратилась в Тихоновку. Злые как черти! Слышал, что они поклялись на могилах своих товарищей из-под земли достать и покарать козлов на черной «Волге». Вооружены до зубов, прикупили пару автоматов и пяток гранат. Что будет?

Моя капитуляция

Никаких новых данных по делу об убийстве двух рэкетиров и похищении Чернова нет. Милиция не продвинулась в своем расследовании ни на шаг. Бантюки и Анатолий тоже.

Не продвинулся и я. За эти дни мою голову не посетила ни одна стоящая мысль. Более того, я почти смирился с мыслью о бесперспективности дальнейших поисков. «Оборотням» сейчас совсем не обязательно прятаться от милиции, людей Мясника, нас и Храмцова в лесу. Полный идиотизм с их стороны. По-любому найдут рано или поздно.

Намного умнее им слинять по-тихому полевыми дорогами в Барнаул, Рубцовск или еще куда и там затаиться на время. А когда уляжется кипеж, через месяц-два, а то и на следующий год возвратиться и довести операцию до логического завершения. Уверен, они так и сделали. Так что мое пребывание в Тихоновке потеряло всякий смысл.

Я продолжаю еще вести занятия на пляже, ночи напролет провожу с Галочкой, общаюсь с братьями, друзьями, помогаю дяде, но настроение чемоданное. Пора домой! Завтра утром смотаюсь в Щебетовское, обойду там все магазины, загляну на рынок. Надо подарить подружке что-то неординарное, запоминающееся на прощание, загладить вину, подсластить горечь разлуки и все такое. Я не собираюсь ограничиваться по отношению к ней только подарками, но это секрет.

А после обеда я отправлюсь назад в Барнаул. О завершении расследования убийств, поисках Чернова и окончании всей этой истории я узнаю от Зуева или от Сухаревых. Убежден, этим летом никому ничего не светит. Продолжение следует.

Петрович только что отправился в Новосибирск за товарами. Была прекрасная возможность и у Сухаревых убраться с ним подобру-поздорову. Признаюсь, никогда так сильно не желал этого. Но опять не получилось. Не понос, так рвота.

Неожиданно выпрягся Гриша. У него, видите ли, «нежность чувств и половодье глаз». Любовь, короче. Дело в том, что на пляже Надя раз за разом появляется без Ромео, хотя тот с неделю уже вернулся с похорон (поругались, наверное), и из кожи лезет, чтобы соблазнить Гришу.

Вчера она появилась в восхитительном белом платьице. Белое ей идет, подчеркивает ее красоту, чистоту ее кожи и все такое. До поры до времени красоткам идет решительно все. А потом, хоть в лепешку расшибись, уже ничего. Загадка природы.

Гриша все последние тренировки подшучивал над ней, обыгрывая пословицу «Милые бранятся – только тешатся». Язык у него здорово подвешен. При этом он традиционно пытался выстроить некую стену между девушкой и собой, разыгрывая роль старшего брата и все такое. Это неизменно вызывало у Нади восхитительную ярость и желание мстить с помощью какого-либо подвернувшегося под руку парня. На неделю его хватило.

Но вчера стена изо льда растаяла под жгучими взглядами юной красотки. С тренировки они ушли вместе. А вечером Гриша упросил-таки отца задержаться здесь еще на два или три денька. Вениамин Тихонович скрепя сердце согласился. Договорились, что Зуев заберет их, когда вернется.

Мне эта уступка, повторю, почему-то ох как не понравилась. Я только на коленях не умолял Тихоновича увезти сына, но… против лома нет приема. Настроение мутное. А чего, собственно, я переполошился? Интуиция или мнительность? Поживем – увидим.

После отъезда тезки я тоже начал неспешно паковать вещи и готовиться к отъезду. Сейчас проведу последнюю тренировку, попрощаюсь с питомцами – и на свидание. Утром смотаюсь в райцентр, забегу к дяде, от него к Галочке – и прощай, Тихоновка!

Смерть сумасшедшего

Высоченный, заросший щетиной, с грязными седыми волосами и тусклыми безумными глазами молодой человек сидел на крыльце и курил папиросу. Выдыхая дым, он отводил далеко в сторону руку с папиросой, на лице его отражалось блаженство.

Крупный, спортивного телосложения, с аккуратной бородкой и усами мужчина сидел рядом на чурке и терпеливо ждал. Последнее желание приговоренного – закон. Ритуал должен быть соблюден. Ему не хотелось убивать этого несчастного сумасшедшего, но… так получилось. Ничего личного – бизнес. И тянуть нельзя. Завтра будет не до него.

Отшвырнув окурок, высоченный парень развернул плитку шоколада, аккуратно отломил кусочек, положил в рот и принялся смаковать его, прикрыв глазки и время от времени отхлебывая маленькими глотками кофе из пластикового стаканчика. Покончив с шоколадом, он бросил обертку на траву и принялся облизывать пальцы. Мужчина полил ему на руки воду из ведра, подал полотенце.

– Пойдем к Насте! – проговорил он, повесив полотенце на бельевую веревку, и повторил: – Пойдем к Настеньке!

– К Н-насте, – неуверенно, с трудом выговорил родное имя сумасшедший, на лице его промелькнула робкая глуповатая полуулыбка, и они направились к опушке леса. На опушке высоченный парень вдруг встал как вкопанный, заозирался испуганно, замычал что-то, отчаянно жестикулируя руками и отказываясь идти дальше.

Он был своенравен и упрям, не позволял мужчине ни помыть себя, ни переодеть в чистое, ни обработать гноящиеся ожоги. Мужчина не стал настаивать, применять силу. Не в его характере. И смысл?

– Здесь так здесь, – вздохнул он, доставая пистолет. Лицо сумасшедшего побелело, в безумных глазах отразился дикий безотчетный ужас.

– Я М-митя! Ты – Анисим… Ты т-тоже плохой! – вдруг выкрикнул он, беспомощно загораживаясь руками от пистолета. Из глаз его потекли слезы.

– Сам знаю! – буркнул убийца, медленно через силу поднимая пистолет на уровень головы клиента. Убивать не его, но что поделаешь? Дикий капитализм, человек человеку – волк.

– Я куплю… тебе д-дом… У пруда… в Подмосковье – захлебываясь от слез и отчаяния, выдавливал из себя слова сумасшедший. – И тебя…

И грянул выстрел.

– Ничего личного – бизнес! – повторил убийца, глядя на маленькую дырку посередине лба и кровь, заливающую грязные седые волосы. Он засунул пистолет в карман и, прихрамывая, направился к черной «Волге».

Дневник В. Корнева. Похищение Гриши

Захочешь насмешить Бога – расскажи Ему о своих планах. Человек предполагает, а Господь располагает. Я вроде бы упоминал эту пословицу. Все пошло кувырком и совсем не так, как я планировал. Кошмар какой-то! Но обо всем по порядку.

Сегодня я возвратился в лагерь часа в два. Утром после бурной прощальной ночи с Галочкой я отправился в райцентр. Там, обойдя все и вся, я купил ей чудный кардиган, сережки, брошь с изумрудом, изящный шарф и еще кое-что.

В глазах у любимой при виде подарков на мгновение промелькнула радость. И тут же померкла. Я вдруг остро почувствовал ее боль, обиду и отчаяние. Ей показалось, что я откупаюсь от нее. Вообще, по мере приближения моего отъезда наши отношения становятся все более натянутыми и мне все труднее добиться улыбки на ее губах. Я так и не сумел отучить ее от нервов. Я тоже был подавлен…

Это не в моих правилах, но я прогнулся, перемахнул через прилавок, велел закрыть ей глаза и надел на крепенький прелестный пальчик обручальное кольцо. Потом поцеловал взасос, подхватил на руки и пообещал забрать к себе в Барнаул, расписаться, сыграть свадьбу в течение ближайших двух-трех месяцев. Если все получится так, как я планирую.

Я много в последнее время думал на эту тему, но ничего не собирался обещать раньше времени. Мало ли что… Но вот не удержался от соблазна обрадовать подружку и не жалею об этом. Похоже, становлюсь сентиментальным. Галочка расцвела – не много надо ей для счастья.

В лагере никого не было. Зуев в Новосибирске, Гриша целуется с Надей, а где ж Тихонович? Он-то из лагеря практически не отлучается. Я пожал плечами и полез в палатку – соснуть часок-другой перед дальней дорогой.

На подушке лежал тетрадный листок. На нем красным фломастером было написано: «Валерию!!!» А ниже еще что-то шариковой ручкой. Под ним лежал свернутый пополам лист ксероксной бумаги. Я выбрался из палатки на свет и пробежал глазами адресованное мне послание.

«Извините, Валерий, – обращался ко мне Вениамин Тихонович (я узнал его почерк!), – что навязываюсь к вам со своими проблемами. Больше мне обратиться здесь просто не к кому. Не к Храмцову же!

Проблема в том, что исчез мой Гриша. Его взяли в заложники “оборотни”. Те самые – на черной “Волге”. В обмен на Гришу они требуют какую-то старинную карту. Ее якобы спрятал где-то Женя. На ней, я думаю, обозначено место захоронения серебра и золота самого Акинфия Демидова или его приказчиков.

Где ее искать и существует ли она на самом деле – я не имею ни малейшего понятия. Но это “оборотней” не интересует. Я должен постараться – на кону жизнь моего сыночка. Подробности в тексте бандитов.

Ну почему, почему мы не послушали вас и не уехали домой с Валерой? Вы не представляете себе, что я пережил за эту ночь. Я – безответственный самонадеянный идиот… Да что теперь говорить об этом?

Сейчас ваш знакомый Анатолий поедет на перевязку. Он пообещал захватить меня с собой. Я попытаюсь найти эту карту, но пока даже не представляю, где и каким образом. Всю ночь я молил Бога взять у меня все, но спасти Гришу. Поступайте, как сочтете нужным. Бог и вы – последняя моя и моего сыночка надежда. И вам я доверяю больше, чем самому себе. Прощайте! Ах…»

Я машинально посмотрел на часы – 14:23. Думая о том, что предпринять, я развернул лист ксероксной бумаги и прочитал отпечатанный на явно не первой молодости, с западающей буквой «М» машинке текст.

«Вениамин Тихонович, ваш сын у нас, и у вас совсем немного времени, чтобы спасти его, – сообщали похитители. – Отсчет пойдет с момента вашего отъезда в Щебетовское – шесть часов и ни минуты больше.

Отправитесь туда с Храмцовым. Найдете там старинную карту, которую спрятал ваш сосед Чернов. Где и как – ваши проблемы. Назад возвратитесь на своем мотоцикле. Мы встретим вас.

Излишне напоминать, что никто не должен знать о похищении вашего сына. Никто! У вас очень серьезный мотив строго соблюдать наши инструкции. Наказание за любое их нарушение одно – немедленная смерть вашего сына.

Удачи! “Оборотни”!

P.S.: Этот лист сразу сожгите».

Чисто механически я обратил внимание на осведомленность похитителей и на то, что Тихонович все-таки нарушил их строгие инструкции: сообщил мне о похищении Гриши и не сжег ультиматум. Еще мне вдруг захотелось заматериться, напрочь позабыв про то, что я образованный интеллигентный человек. Совсем как дядька.

– Не суетись! – одернул я себя. – И не маши кулаками после драки. Что сделано, то сделано. Поезд ушел!

Расследование я решил начать с разговора с Анатолием. Из больницы он теперь точно вернулся. Что скажет, что посоветует? И еще! Я, повторю, уверен, что он поселился неподалеку от нас с каким-то дальним прицелом. Уже не ради ли похищения Гриши и шантажа отца? Не исключено. Зачем-то же он следил за нами.

– Что-то случилось? – спросил Храмцов, испытующе посмотрев на меня. Я молча протянул ему записку Тихоновича и ультиматум «оборотней». Пробежав их глазами, Анатолий присвистнул и сразу помрачнел.

Раздражаясь, он сообщил мне, что довез Сухарева до школы, что, трогаясь, увидел, как тот остановился у ограды с какой-то женщиной. Больше мой знакомый с ним не пересекался. Он, тертый калач, осознавал, что и сам находится под подозрением. Ведь он и сам мог похитить Гришу и шантажировать его отца от имени «оборотней». Чем черт не шутит! И сообщая мне подробности поездки, он намекал на свою причастность к похищению по крайней мере отца. Ну, хотя бы по дороге в райцентр.

Стопроцентное алиби! Если дело зайдет далеко, а оно почти наверняка зайдет далеко, милиция разыщет эту женщину и та подтвердит его алиби. Как и медсестра, делавшая ему сегодня перевязку. А вот есть ли у него алиби на обратную дорогу? Милиция выяснит. Сейчас это неактуально.

Помолчав и поборов раздражение, приятель признался: он сразу догадался, что с Сухаревым что-то стряслось. Был он бледным и каким-то невменяемым. Но лезть в чужие дела он не стал – со своими бы разобраться. И Вениамин Тихонович не стал навязываться – молчал всю дорогу.

– Зря… Мне одной проблемой больше или меньше – без разницы, – проворчал он и прибавил: – А парнишка безотказный такой… Мне перевязку делал.

Здесь его голос как-то потеплел. Ему, нелюдимому свирепому чудовищу, было приятно осознать, что хоть кто-то по доброй воле поспешил ему на помощь.

– И я зря… мог бы и поинтересоваться. Всегда так: тогда не помог Женьке, теперь Гришке, – проворчал Анатолий, взглянув на часы. – Зря… А сейчас, похоже, все кончено.

– Похоже! – согласился я, усаживаясь в машину и прибавив уже из нее: – Давай так: ты найди участкового, передай ему эти бумаги, а там по ситуации. А я поеду в сторону Щебетовского. Мало ли что…

Анатолий кивнул и направился к своей «Ниве».

Гибель мотоциклиста

Я проскочил Тихоновку и поехал в сторону Щебетовского. Было ясно, что «оборотни», вопреки моему прогнозу, не слиняли по-тихому и совершили очередное преступление. Разумное объяснение этому было одно: что-то случилось с Черновым. Или бывшие спецназовцы пришибли его, или… он снова сошел с ума. На очередном повороте из леса пулей выскочил какой-то мальчишка и едва не угодил мне под колеса. Это был мой двоюродный братишка Саня.

– Валер, Валер! – взвизгнул он. – Черная «Волга»!

– Где? – опешил я, резко затормозив, инстинктивно потянувшись к карабину и осознавая, что не успею это сделать.

– Там! – неопределенно махнул рукой Саня. У меня отлегло от сердца.

– Ну, напугал! – усмехнулся я, взъерошив ему волосы. – А я подумал, что уже здесь. Садись рассказывай!

– А велик? – засомневался братишка, указав на обочину.

– Некогда! – отрезал я. – Потом заберем!

– Они дяденьку застрелили! – выпалил Санька, усевшись рядом. – И сбросили его со скалы!

Я снова вздрогнул – мне сразу представился Вениамин Тихонович.

– На мотоцикле? – на всякий случай уточнил я.

– На зеленом! – подтвердил братишка. – А ты откуда знаешь?

– Показывай, куда ехать! – строго скомандовал я, оставив его вопрос без внимания.

– А нас не убьют? – зябко поежившись, поинтересовался парнишка.

– Не должны! – безо всякой уверенности в голосе отозвался я, на всякий случай пододвинув карабин поближе. – Не боись, брат, прорвемся! Ну и куда нам ехать?

– Туда! – снова махнул рукой Саня.

– Ясно! – кивнул я, трогаясь с места, и прибавил, снова представив Вениамина Тихоновича: – А теперь рассказывай!

Парнишка, шмыгнув носом, принялся рассказывать мне о том, что увидел и пережил сегодня. В отличие от старшего брата, который работал уже почти наравне с отцом, он рос неженкой, маменькиным сынком.

При этом он был себе на уме и не без хитрецы. С отцом, когда тот раздавал свои грозные распоряжения, никогда не спорил и даже отчасти исполнял их. В отличие опять же от брата. Однако чуть позже, улучив момент, Саня прыгал с удочкой на велосипед – и ищи ветра в поле, в смысле на речке.

А вечером он вовсю косил под дурачка, объясняя невыполнение отцовских наказов головной либо зубной болью, занозой в пальце, ушибом или забывчивостью. И отмазывался ведь! Как с гуся вода. Он, Саня, был младшеньким в семье, к тому же частенько болел, поэтому ему многое прощалось.

Так было и сегодня. С утра он с деловым видом с веником помелькал на глазах отца и даже сбегал в магазин за хлебом. Походы в магазин Саня обожал: Галочка выплескивала любовь ко мне и на моих двоюродных братьев, совала им то конфетку, то шоколадку, то банан…

Вручив матери булку хлеба, он шмыгнул с велосипедом, удочкой и бананом за ограду и был таков. Километрах в трех за селом Саня облюбовал многообещающую шиверу, а ниже – роскошную заводь. Со скалы было хорошо видно, как шныряли в воде стайки чебаков, как плавился хариус, как мощно бил по воде хвостом таймень.

Оставив велосипед наверху, братишка спустился вниз к реке в ожидании азартных поклевок. Но не тут-то было. Не то заевшиеся, не то распуганные тайменем рыбешки так и не соблазнились ни на мормышки, ни на кузнечиков, ни на червяков.

Братишка, несолоно хлебавши, смотал удочку и стал карабкаться наверх. На скале он разогнул спину и обомлел. Впереди, совсем недалеко от него, перегородив дорогу, стояла черная «Волга» с затемненными стеклами. Та самая, про которую им три раза на день рассказывал отец. Ноги мальчика непроизвольно подкосились, он плюхнулся на траву и проворно отполз за большой камень.

Но любопытство довольно быстро победило страх. Он осторожно выглянул из-за камня и стал подсматривать за наводящей на всю округу ужас машиной. Минут через тридцать из-за холма выскочил зеленый мотоцикл с коляской.

– «Урал»! – определил Санька. Мотоцикл затормозил перед «Волгой». Помешкав, сухонький мотоциклист слез с сиденья, хотел снять с головы шлем, затем вроде бы передумал, дернулся вперед и сразу остановился.

«Вениамин Тихонович!» – упало сердце у меня. Так мог вести себя только он: ни в чем положительно не уверенный интеллигент. Тем временем из «Волги» неспешно и даже вальяжно вылез здоровенный бородач в куцеватом, трещавшем на нем по швам камуфляже, панаме, солнцезащитных очках. Саня оказался весьма наблюдательным мальчишкой и подробно описал не только детали одежды мотоциклиста и автомобилиста, но и даже какие-то особенности их поведения.

Мотоциклист, помявшись, сделал нерешительный шаг к бородачу. Братишка сердцем чувствовал, что он его очень боится. Бородатый о чем-то спросил мотоциклиста. Тот подобострастно закивал головой, принялся суетливо что-то искать в люльке и наконец протянул ему черный целлофановый пакет.

Бородатый кивнул, небрежно бросил пакет на сиденье своей машины и ободряюще похлопал мотоциклиста по плечу. В это же время раздался громкий выстрел и мотоциклист, цепляясь за руль, стал оседать на траву. Бородатый успел подхватить его и ловко уложил животом на сиденье так, чтобы голова, грудь и руки свешивались в люльку, а ноги волочились по траве.

Потом он небрежно вытянул руку в сторону головы мотоциклиста. Саня непроизвольно съежился в ожидании нового выстрела. Он сразу догадался, что в огромной руке бородача зажат пистолет. Ведь теперь и грудной ребенок знает, что такое контрольный выстрел.

Но нового выстрела не последовало. Помедлив, бородач спрятал пистолет, взялся за руль, развернул мотоцикл и легко покатил его к обрыву. В шаге от обрыва он отскочил в сторону, а мотоцикл и мотоциклист полетели вниз. Последнюю фазу падения братишка не видел, помешали деревья, растущие сбоку от скалы. Но по звуку он понял, что и мотоцикл, и мотоциклист упали в воду.

Бородатый с минуту или две смотрел вниз, а затем грузновато, вроде бы немного прихрамывая, побежал к машине. Саня замер, спрятав лицо в траву. Он боялся, что убийца, прихрамывая, подойдет к нему, вытащит неспешно пистолет и приставит дуло уже к его затылку. Грянет выстрел, и в голове его появится маленькая дырка. Он изо дня в день видел подобные сцены по телику, а теперь представлял ее и по рассказам отца. Несколько мгновений показались ему вечностью.

Наконец, по гулу двигателя он понял, что машина проехала мимо. Высунувшись из-за камня, он увидел, как черная «Волга» скрывается за деревьями. Некоторое время мы ехали молча.

– Вот здесь, Валер! – выдохнул братишка. Я сразу притормозил.

– Я лежал в-о-он за тем камнем, – принялся объяснять мне Санька, захлебываясь от избытка чувств и позабыв про недавние страхи. Я вылез из машины и осмотрелся.

– Вот, братушка, видишь следы поперек дороги? Это черная «Волга» перегородила ее, – возбужденно тараторил мальчишка. – А вот мотоцикл катился к обрыву!

Я тупо смотрел на две почти незаметные в траве, виляющие полоски и думал, что все кончено. Я не успел помочь бедному Тихоновичу… Помогу ли Грише? Мы подошли к обрыву, потом спустились к воде. Я разделся и поплыл к тому месту, куда, на мой взгляд, должен был упасть мотоцикл. До него я донырнул с третьей попытки. Значит, брат ничего не нафантазировал. Я все еще надеялся на это…

Потом я долго нырял, пытаясь отыскать тело бедного Вениамина Тихоновича. Мои усилия оказались тщетными. Течение уже унесло куда-то труп. Убедившись в бесперспективности поисков, я вылез из воды, оделся, и мы отправились в Тихоновку. В моей голове роились какие-то неясные догадки, а перед глазами стоял Вениамин Тихонович, со своей виноватой улыбкой…

Моя версия

– Ну чё, Егорушка, опять застрял? – ухмыляется черный от загара, как негр, участковый, стоя по грудь в воде, и придерживаясь рукой за уступ.

– Чё, чё, сам не видишь, чё, – отвечает ему раздраженно дядька. – Невод опять за камень зацепился… Ни взад, ни вперед. Здесь каменюка на каменюке.

– Ныряй, отцепляй! – добродушно советует неунывающий участковый. – Кому сейчас легко, а?

Он легко и непринужденно, а главное, толково, где шуткой, где окриком, а где и легким подзатыльником руководит двумя молоденькими милиционерами и тремя местными мужиками из числа своих дружков, вылавливающими труп Вениамина Тихоновича с помощью длинного, чуть не через всю Зеленую, невода. Не чурается и сам окунуться в воду.

Мотоцикл общими усилиями (я тоже поучавствовал) уже извлечен из реки. Бегло осмотрев его, Половников заявил, что «Урал», в отличие от хозяина, почти не пострадал, еще послужит верой и правдой уже сыну. Если тот жив. Мы с тезкой вздрогнули от этих слов.

– Вот и доигрались! – с горечью сказал Валера. – Вот и доигрались!

Какое-то время спустя мы поднимаемся наверх. На дороге, где несколько часов назад стояли «Волга» и мотоцикл, трудилась в поте лица интеллектуальная элита РОВД и прокуратуры. Мы издали понаблюдали за их деятельностью. Я при этом не мог вспомнить что-то важное и поймать какую-то ускользающую мысль.

«Тюрючок, Тюрючок… Браконьеры… Вот такие мужики! – крутилось у меня в голове. – Прикинь, лес валят, рыбку ловят, солят и коптят по своим каким-то рецептам. Пальчики оближешь! И что?»

– Вот и доигрались! – повторял Петрович время от времени одну и ту же фразу. – Вот и доигрались!

Выглядел он непривычно подавленным. Возвратившись из Новосибирска и выгрузив товары, он сразу помчался сюда, словно почувствовал, что здесь что-то случилось. На усталость от поездки и бессонной ночи накладывалось ощущение вины за случившееся. Как будто он специально направился в Новосибирск, чтобы оставить друга одного в беде. Он то оправдывал, то казнил самого себя.

– Я же не знал, что Гришу взяли в заложники, – вдруг начинал он убеждать меня и самого себя в своей невиновности. – А у меня бизнес.

Или:

– Я чувствовал, что с ними должно что-то случиться, и все-таки оставил их здесь. Послушался бы тебя, забрал бы их с собой… И Гришу не взяли бы в заложники, и Веня остался бы жив…

Я молчал, хотя тоже имел все основания винить себя: если бы не отправился в райцентр, если бы не процеловался с Галочкой и все такое. Зуеву было тяжелее – их связывала многолетняя дружба. И еще мне показалось, что он не мог простить себе несколько снисходительного отношения к покойному педагогу.

По его щеке покатилась щека. У меня у самого подкатил ком к горлу. Это было непереносимо. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы окончательно не раскиснуть. Должна, должна быть какая-то зацепка.

«“Вот такие мужики! Прикинь, лес валят, рыбку ловят, солят и коптят по своим каким-то рецептам. Пальчики оближешь!” – звучал у меня в голове воркующий голос Тюрючка. – Кстати, о пальчиках… И что? Ни-че-го! Дальше!»

Кстати, о пальчиках. У одного на правой руке двух не хватает. Прикинь, под самый корешок циркуляркой обрезало! И что? Ни-че-го! Снова пусто… Пусто, да… Но… я уже слышал, что у кого-то нет двух пальцев на руке. Слышал, да… От Галочки! А потом от майора Городничева. Блин! Неужели?

Я замер, опасаясь спугнуть удачу, потом забегал взад-вперед, вспоминая разговор с подругой и усатым майором. Все сходилось! Я подошел к Зуеву. Тот сидел, обхватив голову руками, и был, похоже, в прострации.

– Петрович, подъем! – нарочито-грубовато скомандовал я, слегка приобняв его за плечи. – Пригласи, будь другом, кого потолковее из начальства. На твой выбор. Есть идея. В их игрушках все равно никакого прока нет. Пустая трата времени. Разве стреляную гильзу найдут.

Зуев, вроде бы очнувшись, кивнул, встал и двинулся к милицейскому муравейнику. Я видел, как он здоровается со всеми за руку, что-то говорит и вроде даже шутит. Молоток, мужик, умеет взять себя в руки. Минут через десять он подвел ко мне плотного, коренастого, сравнительно молодого человека с поседевшими на висках волосами, колючими синими глазами и капитанскими звездочками на погонах.

– Знакомьтесь! – представил нас Зуев друг другу. – Начальник опергруппы Жернаков Константин Сергеевич! А это Корнев Валерий. Наш гость из Барнаула. Отдыхает здесь у родственников.

– Наслышан, наслышан! – изобразил подобие улыбки на своих полных губах капитан, настороженно глядя на меня. – От главы здешнего. Николаевич, слушай, все уши прожужжал, расхваливая тебя. Была даже речь о твоем трудоустройстве в нашу контору.

– Да уже! – ответно улыбнулся я. – Чуть не сделал карьеру. Теперь вот вторая попытка. Дубль два. А если серьезно, у меня только что родилась какая-никакая версия. Только если что не так – не смейтесь над дилетантом.

Жернаков и не думал смеяться. Он смотрел на меня колючими глазами, сам ожидая от городского умника насмешек, упреков и настраиваясь на жесткий отпор. Я понимал его. Убийство за убийством, косяк за косяком, разнос за разносом при полном отсутствии результатов. А тут еще и фельетон в «Свободном курсе».

Но это его проблемы. Если бы подсуетился с обыском в доме Пельменя или хотя бы сразу по звонку участкового, ночью, направил свою опергруппу к оранжевой палатке, то и Чернова бы освободили, и Вениамин Тихонович остался бы жив, и рэкетиры, и Гришу не взяли бы в заложники. Все проблемы от элементарного разгильдяйства.

Да что теперь об этом. Я не собираюсь никого обличать, выводить на чистую воду и все такое – не в моем характере. Я хочу помочь капитану найти, обезвредить преступников и освободить Гришу.

– Недели две назад, Константин Сергеевич, лесничий, Вальков Александр, обнаружил на Трофимовой ферме четырех заезжих браконьеров, – заговорил я. – И вот один эпизод из его рассказа сегодня, сразу после известия о гибели Тихоновича, не давал мне покоя, не выходил из головы. Прилип, как банный лист к… заднице.

«Вот такие мужики, самостоятельные – страсть! – восхищался браконьерами Тюрючок. – Прикинь, лес валят, рыбку ловят, солят и коптят по своим каким-то рецептам. Угостили – пальчики оближешь! Кстати, хи-хи, о пальчиках. У одного на правой руке двух не хватает – под самый корешок циркуляркой отхватило. Прикинь, не знаю ни одного плотника с целыми пальцами. Профессиональная, хи-хи, болезнь…»

И чувствую, что тогда он сказал что-то важное, а что именно – не могу сообразить. И вдруг как обожгло! Я вспомнил, что уже слышал о человеке, у которого нет двух пальцев на правой руке. Дошло до утки!

Я начал было рассказывать о появлении в магазине якобы предпринимателя без двух пальцев на руке, но Жернаков перебил меня.

– Я в курсе! Предприниматель этот приехал на черной «Волге» и спрашивал про Чернова, – продемонстрировал он мне и свою осведомленность, и свою оперативность. – И с продавщицей я уже переговорил, и с майором Городничевым, и еще много с кем. Мы, мужики, тоже не лаптем щи хлебаем. Не исключаю, что тогда в магазин пожаловал сам Никита Лаптев, главарь банды «оборотней». И что?

– Выходит, не только у Никиты Лаптева, но и у одного из браконьеров нет двух пальцев на правой руке, – продолжил я гнуть свою линию. – Странное совпадение, да?

Жернаков пожал плечами, сердито посмотрел на меня, но в его голове уже запустился мыслительный процесс. Зуев вздрогнул – он начал тоже догадываться, куда я клоню. Вдруг капитан хлопнул себя ладошкой по голове и спросил:

– Слушай, ты хочешь сказать, что тот браконьер, про которого рассказывал лесничий, и есть Никита Лаптев?

Я кивнул. Немая сцена. Секунд через тридцать Жернаков снова хлопнул себя по лбу, а Зуев изобразил вежливые аплодисменты.

– Свирепые убийцы на черной «Волге» и мирные браконьеры на стареньком зеленом «москвиче» – одни и те же лица. Хитрейшая комбинация! – твердо заявил я и продолжил: – На черной «Волге» они творят свои черные дела, наводят ужас на всю округу. А вернутся на Трофимову ферму, отцепят бороды, усы, сменят камуфляж на майки, брючишки, пересядут в побитый москвичок – и вот такие мужики, милейшие люди и все такое.

Мотаются по Тихоновке, валят лес, ловят и коптят рыбку, пьют водку и горланят всю ночь напролет с моим приятелем песни. Никто, кроме того же приятеля, ими особо не интересуется. Подумаешь, спилили десяток сосен да берез – тут такое творится! Вот и весь секрет неуловимости черной «Волги» и бородатых убийц.

– Как в анекдоте. В чем секрет неуловимости неуловимого Джо? В том, что его никто не ловит! – пошутил тезка. Капитан, приняв анекдот на свой счет, погрозил ему пальчиком, давая понять, что его терпение не беспредельно.

– Не знаю, что и подумать, – помолчав, признался он. – Театрально как-то. Хотя совпадение, слушай, настораживающее. Проверим, мужики, обязательно. Чем черт не шутит!

Он крепко пожал нам руки и возвратился к своим. Через пару-тройку минут оттуда послышался раздраженный, переходящий в крик, а то и в визг, голос капитана, чьи-то реплики и все такое. Не выдержав, к ним поспешил и Зуев, пожелавший узнать, что «за шум, а драки нет», и реакцию милицейского сообщества на мою версию. У самого тезки она вызвала легкую зависть. От зависти он даже немного приободрился.

Возвратился коммерсант минут через пятнадцать. Моя версия не вызвала поначалу у оперов большого энтузиазма. Ехать на ночь глядя по бездорожью к черту на кулички, на Трофимову ферму, никому не улыбалось. Но и пренебречь ею они не сочли возможным. Хотя бы потому, что, кроме гильзы, им действительно не удалось ничего найти, и потому, что никаких других версий у них не было.

Кто-то, припомнив, что утро вечера мудренее и что рабочий день давно закончился, предложил компромиссный вариант: ферму обыскать обязательно, это святое, но… перенести обыск на завтрашнее утро. Из лучших соображений, чтобы заняться им как следует, по уму.

Это-то предложение и привело Жернакова в бешенство. Он плевался, топал ногами, визжал, побагровев, что-то о новом фельетоне, о кретинах из Щебетовского РОВД, которые радостно и дружно наступили на одни и те же самые грабли в третий раз подряд, снова отложили операцию по задержанию убийц на завтра и снова позволили им скрыться.

Автору идеи было тут же приказано написать заявление об увольнении. После этой истерики все дружно загорелись энтузиазмом и единодушно выказали желание, не откладывая дело в долгий ящик, еще до наступления сумерек нагрянуть на ферму и плотно заняться этими самыми браконьерами. На предмет их идентификации с бородатыми убийцами.

– Нам позволено сопровождать кортеж, – хитровато блеснув карими глазами уже в обычной своей манере, объявил коммерсант. – Тебе – как автору идеи. Ты в авторитете. Мне – как твоему другу и другу начальника милиции – не имей сто рублей, а имей… хотя бы двух друзей. Но при условии, что мы не будем путаться у них под ногами и… нервировать Сергеевича идиотскими анекдотами.

– Заметано! – заверил я. – Зуб даю!

Через несколько минут два милицейских уазика взяли курс на Трофимову ферму. За ними пристроились и мы с тезкой на своих машинах.

На Трофимовой ферме

Дорога была ужасной. На подъезде к ферме наш караван остановился. Милиционеры повалили из уазиков, мы присоединились к ним. Жернаков счел необходимым провести дополнительный инструктаж.

– Мужики! – устало проговорил он. – Вариантов много, и все может быть. Скорее всего, это простые браконьеры. Но, может быть, и не браконьеры. А вдруг? Тогда мы можем нарваться на засаду. Не мне вам рассказывать. Сами видели, как они разобрались с братками Мясника.

Дальше пойдем пешком. Не расслабляться, оружие наизготовку. Иначе не только глазом моргнуть, даже и сообразить, что вы покойники, не успеете.

Вам, мужики (это нам с Петровичем), спасибо! Ждите нас здесь. Если что, свистнем. Ты, Тарасович, со своей ногой и ты, Ванек, тоже оставайтесь здесь. Подъедете по свистку. Ну, с Богом!

Милиционеры, стараясь не шуметь и доставая на ходу пистолеты, скрылись в лесу. Зуев, проводив их взглядом, поинтересовался у водителя, смуглого добродушного мужчины, что у него с ногой. Тот, покуривая и посмеиваясь, охотно пояснил, что левая нога у него совсем задубела, ничего не чувствует и что он подолгу распаривает ее в бане.

Всезнающий тезка посоветовал ему провериться на холестерин, бросить курить и есть жирное. Минут через пятнадцать послышался обещанный свист и мы поспешили на Трофимову ферму.

Опера не обнаружили там ни единой живой души. Более того, палатки, зеленый «москвич», о которых упоминал Тюрючок, – все бесследно исчезло. Птички, похоже, улетели. Остался лишь дом с какими-то пристройками, полотенце на бельевой веревке, ведро возле крыльца, небольшая горка напиленных чурок да пепел от костра.

– Глухо, как в танке! – обескураженно подвел итоги осмотра невысокий смуглый коренастенький милиционер, обращаясь к нам с Зуевым. – А я-то раскатал губенки…

Тезка в ответ лишь развел руками.

– Отпуск закончился! – немного подумав, предположил он. – За чурками приедут на КамАЗе.

– Что-то не нравится мне здесь, – пожаловался худенький, белобрысенький, совсем еще молоденький милиционерик. Я тоже почувствовал себя здесь как-то неуютно. Ферма в быстро сгущающихся сумерках выглядела откровенно мрачновато. Где-то неподалеку остервенело каркало воронье, истошно стрекотали сороки, завывал не то волк, не то одичавшая собака. Жуть!

Жернаков оглядывал ферму колючим цепким взглядом. Помедлив, он неспешно двинулся к добротному, сколоченному из потемневшего от времени теса сооружению – не то гаражу, не то сараю. По большим, состоящим из двух створок воротам я решил, что это все-таки гараж. Опера и мы с Зуевым двинулись за ним.

Капитан какое-то время исхитрялся разглядеть содержимое гаража в щель между створками. Потом он потрогал зачем-то блестящий новенький замок, поморщился и потребовал ножовку по железу, а еще лучше – монтажку покрепче. Монтажку принесли. Трое рослых милиционеров, поднатужившись, вырвали пробой, и ворота со скрипом стали медленно отворяться.

Все замерли в ожидании. И не зря! В гараже стояла черная «Волга» с тонированными стеклами. Один из милиционеров повернулся ко мне и молча поднял большой палец вверх.

– С меня бутылка! – несколько ошарашенно проговорил Жернаков.

– Литр! – потребовал я.

– Договорились! – не стал спорить капитан. Какое-то время он разглядывал пробоины в тонированных стеклах, потом развернулся и побежал к уазику. Переглянувшись и пожав плечами, мы двинулись следом. Коротко переговорив с кем-то по рации, капитан повернулся к нам.

– В основном, мужики, все ясно, – объявил он с некоторым удовлетворением в голосе. – Браконьеры и убийцы, ты, Валер, прав, одни и те же люди, или, слушайте, нелюди. Так правильнее.

Забрав у Сухарева карту и застрелив его, они возвратились сюда, поставили «Волгу» в гараж, переоделись, пересели в зеленый «москвич» и теперь уже подъезжают к Барнаулу… Если едут в ту сторону. Я только что переговорил с шефом насчет плана «Перехват». Он отзвонился в Барнаул. Но надежды на результат, мужики, мало. Опять опоздали.

Осмотр гаража и «Волги», слушайте, не к спеху. Завтра подтянем экспертов, пусть разбираются. А вот с объявлением в розыск липовых браконьеров медлить нельзя. Ты, Валер, упоминал, что с этими сволочами общался твой приятель, как его?

– Вальков! – подсказал я. Я сразу сообразил, куда он клонит.

– Тогда, мужики, нам нужно срочно к нему: словесные портреты, особые приметы и все по полной программе, – заторопился Жернаков и повернулся к участковому: – Васильевич, ты в курсе, где найти этого товарища?

– Так точно! – гаркнул, щелкнув каблуками, неунывающий Кобель. – В «Эльдорадо», и нигде больше! Из-под земли достану. От меня еще никто не уходил!

– Тогда один звонок – и вперед, – выдохнул капитан. – Спасибо вам, мужики!

Он крепко пожал нам руки и полез в уазик.

– Закрутилась карусель! – авторитетно заявил Тарасович, закурив очередную папиросу, посмеиваясь и давая понять, что он в этих делах не последний специалист. – Сейчас, верняк, составят словесные портреты этих бандюг. Утром, а то и ночью отправят ориентировки факсом в Барнаул, оттуда разошлют по всем ментовкам, оповестят посты ГАИ.

Хотя пока все это дело раскрутится, убийцы успеют залечь на дно. Ушлые сволочи! И, верняк, «москвич» свой зеленый они давно уже бросили, а то и сожгли где-нибудь в лесу. А сами улепетывают на другой, специально вызванной машине. Я эти фокусы как свои пять пальцев знаю. Ну, бывайте!

Через пару-тройку минут уазики растворились в ночи. Мы двинулись следом. В Тихоновке я притормозил возле дома подружки, а тезка отправился в Щебетовское. Ему предстояла деликатная и о-очень неприятная миссия: сообщить Сухаревой о гибели мужа и о похищении сына. Не хотелось бы мне оказаться на его месте. Брр! Упаси бог! От одной мысли по телу побежали мурашки.

Задрав голову, я долго разглядывал ночное звездное небо. Какая красота! А здесь… Спустившись на грешную землю, я шагнул в ограду к Галочке с мыслями о Грише. Вениамин Тихонович просил меня о помощи, и завтра я сделаю все, чтобы выполнить его предсмертную просьбу.

Глава 12

Лето 1743 г. Пир на весь мир

Найти злодея было непросто, но покарать его оказалось еще сложнее. Это Тихон осознал, увидев Змеевскую крепость. Тогда он не стал пороть горячку сам (не в его характере!) и не позволил пороть ее импульсивному брату. Они купили на заводах три ружья, пороха, свинца, недорогие подарочки роженице, прочим домочадцам и возвратились домой.

Анна к их приезду родила богатыря сына. Игнат собирался назвать его Данилой в память о сгоревшем брате Лизы. Однако роженица настояла на том, чтобы сына в честь отца назвали Игнатом. Полюбовавшись на него, подержав в руках и одарив всех подарочками, мужики занялись своими крестьянскими делами: пахотой, боронованием, севом. Отсеявшись, они взялись ставить сруб Мите, исподволь готовиться к встрече с Анисимом. Тихон и особенно Митя рвались в бой, а вот Игната встреча эта совсем не радовала.

Приехав летом на заводы для отработки подушного оклада, они в первое же воскресенье направились к Змеевской крепости и долго издали разглядывали ее. Подобраться к ней незаметно было невозможно. Деревья вокруг крепости шагов на сорок от стен были вырублены, а трава скошена.

На вышке с темна до темна дежурил караульный с ружьем. Четверо злодеев с ружьями же прохаживались вдоль стен, еще четверо охраняли ворота. Днем и ночью по территории крепости бегали огромные, как телки, свирепые псы.

Убедившись в неприступности крепости, Тихон потерял к ней интерес. Он стал подумывать о засаде на тот случай, если Норицин вздумает отправиться на рудник, Колывано-Воскресенский завод или еще куда.

Первым делом Марьин подобрал подходящее для засады место. Там деревья с обеих сторон подступали вплотную к дороге. Один выстрел почти в упор, не слезая с коня, – и уноси ноги! Больше всего мужчина опасался свирепых собак, но и для них вскоре был припасен «подарочек».

Беда заключалась в том, что за то время, которое они выкраивали для охоты на злодея, тот ни разу не покинул крепость. Мимо ездили на телегах с зелеными коробами возчики руды, два раза проскакал на коне Семен Крашенинников, да раз восемь Малюта. Это не смущало Тихона. Он готов был просидеть в засаде всю жизнь, но дождаться злодея.

Отработав «урок», мужики собирались несолоно хлебавши отправиться домой. Перед отъездом Митя упросил-таки Тихона попроведовать напоследок Змеевскую крепость. Возвратившись на взмыленном коне, потный и красный от возбуждения, он огорошил отца с братом немыслимой новостью: люди Анисима уже забили камнями рудник, а сейчас разбирают плавильные печи на Змеевом заводе. Это был гром среди ясного неба.

Однако, пораскинув мозгами, мужики пришли к выводу, что основания для поспешного свертывания производства и бегства у Анисима Норицина все-таки были. Недавно на Колывано-Воскресенских заводах появились два преважных немца: Иоган Ганц и Иоган Христианин[18].

Они принялись строить на заводах трейб-офены[19], плавильные печи, еще что-то совсем мудреное, по слухам, интересовались Змеевой горой. Об этом знали (шила в мешке не утаишь!) даже простые возчики руды. Анисим через Семена Крашенинникова узнал об интересе немцев к Змеевой горе первым. Так или иначе, но он не медля принялся заметать следы и готовиться к отъезду.

Случилось то, о чем все лето мечтал Тихон. Сподобил Господь! Он тут же отправил отца с братом домой, а сам остался, чтобы довести дело до конца. Митя хотел остаться с ним, подсобить братику. Однако Марьин-старший нахмурил брови, и Марьин-младший покорно поплелся за отцом.

Больше всего на свете Тихон боялся потерять любимого брата. Ему казалось, что тот в заварушке обязательно попадет под шальную пулю – ведь он такой неосторожный. Да и отца не хотелось подвергать неоправданному риску. Пусть убирает хлеб, ставит сруб, нянчит полугодовалого сына. Ведь он так не хотел связываться с Анисимом. Это его, Тихона, крест.

Оставшись один, он вздохнул облегченно и занялся делами. К Змеевской крепости он подъехал лишь к вечеру. Там творилось что-то невообразимое. Все амбары, склады, заводские постройки и даже «рогатки» были обложены горами хвороста. Из-за «рогаток» слышался веселый людской гомон, смех, песни. Похоже, перед отъездом Анисим закатил для своих людей пир на весь мир.

Караульный давно слез с каланчи и позабыл про нее. Воспользовавшись этим, Тихон подобрался к «рогаткам» вплотную, спрятался в куче хвороста и стал наблюдать в щель между бревнами за происходящими в крепости событиями.

Между амбарами стояли три длинных ряда из столов, ломящихся от изобилия яств и хмельного. За столами вперемешку сидели берггауры, мастеровые, караульные. Приказчики носились между рядами, переменяя блюда, подливая в кружки мед, водку и уговаривая пить и есть гуляющих людей. На вертелах жарились туши молодых бычков, кабанчиков, барашков.

Рядом грызлись из-за костей собаки. Одна из них поставила передние лапы на стол и умиленно глядела на мастеровых, виляя хвостом и ожидая подачки. Самые отчаянные из гуляк стали вылезать из-за столов, залихватски подбрасывали картузы на траву и с гиканьем и свистом пустились в пляс.

Кое-кто уже храпел, уронив голову на стол, кто-то валялся на траве возле скамеек. Таких приказчики Анисима с великим почтением уводили под руки, а то и уносили в амбар. Семен Крашенинников под руку с одним из них отошли к «рогаткам» по малой нужде.

– А зачем этот хворост? – снимая шаровары и неодобрительно покачав головой, пьяно удивился Крашенинников. – Не нравится он мне!

– А ты послушай меня, Семушка, – не сразу отозвался приказной, направляя струю в сторону Тихона. – Завтра мы поделим серебришко с золотишком, и ты отправишься на заводы, а мы в Томск. Правильно я говорю?

– Правильно! – пробормотал Крашенинников. – Я поеду к Марьюшке.

– Умничка! – обрадовался приказной. – А крепость оную мы запалим, и останется от нее один пепел. Зимой его занесет снежок, весной все зарастет травкой… И никто не узнает, чем мы с тобой, Семушка, здесь шесть лет занимались. Ни хозяин твой Акинфий Никитович, ни воевода наш томский, ни губернатор сибирский, ни сама императрица, дай ей Бог здоровья, Елизавета Петровна. Ни-кто! Правильно я говорю?

– Правильно! – одобрил, покачиваясь и едва ворочая языком Семен. – И Иогашки не узнают. Боюсь я их… А Анисим – голова! Он мой друг. Он спас меня… А теперь я спас его – рассказал про Иогашек!

Поддерживая друг друга, приказчики направились к столу. Тут из малого амбара в сопровождении Малюты и двух огромных мужиков вышел барин в алой бархатной накидке, собольей шапке, при шпаге и в сапогах со шпорами. Несколько мастеровых поспешили к нему на нетрезвых ногах, норовя обнять и поцеловать его. Барин не отталкивал их.

– Анисим! – ахнул неизвестно откуда взявшийся Митя. Тихон с опозданием, но успел зажать его рот. Рядом с братом стоял и отец. Никто в общем шуме не услышал крика. Только один похожий на волка пес навострил уши и зарычал. Его шерсть встала дыбом. Но тут перед его мордой шлепнулась кость. За ней метнулась другая собака. Между ними завязалась драка, и пес-волк позабыл про Митю. Тихон показал брату кулак и снова приник к щели между бревнами. Отец с братом пристроились рядом.

Смеркалось… Какое-то время спустя они увидели неспешно подвигающегося за Малютой и охранником между рядами столов Анисима с высоченным, худющим, белым как лунь стариком с горящими глазами. Митя схватился было за ружье, но Тихон снова показал ему кулак и шепнул на ухо: «Забудь! И его не убьешь, и нас всех погубишь. Загрызут собаки… Завтра!»

– Греку Левандиану[20], учителю моему, царь Петр обещал выдавать по два пуда серебра из десятины выплавленных на нашем Нерчинском заводе, – с нажимом говорил выглядевший вполне трезвым суровый старик. – И ты, Анисим Васильевич, не забудь про свое обещание!

– Как договаривались, Прокопий Никифорович, как договаривались! – галантно отвечал Норицын, позвякивая шпорами. – Я от своих слов никогда не отказывался!

– Ну, выпьем за это! – потянул старик купца к столу. – Уважь, Васильевич, не побрезгуй!

– А Семена Крашенинникова в общий амбар спать ложить? – спросил, подскочив к ним, приказчик, справлявший недавно с Семеном малую нужду.

– Да упаси бог! – вроде бы даже оскорбился Анисим. – Семен Степанович – мой друг! Уложи его ночевать в моей спаленке, на моей постельке. А я на полу рядышком примощусь. Брось там кожан какой-нибудь.

– А Василий с Афанасием пожелали заночевать на травке, – доложил ему другой приказчик.

– Упаси бог! – снова не согласился Анисим, вроде бы испугавшись за мастеровых. – Упаси бог! Ведь уже заморозки пошли. По утрам травка белая от инея. Застудятся еще, а я за вас всех перед Богом отвечаю. Налей им еще по кружечке и уложи в амбар.

Тихон с отцом и братом стали подвигаться к ручью, стараясь не наступить ненароком на сук.

– Разорался опять, – укорил Тихон брата. – Как маленький, ей-богу!

Митя виновато молчал – он опять не сумел сдержаться.

– А сюда зачем приперлись? – продолжал ворчать Тихон. – Я думал, что ты, отец, уже сына нянчишь, а тут брат ревет за спиной, как медведь: «Анисим!»

– Да, верст двадцать отмахали – и Митя выпрягся, – оправдывался Игнат. – Сердце, говорит, не на месте, беда там! Ты, говорит, бать, как хочешь, а я братика не брошу. Вот и вернулись.

– Да, беда! – стоял на своем Митя. – Оный Анисим – страшный зверь!

Тихон молча обнял брата. Только он, родненький, мог вернуться с половины дороги, лишь почувствовав неладное.

– Я за вас всех перед Богом отвечаю! – передразнил Митя купца и повторил упрямо: – Беда будет!

«Что-то здесь не так!» – думал и Тихон, повернувшись к крепости. Отец с братом тоже прислушивались и приглядывались, пытаясь сообразить, что там происходит. Во тьме, однако, ни зги не было видно. Людской гомон давно умолк, лишь время от времени доносился ленивый лай сытых собак. И все же чувствовалось, что там замышляется что-то страшное… Томительно тянулось время.

И вот из-за рогаток послышался храп, ржание лошадей и уже не лай, а вой и визг собак. Потом по периметру крепости и внутри засветились десятки, потом сотни огоньков, стали подниматься вверх клубы дыма. Еще какое-то время спустя амбары вспыхнули, как факелы.

Послышались недовольные сонные голоса, мат, кашель, треск пожираемого огнем дерева. Ворчание и ругань сменились испуганными криками, стонами и переросли в рвущий сердца дикий непрекращающийся рев.

Пламя и снопы искр взметнулись до самого неба. Марьины и Соломатин замерли, с ужасом наблюдая Змеевскую гарь и вспомнив Зеленинскую. Тихон представил высоченного, изможденного, белого как лунь старика, идущего под руку с франтом в алой бархатной накидке на плечах, и его слова: «Уважь старика, Васильевич, не побрезгуй!» Уважил, ирод! Он обернулся к отцу и брату. По их лицам текли слезы.

– Застудятся еще, а я за вас всех перед Богом отвечаю! – зачем-то раз за разом, повторял потрясенный рыдающий Митя. Тихон снова обнял его. Они помолчали, оглядывая объятую пламенем крепость.

– Брат! – захлебываясь от слез, торжественно проговорил Митя. – Я всегда слушал… Сегодня я ослушался тебя первый раз в жизни – вернулся сюда. Сейчас я ослушаюсь тебя во второй раз, если ты прикажешь мне ехать домой. Я не вернусь домой, пока не изведу этих извергов!

– Я тоже… – вздохнул отец.

– Оставайтесь! На все воля Божия… – тоже вздохнув, не стал спорить Тихон. – Дайте молиться!

Засада

В ту ночь едва ли кто уснул. Утром, еще до восхода солнца, мужчины помолились, наскоро перекусили и стали готовиться к встрече к извергами. Игнат с Митей принялись рубить толстую коряжистую сосну, чтобы перегородить ей дорогу.

Тихон взялся готовить «гостинчик» для лютых, как и их хозяин, псов Анисима. Перед отъездом с Колывано-Воскресенских заводов он купил у знакомого приказчика отравы, которой там травили крыс. Сейчас же Марьин-старший нарезал множество кусочков мяса с убитой вчера им козы, начинил их отравой и отправился раскладывать сии «гостинчики» вдоль дороги.

Отец с Митей, свалив на дорогу сосну, уложили вдоль нее еще несколько деревьев, чтобы злодеи ни вперед не смогли проскочить, ни свернуть в сторону. После этого они стаскали к дороге оружие, проверили его, уселись на срубленную березу и замерли в утомительном ожидании. Наконец послышался конский топот и показался Тихон на своем жеребце.

– Едут! – бросил он, соскочив с лошади, и прибавил: – Все, кроме Анисима и Малюты, пьяны, но держатся с опаской. Впереди два всадника – разведчики. За ними, шагов через сто, груженные сеном телеги, а по бокам еще восемь иродов на добрых рысаках скачут. Среди них Анисим и Малюта. Ну и собаки.

– Всего, значит, пятнадцать осталось, а было поболе шести десятков, – усмехнулся Игнат. – Сколько людей сгубил, ирод! Ни дружка своего Семена Крашенинникова не пощадил, ни стариков нерчинских…

– Не захотел с ними делиться серебришком Анисим, – жестоко усмехнулся и Тихон. – Да и чем меньше людишек про его темные делишки знает, тем лучше для него. Тайная выплавка серебра не шутка: сначала за дыбу за это дело вздернут, а потом и на виселицу поволокут. Чую, он и остальных дружков своих извести замыслил. Опоит зельем и…

– Мы ему, братик, сейчас поможем! – заявил Митя, поигрывая топором. – Да и от него самого избавим сторонушку нашу, Сибирь-матушку.

– С Божией помощью, – сдержанно согласился Тихон. – Расклад такой…

Он коротко, сухо, но толково объяснил, кому где стоять и что делать, а потом отозвал Митю в сторону.

– Брат, дело серьезное. На каждого из нас по пять душегубов и еще их собаки. Прошу – не горячись, не высовывайся без необходимости, но и не паникуй, не поймай пулю в лоб.

– Не поймаю! – твердо пообещал Митя и повинился: – Прости меня, Тиша! Я приношу тебе только беды. Вчера из-за меня нас едва собаки не загрызли…

– Братик, родненький! – перебил его, расчувствовавшись, Тихон. – Ты не принес мне ни одной беды – только радость. Береги себя для нас всех. Ты наша радость. И не упускай из вида Малюту.

Он обнял брата, потом отца. Мужчины молча разобрали оружие и заняли свои позиции. Снова томительно потянулось время.

Наконец на дороге появились два мертвецки пьяных всадника. Их сопровождали две виляющие из стороны в сторону и жалобно поскуливающие огромные черные собаки. Один из всадников осознавал, что засыпает, предпринимал героические усилия, чтобы этого не случилось. Другой не противился судьбе и храпел, сидя в седле.

Они свернули за поворот и не только не почувствовали опасности, но даже не разглядели лежащей поперек дороги толстенной суковатой сосны. Тут же в воздухе просвистел брошенный Митей нож и воткнулся в основание шеи спящего злодея. Он захрипел, ухватился за нож и повалился с лошади. Следом рогатина Игната разорвала и шею другого всадника. Отец с сыном тут же подхватили лошадей под уздцы и увели с дороги.

Какое-то время спустя к повороту проследовали одна за другой груженные сеном телеги с зелеными коробами и охраняющие их всадники. Возница первой из них очнулся, лишь когда его лошадь уперлась в сосну и заржала. Он пьяно выругался, потом обложил матом не вовремя свалившуюся на его голову сосну и неловко соскочил на траву.

Зато Малюта сразу почувствовал неладное. Он выхватил пистолет, шпагу и напряженно следил за силящимся сдвинуть дерево в сторону возницей. Игнату ничего не стоило расправиться с ним, но он боялся упустить из вида Малюту. Решив, что возница никуда не денется, Соломатин, прицелившись, всадил пулю в грудь злодея.

Следом прогремели еще два выстрела. Малюта получил еще одну пулю от выскочившего из-за дерева Мити, но нашел в себе силы сделать ответный выстрел. Пуля попала Марьину в руку. Его ружье упало на траву, а сам он, белый как снег, схватился за простреленную руку и замер, глядя, как в него целится другой душегуб. («Он в меня целится, а я от страха не могу с места сдвинуться. Как парализовало! – признался позже Митя. – Спасибо бате!»)

Игнат схватил второе ружье и не целясь, навскидку, выстрелил. Злодей повалился из седла, а «разбуженный» выстрелом Митя, проворно юркнул за дерево…

Тихон видел, что Анисим слегка отстал от каравана, и с замиранием сердца ждал, когда он подъедет поближе. Услышав ржание, скорее раздраженный, чем испуганный мат возницы, Норицин остановил лошадь, привстал на стременах, пытаясь сообразить, что происходит за поворотом. Затем его взгляд упал на валяющихся на обочине мертвых черных собак, и рука потянулась к пистолету.

Следом один за другим прогремели четыре выстрела. Понимая, что ждать дальше нечего, Марьин плавно нажал на курок. Пуля попала душегубу точно в глаз. Умирая, он попытался повернуть рысака. Вторая, уже из пистолета пуля пробила ему щеку. Вдогонку Тихон успел швырнуть еще и нож, который воткнулся в спину Норицину под правой лопаткой…

Через несколько минут все было кончено. Вокруг телег валялось двенадцать трупов. Трижды убитый Анисим, дважды Малюта и возница с первой телеги исчезли.

Тихон с Игнатом обмыли в ручье рану сконфуженного, красного как рак (надо же так облажаться!) Мити, приложили к ней листья подорожника, перевязали ее чистой тряпицей. Рана была легкой – пуля не задела кость. Несмотря на это и победу над душегубами, настроение у всех было отвратительным.

Митю чуть не до слез расстраивала и злила оплошность в бою. На душе у Тихона было тяжело из-за того, что едва не погиб любимый брат. Спасибо отцу – спас Митю. Самого Игната терзали недобрые предчувствия… Тихон первым взял себя в руки и попытался приободрить брата с отцом.

– Все хорошо, брат, все хорошо! – через силу улыбнулся Тихон, слушая его оправдания – Ведь ты, как-никак, положил пять злодеев. Никто из нас не умеет метать ножи так хорошо, как ты. Да еще и Малюту вместе с отцом застрелил. Герой! Только не паникуй больше.

И батя у нас герой – истинный Илья Муромец. Один я оплошал, с Анисимом замешкался.

Он обнял, стараясь не задеть рану, Митю, потом отца.

– В другой раз я, братик, буду из-за дерева стрелять и метать ножи, – похвалился воспрянувший духом Митя. – Я страсть какой ловкий.

Поговорив, мужики подошли к телегам. Тихон приподнял охапку сена, и под ней тускло блеснуло серебро. Он сунул руку в короб и вытащил из него круглый белый слиток.

– Серебро! – ахнул Митя.

– Серебро? – не поверил Игнат.

– Серебро! – счастливо выдохнул Тихон. – Серебро!

Тихон с Игнатом принялись сбрасывать сено с телег. Им, позабыв про переживания, помогал здоровой рукой Митя. Четыре короба были забиты круглыми серебряными слитками и один – золотыми. Хотя и Марьины, и Соломатин давно знали, что Анисим Норицин выплавлял на Змеевском заводе серебро, вид сокровищ ошеломил их.

– У-р-ра! – орал, морщась от боли, Митя.

– Ур-ра! – вторил ему Тихон. И только Соломатина не обрадовали груды серебра и золота. Игнат боялся, что они не принесут им счастья. Хотя вчера они остались здесь не ради сокровищ… Судьба!

Глава 13

Узник подземелья

Вот и завершилось время моего пребывания в Тихоновке. Сейчас сделаю эту последнюю запись – и в дорогу! Ничто более не задерживает меня здесь. Промелькнула незаметно последняя ночь с Галочкой, расставлены почти все точки над «и» в этой страшной истории.

Только труп бедного Вениамина Тихоновича пока не удалось найти. Но это дело ближайшего будущего. Петрович обещал позвонить, когда тело найдут. Я постараюсь вырваться на похороны.

Ну а сейчас – последние новости. Возвратившись со свидания, я дал себе возможность поспать часика три-четыре. Это было совсем не лишним перед дальней дорогой. Но, главное, силы и свежесть мне нужны были для поисков Гриши. Мне не давали покоя мысли о нем. Даже ночью, в объятиях Галочки…

Проснувшись, я отправился на ферму. Милиция была уже там. Несколько человек, в их числе и Жернаков, кучковались возле гаража. Тарасович возле уазика травил с самым серьезным видом и неизменной папироской во рту анекдоты белобрысенькому и крепенькому милиционерам и водителю второго уазика. Я помахал им рукой, но приставать с вопросами, путаться под ногами не стал. Не в моем характере. Да и не за этим я сюда приехал.

Капитан между тем, озирая окрестности снисходительно-колючим взглядом, неспешно двинулся от гаража к уазикам. Спина прямая, голова горделиво приподнята, плечи отведены назад, а локти в стороны. Сомнений не оставалось – все под контролем.

Милиционеров как ветром сдуло, водители хором задрали капоты своих машин. Один принялся откручивать свечу, а другой проверять уровень масла в двигателе. Жернаков погрозил им пальчиком, приветливо помахал мне рукой и принялся кого-то «строить» по рации. Минут через тридцать ко мне присоединился Зуев.

– Вымотался до предела! – пожаловался он и прибавил. – И когда только этот кошмар закончится?

Я сочувственно посмотрел на него, ободряюще похлопал по плечу и, не перебивая, выслушал его рассказ. Возвратился он в Щебетовское поздно, поэтому визит к Сухаревой решил отложить на утро.

Та поначалу не поверила ему. Ведь еще вчера муж какой-то необычайно торжественный, взволнованный и, показалось, радостный ненадолго забегал домой. Он уверил ее, что все в полном порядке, много шутил, побрился, принял душ, переоделся в чистое. Она еще погладила мужу его любимую голубую рубашку. Есть не стал, крепко поцеловал их с сыном, накинул ветровку и умчался на мотоцикле.

Женщина зачем-то еще раз упомянула про чистое белье, голубую рубашечку и стала оседать на пол. Зуев успел подхватить ее, усадил в кресло, протянул заранее приготовленный пузырек с валерьянкой.

Сухарева сделала несколько глотков и припомнила, что какие-то недобрые предчувствия шевельнулись все-таки в ее душе… Да-да! Когда она смотрела, как муж надевает чистое белье и голубую рубашку, почему-то кольнуло сердце. И потом, когда он целовал их… Сказав это, она вдруг как-то окаменела.

Вот такую окаменевшую Зуев и привез ее со всхлипывающим сыном на место гибели мужа. Там уже толпились люди. Милиционеры уныло тянули невод далеко ниже по течению реки. Было ясно, что тело обнаружить пока не удалось.

Петрович какое-то время наблюдал за поисками, вполголоса переговариваясь со вдовой. В голове теснились две мысли. Одна: хоть бы вдову прорвало и она бы заревела-заголосила… И сразу бы легче стало! И ей, и ему, и сыну, и всем! И другая: когда же этот кошмар закончится? Но вдова молчала, а кошмар не заканчивался.

Не выдержав этой пытки и оставив женщину с сыном на берегу, Петрович отправился сюда, на ферму. Сказал, что попытается найти Гришу. Вдова кивнула. Было неясно: слышала она его или нет.

Лично я слушал тезку не слишком внимательно. Моя голова была занята другим. Я думал, где искать Гришу. Сообразив, что мне не до него, тезка еще немного потоптался рядом и направился к гаражу узнать новости.

– Возможно, «оборотни» взяли юношу с собой в качестве заложника. А смысл? – рассуждал я, проводив его взглядом. – Карта и Чернов были у них. За ними никто не гнался.

Более того, их до вчерашнего вечера никто не подозревал в совершении каких бы то ни было преступлений, не считая браконьерства. И они это знали не хуже меня. Лучше! Нет, они не нуждались в заложнике. Эта версия не выдерживала никакой критики.

Дальше! Проще всего в такой ситуации им было бы избавится от Гриши. Физически! Застрелить, например. Нет человека – нет проблем! Подобное мероприятие было абсолютно в их стиле. Если он мертв, всякая необходимость в моем присутствии отпадала. Труп милиция рано или поздно найдет и без меня…

Усилием воли мне удалось направить свои размышления в позитивное русло.

– Если же «оборотни» все-таки сдержали свое слово и Гриша жив, то где они могли спрятать его? – соображал я. – В лесу? Обнаружить его там было бы сложнее. Однако и самим бандитам мороки в этом случае прибавилось: охранять его там, поить, кормить. Канительно!

Интуиция подсказывала мне, что такой вариант маловероятен. Проще держать пленника где-нибудь под рукой. Например, в этом доме. А что – это мысль! И под рукой, и караулить не надо: окна заколочены досками, на двери замок. Не убежишь. Кричи не кричи, никто не услышит – некому слушать. Вокруг лес, с одной стороны Зеленая, а с другой – болото.

Постояв еще пару минут и скрывая нетерпение, я неспешно двинулся к дому. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь из милиционеров обратил внимание на мои потуги. Засмеют!

Возле крыльца стояло ведро, березовая чурка, в траве валялись обертка от шоколада, пластиковый стаканчик и окурок. Похоже, кто-то из «оборотней» перед отъездом побаловал себя шоколадом, кофе и папироской. На бельевой веревке висело полотенце.

– Не отвлекайся! – приказал я себе. – Проверь лучше: не примята ли трава вокруг крыльца и нет ли на нем слоя пыли? А если он все-таки есть, то нет ли на крыльце каких-либо следов.

Но я переоценил свои возможности. Трава, если она и была примята, то не слишком сильно. Проторенной дорожки к дому не наблюдалось. Если и заглядывали в него, то не слишком часто. А может, и совсем не заглядывали.

Особой пыли на крыльце тоже не было. Толстого слоя уж точно. Не говоря уже про отпечатки обуви. Украдкой я извлек из кармана носовой платок и как бы невзначай провел пальцем по доске крыльца. И сразу убедился, что занимаюсь ерундой. Доска как доска. Грязная, давно не крашенная. Поди разберись, когда эта грязь образовалась: вчера или десять лет назад.

Какое-то время и прислушивался: не донесется ли из дома что-то похожее на крик, стон, стук, хотя бы шорох. Бесполезно! Все звуки неслись откуда угодно, только не из дома. Возле ближайшего уазика Тарасович, рассказывал кому-то про свою задубевшую ногу и про то, как он ее распаривает в бане.

Что еще? Музыка из второго уазика, негромкие голоса с дальней части поляны, стрекот сорок и карканье ворон с болота, трещание кузнечиков, жужжание шмелей, оводов, слепней, звон комаров со всех сторон.

И тут мой взгляд упал на навесной замок на двери. Эврика! Я замер, боясь спугнуть удачу. По идее, на двери должен был висеть какой-нибудь амбарный, потускневший от времени и ржавый от дождей замок. А этот блестит, как новенький. Почему, как? Точно новый! Как и на гараже. Подавляя желание припустить бегом навстречу возвращающемуся Зуеву, я неспешно присел на крыльцо, дождался его и выслушал все новости.

Вчера ночью Жернаков с помощью участкового, как и предполагалось, отыскал Тюрючка в «Эльдорадо» и забрал с собой в Щебетовское. Там, в райотделе, специалисты, опираясь на его показания, всю ночь напролет составляли ориентировки на браконьеров-убийц. За дорогу Шурик слегка протрезвился, говорил членораздельно, поминутно хихикал и время от времени порывался спеть свою любимую песню – «Не для меня цветет весна».

Помимо того, к утру специалисты составили и фоторобот преступника без двух пальцев на правой руке, предположительно Никиты Лаптева. И ориентировки, и фоторобот были немедленно отправлены факсом в Барнаул. За оперативность капитану первый раз за последний месяц вместо разносов и выговоров была объявлена благодарность. Вот и расправил плечи.

Спецы по этим делам и Тюрючок остались составлять фотороботы других преступников, а Жернаков с опергруппой отправился на Трофимову ферму. В Тихоновке он заскочил в магазин к моей Галочке, показал ей фоторобот, и та сразу опознала в нем предпринимателя, приехавшего на черной «Волге» и расспрашивавшего ее про Чернова. Все срослось!

Здесь, на ферме, тоже все шло как по маслу. Кое-где были обнаружены и сняты отпечатки чьих-то пальцев, обуви, волоски и все такое. В гараже были найдены три бронежилета, три комплекта камуфляжной формы, три панамы защитного цвета, трое солнцезащитных очков, бород и усов. Правда, браконьеров было четверо. Жернаков предположил, что либо один из преступников не пожелал расстаться со своим прикидом, либо…

Здесь тезка сделал многозначительную паузу, хитро посмотрел на меня и поинтересовался:

– Либо что?

– Либо его застрелил Анатолий. В той заварушке! – не моргнув глазом, ответил я.

– Точно! Сергеевич думает так же. А вот мне эта мысль как-то не пришла в голову. И вообще почти сутки туго насчет мыслей, – уважительно подтвердил он и, подозрительно оглядев меня, поинтересовался: – А здесь что вынюхиваешь? Тоже, поди, идея есть?

Я прикрыл глаза, мечтательно ухмыльнулся и, посмотрев вверх, поделился с ним своими наблюдениями.

– Ну ты, тезка, даешь! Пойду за Сергеевичем, – натужно восхитился Зуев и отправился назад, к гаражу. Через несколько минут он возвратился в компании с Жернаковым и тремя рослыми милиционерами. В руках у одного из них была знакомая монтажка. Мы обменялись крепкими мужскими рукопожатиями. После этого я кивнул в сторону замка.

– Точно, новый! – признал Жернаков. – На гараже, слушай, висел такой же. В смысле новый. И это мне не понравилось, но я так и не сообразил – почему? Не до размышлений было – темнело… А ты – умница, все схватываешь на лету.

Ну, орлы, приступайте! Дело вам знакомое. Ломать не строить.

Орлы по сложившейся традиции выворотили пробой, и здесь Жернаков настороженно отворил дверь. В сенях никого не было. Заглянули в дом, пригляделись в полутьме – тоже никого.

Обыкновенная деревенская изба с обвалившейся местами штукатуркой, толстым слоем пыли на давно не беленных стенах, да несколько массивных чурок на полу. Вместо стульев, что ли? Мы не успели выдвинуть на этот счет ни одной версии – откуда-то из-под пола послышался не то сдавленный стон, не то хрип.

– Тихо! – подняв руку, негромко, но властно скомандовал Жернаков и прибавил: – Чурки к стене!

Мы махом исполнили его приказ. Под чурками скрывалась крышка подполья – творило. Капитан просунул монтажку в щель и приподнял крышку. Крепенький коренастый милиционер тут же спрыгнул вниз.

– Снежный человек! – радостно выкрикнул он, кряхтя от натуги. – Принимайте!

Мы тут же вытащили «снежного человека» наверх.

– Гриша! Родной ты мой! – выдохнул Зуев. – Ну слава Богу! А то мать сошла бы с ума.

Юноша был весь в земле и в паутине, руки связаны веревкой за спиной, рот заклеен скотчем. От него несло не самым приятным запахом мочи и пота.

– Больше никого нет! – авторитетно констатировал коренастенький милиционер и ловко выбрался из подполья.

Зуев хотел обнять парня, но спохватился и вывел на улицу. Мы, с умилением рассматривая его осунувшееся испачканное лицо, всклоченные, в земле волосы и даже мокрые от мочи шорты (чего вы хотели? Человек двое суток просидел в подполье со связанными за спиной руками!), освободили его рот от скотча и разрезали веревки.

– Пить! – выдохнул юноша, щурясь от дневного света, потирая затекшие запястья, и, чуть помявшись, прибавил смущенно: – И переодеться. Я это…

Какое-то время, напившись и обкупнувшись в Зеленой, он облачился в футболку, плавки и брюки Петровича.

– Хорошо, хоть часы не разбились, а то папа расстроится, – улыбнулся Гриша, застегивая браслет на запястье. – Он радовался им, как дитя малое. Еле выпросил поносить. А где он?

«Отец твой, Гриш, уже не порадуется ни часам, ни тебе», – мелькнуло у меня в голове. Ничего не ответив, я наклонился завязать якобы развязавшийся шнурок на кроссовках. Зуев тоже сделал вид, что не расслышал вопроса, и прижал голову юноши к своей груди.

– Гриша! Короткое заявление для друзей, – не то потеряв терпение, не то приходя нам на помощь, скомандовал Жернаков, сердито посмотрев на него, а потом на часы. – На все про все – три минуты. Время пошло!

Скорее второе. И сейчас я был готов обнять капитана за его сердитый колючий взгляд. Ненадолго, но он продлил Гришино счастье.

– Да, расскажи, как ты докатился до такой жизни – до подполья? – поддержал его тезка нарочито бодрым голосом в своей обычной ироничной манере. Гриша, захлебываясь от избытка чувств, принялся рассказывать, как после тренировки провожал Надю, как целовался с ней и все такое. Потом он отправился назад в лагерь. В какой-то момент он услышал хруст сучка за спиной, но обернуться не успел… И все! Больше ничего не помнит. Похоже, получил удар по голове и потерял сознание.

Очнулся юноша уже в подполье. Было темно, сыро и холодно. Голова раскалывалась от боли, тошнило, хотелось пить. А еще было страшно! Он быстро сообразил, что ему ни за что не выбраться из подполья. Руки за спиной намертво связывала веревка, а голова не доставала до крышки. И не крикнуть, не позвать на помощь – рот залеплен скотчем. Но Гриша не позволял себе раскиснуть.

«Меня ищут и найдут! – твердил он себе. Хотя здравый смысл и подсказывал: эти поиски могут затянуться. Сколько времени они сами искали, но так и не нашли Чернова? Больше двух недель… В подполье к нему так никто и не заглянул.

Про отца он больше не спрашивал, почувствовал что-то недоброе. Его радость по случаю освобождения таяла на глазах. Мы слушали и не знали, как подступиться к страшной теме, когда он закончит рассказ. И этот момент наступил – Гриша умолк. Нас снова выручил Жернаков.

– Время, мужики, вышло! – объявил он. – Пойдем, Гриша! Договорите потом.

Они с Гришей направились к уазику. Проводив их взглядом, Зуев схватился за голову.

– Господи! Ну как мне сказать ему, что отца уже нет в живых, – со стоном вырвалось у него. – И что он сам отчасти виноват в его гибели. Уехали бы со мной…

Мы помолчали.

– Но отец все-таки спас сына, – как бы очнувшись, пробормотал тезка. – Нашел эту проклятую карту. И ведь знал, на что идет… И пошел! Вот вам и тихоня.

Я кивнул, думая о другом.

– Похоже, у «оборотней» не совсем зачерствела душа, – невпопад отозвался я. – Легко могли и нашему Грише всадить пулю в лоб. Одним трупом больше, одним меньше – какая для них разница?

– Сам удивляюсь! – согласился Зуев. – Лично я не сомневался, что Гриша мертв, хотя и самому себе боялся признаться в этом.

Когда капитан отпустил юношу, он сразу усадил его в машину.

– Отвезу его к матери, – сказал он. – Пока она там с ума не сошла.

Проводив их взглядом, я понаблюдал за деятельностью милиционеров, потом присел на чурку. Было грустно.

– Что наша жизнь? / Всего одно мгновение! / И хоть на капельку / Продлится пусть! – пульсировали в голове строчки песни из репертуара Аллы Пугачевой.

Болото мертвецов

Из состояния оцепенения меня вывел чей-то наполненный ужасом крик: «Спасите! Сюда! Скорее!» Я замер, метнулся к машине за карабином и помчался на голос. Туда же бежал, доставая из кобуры пистолет, Жернаков, а с ним еще трое милиционеров. Под ногами зачавкало болото, потом пахнуло запахом разлагающегося трупа.

И тут же впереди, в болоте, мы увидели едва уже торчавшую из воды голову с выпученными от страха глазами и руку, вцепившуюся в жиденький куст. Страхуя друг друга, помогая и мешая друг другу, мы вытащили из болота перепуганного насмерть человека. Это был тот самый щупленький белобрысенький милиционерик, которому вчера так не понравилась Трофимова ферма. Он и вчера не производил особого впечатления своей статью, а сейчас и вовсе был похож на заморенную мокрую курицу.

– Как это тебя, Игорек, угораздило забраться туда? – укоризненно, но и не без сочувствия, подивился Жернаков и тут же поморщился. – Фу, похоже на скотомогильник!

– Ч-человекомогильник! – уточнил не попадая зуб на зуб не то от страха, не то от холода белобрысенький. – С-смотрите! Туда…

Он не договорил, но мы и без того уже разглядели в болоте среди кувшинок и водорослей труп, над которым кружились тучи ворон и сорок.

– Твою мать! – выругался Жернаков. – Только его, мужики, мне и не хватало!

Он сдвинул фуражку на лоб и почесал затылок.

– Я хотел поближе подойти, – не то объяснял, не то оправдывался белобрысенький. – Шагнул – и сразу по горло… И чувствую, засасывает. Хорошо хоть за ветку ухватился, а то не успели бы…

Мы смотрели на облепленный сороками и воронами труп, не зная, что подумать.

– Особенности национального рэкета, – криво усмехнулся, очищая брюки от грязи, тот самый крепыш, который вытащил Гришу из подполья. – Мясник обрабатывает несговорчивых клиентов утюгом и паяльником, отморозки Бугая, чуть что, суют им в рот шланг от выхлопной трубы, а эти сволочи, того, сразу топят их в болоте. Во жизнь!

– Неужели Женька? – поморщился Жернаков. Это предположение заметно подпортило его настроение. Если оно подтвердится, ответственность за гибель парня ляжет и на него. Не подсуетился вовремя…

– А я все хожу, – выжимая рубашку, делился впечатлениями белобрысенький, – и все мне карканье ворон покоя не дает. Дай, думаю, посмотрю, чего они там разорались. А тут мама родная…

– И как это я сам не догадался? – досадливо скривившись, перебил его коренастенький. – Ведь тоже слышал и карканье это, и стрекот… И вчера, и сегодня. И повадки этих тварей знаю – на падаль слетаться. А вот не дошло. Охотник, называется!

– Редкие сволочи эти браконьеры, нелюди! Одно радует: их вот-вот достанут. С нашей, мужики, помощью. Ориентировки на них лежат во всех райотделах. Завтра уже их фотороботы будут висеть на столбах, дверях, витринах магазинов, вечером о них сообщат по телевидению. Их достанут! – убежденно заявил капитан и прибавил: – А вот как этого бедолагу достать – ума не приложу. Ведь здесь глубоко?

– Дна нет! – подтвердил уже почти радостно белобрысенький, развешивая свою одежду на ветках и отбиваясь от комаров. – Шагнул, и сразу… Спасибо, за куст успел уцепиться!

– У меня в багажнике резиновая лодка, – чуть поколебавшись, признался я. – Все собирался по Зеленой сплавиться, да так и не собрался. Можете воспользоваться.

Вообще-то было бы разумнее не спеша собраться и еще до обеда отправиться домой, в Барнаул. Гришу я нашел, убийцы скрылись. Об обнаружении трупа Тихоновича я мог бы узнать и по телефону, созвонившись с Зуевым, но…

– Слушай, что бы мы без тебя делали? – лишь развел руками Жернаков. Передав сумку с лодкой крепенькому милиционеру, я тщательно замыл испачканные участки одежды в реке, искупался сам и поспешил на болото. Милиционеры к этому времени накачали лодку и спустили ее на воду.

Воплощение обязательности, коренастенький парень ловко запрыгнул в лодку и перешел на корму. С берега ему протянули багор. Другой, высокий и грузноватый милиционер, плюхнулся в нее следом и, повозившись, сел на весла. Коренастенький оттолкнулся багром от берега, потом еще, упираясь уже в дно. Его напарник налег было на весла, но коренастый тут же остановил его.

– Стой, Макс! – скомандовал он. – Багор зацепился… Коряга.

Он поднатужился, потянул багор вверх. Из воды показались… рука, следом плечо и голова.

– Ох…ть! – выругался перепуганный Макс. – Это болото кишит мертвецами!

– Чуть из лодки не выпрыгнул от такой коряги, – пробормотал коренастый. – Болото мертвецов!

– Тащите его сюда! – приказал Жернаков. – Разберемся!

После небольшой заминки труп извлекли из болота и уложили на траву. Это был мужчина среднего роста, весь в тине и водорослях, разбухший от воды, с дыркой посередине лба и какой-то привязанной к туловищу железякой.

– Такого, мужики, не знаю, – сдвинув фуражку на лоб и почесав затылок, заявил капитан.

– Точно не наш! Да у нас, того, кроме Женьки, и не пропадал никто. Думал, коряга, тяну – и рука из воды.

– С собой привезли!

– Б-блин, это не ферма, а бойня какая-то!

– Всякое, слушайте, повидал, но с таким беспределом еще не сталкивался, – сверля болото колючим взглядом, признался Жернаков. – Пять трупов за неделю – перебор. И чую, этим дело не кончится. Так что, мужики, карты вам, в смысле багор и весла, в руки. Плывите сначала за тем товарищем (кивок в сторону трупа, над которым кружили вороны и сороки), а потом придется процедить вдоль и поперек все болото. Вперед!

А я пока проинформирую обо всем шефа. Пусть сделает запрос о пропавших в крае гражданах за последние… (колючий взгляд в сторону трупа) три-четыре недели. Нет ли среди них похожего на этого мертвеца. По коням, мужики, по коням!

Он ушел. Крепенький снова ловко запрыгнул в лодку, уселся на корме, и ему снова протянули багор. А вот здоровенный Макс лезть второй раз в лодку категорически отказался.

– Чё все я да я? – возмутился он, когда начальник скрылся за деревьями. – Ты эту кашу, Игорюнь, заварил, тебе и расхлебывать. Тем более вы с Андрюхой дружки не разлей вода. И веса в вас, тщедушных, меньше, чем в одном мне. Карты в руки, как учит нас Сергеевич. Вперед!

Белобрысенький не стал спорить, надел свою слегка подсохшую одежду, сел на весла, и лодка взяла курс на труп. Через несколько минут друзья возвратились назад, буксируя за собой второго мертвеца.

– Похоже, Женька! – буркнул удрученный увиденным коренастый. Труп тут же вытащили из воды и положили рядом с первым. Это был высоченный, на голову выше товарища по несчастью, узкоплечий мужчина в штормове и джинсах. Светлые волосы, дырка посередине высокого лба. Глаза выклеваны, лицо изуродовано. Воронье кое-где изодрало в клочья даже крепкую ткань штормовки и джинсов.

– Неужели Женька? Кошмар!

– По росту, телосложению и, того, цвету волос похож…

– И подбородок вроде его, и длинные тонкие пальцы. Чует мое сердце – он. Мама родная!

– А я, осел, все смеялся над ним, тщедушным, в школе! Прости, братан!

– Мало шансов у нас, но мужик-барабанщик, / Что кидает шары, управляя лото, / Мне сказал номера, если он не обманщик, / На которые нам выпадет дом, – звучал у меня в ушах полный отчаяния голос Чернова…

Длинный день

Я сидел на бревне, наблюдая за поисками очередного трупа, и думал, что этот день никогда не закончится. От тоскливых размышлений меня отвлек протяжный автомобильный гудок. Похоже, возвратился Зуев. Я воспользовался предлогом и поспешил прочь с болота. Петрович стоял возле своей «девятки», готовый обрушить на меня свои эмоции и новости.

– Ну, тезка, как дела? – поинтересовался я, безропотно уступая ему право высказаться первым. – Как Гриша?

– Нормально! – скупо обронил (знаю я эту скупость!) Зуев и тут же поправился, махнув рукой. – Хотя какой там нормально? Мальчишка ведь еще! Был до нашего разговора. А тут вдруг дошло: из-за него погиб отец. Если бы послушались тебя и уехали бы тогда со мной… И сразу замкнулся, как в рот воды набрал.

– А мать?

– Ее, наоборот, прорвало. У, вспоминать страшно! – поежился тезка. – Ее рыдания и вопли до сих пор звенят в ушах. То Гришу целует, то младшего Ваню, то катается по траве, царапает лицо, клянет себя, что отпустила мужа с сыном сюда одних. Малой Ванька тоже с перепуга в крик. Гриша то мать утешать примется, то брата. Утешал-утешал – и сам заревел в голос… Проорались, и, знаешь, как-то полегчало. Всем! Обнялись, ревут, слезы градом… А что здесь?

Я рассказал о двух обнаруженных в болоте трупах, один из которых вроде Чернов. Петрович сразу же заторопился на болото. Возвратился он через час с лишним.

– Женька! – выдохнул он, потрясенный увиденным. – Мы так и не смогли помочь ему… Но там еще два трупа!

В нем уже не чувствовалось подавленности, только злость и решимость немедленно что-то предпринять. Глаза лихорадочно блестели, он был возбужден, говорлив, несколько суетлив.

– Кстати, об убийцах, – продолжил коммерсант извергать из себя информацию. – В Барнауле по фотороботу опознали Никиту Лаптева, главаря «оборотней», а по словесным описаниям – его подельников. Прав, выходит, был твой усатый майор… Предпринимаются все меры по задержанию убийц.

И это еще не все. Где-то в лесу менты обнаружили обгоревший «москвич». Рядом на глинистом склоне – следы «Нивы». Похоже, этот Лаптев вызвал откуда-то подельника. Все именно так, как и предсказывал нам вчера Тарасович. Соображает…

– Смотри! Твой Сергеевич куда-то чешет! – перебил я его, увидев бегущего Жернакова. – Случилось что?

Картина была из ряда вон выходящей. Хотя я и знал его всего около суток, но как-то не представлял капитана бегущим – только горделиво вышагивающим.

Правда, сегодня несколько часов назад он бежал спасать увязшего в болоте белобрысого Игорька, а вчера – организовывать план «Перехват» «оборотней». Однако это были исключения из правил. Неужели опять случилось что-то исключительное? Капитан тем временем подбежал к уазику, схватил с сиденья темно-синюю папку и грузновато помчался назад.

– Не иначе опять нарыл что-то сногсшибательное, – предположил Зуев. – Пойдем узнаем!

– Не в моих правилах! – отказался я. – Я дал ему слово не путаться под ногами, ты, кстати, тоже. Угомонись! Надо будет – позовут.

Однако перевозбужденный коммерсант не мог ни расслабиться, ни усидеть на месте.

– Пойду искупаюсь, – решил он. – Хуже нет – ждать и догонять!

Я прилег на траву в тени берез и задремал под убаюкивающее трещание кузнечиков. Сказывалось хроническое недосыпание последних недель.

– Какой длинный день… – бормотал, засыпая я. – Какой длинный день…

Что-то случилось

Меня разбудил Зуев.

– Смотри, трупы выносить начали, – возбужденно проговорил он, тронув меня за плечо, и похвалился: – Вода как парное молоко. Как будто на свет народился!

Я протер глаза и, приподнявшись на локтях, увидел, как двое милиционеров подволокли за руки мертвеца к домику и, закурив, отправились назад. Мы подошли поближе. Это был тот самый труп, который извлекли из болота первым.

– Знакомый почерк! – заметил я, указывая на дырку посередине лба. Все как в случае с рэкетирами – один к одному. Хотя чего удивляться? Исполнители те же самые.

– Прирожденные убийцы эти «оборотни», – несколько обескураженно пробормотал тезка. – Не хотел бы я встретиться с кем-нибудь из них на узкой дорожке. Даже и подумать об этом страшно. А ведь я, как-никак, кандидат в мастера спорта по биатлону.

– Элита! Спецназ! – напомнил я ему, и мы отправились дальше. По пути мы встретились с милиционерами, которые волокли второй труп. На траве рядом с болотом лежали еще три. Двое из них мало чем отличались от того, что мы только что осмотрели: в тине, водорослях, заросшие щетиной, сравнительно молодые, жилистые, несколько разбухшие от воды мужики в майках и брючишках. У обоих аккуратные дырки посередине лба и привязанные к пояснице железки. Третий был прикрыт целлофановой накидкой голубого цвета.

– Чернов! – шепнул мне Зуев, указывая на него. Коренастый Андрей и белобрысый Игорь плавали в моей лодке, отыскивая с помощью багра очередной труп. Здоровенный Макс подавал им советы с берега.

Жернаков сидел на пеньке. Рядом на траве лежала знакомая темно-синяя папка, из которой выглядывал фоторобот Никиты Лаптева. Капитан выглядел предельно измотанным, обрюзгшим и каким-то разом постаревшим. Не понравился мне и его потухший взгляд.

– Отбой, мужики! – вставая, махнул Андрею с Игорем Жернаков. – Больше там никого нет! Верните человеку лодку и тоже займитесь трупами! – Он безразлично посмотрел на нас с Зуевым и вяло поблагодарил меня: – А тебе, Валерий, спасибо за лодку. Ты нам очень помог.

И зашагал со своей папкой прочь. Мы поспешили за ним. Капитан потребовал у кого-то по рации машину для транспортировки трупов. Подошедший милиционер сообщил ему об обнаруженных неподалеку осколках разбитой фары, подфарника, нескольких искореженных машиной молодых деревьях.

Это сообщение не заинтересовало Жернакова. Закончив разговор, он залез в уазик, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Тупик

Мы переглянулись.

– Что-то не так! – шепнул мне тезка. – Преступление раскрыто, а он кислый какой-то. Случилось что?

– Похоже на то, – пожал я плечами. – Неспроста капитан забегал.

– Сейчас узнаем! – заверил оправившийся от потрясений и ставший самим собой Зуев, направляясь к уазику.

– Какие-то проблемы, Константин Сергеевич? – поставил вопрос ребром, не привыкший ходить вокруг да около коммерсант. – Неужели «оборотни» отмочили еще какой-то финт и снова завели следствие в тупик?

Жернаков вздрогнул и открыл глаза.

– Отмочили, сволочи, и еще какой! До сих пор от этого финта не могу прийти в себя. Чуть не парализовало возле болота. Такой, мужики, подлости я даже от них не ожидал, – болезненно сморщившись, подтвердил он. – Все правильно: и финт отмочили, и следствие завели в тупик…

Капитан снова прикрыл глаза. Он пребывал в прострации. Ничего не поняв, тезка пожал плечами и вопросительно посмотрел на меня. Я в ответ лишь развел руками. Повисла тягостная тишина.

Посопев сердито и обиженно, Жернаков все же открыл глаза и прибавил не без сарказма:

– Я тут, мужики, часа три или четыре назад бил себя кулаком в грудь, доказывая, что «оборотней» вот-вот достанут. Как в воду глядел. Достали уже! И не где-нибудь в Барнауле или на Урале, а здесь. Сами с усами! Мужик сказал – мужик сделал».

Этот успех совсем не радовал капитана. Наоборот, он был похож на обиженного ребенка, у которого только что отобрали любимую игрушку.

– Короче, мужики, «оборотней» достали… – снова страдальчески поморщившись, нашел-таки он в себе силы донести до нас чудовищно неприятное для него открытие – из болота!

Он махнул рукой в сторону дома, к которому его люди подтаскивали очередной труп, и прибавил: «Вон их, голубчиков, по одному из леса выносят. Вся банда Лаптева в сборе, плюс Чернов. Ну как, мужики, финт?»

Мы замерли и снова, уже ошарашенно переглянулись.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – пробормотал тезка.

– А может… – начал я.

– Нет, нет! Никаких сомнений! – устало предупредил мой вопрос Жернаков. – У меня же на руках фоторобот Никиты Лаптева и словесные описания его подельников. Все сходится: и цвет волос, и перебитый нос у одного, и шрам во всю щеку у другого, и золотые зубы у третьего, и отсутствие двух пальцев на правой руке у четвертого, и татуировки скорпионов на плечах, и прочее, прочее, прочее.

Их вытаскивают на берег по одному – и вроде бы я их всех знаю как облупленных, хотя никого из них никогда не видел. И не пойму, слушайте, в чем дело. Торможу со страшной силой. Чего вы хотите, три ночи не спал. А тут еще тина, водоросли, вонища, разбухли от воды…

И только когда последнего, без двух пальцев, достали из болота – дошло! Я бегом к уазику за папкой. Читаю – все сходится. Картина Репина «Приплыли». Если хотите «Гибель спецназа».

Он в очередной раз страдальчески сморщился, а мы – ошарашенно переглянулись.

– Но это значит… – начал Зуев.

– Вот именно, мужики, вот именно! – перебил его капитан. – Я снова на мели, или, как ты, Валерк, выразился, в тупике. Хуже – я в ж…е! Мне кто-то опять утер нос. И очень конкретно!

Эксперты определят точно, но я, слушайте, тоже не первый раз замужем, в смысле в милиции. И скажу без особого риска ошибиться: эти бедолаги провалялись в болоте недели две-три, не меньше. За исключением Чернова. Тот присоединился к их компании позже. Насколько – затрудняюсь ответить.

Но это не важно. Важно другое. Не удивлюсь, если эксперты установят, что тот день, когда с ними жрал водку последний раз лесничий, и оказался последним днем их жизни.

– Это что-то меняет? – поинтересовался Зуев. Я уже знал ответ капитана.

– Это, Валерк, меняет абсолютно все! – с раздражением отозвался тот. – Во-первых, Сухарева вчера грохнули не «оборотни». И сына его в заложники взяли тоже не они… И с бойцами Мясника возле оранжевой палатки расправились опять же не они. И Женьку в то утро увезли, а позже застрелили тоже не «оборотни».

Ну не могли они этого сделать по одной, но очень уж уважительной причине. Их самих к началу вышеперечисленных разборок кто-то успел переправить с этого света на тот, вернее, с этой поляны в то болото. И все это время они гнили в болоте, даже и не подозревая, что этот кто-то внаглую сваливает на них все смертные грехи. Вы, мужики, первые свидетели их хотя бы частичной посмертной реабилитации.

А по существу дела я не могу сказать ничего определенного… И даже с мыслями собраться не могу. Тупик. И такой облом! Ведь еще час назад казалось, что все в шоколаде, все под контролем. Я уже, слушайте, в мечтах примерял на себя майорские погоны… Сказка, и только! И тут этот, без двух пальцев. Представляете?

Капитан умолк и снова стал похож на обиженного ребенка, незаслуженно лишенного игрушки.

– Ясно только одно – следствие надо начинать сначала, с полного нуля, – поборов обиду и раздражение, продолжил он. – В гараже, в ржавом сейфе, мы нашли три бронежилета, три комплекта камуфляжной формы, панам, очков, бород, усов. Не хватает одного. Совсем недавно я был убежден, что в нем похоронен убитый Анатолием боец из напавшей на него черной «Волги».

Ничего подобного! Ни один из «оборотней», сами видели, не одет в камуфляж – исключительно в футболки, майки, брючишки… Я ошибся! Четвертый комплект, мужики, у их убийцы.

Подозреваемый тоже один, твой, Валерий, приятель – лесничий. Ничего не имею против него, вчера он здорово помог нам и поет – заслушаешься, но факты, мужики, вещь упрямая. Никто, кроме него, не знал о появлении на Трофимовой ферме незнакомых людей, никто, кроме него, не навещал их. Не исключено, практически уверен, что последний его визит к ним совпадает с датой их смерти. Как-то так, мужики. Сейчас приду в себя и…

Жернаков не договорил, снова откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – снова повторил Зуев, опускаясь на чурку.

«Какой длинный день!» – снова промелькнуло у меня в голове, и я уселся рядом.

Глава 14

1743 г. – зима и весна 1744 г. Заботы Тихона

Телеги с серебром и золотом, прикрытые сеном, Марьины и Соломатин на ночь оставили в лесу на подъезде к дому. Ни одна живая душа, помимо них, не узнала о сокровищах.

На следующий день их перевезли в переметных сумах к горе Монастырь и спрятали в ее пещерах. Входы в две из них завалили камнями, а позже еще и землей засыпали. Это был запас на дальнюю перспективу.

В третьей Тихон решил поставить крепкие двери, чтобы время от времени наведываться туда и без хлопот забирать слиточек-другой на текущие расходы. Управиться до снегов не успели – поставили только мощные, обитые железом листвяжные косяки.

Телеги с зелеными коробами приглянулись хозяйственному Игнату – больно уж хорошо сделаны. Однако Тихон не захотел рисковать – слишком уж они приметные. Больше ни у кого таких нет. С телег сняли колеса, оси и там же в лесу сожгли их. Лошадей с упряжью пригнали домой. Добрые рысаки: и в хозяйстве, и на племя сгодятся.

Убрав хлеб, мужики (им помогали уже и Алешка с Андрюшкой) принялись ставить сруб дома для Мити. Молодой мужчина постоянно твердил о женитьбе, сильно скучал по своей Настеньке, мечтал свозить ее не только на Белое озеро и к Синей сопке, но и на прекраснейшее на свете Колыванское озеро и в чернь. Да и самому Тихону давно была пора обзавестись семьей. А там, не успеешь оглянуться, и Алешка с Андрюшкой заговорят о женитьбе.

Зимой в лютые морозы и метели Тихон с Игнатом переплавили в кузнице два крупных серебряных слитка на десяток маленьких. Продать такие, на их взгляд, было сподручнее, да и подозрений меньше. С пятью такими слиточками Тихон и отправился в Тобольск. Он, повторим, не любил неоправданного риска и не хотел, чтобы кто-то обратил внимание на продавцов маленьких серебряных слитков.

Поэтому с собой Марьин-старший собирался взять самого младшего брата, Алешку. Оба не богатырского сложения и обыкновенной внешности. В кожанах и малахаях они не будут ничем выделяться в толпе обывателей. Но этим здравым соображениям не суждено было сбыться.

Второй раз в своей жизни его ослушался Митя. Он давно уже заручился обещанием отца сосватать ему грядущим летом Настеньку и теперь хотел лично купить подарочек невесте в большом городе. Подарочек этот, по обычаям, дарился накануне сватовства. И Тихон второй раз уступил ему. Он понимал, что братом руководит не блажь и упрямство, а любовь. И Алешка остался дома.

В Тобольске Тихон оставил своего слишком приметного брата присматривать за лошадью и санями, а сам направился на базар. Потолкавшись по базару, гостиным дворам, он заглянул в одну лавку, другую, третью.

Ему приглянулась четвертая. В ней торговали перстеньками, кольцами, бисером, серьгами, зеркалами, подсвечниками, табакерками, пуговицами и прочим. Купец, представительный осанистый мужчина с бородой до пупа, тоже пришелся ему по душе. Дождавшись, когда последний покупатель выйдет за дверь, Тихон протянул ему слиточек.

– Могильное? – поинтересовался купец, повертев слиточек в руках и попробовав на зуб.

– Могильное! – соврал Тихон.

– Бугровщик?

– Бугрую помаленьку.

– И много еще в буграх золотишка с серебришком?

– Мало и скоро совсем не будет. Этим летом ни одной золотой вещицы не сыскал.

– Что так?

– Нашего брата, бугровщиков много, а нетронутых бугров раз-два – и обчелся.

Приняв решение, купец запер лавку на крепкий засов, нацепил очки и выдохнул:

– Ну показывай, бугровщик, что еще принес?

Тихон положил ему в ладонь еще четыре слиточка. Купец снова долго осматривал их, пробовал на зуб, взвешивал, кряхтел, причмокивал зубами, жаловался на отсутствие спроса на серебро и, наконец, назвал цену. Тихон поторговался, купец прибавил немного, и ударили по рукам. Рассчитавшись, купец полюбопытствовал, есть ли еще у Тихона бугры на примете.

– Есть один, – соврал снова Тихон. – Но что в нем – не ведаю.

– Если повезет – приезжай!

– Приеду… Если повезет. Ну, будь здоров.

Выйдя из лавки, Тихон неспешно двинулся по улице. Купец стоял на крыльце и смотрел ему вслед.

– Хорошо хоть брата с санями далеко от оной лавки оставил, – мелькнуло в голове у Марьина. Он купил четыре надежных замка, еще кое-что по хозяйственной части и возвратился к Мите.

– Вот тебе, брат, четыре рублика. Это, почитай, подушный оклад за четыре года, – улыбнулся Тихон, вручая сияющему жениху деньги. – Покупай твоей Настеньке и родным что угодно, но сильно не шикуй. Как-никак мы всего лишь приписные крестьяне.

Митя купил перстенек с зеленым камушком, похожий на тот, который отец, второй отец, подарил когда-то его сестричке Лизоньке, сарафанчик с ярко-розовой рубашечкой, алой лентой для Настеньки и недорогие подарочки для всех домочадцев. Маме Ане он купил красивую шамшуру[21].

Возвратившись домой, Марьины принялись мастерить дверь в пещеру со слитками. Мощные, в ладонь толщиной, листвяжные доски оковали с двух сторон добрым железом, приладили к ним четыре прочнейших навеса.

– В оную дверь хоть из пушки стреляй – выдержит, – натужно радовался Митя. Он совсем извелся, похудел, считая денечки до начала отработок и, соответственно, до свидания с Настенькой, сватовства, венчания, свадьбы. Мужчина был готов снова и снова рассказывать, как повезет невесту с подругами не только на Белое, но и на самое прекраснейшее на земле Колыванское озеро, поднимется с ними на Синюю гору, здесь покажет им предивный Терем и гору Монастырь с ее пещерами, а потом свозит за орехами в чернь.

Тихон с отцом, улыбаясь, терпеливо слушали его и не спеша готовились к свадьбе. Даст Бог достроить пятистеночек до нее – хорошо, не успеют – молодцы перезимуют в пустующем который год доме Андрея Звягина.

И даст Бог, грядущая отработка на Колывано-Воскресенских заводах станет для них последней. На следующий год Тихон собирался нанять вместо отца и себя с братом работников в той же Перво-Чарышской или в какой-нибудь другой деревеньке.

Он до поры до времени не рассказывал о своих задумках. От них даже у самого Марьина захватывало дух. Нанять работников – лишь первый шаг. После этого он планировал перейти как-то (золотишко пригодится) из крестьянского сословия в купеческое, а там… Ведь и Никида Демидов, и его сын Акинфий были простыми, как отец Игнат, кузнецами, а чего добились! И он, Тихон Марьин, добьется всего и поднимет всех!

Весной мужики отсеялись, установили дверь в пещере и отправились на Колывано-Воскресенские заводы.

– Настя, Настенька! Скоро я увижу тебя, моя ненаглядная! – ликовал Митя.

– Все обошлось, все обошлось! – радовался, глядя по сторонам, и слушал пение птиц Игнат. – Все обошлось!

– Последняя отработка, последняя отработка! – радовался и Тихон.

– К Нас-тень-ке! К Нас-тень-ке! – билось в такт цоканью копыт сердце Мити. – К Нас-тень-ке!

Август 1744 г. Возвращение домой

– Я пойду-то схожу / На широкий двор / Я поймаю-то коня / Коня вороного, – распевал во все горло Митя, сидя на облучке и радуясь солнцу, жизни, своему счастью. Вороной конек резво мчал его к дому, а Мите хотелось ускакать назад, к Настеньке. Сердце его разрывалось от любви и от счастья. Он не мог усидеть долго на месте, время от времени вскакивал и, удерживая вожжи одной рукой, начинал приплясывать в коробе, ухарски размахивая другой. И так почти пятьдесят верст.

Ехавшие сзади Игнат с Тихоном, умиротворенно улыбаясь, любовались Митей, слушали его, иногда и подпевали ему. Обоим было даже немного завидно. Счастье, когда тебя любят так, как любила Митю Настя, и когда сам не просто ошалел от любви, но и готов умереть за нее.

Игнат так страстно любил когда-то Лизоньку. Сейчас он любит жену Анну, детей и больше всего на свете боится их потерять. Недобрые предчувствия терзали его почти год после расправы над злодеями, но, слава Богу, все обошлось. А вот Тихон пока не встретил свою ненаглядную, но он еще молодой, и, даст Бог…

Пока все складывалось наилучшим образом. Они только что сосватали Настю за Митю. Сначала, по обычаю, жених и невеста обменялись подарочками. Как эффектно смотрелся на ней темненький сарафанчик в сочетании с ярко-розовой рубашечкой и алой лентой в распущенных по плечам волосах и как понравился ей перстенек с зеленым камушком! Тиша даже позавидовал брату.

А как хорош был сам Митя в подаренной Настенькой алой холщовой рубахе с зелеными и желтыми разводами, с ее же вышивкой на груди. Жгучие черные глаза, вьющиеся черные волосы, ямочки на щеках, высокий, плечистый.

На следующий день по традиции Игнат с Тихоном отправились к родителям невесты «с добрым словом» – «со сватанием». Родители спросили дочь, согласна ли она выйти замуж за раба Божьего Дмитрия. Настенька мило покраснела, но ответила твердо: «Пойду!» После этого отец с братом, опять же по обычаю, вышли на улицу, вернулись с сияющим, как только что начищенный самовар, Митей и принялись обговаривать церемонии венчания, свадьбы, величину «подьемных» и приданого. Свадьбу, как водится, решили сыграть через две седмицы.

Следующие два дня Митя катал на тройке невесту с подругами. Сначала они съездили на расположенное в трех верстах от заводов Белое озеро, полюбовались им и преогромной Синей горой. Потом Марьин свозил невесту с подругами на красивейшее на земле Колыванское озеро.

Сегодня с утра Настенька засела за шитье приданого, а Игнат с сыновьями отправился домой – готовиться к свадьбе. Всю дорогу Тихона одолевали благостные мысли, радость и умиление. Особенно когда взгляд останавливался на брате.

Но уже на подъезде к дому звериное его чутье закричало об опасности. Он подвинул ружье поближе, сунул нож за голенище и огляделся, ничего не понимая. Ярко светило солнце, из леса доносился задорный щебет птиц, под дугой звенел колокольчик, впереди горланил Митя, но что-то было не так. Что? Ах, да – не бросились навстречу с радостным лаем собаки, не выскочили из дома на Митино пение и звон бубенцов домочадцы. Беда!

Тем временем Митя, лихо подняв на дыбы жеребца, остановился у крыльца. За ним остановил своих лошадей Тихон и тоже встревоженный Игнат. И тут же со всех сторон на них посыпались, как черти из табакерки, с диким визгом, ревом какие-то страшного вида злодеи.

– Не обошлось! – выдохнул Соломатин, намереваясь стряхнуть с себя, как тараканов, набежавших людишек.

– Сиди, отец, тихо! – приказал ему Тихон. Митя, расшвыряв злодеев, спрыгнул с телеги, готовый к бою, но все же посмотрел на старшего брата. Тот отрицательно мотнул головой, и Митя сразу сник. Лихие люди тут же связали их, отобрали оружие и, гогоча, оглянулись на дверь марьинского дома.

Оттуда на крыльцо вышли два молодца в диковинных, с перьями шляпах, с бархатными малиновыми накидками на плечах и сапогах со шпорами. Звякнув шпорами, они повернулись к пленникам, и Тихон ощутил безотчетный страх, нет, ужас! Его волосы под картузом поднялись дыбом. На крыльце стояли Анисим и Малюта. Явились из преисподней.

Анисим был особенно отвратителен: без глаза, почти без зубов, с изуродованной челюстью и перекошенным лицом. У Малюты одно плечо было выше другого, на спине появился горб. Злодеи, звякая шпорами и прихрамывая, подошли к телеге.

Анисим с усмешкой приподнял шпагой подбородок Тихона и произнес укоризненно:

– Нехорошо, Тихон, нехорошо! Поубивал моих лучших людей, изуродовал нас с Малютой, отравил моих собак, серебришком моим торгуешь, ездишь на моих рысаках, и совесть тебя не мучает. Нехорошо!

Все пронюхал, ирод! Тихон промолчал, отведя взгляд. Перечить злодею было самоубийством.

– А тебя, ирод, она мучает? – осведомился вдруг Игнат. Он осознавал, что Норицин успокоится, только погубив кого-нибудь из них, и решил, что будет правильно, если умрет он.

– Молчи, отец! – приказал Тихон, но Соломатин не послушал его.

– Ты, ирод, одиннадцать лет назад привел сюда солдат и погубил больше сотни людей, – глухо проговорил он и прибавил, кивнув в сторону Тихона: – В их числе его родителей и сестру с братом… Год назад ты же, изверг, сжег в Змеевской крепости шесть десятков своих людишек: и стариков нерчинских, и дружка своего Семена Крашенинникова, и бергалов, и мастеровых. Ты, ирод, ты. Не захотел с ними серебришком делиться!

– Что еще скажешь, Игнатушка? – ласково и как-то особенно проникновенно поинтересовался Анисим, поигрывая шпагой. Тихон понял, что сейчас случится что-то страшное. Понял это и сам Игнат, но снова не смолчал, спасая сыновей.

– Скажу, что всю жизнь жалею, что прострелил тогда, одиннадцать лет назад вам с Малютой, иродам, руки, а не головы, – вдруг рявкнул он, наливаясь гневом и пытаясь разорвать веревки. – Будьте вы прокляты!

Веревки и ремни, связывающие богатыря, затрещали и стали рваться как нитки. Отец был готов уже соскочить с телеги, но тут же шпага Анисима пробила его сердце. Игнат вскрикнул и затих. Из раны на белую холщовую рубаху хлынула кровь. Смерть была мгновенной.

– Мужичье! – пренебрежительно процедил Анисим, эффектным жестом, хотя и не без труда, извлекая шпагу из тела богатыря. – Это вам не подковы гнуть, веревки рвать да плясать с конями на спине.

Митя вскинул голову, глаза его мелькнули упрямым огнем. Тихон понял, что сейчас он бесстрашно выкрикнет, что убить связанного безоружного человека легко сможет любой калека, даже Анисим. И тут же умрет. Ему стало страшно.

– Молчи, брат! – с болью в голосе попросил он, и Митя снова сник.

– Правильно, Тихон! Молчание – золото! – засмеялся душегуб, вытирая шпагу о шаровары отца и снова обретая хорошее настроение. – Хотя вам теперь даже и молчание не поможет. За то, что вы сделали со мной и моим верным слугой Малютой, я прикажу с вас живых содрать кожу, сам выколю вам глаза и сожгу вас в вашем же доме – доставлю себе такое удовольствие! – И он зашелся в гаденьком и каком-то булькающем смехе. Следом загоготали Малюта и другие злодеи. Внезапно оборвав его, Норицин приставил шпагу к груди Тихона и проговорил жестко и властно: – Но удовольствия потом – сначала дело! Анисим не из тех людей, которые меняют дело на удовольствия… Итак, к делу! Или ты мне расскажешь сейчас, где прячешь мое золото, или они (картинный жест в сторону Малюты и других злодеев) начнут выкалывать глаза и отрезать уши твоим ублюдкам. – Он небрежно кивнул в сторону дома, из которого доносился негромкий плач, и прибавил: – Твое слово, Тихон!

– Скажу! – без колебаний ответил Марьин-старший.

– И где? – поинтересовался душегуб, вперив в него тяжелый взгляд единственного глаза.

– В пещере горы Монастырь! – отчетливо проговорил Тихон.

– Веди! – приказал Анисим. – Но если приведешь нас не туда или обманешь, кожу сдерут не только с тебя, но и со всего твоего отродья. Мои люди присмотрят за ними!

Глава 15

Подозреваются все!

Сияющий день как-то сразу померк. Мы сидели на чурках, ничего не видя и не понимая.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – бормотал время от времени тезка.

«Какой длинный день! – тоскливо думал я. – Какой длинный день!»

Но вот Петрович поднялся с чурки и стал неспешно прогуливаться взад-вперед по поляне. Я тоже встал и как во сне направился к своей лодке. Я тщательно помыл ее, высушил, уложил в багажник и был готов отправиться в лагерь, но медлил. Шок прошел, но по жизни я еще не определился.

«Мавр сделал свое дело, Мавр должен уйти!» – убеждал я себя, но так и не убедил. Бежать, когда все рушилось, когда моя версия рассыпалась в прах, лопнула как мыльный пузырь, и оставлять всех наедине с убийцей было не в моих правилах. Сначала я должен вычислить преступника. Я чувствовал – он рядом.

Тезка тем временем продолжал нарезать круги по поляне и выглядел чрезвычайно воинственно. Он тоже оправился от потрясения и тоже горел желанием найти и обезвредить убийцу своего лучшего друга.

«Боец!» – уважительно подумал я и углубился в размышления. Подозревались все! Исключение составлял лишь единственный подозреваемый у капитана – Шурик Вальков. Стрелять толком он не научился ни в армии, ни позже. Ну не лежала у него душа к оружию, только к женщинам, застольям, гитаре, гармони, пению.

Леха рассказывал, как они с месяц назад по пьяни палили на спор из ружья по бутылкам. Тюрючок вдрызг проиграл пари. Он ни разу не поразил цель.

– Не поднимается, прикинь, рука на бутылку! – хихикнул он тогда. – Это же святое!

Где уж ему со спецназом тягаться! Не верил в виновность Тюрючка и сам Жернаков. Он перечислил довольно серьезные улики против моего приятеля, но в его тусклых глазах так и не загорелся огонек азарта. Так, на безрыбье и Шурик рыба, в смысле подозреваемый. С ним все ясно. Дальше!

Дальше мне ну о-очень хотелось убедить себя в том, что убийства – дело рук банды Мясника, но так и не убедил. Смущали дырки в головах «оборотней» и, главное, их количество. Стреляли бандюки лучше Тюрючка. И все же я не мог поверить в то, что у Мясника есть люди, способные на такую ювелирную работу: пять выстрелов – пять дырок строго посередине лбов. Стреляли-то не в упор!

И уж тем более не верил я, что они могли ограничиться одной дыркой в трупе, имея в арсенале два автомата, гранаты, пистолеты и кучу холодного оружия. Если бы с «оборотнями» расправились отморозки Мясника, в каждом трупе сидело бы пуль по двадцать, не меньше. И все вокруг напоминало бы поле битвы. Я знал их не один год. Сеять вокруг ужас, производить шум и дешевые пиротехнические эффекты – излюбленные их занятия.

Но здесь никаких аналогий с Курской битвой не наблюдалось. Не обратил внимание на какие-либо аномалии и Тюрючок во время последней поездки сюда, на Трофимову ферму. Хозяев он не застал, но палатки были на месте, на веревке сушилось белье. Если бы оно было изрешечено пулями, мой приятель заметил бы.

К тому же Мясник плотно занялся поиском «оборотней» лишь семь-восемь дней назад, когда те, по словам Жернакова, уже больше недели гнили в болоте. Не верить ему у меня не было оснований, и мне пришлось отказаться от этой заманчивой версии. Облом!

Моя голова заработала в другом направлении – Зуев! А что если… Подозревать его было абсурдно. Да, я и не собирался его подозревать. Включил в список подозреваемых для крыжика: проверять так проверять всех. И единственно из-за того, что он приличный стрелок, как-никак кандидат в мастера спорта по биатлону. С натяжкой я допускал, что он мог разобраться и с рэкетирами, и с «оборотнями». Но застрелить Чернова, потом лучшего друга, взять в заложники Гришу – в это я уже не мог поверить.

Да и зачем ему, успешному предпринимателю, это надо? Да и не сходились в этой версии концы с концами. Убийца, по словам братишки, был настоящим богатырем. Чужой камуфляж был ему тесен, коротковат и буквально трещал на нем по швам.

Зуев, по определению, богатырем не был. Камуфляж любого из лежащих возле дома бойцов, тоже не Шварценеггеров, был бы ему скорее впору или даже великоват, нежели тесен. Нет, эта версия была явно несостоятельной. Посмотрев в честные цыганские глаза тезки, я устыдился своих подозрений и направился к своим «жигулям».

Мне нужна была передышка. Я проверил уровень масла в двигателе, давление в колесах и все такое. Машина была готова к дальней дороге, но я не спешил уезжать. Прежде, повторю, нужно было вычислить убийцу. Дело чести!

На душе скребли кошки. Мне казалось, что я упустил что-то важное, что ключ к разгадке преступлений находится где-то рядом. Поэтому, дав возможность отдохнуть мозгам, я снова уселся на чурку и принялся перебирать в памяти события сегодняшнего дня.

Все началось с приезда на ферму. Я понаблюдал издали за работой милиционеров, выслушал Зуева. Потом мы освободили Гришу, и тезка отвез его к матери. Пока пусто, никаких зацепок, что было дальше?

Дальше я услышал крик и помог милиционерам спасти их товарища, увязшего в болоте. После этого я отдал им свою лодку и наблюдал, как они вытащили из воды сначала одного из «оборотней», потом Чернова. И что? Ни-че-го! Потом, потом, потом…

Потом Жернаков разговаривал с кем-то по рации. Потом ему что-то впаривал милиционер про разбитую фару. Потом мы сами с тезкой разговаривали с Жернаковым… Потом… Стоп! Что-то уже пропустил. Давай все сначала! И помедленнее. Не гони!

Я начал перебирать события этого дня на второй, потом на третий раз. И только, когда я прокручивал их в своей голове по четвертому кругу, что-то насторожило меня.

– Дальше милиционер стал рассказывать Жернакову про осколки разбитой фары, – бубнил я себе под нос и вдруг осекся. – Стоп!

Я замер, пытаясь вспомнить что-то важное.

– Фара, разбитая фара! – вскочив, бормотал я. – Горячо! Где-то я уже видел машину с разбитой фарой… Где? Вспомни, где?

И тут меня осенило.

– Где? В п…е! – зло сказал я самому себе, невольно поежившись – идиот! Мог бы догадаться и пораньше!

Я закрыл глаза, сопоставляя факты. Все сходилось! Какой, блин, неожиданный поворот! И до чего неприятный. Хотя почему неожиданный? Этого и следовало ожидать. Недаром три недели назад мне стало не по себе, когда я разглядел в зарослях его мощную фигуру. Дурной знак, подумалось тогда мне, быть беде! Предчувствия не обманули меня… Открыв глаза, я посмотрел на Зуева, понял, что и в его голове уже зародились пусть пока и неясные подозрения.

– Фара! Разбитая фара! – блестя черными цыганскими глазами и поглаживая густую шевелюру, бормотал уже и тезка, подхватив, как эстафету, мою догадку. – Где я видел разбитую фару?

Я не стал торопить события. В конце концов, он мой приятель. Поэтому на сей раз я, любитель покрасоваться, уступил лавры, овации, восторги публики и все такое своему тезке. Пусть поможет напасть на след убийцы, раскроет глаза Жернакову и само преступление именно он.

А мне лучше потихоньку слинять отсюда, не дожидаясь развязки. Самое время! Я понаблюдал, как мечется по поляне возбужденный Зуев, как дремлет в уазике Жернаков, и бочком-бочком стал подвигаться к своей машине. Но уехать я не успел. Коммерсант решительно направился к уазику.

– Константин Сергеевич, ты никуда не торопишься? – уже не скрывая волнения и азарта, спросил он у капитана. А то не видно! Дурацкий вопрос. Тот вздрогнул, проснувшись, и пожал плечами.

– Кажется, я догадался, кто убийца, – чуть виновато, но и не без торжества в голосе пояснил Зуев. – Но боюсь ошибиться и не хочу оговаривать так с маху человека, не исключено еще, ни в чем не повинного.

Капитан снова пожал плечами, вперил в Зуева колючий взгляд, и в тусклых глазах его блеснул огонек надежды.

– Я подожду, – вежливо согласился он.

– И ты, тезка, не уезжай, – попросил меня коммерсант, сообразив, что я не горю желанием присутствовать на его бенефисе. Я нехотя кивнул. Валерий Петрович поспешил куда-то к гаражу. Еще через несколько минут он прошел мимо нас в сопровождении милиционера, обнаружившего осколки фары. Я вздохнул, присел на чурку и снова закрыл глаза.

Новый поворот

Возвратились они минут через тридцать, не раньше.

– А теперь слушайте! – хитро улыбнувшись, потребовал Зуев.

Мы изобразили внимание.

– Первым вычислил убийцу ты, Валерий! – великодушно признал он. – Сначала мне показалось, что ты подозреваешь в убийстве «оборотней» меня, и чуть было не сцепился с тобой из-за этого. Как-то так.

Я не стал спорить и даже поднял руки вверх.

– Потом слышу, ты бормочешь: «Фара! Разбитая фара!» – и на душе как-то полегчало, – продолжил, улыбаясь, Зуев. – Не сразу, но я сообразил, что ты подозреваешь во всех убийствах… его.

Но ты так и не поделился с нами своими подозрениями, потому что не хотел сдавать товарища. Вообще-то это не тот случай… Пожалеть такую мразь – тоже преступление!

Коммерсант погрозил мне пальцем. Жернаков уставился на меня своими маленькими колючими глазками. Он еще не сообразил, кого имеет в виду мой тезка.

– Теперь я на сто процентов уверен, что все преступления совершил приятель Валерия… Анатолий Храмцов! – провозгласил Петрович и, выдержав мхатовскую паузу, снизошел до пояснений. – Все дело в фаре. В разбитой фаре!

Часа два назад Виктор Юрьевич доложил тебе, Сергеевич, что обнаружил неподалеку отсюда осколки разбитой фары, подфарника и несколько покореженных машиной деревьев. Тебе это сообщение ни о чем не говорило. Мало ли кто по пьяни или просто не справившись с управлением на хреновой дороге, мог наломать, как говорится, дров.

Мы – совсем другое дело. Синяя «Нива» с разбитой фарой и подфарником в течение трех дней стояла в метре от моей палатки. И не заметить эти самые разбитые фару и подфарник было ну никак невозможно. Там разбитые фара и подфарник, а здесь осколки разбитых фар и подфарника.

Первым обратил внимание на это обстоятельство Валерий. Его бормотание раскрыло глаза и мне. Но чтобы не попасть впросак, я для начала решил убедиться хотя бы в том, что эти самые осколки от фары и подфарника именно «Нивы», а не «Волги», «москвича» или «запорожца». А как? Все по-взрослому!

Прихватил вот Витька, и в лес. Здесь рядом. Наш с ним консилиум пришел к выводу, что осколки от фар и подфарника «Нивы». Для этого не обязательно иметь семь пядей во лбу.

Воодушевленный первым успехом, я с помощью Виктора Юрьевича осмотрел место происшествия и получил кое-какую дополнительную информацию. В царапинах изуродованных молоденьких сосенки и березки мы обнаружили фрагменты краски синего цвета, а на большой березе два бурых пятна. Одно повыше уровня моего плеча, другое – на уровне бедра. И еще – пулевые отверстия в стволах деревьев. Мы насчитали девять, но, уверен, их больше.

Все сходится! Никаких сомнений. Топор из люминия и никакого железа! Там, в нашем лагере, «Нива» с разбитой фарой и подфарником, здесь – осколки разбитой фары и подфарника «Нивы». Это раз!

Там – искореженная синяя «Нива» с фактически оторванной дверцей, вмятинами и царапинами. Здесь – фрагменты синей краски на искореженных деревьях. Это два! Там – окровавленный, полумертвый Анатолий, здесь – подозрительные бурые пятна приблизительно на уровне его самых серьезных ранений. Это три! Как-то так.

Зуев помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил, посмотрев на меня:

– Валерий с самого начала предупреждал нас, что его приятель очень опасен, что он, цитирую, «еще скажет свое слово в грядущих разборках и что именно его слово будет и решающим и последним». Так и случилось!

В дальнейшем у нас и не только у нас были основания подозревать его абсолютно во всех совершенных здесь преступлениях. Он постоянно кружил на своей «Ниве» именно там, где они совершались. Это уже и к бабке не ходи: появился Анатолий – жди труп! Народная примета.

– Поконкретнее, Петрович! – попросил, оживая, Жернаков.

– Можно и поконкретнее, с самого начала, – охотно согласился коммерсант. – На третий день нашего приезда Храмцов появился у нас в лагере на изрешеченной и основательно разбитой «Ниве», весь в крови. Кое-как затормозив, он прохрипел: «Помогите!» – и потерял сознание. Мы сто раз тебе рассказывали об этом. Маленькая деталь: в салоне валялось три пистолета. Запомним это!

– А вот про пистолеты, слушайте, вы ничего не говорили, – погрозил нам пальцем капитан.

– Молодые, исправимся! – заверил я его, а тезка лишь улыбнулся ему своей хитрющей обезоруживающей улыбкой.

– Позже, уже в больнице, – продолжил он, – Храмцов признался Валерию, что его в лесу обстреляли отморозки из черной «Волги». Кое-что в его рассказе было правдой, но далеко не все.

Хромой и словом не обмолвился о том, что если он сам, пусть и благодаря бронежилету, отделался серьезными, но не смертельными ранениями, то банда «оборотней» была им полностью истреблена в том боестолкновении. И полегли «оборотни» ни где-нибудь в лесу, а именно здесь, в тридцати шагах от нас с вами. Во время боя Храмцов, уже израненный, в какой-то момент навалился на березу и оставил на ее стволе кровавые пятна. Позже он едва живой, в полуобморочном состоянии, находит в себе силы привязать к трупам железки, когда-то оставленные фермером, и побросать их в болото. Все по-взрослому!

А вот подобрать осколки фары и подфарника, стереть кровь с березы и тем более соскрести частички синей краски с покореженных «Нивой» деревьев сил уже не хватило. Или не счел необходимым, или упустил из виду. На том и погорел.

Убежден, что группа крови пятен на березе будет соответствовать крови Анатолия. Убежден, что осколки, найденные Виктором Юрьевичем, составят с осколками, валяющимися у нас в лагере, единое целое – фару и подфарник. Убежден, что фрагменты синей краски, обнаруженные мной, полностью совпадут по цвету и составу с краской на «Ниве» Анатолия. Убежден, что пули, застрявшие в головах «оборотней», были выпущены из пистолетов, которые мы видели в салоне машины Храмцова.

С этим эпизодом, Сергеевич, мы разобрались. Все конкретно, все, убежден, будет подтверждено твоими экспертами. Как-то так. Что скажете?

Я молча поднял большой палец вверх.

– Мужики! – прикололся воспрявший духом Жернаков. – Какого хрена я столько лет протираю штаны в милиции, если вы мне по очереди все рассказываете?

– Не бери в голову, Сергеевич! Ты человек со стороны, а мы в этой каше третью неделю варимся. Почувствуй разницу! – утешил его тезка и азартно продолжил: – Идем дальше!

Устранив самых опасных конкурентов и чуть-чуть придя в себя, Храмцов сбегает из больницы и принимается за поиски Чернова. Все мы, глядя на кровь, сочившуюся через бинты, бледность, полуобморочное состояние, осознавали, как ему тяжело и что он уже ни на что не способен.

Ему и правда было тяжело, но способен он был на многое. Через не могу, матерясь, крича и едва не умирая от боли, он вышел к оранжевой палатке раньше Гриши и намного опередив здорового как бык (я в очередной раз поднял руки вверх) Валерия. Невероятно, но факт!

Отдав должное мужеству Анатолия, надо отдать должное и его уму. Он осознает, что сыщик из него никакой, что в силу непрофессионализма, прямолинейности, нетерпимости, усугубляемых тяжкими ранениями, он во время поисков Чернова совершил все ошибки, которые можно было совершить.

И как следствие, Храмцов понимает, что после убийства охраняющих Чернова братков и его перепохищения подозрения в совершении этих преступлений сразу и абсолютно у всех падут на него и ни на кого больше. Как-то так! Для отведения этих подозрений от себя любимого и перевода стрелки на третьих лиц Хромой предпринимает два очень сильных хода.

Первый – он лично сообщает участковому об обнаружении Чернова и настаивает на его немедленном освобождении. Он осознает, что заниматься этим в три часа ночи никому не придет в голову. Хорошо, если опергруппа появится часиков этак к девяти-десяти. Не психуй, Сергеевич, – так уж мы, русские, устроены – долго запрягаем. Национальная особенность!

Дело сделано! У Анатолия уйма времени, чтобы разобраться с братками и спрятать где-нибудь Женьку. И при этом его, поднявшего с постели самого начальника милиции и потребовавшего от него срочного отправления опергруппы в Тихоновку, уже никто не посмеет заподозрить в убийствах.

Тем более что участковый своими глазами видел, что Храмцов едва стоит на ногах, чуть жив и точно ни на что не способен. Так и случилось!

И второй – ранним утром Анатолий (опять через не могу!) отправляется к оранжевой палатке не на своей «Ниве», а на черной «Волге», переодевшись в камуфляж одного из убитых им оборотней, прицепив бороду и усы. Офигенная идея! Все по-взрослому.

Его предусмотрительность оказалась нелишней. Дядя Валерия своими глазами видел, как к оранжевой палатке проехала именно черная «Волга», своими ушами слышал выстрелы, визг собак и точно знал, кто совершил убийства. Вопрос исчерпан! Стрелки переведены на «оборотней». А вот если бы Храмцов поперся на своей «Ниве»…

Косвенно версию о причастности «оборотней» к двойному убийству вроде бы подтверждали и результаты экспертизы. Ведь эксперты установили тогда, что пули, найденные в трупах братков и собак, были выпущены из разных пистолетов. Значит, нападавших было трое.

Но… в машине Анатолия мы видели именно три пистолета. И мы знали, что он классно стрелял с обеих рук, по-македонски, меняя при этом пистолеты. Валерий не раз упоминал и об этом его таланте. Прирожденный киллер!

И с этим эпизодом, Сергеевич, все ясно. Ни одной нестыковки. Уверен, что пули, обнаруженные в трупах рэкетиров и собак, выпущены из тех же пистолетов, из которых раньше пристрелили «оборотней». Вопросы?

Мы отрицательно мотнули головами.

– У матросов нет вопросов! – с удовлетворением в голосе констатировал тезка. – Идем дальше!

Преступник вроде предусмотрел все. Но на пути к золоту и серебру Акинфия Демидова возникло какое-то непредвиденное им осложнение. Я думаю, что-то случилось с Женькой. Что именно, наверняка знает лишь сам Храмцов. Я могу лишь предположить, что Женька не выдержал испытаний. Скорее всего, громилы Мясника переусердствовали с пытками – и наш сосед сошел с ума. Это с ним уже случалось, мы рассказывали тебе об этом.

Не в характере Хромого остановиться в шаге от цели. И он не остановился, пошел напролом по трупам до конца… как и всегда. Наступила очередь нашего Жени. Думаю, убийца застрелил его где-то здесь, неподалеку от болота…

Избавившись от ненужного балласта и освободив подполье для Гриши, Хромой переезжает из «Эльдорадо» на Тихонов луг. Валерий сразу предположил, что он сделал это с каким-то дальним прицелом. Жаль, не додумался тогда, с каким именно.

Он сразу принялся следить за нами так же беспардонно и прямолинейно, как раньше следил за домом Пельменя и людьми Мясника. Выбрав момент, Храмцов берет в заложники Гришу и начинает шантажировать его отца. Я думаю, он осознавал, что Тихоновичу неизвестно место нахождения карты и что он даже никогда не слышал про нее. Но при этом он надеялся, что прижатый к стене отец сделает невозможное ради спасения своего сына и найдет-таки карту.

Так и случилось. Мой друг передает карту убийце, и застреленный летит вместе с мотоциклом со скалы в реку. Братишка Валерия Санька, наблюдательный парнишка, обратил внимание и на мощную фигуру преступника, и на то, что камуфляж был ему тесен, коротковат, и на то, что он слегка прихрамывал при ходьбе. Но вчера никто не придал никакого значения его словам. А зря!

Ведь и подружка Валерия Галина, и лесничий описывали «оборотней» как людей совсем не богатырского сложения: среднего роста, худые, жилистые. Сегодня мы и сами убедились в этом. Анатолию с его центнером веса камуфляж убитого им «оборотня» был тесен, короток, буквально трещал на нем по швам. Но мысль, что убийца напялил на себя чужой прикид, никому не пришла в голову и никого не насторожила.

А легкое прихрамывание? Вроде бы стопроцентная улика. Но все проигнорировали и ее. Мало ли что могло случиться? Ну, споткнулся человек, потянул мышцу, вот и прихрамывает. И Анатолий в очередной раз выходит сухим из воды. Как-то так. И с этим эпизодом, товарищ капитан, все ясно. И снова ни одной нестыковки.

Теперь убийце остается лишь инсценировать отъезд «оборотней» с Трофимовой фермы. Он складывает палатки, рюкзаки и прочее в багажник зеленого «москвича» и отправляется на нем куда-то за «Эльдорадо». Ты, Сергеевич, лучше нас знаешь, куда именно. Там он сжигает этот «москвич» и возвращается назад на своей «Ниве».

Вы, обнаружив сгоревшую машину и след «Нивы» на глинистом склоне, решили, что «оборотни» свалили в Барнаул на заранее приготовленной машине или вызвали оттуда подельника. Но это не так. Если след более или менее четкий, эксперты установят, что он оставлен именно «Нивой» Хромого. Ручаюсь! Что еще?

Зуев умолк, пар вышел из него. Жернаков, поблескивая синими колючими глазами (усталость и подавленность как рукой сняло), уточнял какие-то детали. Я же потерял к разговору всякий интерес. Все ясно! Пора убирать палатку и отправляться в Барнаул. Из состояния забытья меня вывел голос Жернакова.

– Когда ты, Валер, догадался, что все убийства совершил твой дружок? – добродушно поинтересовался он.

– Минут на двадцать раньше, чем тезка, – помедлив, вяло отозвался я.

– Разумеется, ты не собирался делиться с нами этим открытием? – зачем-то спросил капитан.

– Разумеется! – в тон ему ответил я.

– Ну ты жук! – погрозил мне пальчиком Сергеевич и, жестко усмехнувшись и уставившись в меня колючими глазами, прибавил со скрытой угрозой: – Слушай, ты хоть не предупредишь его и не будешь мешать аресту убийцы?

– Не буду! – заверил я. – Из-за Тихоновича…

– Уже лучше! Спасибо и на этом, – кивнул головой Жернаков и, крепко пожав мне руку, последовал с Зуевым и обнаружившим осколки фары милиционером в лес. Голова горделиво приподнята, грудь колесом, локти отведены слегка назад и в стороны – олицетворение надежности и уверенности в себе. Все под контролем. Наконец-то!

Прощание. Арест убийцы

Прощание с Галочкой и на этот раз получилось грустным. Я снова пообещал забрать ее к себе в Барнаул, и она снова расцвела. Дядьку дома я не застал – он отправился на покос. А вот с остальными родственниками распрощался весело. Витя и Саня пообещали приехать ко мне на зимние каникулы. Тетка поблагодарила меня за помощь в сенозаготовках и перевоспитании дядьки.

– Пока тишь да благодать – надолго ли, б…? – хмыкнула она, собирая мне сумку с продуктами в дорогу и прикололась: – Во, б…, стихами заговорила.

Мне было приятно ее слушать, хотя в дядькино перевоспитание верилось с трудом. После этого я возвратился в наш опустевший лагерь. Там я встретил Зуева. Он уже уложил свою и Тихоновича палатки в багажник, но не захотел уезжать, не попрощавшись со мной.

Тезка рассказал, что задержание убийцы прошло без сучка и задоринки. Храмцов и глазом моргнуть не успел, как оказался в наручниках. Ему и в голову не приходило, что милиция может выйти на него.

При обыске у него, вернее – в хорошо замаскированном тайнике под корнями сосны в тридцати шагах от палатки (его обнаружил белобрысенький Игорь), милиционеры нашли три пистолета и камуфляж, и бороды с усами, и печатную машинку, и много еще чего. Пока им не удалось обнаружить только карту. Ее убийца спрятал более основательно. Но и это лишь вопрос времени.

Жернакова особенно заинтересовал пропитанный давно засохшей кровью камуфляж. Он вертел его в руках и так и этак, потом снова и снова разглядывал его, расстелив на траве, хмурился, присвистывал, что-то бормотал, выворачивал наизнанку, обводил бурые пятна мелом. Наконец манипуляции были закончены.

– Внимание, мужики! – обратился к подчиненным капитан, держа в руках камуфляж и оглядывая их цепким колючим взглядом (людской гомон мгновенно стих). – Смотрите! Этот камуфляж убийца надел, чтобы не испачкать чужой кровью свою собственную одежду. Предусмотрительно, мужики! В нем он перетаскивал трупы только что застреленных им людей к болоту и бросал их в него. Прятал концы в воду.

Их кровь при этом попадала в том числе и на ткань камуфляжа: вот, вот, вот и вот. Может, и еще где, Федорович разберется!

Но много крови, мужики, намного больше, чем снаружи, попало на камуфляж изнутри. – Жернаков снова вывернул его наизнанку. – Смотрите, какие огромные пятна. Вопрос на засыпку: откуда они взялись? Ну что скажете, мужики?

Милиционеры лишь пожимали плечами. Зуев сообразил откуда, но промолчал. Ему почему-то стало жаль Анатолия. Тот исподлобья оглядывал всех взглядом затравленного волка.

– Слушайте, я что, здесь один за всех отдуваться буду? – любуясь собой и излучая торжество, притворно возмутился капитан. – Тогда я один за всех и зарплату получать буду. Шутка, мужики!

А если серьезно, то кровь на камуфляж изнутри текла из собственных ран убийцы. Это сейчас она едва просачивается через бинты, а тогда, после короткой, но ожесточенной разборки, кровь хлестала из него, как из фонтана. Смотрите!

Он расстелил куртку перед Анатолием. И, действительно, огромные бурые пятна на камуфляже располагались именно там, где тело Храмцова было замотано окровавленными бинтами.

– Маловероятно, мужики, но возможно, что подозреваемому подбросили в тайник и пистолеты, и печатную машинку, и бороду с усами, чтобы подставить его, подвести под монастырь, – торжественно объявил Жернаков, впиваясь колючим взглядом в Анатолия. – Но подскажите мне, кто и как может подбросить ему камуфляж не только с кровью подстреленных кем-то людей (это возможно!), но и пропитанный насквозь его собственной кровью (не сомневаюсь, экспертиза установит это) и именно в тех местах, где у него и самого в наличии серьезные ранения.

Есть какие-то соображения на этот счет? Нет? И у меня их тоже нет. Их не существует в природе. Это улика улик! Она одна (а их почти два десятка) тянет на пожизненное заключение. Ну а что скажет сам убийца? Чистосердечное признание, случай смягчает наказание.

Ошеломленный Храмцов продолжал запираться, но как-то вяло. Слишком уж неопровержимыми были доказательства его вины, и слишком их было много.

Неизвестно как прознав про задержание убийцы, нагрянули рэкетиры. Мясник какое-то время сдерживал себя, общался с Анатолием приторно-ласково, чуть ли не отечески. Гладя по голове, похлопывая по щеке, сочувствовал даже. Встрял, мол, ты, мужик, по полной.

Предсказывал, вроде бы жалея, что до суда тот вряд ли дотянет. И это, мол, еще не самое страшное. Сам, вещал сладко, молить на коленях будешь, чтобы прикончили поскорее, когда братва в камере с тебя живого кожу сдирать будет.

Но до конца роль утешителя Мясник не выдержал. Уголовник – он и есть уголовник. Да и кто на его месте выдержал бы? Выбрав момент, он жестко ударил Анатолия ногой в пах, а кулаком снизу в челюсть. И больше уже не мог остановиться, остервенело пиная поверженного врага. Защищаться в наручниках было затруднительно, да Храмцов и не пытался этого сделать.

Милиционеры вступились за него, но без особого энтузиазма. Они весь день провозились с трупами застреленных этим извергом людей, разделяли чувства Мясника и были на его стороне. Только после окрика Жернакова они оттащили разъяренного бандита от его жертвы. Мясник и его люди тут же уселись в иномарку и куда-то исчезли.

Анатолий, придя в себя, не произнес ни слова. По его подбородку из носа и рта стекали на футболку струйки крови, а из глаз по щекам слезы. Зуеву снова стало жаль его. Но он тут же вспомнил сброшенного со скалы друга, растерзанного воронами с пулей посередине лба Чернова, рвущую на себе волосы вдову Тихоновича и сделал то, что сделал, – подошел к убийце и плюнул ему в лицо.

Мы поболтали еще немного, договорились созвониться через пару дней, обнялись напоследок, и Зуев отправился за Гришей, его матерью и братом. После этого стал разбирать свою палатку и я. И вот, окончательно приготовившись к отъезду, я достал дневник, чтобы сделать последние записи.

Все точки над «и» расставлены. Преступник арестован и понесет такое суровое наказание, которое только в состоянии придумать извращенная фантазия уголовников. Осталось только отыскать и предать земле тело бедного Вениамина Тихоновича. Я точно приеду на похороны. Петрович обещал позвонить…

Стоп, кто-то…

Позднейшая запись в дневнике В. Корнева

Много времени утекло со времени последней записи. Да, много, больше месяца. Я давно собирался довести их до конца, да все руки не доходили. И вот Вениамин Тихонович настоял. Мы похоронили его тогда раньше времени. Он еще жив, но дела его плохи. Долго ему не протянуть. Это тот случай, когда медицина бессильна. Поэтому теперь мне остается лишь выполнить его уже точно последнюю предсмертную просьбу и описать, что еще случилось в тот бесконечно длинный июльский день.

Подвиг отца

Итак, тогда, месяц назад, я отложил малиновую тетрадь в сторону, увидев, что ко мне во весь опор мчится лошадь, запряженная в телегу. Ею управлял мой дядька, стоя на ногах и яростно размахивая кнутом. А за ним силился приподняться еще кто-то, лежащий в телеге. Я догадался, что это Тихонович, раньше, чем успел разглядеть его. И даже сейчас мне неприятно вспоминать тот миг. Поэтому я начну с рассказа Вениамина Тихоновича. Вот что он рассказал мне позже, уже в краевой больнице. Свое повествование он начал с того момента, когда обнаружил у себя в палатке ультиматум якобы «оборотней». Прочитав его, он страшно перепугался, растерялся и запаниковал. Потом, обливаясь слезами, встал на колени и стал молить Бога забрать у него жизнь, но спасти сына. Эта ночь была самой страшной в его жизни.

По дороге в Щебетовское чувство ответственности за жизнь сына, надежда на милосердие Бога и Его помощь победили и страх, и растерянность, и панику. Он вдруг ощутил такой прилив сил, какого не испытывал никогда ранее. Он чувствовал, даже точно знал, что живет последний день своей жизни. И еще он надеялся, что Бог услышал его молитвы, даст ему силы и он обязательно спасет сына. Не знал еще как… Ясность мысли была необыкновенной.

Всю дорогу Тихонович думал, где найти карту. Поначалу ничего путного из этих потугов не выходило. Он намеревался искать карту везде, где Женя мог ее спрятать: у себя в доме или надворных постройках, в больнице или в доме самого Вениамина Тихоновича.

Потом круг поисков заметно сузился. Сухарев вспомнил, что, когда Женю весной, после смерти матери, увозили в больницу, он судорожно зажал в руке целлофановый пакет. Тогда Тихонович решил, что в пакете какая-то семейная реликвия или сбережения покойной матери на черный день.

Но по мере приближения к Щебетовскому он отбросил эту версию и вдруг утвердился в мысли, что в пакете хранилась именно карта. В свой дом Женя уже не заглядывал. Это Тихонович знал точно, поскольку ключи от квартиры Черновых хранились у него. Следовательно, спрятать карту у себя дома он не мог.

В гостях у Сухаревых Женя был постоянно у всех на глазах. Его ни на минуту не оставляли одного: ухаживали за ним, угощали и всячески ублажали его. У парня не было возможности надежно спрятать карту у них в доме. Разве что сунуть пакет в первый попавшийся ящик письменного стола или серванта. Но это несерьезно!

Оставалась больница. Но там мнительный и неуверенный в себе Женечка и тем более не решился бы спрятать карту. Ведь он не сомневался, что люди Мясника, а по их наводке и медперсонал, и соседи по палате следили за каждым его шагом. Да и где он мог там ее спрятать? Разве что под матрасом или в сливном бачке в туалете? Тоже несерьезно!

И все же карта была где-то в Щебетовском. Схватив Чернова на Тихоновом лугу, рэкетиры ее при нем не обнаружили. Это очевидно. В противном случае у них не было никакой необходимости возиться с пленником.

Позже место, где был схвачен Чернов, осмотрел Анатолий – и тоже ничего не нашел. Иначе он не мотался бы по лесу на своей «Ниве» в поисках Жени. И наконец, за ними и сам Вениамин Тихонович с сыном и Петровичем тщательно осмотрели берег реки, но ничего, кроме компаса и окурков, не нашли.

Решение пришло на подъезде к Щебетовскому. Сухарев вдруг вспомнил про Настю, Анастасию Николаевну Семечкину, про то, как Женя пел ей песню «Я куплю тебе дом». Они держали друг друга за руки, и в их глазах стояли слезы. И еще он вспомнил, что и палатку, и рюкзак, и компас Женя попросил шепотом (хотя в палате никого не было) завезти именно в дом ее родителей. И чтобы никто не увидел. И умом, и сердцем он понял – карта у нее.

Поэтому он действительно попросил Храмцова высадить его возле школы, действительно встретил возле школьной ограды коллегу по работе. Отвязавшись от нее, Сухарев отправился в Настин кабинет.

– Что с Женей? – побледнев и прислонившись к стене, спросила девушка.

– Не знаю! – честно признался Вениамин Тихонович. – Мы и милиция ищем его.

Он подробно рассказал Насте о перипетиях поисков, выразил надежду на их благополучный исход и спросил про карту. Девушка не стала запираться и сразу отправилась домой. Передавая пакет, она сообщила, что после побега из больницы Женя несколько дней скрывался у них дома, а потом ее отец увез его тайком куда-то за Тихоновку.

Перед отъездом он велел ей, если с ним что-то случится, передать этот пакет Вениамину Тихоновичу. Она выполнила наказ любимого, хотя и надеялась еще, что с ним не случилось ничего страшного.

Из школы Вениамин Тихонович заскочил ненадолго домой. Приняв душ, переодевшись в чистое перед смертью и расцеловав жену с младшим сыном, он завел свой старенький мотоцикл и отправился назад. Был он светел и радостен. Дважды он останавливал мотоцикл, благодарил Бога и с некоторым изумлением и щемящей грустью рассматривал мир Божий – чудные и такие родные пейзажи. Он осознавал, что видит их в последний раз…

Что произошло дальше – уже известно. Дорогу перегородила черная «Волга» с тонированными стеклами. Вениамин Тихонович помертвел от страха. Но это не имело никакого значения. Он и всегда делал то, что надо. А тут речь шла о спасении сына. Он притормозил и остановился в пяти шагах от «Волги».

Из нее вышел здоровенный бородач в камуфляже, солнцезащитных очках, надвинутой на глаза панаме. И все-таки Вениамин Тихонович узнал его. Он ощутил страшное разочарование и опустошение. Мио окончательно рухнул. Все потеряло смысл.

Но и это тоже не имело никакого значения. Он, повторю, несмотря ни на что, старался всегда делать что надо, преодолевая страх, сомнения и разочарования. Вот и тогда он передал карту монстру и стал униженно хлопотать за сына. Ему было обещано, что Гриша будет немедленно освобожден.

Чудовище ободряюще похлопало Сухарева по плечу – все, мол, будет в порядке. И в это же время (Вениамин Тихонович даже не успел сначала обрадоваться спасению сына, а потом испугаться собственной смерти) грянул выстрел. Под рубашкой заструилась горячая кровь. Вениамин Тихонович почувствовал страшную боль и… облегчение. Он сделал все как надо, и все наконец закончилось. Он стал оседать на траву, цепляясь за руль.

Сухарев тут же потерял сознание и уже не видел и не осознавал, как монстр уложил его на сиденье, как он катился к обрыву и летел вниз. Погружаясь в воду, Вениамин Тихонович вроде бы пришел в себя, понял, что умирает, и… обрадовался. Он освободился от этой такой унизительной, подлой, постылой жизни изгоя и быдла. Без зарплаты, надежды, смысла.

– Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю! – звучал у него в душе хриплый голос Владимира Высоцкого. И она, душа, тихонько ликовала. Он стоял уже на пороге иного мира: светлого и прекрасного. Впереди, совсем рядом, струился мягкий серебристый свет. Но что-то мешало ему переступить ему через порог, войти в этот новый сияющий мир, отдаться ему и заставляло цепляться за постылую жизнь…

И вдруг он осознал, что именно: тревога за сына. Ему не следовало оставлять Гришеньку наедине с чудовищем. Ему показалось даже, что он предал сына.

Тогда он заставил себя слабо, но шевелить руками и ногами. Еще, еще, еще! Помогла и река, потащила на повороте на мель. В полубессознательном состоянии Сухарев выполз сначала на песок, потом на траву. Нужно было остановить кровотечение. И он, плача от боли, кусая губы, кое-как обмотал туловище сначала голубой рубашкой, потом ветровкой.

Обнаружив в стороне от скалы относительно пологий подъем, Вениамин Тихонович пополз туда. Он часто терял сознание. Но и тогда тревога за сына не оставляла его, возвращала к жизни, заставляла ползти дальше.

Выбравшись после долгих мучений наверх, изодранный острыми камнями и кустами шиповника, он стал продвигаться к спасительной кромке леса. Вставал и тут же падал, передвигался на четвереньках, полз на животе, потом снова пытался встать и снова падал. Какие-то триста метров, но как тяжело дались они ему!

Наконец Сухарев миновал дорогу и углубился в лес. Стало чуть легче – здесь чудовище вряд ли отыщет его. Следом Тихонович вдруг понял, что Бог не оставил его. Именно поэтому он не захлебнулся в воде и добрался до леса. И Бог, по его милости, будет дальше вести его, поможет спасти сына и… остановить монстра.

Радость в какой-то мере заглушала боль и придавала силы. Выбрав приблизительно направление, он уползал все дальше и дальше. Сухарев полз до тех пор, пока силы и сознание не покинули его окончательно…

Только на следующий день на него наткнулся мой дядька, косивший траву в тех местах. Вернее, его обнаружили дядькины собаки Жулик и Шарик. На их лай прибежал и сам дядька. Матерясь, он изодрал свою рубаху с майкой на бинты и перебинтовал раненого более основательно. Затем он набросал в телегу свежескошенной травы и уложил на нее Сухарева.

Сначала он было направил Карьку в Тихоновку. Но пришедший уже по дороге от тряски в себя Вениамин Тихонович так умолял его спасти сына, что дядька не выдержал и переменил маршрут. Повесив «вертикалку» (мой подарок) на шею, он, голый по пояс, встал на ноги и одной рукой управляясь с вожжами, а другой нахлестывая Карьку, понесся к нам в лагерь.

Глава 16

В пещере

К их с Митей запястьям приковали длинные цепи и поставили между двух всадников. Один из них держал цепь, заковавшую правую руку пленника, другой – левую. Анисим гарцевал на своем гнедом жеребце сзади Тихона, а Малюта на белом за Митей. Остальные злодеи пристроились за ними.

– Веди! – ткнув острием шпаги в спину Тихона, велел Норицин. Перекрестившись, Тихон шагнул в воду. Чуть сзади держался Митя. На середине Зеленой Тихон сделал вид, что поскользнулся, наклонился к брату и шепнул ему на ухо: «Я войду в пещеру со злодеями, а ты закроешь дверь. Держись сзади!» Митя побелел, но кивнул.

– Не балуй у меня! – рявкнул Анисим и ожег Тихона плетью. Следом Малюта полоснул своей плетью брата. На подходе к пещере, в березовой роще, Марьин-старший посоветовал Анисиму остановиться и наделать факелов. Ирод с пониманием посмотрел на него и ответил с обычной своей подленькой усмешкой:

– Страшно помирать? Перед смертью, Тихон, не надышишься!

– Мотрите! – пожав плечами, равнодушно бросил Марьин. – Там темно!

Анисим выругался, снова хлестнул пленника плетью, но велел наделать факелов. Злодеи быстро надрали бересты и приладили ее к палкам. Процессия двинулась дальше. У входа в пещеру всадники спешились, привязали лошадей и сгрудились вокруг братьев, бросая настороженные взгляды на зияющую в горе дыру.

– Знатная яма! – нарочито бодро заявил горбатый Малюта. – В нее и верхом можно въехать.

– Веди! – глухо проговорил Анисим, снова ткнув в спину Тихона шпагой. Его уже трясло от возбуждения. Марьин стал осторожно спускаться вниз. За ним подвигались вытянувший вперед руку со шпагой предводитель шайки, державшие цепи злодеи и все остальные. Шагов через двадцать на повороте они остановились у массивной, окованной железом двери на четырех огромных навесах, закрытой на четыре замка.

– Отворяй! – закричал трясущийся душегуб, нетерпеливо ткнув Марьина шпагой в третий раз. Поморщившись, Тихон оглянулся: брат, как и следовало, стоял сзади. Он отодвинул тяжелый камень в сторону и достал четыре ключа. Когда мужчина отомкнул все замки и распахнул дверь, Митя стоял уже рядом. Тихон сердито мотнул головой – отойди, мол, назад, Христа ради, но брат сделал вид, что ничего не понял.

– Темень! – боязливо поежился один из иродов. – И холод лютый!

Остальные непроизвольно подались назад.

– Я говорил, что в пещере без факелов делать нечего, – равнодушно отозвался Тихон. Факелы запалили, Анисим в четвертый раз ткнул шпагой Тихона и хрипло выкрикнул одно-единственное слово: «Веди!» Глядеть на него было страшно. Злодея уже не трясло, а колотило. Голова, руки, ноги дергались, как в припадке, изо рта текла пена, единственный глаз горел огнем.

Вот тут Тихон и совершил ошибку, о которой потом жалел всю жизнь, – на мгновение замешкался у входа. Все-таки он очень хотел жить. Его любимый, чуткий, шумный, вечно радостный и, казалось, бесшабашный брат сердцем почувствовал, что Тихон не хочет умирать, и не задумываясь отдал за него жизнь.

– А давай, братик, я им все покажу! – беспечно заявил он и, подняв факел, шагнул вперед и потянул за собой держащих цепь злодеев.

– Митя! – простонал Тихон, рванувшись за братом. – Назад!

– Стой здесь! – рявкнул Анисим, забежав вперед и уперев шпагу в грудь Марьину-старшему. – Малюта, в пещеру.

Горбун и десяток душегубов с факелами боязливо направились за Марьиным-младшим.

– Митя, вернись! – заплакал Тихон, но тот в третий раз не послушал его.

Какое-то время трясущийся от возбуждения Норицин, морща лоб, пытался разгадать финт Марьина-младшего. Наконец он решил (ирод судил о людях по себе), что в пещере есть потайной ход, которым подлец и решил воспользоваться вместо брата.

– Ишь, шустрый какой выискался, объегорил Тишку! – зашелся в нервном смехе Анисим. – Но меня не объегоришь. Я тоже не лыком шит!

Внезапно душегуб оборвал смех и рявкнул властно:

– Малюта, не спускай с Митьки глаз! Иуда! Васька! Держите крепче цепи. Если Митька ускользнет в потайной ход – со всех троих шкуру спущу! И сами не попадите в западню! Два раза попадали уже.

– Я пойду-то схожу / На широкий двор / Я поймаю-то коня, / Коня вороного, – запел Митя неспешно, но уверенно двигаясь вперед и волоча за собой насмерть перепуганных, держащих цепи злодеев. За ними неотступно следовал горбатый Малюта, вытянув руку со шпагой вперед и нанося пленнику болезненные уколы.

– Митя! – зарыдал Тихон, предпринимая последнюю попытку спасти брата и становясь на колени. – Вернись, Христа ради!

– Все хорошо, братик, все ладно! – беспечно отозвался Митя, освещая факелом груды тускло мерцающих белых слитков. – А вот и оное серебро.

– Серебро! – ахнул Иуда, сразу позабыв про недавние страхи, холод и заорал во все горло: – Серебро! Истинно говорю вам – серебро!

Он готов был бросить цепь и драться насмерть с товарищами за свою долю сокровищ. Следом и большая часть злодеев метнулась к горе из слитков. И только трясущийся Анисим и четверо подручных с Тихоном настороженно застыли у двери.

– Анисимушка! Кощеюшка ты мой Бессмертный! – крикнул душегубу Митя, мгновенно оценив ситуацию. – Не бойся меня, Христа ради! Я калек и убогих не обижаю. Не сомневайся! Сейчас я поведу вас всех к золоту!

Уязвленный в присутствии сообщников, Анисим заскрипел зубами от ярости.

– Караульте Тишку! Головой отвечаете! – поборов сомнения, приказал он иродам, державшим цепи, и захромал к Мите. Двое подручных последовало за ним.

– Ага, вы там будете золото с серебром делить, а мы здесь цепи караулить, – заворчал один из двух оставшихся возле Марьина злодеев, но ослушаться не посмел.

– Веди к золоту! – даже не посмотрев на серебряные слитки и пребольно ткнув в спину Митю острием шпаги, рявкнул Анисим. Свой укол тут же нанес и злобный горбатый Малюта. Не обращая внимания на мучителей, их немилосердные уколы, боль, струящуюся по спине кровь, Марьин-младший развернулся, чтобы последний раз взглянуть на любимого братика, и крикнул, стараясь изо всех сил выглядеть беспечным:

– Все хорошо, Тиша, все хорошо… Поклонись Настеньке…

– Веди! – рявкнули душегубы, одновременно выбросив руки со шпагами вперед. Не сдержав стона, Митя сделал несколько шагов за поворот.

– А вот, Анисимушко, и золото! – подняв факел и снова не сдержав стона, все так же делано-беспечно выкрикнул он – Смотрите, любуйтесь оным!

– Золото! Золото! – загалдели злодеи, непроизвольно подвигаясь к желтеющей впереди горе, не отрывая от нее глаз и сразу позабыв про Митю, Анисима и Малюту.

– Карауль Тишку! Глаз не спускай! – приказал один из охраняющих другому и, бросив цепь, ринулся вглубь пещеры. Воспользовавшись неразберихой, Митя легонько толкнул пробегавшего мимо громилу на шпагу Норицина, а тому ткнул факелом в уцелевший глаз.

Следом под рев ослепшего душегуба он сокрушил ударом в челюсть Малюту. Увернувшись от двух сабель, Марьин размазал по стене державшего цепь Иуду. Потом захрустели кости пятого ирода. Но вот чья-то сабля рубанула его сзади по плечу, а другая проткнула насквозь.

– Все хо… бра… – силился сказать еще что-то Митя, зажимая руками рану и оседая на пол. – На…

Сдерживая рыдания, Тихон вытащил из голенища нож, воткнул его в спину потерявшему бдительность охраннику, зашвырнул его в пещеру и, стараясь не шуметь, закрыл дверь. Увлеченные добиванием Мити и дележкой сокровищ душегубы не сразу обратили на это внимание. Только когда Тихон замкнул четвертый замок, они осознали, что произошло, и с ревом ринулись к выходу.

– Отворяй! – кричали они, колотя в дверь и стреляя в нее. – Отвори, а то хуже будет!

– Митя, Митенька, родненький! – катался по полу Тихон, рыдая и царапая землю. – Что же ты натворил, братик, что ты наделал, родненький? Это мой крест, мой!

Тихон и злодеи

Перебравшись через Зеленую, Тихон отправился не к дому, а в кузницу. Ее дверь была отворена, а сама кузница разграблена. Однако на молоток и зубило злодеи не позарились. Перерубив звено сперва одной цепи, затем другой и освободившись от цепей, Марьин прокрался к дому.

Три злодея сидели на крыльце и, покуривая трубки, попивали мед и хвалились друг перед другом насилием над матерью и сестричкой Катей. Они так и не увидели Тихона. В одно мгновение его нож проткнул сердце одного из них, другого и перерезал горло третьему. Вытерев его, мужчина сволок трупы к реке и побросал в воду.

После этого он освободил мать с сестрами и братьями, молча (слов утешения как-то не нашлось) обнял их и занялся отцом. На следующий день на кладбище появилась свежая могила.

Тихон и Митя

Через две седмицы Тихон возвратился к пещере. Он помолился, отомкнул замки, отворил дверь и зажег факел. Повсюду валялись трупы…

Его брат лежал на спине с открытыми глазами, на его полных губах застыла улыбка. Митенька умер, радуясь, что спас братика. Слезы полились из глаз Тихона. Наверное, из-за лютого холода тлен не коснулся окровавленного, изрубленного саблями тела.

«Истинно ангел! – всхлипывая, не без умиления подумал мужчина, глядя на брата – Вот мы и свиделись. Ты на меня глядишь, а я на тебя. Вот и свиделись…»

Он прислонил факел к стене и склонился над братом. Какое-то время Тихон покрывал чистое прекрасное лицо поцелуями, потом, перекрестившись, собирался закрыть ему глаза, но передумал.

– Пусть и Настя, и Соня, и мать, и все полюбуются на него – ведь как живой, – решил Тихон и вдруг заревел, причитая по-бабьи: – Ты, родненький, всегда тянулся ко мне, называл меня братиком, умер ради меня, а я только ругал тебя. Прости, родненький, прости, Митенька… Да зачем же ты не послушался меня, да зачем же ты лежишь на холодных камнях?

Наплакавшись, Марьин сложил окостеневшие руки брата на груди, связал ремешком, положил сверху тяжелые цепи, приговаривая:

– Потерпи, родненький… Скоро мы раскуем тебя, обмоем раны твои, нарядим в свадебную рубашечку… Потерпи, братик!

Собравшись с силами, Тихон поднял нелегкого брата на руки.

– А теперь, Митенька, пойдем к Настеньке, Соне, мамочке – приговаривал он, подвигаясь к выходу. – Заждались они тебя, родненький…

Вскоре на кладбище между могилами Марьиных и Игната Соломатина появилась еще одна могила – Митина. С той поры о золоте и серебре в пещерах горы Монастырь знал только Тихон Марьин…

Глава 17

Катастрофа или спасение?

Что почувствовал я, увидев Карьку, дядьку и силящегося приподняться на локтях Вениамина Тихоновича? Трудно сказать… Сначала я понял, что удача отвернулась от меня, что я проиграл. Нет, не то… Слишком вяло! Я потерпел крах, фиаско, провал. Это была катастрофа. Все рухнуло. Прежде всего планы покорить мир и стать одним из властителей этой страны…

Я не сразу смирился с судьбой. На миг мне показалось, что ситуацию еще можно спасти. Место уединенное, свидетелей нет. Пара выстрелов, и я снова на коне. Только трупы прятать понадежнее.

Но… стрелять-то надо было в родного дядьку. Следом в голове промелькнуло, что дядька или Вениамин Тихонович уже успели кому-либо, например Витьке или Саньке, все рассказать и что трупам не будет конца. Мной овладели апатия и страшная усталость. Все кончено! Удача отвернулась от меня. Я проиграл.

И тут что-то перевернулось во мне. Я вдруг осознал, что это не катастрофа, а… шанс. Шанс хоть что-то исправить, покаяться, вымолить у Бога и людей прощение… Шанс остаться человеком, спасти свою душу. Крошечный, но остался. Бог все-таки не оставил меня, и хоть что-то еще можно исправить. Ведь и Вениамин Тихонович, и Гриша, и Анатолий живы. Жи-вы! Какое счастье! Тяжелый камень свалился с моей души.

Эти мысли, как в калейдоскопе, в течение считаных секунд промелькнули в моей голове. Тем временем лошадь на бешеной скорости миновала поляну и встала на дыбы буквально в шаге от меня.

– Где, сволочь, парнишка? – рявкнул дядька, бросив вожжи и целясь в меня из двустволки. Мне ничего не стоило снять его одним выстрелом, но это сейчас мне даже и голову не пришло. Не спуская глаз с пальца на спусковом крючке, я сымитировал прыжок на своего отчаянного дядьку, а когда палец этот чуть дрогнул – рухнул на траву под ноги Карьке. Грохнул залп сразу из двух стволов. Облако картечи прошло где-то совсем рядом. Я подскочил как мяч и выхватил ружье из рук дядьки.

– Где Гриша? – спросил слабым голосом Вениамин Тихонович, снова силясь приподняться на руках. – Вы обещали…

– Где, сволочь, парнишка? – снова рявкнул дядька, пытаясь полоснуть меня уже кнутом. Они не боялись меня, и я почувствовал невольное уважение к ним.

Значит, не все еще, подобно мне, прогнулись под напором садистов-реформаторов. Значит, эти так называемые либеральные реформы не выветрили еще до конца в людях их лучшие качества: доброту, бескорыстие, готовность положить голову за ближнего. Даже если это последние из могикан.

– Все в порядке! – сказал я, легко увернувшись и от кнута. – Гриша жив и здоров. Я еще утром освободил его. Честное слово! Он там… на берегу, с матерью и братом… И еще! Честное слово, я рад, что вы живы… Вы даже не представляете себе, как я рад…

– Зачем вы это сделали? – прошептал с болью в голосе Вениамин Тихонович. – Ну зачем?

Я криво усмехнулся. Да и что я мог сказать ему, закостеневшему в своих благодетелях «совку». Что время сейчас такое – убивать и грабить, наживать первоначальный капитал. Дикий капитализм называется. Человек человеку волк, Боливар двоих не выдержит и все такое.

Мерзость. Конечно! Но не я составлял и навязывал стране правила игры. Я по ним лишь играю. Потому что прогнулся и промолчал. Я не прав. В любом случае…

– Зачем ты это сделал? – остывая, тупо, как эхо, повторил дядька. Я лишь пожал плечами. Ну, не убеждать же мне их, в самом деле, что преступник – это сейчас звучит гордо. Ведь переступить черту, отмеченную Богом, дано лишь избранным. И именно поэтому они правят и этой страной, и этим миром…

К тому же, повторю, несмотря на, казалось бы, железную логику, я ощутил себя полнейшим ничтожеством. И я снова промолчал. Лишь зашвырнул ружье подальше и полез в машину.

Мне удалось оторваться от своих преследователей тогда, удается и по сей день. Это не просто. По моим следам, дыша в спину, идут и милиция, и люди Мясника, и спецназ – друзья «оборотней», и Анатолий.

Вот что значит позволить себе небрежность, пококетничать, посентиментальничать, распустить, словом, сопли и не сделать всего лишь один выстрел – контрольный… В голову Вениамина Тихоновича. Все проблемы от элементарного разгильдяйства. Значит, я не такой уж и супермен, как полагали многие, в их числе и я сам.

Но это лишь ворчание, и не более того. Хоть я и не воспользовался шансом остаться человеком и спасти свою душу (это было бы самоубийством, да и две тонны серебра сыграли свою роль), я почему-то ни разу не пожалел о несделанном выстреле. Наоборот, меня всякий раз наполняет радость, когда я вспоминаю, что, изменив себе и законам жанра, я так и не сделал контрольный выстрел.

Ведь благодаря этому Тихонович проживет на белом свете еще месяц или два. Кроме того, он успел, как мечтал, принять крещение, причаститься, успеет собороваться, а Анатолий давно освобожден из-под стражи «за отсутствием состава преступления».

В чем, черт побери, дело? Неужели накопление первоначального капитала не главное в жизни, а человек человеку все-таки не волк?

Моя исповедь

Теперь о развернувшихся в окрестностях Тихоновки событиях уже в истинном свете. О появлении в редакции газеты «Алтайская правда» высоченного молодого человека с якобы серебряным слитком я действительно узнал из теленовостей. Это известие заинтересовало меня.

На следующий день я отправился в редакцию. Узнав от подружки, что ни один из собравшихся на несостоявшейся пресс-конференции экспертов не допускал, даже теоретически, существование каких бы то ни было захоронений серебра и золота на Алтае, я тут же потерял к этой теме интерес.

Проблем и без того хватало. Дела мои и после ухода из школы складывались не лучшим образом. «Челнок» из меня получился так себе: не хватало стартового капитала, да и не мое это. Я не азер и не тезка. Мои сильные стороны (красный диплом, магистратура, черный пояс по дзюдо, третий дан по карате, приличная стрельба с обеих рук из пистолета) помимо школы интересовали только бандитов. Последовало несколько заманчивых предложений.

Это тоже было не мое, но других вариантов не просматривалось. Меня одолела сначала хандра, потом ностальгия. По ночам стали сниться старая любовь, река Зеленая, гора Монастырь. Я упоминал об этом.

Спасаясь от ностальгии, оттягивая момент принятия решения, я и отправился в Тихоновку. Там я намеревался хорошенько отдохнуть и определиться по жизни. Я был белым и пушистым, но что-то уже надломилось во мне. Внутренне я смирился с необходимостью переквалификации из учителя в бандита и даже прихватил с собой пару пистолетов – потренироваться где-нибудь в лесу в стрельбе по-македонски.

То, что я услышал и увидел 27 июня на Тихоновом лугу (песню «Я куплю тебе дом», затаившегося в зарослях Анатолия, промчавшийся взад-вперед черный БМВ), навело меня на мысль, что я стал свидетелем чего-то неоднозначного. Но чего именно – не понял.

Эти подозрения час от часу только усиливались. В магазине участковый расспрашивал мою подружку о каком-то агенте 007. Следом по дороге в «Эльдорадо» я узнал от нее же, что этим агентом, Женькой Черновым, сбежавшим из больницы, интересовались какой-то бородатый предприниматель без двух пальцев на правой руке и здоровенный хромой Карабас-Барабас. «Анатолий Храмцов!» – догадался я. Ее сообщение не добавило мне ясности. Позже Гриша описал мне подробности этого экстравагантного побега: Евгений Чернов был его другом. И что? Ни-че-го! Загадка на загадке.

И только когда он показал мне фото своего друга, я вдруг вспомнил о высоченном молодом человеке, появившемся в редакции с сенсационным заявлением и серебряным слитком в рюкзаке. И все сразу встало на свои места. Я понял, что тот высоченный парень и есть Евгений Чернов. Еще я понял, что и предприниматель, и Храмцов, и бойцы Мясника обложили его со всех сторон из-за двух тонн серебра и центнера золота. Значит, это был не розыгрыш. Вот так поворот!

И тут в моей голове молнией сверкнула мысль, что если бы какая-то часть этих сокровищ оказалась в моем распоряжении, то у меня отпала бы всякая необходимость связываться с криминалом, марать руки в грязи, а то и в крови. Это, повторю, не мое. Я бы устроился тренером в спортивную школу и с чистой совестью работал бы в ней не за копейки, которые платят, а вернее, не платит родное государство, а исключительно из любви к детям, профессии и борьбе дзюдо.

Следом мне пришла в голову шальная мысль ввязаться в эту авантюру на стороне Чернова: я с детства привык защищать слабых. Я решил попытаться спасти его. За достойное вознаграждение. Риск колоссальный, но… игра стоила свеч.

Ведь с помощью своей доли серебра и золота я смог бы не только реализовать свои собственные планы, но и помочь родителям, дяде, любимой, друзьям, той же спортивной школе. Благими намерениями, известно, вымощена дорога в ад.

И я решился… Теперь о конкурентах. И Храмцов, и бойцы Мясника о-очень серьезые люди. Недаром мое сердце сжалось в предчувствии беды, когда я разглядел в зарослях затаившегося Анатолия. Но все же больше всего меня почему-то беспокоил никому не известный предприниматель без двух пальцев на правой руке.

Интуиция не подвела меня. Майор Городничев предположил, что я пересекся с «оборотнями», озвучил их послужной список (участие в боевых действиях в Чечне, три ограбления, четыре убийства) и настоятельно посоветовал не связываться с ними.

– Станешь пятым! – предупредил он. Пренебречь советом бывалого опера я не мог. На следующий день я совершенно искренне порекомендовал Зуеву и Сухаревым отказаться от самостоятельных поисков Чернова, положиться на милицию и не собирался начинать их сам. Однако уже через несколько часов водоворот событий закружил меня…

Не знаю, Бог помог мне или, наоборот, сам дьявол спровоцировал меня ввязаться в эту бойню. Скорее последнее. Так или иначе, но «оборотни» совершили непростительную ошибку – оставили в живых Тюрючка. Мой приятель околдовал их игрой на гармони, пляской, песнями, и расчетливые хладнокровные убийцы размякли, понадеялись на русское авось. Лапоть он и в Африке лапоть. Да, не мне судить его. Первый раз пронесло, а во второй Шурик прямым ходом отправился от них ко мне.

– Вот такие мужики! – верещал он. – У одного, прикинь, на правой руке не хватает аж двух пальцев – под самый корешок циркуляркой отхватило. Прикинь, а?

Меня так и обожгло. Появление незнакомых браконьеров на Трофимовой ферме не выглядело из ряда вон выходящим событием, но уже насторожило меня. А тут еще у одного из них, как и у Никиты Лаптева, нет двух пальцев на правой руке. Да и по описанию Шурика он похож на него. Опять же браконьеры эти, как и «оборотни», прошли Чечню. Таких совпадений не бывает. Это «оборотни»!

Вопрос «Быть или не быть?» разрешился сам собой. Быть! И незамедлительно! Упускать момент ну никак нельзя. В тот вечер «оборотни» были пьяны, расслабленны, беспечны. Второй такой шанс уже не представится.

Проводив Тюрючка, я отправился на ферму. Этой встречи я ждал и боялся ее. С профессионалами, прошедшими Чечню, другие горячие точки, не раз смотревшими смерти в глаза, я не сталкивался. Да и с кем я сталкивался… Так, со шпаной вроде Забалдуя. Я никогда не стрелял в людей, и никто не стрелял в меня. Легкая слабость, зевота – словом, мандраж охватил меня. Я упоминал и об этом…

Когда я прокрался на ферму, поминки еще продолжались. Осоловелые спецназовцы пели у костра, вкладывая в пение свои души.

– Не для меня придет весна, / Не для меня Дон разольется, – горланили они, у одного даже слезы струились из глаз. – И сердце девичье забьется / В восторге чувств не для меня…

Это была любимая песня Тюрючка. Мне стало жалко их. Но тут же я заставил себя вспомнить про застреленных этими людьми, ограбленные банки и ощутил прилив праведного гнева.

– Не для вас! – прошептал я и плавно нажал на курки. Всего два раза. Стрельба по-македонски – мой конек. В тире! По мишени. Теперь вот опробовал ее на людях. Они сразу уткнулись кто затылком, кто лбом в траву…

«Чистая работа!» – успел подумать я, согнулся пополам, и тут же меня начало рвать… Вот так я и переступил через черту… Потом я переоделся в висевший на бельевой веревке камуфляж и стал перетаскивать еще не остывшие трупы к болоту.

Спрятав концы в воду, я осмотрелся. Дом, гараж, сарай. Возле дома стоял зеленый «москвич», в гараже черная «Волга». Я тут же вознамерился перегнать и «Волгу», и «Москвич» поближе к нашему лагерю. В ближайшем будущем этим машинам предстояло сыграть ключевую роль в реализации моих амбициозных планов. Каких именно, я толком еще не знал, положился на интуицию. Адская, скажу я вам, работа. Ночи мне хватило…

Утром я искупался, надел свою одежду и отправился уже на своей машине назад. По дороге я пытался убедить себя в том, что сделал доброе дело – избавил мир от четырех закоренелых убийц и грабителей. Как дед на фронте. Он тоже убивал фашистов, и его даже наградили за это орденом Красной Звезды и двумя медалями «За отвагу».

О том, как неподалеку от лагеря мыл черную от грязи машину и как появился Вениамин Тихонович со своими тремя пескарями, я уже упоминал. Он мог бы по машине догадаться, а может, и догадался, что я только что побывал на Трофимовой ферме, но не придал этому обстоятельству никакого значения. Как и тезка, обративший тогда внимание на мое плачевное состояние.

Наступила очередь Анатолия. Я не мог серьезно заниматься поисками Чернова, не обезопасив себе тыл. Убивать Храмцова мне даже и в голову не приходило. Достаточно было уложить его на пару недель в больницу с простреленной, например, ногой.

И все равно совесть моя взбунтовалась. Она день и ночь твердила мне, что поднять руку не на законченного убийцу, а на пусть даже сбившегося в джунглях дикого капитализма с пути истинного и связавшегося с бандитами, но, в сущности, неплохого человека, своего приятеля – преступление, тяжкий грех. Не мне судить его.

И в то же время подсознание, а может, и сам дьявол рисовали самые радужные картины, как всем (и Чернову с невестой, и Сухаревым, и Зуеву, и самому Анатолию) станет хорошо, если он перестанет путаться у меня под ногами. Я быстро найду и освобожу Чернова. Потом мы перевезем имеющееся в наличии серебро и золото, куда он скажет (не исключено, куда я посоветую), и поделим его по-честному. На свою долю я щедро оделю всех, оплачу лечение Анатолия в лучшей поликлинике и все такое. И абсолютно все будут счастливы. Цель явно оправдывала средства.

Я собирался вывести приятеля из игры в «Эльдорадо». Он возвращался туда (когда возвращался) поздно ночью. Стоянка для машин освещалась одной тусклой лампочкой и практически не охранялась. Кафе и жилые домики находились достаточно далеко от нее. Из кафе чуть не всю ночь напролет гремела музыка. Выстрел из пистолета с глушителем (я обнаружил один в арсенале «оборотней») никто бы и не услышал.

Подозрение в покушении на Храмцова в первую очередь пало бы на людей Мясника – всем было известно о их вражде и постоянных стычках. Особенно если подбросить на место, которое я облюбовал для засады, окурки их любимых сигарет, пару-тройку стреляных из их пистолетов гильз, организовать там отпечатки их обуви и все такое. Обзавестись всем этим при их разгильдяйстве не составило бы труда.

Чтобы окончательно запутать всех, я решил накануне нападения помелькать в окрестностях «Эльдорадо» на черной «Волге» в прикиде одного из убитых мной «оборотней». Но… человек предполагает, а Господь располагает. Я не раз повторял это.

Утром 30 июня Гриша предложил мне пари: кто больше поймает крупной рыбы. Я согласился, намереваясь во время рыбалки перегнать «Волгу» поближе к «Эльдорадо». Расставшись с юношей на берегу Зеленой, я совершил марш-бросок к спрятанной в лесу машине, переоделся (хватило ума!) в камуфляж, выехал на дорогу и увидел впереди… синюю «Ниву».

Полагаю, до Анатолия дошли слухи о браконьерах на Трофимовой ферме (Тюрючок не делал из этого секрета) и он отправился на разведку. Ни раньше ни позже! Приемлемых вариантов у меня не было. Не выскакивать же из «Волги», срывая бороду, размахивая руками и крича во все горло: «Не стреляй! Это я, Валерий!»

Развернуться и попытаться скрыться – не умнее. По бездорожью от «Нивы» не уйдешь, плюс большая вероятность получить пулю в спину. Как на грех, я поленился надеть бронежилет – таскай его по жаре. Идиотская ситуация!

И все же я обрадовался ей. Говорят, ожидание праздника лучше самого праздника. Вот так и ожидание момента совершения преступления мучительнее самого преступления. Я обрадовался, что это ожидание закончилось, и ринулся навстречу «Ниве» и судьбе. Как в омут головой.

Подробности боестолкновения известны со слов Анатолия. От себя повторю: убивать приятеля я не собирался, стрелял по рукам, а когда он выпрыгнул из машины – и по ногам. Но чтобы он не заподозрил, что кто-то играет с ним в кошки-мышки, один раз чиркнул по щеке и всадил кучу пуль в область сердца – я не сомневался, что, в отличие от меня, Анатолий не поленился надеть бронежилет. Я рад, что не ошибся в своих предположениях и худо-бедно, но сделал, что задумал.

После этого я спрятал в лесу «Волгу» и сосредоточился на своих проблемах: пара пуль зацепила плечо и одна бедро. Хорошо хоть кости не задели. И эти проблемы нужно было срочно решать. Я не сомневался, что Анатолий может заподозрить в нападении и меня. Вид моих ран превратит подозрения в уверенность. Да и моим новым знакомым знать о них было ни к чему.

Я долго колдовал над своими ранами: благо аптечка, равно как и коллекция оружия и экипировка «оборотней», вызывала уважение. (Они основательно подготовились к визиту в Тихоновку, предусмотрели, казалось бы, все, но я не дал им возможности развернуться.) После этого я переоделся в свою одежду и отыскал заветный, из детства, залив. В нем я поймал двух щук. Третья разнесла в щепки мое удилище, оборвала леску – и я возвратился в лагерь.

Позже выяснилось, что старался я не зря. Анатолий, вопреки фактам и здравому смыслу (в чутье ему не откажешь), заподозрил почему-то именно меня. Даже обидно! Неужели он знал меня лучше, чем я самого себя?

Добравшись до лагеря, он устроил моим новым знакомым форменный допрос. И даже то обстоятельство, что я с Гришей был на рыбалке, поймал двух щук, не развеяли его подозрений. Как и то, что на него напала не малиновая «семерка», а черная «Волга».

И только разговор с теткой Варварой заставил Храмцова смириться с мыслью, что к покушению на его жизнь я не имею ни малейшего отношения. Ведь как-никак, а он тоже классный стрелок, выпустил в «Волгу» две обоймы. Если бы за затемненными стеклами скрывался я, то… вряд ли «вышагивал как гусь между грядками с лейкой в руке и ржал как конь».

На следующий после этой стычки день я заявил Тихоновичу, что хочу найти якобы потерянные часы, и отправился в лес к черной «Волге». Ее нужно было срочно спрятать более основательно – вчера не до того было. Перегоняя машину в надежное место, я столкнулся с Тюрючком, который на своем мотоцикле ехал на Трофимову ферму к друзьям-браконьерам. Шурик не мог разглядеть меня через тонированные стекла. Он съехал с дороги, пропустил меня и поехал дальше.

В лагере я похвалился якобы найденными часами перед Тихоновичем и отправился в райцентр – навестить в больнице Храмцова. Там я принялся разыгрывать роль преданного заботливого друга.

Пообещал ему содействие в ремонте «Нивы» и выполнил свое обещание. Но попутно, подготавливая машину к ремонту, я не просто отмыл салон от крови, но и наполнил этой кровью литровую банку и спрятал ее. На всякий случай! Подумал и наскреб отверткой в целлофановый пакет 2–3 грамма синей краски с покореженной дверцы. Опять же на всякий случай!

Позже, когда Леха отремонтировал «Ниву», я покатался на ней, проверяя качество ремонта. Неподалеку от «Эльдорадо» я даже съехал к реке по глинистому склону и оставил на нем более или менее четкий след от колес… Уже тогда я начал догадываться, что Боливар может и не выдержать двоих. Эта догадка неприятно поразила меня. Физическая боль отчасти заглушала недобрые предчувствия.

Обезопасив тыл, я занялся поиском Чернова на… зеленом «москвиче» застреленных мной «оборотней». Я упоминал об этом, но по понятным причинам не уточнил, чей именно этот «москвич». Забыв про сон, еду и все на свете, искал друга и Гриша. Позже к поискам присоединился и Анатолий – я так и не сумел вывести его из игры.

К оранжевой палатке я вышел немного позже конкурентов. Это не имело особого значения: для них операция на этом завершилась, а для меня только начиналась. Утром я возвратился к оранжевой палатке уже на другой машине тех же «оборотней» – на черной «Волге».

Последующие события описаны, и не раз. Добавлю, что, покончив с братками и собаками, я спрятал Чернова и «Волгу» на Трофимовой ферме. На это ушло больше времени, чем я планировал, и именно поэтому Гриша нигде не мог найти меня в то утро. Пришлось соврать про любовницу. И опять все сошло с рук. Никто ничего не заподозрил. Вот что значит имидж!

Но мое натужное торжество (чему радоваться – убийство на убийстве) было недолгим. На следующий же день выяснилось, что от пыток (на нем места живого не было!), голода, страха, комаров Женя снова сошел с ума. Эти уроды так ничего и не поняли, ничему не научились и снова наступили на те же грабли.

Выбор у меня был невелик: отступиться от сокровищ или попытаться шантажировать Сухарева-старшего. Честное слово, я готов был отступиться и горячо, чуть не со слезами уговаривал Тихоновича употребить власть по отношению к сыну, запихать его в зуевскую «девятку» и убраться с ним восвояси…

Но Сухаревы остались, и случилось то, что случилось. В первую очередь мне предстояло определиться по Чернову. Он был свидетелем убийства рэкетиров и постоянно мычанием и тыканьем указательного пальца в лоб напоминал мне об этом. Не подлежало сомнению, что при случае он попытается донести свои знания и до других людей. Зачем мне лишняя головная боль? К тому же нужно было срочно освобождать место для Гриши. Короче, не до сантиментов.

Единственное, что я мог сделать для несчастного – исполнить его последние желания. О них мне в свое время поведал Гриша. Последняя папироса, последняя плитка горького шоколада, последний стакан крепкого кофе. Формальности соблюдены. После них бедняга с замершей последней песней на устах и с дыркой посередине лба присоединился в болоте к «оборотням». Действовал я уже на грани нервного срыва, плохо контролировал свои действия: изобразить легкое прихрамывание еще догадался, а вот привязать к трупу какую-нибудь железку не сообразил. Вернее, упустил из вида…

После тренировки на пляже я подкараулил Гришу, оглушил, потом усыпил и увез на Трофимову ферму. На следующий день пришлось испить чашу до дна его отцу.

До гроба не забуду его взгляд, боль, ужас в глазах при нашей встрече. Меня подмывало броситься перед ним на колени, целовать ему ноги и руки, умоляя о прощении. И все же я сделал то, что сделал, выбрав момент, выстрелил под левую лопатку. Но первый раз за эти дни рука дрогнула, и пуля вошла не в сердце, а отклонилась куда-то в сторону. Я, на автомате, собирался сделать контрольный выстрел, но так и не сделал его.

Столкнув мотоцикл с Сухаревым со скалы, я ощутил страшное опустошение, но, возвращаясь к машине, сымитировал легкое прихрамывание. На этот раз мое актерское мастерство не осталось незамеченным.

Прости, Тихонович! Ничего личного – бизнес! Вот так я и продал душу дьяволу, принял навязываемые стране законы дикого капитализма, стал преступником, чудовищем даже в своих собственных глазах. Все, кроме накопления первоначального капитала, потеряло смысл…

Ко всему, прибавилась еще одна проблема – Храмцов. Он раскусил меня. Мы поддерживали приятельские отношения не один год. Он симпатизировал мне, где-то завидовал, где-то восхищался моей яркостью, успехами на татами, в учебе, у женщин. И при всем при этом Анатолий чувствовал, что в критической ситуации я могу прогнуться, пойти на поводу предлагаемых обстоятельств и все такое, о чем даже я и сам не подозревал до недавнего времени. В чутье, повторю, ему не откажешь.

Именно поэтому он сразу заподозрил меня в покушении на него. Позже Храмцов сообразил, что именно я расправился с бойцами Мясника и похитил Чернова. На рэкетиров ему было наплевать, а вот оставить в беде Чернова он не мог.

Анатолий, несмотря на свой ужасный характер, связи с криминалом, участие в бандитских разборках (о них красноречиво говорят многочисленные шрамы и поврежденная нога), всегда отвечал за тех, кого приручил. Уверен, рвения ему, как и мне самому, прибавляли надежды на какую-либо долю серебра и золота, обнаруженного где-то его клиентом.

Храмцов переселился из «Эльдорадо» на Тихонов луг и стал следить за каждым моим шагом так же бесцеремонно и вызывающе, как раньше следил за домом Пельменя и людьми Мясника. Ситуация начала выходить из-под контроля.

Я уважал его, как уважаешь человека более правильного и надежного, чем ты сам, который хоть и ворчит постоянно, психует, орет, готов пришибить за любую оплошность, но зато всегда придет на помощь, подставит плечо и все такое. И не предаст, хоть сдирай с него кожу.

Поэтому я предпринял последнюю попытку уберечь его от уже расставленных мной же сетей и перевел стрелки не на него, а на мертвых «оборотней». Жернаков ухватился за мою версию, как утопающий хватается за соломинку, и рванул по ложному следу.

Но я особо не обольщался. Я никогда не полагался на волю случая и не признавал ситуации, где что-то зависело не от меня: догадается или не догадается капитан, найдет или не найдет в болоте трупы «оборотней» милиция и все такое. Поэтому я продолжал готовить запасной вариант.

Я съездил на место нашего идиотского боестолкновения с Анатолием, аккуратно собрал осколки разбитой фары, подфарника, привез их на Трофимову ферму и разложил их неподалеку от нее соответствующим образом. Помимо этого, я поломал там несколько молоденьких деревьев, посыпал, где надо, синей краски, испачкал кровью Храмцова из предусмотрительно припрятанной в свое время литровой банки ствол березы на уровне плеча и ноги, пострелял по деревьям из пистолетов «оборотней» и все такое.

Потом я сжег в лесу, неподалеку от «Эльдорадо», зеленый «москвич» «оборотней». Как раз в том месте, где съезжал по глинистому склону на «Ниве» Храмцова, и исключительно для того, чтобы убедить следствие в том, что преступники или преступник, заметая следы, сожгли свою машину и скрылись на «Ниве».

И наконец, в отсутствие приятеля (он уехал в райцентр на перевязку) я оперативно оборудовал в тридцати метрах от его палатки под корнями сосны тайник. В него я подбросил свои пистолеты и пистолеты «оборотней», печатную машинку, бороду, усы и камуфляж.

Тот самый камуфляж, в котором я перетаскивал трупы застреленных мной «оборотней» и который я тогда основательно испачкал их кровью. К давно засохшим бурым пятнам я щедро, до последней капли крови Анатолия из той же литровой банки, полил внутреннюю уже часть камуфляжа. И строго в тех местах, где через бинты все еще сочилась кровь из так и не затянувшихся его ран. Контрольный выстрел!

Меры предосторожности оказались нелишними. Через положенное время труп Чернова всплыл, привлек к себе внимание ворон, сорок, а потом и наблюдательного белобрысого милиционера.

Позже были извлечены из болота и тела «оборотней». Жернаков, стреляный воробей, сразу определил, что они пролежали в болоте не менее двух недель и, соответственно, не имели никакого отношения к совершенным в округе преступлениям. Ситуация снова вышла из-под контроля.

И в очередной раз особого выбора у меня не было: либо признаться во всем, либо не просто подставить, а уничтожить своего приятеля. И опять же, если бы это случилось до убийства Вениамина Тихоновича, Чернова, похищения Гриши, я бы без колебаний выбрал первый вариант.

Теперь же, когда все, кроме накопления первоначального капитала, потеряло смысл, я предпочел другой вариант. Ничего личного – бизнес! Боливар двоих не выдержит. И, в конце концов, человек человеку волк!

Для запуска процесса уничтожения приятеля было достаточно несколько раз пробормотать с глубокомысленным видом: «Фара, разбитая фара! Где-то я уже видел машину с разбитой фарой!» Зуев тут же подхватил эстафету и чуть позже припомнил, у кого была машина с разбитой фарой. И случилось то, что случилось.

После ареста Храмцова и обнаружения якобы его тайника блистательно разыграл свою партию уже Жернаков. Его манипуляции с камуфляжем и обвинительная речь – шедевр. Как же легко манипулировать людьми! Моего приятеля уже ничего не могло спасти, если бы я в свое время сделал еще один выстрел – контрольный. В голову Вениамина Тихоновича…

Да об этом ли мне жалеть? Мне бы упасть на землю-матушку, кататься по ней, рвать волосы, вымаливать прощения и Бога, и людей. Но не могу выдавить из себя ни слезинки, не могу. Тарасович отпаривает в бане свою задубевшую ногу. Где мне отпарить свою задубевшую душу?

Может, как тот сборщик налогов Закхей, забраться на дерево, чтобы увидеть Бога или обратить на себя Его внимание? Сам я уже не могу остановиться и повторяю, как сумасшедший, снова и снова, что сейчас не время бояться испачкать перчатки. Сейчас время наживать первоначальный капитал.

А в белых перчатках будут щеголять наши с Галочкой дети… когда на золото и серебро Акинфия Демидова выучатся в Штатах, обзаведутся виллами, яхтами, «мерседесами». Да будут ли не только виллы, яхты, «мерседесы», но даже и дети? Наши с Галочкой. Большой вопрос. Может, я гоняюсь за миражом и не могу остановиться.

Что еще? Я знаю, что столкнусь когда-нибудь в будущем и с Храмцовым, и с Зуевым, и с Сухаревым-младшим. Я обещал Тихоновичу не трогать его сына и при любом раскладе сдержу свое обещание. А что с остальными? Хотелось бы разойтись миром и с остальными, да вряд ли получится. Или я, или они. Боливар двоих не выдержит. Ничего личного – бизнес!

И еще! Закрываю глаза в постели, просыпаюсь среди ночи, замираю в повседневной суете и вижу то оседающего на траву Тихоновича, то самозабвенно поющих «Не для меня придет весна» «оборотней», то безумные глаза Чернова, осознавшего-таки, что я собираюсь застрелить его, беспомощно закрывающего себя руками, его слезы и последние слова: «Я куплю тебе дом», то плачущего Анатолия, то…

Пока я отмахиваюсь от этих наваждений, как от назойливых мух, но чувствую – это уже не запить и не заесть… С этим жить… И за это придется ответить… Там… А может, и здесь.

Заключение

С тех пор прошло, страшно подумать, семнадцать лет. Я был на похоронах своего коллеги и наставника Сухарева Вениамина Тихоновича и довольно хорошо помню их. Толпа родственников, учеников, коллег, односельчан, венки. Речи искренние, со слезами на глазах и для галочки о том, что память о покойном сохранится навеки в людских сердцах. Рыдающая вдова, плачущий Ванечка, глотающий слезы Гриша, безутешные старики родители. Все как обычно.

Из необычного запомнилось следующее. Гроб на веревках опустили в могилу, по крышке застучали комья земли и глины. Перекрестившись и бросив в могилу несколько пригоршней земли, из толпы выбрался элегантный смуглый красавец Зуев Валерий Петрович – я хорошо знал его. Отойдя в сторону, он тщательно вытер руки белоснежным носовым платком.

Чуть позже, слегка прихрамывая, к нему присоединился незнакомый мне здоровенный мужчина с тяжелым властным взглядом карих глаз, толстой нижней губой и мощным, выдающимся вперед подбородком. Оставив мать, брата и деда с бабой у свежей могилы, к ним метнулся Гриша.

– Папа простил его! – давясь слезами, выкрикнул он. – А вы?

– Я в жизни н-никого не прощал, – чуть заикаясь от волнения, торжественно произнес Зуев.

– А меня и Сам Бог не заставит простить его, – прорычал незнакомец. – Каждую ночь снится.

– Тогда встретимся, – просветлев лицом, растроганно проговорил Гриша.

– Обязательно! – заверил его Валерий Петрович.

– Да уж… – выдохнул незнакомец.

Примечания

1

Пустынь – уединенное жилище монаха или раскольничий монастырь.

2

Скит – деревня, где имелась часовня, при которой жили один-два старообрядца. Обитатели такого крестьянского поселения соблюдали правила монашеского устава, но жили семьями.

3

Бугровщики – жители Сибири, занимающиеся раскапыванием древних захоронений в курганах (буграх) с целью добычи вещей из драгоценных металлов.

4

Чернь – густые пихто-еловые леса с примесью осины и березы в Сибири.

5

Боек – длинная рябиновая палка с веревкой или ремешком на конце, которой сбивают шишки с кедров.

6

Дягиль, копеечник – охотно поедаемые медведем растения

7

Второе крещение – самосожжение раскольники называли вторым крещением.

8

Дыба – перекладина или блок с просунутой через него веревкой, орудие для пыток. Вздернуть на дыбу – подвесить человека за руки, связанные за спиной.

9

Мед – легкий спиртной напиток из перебродившего на дрожжах и хмеле меда.

10

Лестовка – ремешок с отметками для счета молитв, к которому крепилась кисть кожаных лепестков треугольной формы.

11

Белки – вершины гор Южной Сибири, покрытые снегом в течение всего лета.

12

Овин – срубная постройка. В овинах снопы пшеницы или льна развешивались на жердях и подсушивались теплым воздухом от печи или костра перед молотьбой.

13

Подушный оклад – налог (сумма платежей) с государственных и приписных крестьян в казну. Подушный налог взимался только с мужчин независимо от их возраста.

14

Бергал – горный рабочий, занимающийся добычей руды или разработкой рудников.

15

Степан В. – в прошлом передовик производства, ударник коммунистического труда – повесился, не адаптировавшись к новой жизни. В предсмертной записке написал: «Простите, родные, что не смог обеспечить вам достойную жизнь. Я ничего не умею делать, только водить КамАЗ, работать токарем и сварщиком. А кому это теперь нужно? Простите, ваш Степан».

16

Бисер – ожерелье, шейное украшение.

17

Сам-семь – посеяв один пуд, крестьянин получал урожай в семь пудов.

18

Берг-гиттен-мейстер Иоганн Юнгганс и берг-лейтенант Иоганн Самуэль Христиани были наняты промышленником Акинфием Демидовым в 1743 году для выплавки серебра на Колывано-Воскресенских заводах.

19

Трейб-офен – разделительная печь, в которой из серебросвинцового сплава удаляли свинец.

20

Александр Левандиан. Под руководством этого греческого специалиста выплавляли серебро на Нерчинском заводе с 1704 по 1721 год.

21

Шамшура – головной убор для замужних женщин в Сибири.

Content

Михаил Ханин
Сокровища горы Монастырь

Предисловие

Глава 1 Я куплю тебе дом

Глава 2 Преследование старообрядцев

Глава 3 Новые знакомые

Глава 4 В черни

Глава 5 Не все так просто

Глава 6 Февраль 1734 г. Анисим и приказчик

Глава 7 Поиск. Рыбалка

Глава 8 Июль 1734 г. Игнат и Тихон на Колывано-Воскресенских заводах

Глава 9 Анатолий. Поиски Чернова

Глава 10 Лето 1742 г. Встреча с Анисимом

Глава 11 Деревенские будни

Глава 12 Лето 1743 г. Пир на весь мир

Глава 13 Узник подземелья

Глава 14 1743 г. – зима и весна 1744 г. Заботы Тихона

Глава 15 Подозреваются все!

Глава 16 В пещере

Глава 17 Катастрофа или спасение?

Заключение

Примечания